Блудсворд приехал после обеда.

Я следила, спрятавшись за гардиной, как его сиятельство спрыгивает с лошади, передает поводья конюху и движется быстрым шагом по садовой дорожке к главному входу. На душе было тяжело от скверных предчувствий. В этот момент граф вскинул голову, посмотрел на окно, и я отшатнулась. Показалось, что он разглядел меня за моим ненадежным укрытием. Словно дыры взглядом в занавеси прожег.

Он заперся в комнате с маменькой и долго о чем-то совещался, а я ходила кругами, изнывая от невозможности подслушать.

Когда чуть позже дверь открылась и меня позвали в гостиную, я даже не удивилась, потому что ждала чего-то подобного.

Не удивилась, но испугалась.

Я боялась его всегда, с первой встречи. Несмотря на то что граф ни разу не пытался как-то навредить мне. Только иногда делал двусмысленные комплименты и смотрел.

Так смотрел, что после этого липкого предвкушающего взгляда хотелось помыться.

Сэр Блудсворд всегда был моим кошмаром — личным чудовищем. Он словно отбрасывал уродливую горбатую тень на всю мою жизнь.

Я входила в гостиную с опаской.

— Элисон, дорогая! Боги услышали наши молитвы, мы спасены, — затараторила матушка, стоило мне появиться на пороге. — Его сиятельство обещал все уладить с вашим дядей. Ах, я буду так рада, если это недоразумение больше не будет омрачать нашу жизнь и семья снова воссоединится!

— С чего бы такая щедрость? — у меня не получилось быть любезной. Не верю в бесплатный сыр. Особенно от Блудсворда.

Они словно и не услышали моего вопроса.

— Но самое большое счастье: нам удалось устроить твою судьбу, девочка моя! Поздравляю, сэр Блудсворд попросил твоей руки, и я сказала, что не возражаю.

И тут я просто жутко перепугалась. Обмерла на месте — ни слов, ни мыслей, один глухой глубинный ужас.

— Ты будешь графиней, дорогая!

Все, на что меня хватило, это пискнуть:

— Не буду!

— Ах, конечно будешь. Кто же знал, что ты такая кокетка. Я даже не подозревала, что ты и сэр Блудсворд… — она игриво потрепала меня за щечку. — Ладно, ладно, оставляю вас наедине, влюбленные голубочки.

Когда она ушла, мне стало так страшно, что я даже осмелела. Я так умею, да.

— Объяснитесь, ваше сиятельство!

Граф ухмыльнулся и заговорил. Настолько тихо, что пришлось подойти ближе.

— Приличные девицы при таком известии падают в обморок от счастья, а не допрашивают будущего супруга с видом прокурора. Где ваши манеры, моя дурно воспитанная Элисон? Сделайте хотя бы вид, что рады этому известию. Подумайте, что я спасаю вашу семью, а вас саму избавляю от участи старой девы.

— Спасаете?! Каким образом?

— Грегори мне должен. Если вы станете моей женой, я замолвлю словечко за ваших родных перед ним. Конечно, никто не оставит им особняк и графство, но небольшая пожизненная рента поможет сделать их судьбу чуть менее печальной.

Я сделала еще полшага вперед и почувствовала запах свежей крови. Сегодня он был так силен, что даже во рту появился железистый привкус.

От графа и раньше часто пахло кровью, но этого никто, кроме меня, словно не замечал. Когда я попыталась рассказать родным, Китти с Фанни подняли меня на смех, маменька сказала, что я вгоню ее в гроб, а папенька буркнул: «Чокнутая, точно!»

— Это ведь все неправда?

Он благодушно улыбнулся:

— Вы так враждебно настроены, моя подозрительная Элисон. Всегда и во всем ищете подвох. Почему бы вам просто не поблагодарить меня? Или, — тут он хищно улыбнулся, — поцеловать?

К горлу подкатила тошнота. Поцеловать Блудсворда? Я, наверное, жабу с большим удовольствием согласилась бы поцеловать.

Нет, вовсе не потому, что его сиятельство горбат. Горб у него маленький, почти незаметный. И роста граф нормального, не карлик. Лицо асимметричное: крупный нос и подбородок, резкие скулы, тяжелые почти сросшиеся на переносице брови. Необычная внешность, но мужественная, совсем не урод. Хорошего рода, не беден, умеет держаться в обществе.

Отдельные дурочки даже считают графа красивым. Я же под прицелом его изучающих темных глаз всегда чувствовала себя кроликом во власти удава.

— Зачем вам жениться на мне?

— С самой первой минуты, как я увидел вас, ваши красота и чистота так запали мне в душу, что я понял: вы — та единственная, что предназначена мне судьбой. Я люблю вас и готов свернуть горы, чтобы назвать своей женой. Восхитительная мисс Майтлтон, окажите мне честь, сделайте меня счастливейшим из смертных, скажите «да».

Эту речь граф произнес нараспев, как хорошо заученный театральный монолог. Потом издал гадкий смешок и спросил:

— Ну как? Убедительно?

— Нет.

— Ну и ладно, — теперь он надвигался, а я пятилась. — Тебе, может, неубедительно, а другим пойдет. Общество будет рукоплескать и крутить пальцем у виска: взять перестарка, бесприданницу, сомнительного происхождения, с припадками, да еще и чокнутую. Такое может сделать только влюбленный идиот.

Я спиной наткнулась на стену, а он навис рядом. От запаха к горлу подкатила тошнота. Почему, ну почему никто больше не чувствует этого рядом с Блудсвордом?

— Я откажусь! Скажу «нет» в храме.

Он картинно развел руками:

— Откажетесь? Правда откажетесь, гордая Элисон?! И позволите Грегори вышвырнуть вас на улицу? И чем же вы будете жить, учитывая, что ни вы, ни ваши сестры не приучены ни к какой работе? Да и Ванесса… кому нужна престарелая певичка? Вас так прельщает славное будущее в виде содержанки или проститутки, маленькая развратница?

— Нет, — прошептала я.

Он был прав, просто я никогда не думала об этом. Мы же выросли в Гринберри Манор, он всегда был нашим домом, как Сэнтшим — землей отца. Все знали, что, когда папенька умрет, Саймон станет новым графом.

И вот теперь мой брат сбежал с ши, а дядя Грегори вот-вот отсудит у нас все. Он всегда нас ненавидел.

Блудсворд попытался провести рукой по моей щеке, но я отшатнулась, и граф укоризненно покачал головой:

— Элисон! Вы как испуганный зайчонок. Почему вы так меня боитесь? Разве я когда-нибудь обижал вас или давал повод думать обо мне плохо?

Я попробовала сглотнуть, но в горле совсем пересохло:

— Тогда… в малиннике. Патер Вимано…

Граф изумленно приподнял брови:

— Малинник? Патер Вимано… припоминаю, так звали священника, который заведовал приходом в Сэнтшиме лет пять назад. Но при чем здесь он? И малинник?

В его темных глазах заплясали насмешливые искорки, а я снова ощутила жуткую раздвоенность, когда непонятно, где настоящее, а где видения или бред. Была ли та встреча в малиннике правдой, или она только приснилась мне? Помню, как прислуга судачила о смерти патера Вимано, а в день похорон у меня был приступ, поэтому не запомнилось почти ничего.

Я не могу себе доверять до конца. Слишком часто забываю важное и помню то, чего никогда не было.

— Все просто, моя недоверчивая Элисон, — благодушно продолжал его сиятельство. — Мне давно пришло время обзавестись наследником, а вы хороши собой, милы и равны мне по происхождению. Кроме того, вы не вертихвостка и не проводите ежедневно по пять часов у модистки, как ваша младшая сестра. Короче говоря, вы мне подходите. Да, у вас нет состояния, но я достаточно богат, чтобы не нуждаться в дополнительных средствах. Зато вы и ваши родственники никогда не станете пытаться диктовать мне, что делать.

Я недоверчиво посмотрела на графа. Сейчас он казался почти милым, а его слова — пусть неромантичными, но разумными. Я и не надеялась выйти замуж по любви. Я вообще выйти замуж не надеялась.

Кто он? Мой детский страх, личное чудовище из липких кошмаров? Или обычный мужчина, которому просто не повезло родиться с горбом?

Он ведь наш сосед уже много лет, и никто, кроме меня, его не боится и не чувствует запаха крови.

Не сделаю ли я величайшую глупость в своей жизни, отказав ему?

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что согласна, когда он оскалился и сразу стал похож на волка, который долго и успешно притворялся собакой.

— А если ты откажешься стать моей женой, я все равно найду способ, — его рука впилась в плечо, оставляя синяки. — Ты будешь принадлежать мне.

— Больно!

— Разве это больно? Ты даже не представляешь, что такое настоящая боль. Тебя ведь никогда не били, Элисон?

В снисходительном тоне мне почудилось обещание. Даже живот заболел от страха, и я решилась.

— Я скажу маме, что вы грозились меня мучить!

Он засмеялся мне в лицо, словно этого и ждал:

— Давай! Беги к матери и расскажи, как твой жених обещал замучить тебя до смерти. Батлемская лечебница для умалишенных ждет! Знаешь, что там делают с пациентами?

Граф прикрыл глаза, и его голос изменился, зазвучал глухо, чуть надтреснуто:

— Их держат взаперти, как животных. В грязи, за решетками, вдалеке от солнечного света. В рубище. Они постоянно кричат, стонут и воют, — он содрогнулся, словно от воспоминания. — А уж какая там вонища…

Еще немного, и у меня бы точно начался припадок. Я прикрыла глаза, силясь побороть дурноту, как от морской болезни.

— Держат всех вместе — мужчин и женщин. Догадываешься, чем это заканчивается? Ублюдков, которые рождаются от подобных союзов, сразу забирают от матери на воспитание в дом призрения. И можно рожать следующего. Особо буйных заковывают в цепи или привязывают к кроватям ремнями. А если будешь слишком беспокойным пациентом, тебе пробьют голову зубилом, чтобы выпустить демонов. Вот здесь, — он ткнул узловатым пальцем мне в висок. — И после этого тебе уже будет все равно, где ты находишься сейчас и кем была когда-то.

Я не хотела слушать его рассказ, но не слушать его было невозможно. Слова повисли в воздухе — тяжелые, правдивые и оттого особенно жуткие.

— Вы там были? — спросила я, еле шевеля губами.

Ни одна сплетня о Блудсворде не упоминала Батлемскую лечебницу для умалишенных, но так рассказывать можно, только если сам прошел через ад и вернулся.

Граф помедлил и кивнул. Мне показалось, что в его темных глазах мелькнул страх.

И я вдруг поняла, что сочувствую его сиятельству.

Батлем. Незримый меч над моей головой, причина, по которой я, как умею, скрываю свои странности.

Дверь за спиной Блудсворда раскрылась:

— О, я вижу, вы поладили. Ах, девочка моя, как я тебе завидую! Любовь — такое прекрасное, светлое чувство. Помнится, мы с твоим отцом…

Блудсворд моргнул. Оскаленный монстр исчез, уступив место вполне привлекательному мужчине.

— Миледи, я рад сообщить, что мисс Майтлтон сделала меня счастливейшим из смертных, сказав «да». Осталось назначить день свадьбы.

— Мама, он лжет! Я не выйду за него!

Маменька посмотрела с укором, как всегда, когда я ляпаю что-то, по ее мнению, неуместное.

— Дорогая, не говори глупостей. Твои шутки совсем не смешны. Сэр Блудсворд, надеюсь, вы не станете воспринимать всерьез это девичье кокетство.

— О нет, миледи. Я все понимаю…

«Но это правда», — шепнула я одними губами.

Бесполезно. Мать всегда слышит только то, что хочет слышать.

Все наши беды начались с маскарада, на который я не поехала.

Я уже давно стараюсь избегать балов и приемов. Мне на них неловко, все время кажется, что обо мне перешептываются, говорят «чокнутая» и пальцем показывают.

На балах я особенно остро чувствую себя чужой и ненужной. В прошлый раз за весь вечер у меня было только три танца, а ведь я хорошо танцую! Лучше сестер, даже лучше большинства невест в Сэнтшиме! Но меня редко приглашают. Обычно я сижу в кресле, смотрю, как кружат другие пары. Я стараюсь не завидовать. Любуюсь, какие они красивые, а к горлу так и подкатывают непрошеные слезы.

Старая дева — девятнадцать лет. В обычной жизни я научилась не жалеть себя и не думать об этом, но знаю, что на балу не получится.

Фанни тоже осталась дома. Маменька по этому поводу очень расстроилась. Фанни пятнадцать — самый лучший возраст, чтобы искать выгодную партию.

— Ах, дорогая, но срок траура уже почти миновал. И нам всем просто необходимо развеяться.

— Неприлично веселиться, когда после смерти отца прошло всего восемь месяцев.

Иногда я завидую набожности и строгости Фанни. Она всегда знает, как правильно. И такая серьезная. Ее даже маменька побаивается.

— Хочешь остаться старой девой? Прямо как Элисон? — фыркнула Китти.

Мне стало до слез обидно. Хотела сказать ей в ответ какую-нибудь гадость, даже воздуха набрала, но так и не нашла, как уколоть.

Зря говорят, что на правду не обижаются. Правда как раз обиднее всего, от нее не отмахнуться.

— Дорогая, ну что ты говоришь. Твоя сестра еще найдет себе прекрасную партию. — По маменькиному лицу было видно, что она ни на полпенса не верит в свои слова.

Никто не верит. Даже я.

— Не найдет, если будет дома сидеть.

Я пробормотала что-то про траур и сбежала.

Маскарад длился до утра. Маменька и Китти думали, что Саймон уехал раньше. Только когда они вернулись домой, выяснилось, что брат сбежал.

Маменька при этом известии стала такой мертвенно-бледной, что я поверила: ей и правда нехорошо.

Никто не знал имени и не помнил внешности женщины, которая увела Саймона. Все, что мы сумели разузнать, расспрашивая гостей, это что на маскараде незнакомка была в зеленом парике и черной полумаске.

— Ах, как это романтично! — закатила глаза Китти.

— Но он должен был нас предупредить, — нахмурилась Фанни.

— Это ужасно! Где мои сердечные капли? — простонала маменька.

Я ничего не сказала. Меня никто не спрашивал.

Не сказала, но подумала: какой он смелый. Все-таки сделал все по-своему, молодец. И еще хорошо помню, как любопытно было познакомиться с избранницей брата.

А чуть позже мы все уже молились, чтобы речь шла всего лишь о поспешном тайном браке. Потому что кучер кареты, в которую села влюбленная парочка, поклялся: мол, остановился по приказу зеленоволосой красотки у кромки леса. На его глазах женщина взяла Саймона за руку и увела за собой в холм.

— Бывает, — философски заметил он, набивая трубку дешевой курительной смесью. — Фэйри балуются. Давнехонько о них не было вестей.

Я слушала, затаив дыхание. Верить? Не верить? Настоящие фэйри, совсем как в сказке?!

Маменька молчала и весь рассказ слушала с каменным лицом, а когда кучер вышел, упала в обморок.

— Я не верю, что Саймон мог так поступить, — заявила она после того, как Фанни поохала над ней должное количество раз, а я поднесла нюхательную соль.

Мой безответственный брат сбежал за неделю до слушания дела о наследстве. И наше и без того непрочное положение стало совсем плачевным.

Нет, мы не сдались так просто, конечно нет! Маменька наняла мага, который, по слухам, накоротке с повелителем фэйри. Седой приземистый колдун оглаживал бороду и смешно пучил глаза. Но делу не помог.

— Фэйри Гэльских холмов здесь ни при чем, — сказал он, разводя руками. — Ни в одном из кланов не слышали о вашем сыне, леди Майтлтон. Должно быть, свидетель соврал.

Я знала от Терри, что старый кучер не соврал, просто перепутал фэйри и ши. Терри объяснил, что это два разных народа. Через холмы лежит путь в страну вечного лета, где обитает племя ши. А родственные им фэйри живут рядом с людьми.

Когда я пыталась рассказать об этом родным, маменька только вздохнула:

— Ах, дорогая, как тебе не стыдно? Держи себя в руках, нам и без твоих фантазий нелегко.

Я так разозлилась, что даже ногой топнула. Ну почему они меня никогда не слушают?!

— Это не фантазия!

Теперь уже и Фанни посмотрела на меня с укоризной:

— Тогда откуда ты это знаешь?

— От Терри.

Лицо у маменьки стало несчастным. А я, как всегда, когда речь заходит о Терри, почувствовала себя виноватой.

Обещала ведь ему не говорить про него с родными. И маменьке клялась, что «выкину эти глупости из головы». Всего месяц прошел с последнего раза.

— А, твой придуманный друг…

Фанни была еще суровее:

— У нас нет на это времени, Элисон.

И я струсила. Не стала дальше ничего доказывать.

Все равно бесполезно.

Очень страшно было ждать судебного разбирательства. Спускаться каждое утро в надежде на добрые вести, чтобы потом весь день изнывать от тревоги и невозможности сделать хоть что-то. Неуверенность в завтрашнем дне, которую мы все ощущали после смерти отца, теперь проявилась, нависла в воздухе, как тяжелые тучи. Смолкла и без того редкая музыка, даже Китти больше не смеялась, а в один из дней я вдруг поняла, что стараюсь разговаривать шепотом.

Маменька ходила бледная, пила сердечные капли и поминутно падала в обморок. Когда не хватало внимания, начинала рыдать и донимала всех жалобами.

День слушанья приближался неотвратимо. Поверенный хлопотал о его переносе — не вышло. Дядя Грегори — злой гений нашей семьи — употребил все свое влияние, чтобы не допустить проволочек.

Но на самом разбирательстве мы ему показали. Нет, не победили — если бы это было так просто! Выпросили у судьи отсрочку. На месяц.

— Все равно Гринберри Манор будет принадлежать Майтлтонам, а не вашим бастардам, Ванесса, — сказал дядя, гадко улыбаясь.

Маменька, обладавшая безупречным чувством того, когда можно закатить истерику, а когда лучше повременить, лишь побледнела и произнесла трагическим шепотом:

— Боги накажут вас за ваши злодеяния.

— Видно, что вы скучаете по сцене, — снова ухмыльнулся лорд Грегори.

Не знаю, очередная это ложь или правда, что моя мать была актрисой, пока отец не женился на ней. И знать не хочу! Хватает того, что дядя везде распускает эти сплетни.

Я так рассердилась на его поведение, что вмешалась. Ну сколько можно терпеть его двусмысленные намеки?

Речь получилась убедительная и правильная:

— Оставьте мою мать в покое, не позорьтесь. Намерение выгнать вдову брата с детьми не делает вам чести, так хоть не опускайтесь до оскорблений беззащитной женщины.

— О, юный кукушонок Элисон, — он перевел на меня взгляд, и я раскаялась, что влезла. — Свирепый плод страсти нежной. Вас уже выпустили из Батлема?

Все, кто находились рядом, оглянулись на меня. И я поняла, что снова пойдет волна слухов о моем душевном нездоровье.

Сколько раз клялась самой себе не заговаривать с этим подлым человеком! Кажется, ему только того и надо, чтобы я возмутилась, начала возражать. Если молчать, получается, что я согласна с гадостями, которые он говорит. А в споре дядя всегда выставляет меня скверно воспитанной или не совсем нормальной.

Мы уехали домой в похоронном настроении. И все последующие дни предчувствие беды витало в воздухе. Маменька то принималась плакать и жаловаться, то хорохорилась и говорила, что боги не оставят этого просто так, правда непременно восторжествует. Китти, как всегда, хихикала, примеряла наряды и делала вид, что ничего не происходит. Фанни усердно молилась, а я просто ждала беды.

Дождалась.

…В стылых мартовских сумерках тлеют свечи. Дрожат на ветру, но не гаснут, как заговоренные. Запах оплавленного воска висит над долиной, мешаясь с запахами мокрого камня, прелой листвы, сожженных трав и дыма от факелов.

Короткий, отчаянный крик: «Не надо! Я буду хорошей! Не трогайте Терри!»

Кровь на моих руках. Кинжал, застрявший в теле мага. Пробирающий до последней жилочки, тихий, жуткий шорох. Смерть проносится мимо, не задев, лишь опалив леденящим дыханием щеку.

Снова крик: «Терри-и-и!»

И небо — сиреневое вечернее небо — падает в долину…

За секунду до того, как стоящего рядом человека разорвет на части, за мгновение до того, как второго, чуть дальше, вплавит раскаленной волной в темный камень, а происходящее превратится в нечеловеческий кошмар, я вспоминаю, что это все — сон, морок. Открываю глаза, сдерживая рвущийся на волю крик.

Снова тот же кошмар. Прошел почти год с тех пор, как сон возвращал меня в долину Роузхиллс.

За окном сумерки Изнанки. Не вечерние, рассветные. Чуть покачивается полог кровати, за витражным окном сереет небо.

— Чш-ш-ш. Что случилось? — Горячие объятия заставляют чуть отступить навалившуюся жуть. Воспоминание не уходит навсегда, просто прячется в тень, как прячется в кустах хищник, поджидая добычу.

— Ничего.

Губы касаются моего виска, спускаются чуть ниже к мокрой щеке:

— Ты плакала?

— Кошмар приснился. Я тебя разбудила? Прости.

Хмыкает:

— Я только лег.

— Опять до утра сидел за гримуарами? — говорю я с притворной строгостью.

— Угу.

— А потом дрыхнуть до обеда будешь?

— Угу. — Он обнимает меня чуть крепче и недовольно замечает: — А ты опять в сорочке.

— Конечно. Что мне, голой ложиться?

Он вкрадчиво шепчет мне на ухо: «Было бы неплохо!», и я чувствую, как горячая ладонь скользит вверх по ноге, задирая тонкую ткань.

— Ты же спать хотел.

— Угу.

— Ну хватит.

Пальцы уже поглаживают подколенную ямку — легонько, нежно. От прикосновений по коже бегут мурашки.

— Неужели хватит? Мы же только начали, — и рука движется дальше, вверх по бедру, чуть стискивает ягодицу, пытается проникнуть меж ног…

Тело отзывается на ласки, но память о кошмаре слишком свежа. Душой я еще там, под холодными небесами долины Роузхиллс. Они не располагают к любовным утехам.

Я отпихиваю его и отворачиваюсь.

— Давай спать.

— Спать — отличная идея, — соглашается Элвин, прижимая меня к себе и медленно целуя в шею, пока пальцы все так же гладят кожу с внутренней стороны бедра. Чувствую возбуждающий холод металла на своей груди сквозь ткань сорочки.

Низ живота наливается пульсирующим теплом. Элвин слишком хорошо знает мое тело, чтобы я смогла долго сопротивляться.

— Перестань, — придыхание, с которым я говорю это, выдает меня с головой.

— Что перестать? — спрашивает он обманчиво-невинным тоном. — Перестать делать вот так? — ладонь ложится на живот, спускается ниже и чуть надавливает, заставляя меня ахнуть и выгнуться.

— Да-а-а, — выдыхаю я и откидываюсь назад, чтобы прижаться к нему плотнее. Сорочка скомкана и задрана до талии, обнаженными бедрами я ощущаю его возбуждение. Металлические пальцы пощипывают и сжимают твердые горошинки сосков, и я уже не пытаюсь сдержать стонов. Сама чуть раздвигаю ноги, чтобы ему было удобнее, и ощущаю прикосновение к самой чувствительной точке моего тела.

Шепот на ухо:

— Перестать делать вот так? Да, сеньорита?

— Да-а-а!

— Неужели сеньорита действительно хочет, чтобы я прекратил?

— Не-е-ет, — всхлипываю я, чувствуя во всем теле вожделеющую слабость. Сейчас я сделаю что угодно, лишь бы он не останавливался.

— Тогда чего сеньорита хочет? Этого?

Я снова всхлипываю, ощущая его полную власть над собой. Жаркий выдох опаляет ухо, зубы чуть прикусывают мочку, а неутомимые безжалостные пальцы продолжают дразнящую ласку. Я раздвигаю ноги шире в безмолвной просьбе, и он гладит там, прикасается к чувствительному местечку. Слишком нежно, слишком легко, вынуждая меня стонать от желания и разочарования.

— Да-а-а, — я трусь об него, выгибаюсь, прижимаюсь плотнее, ощущая на шее его учащенное дыхание.

Это его любимая игра. Заставить меня обезуметь от вожделения, забыть о приличиях. Чтобы я сама просила взять меня. Какой бы развратницей я ни стала за эти десять лет под его руководством, в такие мгновения на меня всегда находит странная немота. Чем сильней желание, тем постыднее признаться в нем.

Но в этот раз он сдается первым.

— А, к грискам все! Хочу тебя.

Чувствую, как он входит в меня, и снова выгибаюсь, не в силах сдержать возбужденного стона. Двигаюсь в едином ритме с ним, вскрикивая каждый раз, когда он вторгается глубоко и резко. Его пальцы снова начинают ласкать меня — в этот раз никакой нежности, он делает это яростно, почти грубо. И эта грубость, этот напор откликаются во мне восхитительным разрядом. Каждое его движение продлевает удовольствие, вызывая все новые и новые спазмы наслаждения.

Бешеные толчки, всплески блаженства и упоительное чувство беспомощности в мужских руках. Чувство принадлежности ему — целиком, без остатка. Он стискивает мои бедра, хриплый рык над ухом, боль обжигает шею чуть выше ошейника.

И несколько мгновений тишины, когда все закончилось, но мы еще одно целое.

Его руки — горячая, человеческая, с длинными пальцами музыканта, и вторая — странный механический уродец — обнимают меня. И от этой близости, от того, что мы вместе, находят такая теплота и сумасшедшая нежность, что хочется расплакаться.

— Фра-а-ан, — он произносит это едва слышно. Так, словно ему просто нравится звук моего имени. — Моя Фран.

— Твоя, — соглашаюсь я и откидываю голову, ищу губами его губы. — А ты меня за шею укусил! Вурдалак недоделанный.

— Прости, — в голосе не слышно раскаяния, только самодовольство. — Больно? — он проходится языком по следу от укуса и легонько дует на него.

— Не очень, — мне даже нравится, когда он оставляет свои метки, пусть потом их приходится маскировать шарфами и пудрой.

— Хорошо. Вот теперь — спать. Можешь даже сорочку оставить, стесняшка.

Под ехидное «очень вовремя» я стягиваю сорочку и поворачиваюсь, чтобы положить голову ему на плечо. И засыпаю без страха.

Когда он рядом, когда мы спим в обнимку, Роузхиллс и другие кошмары обходят мои сны стороной.

— Я нужна вам, Ламберт.

День едва перевалил за половину, а в кабинете сумрачно, как под вечер. Слишком мало света дают крохотные оконца, и слишком пасмурно за стенами — второй день, как небо обложено тучами. Серые, низкие, они давят, не дают дышать. В камине потрескивают дрова, отблески огня ложатся рваным красно-желтым кружевом.

— Вы — полукровка, родившийся без тени. В глазах закона это делает вас человеком.

Ламберт леан Фианнамайл яростно стискивает зубы.

— Меня растили для этого. Каждый день, каждый час. Только обучение и работа. Когда отец уехал на год, я правил вместо него. Никто не скажет, что я был плохим таном. Это мое Предназначение. И у меня есть тень…

Я не даю ему закончить:

— Князья и главы кланов не признают вас. И вы это знаете.

Он отворачивается к огню. Блики пляшут на нечеловеческом лице, превращая его в подобие карнавальной маски. Острые уши, высокие скулы — от отца фэйри. Широкий нос, округлые щеки и подбородок — это уже от матери. Огонь отражается в лазурных глазах багряными всполохами.

— Знаю.

— Поэтому я нужна вам. Именно я.

— Что может сделать одна законница? Да еще человечка.

Где-то за окном шуршит унылый ноябрьский дождь. Ох уж эти северные дожди! Холодная морось сутками сыплет и сыплет с серых небес.

Зябко ежусь, подвигаясь к огню. Не будь в резиденции клана Танцующих-с-Ветром так холодно и неуютно, я могла бы подумать, что вернулась в Кастелло ди Нава. Гулкие залы, узкие лестницы, стрельчатые окна, высокие потолки, запах чуть отсыревшего камня. Кажется, выгляни в окно — увидишь виноградники на склонах холмов и Эрану в закатных лучах, услышишь, как перекрикивается стража и блеют козы…

Но в Рино даже зимой теплее и больше солнца.

— Последние шестнадцать лет я изучаю право на стыке законов людей и фэйри. Юридические казусы. Прецеденты. Лазейки. Ваш случай нельзя назвать простым, но если вы наймете меня и будете слушаться, я гарантирую решение в вашу пользу.

Мои слова звучат уверенно и сухо. Убедительно. Так говорят Мастера, рассуждая о своем деле.

Фэйри бесконечно уважают чужое мастерство, оно в их глазах всегда связано с Предназначением. И неважно, что Ламберт — полукровка. Он впитал это с молоком кормилицы фэйри, с наставлениями отца. Он должен поверить.

— Какую оплату вы хотите?

Полированное дерево подлокотника врезается в ладонь.

— Это не будет стоить вам почти ничего. Только немного информации. Услуга за услугу.

Ламберт кривит тонкие губы и молчит. Он уже все понял, но ждет, когда я скажу это вслух. Таковы правила.

— Вы расскажете мне правду, — выдыхаю я и чувствую, как сердце внутри начинает колотиться, точно после долгого бега. — Как вы получили тень?

— Люди, — с отвращением произносит монгрел. — Так и знал, что все этим закончится.

— Я — ваш единственный шанс, Ламберт, — я принуждаю говорить себя все так же медленно и веско, пусть сердце бьется где-то у горла и хочется сорваться на крик. — Доверьтесь мне, и я заставлю князей и танов забыть о вашем происхождении.

Все время, пока он ворошит кочергой угли и думает, я сижу, кусая губы. Нельзя давить, нельзя поторапливать. Пусть подумает…

Он выберет правильно.

Сын главы клана фэйри и смертной женщины. Полукровка, калека, рожденный с жалким подобием тени. Ни толики магии.

Его воспитывали как правую руку наследника, но десять лет назад сын тана Фианнамайла пропал.

А потом случилось необъяснимое. Непонятное, чудесное, невозможное.

Подарившее мне надежду.

Как давно это произошло? Не знаю. Ни Ламберт, ни его отец не спешили кричать на каждом углу о свершившемся чуде. Я впервые услышала о полукровке, когда погиб его отец и оказалось, что в клане Танцующих-с-Ветром нет чистокровных фэйри с Предназначением правителя.

Но есть Ламберт…

Законы бытия неумолимы: невозможно обрести тень, как невозможно стать фэйри, будучи рожденным человеком.

Иногда невозможное все же происходит.

— Я догадывался, что вы здесь ради этого. Зачем еще? Вы — человечка в мире фэйри. Рабыня Стража, несмотря на все ваши знания и уважение Северного двора.

Усмехаюсь на «рабыню», но молчу. Слово «жена» подошло бы куда больше, но я давно оставила попытки разубедить каждого встречного.

И все же против воли рука тянется к ошейнику.

Не просто знак принадлежности моему мужчине и не просто символ рабского статуса. Творение злого чернокнижника, артефакт, заставляющий бездумно подчиняться приказам хозяина, если он того пожелает.

Я так давно ношу ошейник, что уже не помню, каково это — не чувствовать на горле мягкого, но властного охвата. Двадцать лет. Большую часть жизни.

Двадцать лет назад лорд-Страж купил меня у герцога Рино — моего отца. Увез из родной страны, надел ошейник. Странно вспомнить, как я его ненавидела…

Тогда мы оба не знали ни друг друга, ни о той особой связи, которую артефакт создал между нами.

Порой я думаю: могло ли тогда, двадцать лет назад, все пойти по-другому? Могли ли мы понять друг друга без боли, обид, недоверия?

Ошейник — наше благословение и проклятье. Причина, по которой я не старею. Причина, по которой мой мужчина не может жениться на мне — законы фэйри не дозволяют жениться на рабынях.

За бессмертие и вечную молодость нужно платить.

Когда-то я сказала Элвину, что неважно, есть на мне ошейник или нет, если он не пользуется его силой и снимет, как только я потребую.

Я ошибалась…

Мы неравны, и моя зависимость — яд, что ежедневно отравляет нашу близость. В глазах фэйри я рабыня. Человечка в ошейнике. Голос Стража. Любое мое достижение принадлежит не мне — Элвину.

Но если у меня появится тень…

— Не стану вас обманывать, — продолжает мой собеседник. — Нет способа обрести тень. Или есть, но я его не знаю.

— Тогда откуда…

— Случайность, совпадение. Не надо идти по моим следам. Я не хочу вашей смерти. Это гиблое место…

— Место?

Полукровка вздыхает:

— Зачем вам тень?

— Вы спрашиваете, зачем мне бессмертие?

— Я знаю, лорд-Страж и так подарил вам бессмертие. Неужели люди так жадны, что не в силах остановиться на полпути?

Мое возмущение от ханжеских слов столь велико, что прорывается наружу:

— Легко рассуждать о человеческой жадности теперь. Что бы вы сказали десять лет назад?

— То же самое, — он медлит, вглядываясь в мое лицо. — Людям не понять, но тень — это сила, которая всегда дается для чего-то. Поэтому у фэйри есть Предназначение. Хотите, я дам зарок на Великий долг? Великий долг главы клана — хорошая оплата.

Он что же, держит меня за дуру? Смешно сравнивать.

— Нет. Просто расскажите, что с вами случилось.

— Это знание будет бесполезным для вас. Рискнете повторить мой путь — погибнете.

— Или пойму, что вы правы, и не стану рисковать.

Ламберт не верит. Я сама себе не верю. Потому что, если есть хотя бы крохотный шанс, я должна попытаться…

Теперь я знаю, что я шлюха.

Приличная женщина бы в обморок упала. Или дала ему пощечину. Или закатила скандал. А я — разделась.

Еще помню, что в тот момент подумала: почему бы и нет? Если маг поможет, значит, все не напрасно. А если не поможет, будет Блудсворду неприятный сюрприз.

Мы, шлюхи, вообще очень практичные.

Если теперь мне кто-то предложит руку и сердце, я должна буду отказать. Не могу же я выйти замуж, не предупредив будущего супруга, что его избранница — падшая женщина. А как о таком рассказывать?

К счастью, никто не предлагает, поэтому проблемы нет.

Не знаю, согласилась бы я, будь маг страшным горбуном, как Блудсворд. Но он горбуном не был. И не был старцем с длинной бородой, как в сказках. Молодой, даже красивый, несмотря на жуткую руку. Светловолосый, с холодными глазами и неожиданно обаятельной улыбкой. Мне показалось, он немного похож на офицера, с которым я целовалась два года назад. Не совсем взаправду, не в губы целовалась. Мне очень хотелось, но тогда я еще надеялась выйти замуж и знала, что нельзя позволять мужчине лишнего. Поэтому разрешила только чмокнуть меня в щеку. А потом сбежала. А Терри еще ругался, что я становлюсь похожей на Китти.

Это Терри придумал — переодеться, чтобы без помех доехать до столицы. Все будут искать знатную леди, а если я оденусь как крестьянка, меня никто не узнает. Другого платья я не захватила, поэтому пришлось идти к магу так.

Повезло, что колдун принял меня за сельчанку. Знай он мое настоящее имя, я бы никогда не смогла раздеться — стыдно. Так бы и вернулась домой ни с чем.

Может, не стоило врать про жениха? Но я подумала: если скажу, что Саймон мне брат, маг откажется помогать. Мол, отстань, не мешай, у юноши любовь.

В сказках дева всегда вызволяет любимого.

Так что я не только шлюха, но и лгунья.

Красивый конь у мага. Я не встречала раньше лошадей с длинной шерстью, как у собак. Хотела его погладить, но колдун поймал меня за руку.

— Гейл у нас как девица. Не любит, когда его лапают.

Конь в ответ сердито фыркнул, как будто понял все, о чем мы говорили, и выпустил из ноздрей две струйки дыма, а по рыжей шерсти пробежали искорки. Я уставилась на него в полнейшем восторге.

А потом я поняла, что попала в сказку. Потому что из темного угла выкатились два мохнатых карлика. И принялись седлать чудо-коня. Я глаз отвести не могла, наблюдая, как они ползают вверх-вниз по стремянке, надевают потник, затягивают подпругу.

— Не боишься?

— Нет. А надо?

— Не надо, — маг улыбнулся по-доброму, и я не смогла не улыбнуться в ответ.

Странно: когда я просила его помочь, он разговаривал совсем по-другому. Более жестко, высокомерно. Мне даже показалось, что он за что-то злится на меня. А теперь колдуна как подменили. Я понимала, что надо бы ненавидеть его за цену, которую он потребовал, но не получалось.

Я же сама согласилась.

Карлики управились с седлом, шмыгнули в угол и растворились, как будто их и не было. Мне хотелось задать сразу столько вопросов, что я совершенно не знала, с чего начать. Да и не знала, захочет ли маг ответить.

Он вывел коня наружу. Дождь уже не крапал слегка, но лил. И небо сердито громыхало, намекая, что будет гроза.

— Готова к самой безумной скачке в своей жизни?

Я не была уверена, что готова, но кивнула.

Так и не поняла, как он в седле оказался. Только что стоял рядом, и вот…

— А я?

Он хлопнул рукой перед собой:

— Только так. Ни один конь не угонится за Гейлом.

Я хотела спросить, как же я залезу на коня, когда карлики утащили стремянку с собой, но поймала взгляд мага и поняла: это испытание мне. На находчивость. Я же в сказке, а в сказках герой всегда должен доказать, что достоин помощи.

К счастью, совсем рядом стояла колода. Я кивнула и влезла на нее, а маг меня подхватил и усадил перед собой.

— А куда мы поедем?

— К морю. Как иначе попасть на остров?

— Но будет буря. И ночь скоро.

Он рассмеялся.

— Буря — это прекрасно! Держись крепче.

Долго реветь маг мне не позволил. Заставил встать, снова оттащил в купальню и умыл. Он не кричал и не ругался, просто командовал так по-деловому, что не послушаться было невозможно.

После купальни он отвел меня в гардеробную комнату. Оказалось, здесь была гардеробная комната с множеством нарядов. Просто я не заметила двери потому, что она, как и стены, расписана деревьями.

Ох, сколько всяких платьев там висело! Одно другого красивее. А маг снял с вешалки самое простое, серое, со шнуровкой спереди. В самый раз для служанки.

Он что же, одевать меня собирается?!

— Элли, не дури, — сердито сказал Элвин, когда я вцепилась в полотенце и замотала головой. — У нас мало времени. Надо ловить момент, пока Мэй в правильном настроении.

— Вы знали, что она подглядывает?!

Он фыркнул:

— Конечно знал.

— Тогда зачем… — я замялась.

— Надо было, — он сжал мою руку. — Так, Элли. Во время обеда ты сидишь, жуешь и молчишь, глупых вопросов не задаешь. Если к тебе обращаются, опускаешь глазки и отвечаешь «Да, миледи» и «Нет, миледи». Поняла?

Я кивнула.

— Что бы ни происходило, что угодно, в разговор не лезешь. Повтори, если поняла.

— Я не лезу в разговор.

— Умничка. Давай я помогу тебе одеться.

Я снова вцепилась в полотенце:

— Я сама!

Элвин усмехнулся:

— Сама так сама. У тебя пять минут; если не уложишься, приду помогать.

Небо было глубоким, синим, а море отливало в бирюзу. Негромкий шелест звал сбежать вниз по ступеням. Туда, где волны лизали покатые валуны.

Непонятно, отчего эту террасу называют Лазурной, если она отделана белым в серых прожилках мрамором.

Я понюхала бледно-золотистую жидкость в бокале — пахло яблоками. На вкус напиток был сладким, а язык и небо защекотали пузырьки, как у игристых вин.

Сестра колдуна сейчас выглядела еще лучше, чем утром. И платье у нее было еще роскошнее. Я в своем сером, служаночьем, рядом с ней смотрелась совсем никчемной.

Элвин и разговаривал с ней так, словно меня нет рядом — пустое место. А я, помня о своем обещании, молчала и скучала. Интересно, если я выскользну и спущусь к морю, кто-нибудь заметит?

Мэй наколола оливку крохотной двузубой вилкой и положила в рот. Потом покосилась на мага:

— Я прямо не узнаю своего братика. Возвращать какого-то олуха в лоно семьи по просьбе крестьянки! Чем тебя приворожила эта дурочка?

— Ее история была такой трогательной.

— Стареешь, — королева покачала изящной головкой, отчего маленькие золотые колокольчики в ее длинных серьгах мелодично зазвенели. — Стареешь, — повторила она с особым наслаждением, словно мысль о старости мага делала ее счастливее. — Раньше у девок не получалось дурить тебя.

— У них и сейчас не… Подожди! — он с подозрением покосился на Мэй. — Ты что-то знаешь?

Конечно знает! Она знает, кто Саймон и кто я на самом деле. Поэтому и сидит такая довольная, с видом победителя.

— «У них и сейчас не», — передразнила королева. — Ну что, Элвин, каково это — чувствовать себя идиотом?

— Думаю, тебе это ощущение знакомо не понаслышке. Говори, если есть что сказать.

Ой, мамочки, она ведь сейчас скажет! Никогда больше не буду лгать. Не зря патер учил, что ложь оскверняет уста и отравляет душу.

Нашарив бокал, я сделала большой глоток и закашлялась. Стало только хуже, потому что они оба на меня наконец посмотрели.

— Постучать? — спросил Элвин.

Я помотала головой и уткнулась в тарелку, раздирая мясо по волоконцам. Ну хватит, отвернитесь! Сколько можно на меня смотреть? Зря я, что ли, в незаметном сером платье?!

Мэй отпилила ножом кусочек мяса в тарелке, положила в рот, прожевала, прикрыв глаза.

— Божественно! Попробуй вырезку, Элвин. Так умеют готовить только на Эмайн Аблах.

Маг рассмеялся.

— Не можешь сообщить мне ничего нового, не так ли, дорогая сестрица?

— Могу.

— Тогда говори. Я весь внимание.

Королева раздраженно отставила столовые приборы:

— Сначала я так и хотела сделать. Но ты же Элвин-умник! Никогда не признаешь, что я в чем-то могу превзойти тебя. Честное слово, братец, ты заслуживаешь показательной порки.

— Тебе меня даже не шлепнуть.

— Ты так думаешь? — ее глаза гневно сузились, а ноздри раздулись. — Что же, давай пари, если не боишься!

— Не боюсь. Как обычно, на желание?

Я открыла рот, чтобы вмешаться. И тут же почувствовала, как маг довольно чувствительно пнул меня под столом.

Да, я помню, что обещала не лезть в разговор. Но он же не понимает…

— На желание. — Мэй щелкнула пальцами, и ее губы сложились в азартную улыбку.

Неслышно, словно из воздуха, возник слуга. На подносе у него были пачка бумаги, чернильница с перьями, конверты и сургуч.

Элвин и Мэй переглянулись. На их лицах, как в зеркалах, отражалась совершенно одинаковая злорадная улыбка.

Сразу видно, брат и сестра.

А я так и ничего не сказала. Молча смотрела, как они пишут что-то на листках бумаги, как присыпают написанное песком, как запечатывают конверты, скрепляя разогретый сургуч перстнями-печатками, и отдают конверты слуге.

Маг откинулся на спинку стула, отхлебнул яблочного вина. Вид у него был довольный.

Все было напрасно, потому что мы проиграли тяжбу.

Бывший священник, которого приволок дядя Грегори, поклялся в суде, что был лишен сана, когда проводил свадебный обряд над моими родителями. И мать разом из почтенной вдовы превратилась в стареющую содержанку, а мы все — в горстку бастардов.

Как будто этого было мало, дядя — великий мастер пачкать все, к чему притрагивается, — изящно намекнул в своей речи, что я — вообще не дочь своего отца. Мол, и внешне непохожа, и разум мой блуждает в тумане, а у Майтлтонов всегда было отменное душевное здоровье, да и мало ли с кем могла крутить шашни актриска из разеннского бродячего театра до того, как ей посчастливилось подцепить стареющего аристократа?

Он давно распускает мерзкие слухи. Я не знаю, как противостоять им, поэтому пытаюсь делать вид, что выше подобных гадостей. Дядя — искусник мешать правду с ложью и делать скользкие намеки. Я и правда пошла в мать. Но насчет «отменного душевного здоровья» Майтлтонов ему стоило бы помолчать. Как раз мой недуг убеждает меня, что я дочь своего отца, верней любого сходства. Грешно говорить так про своего родителя, но последние годы жизни папенька представлял собой жалкое зрелище. Трусливый, издерганный, нервный старик.

Он был уверен, что все вокруг, особенно близкие люди, желают его смерти. Требовал, чтобы мы пробовали еду вперед него. Ходил по стеночке, постоянно оглядываясь. И не дай боги кому случалось приблизиться к нему сзади так, чтобы он не услышал. Полдня скандалил.

Мы скрывали, как могли. Боялись, что пойдут слухи и дядя Грегори попробует оформить опеку. К тому же оставалась надежда, что папа все же напишет завещание, а слухи о душевном нездоровье давали дяде возможность оспорить волю отца в суде. Но папа был убежден: стоит ему поставить подпись, как дни его будут сочтены безвозвратно. Я бы обиделась на него за такую подозрительность, но слишком хорошо знаю, каково это — быть во власти видений и кошмаров.

Папиной паранойей дядя тоже воспользовался в своей речи.

— Кончина моего брата была внезапным и тяжелым ударом. Он был еще молод и полон сил, пятьдесят семь — не возраст для мужчины. Тем более что Майтлтоны всегда отличались долголетием. Бедный Генри как будто чувствовал приближение смерти. Когда мы виделись последний раз, он был подавлен, словно знал о скорой гибели, — тут дядя сделал театральную паузу. — Он боялся за свою жизнь. До сих пор виню себя, что не придал тогда особого значения этим опасениям.

Последние слова он произнес, не отрывая взгляда от моей матери. Чтобы уже всем в зале стало ясно, кого на самом деле винит дядя Грегори.

Все сидели и слушали, словно так и надо. Я знаю, что в таких ситуациях надо бы молчать, но все равно не выдержала, вскочила:

— Что за грязные намеки, дядя?! Или приведите доказательства, или прекратите порочить наше имя!

В итоге меня выставили из зала.

Уходя, я затылком чувствовала внимательный, нехороший взгляд Блудсворда.

Прочее было позже. Несчастная и как-то сразу постаревшая мать в объятиях растерянного Саймона. Испуганные сестры. Преувеличенно вежливый поклон Блудсворда и тихий шепот: «Мое предложение все еще в силе, Элисон». Безобразная сцена с дядей.

— Я вас презираю.

— Элисон, не надо!

— Отстань, Фанни. Я все ему выскажу!

— Какой пыл, какой темперамент. И какое прискорбное незнание правил приличия. Кто занимался вашим воспитанием, кукушонок Элисон? Вас ведь не просто так все детство держали в Роузхиллс, подальше от остальной семьи?

У него какое-то сверхъестественное чутье, куда уколоть в нужный момент. А может, дело в том, что я — одна сплошная мишень для чужих стрел.

От негодования я не сразу нашла нужные слова. Сначала запнулась и долго молчала, как будто он прав.

— Мое детство вас не касается. И не отменяет того факта, что вы трус, который не рискует повторить обвинение в суде, чтобы не пришлось отвечать.

Он не обиделся, даже наоборот, как будто обрадовался:

— Нет, я не трус. Я разумный человек, у которого нет доказательств. Только немного фактов и много неудобных вопросов. Я двадцать лет ждал этого момента. С того дня, как бедный Генри привез из поездки на воды актриску в тягости и представил своей женой. И почему никто не умеет считать, кукушонок Элисон? Вы вправду верите, что родились недоношенной? И, конечно, совершенно случайно не похожей на вашего отца. Как удобно.

Иногда думаю: сколь велика заслуга дяди в том, что папа стал таким, каким стал? Как долго этот человек расточал яд своих речей, отравляя доверие в нашей семье? И сколь велика вина папы, что он слушал брата там, где должен был приказать ему замолчать?

Я вернулась в свою комнату. Уже не свою. Конечно, мы направим апелляцию королю. Будем бороться. Но чем все кончится, ясно даже мне.

— Терри.

Молчание. Кольцо осталось в Рондомионе, у башни мага. Так и не успела забрать до суда. Маменька запретила из-за побега выходить даже из комнаты.

— Терри, как ты мне сейчас нужен!

Терранса рядом не было, и я пошла к Саймону.

Брат сидел на кровати. Сгорбленный, растерянный, как-то резко повзрослевший. У него такие нескладные длинные руки с крупными ладонями. И рыжее золото волос, совсем как у меня. Как когда-то были у мамы.

— Саймон, ты ведь не веришь, что бред, который наговорил дядя, — правда?

Он поднял голову:

— Конечно нет, Элисон. Он тебя нарочно злит.

— Спасибо, — я села рядом, обняла его, уткнулась в плечо. — И что теперь с нами будет?

— Не знаю. Наверное, мне надо найти работу. Поеду в Рондомион. Может, получится устроиться на военную или государственную службу. Хорошо, что ты вытащила меня от ши, сестренка. Не знаю, как бы вы тут без меня.

— Ох… — я так растрогалась, что заплакала. У меня глаза на мокром месте, плачу от любой ерунды. Обняла братика, прижалась к нему крепко-крепко. Какой же он все-таки худющий! Одни кости! — Саймон, поклянись! Если тебе покажется, что я, мама или сестры тебя пилим или ноем… скажи мне об этом немедленно. И я тогда… ух, что я тогда устрою!

Он тихонько засмеялся, а потом сказал с тоской:

— Если бы папа оставил завещание…

И тут на меня накатило…

— …Надеюсь, на основе всего вышеизложенного судья примет единственно верное решение, — последние слова своей речи я адресую хранителю закона. Так же, как и взгляд — прямой, в упор.

Время замирает.

Момент истины.

Он не сможет судить иначе. Я не оставила ему выбора. Вся блистательная башня из несокрушимых доводов, аргументов и прецедентов, которую я возвела, взывает к этому решению!

Марций Севрус должен признать Ламберта таном! Чтобы тот открыл мне, как я могу обрести тень и стать равной своему мужчине.

Чтобы у нас с Элвином было будущее, которое мы сможем построить вместе. Будущее в мире фэйри, будущее в мире вечного настоящего.

Князь Церы улыбается, его третий глаз жмурится, словно в непонятном предвкушении, и у меня невесть отчего начинают дрожать пальцы.

Он не должен быть таким довольным! Здесь и сейчас я вынуждаю его предать гордыню ради истины.

Падают последние капли в клепсидре.

Время вышло.

— Все верно. Человечка, — он умудряется в одном коротком слове передать все свое презрение к людям, — потратила много времени, и потратила его не зря. Я действительно обязан признать Ламберта леан Фианнамайла правителем, если в клане нет иных детей с Предназначением правителя или у тана нет иных наследников.

— Но… — вскакивает Стормур. И тут же падает обратно в кресло, повинуясь гневному и указующему жесту.

— Если нет иных наследников, — с явным удовольствием повторяет Марций Севрус. — Но такой наследник есть. — И, чуть повысив голос, зовет: — Рэндольф!

Дверь отворяется, чтобы впустить незнакомого мне фэйри. Я смотрю, как он медленно идет к столу заседаний — изящный, гибкий, чем-то неуловимо опасный. Длинные светлые волосы убраны в две косы по вискам и стянуты назад. Простой доспех воина, два коротких меча на поясе.

Тщетно я пытаюсь вспомнить, где могла раньше видеть это нечеловечески красивое лицо, резко очерченные губы, высокие скулы и янтарные кошачьи глаза.

На весеннем балу? Или на том приеме в Йоль, где мы чуть не поссорились с Элвином?

Ламберт рядом издает сдавленный звук, спугнув мысль, и та ускользает серебристой рыбкой, теряется в потоке воспоминаний. Повернувшись к подзащитному, я успеваю прочесть изумление и отчаяние на его лице.

Фэйри подходит к креслу Марция Севруса и замирает, словно превращаясь в живую статую.

— Знакомьтесь, — судья бесстрастен, но я чувствую скрытую за его равнодушием торжествующую усмешку. — Рэндольф леан Фианнамайл. Единственный законный сын тана Фианнамайла. Рожденный с Предназначением правителя.

Единый выдох и летящий над столом шепот. После слов князя все внимание направлено на светловолосого. Протестующий возглас замирает у меня на губах. Как бы сильно Марций Севрус ни ненавидел людей, он никогда не пойдет на подлог.

Ламберт по-прежнему бледен, словно увидел живого мертвеца. Поймав мой вопросительный взгляд, полукровка кивает в ответ на невысказанный вопрос и шепчет одними губами: «Это он!»

Все потеряно. Труд многих месяцев, средоточие надежд. Мелькнувшая на горизонте победа оборачивается сокрушительным поражением, а на лицах правителей читаются облегчение и насмешка. Они уже готовы объявить таном этого незнакомца в доспехах воина, не думая, что он чужак для клана, не задаваясь вопросом, где был наследник последние десять лет и куда может исчезнуть снова.

Просто за то, что он — чистокровный фэйри.

— Рэндольфу леан Фианнамейлу сейчас должно быть не больше двадцати. Несовершеннолетний юнец. Ваш протеже, кажется, несколько старше.

Ламберт протестующе сжимает мою руку под столом, но это бесполезно. Пусть он узнал брата, я не сдамся!

Буду драться до последнего.

Глаза Марция Севруса полыхают гневом:

— Ты обвиняешь меня в подлоге, человечка лорда-Стража?

— О, нет! Всего лишь пытаюсь понять, как случилось, что наследник старше, чем должен быть?

— Рэндольф! — в голосе князя слышен приказ, но фэйри только пожимает плечами.

— Так получилось.

— Замечательное объяснение. Спасибо, теперь все понятно, — я чувствую, как мои губы раздвигаются в злой усмешке. В такие минуты я и впрямь ощущаю себя голосом Элвина — говорю с его интонациями и его словами. — А задумывались ли вы, сиятельные князья и достойные таны, каким правителем будет тот, кто сбежал от своего Предназначения еще в детстве?! Кто не знает своего рода? Кого никогда не учили править — вас ведь не учили, не так ли, Рэндольф?

Бесполезно! Сиятельным князьям и танам плевать на заботы клана! Лишь бы не допустить правления полукровки и победы человечки в споре!

— Заткните ее кто-нибудь! — возмущается Стормур.

— Она — Голос Стража, а заткнуть Элвина всегда было сложной задачей, — княгиня Иса развлекается, это видно по ее лицу. Я оправдала ее ожидания, пусть и совсем не так, как собиралась.

Поднимается шум. В голосах я с изумлением ловлю обрывки речей в защиту своего подопечного.

Неужели мне удалось поколебать их неприязнь?! Снова безумным, ясным огнем вспыхивает надежда…

Они сомневаются, значит, не все потеряно.

…и тут же гаснет при взгляде на лицо Марция Севруса. Пока жив Рэндольф, он не допустит признания Ламберта.

Внезапно объявившийся наследник молчит. Его лицо — карнавальная маска Вольто,[2] равнодушная и пустая.

— И вот еще вопрос. Как получилось, что наследник рос так вдалеке от дома и обучался ремеслу воина, а не правителя? Вы ведь воин, Рэндольф, не так ли? Да еще и вассал Марция Севруса, — заключаю я, рассмотрев клеймо князя Церы на доспехе и рукояти меча.

— Клинок, — все так же равнодушно отвечает фэйри.

— Что, простите?

— Я Клинок князя, — он говорит об этом без малейшего стыда, даже с каким-то внутренним достоинством.

По фэйри бежит возмущенный ропот. Превратить равного, будущего правителя в свою вещь, свой клинок… Признание выставляет Марция Севруса с самой неприглядной стороны. Особенно если вспомнить, что никто не знает, что именно случилось с сыном тана Танцующих-с-Ветром десять лет назад.

Мне хочется расцеловать наследника тана Фианнамейла за его признание. Раб не может быть правителем! Я поднимаюсь, чтобы сказать об этом, но негромкий, ровный голос Рэндольфа обрывает мой порыв.

— Сиятельные князья и таны, — стоит ему начать, в зале воцаряется тишина, словно кто-то внезапно опустил завесу молчания. В этой тишине отчетливо слышно каждое слово фэйри, — ваш спор лишен смысла. Я действительно был рожден, чтобы править, но нити судьбы спутались. Мое Предназначение давно не связано с кланом отца, и мне никогда не стать хорошим правителем. Даже если вы объявите меня таном, я откажусь.

Молчание.

Долгое-долгое молчание.

— Это невозможно, — голос князя Дунадда подобен скрипу несмазанной телеги. — Механизм давно утерян, и боги ушли. Никто не в силах больше вмешаться в полотно судьбы.

О чем он?! Какой механизм? При чем тут боги?!

Я ловлю на лице Ламберта тень своего изумления, обвожу взглядом прочих присутствующих. По иным сразу видно: слова князя для них такая же тарабарщина, как и для меня. Но Иса рассматривает Рэндольфа с задумчивым интересом, и Марций Севрус кривится, словно его заставили разжевать лимон. Они точно что-то знают.

— Магия крови и сила Хаоса вплели мою нить в полотно судьбы. Я сам дал на это согласие.

Зал взрывается криками. Сиятельные фэйри гомонят, как рыночные торговцы, перебивают друг друга, требуя разъяснений. Марций Севрус шипит и разве что не плюется, выговаривая что-то своему протеже.

Равнодушный к обвинениям, вопросам и угрозам, Рэндольф похож на одинокую скалу посреди штормового моря.

Пусть хоть кто-то объяснит мне, что здесь происходит! Я дергаю Ламберта за рукав, пытаюсь добиться от него разъяснений и краем глаза замечаю, как Рэндольф наклоняется к князю Церы, чтобы прошептать ему что-то на ухо.

— Я не знаю, — потрясенно бормочет Ламберт. — Никто не видел Рэнди после Роузхиллс…

Роузхиллс!

— Это не лучшее место, — повторил Терранс. Наверное, в пятый раз, не меньше.

— Я знаю, — терпеливо ответил Рэндольф.

— Мне кажется, здесь не так плохо, Терри, — робко попробовала вмешаться я.

Если сказать честно, тут было ужасно. Какой-то склад с кучей пыльных мешков — тесный и пропахший мышами. Неопрятный старик провел нас сюда из своей лавки узким коридором.

Терри прекратил бегать по комнате.

— Мне не нравится. Все эти монгрелы, друидская шушера и ставленники человеческих магов! Готов спорить, твой друг занимается скупкой краденого, Рэнди. Если стража княгини Исы пороется по этим мешкам, у них возникнет много неприятных вопросов. Нечего Элли делать в таком месте!

— Он мне не друг. И у меня нет других должников в Рондомионе.

— Отведи ее к себе домой!

— Не могу.

— Почему?

— Просто не могу.

— Сколько лет прошло для тебя, Рэнди? Не знал, что иные клятвы со временем скисают, как плохое вино.

— Мой князь — гость повелительницы Рондомиона, — ровно сообщил Рэндольф. — Ты хочешь, чтобы я привел Элисон во дворец княгини Исы?

Призрак понурился.

Я растерянно разглядывала этих двоих. Пусть первый — темноволосый, а второй — светло-русый, пусть у Терри глаза зеленые, а у Рэндольфа желтые, пусть один — призрак, а другой из плоти и крови, наконец. Когда они стояли вот так рядом, невозможно было не заметить сходства.

— Все-таки вы родственники, да?

Терри закатил глаза. Рэндольф подошел к ближайшему мешку и попытался отряхнуть его. Пыль поднялась в воздух, я чихнула.

— Садись, Элисон.

— Спасибо. Так вы родственники? Я же не слепая. И не ребенок. Прекратите делать вид, что я ничего не могу понять!

— Ты действительно ничего не можешь понять, — буркнул Терри. — В этом-то и проблема.

— Мы из одного клана. Танцующие-с-Ветром, фэйри Гэльских холмов.

Я открыла рот. Самые настоящие фэйри?!

Ну, то есть я была уже на Яблоневом острове, видела ши. Но это же совсем другое. То путешествие было как сон. Чего-то, чему совсем нет места в обычной, скучной жизни. А Терри и есть моя обычная жизнь. И он — фэйри. Нисколько не воображаемый, потому что вот рядом Рэндольф, который совсем живой и его можно потрогать. И даже хочется!

В эту минуту мне так захотелось потрогать Рэндольфа, что я даже ущипнула себя, чтобы не поддаться искушению.

— Давай, продолжай молоть языком! Расскажи ей все! Как можно говорить так мало и так не к месту?

— Терри, — жалобно спросила я. — Почему ты хочешь, чтобы я ничего не знала? И почему ты кричишь на Рэндольфа? Он же пытается помочь.

Терранс присел, заглянул в мои глаза. Протянул руку дотронуться до лица, пальцы растаяли, пройдя сквозь плоть. Щеку обдало прохладой. Призрак виновато улыбнулся — мол, не могу, прости.

— Элли, все, что я делаю, — для тебя. — И уже Рэндольфу: — Ты не можешь зашивать ее рану здесь! Среди пыли и мышиного помета.

— Вижу. Ждите, — и вышел.

— Терранс, что происходит?! — набросилась я на друга, лишь за фэйри закрылась дверь. — Кто он, откуда меня знает, и на что вы постоянно намекаете?

— Ты мне доверяешь?

— Вот опять ты вопросом на вопрос. Как будто я у тебя не ответов, а золота прошу.

— Элли, это важно. Ты мне доверяешь?

— Да, — буркнула я.

— Хорошо, тогда слушай. Я надеялся, у нас еще будет несколько лет, но нет. Опасность гораздо серьезнее, чем ты можешь себе представить. Ты должна слушаться меня. Если я что-то говорю — просто делай. Не спорь и не задавай глупых вопросов, как обычно. Договорились?!

— Мне это не нравится. Ты играешь мной, как пешкой.

— Пешка может стать королевой, Элисон. Но для этого ей надо пройти долгий и опасный путь пешкой.

Рэндольф отсутствовал недолго. Вернулся в сопровождении все того же неопрятного старика. В этот раз нас отвели в нормальную жилую комнату, только маленькую и без окон. Судя по тому, что нам пришлось спуститься, находилась она под землей. Здесь были шкаф, кровать и даже кадка с горячей водой. Не хуже, чем в гостинице.

Новое место Терранс одобрил:

— Вот так бы сразу! Элли, снимай платье.

Я минуту помедлила, а потом подумала: почему нет? Терри за мной сто раз подглядывал. Да и после той сцены в башне мага смешно притворяться целомудренной девой.

— Там шнуровка сзади. Не смогу сама.

— Зачем ты носишь такие ужасные платья?!

— Мне положено.

И вовсе оно не ужасное. Довольно миленькое, даже Китти сказала, что мне идет.

Разговор прервал Рэндольф, который просто развернул меня за плечи и начал расшнуровывать лиф. Я так растерялась от спокойной деловитости, с которой он это делал, что не стала протестовать.

У шнуровки на спине большой плюс: если вас ранил в спину гриск, такие платья не надо полностью снимать, чтобы обработать рану.

Потом фэйри долго обмывал губкой мою спину. Порез слегка щипало, но не сильно.

— Больно?

— Нет, — я неженка, будь там что-то серьезное, давно бы уже рыдала.

— Плохо.

Почему плохо, я спросить не успела. Потому что прохладные пальцы пробежались вдоль позвоночника, и это было до того приятно, что я забыла все, о чем думала.

Захотелось, чтобы он сделал так еще раз. Чтобы погладил меня. И не пальцами, а ладонью. Интересно, вот пальцы у него прохладные, а руки тоже?

Поймав себя на этой мысли, я залилась краской. Шлюха, как есть шлюха. Сижу где-то в воровском притоне, если верить Терри. А я верю — Терри меня никогда раньше не обманывал. Мог недоговаривать что-то, но не врал никогда. Так вот: сижу в воровском притоне. Полуобнаженная. Ну, почти полуобнаженная. С голой спиной — это все равно очень неприлично. Да еще и наедине с совершенно незнакомым мужчиной. И думаю только о том, как приятны его прикосновения.

Ладно, ладно, не «наедине» сижу. Есть еще Терри. И от этого еще хуже, потому что Терри все видит и понимает…

«Кыш!» — сказала я позорным мыслям, но они не спешили уходить. Напротив. Кожа на спине враз покрылась мурашками. И я ощутила обнаженной шеей еле заметное движение воздуха от дыхания Рэндольфа. Я еще раньше заметила, какие у него сильные руки — руки мечника, пусть сейчас он дотрагивался до меня осторожно и нежно…

— Ну что там? — я сказала это преувеличенно громко, чтобы отвлечься. И заерзала на месте, пытаясь рассмотреть свою спину. Но сколько ни выворачивала шею, ни скашивала глаза, добилась только того, что рана опять начала кровоточить.

Рэндольф пресек мои ерзания мягко, но властно удержав за плечи.

— Элисон, пожалуйста, не двигайся, — как по заказу, его пальцы снова погладили кожу. Еле удержалась, чтобы не выгнуться и не начать мурлыкать.

— Хватит ее лапать, Рэнди, — голос Терри был непривычно злым. — Ты принес противоядие и кровохлебку?

— Да, — фэйри протянул мне пузырек из темного стекла. Я покорно забрала его, откупорила. По комнате разлился тяжелый смрадный дух. Словно внутри пузырька долго умирала, а потом разлагалась крыса.

— Прости, знаю, это не лучший запах в мире, — дуновение ветерка на плече подсказало, что Терри пытался ободрить меня. — Но надо выпить антидот. Если ты не чувствуешь боли, на когтях был яд.

Кожу сзади неприятно тянуло и пекло. Что-то там Рэндольф делал. Неужели и правда зашивал?

— Может, не надо? — я попробовала обернуться на Терранса, но фэйри решительно и твердо развернул мою голову обратно.

— Не вертись. Это мешает работать.

— Угу.

— Надо, Элли. Давай, будь послушной девочкой. Помнишь, о чем мы договаривались?

Я душераздирающе вздохнула. Хотелось поныть, но рядом был Рэндольф — такой суровый, немногословный и ужасно дельный. Жаловаться в его присутствии я стеснялась. Тем более что все равно понятно: выпить эту гадость придется.

— Погоди, пока не пей. Сейчас закончу.

Не прошло и двух минут, как он действительно закончил. Плечо несильно горело и слегка постреливало болью. Я подумала: будет еще один шрам, как будто мало того, который неизвестно откуда взялся на груди.

Запах от пузырька за это время не улучшился. Напротив, как будто гаже стал. Я поднесла пузырек к губам и чуть не выронила. Живот скрутило в судороге.

— Не могу это пить. Меня стошнит!

— Я помогу, — Рэндольф обнял сзади, вынуждая откинуться. Я на секунду совершенно обмякла в его руках. Лежать полуобнаженной в объятиях мужчины — ужасно волнительно. И приятно, да.

Но осознать эти новые ощущения я не успела. Потому что коварный фэйри одной рукой зажал мне нос, а когда я открыла рот, чтобы вдохнуть, вылил туда содержимое пузырька.

Я закашлялась, но широкая ладонь запечатала рот, не давая выплюнуть противоядие. На вкус оно тоже оказалось отвратительным. Там, где жидкость коснулась языка и нёба, кожа онемела. Я давилась кашлем в объятиях Рэндольфа и уговаривала желудок не возвращать непрошеный подарочек.

— Можно было предупредить! — возмутилась я, когда мерзкое зелье оставило попытки выбраться наружу.

— Не дергайся, Элисон. Шов разойдется, — голос фэйри показался непривычно мягким, лишенным обычной бесстрастности. И он не разжал рук.

— Поэтому и надо было предупредить. Я бы не дергалась.

Оказывается, это очень уютно, когда тебя так обнимают сзади.

— Кончайте тискаться, голубки. Рэнди, отпусти ее.

Фэйри вздохнул, помог мне сесть и поправить платье. Я скривилась. Левое плечо наливалось болезненным жаром.

— Больно. Зашнуруй чуть-чуть.

— Не надо. Будет хуже заживать. Оставь так.

Я засмеялась:

— Не могу я с голой спиной по улице идти. Меня сразу в Батлем отправят.

— Переночуешь здесь.

— А как же Саймон? Брат с ума сойдет, если я вот так пропаду без предупреждения.

— Напишешь записку. Я передам. А завтра попробую найти адепта жизни.

Я не знала, что значит «адепт жизни», но поняла, что фэйри хочет сделать для меня что-то хорошее. В глазах защипало. Обо мне, кажется, никогда в жизни никто так не заботился. Чтобы спокойно, без лишних слов, нотаций и суеты взять и решить все проблемы.

— Спасибо. Спасибо за все, Рэндольф. Я твой должник. Надеюсь, когда-нибудь смогу сделать что-то равноценное для тебя.

— Элли, ты дура! — не помню, чтобы Терранс так сердился. — Не разбрасывайся направо и налево такими обещаниями! «Я твой должник» — не просто слова!

— Почему? Или он не спас мою жизнь? Даже два раза — когда отогнал грисков и дал противоядие!

— Терранс прав, это не просто слова. Ты не должна говорить их. Если кто-то помог, значит, у него были свои причины.

— А у меня свои причины быть благодарной этому кому-то.

Рэндольф посуровел. Улыбка ушла, как не бывало, теперь его лицо снова было непроницаемой маской:

— Будь. Но не давай зарока на долг. Ты не в том положении, чтобы дарить обеты.

— Но… — ужасно тяжело спорить сразу с ними двумя.

— Никаких «но», — отрезал призрак. — Лучше расскажи, что у тебя случилось.

— А что у меня случилось, Терри?

— С завещанием. Ты говорила об этом, когда мы встретили грисков.

Я покосилась на Рэндольфа.

— А Рэнди ты не стесняйся. Ему тоже интересно. Он нам поможет. Правда, Рэнди?

На Изнанке дом стряпчего выглядел старым и неухоженным. Мы поднялись по выщербленным ступенькам. Рэндольф высадил дверь одним ударом ноги. Мне осталось только восхищенно похлопать глазами.

— Хорошо, что обычные воры не знают про Изнанку. Так можно кого угодно обокрасть.

Рэндольф ничего не ответил — он крался впереди, сжимая в каждой руке по мечу. А Терри фыркнул:

— Глубина ваших умозаключений в последние дни просто поражает, принцесса. Вы удивительно поумнели с тех пор, как мы встретили нашего молчаливого друга.

Он на меня непонятно почему злился уже второй день и от злости язвил почти непрерывно. Я очень старалась не обижаться, но чувствовала — еще немного, и поссоримся. Первый раз в жизни.

Мы прошли через холл. Ночь на Изнанке не как у нас — непроглядная. Она неоднородна: живая объемная тьма слеплена из оттенков синего, серого и черного. В ней различимы силуэты и абрисы, четкие, как подсвеченные невидимой лампой.

Комнаты были пусты. На Изнанке меньше вещей, чем в моем мире. Здания почти всегда имеют двойника по ту сторону реальности. Еще деревья. А рукотворные вещи — редко. Люди и животные — никогда. Я пока не поняла, отчего так. Спрашивала у спутников, но фэйри только плечами пожали. Им это не важно.

Рэндольф поднялся по лестнице. Тихо бросил сверху «Чисто», и я поднялась следом.

— Какая комната, Элли?

— Я не знаю.

В этот раз Терри фыркал совершенно напрасно. Бакерсон не приглашал меня в свои покои. Да я бы и не пошла, если б пригласил.

— Ну что, перебудим весь дом? Давай, Элли. Переноси нас.

— Погоди, — Рэндольф втянул воздух. Прислушался. Заглянул по очереди в каждую из дверей.

— Что ты хочешь найти, умник-молчун?

Вместо ответа на подколку воин нырнул в одно из помещений. Вернулся и кивнул:

— Здесь.

— Ты уверен, что… — начал Терри, но мне надоело, что они все время спорят. Мой кролик в камзоле завел свои часы и в два прыжка пересек порог комнаты, открывая путь к привычной реальности.

Здесь было темно. Умница-Терри не зря настоял, чтобы я захватила лампу. В ее свете стало ясно: фэйри не ошибся, мы действительно попали в комнату Бакерсона. Сам хозяин сейчас спал. Его круглое лицо в окружении перин и одеял было безмятежным и счастливым. Так спит человек с абсолютно чистой совестью. Наверное, ему снился хороший сон.

Мне не было стыдно его будить.

— Вставайте, Бакерсон. Время отвечать за свои преступления, — надеялась, это прозвучит внушительно, но, судя по сдавленным смешкам Терри, получилось глупо.

Стряпчий разлепил мутные спросонья глаза. Посмотрел на меня. Потом на Рэндольфа. Перевел взгляд на лезвие меча, у своего горла. Глаза его расширились, мужчина открыл рот…

— Не надо, — негромко, но очень убедительно сказал фэйри. Клинок теснее прижался к коже.

Стряпчий не крикнул. Только всхлипнул и обмяк.

— Я вижу, вы не ожидали, что у безумной Элисон Майтлтон найдется что-то посерьезнее слов. И все же я здесь, чтобы снова говорить с вами про завещание отца.

— Элли, хватит пафоса. Просто спроси, где шкатулка.

— Ва-а-а! — Бакерсон перевел взгляд на Терри и стал совсем белым, в цвет своего ночного колпака.

— Вы солгали насчет завещания, не так ли? Вы были тайным душеприказчиком отца.

— Я не… — он покосился на меч, сглотнул, — не сказал всей правды.

— Вы солгали!

— Да, я солгал, — голос скакнул вверх, и в нем прорезались плаксивые интонации.

— Что же, у вас есть шанс исправить это злодеяние. Отдайте мне завещание и засвидетельствуйте в суде волю отца. Видят боги, я не прошу от вас многого. Просто сделайте свою работу.

У него затряслись губы:

— Я не могу. — Он хотел рассыпаться в каких-то невнятных оправданиях, но Рэндольф не дал ему продолжить. Он умело извлек стряпчего из постели. Даже не сказал ни единого слова, просто взял за шкирку и направил мечом, куда надо было. Я любовалась этой сценой с мстительной радостью, которую отнюдь не подобает испытывать леди из хорошей семьи.

Когда они стояли рядом, фэйри Бакерсону едва до плеча доставал, но если бы меня спросили, кто из этих двоих — настоящий мужчина, я и секунды не сомневалась бы в ответе. И дело не только в пузике, угадывавшемся под ночной рубашкой стряпчего.

— Вы уверены в своем ответе?

Фэйри убрал лезвие клинка от горла и подтолкнул пленника: говори, мол. И тот торопливо забормотал, захлебываясь в словах:

— Я не могу! Погодите! Пожалуйста, выслушайте! Видят боги, я не могу не оттого, что не хочу, мисс Майтлтон! Я действительно всей душой сочувствую вашей семье и как никто другой желал бы выполнить свой долг, — он выплевывал фразы, а сам поминутно оглядывался назад, на Рэндольфа, застывшего бесстрастной статуей.

Я устала от словоблудия и тоже отвлеклась на Рэндольфа. Он был такой… такой… Хоть картину пиши. Один меч в руке, второй за спиной, в ножнах. Простой кожаный доспех, две косы спускаются по вискам. Обманчиво спокойный, даже расслабленный, только удивительные янтарные глаза неотрывно следят за пленником.

— …И поскольку шкатулки у меня нет, нет и завещания. И я не могу этого сделать. Даже если я выступлю в суде, адвокаты вашего дяди порвут меня, как волки косулю. Войдите в мое положение, мисс Майтлтон! Погубив меня, вы не спасете собственную семью. Да, признаю, я поступил некрасиво, солгав вам. Но у меня не было выбора. Пожалуйста, прикажите вашему ужасному слуге отпустить меня.

— Рэндольф не слуга, — возмутилась я. Снова посмотрела на него — вдруг обиделся на такое неуважение.

Ничего подобного. Фэйри стоял, как будто мы не про него говорили, а погоду обсуждали. И я с досадой поняла, что прослушала самое важное.

— А где шкатулка?

— Элли, ты что, спишь? Человек же ясно сказал: ее украли.

— Мне нужны подробности.

Бакерсон мало что знал. За неделю до смерти моего отца в кабинет стряпчего наведался взломщик. Утащил все мало-мальски ценное, включая лежавшие в тайнике деньги и драгоценности, а также злополучную шкатулку. Нет, Бакерсон не думает, что взломщик специально охотился за завещанием. Скорее, внимание привлекла сама шкатулка: она выглядела дорого, и вор мог обмануться насчет содержимого. Да, там были только бумаги. Самые важные, которые Бакерсон не рисковал хранить просто так. Да, он велел позвать городскую охранную службу, но от этих бездельников не было прока. Если дело не раскрыли по свежим следам, то сейчас, спустя время, шансы и вовсе ничтожны. Нет, он не думает, что вор мог открыть шкатулку. Это была уникальная, древняя вещь с хитрым запором-головоломкой, открыть который, не зная ключа, почти невозможно. И распилить ее нельзя. Почему? Потому что это шкатулка работы Серджио да Ароччи. Да, да, одна из тех самых. Она попала к Бакерсону совершенно случайно. Огромная потеря, шкатулка стоила больше, чем все украденные вором деньги и драгоценности…

— Что, простите?

— Я хочу, чтобы вы записали для меня ключ к головоломке.

— Послушайте, мисс Майтлтон…

— Никаких отговорок. Ты слышал, что сказала мисс Майтлтон? — Терри одобрительно подмигнул мне. Призрак был доволен тем, как я задавала вопросы. — Выполняй.

А Рэндольф ненавязчиво коснулся кончиком меча его шеи.

— Может, вот эту шляпку?

— Ага. Безусловно. Шляпка — то, что надо. Именно! — говорит он, не отрывая взгляда от парящего в воздухе светящегося шара, заполненного жидким зеленым огнем. Повинуясь движениям его пальцев, шарик медленно съеживается в ослепительную светящуюся точку.

— Ты не смотришь!

— Я и так знаю, что у сеньориты безупречный вкус.

Из точки проклевывается тонкий росток. Вздрагивая, точно живой, тянется вверх, раскрывая тонкие листочки. Фантом мигает, меняет окрас на ярко-оранжевый, и на вершине стебля расцветает бутон.

— Как я выгляжу?

— Ослепительно, как всегда.

В центре цветка угадывается фигурка крохотной обнаженной женщины с тонкими стрекозиными крылышками за спиной.

— Элвин!

— М-м-м?

— Ну посмотри же на меня!

Муж не слышит. Его лицо сосредоточенно, брови нахмурены, пальцы мелькают в воздухе быстро-быстро.

Музыкант, исполняющий сложнейший пассаж.

Маг за работой.

Обычно я люблю наблюдать, как он тренируется, оттачивая мастерство, но сейчас это зрелище только злит. Зря я, что ли, полчаса уговаривала его посмотреть на мой наряд?

Кладу руку ему на плечо:

— Элвин!

Цветок идет рябью и расплывается некрасивым пятном. С чувством выругавшись, Элвин сминает его, как неудачный черновик. В воздухе повисает едкий запах гари.

— Франческа, ну что ты творишь? Разве я лезу к тебе, когда ты штудируешь законы?

— Я не штудирую законы, когда мы собираемся на прием.

— У меня не было выбора. Иначе я рисковал умереть от скуки, ожидая, пока сеньорита определится.

— Так помоги мне. Какая шляпка лучше?

— Эта, — кивает он не глядя.

— Подожди, я примерю.

— Ни в коем случае! Не заставляй меня в этом участвовать или я вынужден буду честно сказать все, что думаю о твоих шляпках.

Я с досадой кусаю губы. Ну вот, напросилась, называется.

— Они так ужасны?

— Радость моя, — проникновенно говорит Элвин, — ты могла бы поехать не только без шляпки, но и без платья. Зачем прятать красоту?

Да уж. Мой муж знает толк в комплиментах.

Я выбираюсь из кареты, но на последних ступеньках Элвин подхватывает меня за талию, чтобы поставить рядом с собой.

— Я и сама могу спуститься! — притворно возмущаюсь я, даже не пытаясь высвободиться из его объятий.

— О, я не сомневаюсь в ваших способностях, леди, — шепчет он, целуя меня за ухом. — На днях сеньорита доказала, что для нее не существует невозможного.

Случайное прикосновение губ вдруг разом заставляет меня вспыхнуть от вожделения. Ноги слабеют; чтобы не упасть, я обнимаю своего мужчину. Перед глазами встают непристойные, но такие возбуждающие картинки, и я вдруг понимаю, что шнуровка платья затянута уж слишком туго…

Элвин мгновенно ловит мой изменившийся настрой. Прижимает к себе крепче и целует еще раз — теперь в полураскрытые губы. Настойчиво и властно, поцелуем, который способен воспламенить и монахиню.

Забыв обо всем, кроме друг друга, пьяные объятиями и прикосновениями, мы так и замираем у входа во дворец княгини.

— Может, к грискам этот прием? — выдыхает он, прерывая поцелуй. — Дома отпразднуем твою победу.

Мне невыносимо хочется ответить «да».

В последние месяцы мы так отдалились. Все мое время и силы уходили на дело Ламберта, все мысли были о сводах законов и летописях из архива. Я не чувствовала привычного влечения, секс стал редким и торопливым, словно на бегу.

Элвин едко шутил по этому поводу, но терпел мою холодность. Так же, как я всегда сносила его периоды затворничества.

И вот теперь я словно проснулась. Тело вспомнило, что я женщина, а рядом — любимый мужчина.

Как же не вовремя…

— Нельзя. Ты же знаешь.

— Ладно, — мурлычет он мне на ухо. — Во дворце Исы полно уютных чуланчиков, сеньорита. И мы еще не все из них опробовали.

— Нет.

Кровь бросается мне в лицо, как всегда, когда я вспоминаю о том случае, когда поддалась на его уговоры.

В чулане было тесно, стояли какие-то ведра, тазы, швабры. Элвин притиснул меня к стене и долго, ругаясь, задирал одежду — как назло, в тот день я надела пышное платье с множеством юбок. Было неудобно и безумно страшно, что нас застукают. Я балансировала на одной ноге, цеплялась за его шею, чтобы не упасть, и кусала губы. В голове билась одна-единственная мысль: «Только не стонать!» А не стонать было невозможно — он врывался в меня резко, глубоко, и мое тело отзывалось сладостными спазмами на каждое движение. Хотелось кричать в голос от осознания своей развратности, порочности, от обжигающего стыда и такой же обжигающей похоти…

Шаткий шкафчик рядом трясся в такт нашим толчкам, и в этот момент я услышала за дверью рядом голоса — мимо шли фэйри. Я представила, как кто-то из них, привлеченный звуками из чулана, заглядывает внутрь, чтобы увидеть нас. Меня. У стены, с раздвинутыми ногами, лиф расшнурован, юбки задраны, одна нога лежит у него на бедре, а он берет меня прямо так, не снимая одежды, как шлюху…

Невыносимо стыдно и страшно. Сладостная отрава этого страха и стыда стала последней каплей! Я прокусила себе губу до крови, чтобы не закричать, но даже не заметила этого. Слишком хорошо, мучительно-хорошо было. Фэйри остановились за дверью, перемолвились несколькими словами, послышался смех. Мы замерли, сдерживая стоны.

Стоит мне закрыть глаза и вызвать в памяти этот чулан, я вспоминаю то мгновение. Стыд, страх, безумное возбуждение, сводящее с ума ощущение мужчины внутри, горячие и жадные губы, сильные пальцы, стискивающие ягодицы, — позже оказалось, что он наставил мне синяков.

И голоса фэйри за хлипкой дверью.

Наслаждение было невероятным. Долгим, почти болезненным. Мы, задыхаясь, сползли по стенке. И еще минут двадцать просто сидели в обнимку. Не осталось сил даже на разговоры.

А потом я почувствовала себя ужасно развратной и грязной. Чуть не расплакалась. Элвин поцеловал меня в нос и сказал, что я маленькая ханжа. Но совершенно изумительная и замечательная ханжа.

Когда мы выбрались обратно к гостям, княгиня все поняла по моим припухшим губам и растрепанной прическе и не уставала весь вечер тонко издеваться по этому поводу. И я сидела с каменным лицом, внутри умирая от стыда, и делала вид, что не понимаю ее намеков.

Элвин же только потешался, наблюдая это зрелище. Его таким не проймешь, он абсолютно бесстыжий.

Нет уж! Пусть я до сих пор обмираю от возбуждения при мысли о том чулане, повторить подобное я не готова. Не сегодня.

И вообще никогда!

Мой второй муж обожал признания в любви. Помню, как раздражали бесконечные «моя богиня» и «свет очей моих». Казалось, Джеффри насильно кормит меня патокой — еще немного, и затошнит.

Смешно… но сейчас мне не хватает таких признаний. Элвин не мастер на комплименты, слишком презирает дежурное лицемерие придворных любезностей. Отчасти я заразилась от него этим презрением, но все же порой так хочется услышать, что я — обожаемая, единственная, неповторимая. Хотя бы изредка…

Должно быть, каждой женщине просто нужно время от времени слышать что-то подобное. Оттого я внимаю восторженным и сладким речам Риэна куда благосклоннее, чем стоило бы.

На застекленной террасе лишь чуть холоднее, чем во дворце. За незримой преградой в сиянии разноцветных фонарей парят крупные снежинки. Небо темно и беззвездно, зависшие в воздухе огни рисуют по нему палитру света от алого до темно-синего. Не меньше сотни фонарей, и каждый следующий на тон темнее предыдущего. Словно какой-то чудак мазнул кистью, оставив радужный след на полотне ночи.

Будь рядом Элвин, мы бы поняли друг друга без слов. Просто сплели бы пальцы рук и стояли, любуясь, как снежинки опускаются, меняя цвет…

Риэн — не такая плохая замена своему побратиму. С ним легко. Он болтает, перескакивая с темы на тему, рассыпается в комплиментах, смотрит восторженно и страстно. Он даже смешит меня, и я смеюсь вполне искренне. Шутки Риэна мало походят на язвительные остроты Элвина, они жизнерадостны и полны любви к миру, как он сам.

С ним даже интересно. Возможно, потому, что в основном мы беседуем обо мне. Нет, я не наивная дурочка и понимаю, что на моем месте могла быть любая женщина. Цена комплиментам Риэна — четверть пенни в день большой ярмарки.

И все же приятно.

Он повторяет, что я богиня. И что любой мужчина мечтал бы занять место у моих прекрасных ножек. Просто ради счастья служить, ничего не требуя взамен. Сравнивает меня с орхидеей, глаза — со звездами, губы — с лепестками розы, а волосы…

— …ваши волосы подобны темному грозовому облаку, — он протягивает руку, чтобы коснуться их. Мягкие пальцы очерчивают ушную раковину, спускаются ниже по шее, и сам Риэн подвигается чуть ближе. — От них пахнет жасмином и медом, на свету в них пляшут рыжие искры. Как маленькие молнии.

— Грозовые облака синие или черные. Ваш комплимент куда больше подошел бы брюнетке, лорд Риэн. Как видите, у меня не только глаза неудобного цвета.

— Поверьте, облака могут быть любого оттенка. Я помню, как наблюдал закат у пролива Никкельхольм с вершины одной из Великих Колонн, охраняющих проход в Срединное море. Огромные тучи нависали над водной гладью океана, и от мысли, что дальше на сотни тысяч лиг ничего, кроме воды и неба, от мысли о ничтожности что человека, что Стража перед этой бесконечной стихией, охватывало благоговение, — с каждым словом он склоняется все ниже и ниже, а голос падает до страстного шепота. — Закат окрасил волны, словно кто-то вспорол брюхо исполинскому зверю и залил воды кровью. А тучи над океаном уже утратили багрянец и окрасились темной охрой. Совсем как ваши прекрасные кудри, леди.

О, Риэн мастер живописать словом. Я почти увидела безбрежный океан, о котором грезила в юности, кровавые волны и тучи в тон моих волос.

— Рад сознавать, что сеньорита не скучала в одиночестве, — комментирует знакомый, полный яда голос.

Вздрогнув, я отстраняюсь и поворачиваюсь к выходу. Элвин стоит, небрежно облокотившись на дверь. Его лицо непроницаемо, руки сложены на груди.

Ну вот, доигралась. Как давно он здесь?

— Риэн рассказывал о своем путешествии.

— Он любит молоть языком.

Мягкой походкой хищника Элвин подходит ближе, на ходу разминая пальцы.

— Исчезни! — слово звучит, как плевок.

Риэну не нужно повторять дважды.

Он покидает террасу неслышно, словно и впрямь в роду с фэйри, оставляя «богиню» расхлебывать последствия собственной глупости.

— Развлекаешься? — свистящим от ярости шепотом спрашивает Элвин.

Мне все же удалось вызвать его ревность. Как и хотелось.

Но отчего-то я совсем не рада такому повороту. Одно дело мечтать, представляя, как твой муж властно запрещает тебе смотреть на других мужчин. И совсем другое — столкнуться с настоящей злостью и обидой близкого человека.

— Немного. Ты сердишься?

— Нет, я просто счастлив. — И тоном, не допускающим возражений: — Собирайся, уезжаем.

Хорошо, что Элвин предпочитает ездить верхом. Полчаса в карете в одиночестве дают мне время собраться с мыслями, оценить ситуацию. И признать печальный факт: я сделала глупость.

Додумалась: флиртовать с братом мужа! Да еще на официальном приеме во дворце Исы. Красивых слов захотелось? От кого? Закоренелого бабника, который расписывает свои победы в мерзких книжонках?!

Или хуже того — захотелось ревности. Не я ли требовала от своего мужчины свободы и доверия?!

Как же стыдно…

Я собираюсь сказать об этом, стоит нам переступить порог гостиной, но Элвин не дает мне сделать этого:

— Позже. Иди спать, Фран.

…Глаза у него светлеют, становятся почти прозрачными, а лицо каменеет в маске ярости. Я вглядываюсь и не вижу за ней человека, которого люблю. Его нет, ушел, скрылся.

Складка меж бровей становится глубокой, кулаки и челюсть сжаты. Злится.

Даже не злится. В бешенстве.

Так бывает всегда, когда его тень берет слишком много власти. Зовет крушить, ломать, убивать. И все силы души направлены на то, чтобы не дать воли одержимой инстинктами бестии.

Больше всего Элвин боится утратить самоконтроль и натворить дел.

Надо бы уйти. Оставить его сражаться со своей тварью, не лезть под стрелы. Я немного побаиваюсь, когда он такой. Но чувство вины и желание все исправить толкают под руку.

— Нет, сейчас. Я знаю, как это могло смотреться со стороны. Но поверь: ничего не было. И быть не могло.

И тут он взрывается:

— Какого гриска, Фран?! Нашла с кем обжиматься в уголочке! С Риэном?! А приди я чуть позже, ты бы уже и ноги раздвинула?!

Лучше бы он меня ударил.

Он и так ударил. Словом можно высечь больнее, чем плетью, мне ли не знать этого.

Только не разреветься! Только не плакать!

Сглатываю неуместные, бабские слезы. И говорю с холодной насмешкой:

— От Риэна я сегодня услышала десятки прекрасных комплиментов, а от тебя — оскорбление…

— Конечно, он же во всем лучше меня.

— Возможно, мне и впрямь стоило быть с ним поласковей.

— Давай, беги. Вдруг он еще не успел никого подцепить.

Отворачиваюсь к двери. Невыносима мысль оставаться здесь после случившейся ссоры. Ходить по комнате, накручивая себя. А как после спать в одной постели?! Почему у нас одна спальня на двоих? Почему раньше это никогда не было проблемой?!

Он ловит меня у двери. Сгребает в объятия, удерживает молча, пережидая мои вопли «Пусти!» и удары кулаками. Бесполезные, слабые удары — женщине никогда не совладать с мужчиной.

— Мне больно! — Это ложь. Я просто пытаюсь заставить его разжать руки. Хочу сбежать, уйти, оставить его здесь — и пусть злится в одиночестве, как и собирался.

Хочу сбежать. И хочу, чтобы он не дал мне сбежать. Чтобы задержал, остановил, показал, как я ему дорога.

— Прости, — выдыхает он мне на ухо. — Я не должен был говорить такого. Не уходи. Пожалуйста.

И злость, которая не давала слезам прорваться наружу, исчезает.

Я всхлипываю, а он гладит меня по голове. По-прежнему удерживая в объятиях, хватка у него стальная — не вырваться.

…Да я и не хочу вырываться.

Тень отступила. Скрылась, уползла в норы души. Остался только человек, которого я люблю. И я не хочу бежать от него в ночь, подняв свою обиду, как знамя. Не хочу возвращаться во дворец княгини. Не хочу, чтобы хоть кто-то знал о нашей ссоре.

— Ты тоже прости, — шепчу я, уткнувшись в его шею. — Мне не стоило флиртовать с Риэном.

Муж вздыхает:

— Это уж точно. Нашла ухажера! Этот парень любит все, что шевелится. Ты хоть знаешь, что на Эмайн Аблах не осталось ни одной не осчастливленной им девы?

— Про тебя говорят то же самое.

— Гриска с два! Я всегда был разборчив, — он снова заводится при воспоминании о сцене на террасе. — Радость моя, я понимаю, что тебе нравится кружить головы, но, будь добра, выбирай объект для своих чар тщательнее. Или сеньорите так хочется, чтобы братец увековечил это рандеву в очередной записульке?

Я — героиня похабного романчика?!

Эта мысль приводит в ужас.

— Ничего не было!

— У Риэна богатая фантазия.

— Но почему?! Он же знает, что я твоя жена.

Он улыбается грустно и чуть устало, целует меня в висок.

— Потому же, почему ты с ним обнималась. Азарт и нежелание думать. Раньше мы частенько ухлестывали за одними и теми же девушками. Иногда на спор.

— Прости. Это было очень глупо. И… мне стыдно, правда. Ну не злись. Пожалуйста!

Снова вздыхает:

— Я не злюсь. Не на тебя.

— Не будешь устраивать сцену ревности и крушить мебель?

Теплая улыбка. Настоящая. Больше всего я люблю его таким — открытым, близким, чуть уязвимым. Моим!

— Как в дешевой пьеске? Нет, пожалуй, воздержусь.

Поцелуй в уголок губ. И еще один — чуть выше, чтобы стереть суровую складку меж его бровей.

— Как я могу заслужить прощение?

Элвин ухмыляется. В его глазах снова пляшут лукавые искорки, которые мне так нравятся.

— «Служить за прощение» — это к святошам. Мое дело — грешить и сбивать с пути истинного честных квартерианок.

— О, вы жестоки, мой лорд, — подхватываю я предложенный тон. — Никакой епитимьи? Никакой возможности искупления? Я-то надеялась, вы накажете меня, избавив тем самым от чувства вины и мук совести.

В глазах моего мужчины загорается опасный огонек.

— Наказа-а-ать, — тянет он предвкушающим тоном, пока его палец очерчивает контур моих губ. — М-м-м, какая замечательная идея, сеньорита.

Мне внезапно становится жарко.

— Я не это имела в ви…

— Раздевайся! — приказ в голосе, как щелчок кнута.

Делаю шаг назад и замираю. Возбуждение накатывает откуда-то снизу живота, расходится по телу, заставляя вздыбиться каждый волосок на теле.

Пауза все тянется и тянется. Воздух вокруг, кажется, нагрелся. Я отступаю еще на шаг, к самой стене. Подчиниться? Спорить?

— А если нет? — в моем голосе звучит вызов. — Что тогда?

— Увидишь.

И снова напряженная, заполненная ожиданием тишина. Я понимаю, что хочу увидеть все, что обещает мне этот тон и этот взгляд.

— Тогда нет!

Он настигает меня уже на лестнице. Короткая, безнадежная борьба. Я сопротивляюсь почти по-настоящему. Элвин перекидывает меня через плечо и несет в спальню, чтобы швырнуть на кровать.

Руки клещами перехватывают запястья, нога вторгается меж коленей.

Долгий, безмерно долгий, возбуждающий поцелуй. Я отвечаю жадно и распутно, выгибаюсь, распятая в его руках, трусь о него всем телом, как кошка. Он отстраняется, нависает надо мной, словно раздумывая, что сделать дальше.

— И это все, что я должна была увидеть? — насмешливо спрашиваю я.

Дразнить его увлекательно и немного страшно.

— Это только начало.

Он сводит мои запястья, легко удерживая их вместе одной рукой. Ощущаю кожей неприятный холод металла — из этого плена не вырваться.

Тихий шелест покидающего ножны кинжала.

Я смотрю снизу вверх, тяжело дыша. Возбуждение мешается с испугом. Он не причинит мне вреда, но до этого в наших играх не было места заточенной стали.

Лезвие обрезает шнур, удерживающий полог, и занавес падает, отделяя нас от прочего мира. Элвин наваливается сверху, тянет меня за руку, чтобы привязать к столбику. Я шиплю, царапаюсь и отбиваюсь уже всерьез, прекрасно сознавая бессмысленность подобной борьбы.

Это знание мешается с вожделением. Я жду, я почти жажду, чтобы он сломил мое сопротивление. Потому что иногда мне нравится чувствовать себя беспомощной и покорной.

Осознание его власти пьянит сильнее любого вина.

— Так-то лучше.

Мои запястья примотаны к столбикам кровати. Мы оба тяжело дышим, на его щеке алеет свежая царапина. Я не хотела!

Он почти касается губами моих губ, я тянусь навстречу, впиваюсь в его рот, пускаю в ход зубы. Снова поцелуй, жадный, но короткий. Элвин отстраняется. Руки медленно, по-хозяйски гладят меня сквозь одежду, и я изгибаюсь, подчиняясь этой ласке. Хочу ощутить его прикосновения обнаженной кожей.

— Ты такая злючка. Может, оставить тебя здесь, чтобы подумала о своем поведении?

Смотрю на него в притворном гневе.

— Развяжи меня!

— Как можно? Мы же только начали.

— И как ты меня разденешь?

— О, это совсем не сложно.

В поле зрения снова появляется лезвие. Слышу треск ткани, холодная сталь плашмя касается кожи, и уже ничто не стесняет дыхания. Секундное сожаление по поводу испорченного платья.

— Я любила этот роб!

Его глаза смеются:

— Видишь, как вредно со мной спорить.

От одежды остались одни лохмотья. Он вынимает шпильки из волос, зарывается лицом в распущенную гриву, пропускает прядь меж пальцев, гладит шею, касается ошейника. Затем медленно разводит мои ноги, проходится, поглаживая, горячими пальцами по внутренней стороне бедра и скатывает сначала один, потом второй чулок. Я нага и беспомощна, руки раскинуты в стороны — не закрыться от жадных взглядов. Кожа горит от возбуждения. Прикрываю глаза и тяжело дышу. Предвкушение едва ли не слаще того, что последует дальше. Я знаю, что он сейчас сделает. Или нет? Тело жаждет прикосновений, хочу, мечтаю ощутить его внутри, хочу его рук, его горячих губ…

Открываю глаза, чтобы взглянуть в расширенные зрачки. Элвин нависает сверху и тоже тяжело дышит. Наше дыхание смешивается.

— Возьми меня! Пожалуйста.

— Подожди.

Я смотрю, как он раздевается, как подчеркнуто медленно, не отводя от меня взгляда, натягивает на протез перчатку. Это неповторимое, невероятное ощущение, когда знаешь, что сейчас тебя возьмет любимый мужчина. Это ожидание, возбуждение почти на грани терпимого.

А потом его губы и руки начинают странствие по моему телу. Он нежен и не торопится. Элвин не любит торопиться. Его неспешность всегда бросает вызов моему нетерпению. Будь мои руки свободны, я бы знала, как заставить его забыть обо всем. Но сейчас я могу только стонать в ответ.

Пальцы поглаживают грудь, легко, едва ощутимо, как крылья бабочки, касаются напряженных сосков. У меня вырывается хриплый крик:

— Сильнее!

Но он только усмехается и продолжает неспешную, нежную пытку. Правая рука ныряет меж бедер, я вскрикиваю, ощущая вторжение.

— Да, да, да, — шепчу, ощущая, как каждое движение приближает меня к сладкой, судорожной волне. Я почти готова нырнуть в это восхитительно-бездумное марево, когда его пальцы вдруг покидают мое тело.

— Не останавливайся! — мой негодующий крик встречает его усмешку.

— Куда ты так спешишь?

Я дергаюсь, приподнимаюсь, пытаюсь высвободиться. Почему он медлит? Я хочу! Я умираю от желания!

— Не надо, — шепчет он на ухо. — Только сделаешь себе больно. Я хорошо тебя привязал.

Возбуждение отступает медленно, тело ломит от похоти. Мой мучитель все так же нависает сверху, поглаживая кожу легкими, летящими касаниями. Я вижу и чувствую его вожделение, он голоден не меньше, чем я, но не спешит утолить страсть.

— Почему?

Горячее дыхание щекочет ухо:

— Это же наказание, сеньорита.

Не сразу, но я успокаиваюсь, перестаю жадно заглатывать воздух и вздрагивать, и это становится для него сигналом. Теперь он пускает в ход губы. Дразнящими поцелуями спускается вдоль шеи, прикусывает сосок, заставляя меня выгнуться. Рука поглаживает живот, спускается ниже.

— Я поняла, что ты задумал!

— Ты всегда была умненькой девочкой.

— У тебя ничего не выйдет.

— Проверим?

Я пробую отвлечься, не реагировать на его прикосновения, его ласки, но это невозможно. Голову дурманит осознание чужой власти, пьянит ощущение пут на руках, близость мужчины, возможность утолить плотский голод. А Элвин слишком хорошо знает, как заставить откликнуться мое тело.

Его пальцы порхают меж моих раздвинутых бедер. Я начинаю постанывать, потом кричать, голова мечется по подушке. Мне хорошо! Невероятно, невозможно хорошо, и я уже почти, почти…

Он снова останавливается и просто кладет мне руку на низ живота. Это невыносимо! Я давлюсь возмущенным всхлипом:

— Сволочь!

— Сколько страсти, сеньорита, — низкий и хриплый голос выдает, что он возбужден не меньше моего.

— Пожалуйста… помоги мне… дай мне…

— «Дай» чего?

— Пожалуйста, — скулю я. — Я хочу тебя.

Поцелуй в ключицу:

— Потерпи.

И снова мучительно-сладкая пытка. В моих криках возмущение смешивается с удовольствием. Мне хорошо и плохо. Я изгибаюсь, резко двигаю бедрами навстречу, пытаюсь поймать ускользающее наслаждение. Каждый мускул дрожит, каждое прикосновение заставляет дергаться, словно с меня содрали кожу. Соски ноют от напряжения, живот скручивает и отпускает сладострастная судорога. А он все так же неспешно и умело гладит и целует мое тело, подводит почти к самому пику и останавливается в полушаге от финала. Как он может себя контролировать?

Хочу! Хочу, чтобы он вошел в меня, чтобы взял, хочу слиться, ощутить его внутри! Хочу сладкой, восхитительной разрядки, что обещают, но никак не дают его губы и руки!

Воспитание и представление о благопристойности тонут в багряной пелене, жажда заполняет меня целиком, и я начинаю кричать и упрашивать, используя самые грязные и пошлые слова, что знаю. Сейчас мне плевать на любые приличия. Сейчас я просто хочу.

Хочу!

А потом он не выдерживает и прерывает игру. И я наконец ощущаю горячую тяжесть тела сверху, ощущаю тянущую, такую приятную наполненность внутри. Оплетаю его ногами, вскрикиваю от каждого резкого толчка и двигаю бедрами навстречу. Мне хорошо. Хочу, чтобы это продолжалось и продолжалось…

— Да! Да! Да! — шепчу я, как заведенная. — Хорошо-о-о…

Всего несколько движений подбрасывают к вожделенному пику. Острая, восхитительная судорога идет по телу. Одна. Вторая и третья. С губ срывается стон. Я плыву в сладких волнах наслаждения, тону в них, обмякаю и погружаюсь в теплый, блаженный туман. Нет сил двигаться, но я продолжаю ощущать резкие движения мужчины: каждое из них вызывает новую упоительную волну, продлевая удовольствие.

Потом я слышу его стон, и низ живота снова скручивается в болезненно-приятном спазме. Я так люблю, когда Элвин теряет голову. Когда наконец отпускает этот проклятый самоконтроль. Люблю слышать его стоны, ощущать свою власть над ним.

Он опускается рядом, обнимает меня и тяжело дышит. Над кроватью запах пота и страсти.

— Развяжи, — прошу я.

Открывает глаза и снова ухмыляется, возвращая на лицо привычную маску:

— Зачем?

— Чтобы я могла тебя отдубасить.

— О! Достойная причина, — соглашается он и распускает узлы. Обнимаю его, утыкаюсь в плечо.

— Гад ты! Это было жестоко!

— На то и наказание. И еще скажи, что тебе не понравилось. Кстати, мне было очень сложно терпеть, когда ты так эротично пищала.

— Все равно предупреждать надо!

— Если предупреждать, уже не то. И потом, это была импровизация, — Элвин касается губами следа от шнура на моем запястье, где кожа стесана почти до крови. — Эх ты. Я же говорил «Не дергайся».

— Посмотрю я, как ты будешь не дергаться, когда я тебя так же привяжу и начну мучить, — притворно возмущаюсь я.

— Сначала привяжи, — смеется он.

Я начинаю думать, что это отличная идея. Кажется, знаю, что устроить ему в следующий раз.

Накатывает усталость. Закрываю глаза и сонно шепчу «Люблю тебя», он целует меня в макушку и ничего не отвечает.

Он очень редко говорит, что любит. Потому что вообще редко говорит о своих чувствах.

Я не обижаюсь. Люблю его таким, какой есть.

— Мне кажется, ты заболел. Не знаю, умеют ли призраки болеть.

— Почему такие мысли, Элли?

— Потому что мы здесь. И ты сам меня сюда привел. А не стал рассказывать, какая я дурочка и как тут опасно.

Терранс покачал головой:

— Вот как вы меня видите, принцесса? Очень глупые фантазии. Избавляйтесь от них скорее. Недооценивать друзей не так опасно, как врагов, но вам надо уметь видеть реальный мир. Увлечение иллюзиями слишком дорого обойдется.

Я скопировала его обычную усмешку.

— Хочешь сказать, что не оттаскиваешь меня подальше от всего интересного, потому что мне «еще рано»?

— Нет. Я предостерегаю от реальных опасностей. Когда ты лезешь туда, где не справишься. И не даю отступить, когда вижу, что ноша тебе по силам.

С Терри невозможно спорить. Он всегда выворачивает разговор так, что он прав. Если я шучу, он серьезен, если серьезна — сводит все в шутку. А я всего-то хотела отыграться за его поведение в последние дни.

— Хватит нотаций, Терри. Ты иногда брюзжишь, как старик.

— Хватит так хватит, — неожиданно согласился он. — Наслаждайся, Элли. Зимняя ярмарка фэйри в Рондомионе стоит того, чтобы на ней побывать.

Окруженная ледяными арками площадь переливалась в лучах солнца. Хрупкие прозрачные ветки карабкались вверх по камню зданий, сплетались в изысканное кружево над головой. Цветы, гроздья ягод, узорные листья — у них можно было разглядеть каждую впадинку, каждую прожилочку. Не было двух одинаковых листков или соцветий, тончайшая резьба по льду во всем следовала природе. И все это было таким воздушным, невесомым, празднично-волшебным, так искрило и играло на солнце, что любое иное убранство показалось бы вульгарным и грубым в морозной свежести сегодняшнего утра.

— Красота, правда? У княгини безупречный вкус.

А под ледяным сводом раскинула свои яркие тенты и флаги ярмарка фэйри. Она была похожа на человеческую, только чище, меньше толкучки и шума. И меньше людей.

Нет, не людей. Посетителей. Хотя люди среди них тоже встречались.

Я жадно рассматривала прохожих. После невероятных ши, после мага, после Терри и Рэндольфа наконец у меня появилось убеждение, что все волшебные существа почти как люди, только красивее. Оказалось, ничего подобного. Большинство присутствующих на площади и правда были красивы. Но иные мало отличались от чудовищ, а иные балансировали на тонкой грани, где красота переходит в безобразие. И в каждом фэйри ощущалась абсолютная чуждость чему-либо человеческому, которая исключала возможность ошибки. Они напомнили демонов маэстро Антонисона, чьи жуткие, фантасмагоричные картины в последние годы вошли в большую моду.

Мимо, едва переставляя тоненькие ножки, проковыляла раздутая туша. В углублении между плеч туши покоилась яйцеобразная голова с гипертрофированно огромным носом. Я глазела на нее, пытаясь понять, как это создание вращает головой при полном отсутствии шеи…

Голова повернулась, как шарик в лунке. На меня в упор уставились выпученные черные глаза. Я вздрогнула и попятилась.

— Элли, прошу, не пялься так! Ты привлекаешь внимание.

— Ты же сказал, здесь безопасно.

— Безопасно, если ты сойдешь за свою. Здесь много магов, их учеников и просто посвященных людей. Но они не разглядывают хозяев, как экспонаты в кунсткамере. И не пытаются потрогать все подряд. И да, не разговаривают сами с собой, поэтому прекращаем болтовню.

Последнее было выше моих сил.

— Я тихонько. Правда-правда, — прошептала я. — Терри, а почему нельзя, чтобы тебя здесь видели? Я думала, ты только от людей прячешься.

— Так надо.

Ну вот, опять он за свое.

— А Бакерсону зачем показался?

— Не удержался. Да и неопасно. Этот трус слишком трясется за свою репутацию. Не стой на одном месте, это привлекает внимание. Пройдись, осмотрись. Но без эмоций. Сделай вид, будто ищешь что-то. Тем более что так и есть.

Я кивнула, набрала воздуха и шагнула в толпу. Над ухом продолжалось назойливое:

— И не вздумай ничего покупать. Не расплатишься!

— Ты это уже говорил.

— Говорил и повторю. И не показывай деньги. Сразу себя выдашь.

— Помню, не нуди.

Я прошла мимо большого котла на треноге. Под котлом тлели дрова, рядом, пристроившись на стремянке, стоял мохнатый карлик вроде тех, которые у мага коня седлали. Он зачерпывал варево поварешкой и разливал по пузатым глиняным кружкам.

— Глинтвейн, — подсказал Терри. — Можешь взять немного. Только не увлекайся, у нас еще дела.

— А как же «не показывай деньги»? Сам говорил.

— Дурочка, это бесплатно.

Посмотрела бы я на подобное «бесплатно» на человеческой ярмарке! Все бы сразу про товары забыли, пока котел не опустеет. А тут даже очереди не было.

Я разжилась кружкой обжигающе горячего напитка и пирогом с зайчатиной.

Ополовинив кружку, я согрелась и осмелела. Никто не собирался набрасываться, чтобы разорвать меня на части. Никто не тыкал пальцем и не кричал: «Смотрите, чужак». И Терранс был прав: вокруг хватало людей, так что я на их фоне не слишком привлекала внимание.

В цветастых палатках продавались зелья и оружие, украшения и одежда. А то и вовсе диковинные вещи, о назначении которых я могла только догадываться.

— Как вы живете без денег? — проворчала я, провожая завистливым взглядом серьги невероятной красоты, которые на моих глазах выторговала за какую-то красную бусину тучная леди, покрытая бородавками.

— Хорошо живем.

— Слушай, Терри. А почему фэйри такие разные? Некоторые на людей вообще не похожи.

Я ждала, что призрак отшутится, как всегда. Но он неожиданно серьезно ответил:

— Каждый фэйри имеет тень — силу, которая меняет нас. Чтобы укротить ее, нам дано предназначение. Фэйри рождается и обретает облик в борьбе тени и предназначения. Чем сложнее была борьба, тем дальше внешность фэйри от человеческой…

— Ой!

— Что еще случилось?

— Это тот маг!

Это действительно был он. Я его издалека заметила, фэйри в большинстве своем низкорослы, и колдун торчал над ними в толпе, прямо как его башня над городом. Мне-то хорошо, я маленькая, почти не выделяюсь.

Я юркнула за палатку и продолжила наблюдать. Маг был не один, с ним рядом шла женщина в сером плаще, отороченном мехом. Очень красивая и, кажется, совершенно обычная, человеческая. Было что-то такое в том, как он обращался к ней, как протягивал кружку с вином, что я поняла: это не очередная сестра или, там, знакомая, а та самая жена. Они так замечательно смотрелись рядом, что у меня даже позавидовать всерьез не получилось, только вздохнуть. Давно знаю, что мир несправедлив. У этой красавицы есть муж, богатство и право находиться на Изнанке. А у меня — только Терри и проблемы с завещанием.

— Тот самый, из башни?

— Да.

— О-о-о, дай-ка посмотрю. Никогда Стража не видел.

— Он стражник? Я думала, маг.

— Не стражник, а Страж, глупенькая.

— А что это значит?

Терри странно посмотрел на меня:

— Не торопись. Тебе еще придется это узнать, Элли. А сейчас лучше, чтобы он тебя не видел.

Ну вот все и вернулось к знакомому «Молчи, малышка Элли, тебе еще рано спрашивать про это». А я-то уже переживала, не подменили ли моего друга.

— Почему лучше? Может, подойти, поздороваться? Он не такой злой, каким кажется. — Мне хотелось подойти, если честно. Интересно было, смутится ли он в присутствии жены.

Я вспомнила, какой он самоуверенный, и поняла: не смутится. Еще и мне такого скажет, что я сквозь землю провалиться буду рада.

— Смешная ты, Элли. Он не злой и не добрый, он Страж. И тебе не надо маячить перед ним лишний раз. Давай, сворачивай в этот проход.

Маг с женой вошел в одну из палаток, и я послушалась друга.

От мимолетной встречи остался неприятный осадок. Я вообще после возвращения с Яблоневого острова много про колдуна думала. Разного. Никак эти мысли не отпускали. Я была благодарна ему за помощь, но при этом как будто обижалась на него. И сама понять не могла за что.

Ноги вынесли меня к палатке с тем самым гербом. Три звезды и кинжал на золотом круге, и все перечеркнуто черной полосой наискось. Если тесно связанный с воровской гильдией должник Рэндольфа не лгал, именно у этого перекупщика всплыли некоторые из украденных у стряпчего ценных безделушек.

— Пришли, — прошептал призрак. И я почувствовала ужасную робость. Даже коленки задрожали.

— Слушай, Терри, а может, завтра с Рэндольфом придем? Вместе.

— Завтра князь так же, как сегодня, может потребовать от Рэнди службы. И чем дольше мы тянем, тем меньше шансов найти твою пропажу.

— А может и не потребовать. Давай до завтра подождем. Пожа-а-алуйста-препожалуйста-а-а.

Он мрачно покачал головой:

— Я был прав. Рэнди на тебя плохо влияет. Как ты сразу на него уселась и ножки свесила.

Я вспыхнула:

— Это неправда! Просто я не знаю тут никого. И не знаю, как правильно говорить. Я себя выдам.

— Элли, ты не можешь переложить все свои проблемы на моего младшего брата. И не потому, что он откажется их тащить. Наоборот, он сдохнет, но будет пытаться. И сдохнет очень быстро оттого, что они ему не по силам. Учись сама стоять на ногах. Как можно быть таким ребенком в девятнадцать лет?

Я стояла, хватая ртом воздух, точно рыба. Только Терри так умеет, чтобы сразу меня и огорошить, и обидеть, и разозлить, и пристыдить. Призрак высказался и тоже молчал — ждал, пока до меня дойдет. А я все пыталась придумать достойный ответ и в итоге ляпнула:

— Рэндольф — твой младший брат?

— О боги! Это все, что ты запомнила из моей речи, Элли?

— Нет, не все. Но поверить не могу, что ты старше. И зачем врать, что вы не родственники?

— Это долгая история. Давай уже внутрь. Пока у Кенрика-монгрела никого нет в лавке.

Внутри было уютно. Потрескивали дрова в маленькой жаровне, под потолком медленно крутился золотистый шар, бросая блики на стены и любовно выложенный товар. У жаровни прихлебывал травяной отвар сам хозяин — крепко сложенный бородатый мужчина с хитроватым прищуром. Когда я откинула полог, он вскочил и начал раскланиваться:

— Приветствую, прекрасная леди. Мое имя Кенрик Мори. Счастлив видеть вас в гостях. Уверен, вы слышали о моей антикварной лавке. Самый богатый выбор не просто во всем Рондомионе, но, не постесняюсь утверждать это, во всей Дал Риаде. Вы ищите что-то конкретное или просто желаете посмотреть на товар?

Я тоже поклонилась и уставилась на него во все глаза. Монгрел выглядел как обычный человек. Ничто в его внешности не выдавало родство с фэйри. Терри отзывался о полукровках с плохо скрываемым презрением, а Рэндольф был очень сдержан в высказываниях, поэтому я так и не поняла, как с ними следует держаться. Решила просто быть вежливой.

— Здравствуйте, мистер Мори. Вы правы, меня интересуют вполне определенные вещи. По меркам фэйри они почти ничего не стоят, но дороги мне.

Я описала инкрустированную золотом и костью флягу, перешла к складной подзорной трубе и осеклась. По лицу хозяина лавки было видно, что он понял, о каких вещах идет речь, — таким настороженным и хитрым оно сразу стало.

— Возможно, в моей лавке действительно продавалось что-то подобное. Столько товаров, столько клиентов ежедневно. Мыслимое ли дело — запомнить всех.

— Врет, — мрачно прокомментировал Терри.

— Вы продали эти вещи третьего дня.

— Ну, значит, продал. Увы, ничем не могу помочь.

— Меня интересуют не сами вещи. Только откуда они у вас.

Терри застонал:

— Ох, Элли, святая простота! Кто же спрашивает вот так, в лоб?! Сейчас он тебя пошлет, и правильно сделает.

Антиквар развел руками:

— Простите, леди. Не имею привычки разглашать имена своих поставщиков без согласия с их стороны.

— Ага, рассказывай сказки, — Терри заковыристо выругался. — Мошенник набивает цену, он не только краденым приторговывает, но и информацией.

Я и так это знала. Мы обсуждали все это, когда составляли план.

— Эти вещи были украдены.

— Возможно. Не имею к этому никакого отношения.

— Вы сможете повторить эти слова в лицо страже княгини? — сказала я, как учил Терри.

Видимо, владевшая мною неуверенность просочилась сквозь слова, потому что Кенрик Мори осмотрел меня еще раз полным скепсиса взглядом.

— С чего бы княгине интересоваться человеческими безделушками?

— С того, что они украдены у моего деда.

— И кто ваш дед?

— Дэвид Доусон.

По этому поводу между моими фэйри вышел спор. Рэндольф утверждал, что говорить от чужого имени — рискованная затея. А Тэрри закатывал глаза, ругался и повторял, что надо обязательно назвать авторитетного человеческого мага. Иначе пройдоха-Мори нипочем не сдаст имя воришки.

Я решила послушаться Терри. Кажется, он в таких вещах лучше разбирался.

— О-о-о! — брови антиквара поползли вверх. — Тот самый Дэвид Доусон? И как поживает ваш почтенный дед? — его усмешка в бороду что-то означала, но я никак не могла понять, что именно.

— Спасибо, прекрасно. Только очень расстроен из-за кражи.

— Передайте ему мои приветствия и наилучшие пожелания.

— Обязательно.

— Не знал, что внучка Дэвида Доусона практикует некромантию, — продолжил он все тем же доброжелательным тоном.

— Простите… что? — у меня возникло крайне неприятное чувство, что я только что вступила в расставленную ловушку. И дверца уже захлопнулась.

— Ну как же. Мистер Доусон уже месяц, как изволит спать вечным сном, поэтому передать ему мои приветствия может только особа, практикующая некромантию, — все так же жизнерадостно произнес Мори.

Вот оно. То, чего я больше всего боялась, — быть пойманной на лжи, стоять вот так и не знать, что ответить.

Призрак виновато отвел глаза:

— Прости, Элли. Я не знал. В мире людей все так быстро меняется.

— Итак, юная леди, — голос антиквара стал жестким, а в движениях появилось что-то хищное. — Кто вы и зачем пытались меня обмануть?

— Уходи, Элли, — несчастным голосом прошептал призрак. — Пусть Рэнди попробует завтра.

Я бросила взгляд на выход из палатки. Что-то подсказывало: если захочу сбежать, Мори не станет меня преследовать.

Вот только цель от этого ближе не станет. Скорее напротив. А если Мори предупредит воришку, и тот заляжет на дно?

— Я отвечу на первый вопрос, — когда страшное случается, часто оказывается, что оно не такое уж страшное. — В обмен на информацию о покупателе.

— Не надо! Ты же ничего в этом не понимаешь.

Вот зачем он нудит над ухом? Я же не могу ответить ему в присутствии Мори. И даже жестами приказать заткнуться не могу.

— Не много ли вы на себя берете, леди?

— Не много! — я впервые за весь разговор осмелилась посмотреть ему прямо в глаза. — Давайте меняться.

Антиквар помолчал, что-то просчитывая про себя, а потом вдруг кивнул:

— Обмен один к одному. Не меньше трех вопросов.

Кажется, я начала понимать правила этой игры:

— Я спрашиваю первая.

— Хорошо, — Мори достал маленький бархатный мешочек и извлек из него два камня размером чуть больше перепелиного яйца каждый. — Возьмите его в руки.

— Зачем? — идея брать что-либо из рук Мори мне совсем не нравилась.

Он хмыкнул:

— Один этот вопрос показывает, насколько вы несведущи в магии. Маленькая подстраховка, чтобы никто не вздумал лгать. Возьмите.

Терри кивнул:

— Не бойся. Камень раскаляется, если лгать, но можно недоговаривать. В меру. Хотя ты все равно зря полезла меняться с Кенриком. Он тебя надует.

— Пусть надует, — сообщила я вслух, не понижая голоса. — Сам говоришь, мне надо учиться быть самостоятельной.

Терри сделал большие глаза и замахал мне руками, изображая всем своим существом безмолвное возмущение. Но я уже взяла камень в руку и переключилась на Мори:

— Кто принес вам вещи на продажу?

Он гадко улыбнулся. Словно сдавал своего поставщика с тайным удовольствием.

— Кьяра Шелковые пальчики.

Терри покачал головой. Ему это имя не говорило ничего, как и мне.

— Моя очередь, — кивнул Мори. — Кто вас послал, леди?

— Никто, — честно ответила я.

Его глаза изумленно расширились. Мори окинул еще раз взглядом мою фигуру в простеньком платье — в самый раз для служанки. Платье достал Рэндольф. Я специально просила попроще принести, чтобы можно было снять и надеть без посторонней помощи. Окинул и недоверчиво покачал головой.

— Спрашивайте.

— Где я могу найти эту Кьяру?

— В городской резиденции сэра Оливера Блудсворда. Точного адреса я не знаю, но выяснить его не проблема.

— Блудсворда?! — вырвалось у меня. — Почему у Блудсворда?

— Насколько мне известно, она принесла ему вассальную клятву в обмен на защиту и покровительство, — после паузы сообщил Мори. — Кстати, это был второй вопрос.

— Ничего подобного! — возмутилась я. — Сейчас по правилам ваша очередь. Не пытайтесь меня обмануть.

— Я не пытаюсь, юная леди. У нас есть договоренность — ответ на ответ. Вы получили два, сейчас моя очередь.

— Я же говорил, Элли, — вздохнул призрак над ухом.

— Кто вы такая?

— Элисон Майтлтон.

Его лицо прояснилось:

— Да, слышал о ваших обстоятельствах. Я, знаете ли, на два мира живу, в силу происхождения. Но вы не являетесь ученицей мага и никак не принадлежите к Изнанке, не так ли? Нет, нет, не отвечайте. Это был не вопрос.

— Не являюсь и не принадлежу, — злорадно сообщила я. — Вы тоже получили два ответа.

— Не советую играть нечестно, юная леди, — сообщил мне Мори. — Репутация нарабатывается годами, а теряется в один миг. Мой второй вопрос — с кем вы только что разговаривали?

— Он прав. Тебе придется ответить.

— С вами.

— Нет. Когда обращались не ко мне.

— С призраком.

Он перевел взгляд на камушек в моих руках. Тот лежал в ладони — чуть теплый и приятно округлый на ощупь.

— Моя очередь. Кто такой Блудсворд?

Мори моргнул:

— Я не понял вопроса, леди.

— Что он может? Умеет? Откуда знает про Изнанку? — выпалив эти вопросы, я еле удержалась, чтобы не зажмуриться.

Сейчас я узнаю все-все про свое чудовище.

— Ну… он довольно сильный и известный маг. Пусть и со скверной репутацией. Кто вывел вас на меня и рассказал об Изнанке?

— Друг. Его зовут Терранс, — камешек в ладони мгновенно нагрелся так, что трудно было держать. В этот момент я, как никогда ранее, оценила предусмотрительность Терри, который не рассказывал почти ничего о себе.

Глаза Мори сверкнули. Уверена, ему хватит и имени. К сегодняшнему вечеру он будет знать о Террансе гораздо больше меня. А мне пора прекращать играть с огнем. Оставалась сотня вопросов о Блудсворде, но разговор повернул в опасную сторону. Не знаю, можно ли как-то повредить призраку, но следующим ответом я рисковала поставить под угрозу Рэндольфа.

— Думаю, можно закончить. Я узнала все, что нужно.

— Вы уверены? Разве вам не хочется узнать больше о возможностях и способностях Блудсворда? Или о слухах, которые о нем ходят?

— Ох… — у этого предложения был соблазнительный запах мышеловки. Чтобы понять, что такое Блудсворд и какую угрозу представляет для меня и моих близких, надо задать не меньше дюжины вопросов. А Кенрик Мори будет, обязательно будет спрашивать в ответ. Пока не узнает все. И только боги ведают, какими неприятностями это может обернуться для меня. Или для тех, кто рискнул мне помочь. — Нет, спасибо.

Мори больше не улыбался.

— Вы очень интересная девушка, Элисон Майтлтон. Это ведь о вас ходят слухи, что вы малость не в себе, страдаете припадками, общаетесь с космосом.

— Мы больше не обмениваемся вопросами, но я отвечу вам бесплатно. Да, обо мне. И не с космосом, а с призраками.

Он еще покивал, просчитывая что-то в уме. И сказал:

— Будьте осторожны, леди. Поговаривают, что граф черпает силу из человеческих жертвоприношений.

— А это правда?

— Желаете продолжить обмен?

— Нет, — я встала. — Спасибо за познавательную беседу, мистер Мори. Не смею больше отвлекать вас от работы.

Он поднес мою ладонь к губам и задержал в своих руках:

— Понимаю ваше недоверие, мисс Майтлтон. Но помните: я известен в Рондомионе не только как делец, который может узнать и достать почти что угодно. Я еще известен как честный партнер, который всегда выполняет условия сделки. Когда вам потребуется союзник, вспомните, что у вас есть много ответов, которыми мне бы хотелось обладать.

— Спасибо. Я не забуду о вас.

Мы вышли из лавки, и Терри издал громкий, протяжный выдох, как человек, который сотню миль тащил на плечах тяжелый мешок, а теперь наконец получил возможность сбросить его и отдохнуть.

— Терри, я сильно нам навредила? — жалобно спросила я.

— Нет, что ты, Элли. Ты была великолепна. Надо почаще тебя ругать, отличный эффект дает.

— Но я выдала тебя Мори!

— Это не страшно, — он хихикнул. — Даже забавно, как ты его запутала с этим «призраком».

— А ты разве не призрак?

— Тс-с-с, призраков не существует, Элли. Только никому не говори.

Холодное зимнее солнце золотит верхушки окрестных холмов, рассыпается в снежном крошеве сияющими самоцветами. Кустарник, подаривший имя этой долине и окрестным холмам, торчит по склонам колючим частоколом. В наготе веток, лишенных зелени и цветов, мне чудится что-то скорбное. Ветер теребит остатки пожухлой листвы.

А низину заливает сумрак. Туман разметал над ней грязно-серые пряди, как ошметки гигантской паутины, и солнечные лучи съеживаются, отступают, брезгуя соприкасаться с влажными липкими нитями.

Чаша долины — полное теней озеро в окружении позолоченных солнцем холмов. Мрак вздыхает и плещется, точно жаждет, но не может выбраться из берегов. Под пеленой тумана и толщей сумрака покачиваются искореженные силуэты.

Они привлекательны и омерзительны, как бывает привлекательным и омерзительным только подлинное уродство.

— Это случилось здесь, — говорит Ламберт. — Вон у того дерева.

То, что он назвал деревом, больше похоже на воплощение ночного кошмара. Белесые лианы, ствол, как вздутая плоть в коросте цвета спекшейся крови, гнилостно-зеленые цветы и разбухшие алые почки, похожие на напомаженные, непристойно приоткрытые губы.

Десять лет назад там рос бук. В его тени прятался алтарь, на котором умер тот мальчик — Терри.

— Роузхиллс непохожа на искаженные земли, оставшиеся после Заката богов. Здесь нет инферно. И все же это место отмечено Хаосом. Вы не поверите, леди, но еще десять лет назад тут была прекрасная долина. Вся в зарослях жасмина и диких роз.

Он мог бы не убеждать меня. Я помню.

Помню, какой была долина десять лет назад. И помню, как небо стекало потоками раскаленной лавы, как вспухала, чавкала и вздрагивала земля, жадно пожирая кустарник, тела и даже себя самое…

— Тан Фианнамайл долго пытался узнать, что случилось в тот день. Мы опрашивали деревья, скалы и даже людей. Никто не знает всей правды, но всему виной человеческие маги. Из тех, что служат Хаосу в надежде получить больше силы. Людская глупость и жадность не ведает пределов.

Мне нечего возразить на эти слова, потому что он прав.

— Мы не знаем, как им удалось сотворить такое, — продолжает Ламберт. — Мы не знаем, как и почему Рэндольф и его побратим Терранс оказались здесь и что случилось с ними позже. Но нынче никто из фэйри по доброй воле не сунется на искаженную Хаосом землю.

Я прикрываю глаза. В ушах истошный крик «Терри-и-и!», и на лице я снова ощущаю раскаленное дыхание смерти.

Никто не знает, что же случилось на самом деле в тот день.

Никто.

Даже я.

— Как же вы там оказались?

— За мной гнались кровники из клана Присягнувших Огню. Они преследовали меня всю ночь и загнали ко входу в долину. Я был безоружен, изранен и не надеялся уйти живым. Все, чего мне хотелось, — забрать с собой хотя бы нескольких врагов, чтобы Присягнувшие Огню надолго запомнили, как умирают фэйри Гэльских холмов. Поэтому я спустился в долину. Большинство из них не рискнули последовать за мной. Но один все же решился…

Он замолкает. Порыв ветра доносит со дна котловины сладковатый запах гнили.

— Мастер-воин, лучший мечник клана. Высокий, почти как ваш лорд-Страж. Он носил доспех с шипованными наручами, а его фламберг испил немало крови моих сородичей, — Ламберт стискивает зубы. — Я боялся, что он отступит, но он был самоуверен. Испарения в долине дурманят разум. Все было словно во сне. Не знаю, как мне удалось добраться так далеко, но он настиг меня на холме у алтаря. Я запнулся, упал и почувствовал, как ноги оплетают травы. Помню свист стали над ухом. И крик, — он содрогается. — Никогда не слышал, чтобы живое существо так кричало. Последнее, что я помню, — лиану, прорастающую сквозь мое тело. Это было так отвратительно и противоестественно, что я потерял сознание.

В тени оплавленных каменных глыб на дне долины заметно шевеление. Мелькает тускло поблескивающее хитином тело — жвалы, тонкие многосуставные конечности, налитое похожей на гной жидкостью брюшко. Омерзительное зрелище, от которого невозможно отвести взгляд. Я давлю подкатившую к горлу тошноту и как заколдованная слежу за тем, как гибкое тело исчезает в расщелине.

— В чувство меня привела боль. Такая, словно с меня живьем сдирали кожу. Рядом что-то хрустело и чавкало. Я нащупал фламберг врага и отсек лиану. Вросший в мое тело кусок продолжал шевелиться. Я чувствовал, как он тянет из меня силы.

Ламберт расстегивает несколько верхних пуговиц и сдвигает край рубахи, обнажая бледную кожу. От шеи по плечу тянутся два ряда симметричных коротких шрамиков. Как стежки, сделанные неумелой швеей.

— Это — навсегда, леди. Их нельзя убрать даже магией. Я дернул, и потемнело в глазах. Подумал, что снова потеряю сознание, но желание избавиться от этой мерзости было сильнее боли. Выдирать ее было все равно что самому себе вырывать ногти. Позже целитель клана сказал, что я поспешил. Нужно было вынести лиану на себе, дождаться, пока она ссохнется. Не осталось бы шрамов. Обитатели Роузхиллс не живут долго вне долины.

— А тень?

— В тот момент я был так измучен, что не заметил в себе никаких изменений. Лишь неделю спустя, когда смог встать с постели и вышел во двор, я заметил, как изменилась моя тень. А позже пришли сны…

— Сны?

— Это были не просто сны. Они приносили самые темные желания, самые тайные страхи. Человек не выжил бы. Даже мне — полукровке — непросто было овладеть могуществом. Чтобы выстоять в сражении с самим собой, надо точно знать, для чего ты хочешь обуздать свою силу. Вот почему любой фэйри имеет предназначение.

Выражение задумчивой отстраненности покидает лицо Ламберта. Он поворачивается ко мне и разводит руками:

— Теперь вы понимаете, почему мой способ не подойдет больше никому, леди Франческа? Мне жаль, но вы родились без тени. Это судьба, с ней не спорят, она превыше. И я не хочу, чтобы говорили, будто тан Танцующих-с-Ветром не помнит своих долгов, поэтому дам зарок на Большой долг. Вам и вашему Стражу.

Я перевожу взгляд на серый в наледи камень. От ног Ламберта распласталась тень. Угловатая, слишком длинная и худая для приземистого полукровки.

Тень обряжена в доспех с шипастыми наручами. За ее спиной виден край круглого щита, в правой руке она сжимает полуторный меч. Солнце так падает, или просто Изнанка шутит злые шутки, но кажется, будто лезвие меча изгибается подобно языкам пламени.

— Альфред, — говорит Ламберт, проследив за моим взглядом.

— Что?

— Альфред. Так его звали.

Вид у Блудсворда был немного заспанный и небритый. Как ни странно, ему это шло. Я впервые поняла, почему иные девушки считают его красивым. Нестандартное лицо: слишком длинное, слишком резкие черты, слишком тяжелые брови и крупный нос, но мужественен — не отнять. И эти гипнотические черные глаза…

Он словно очеловечился, скинул часть своей зловещей ауры вместе с лощеностью и дорогим камзолом. А может, все дело было в выражении искреннего удивления, которое граф тщетно пытался скрыть.

— Элисон? Глазам своим не верю, — он преувеличенно-изумленно приподнял брови.

— Похоже, вы не особо рады меня видеть?

— Напротив. Такой приятный… сюрприз. И без предупреждения.

Он, как всегда при нашем общении, сделал многозначительную и пугающую паузу посреди фразы, но мной сейчас владел дикий, хмельной кураж, и я почти совсем не чувствовала страха перед сэром Оливером.

Победа в словесных поединках со стряпчим и антикваром словно подарила мне веру в свои силы. Я вдруг поняла, что тоже что-то могу, и теперь собиралась доказать это Блудсворду.

Мне нужно одержать вверх над моим чудовищем!

— Тогда разрешите войти? — втайне я изумилась, что сказала это. Да еще так спокойно и уверенно. Я ли это? Куда пропала нелепая Элли, которая совершенно не умеет о себе позаботиться, не знает, как правильно себя подать, и боится людей?

— Конечно, — граф посторонился.

— Забавно, что вы сами открываете дверь. Что случилось с вашими слугами? — небрежно продолжала я, снимая перчатки.

Вот так! Главное — уверенность и напор! И не дать ему перехватить инициативу. Не так страшен Блудсворд, как я боялась.

— Остались в поместье. Я приехал в столицу спонтанно, на пару дней.

— Удивительно, и как вы без них обходитесь? — я скорчила такую мину, словно и чихнуть сама без личной служанки не могла. Словно не Рэндольф шнуровал с утра мне платье под мои клятвенные заверения навсегда перейти на наряды попроще, со шнуровкой спереди и без этих ужасных каркасных юбок.

Блудсворд снова применил свою жуткую тактику. Начал сверлить меня взглядом из-под кустистых бровей, нехорошо улыбаться и тянуть паузу. Я всегда пугалась и нервничала раньше, когда он так делал. Вот и в этот раз: чем дольше он молчал, тем менее уверенно я себя чувствовала. А он словно разглядывал поданного ему на блюде молочного поросенка и раздумывал, с какого бока отрезать кусочек.

— Я неприхотлив, — наконец сказал он. — И слишком редко бываю в столице, чтобы держать в доме постоянный штат.

— Экономите? — фыркнула я.

— Экономлю, — согласился он.

Насколько граф экономит, стало ясно, стоило переступить порог. Пыль, мебель в чехлах и запах затхлости, какой бывает в помещениях, где давно никто не живет.

— Надо полагать, кухарки у вас тоже нет, и рассчитывать на приглашение к обеду не стоит?

— Я могу налить вам вина.

— Лучше покажите мне дом.

Он развел руками:

— Здесь не на что смотреть, Элисон. Все в таком же запустении.

— Не страшно. Я просто хочу видеть, как вы живете.

— Неожиданный интерес. Что же, пойдемте. Я буду вашим чичероне.[3] Признаться, я был поражен, увидев вас на пороге, — продолжил он, придерживая передо мной дверь гостиной. — Помню, в нашу последнюю встречу вы клялись, что единственное ваше желание — быть как можно дальше от меня.

— Разве я такое говорила? — ответ, лишь бы ответить. Я жадно рассматривала обстановку в надежде углядеть шкатулку и оттого слушала его вполуха.

— Говорили. Я хорошо помню. Что заставило вас так резко переменить мнение?

— Исход судебного слушания, — тяжко вздохнула я. И почти не покривила при этом душой, ведь, прими судья иное решение, меня бы тут не было. — Вы были правы в том, что брачных предложений не так много, а жить на что-то надо и мне, и моей семье. Я не буду рассказывать вам сказок о внезапно вспыхнувшей неземной любви. Скорее я просто собираюсь обсудить условия сделки.

— Элисон, вы полны сюрпризов. А как же ваш бешеный младший брат и его обещание насадить мою голову над воротами по примеру воинственных пращуров-Майтлтонов?

— Саймон — моя забота. Если мы договоримся, я берусь его убедить. Но прежде чем мы перейдем к обсуждению любых условий, будьте добры, объяснитесь, к чему нужен был тот дешевый балаган с запугиванием, который вы устроили после первого предложения? И не надо валить все на мое безумие. Мы-то с вами знаем, что я — нормальнее многих.

Говоря это все, я представляла, как вместо меня перед Блудсвордом стоит кто-то другой. Кукла фарфоровая в человеческий рост с внешностью Элисон Майтлтон. Кукла открывала рот и произносила скучающим тоном правильные слова. Кукла была в меру практична и в меру цинична, знала, как вести себя в обществе. И ничего не боялась. У нее не хватало фантазии для страхов.

Я подумала, что кукле тоже нужно имя. Пусть ее зовут на анварский манер — Аликс. Так легче отличать от Элли и Элисон.

Горбун слушал куклу со все возрастающим интересом. Разок на его лице даже промелькнуло что-то вроде уважения. Определенно, Аликс ему нравилась больше Элли. Наверное, она много кому пришлась бы по вкусу. И чего ей стоило появиться раньше?

В этот раз он молчал и того дольше. Мы успели подняться на второй этаж и осмотреть весь дом, прежде чем горбун сказал:

— Вы изменились, Элисон. В чем причина? Где испуганный зайчонок, который поджимал хвостик при каждом взгляде в мою сторону?

— Вы скучаете по зайчонку? — Аликс с трудом, но выдержала тяжелый, ищущий взгляд. — Простите, моя мать — старая, беспомощная женщина, сестры слишком молоды, а брат неопытен. Всем им угрожает быть выкинутыми на улицу без гроша. Я не могу продолжать играть в зайку.

Сказав это, я с удивлением поняла, что в словах прозвучало больше правды, чем ожидалось. Кукла-Аликс не была мне совсем чужой. Она просто не была мною.

А Элисон и Элли сейчас хором паниковали на разные голоса. Мы обошли весь дом, но так и не встретили ничего похожего на шкатулку. Или хотя бы жилую комнату без чехлов на мебели. Оставалась, правда, на втором этаже одна дверь, за которую Блудсворд меня не пустил, сказав, что «там нет ничего интересного». Кому как, а для меня сейчас не было ничего интереснее той комнаты.

— И вы решили взять дело в свои руки? Пришли обсуждать брачный договор?

— Да, — Аликс цинично усмехнулась. — Если уж продаваться, то я хочу быть уверена в том, что получу максимальную цену. Но сначала я хочу знать, каких демонов вам вообще потребовалось жениться на мне?

Мне нужно проникнуть в последнюю комнату. Наверняка там его покои! И шкатулка. Если бы удалось хоть ненадолго заставить его выйти…

— Хорошо, — поддержал он предложенный тон. — Буду откровенен, Элисон. Я готов был жениться на вас раньше, когда вы считались законной дочерью Генри. Сейчас вы в лучшем случае бастард, а то и вовсе неизвестно от кого зачатый кукушонок. Все, что я могу вам предложить, — стать содержанкой в моем поместье.

Это было как пощечина. Казалось, ему доставляло удовольствие если не запугивать, то унижать меня. Я сглотнула — в горле пересохло. И тут меня осенило:

— Вы говорили о вине, Оливер. Принесите его. Или я окажусь слишком брезгливой для этого разговора.

Он издевательски поклонился и вышел. Я рванулась к заветной двери. Она была не заперта, но, вкатившись внутрь, я застыла.

Да, здесь находились его покои. А еще лаборатория, испытательный полигон и храм.

Комната была большой. Больше прочих помещений, что я увидела в этом доме. И она была освещена, наверное, сотней свечей, что горели, не сгорая, заливали пространство теплым желтым светом и заполняли сотнями шевелящихся теней. Прямо передо мной находился стол с ретортами, колбами, какими-то свитками. А чуть дальше на голом полу был выложен белый каменный круг с пентаграммой внутри. В центре располагался алтарь. Пустой, без божественных атрибутов. В глубине, за ширмой, прятались кровать, шкаф и потрескивал камин, силясь обогреть слишком большое помещение.

И здесь был запах как на бойне.

— О, ужас! Терри, почему тебя здесь нет? Терри, что мне с этим делать? — пробормотала я себе под нос. От невыносимой вони становилось дурно. И ведь опять окажется, что никто, кроме меня, не чувствует этого смрада.

Терри не было. Он ужасно протестовал и ругался по поводу этой вылазки, поэтому я отправилась на разведку без него.

Но я же не знала, что здесь будет… такое.

Поборов тошноту, я прошла внутрь комнаты, и тут мое сердце забилось быстрее. Потому что на каминной полке стояла шкатулка.

Та самая!

С завещанием.

Я услышала, как за спиной открывается дверь. Голос Блудсворда: «Вот ты где, маленькая негодница». Но все это было уже несущественно, потому что я схватила желанную добычу, а ушастый проводник послушно скакнул вперед, показывая путь на Изнанку.

И здесь мне стало страшно.

С запоздалым раскаянием вспомнилось, как яростно Терри доказывал, что нельзя просто так сунуться на Изнанку жилья могущественного мага. Что это не какой-нибудь стряпчий. Что там могут поджидать любые сюрпризы и ловушки. Он был во всем прав, мой насмешливый друг-призрак.

Здесь все было серым и вязким. Никакой привычной четкости. Изнанка покоев Блудсворда тонула в дыму, размывалась, словно само пространство здесь растворялось под напором неведомой, но чуждой силы.

А еще здесь находилось… это. Скрученный спиралью черный вихрь подпирал потолок на манер колонны. Он тихонько гудел, иногда внутри него посверкивали молнии.

Пришедшее будто само собой знание подсказало: от вихря лучше держаться подальше. Чем дальше, тем лучше. Я замерла, пытаясь рассчитать самый безопасный путь из комнаты, и тут на мое плечо опустилась тяжелая, крупная рука, унизанная перстнями.

— Захватывающее зрелище, Элисон, не так ли?

Все еще не желая верить, я медленно обернулась. Блудсворд стоял за спиной и хищно улыбался.

Терри говорил, проколы реальности зарастают не сразу. Можно последовать за кем-то на Изнанку или обратно, если после перехода прошло мало времени.

Но как он догадался, где нужно искать меня?!

— Всегда глаз не могу оторвать, когда добираюсь посмотреть. Сила инферно завораживает, — задушевно продолжил он. — Но долго находиться здесь опасно. Даже для меня. Так что будь зайкой, верни нас.

Я подчинилась. А что еще оставалось?

— Итак, ты освоила фокус с прошиванием реальности, девочка-иголочка. Сама?

Говорить я не рискнула, побоялась, что голос подведет. Просто кивнула. Кажется, даже в окружении грисков было не так страшно.

— Врешь ведь, — Блудсворд был доволен. Просто невероятно доволен. Лучился от восторга, сыто щурил глаза и кривил губы в странной полуусмешке. — Ты наловчилась врать, хитроумная Элисон. Почти смогла провести меня. Я-то уже подумал было, что ошибся в тебе, — он взял меня за плечо и притянул к себе поближе. — О, что это у тебя? Никак малышка Элисон заделалась воровкой!

После недолгой борьбы горбун завладел шкатулкой.

— Ты это искала, Элисон, не так ли? Для того и пришла в мой дом?

Я молчала.

— Я надеялся, что ты придешь за ней. Ты ведь знаешь, что внутри, не так ли?

Мое молчание не смущало мага. Казалось, он задавал вопросы лишь для того, чтобы услышать звук собственного голоса.

— Знаешь, что самое забавное, моя предприимчивая Элисон? Это я посоветовал Генри оформить бумаги тайно. Иначе был риск, что ваша истеричная матушка все же убедит его написать завещание по всем правилам, — граф театрально вздохнул. — Глупый Генри, ему стоило дать согласие, когда я просил вашей руки. Это избавило бы нас всех от лишней суеты.

Я не знала, что ответить на эти откровения. Блудсворд просил у папеньки моей руки?! И тот ответил отказом?!

В тот момент, несмотря на весь ужас ситуации, мне стало стыдно, что я так плохо думала об отце. А он защищал меня от чудовища, как умел. Как когда-то патер Вимано.

Разве они виноваты, что чудовище оказалось слишком сильным?

— Ладно, — Блудсворд хищно улыбнулся. — Будем считать, что свою роль завещание уже отыграло.

И он швырнул шкатулку в камин.

Я рванулась вперед, упала на колени перед пламенем и смотрела, как огонь медленно пожирает надежды моей семьи на лучшее будущее. Я бы вытащила ее из пламени, наплевав на ожоги, но граф стоял рядом. Он только и ждал чего-то подобного, чтобы продолжить издевательства.

— Полноте, Элисон. Не надо плакать. У нас впереди незабываемый вечер и ночь. Первые среди многих.

— Я здесь с братом, — сообщила я безжизненным голосом. — Он знает, что я пошла к вам. Если не вернусь к оговоренному сроку, будет меня искать.

Блудсворд запустил руку в мои волосы и потянул вверх, заставляя встать с колен.

— Отрадно слышать, что вы не лишились дара речи, как я готов был подумать. Но что-то подсказывает: вы опять лжете, маленькая плутовка Элисон. Даже обидно сознавать, что вы считаете меня идиотом, способным поверить в эту сказку.

Он был прав. Я не видела Саймона уже вторую неделю, только исправно передавала записки с заверениями, что со мной все хорошо, и просьбами не искать меня. Брат, наверное, с ума сходил от беспокойства, но я знала: стоит ему меня увидеть, как рондомионские приключения окончатся безвозвратной высылкой в Гринберри Манор.

А еще я ушла на встречу с Блудсвордом, не предупредив Рэндольфа. Побоялась, что он меня просто запрет, если узнает, что я задумала. Мы почти неделю спорили, как бы отобрать шкатулку у Блудсворда, и фэйри даже слышать не хотел о том, чтобы я приближалась к жилищу мага.

Блудсворд ухватил меня за шею, заставляя придвинуться ближе. Обдал запахом крови. И прошептал, почти касаясь губами моих губ:

— Признаться, я и не надеялся получить тебя так рано, моя беззащитная Элисон. Эх, надо бы чуть больше времени. Я мог бы, о да, мог бы посадить тебя на цепь и подготовиться. Но как устоять, когда соблазн так велик? Ты веришь в судьбу, беспечная Элисон? Нет? Зря. Говорят, она превыше даже воли богов.

Цепкие пальцы сжались на горле чуть сильнее, намекая, что не стоит дергаться. Крылья его носа затрепетали, словно что-то вынюхивая. Я замерла, и не думая сопротивляться.

— Я верю в судьбу, а она привела тебя сегодня в мой дом. Мы начнем прямо сейчас, — горбун потянул меня за волосы в сторону алтаря.

— Что вам от меня нужно? Зачем я вам? — как я ни старалась, в голосе зазвенели слезы.

— Уже плачешь? Отлично! Рыдай, кричи, зови на помощь. И знай: тебе никто не поможет и никто не спасет. Ты проведешь здесь остаток жизни моей игрушкой.

Он переигрывал, но мне было страшно. Мне было неимоверно страшно, аж живот подводило. Единственным, что странным образом поддерживало, не давая сорваться в панику, было понимание: графу нужен этот страх. Ни боль, ни крики не были для него ценны сами по себе. Он хотел, чтобы я обезумела от страха.

— Зачем вам нужно пугать меня?

— Догадалась? Умненькая девочка. Мне так больше нравится, — он швырнул меня на алтарь, и я на секунду задохнулась от смрада, стоявшего вокруг.

— Пахнет… смертью.

— Да, здесь многие умирали. Некоторые — очень долго.

Блудсворд навис надо мной. Его руки пробежали по моему телу, жадный, ищущий взгляд впился в лицо, выискивая что-то.

— Я долго шел к сегодняшнему дню. Годы на разработку ритуала. Потом годы подготовки и годы в неволе. И снова годы невмешательства, пока плод зрел, наливался силой. Ничтожества из Роузхиллс чуть было не испортили все. К счастью, судьбу не обмануть так просто. Ты предназначена мне, сладкая Элисон. Я ждал тебя почти столетие… но теперь пришло время пожинать плоды трудов моих…

Он склонился к моему лицу так, что губы снова почти касались моих. Я сделала тщетную попытку отвернуть лицо, но граф ухватил меня за челюсть, заставляя глядеть ему прямо в глаза:

— Ты — самое удивительное и невозможное творение этого мира, Элисон. Дитя гениальности, идеализма и самомнения. И при всем этом — сама невинность. Я даже не знаю, с чего нам лучше начать, чтобы наверняка. Как считаешь, насилие будет достаточно унизительным? — его рука клещами стиснула грудь.

Я почувствовала знакомую дрожь в руках и успела мысленно вознести благодарность богам за подступающее беспамятство. Сейчас это было настоящим подарком. Любые видения лучше, чем то, что ждало меня здесь.

Даже отмытые волосы Адаль пахли дегтем. Джованни вдыхал этот запах, уткнувшись ей в плечо и слушая восторженные всхлипы. Ее ногти оставили десять коротких кровавых полос на спине Джованни, когда Адаль выкрикнула его имя и замерла.

Он чуть приподнялся на руках, застонал, врываясь в ее тело — такое опасное в бою и покорное сейчас, здесь, в полутемной комнате. Остановился, сжал Адаль в объятиях, переживая почти болезненное блаженство и накатившее сразу после изнеможение…

Адаль тихонько сопела ему в плечо и молчала, пока он не скользнул губами вверх по ее шее, не отвел еще влажную после купания прядь, чтобы поцеловать мочку уха…

— Слезь.

— Тяжелый? — Джованни приподнялся, с сожалением разрывая близость, лег рядом.

— Помыться хочу. Или сам будешь на пятне спать.

От этих слов, как и от ее привычного равнодушия, стало горько. Он смотрел, как Адаль медленно встает — матово-белая кожа в сумерках чуть сияла, подобно жемчугу. В двадцать семь лет ее тело — тренированное тело ни разу не рожавшей женщины — по-прежнему притягивало взгляд. Маленькая аккуратная грудь, тонкая талия, округлые ягодицы и сильные ноги.

Нельзя требовать от людей того, чего они не в состоянии тебе дать.

Адаль — хороший, даже отличный напарник, молчаливый и надежный. Прекрасный лучник, умелый дознаватель и страстная любовница.

Ее ли вина, что она при этом не примерная супруга и никогда не стремилась ею стать?

— Вода грязная, — мягко заметил Джованни. — Мы же мылись.

Она сунула руку в бадью, скривилась:

— И остыла. Ну ладно.

Джованни наблюдал, как она, смочив тряпицу, вытирает бедра, и чувствовал опустошенность. Никогда, даже в минуты высшей близости, он не видел на лице Адаль такого яростного всепоглощающего экстаза, какой появлялся, стоило ей почуять очередного одержимого Хаосом ублюдка.

Ее ли вина, что убивать она любит больше, чем дарить ласки?

— Завтра куда? — напарница вернулась в постель. Позволила обнять себя без радости, но и без раздражения. Терпит. В благодарность за полученное удовольствие. Адаль ценила Джованни как хорошего любовника и старалась быть милой после соития.

Ее ли вина, что она может дать так мало?

— Роузхиллс.

— Что там?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Считай это предчувствием.

Адаль кивнула. О чутье Джованни Вимано на Одержимых в Официи ходили легенды. Сама она не раз могла убедиться, что нюх безошибочно ведет напарника к сообществам истинных культистов.

— Долго ехать?

— Примерно шесть часов. Завтра полдня в дороге, — он прижался к ней сзади, повторяя изгибы ее тела своим. Поцеловал в плечо, снова втянув запах дегтя от влажных волос. Наверное, можно было повторить — Адаль редко отказывала в сексе, — но желания не было, только усталая горечь.

Все не так. Ему скоро тридцать два. Многие мужчины имеют к этому возрасту взрослых сыновей. А он обречен скитаться по свету, деля постель с женщиной, для которой мысль о детях отвратительна, а убийство желаннее самых жарких ласк. Которую сами дознаватели прозвали Гончей храма.

Она с гордостью носила это прозвище.

Адаль тоже одержимая. Охота на культистов — единственное, что способно прогнать скучающую гримасу с ее прекрасного всегда равнодушного лица.

Не проще ли все бросить? Сменить имя, обрить голову, подделать документы и осесть где-нибудь в деревеньке, выдав себя за священника. А там, глядишь, сыщется симпатичная девица на выданье.

Он знал, что не сделает этого. Не оставит ее одну против Хаоса. Иначе в следующей битве некому будет прикрыть спину Адаль, и случится беда.

— Тогда я спать, — она зевнула и задышала в его руках тихо и ровно. Джованни всегда завидовал ее умению засыпать и просыпаться мгновенно, в любой обстановке, словно по сигналу.

— Спи, — прошептал Джованни неслышно, одними губами, — горе мое.

Ей оставалось жить чуть менее суток.

…она настигает. Справа. Слева. Отовсюду. Она здесь. Везде. Во мне.

…а я в ней.

Не оборачиваться! Только не обернуться!

Тропка вдоль реки. Кусты шиповника. Вперед, не смотреть по сторонам, только не смотреть. Только на шиповник, везде шиповник, куда ни глянь…

Вверх. Уводит вверх тропка. Обманула. Не надо вверх. Не надо туда, совсем не надо, там плохое. Страшное.

Было?

Есть?

Под ногами камушки, мелкие. И шиповник, везде шиповник. Дикая роза — так его зовут.

Розы. Холмы и розы. Страшно!

Камень серый. И черный. И бук. Здесь был бук раньше, теперь нет, обугленная головешка. Пахнет кровью, пахнет гарью. Небо падало на землю, сейчас не падает. На месте. Над головой. Высоко.

Сидит на алтаре. Болтает ногами, во рту соломинка, в волосах сухие листья.

— Элли?!

— Терри, спаси меня!

— От кого?

— От нее.

Смеется. Заливисто. Как ребенок.

— Вам совсем не это нужно, принцесса.

— Терри, пожалуйста! Я боюсь.

Встает. Соскальзывает вниз с камня.

— Нельзя всю жизнь бояться и бегать. Тебе придется встретить ее однажды.

— Я не могу…

Шаги за спиной.

…она здесь, сзади, не уйти, не скрыться, беги не беги, настигает, дышит в спину, голодно, зло, всегда рядом, она во мне, я в ней…

— Не можешь? Тогда беги, Элли.

Бегу.

Вниз с холма. Река черней смолы. Трава шевелится, шиповник растопырил пальцы.

Рэндольф с мечом в руке.

— Терри мертв, Элисон.

— Нет!

— Мне тоже придется уйти. Судьбы не изменить. Мы несвободны, такова наша природа.

— Не оставляй меня!

— Я должен.

Торопливый поцелуй. Горечь на губах. Шаги за спиной.

— Беги, Элисон! Не оборачивайся.

Свист мечей. Там остался Рэндольф. Навсегда.

Грязь, везде грязь, осенняя распутица. По колено грязи. Вязнут ноги. Тяжело бежать. В боку колет.

Темно. Уже темно. Так быстро? Небо зажигает бледные звезды. Ни Терри, ни Рэндольфа. Опять бежать?!

Не хочу!

Менгиры вырастают. Из земли встают. Окружают. Справа. Слева. За спиной. Впереди.

Алтарь. Тот же самый? Другой? Полотно в прорехах. Ходит бердо. Крутятся шестеренки. Голодно лязгают рычаги.

Беги — не беги. Не сбежала.

…рядом с машиной, спиной ко мне, в сером плаще… сама серая, как тень… черный провал под капюшоном — хорошо. Только не лицо, не смотреть ей в лицо, не видеть…

Или все.

Конец.

Навсегда.

Подходит ближе. Поднимает руки, чтобы развязать плащ.

Мелькает рыжий локон…

Не знаю, сколько времени прошло. Наверное, много. Я безумно хотела пить. Ноги болели так, что я плюнула и села на солому. Пусть кусает. Но крыса, если она и вправду была, мною побрезговала.

Я уже начала думать, что граф про меня совсем забыл. Или что ему пришлось срочно уехать, а я так и умру тут от жажды, когда скрипнула подвальная дверь и до меня донесся голос Терранса:

— Темно. Нужен факел, Рэнди.

Сердце пропустило удар и заколотилось как бешеное. Я вскочила, подбежала к двери и замолотила в нее кулаками.

— Я тут! Он меня запер!

— Отойди в сторону, Элисон.

Дверь вылетела с одного удара. На пороге стоял Рэндольф — в плаще, доспехе, с мечом в одной руке и факелом в другой. Как герой! Как благородный рыцарь из романа! Непобедимый, суровый, молчаливый, самый-самый замечательный в мире. В этот миг я любила его больше всех на свете.

— Почему так долго? — спросила я. И зарыдала.

Не так-то много удовольствия в том, чтобы быть жертвой. И одно из них — возможность порыдать от души на груди спасителя. Но сделать этого мне не дали. Вместо того чтобы обнять и утешить, Рэндольф сунул мне факел и довольно резко дернул за руку к выходу. А высунувшийся из-за двери Терри выразительно повертел пальцем у виска:

— Элли, прекращай реветь. Надо еще уйти отсюда живыми. Саймон не сможет долго отвлекать хозяина. Переноси нас на Изнанку.

— Терри. О, Терри! Все пропало! Блудсворд сжег завещание! — пожаловалась я, привычно спускаясь на другой пласт реальности.

— Ну и гриск с ним… — он остановился. — А сжег как? Со шкатулкой?

— Да. На моих глазах кинул в камин. Моя семья погибла, Терри.

Терранс начал смеяться.

— Что, кинул в камин и там оставил? Слушай, Рэнди, давай забежим забрать подарочек для Элли.

— Мне это не нравится, — сообщил воин. — План был вытащить Элисон и уйти.

— Она будет плакать день и ночь, если уйдем без этой бумажки. Давай, это недолго! Все равно горбатый сейчас слишком занят с Саймоном.

Я захлопала глазами:

— Саймон… но как?

— Позже, — обрубил Рэндольф, приняв какое-то решение. — Где тот камин, Элисон?

— Оно же сгорело.

Терри фыркнул:

— Показывай дорогу!

На мое счастье, Изнанка дома везде, кроме покоев Блудсворда, была нормальной. Никаких смерчей. У двери в комнату графа я остановилась.

— Туда нельзя! Там… такое.

— Какое? — закатил глаза Терри. Во всем его тоне и позе читалось «Ну что еще за выкрутасы, Элли?».

Рэндольф не стал спрашивать. Просто открыл дверь.

— Действительно, нельзя, — констатировал он, оглядев гудящий черный столб.

Терри ругнулся. А сам мне запрещает!

— Почему инферно еще не разнесло Блудсворду весь дом? Мы чего-то не знаем?

Рэндольф пожал плечами и закрыл дверь.

— Инферно? Что это, Терри? — спросила я, перенося нас в человеческий мир.

— Воплощенный Хаос. И не спрашивай, что это значит. Просто запомни: тебе туда не надо, — мы вошли в комнату, и фэйри присвистнул. — Ого, алтарь смерти! Дознавателей на него нет!

— Время, — напомнил воин. — Где камин?

Мы подошли к огню. Вглядевшись в переплетение языков пламени, я с замиранием сердца увидела выступающий резной бок шкатулки. По виду совершенно целый. Рэндольф подцепил ее кочергой и вытащил из камина. Полированное дерево было прохладным на ощупь, на нем не осталось и следа пламени.

— Но почему? — потрясенно спросила я.

— Шкатулки работы де Ароччи не просто так столько стоят, принцесса. Их почти невозможно уничтожить. Давай, забирай ее, и пошли!

Я подхватила драгоценную ношу. Завещание отца! Свобода и безбедная жизнь для моих родных.

Мы почти успели выйти из комнаты.

— Куда-то торопитесь, драгоценные мои? Невежливо уходить из гостей не попрощавшись, — граф стоял, лениво облокотившись на дверной косяк. В руках он вертел тяжелый бронзовый шар размером с яблоко. — Элисон, не хочешь представить мне своего друга?

— Нет.

Я и моргнуть не успела, как Рэндольф оказался около Блудсворда. Слитная атака с двух рук была бы великолепна, не столкнись мечи с невидимым защитным полем. Короткий электрический разряд отбросил фэйри на пару ярдов от мага.

— Жаль. Люблю знать, что писать на могиле, — горбун огладил «яблоко». — А мне даже нравится, как все складывается. Устроим милый вечер на троих. Посмотрим, как ты отреагируешь, когда я начну отрезать кусочки от твоего приятеля.

С этими словами Блудсворд оторвался от дверного косяка и пошел прямо на меня. Он не торопился, уверенный, что я никуда не денусь. Рэндольф еще хватал ртом воздух и тряс головой, пытаясь подняться. Я цапнула первый попавшийся предмет со стола в лаборатории — это был человеческий череп, почему-то эбонитово-черный, — и швырнула его в горбуна. Вспышка отбросила мое бесполезное орудие, не дав долететь ему до тела мага.

— Испортишь что-нибудь, и я отрежу тебе уши. Без ушей прекрасно можно жить, — сообщил граф. Он даже не угрожал. Просто извещал о намерении.

Рэндольф встал. И снова поднял свои клинки. Он мог попробовать сбежать сейчас, когда Блудсворд стоял спиной к нему, слишком поглощенный мною, чтобы замечать уже побежденного врага. Я отчаянно хотела, чтобы фэйри сбежал. Мысль, что горбун будет пытать его в моем присутствии, была невыносима. Но, взглянув в спокойное и сосредоточенное лицо воина, я поняла: не сбежит. Никогда.

И тут Терри, о котором забыли все, включая меня, скомандовал:

— Переноси нас, Элисон.

Мир моргнул. Рядом ревел вихрь черной, дикой энергии. Тьма, свернутая в воронку, скулила и выла на разные голоса, и мне слышались в этом вое голоса тех, кто в муках умирал на алтаре Блудсворда. Шершавый и колкий ветер гулял меж колонн, больно, чуть не до крови, облизывал кожу, норовил содрать оболочку с вещей и явлений, оставить лишь голую, беспомощную суть.

Это место было равно чуждым и опасным для людей и фэйри. И все же Терри снова оказался прав — оно было нашим шансом на спасение. Я лишь секунду помедлила и рванула к выходу и Рэндольфу.

Оставалось пробежать не больше десяти футов, когда поющий черный вихрь ускорился и пошел наперерез. Я вильнула, он тоже. Встреча была неизбежна, но в последнюю минуту сильные руки дернули меня в сторону. Я полупридушенно пискнула в железных объятиях фэйри, и мы вместе вывалились из двери. Обернувшись, чтобы ее захлопнуть, я застыла.

Блудсворд стоял сразу там, где секунду назад не было ничего. Прямо напротив выхода.

Защитное поле мага трещало и искрило непрерывными разрядами, за которыми почти невозможно было разглядеть его фигуру. Он поднял руки, что-то выкрикнул. Время замедлило ход.

Бесконечно долго срывалось с рук Блудсворда зеленое пламя. Полыхающий болотным маревом шар летел так медленно, что можно было уже с десяток раз отпрыгнуть, но, как в дурном, вязком сне, ноги и руки вдруг налились неподъемной тяжестью, повернуться не было сил и оставалось лишь беспомощно наблюдать.

Путь гудящего темного вихря пересекся с траекторией зеленого пламени. Шар беспрепятственно прошел сквозь тугой поток темной энергии, лишь сменил цвет с гнилостно-изумрудного на черный. На лице Блудсворда возникло выражение ужаса, когда он понял, что преображенное заклятие летит прямо в меня…

Но на пороге навстречу заклинанию шагнул Терранс. И пламя растеклось по его фигуре, глодая призрачную плоть черными клыками. Он истаивал, как сосулька, брошенная в камин.

Терри обернулся. Я поймала его растерянный взгляд. Призрак улыбнулся, но в этой улыбке было слишком много боли…

А потом Рэндольф захлопнул дверь.

— Бежим!

— Там Терри!

— Терри мертв.

— Нет, — прошептала я. — Нет, это невозможно.

— Бежим, Элисон!

— Я не оставлю Терри.

Он опустил клинок:

— Тогда мы оба здесь погибнем.

Я поняла, что так и будет. И еще — что Рэндольф готов к смерти. Может, он был готов к ней с того момента, как вошел в дом мага. А может, с того дня, как спас меня от грисков.

И я побежала с Рэндольфом. А Терри остался там. Навсегда.

— Пожалуйста, — повторил я с тихой угрозой в голосе. — Я дам зарок на любой долг.

Князь Церы откинулся на спинку кресла. Этот подонок выглядел до омерзения довольным.

— Хочешь, чтобы я разбудил твою человечку? Чтобы она продолжила играть в законницу и лезть в дела фэйри?

— Именно, — сказал я, сдерживая подступающее раздражение.

Полчаса беседа шла по кругу. Я настаивал, он смеялся и отказывался. Снова и снова.

Проклятье, я знал, что князь захочет поглумиться, и был готов к этому. Пусть получит свое маленькое удовольствие — заслужил. Но сколько можно?!

Марций Севрус покачал головой:

— Мне ничего от тебя не нужно, Страж. И я рад, что не увижу больше человечку в зале Совета, — он поднялся. — Аудиенция окончена.

До последнего не верил, что он меня выставит.

Оказавшись с той стороны двери, я уставился на нее невидящим взглядом.

Почему?! Мы никогда не любили друг друга, но и врагами не были. И он уже имел возможность убедиться, что я могу быть полезным.

И что теперь делать? Талант повелителя Церы уникален. Я не слышал больше о фэйри или магах, способных войти во врата души.

Ладно, я знал, что должен сделать прямо сейчас, гриски бы побрали навязанный княгиней подарочек. Все во мне требовало вернуться в башню. К Франческе, которая третий день лежала очарованной пленницей в объятьях сна. Но братец-буря изъявил желание прогуляться после обеда, а я, как послушный мальчик на побегушках, обязан был его сопровождать.

Откликаясь на паскудные мысли, лиана на протезе шевельнулась, и меня передернуло от омерзения.

Я сжал кулак, пережидая ноющую боль в давно утраченной конечности. Старший медик клана Танцующих-с-Ветром только руками развел, когда я продемонстрировал ему свою нечаянную находку. Мол, обычно порождения Роузхиллс дохнут вне долины. А эта дрянь, видите ли, прижилась, этаким паразитом вросла в протез. Видать, не устояла перед моим обаянием.

Гадина снова шевельнулась под перчаткой, и я тоскливо прикинул, где бы по-быстрому запереться, обрезать свежие побеги. Слишком торопился с утра для разговора с князем Церы, чтоб его…

— Элвин! — Риэн окрикнул меня, когда я проходил мимо его покоев.

— Я тороплюсь.

Он понимающе кивнул:

— Можешь не спешить. Стормур уединился с княгиней, так что ближайший час ты свободен.

Даже так? Я скривился, подавляя подступающее раздражение. Плевать. Иса давно не моя женщина, пусть проводит время с кем пожелает.

Риэн подмигнул:

— У меня есть отличный тамерский аджас.

На мгновение захотелось согласиться. Плюнуть на все, нырнуть в сладкое облако дурманных грез.

Я не любитель аджаса. Пробовал с подачи Риэна, но не проникся. Доброта и миролюбие, накатившие после нескольких затяжек, сопровождались противной слабостью. Дым обволакивал разум, отнимая ясность восприятия, способность трезво мыслить, а вместе с ней и самоконтроль.

Ну ее к Черной, эту искусственную любовь ко всему сущему. Я лучше буду злым и желчным, но буду собой.

— Обойдусь, — буркнул я и попытался обойти братца. Но он сделал почти незаметный шаг в сторону и снова оказался на моем пути.

— Не нуди, тебе надо расслабиться. Пойдем, покурим, — заговорщицки прошептал этот пройдоха.

А, ладно! За час я только успею доехать до башни и вернуться.

— Курить не буду, — предупредил я, заходя в комнату.

— Тогда выпей, — он поставил на стол запыленную бутылку. Судя по печати на сургуче, из личных запасов княгини. Умеет устроиться. — И рассказывай.

Я опустился в кресло и огляделся без особого интереса. Безликость гостевых покоев разбавлял гобелен с похабной русалкой на стене. Русалка возлежала на берегу моря, призывно выпятив обнаженный бюст, и улыбалась улыбкой опытной, на все согласной шлюхи.

Риэн не спеша забил чашу, поворошил щипцами в камине, выискивая уголек пожарче. По комнате поплыл дымок с характерным запахом.

— Чего рассказывать? — отозвался я, мрачно меряя взглядом бутылку.

Выпить хотелось до смерти. Но наш договор с княгиней и ее паскудным братцем исключал подобные развлечения.

До конца зимы, мать ее!

— О чем ты говорил с князем. И почему такой… — он повертел в воздухе пальцами, словно пытался найти подходящий термин. — Ну, вот такой! — последние слова потонули в бульканье кальяна. Вид у брата при этом был такой счастливый, что мне захотелось ему врезать по морде. Без причины, просто так, для восстановления мировой гармонии.

Не люблю посвящать других Стражей в свои проблемы. Мои названные родственники — специфические ребята. Некоторым из них, вроде Фергуса или Коры, я не доверил бы выносить ночной горшок.

Но Риэн мне всегда нравился. Не в последнюю очередь своей безбашенной легкостью, переходящей в легковесность. И, должно быть, пары аджаса в воздухе сделали свое дело, потому что я разговорился.

Братец слушал внимательно. Кивал. И даже, удивительное дело, не спешил перебить, чтобы поделиться аналогичным случаем, произошедшим с ним совсем недавно.

— Итак, тебе нужна услуга от Марция Севруса, — подытожил он мой рассказ. — Малый долг, правильно?

— Он не согласен даже в обмен на Великий.

Брат отложил шланг в сторону. Посмотрел на меня неожиданно пристально, и я подумал, что он какой-то непривычно собранный и серьезный. Не похож на того обычного Риэна, с которым мы неплохо проводили время лет пятьдесят назад.

— Князь Церы должен мне, — сообщил он. — Как раз Малый долг.

Я стиснул подлокотник кресла, стараясь удержать на лице равнодушную гримасу. Не уверен, что получилось.

— И? — спросил я с самым безразличным видом, на какой был способен.

Он пожал плечами:

— Попрошу его, пусть поможет. Что мне, жалко? А взамен…

— Ага, — стало легче. Не верю в безвозмездную помощь. Как правило, она обходится куда дороже честной сделки. — И что взамен?

— Ты отойдешь и не станешь вмешиваться, когда я попрошу. Один раз.

— Странное условие.

Он заморгал, превращаясь в того самого хорошо знакомого мне Риэна.

— Все честно, Эл. Ну что, по рукам?

За всем этим что-то стояло. Где и когда я должен буду отступить по его просьбе? Чем чревато будет выполнение такого зарока?

К грискам! Нравится — не нравится, выбора у меня нет.

Я кивнул и пожал протянутую руку.

— Какого… — я запнулся, вперившись неверящим взглядом в двери Старины Честера.

Шагавший следом Риэн чуть не впечатался мне в спину и тоже остановился, прервав пространное рассуждение о несомненном преимуществе южных красавиц перед северянками.

— Привет, Хейдрун, — прокомментировал братец открывшуюся его взгляду картину. — Не знал, что ты теперь живешь у Элвина.

— Ты видишь то же, что и я? — переспросил я на всякий случай. — Козу над дверью?

— Ну да, — радостно откликнулся Риэн. — Слушай, а зачем ты ее там держишь?

Эти слова окончательно уничтожили мелькнувшую было надежду, что все это не более, чем галлюцинация.

— Какого, — я добавил любимое словечко из лексикона матершинника-Фергуса, — ты здесь делаешь, Хейдрун?

Коза мемекнула и встала. Медленно так, с достоинством. По-кошачьи потянулась, балансируя на обледенелом козырьке. И с грацией… ну с грацией горной козы — кого же еще, — спрыгнула в сугроб.

Выбиралась она оттуда неспешно. Брезгливое выражение, застывшее на козьей морде, в самый раз подошло бы королеве в изгнании, вынужденной толкаться среди грязных мужланов. Встав прямо напротив двери, Хейдрун отряхнулась, обдав нас и подошедшего князя Церы снежным крошевом, и выжидательно склонила голову.

— Ты не могла бы это делать аккуратнее? — фыркнул Риэн, отряхивая снег. — О чем я говорил? А, Маджарат! Элвин, ты был там? Готов спорить, что нет. И уж точно не знаешь, каких страстных цыпочек скрывают эти унылые покрывала…

Последнее, что меня сейчас интересовало, — прелести южных цыпочек.

— Нет, ну чтоб я сдох! Мэй приехала погостить и взяла тебя с собой?

Коза задумчиво боднула дверь.

— Можешь передать ей, чтобы убиралась. Я и в одиночку не жажду ее видеть, а уж с таким довеском…

— Если ты занят, Страж, я могу приехать в другой раз, — ледяной тон Марция Севруса пресек дальнейшие переговоры. Князь стряхнул снег с плеча и уставился на козу с таким кислым видом, словно его накормили неспелой хурмой.

Хейдрун подобная нелюбезность только воодушевила, и она потянулась к плащу фэйри с явным гастрономическим интересом.

— Отстань! Иди отсюда, — князь Церы дернул плащ. Хейдрун обрадованно припала на передние ноги и замотала головой, как игривый щенок, который вырывает из рук палку. Ее челюсти интенсивно шевелились, ткань на плечах фэйри натянулась и чуть треснула.

Я немедленно простил Мэй ее незапланированный визит. Восхитительное зрелище! Одно из тех, на которые можно смотреть часами.

— Уйми свою козу, Страж, — прошипел Марций Севрус, прожигая меня возмущенным взглядом.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — отозвался я самым кротким тоном, на какой был способен. — Это не моя коза. Мог бы сказать, что она принадлежит моей сестре, но погрешил бы против истины. Хейдрун никому не принадлежит, она сама по себе.

— Все равно прекрати это!

Уже не меньше трети плаща исчезло в бездонном желудке козы, и останавливаться она явно не собиралась.

— Хейдрун, фу! Плюнь его немедленно!

Когда это Хейдрун меня слушала?

— Он сделан из козьей шерсти. Неужели ты станешь есть себе подобных?

Она дернула ухом, выказывая презрение к моей неумелой лжи.

— Ну как тебе не стыдно?

Клянусь, не будь у нее занят рот, она бы захохотала. А так только покосилась, всем своим видом выражая: мол, совершенно не стыдно и с чего бы должно быть?

— Такая взрослая… можно даже сказать, пожилая коза. А ведешь себя, как будто и года не исполнилось, — продолжал я увещевать ее. Разумеется, без какого-либо заметного эффекта.

Князь Церы прервал развлечение, двинув с размаху козу кулаком по морде. Она выпустила изрядно пожеванный край плаща, отскочила и уставилась на него с выражением обиды и неверия. Никто из нас никогда не позволял себе такой вольности по отношению к Хейдрун. Главным образом помятуя о ее злокозненном и мстительном характере.

В боевом меканье отчетливо послышалась жажда крови. Коза нацелила острые рога на фейри и пошла в атаку.

Я еле успел вскинуть щит, закрыв гостя от посягательств. Князь Церы был мне нужен. Даже не мне, а Франческе, спящей заколдованным сном. Как бы ни хотел я понаблюдать за игрой фэйри и козы в догонялки, дело прежде всего.

— Надо сказать Мэй, чтобы лучше следила за зверушкой, — проворчал я, захлопывая дверь перед козьим носом.

— Мой брат заслуживал того, чтобы я с ним попрощалась, — упрямо повторила я.

— Заслуживал, — тихо согласился фэйри. Он держал коня почти вровень с моей лошадью, поэтому не было нужды повышать голос.

— Он вам поверил. Пошел вытаскивать меня от Блудсворда.

Рэндольф кивнул, признавая очевидное.

— А я вместо этого… трусливо, записочками. Как он матери в глаза смотреть будет?

И снова кивок. Насколько все было легче, когда нас было трое. А тогда мне казалось, что они все время ругаются.

— Почему ты такой молчун? Представить не могу, как ты убеждал Саймона.

— С ним разговаривал Терранс.

— И он сразу вам поверил?

— Почти сразу.

Конечно. Терри умеет так говорить, что ему нельзя не верить.

Умел.

— Надеюсь, с Саймоном все хорошо, — мне действительно было стыдно за поспешное бегство из Рондомиона. За записку, приложенную к завещанию. За то, что так и не сказала брату «спасибо» и «прости». Наверное, после Терри Саймон — самый близкий для меня человек. — Жаль, что я не увижу лицо дяди, когда Бакерсон будет давать показания. Знаешь, ради этого стоило бы спрятаться в Гринберри Манор и подождать пару недель.

Последнее было сказано нарочно, чтобы позлить моего спутника. Я хотела, чтобы фэйри ответил хоть что-то. Поделился сомнениями или страхами. Выслушал мои. Обнадежил. Сказал, что мы будем делать дальше.

Бесполезно. С таким же результатом можно пытаться разговорить ближайший дубок.

С полчаса мы ехали молча.

— Рэндольф, скажи что-нибудь!

— Что тебе хочется от меня услышать?

— Что-нибудь! Скажи, что все будет хорошо. Что у тебя все под контролем. Что ты знаешь, что делаешь!

Он вздохнул:

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, Элисон. Все, чем я владею, принадлежит тебе.

Мне захотелось взвыть. Такие прекрасные слова, любая была бы счастлива их услышать. И ведь правда, чистая правда. Не знаю, способен ли Рэндольф вообще лгать, но сейчас он пугающе искренен.

И не то. Совсем не то.

Как же ты мне нужен, Терри!

Коней мы купили на постоялом дворе. Не за всякие глупости вроде «услуг». За нормальное, человеческое золото. Рэндольфу, с его кошачьими глазами и острыми ушами, не стоило лишний раз мелькать среди людей, но появляться на Изнанке было стократ опаснее. Поэтому он надвинул поглубже шляпу и держался в тени, пока я торговалась за выбранных им лошадей. Хозяин заломил несусветную цену и ни в какую не хотел сбивать. По гадким усмешкам и намекам я догадалась, что он счел нас парой любовников, сбежавших, чтобы обвенчаться. Почему не мужем и женой? Неужели у меня недостаточно благопристойный вид?

Уходили мы тоже по человеческому тракту. У меня оставалось еще немного денег, должно было хватить на пару дней. Что делать дальше, я не знала. Оставалось надеяться, что у фэйри есть план.

Сейчас моя лошадь, пегая кобылка с умными глазами и человеческим именем Нелли, неспешно трусила за злым одноухим жеребцом Рэндольфа. Каждый шаг уносил нас дальше от столицы Дал Риады, Сэнтшема и Гринберри Манора. От Саймона, матушки, проблем с наследством и хищных лап Блудсворда.

— Я хочу мести! — я сама удивилась, что сказала это. Даже поводья натянула от неожиданности. Нелли послушно остановилась, удивленно всхрапнула — мол, чего ты, хозяйка?

— Мести? — Рэндольф тоже осадил коня.

— Блудсворд должен заплатить за смерть Терри! И за все, что он со мной сделал. Почему я должна бежать из родного дома? Я хочу мести!

— Сейчас это невозможно.

— Спасибо, а то я не знала, — фыркнула я. — Но потом, когда мы приедем в Церу. Что дальше? Так и прятаться всю жизнь по углам от горбатой мрази?

Он тронул поводья.

— Это зависит от тебя.

— Почему от меня-то?!

Фэйри не ответил.

Заметать начало еще в обед. Мы глянули на бегущую вдоль тракта поземку и, не сговариваясь, решили все же ехать. Близость столицы подстегивала. Чем больше миль будет между нами и возможной погоней к началу непогоды, тем лучше. Выиграть даже полдня в таких условиях — выиграть гонку.

Мы ошиблись. Через пару часов разыгралась настоящая метель. Ветер сбивал с ног, снег залеплял глаза, укладывал под ноги белые липкие барханы. На Изнанке снега было меньше, но ветер свистел пронзительнее и злее, забирался под одежду, а колючие снежинки впивались в кожу.

Моя лошадь совершенно выбилась из сил. Я и сама так вымоталась, что могла только направлять Нелли за черневшим впереди силуэтом. От снега слезились глаза, мокрые дорожки стекали по щекам и замерзали на ветру. Я давно не чувствовала пальцев, словно их отрубили, оставив безобразные культяпки, как у Кьяры. Усталость была такая, что невозможно ни думать, ни донимать Рэндольфа вопросами, куда и зачем мы идем. Не будь впереди фэйри, я бы просто слезла и тихо замерзла насмерть.

Когда воин свернул с тракта в лес, я даже не возмутилась. Последние жалкие остатки сил уходили на то, чтобы не выпасть из седла. Нелли жалобно заржала, сетуя на злую хозяйку. Впереди отозвался ржанием жеребец Рэндольфа. Я покачнулась и поняла, что теряю равновесие.

Падать в сугроб было не больно. На свое счастье, я успела вынуть ноги из стремян. А еще в снегу было мягко. И даже почти тепло. Я прикрыла глаза…

Мужские руки выдернули меня из объятий смертного сна, встряхнули:

— Держись, Элисон. Не спи!

Рэндольф, который почти кричит, — разве так бывает?

Пощечина — это совсем не больно, когда не чувствуешь щек. Фэйри потряс меня за плечи:

— Сможешь сесть на лошадь?

— Нет, — сказала я. И покачнулась.

Он негромко выругался.

— Я подсажу тебя на своего коня. Задача — не упасть, пока я не сяду за тобой. Сможешь?

— Постараюсь, — губы не слушались.

Жеребцу не понравилось нести двойную ношу, но фэйри мигом пресек бунт. Конь тоже слишком вымотался, чтобы протестовать по-настоящему.

Последнюю часть пути я помнила урывками. Сидеть, прижавшись к Рэндольфу, было теплее, и меня поминутно клонило в сон. Помню, как внезапно из снежной круговерти возник черный сруб, и воин пробормотал под нос короткую благодарственную богам за избавление от напастей.

Внутри хижины стоял ундландский стылый холод. Но хотя бы ветра не было. Я перешагнула порог и опустилась прямо на пол. Кричи на меня, бей, тащи, убивай — с места не сдвинусь.

— Займусь лошадьми, — сказал Рэндольф. И ушел.

Я просидела несколько минут, потом со стоном встала, стряхнула снег и пошла к очагу. Я не буду бесполезным балластом для своего спутника, пусть даже он ничего не ждет и никогда не упрекнет меня за бездействие.

Здесь были дрова. Целая гора дров. И огниво! Настоящее богатство — что там какое-то золото?! Негнущимися пальцами я сложила и подожгла дерево. Села, протянула руки к робкому, едва тлевшему огонечку. Как хорошо, что в этом холодном мире есть огонь.

Пламя разгоралось. По пальцам медленно забегали болезненные теплые мурашки. Рядом на пол сел Рэндольф. Тоже протянул руки к огню, и я поняла, что фэйри измучен не меньше моего.

— Тут есть вино, — сказал он. — Теплые одеяла и даже еда.

— Хорошо, — радость от его слов была какой-то далекой и ненастоящей, словно ощущала ее не я. Сейчас все затмевали покой и усталость. Я опустила голову ему на плечо, и мы вместе смотрели на пламя.

— Что это за место?

— Гостевой шельтер.

— Нас отсюда не выгонят?

— Это для всех путников.

— А платить снова услугами?

— Бесплатно.

— Хорошо быть фэйри.

Комната быстро прогревалась. С моей одежды и волос начало капать.

— Лучше сними плащ. Снег тает, будешь вся мокрая.

— Не сниму. Так теплее.

Он поднялся, отошел. Вернулся с кучей одеял, швырнул на пол у очага и начал меня раздевать.

— Не надо, я сама.

Волосы были мокрые, словно я гуляла под дождем. От плаща курился пар. Рэндольф был прав. Сейчас, когда снег подтаял и намочил одежду, стало сыро и холодно. Меня начала колотить дрожь.

— Завернись, — он сунул мне несколько одеял. Я буркнула что-то вроде «угу», избавилась от насквозь мокрого и грязного платья — на этот раз, хвала богам, оно шнуровалось спереди. Одеяла были колючими, и от них пахло овечьей шерстью.

— Пей, — я отхлебнула прямо из бутылки, как матрос. Словно жидкий огонь пробежал по венам. Кусачие мурашки перебрались из пальцев в щеки, нос и уши. Хорошо!

Фэйри опустился рядом. Снял перевязь с мечами, доспех, нижнюю рубаху, обнажив поджарое, мускулистое тело, разукрашенное узором из множества шрамов. Надо было отвернуться, но я ужасно бесстыжая и не стала этого делать. Мне нравилось смотреть на него. Красота и грация молодого хищника должны вызывать восхищение, а не стыд.

Он распустил свои косы и тоже завернулся в одеяло. Сдержанный, бесстрастный, весь в себе.

— Знать бы, о чем ты думаешь, — тихо сказала я.

— Зачем?

— Чтобы понять… что угодно может скрываться за молчанием.

— Элисон, я не предал бы тебя, даже если б мог. А я не могу.

— При чем здесь «предал»? — услышать такое было обидно. — Я доверяю тебе, иначе никогда бы не поехала в Церу. Просто хочу понять, какой ты, Рэндольф.

Он повернулся. Скуластое мальчишеское лицо и взрослые, нечеловеческие глаза.

— Гораздо проще, чем тебе кажется.

— Я в этом не уверена.

— Я думал о том, что, если завтра метель продолжится, нам придется остаться здесь еще на сутки.

— Это плохо?

— Нет. Если это просто метель.

— А может быть не «просто»?

— Может. Если княгиня Иса того пожелает.

Мне снова стало холодно. Ну вот, а казалось, только-только согрелась.

— Так и не поблагодарила тебя, — голос дрожал. — И… прости, что была такой капризной свиньей последние дни. Мне просто страшно, Рэндольф. И еще я скучаю по Терри.

— Я тоже.

В отличие от Терри, он мог меня обнять.

Мы так и сидели в обнимку. Долго. Я ощущала щекой и ухом его горячее дыхание. Сильные руки на спине, запах влажных волос. И удивительное чувство поддержки, сопричастности, когда точно знаешь: что бы ни случилось, ты не одинок, и тот, кто рядом, не предаст и не бросит.

А потом что-то неуловимо изменилось. Дыхание фэйри стало глубже, руки напряглись, прижимая меня чуть крепче, чем нужно, и нечто во мне отозвалось жаркой, пьянящей дрожью по всему телу. Его пальцы скользнули по моей спине, поглаживая осторожно и нежно. Я замерла, вслушиваясь в свои ощущения. Хотелось, чтобы он не останавливался. Чтобы продолжал. Сквозь тонкую шерсть одеяла я чувствовала каждое прикосновение. Губы прижались к шее. Туда, где под кожей пульсировала жилка. Сперва робко, словно спрашивая разрешения. Я чуть откинулась в его руках, и не думая протестовать, когда он поцеловал меня еще раз, поднялся к мочке уха, лаская кожу дыханием. Внизу живота запульсировало голодное желание, откликнулось ноющим зудом в сосках. Мне захотелось скинуть одеяло, чтобы ощутить его прикосновения. И чтобы он погладил меня там, внизу…

Рэндольф отпрянул со стоном — посмотрел на меня совершенно безумным виноватым взглядом и выдохнул:

— Прости.

Разочарование было неожиданно острым. Я не хотела, чтобы он останавливался. Его близость, жар огня в очаге — только это и было сейчас правильным, единственно верным, под вой злой метели за окном.

Я сама скинула одеяло, прильнула к Рэндольфу и шепнула почти беззвучно «Да!».

Я хотела этого.

Он подарил мне еще один безумный взгляд, словно преодолевая сопротивление, склонился над моим лицом и впился в губы.

Я не знала, что нужно делать, но это вдруг оказалось неважным. Между нами не было преград в виде одежды или пустых, ненужных слов. Были только обжигающе-пьянящие поцелуи, блики огня на коже, летопись шрамов под пальцами. То робкие, то дерзкие касания, на которые мое тело отзывалось сотнями новых, неведомых и восхитительных ощущений. Чужая и своя нагота, как разделенная тайна. Прикосновения сильных рук и жар желания, огнем растекшийся по коже.

Он гладил меня бережно, почти благоговейно, как хрупкую статуэтку, целовал требовательно и нежно. Оторвавшись от моих губ, Рэндольф спустился, оставляя дорожку из поцелуев к моей груди, прикусил сосок. Я всхлипнула и выгнулась, перебирая его волосы. И он дотронулся до меня там, ниже, где зрело голодное, тягучее вожделение, заставив еще раз всхлипнуть, а потом и застонать. Внутри закручивалась звенящая тугая спираль. Почти не соображая, что я делаю, я раздвинула шире ноги и только жалобно вскрикивала — не было ни возможности, ни желания сдерживаться в плену его ласковых укусов, когда его пальцы вытворяли с моим телом такое…

Внутри живота что-то скрутилось, жаркая спираль лопнула, опалив сумасшедшим наслаждением. Я вскрикнула и замерла в его руках.

Несколько минут мы лежали рядом. Он прижимал меня к себе все так же — бережно, с тайным вожделением, касался губами волос и тяжело дышал, прикрыв глаза. А на меня вдруг накатил стыд. Такой, что ни вздохнуть, ни сказать хоть слово. Молчание становилось все напряженнее, в нем зрела пугающая недоговоренность, неуверенность перед тем, что только что случилось. Мы словно перешли границу, и дальше не было никаких правил, все наугад, на ощупь.

Я подумала: надо бы ляпнуть хоть что-то, хоть какую глупость, чтобы разрушить неловкость. Но немота была сильнее.

Рэндольф открыл глаза. В сумерках его зрачки казались огромными и почти круглыми.

— Тебе было приятно, Элисон? — спросил он срывающимся шепотом.

Я кивнула, все еще не в силах сказать хоть слово.

— Тогда давай спать.

— А… ты?

Он вымученно улыбнулся:

— Это неважно.

— Как это неважно?! — я даже села от возмущения. — И что, это все?!

— Ну… да, — его голос звучал озадаченно.

— А вот и нет, — во мне неожиданно проснулось упрямство. — Так неправильно!

Он смотрел на меня все так же сосредоточенно, будто решал сложную задачу. И я сама положила руки ему на плечи и поцеловала.

Я не очень хорошо умею целоваться — опыта мало.

— Элисон, — сказал он, отрываясь от моих губ. Мягко, как говорят с неразумным ребенком. — Тебе будет больно. Первый раз всегда больно.

— Пусть будет! — сказав это, я зажмурилась. Подумать только — я сама такое говорю, как можно! Сама вешаюсь на мужчину. Ужас какой!

В этот раз все было дольше. Рэндольф гладил меня несмело, словно боялся сделать больно простым прикосновением. Но от его осторожности, восхищения, еле сдерживаемого желания и страха во мне снова вспыхнул все тот же жаркий голод. И теперь я была смелее. Не только принимала, но и пыталась подарить в ответ ласки.

Тяжесть тела сверху, шепот между поцелуями:

— Ты уверена?

— Да!

Было больно. Куда больнее, чем я ждала, хотя он был очень аккуратен и нежен. Как ни пыталась, я не смогла сдержать крика. Рэндольф остановился, тяжело дыша, и простонал сквозь зубы мое имя. А потом двинулся снова — медленно, сдерживая себя. И к боли от его осторожных движений начало примешиваться удовольствие.

Это было странное удовольствие. Больше от его заботы. От понимания, как он хочет, чтобы мне было хорошо, как боится быть слишком грубым и резким…

Боль мешалась с наслаждением и уходила. Сплетение, слияние, неописуемое ощущение чужой плоти внутри. Сладкая, медленно нарастающая волна от каждого нашего движения навстречу. Хриплый мужской стон, от которого по телу пробегает жаркая дрожь. Капли пота на лбу. Распущенные волосы щекочут кожу. Удивительные мгновения близости после…

Наверное, мне полагалось умирать от стыда. Я сама настояла на этом — есть ли больший позор для леди? Отдалась мужчине, который не был моим мужем. Которого почти не знала. И, кажется, не любила — знать бы вообще, что такое «любовь». Я отдалась не потому, что он обманул, принудил посулами или заставил, не из страха, что он оставит меня без покровительства, и не в попытке расплатиться за защиту. Я просто хотела. Могла сказать «нет» в любой момент, но тело и душа отвечали только «да». Я не была жертвой. И не желала стыдиться этого.

Рэндольф лежал рядом без доспеха, без одежды и без обычной бесстрастной маски. Мягкая, счастливая улыбка блуждала по его лицу. Сейчас он казался совсем юным: можно было поверить, что Терранс — его старший брат. Фэйри повернулся, и его взгляд был как любящие прикосновения.

Несмотря на усталость и вой вьюги за окном, в сон не тянуло. Я ощущала внутри кипучее, нервное возбуждение. Хотелось болтать, смеяться, приставать к Рэндольфу — такому спокойному, расслабленному, непривычно открытому.

— А сейчас ты о чем думаешь?

— Ни о чем. Мне просто хорошо.

— Ты считаешь меня шлюхой?

— Нет, — он удивился. — А должен?

— Не знаю. Я же теперь падшая женщина. Совсем-совсем падшая, ниже некуда. Без шансов выйти замуж.

Даже не думала, что бесстрастный Рэндольф способен так хохотать.

— Очень смешно, да? Сразу видно, что у тебя с воспитанием еще хуже, чем у меня. — Обидеться не получилось, я засмеялась вместе с ним. Пусть он всегда будет таким счастливым.

Отсмеявшись, он заставил меня подвинуться ближе к огню и коснулся пальцами отметины на груди.

— Откуда у тебя этот шрам, Элисон?

— Этот? Ой, я правда не знаю. Он просто взял и появился. Точно помню, что не резалась. И провалов в памяти не было. Смешно, да?

Он помрачнел:

— Не смешно. Это руна.

— Руна? Почему на мне неизвестно кто вырезает руны? Я что, свиток этому «кому-то»?!

— Ты это ты. С тобой что угодно может быть.

— А ты знаешь, кто я, Рэндольф? Почему это все происходит со мной?

— Догадываюсь.

— Скажи мне!

— Прости. Нельзя.

— Почему?

— Ты должна сама вспомнить.

— Да уж, сразу видно, что вы с Терри братья, — буркнула я. — Опять одни туманные намеки.

Фэйри не ответил. Отвернулся, чтобы подкинуть дров в очаг.

Мне пришла горькая мысль:

— А ваши с Терри родители… они живы?

— Мои — нет. У Терранса… не знаю. Отец умер, мать должна быть жива.

— Погоди. Я запуталась! Вы же братья. Почему у вас разные родители?

— Мы побратимы, Элисон. Мы смешали кровь и разделили судьбу. Эти узы сильнее тех, что налагаются по праву рождения.

— Совсем запуталась. Почему вы тогда так похожи? — голос прозвучал жалобно.

— Мы смешали кровь и разделили судьбу, — повторил Рэндольф. — Тело, душа и судьба — едины.

Я помотала головой. Бардак какой! То, о чем он говорил, просто не умещалось в голове. Но у меня оставалась сотня тысяч вопросов, и я решила задать хотя бы несколько, пока фэйри в разговорчивом настроении.

— А как вы познакомились? Почему решили стать братьями?

— Мы оба были в обучении у Мастера мечей.

— А что случилось с телом Терри? Он же не всегда был таким?

— Не могу сказать.

В притворном гневе я пихнула его кулаком в плечо:

— Сколько можно надо мной издеваться? Ты — каменный, бесчувственный чурбан.

Вместо ответа он притянул меня к себе, коснулся губами виска.

— Интересно, тебя вообще можно разозлить? Или поссориться с тобой?

Фэйри улыбнулся:

— Очень трудно. Но у Терранса получалось.

Мы помолчали.

— Рэндольф?

Сонное «а?».

— А что означает эта руна?

— Я не уверен, — он погладил шрам, обвел пальцами сосок, вызвав у меня возбужденный выдох. Ладони у Рэндольфа жесткие, в мозолях от меча. Как у него при этом получается быть таким нежным? — Это — Науд. Принуждение, ограничение или долг. А еще — судьба.

— Опять судьба? Не слишком ли много ее в последнее время?

Он зевнул.

— Я мешаю тебе спать, да?

— Я буду говорить с тобой, если тебе это важно. Но нам надо выспаться. Завтра придется искать дорогу через сугробы.

— Ну сам посуди: как можно спать, когда ты наконец-то стал отвечать что-то еще, кроме «да» и «нет»?! Я должна пользоваться моментом.

— Пользуйся, — разрешил он, подавив второй зевок. Мне немедленно стало стыдно.

— Прости. Я не буду. Понимаю, как ты устал. Давай правда спать, а завтра ты останешься таким же, хорошо?

Рэндольф не ответил. Кажется, он заснул, как только я пообещала больше не приставать с вопросами. Я завистливо повздыхала — нервная трясучка по-прежнему бежала по всему телу, отдаваясь дрожью в пальцах. Слишком много всего произошло за сегодня. Особенно мое грехопадение. Как же можно спать после такого? Я теперь, наверное, вообще никогда в жизни заснуть не смогу…

Последнюю мысль я додумывала, уже проваливаясь в сон без сновидений.

Стук в дверь. Громкий, настойчивый, он вырывает из липких объятий кошмара.

— Франческа, открой.

Отворачиваюсь, утыкаясь носом в серый бархат софы. Простыня вся влажная и сбилась — я сильно ворочалась ночью.

— Пожалуйста. Это ненадолго.

Не буду слушать! Не открою! Пусть оставит меня в покое или уже войдет сам, как привык это делать. Благо на двери ни щеколды, ни замка. Я подперла ее на ночь стулом, но никогда не поверю, что для Элвина это станет серьезным препятствием.

Он не пытается ворваться. Снова настойчиво стучит и, поняв, что я не собираюсь открывать, повышает голос:

— Сеньорита, я сейчас уезжаю… должен. Не знаю точно, когда вернусь. Возможно, не раньше вечера. Дом твой, ты в нем хозяйка. Только прошу, не уходи никуда и не делай глупостей.

Смешно! Куда я могу уйти — сам же запретил мне через ошейник.

Но… если вчера он сказал правду, запрет давно не действует. Я свободна!

Мысль заставляет подскочить на месте. Я выбираюсь из-под одеяла, крадусь к двери и вслушиваюсь в его затихающие шаги.

В голове какая-то сумятица. Вчера я так и не смогла до конца оправиться от новостей. Казалось, реальность — понятная и знакомая с детства — истончилась, изогнулась, обернулась невообразимой ложью. И я уже не могу доверять ни миру, ни себе самой.

Невозможно было отрицать слова мага. Перемены в обстановке в башне, пугающие перемены в его поведении. Как бы ни хотелось мне списать все на желание Элвина поиздеваться над пленницей, я не смогла этого сделать.

Особенно когда он снял перчатку с левой руки.

В ужасе от новостей я закрылась в своей комнате и объявила, что буду спать здесь, на диване.

И что не хочу его видеть.

Он долго убеждал меня через дверь пойти в гостевую комнату, где есть нормальные кровати. А потом прислал брауни с постельным бельем.

Ночью мне снились кошмары. Я стояла за дверью, а нечто с другой стороны стучалось и умоляло впустить его. Совсем как Элвин. Еще в памяти остался зал, полный битого стекла. Осколки ранили босые ноги. Я шла по ним, оставляя кровавые следы…

Выждав для гарантии десять минут, я открываю дверь и иду заново исследовать башню.

Его покои. Не его — наши. Тысячи мелочей говорят, что теперь рядом с мужчиной в этих комнатах обитает женщина. Туалетный столик, заставленный баночками с румянами и пудрой, россыпь шпилек и расписной веер на бюро, шелковый шарфик на спинке кресла.

— Леди! — писклявый голос из-за спины заставляет подпрыгнуть.

Всего лишь очередной брауни. Он застенчиво хлопает длинными ресницами и поглаживает ладошками пушистую кисточку на хвосте.

— Как ты меня напугал, — с чувством говорю я. — Ты кто?

— Леди забыла? Я — Тасситейл. Гор-нич-на-я, — последнее слово брауни произносит по слогам с неподдельной гордостью.

Надо же, я и горничной обзавестись успела?! Мне опять хочется завыть от абсурдности происходящего, но брауни умудряется погасить подступающую истерику простым вопросом:

— Леди будет одеваться?

— Будет, если есть во что.

В моей комнате я не нашла ничего похожего на гардероб. А обсуждать эту или любую другую тему с магом было невыносимо.

Не удивившись подобному ответу — способны ли вообще брауни удивляться? — Тасситейл с натугой откатывает в сторону малоприметную дверь в дальнем углу.

Я вхожу в гардеробную комнату, встроенные в стены магические шары вспыхивают, и у меня перехватывает дыхание от восторга.

Платья, платья и снова платья — одно прекраснее другого. Строгие официальные, с минимумом отделки, но поражающие безупречностью кроя. Пышные бальные — кружево, жемчуг, вышивка. Простые домашние, выполненные из мягкой ткани, уютные и удобные даже на вид.

Батистовые и шелковые сорочки, чулки, подвязки, панталоны… Одних перчаток полсотни, не меньше. И все, все безупречного качества и красоты. Такой одежды не постыдилась бы и королева!

Рядом висят мужские камзолы и рубахи, но я едва обращаю на них внимание, завороженная открывшимся внезапным богатством.

— Что наденет леди? — спрашивает Тасситейл.

Если Элвин не соврал вчера, если сказал правду… получается, это — мое? Все мое?!

Чувствую, как по губам плывет глуповатая улыбка:

— Надо померить.

Ветер воет, прижимает входную дверь, словно сговорился с магом и жаждет не дать мне уйти из башни. Я налегаю на нее всем весом, распахиваю…

Щеки ожигает ледяное дыхание. В холл влетают снежинки, крутятся, оседают в волосах, залезают под теплый, подбитый лисьим мехом плащ.

Замираю на пороге. За спиной тепло, запах дров в камине и еще теплых булочек с кухни. Впереди только свистящая тьма, заполненная снежным крошевом. Один взгляд на нее избавляет меня от желания выйти из башни надежнее любых уговоров.

Как Элвин вернется по такой непогоде? Или его можно не ждать?

Хорошо бы он остался ночевать там, где сейчас его носят демоны.

Сквозняк выдергивает из рук створку двери, заставляет захлопнуться перед моим носом с громким стуком.

Даже сквозняк заодно с Элвином.

Бежать — глупость, я вполне это понимаю. Меня не бьют, не мучают, не обижают…

Но мне тяжело. Здесь, в этой башне, наедине с дикими вопросами, на которые нет ответа.

Или не так. Наедине с навязчивыми ответами, без вопросов.

Несколько часов назад я превратилась в кошку. Почти случайно, желая уйти от напоминаний о потерянных годах, которые сквозили молчаливыми правдивыми свидетелями в окружавших меня мелочах.

Превратилась в кошку, и дом обрушил на меня запахи. Сотни, тысячи запахов, рассказавших о забытой жизни больше, чем Элвин вчера.

Это было невыносимо! Настолько, что мне захотелось сбежать — сейчас, немедленно. Наплевав на здравый смысл и все доводы разума.

И вот: метель…

— Ну уж нет! — упрямо говорю я непонятно кому. Снова распахиваю створку и мнусь на пороге.

Был бы рядом кто-то уговаривающий меня остаться, я бы шагнула в снежную круговерть. А так — злости не хватает, чтобы решиться.

В холл влетает порыв ледяного ветра, вносит нечто огромное, белое, облепленное снегом.

Снежный ком на ножках?

От неожиданности я выпускаю дверную ручку. Дерево с такой силой хлопает о косяк, что, кажется, вся башня содрогнулась.

Ком не спеша отряхивается, осыпая снегом пол, шкафы, ковер на полу и мой плащ.

— Козел? — потрясенно спрашиваю я.

— Ме-е-е, — соглашается ком.

Я ошиблась. Не козел, а коза! Самая настоящая коза — вон какое вымя.

Крупная, больше пони. С длинной, густой снежно-белой шерстью, большими ушами и золочеными острыми рогами.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я у козы, как будто она может ответить.

— Ме-е-е.

Коза проходится по холлу, по-хозяйски оглядывается. Пробует на вкус портьеру, но почти сразу выплевывает. Встав на задние ноги, изучает содержимое полки и, покосившись на меня, чуть подталкивает фарфоровую фигурку. Та падает на пол и разбивается.

А коза снова опускается на четыре ноги, шевелит ушами и смотрит на меня. И вид у нее при этом такой невинный, что сразу ясно: она сделала это специально.

— Ты что творишь?! — возмущенно спрашиваю я, забыв, что это дом Элвина и мне не должно быть никакого дела до его вещей. — А ну пошла отсюда!

— Ме-е-е, — ехидно отвечает коза.

— Да я тебя сейчас… — я осекаюсь, внезапно поняв, как глупо со стороны смотрится мой разговор с козой.

Она снова отвечает глумливым меканьем и, задрав хвост, уходит в сторону лестницы с таким торжествующим видом, что я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься за ней следом.

Буду я еще за какой-то козой бегать! И вообще: наверное, это коза Элвина. Вот пусть сам с ней и разбирается.

Нет, ну какая наглая тварь!

В холле после ее нашествия форменный разгром. Портьера пожевана, на полу подтаявшие хлопья снега и фарфоровые осколки.

— А ну стой! — приказываю я пробегающему мимо брауни. — Как твое имя?

— Скриблекс, леди.

Ах да! Скриблекс. Мы познакомились два дня назад.

Два дня или двадцать лет?

Неважно.

— Убери здесь, — приказываю я. И снимаю плащ, чтобы вернуть его в шкаф. К двум десяткам других плащей и меховых накидок — женских по крою и фактуре ткани.

Бежать из башни сейчас — безумие. Добрый хозяин собаку в такую непогоду не выгонит. У меня нет лошади, я не знаю города. Даже не знаю, как уйти с этой проклятой Изнанки к людям…

Медленно иду в гостиную. Можно приказать подать туда глинтвейн и булочки… а потом все-таки сбежать. Самым простым и верным способом. Залезть в кресло с ногами и погрузиться в сентиментальный роман, который я нашла в книжном шкафу среди книг по юриспруденции.

Уже пройдя комнату наполовину, я поднимаю глаза на портрет на стене и спотыкаюсь.

Снова ответы, которых я не просила.

У женщины на картине горделивая осанка королевы. Волосы убраны в высокую прическу, пышные юбки бирюзового платья спускаются волнами по креслу. Тому самому, что стоит у камина.

Голова женщины приподнята, светящийся счастьем взгляд обращен к мужчине, который стоит за ее спиной, приобняв ее за плечи. И столько заботы, столько невысказанной подспудной нежности в его мимолетном жесте, что мне хочется закричать: «Это неправда!»

Я знаю этого мужчину совсем другим. Всегда насмешливым, саркастичным, временами жестоким и холодным.

А женщина… у нее мое лицо, но я бы никогда не стала улыбаться ему так!

Подхожу ближе, разглядывая портрет. Я же его ненавижу! Как, как можно забыть и простить все, что он со мной сделал?! Как можно полюбить того, кто купил тебя, как скотину? Надел ошейник, издевался, бил — я хорошо помню эти пощечины.

И все же женщина на портрете выглядит счастливой. Это ей принадлежит комната с софой, обитой серым бархатом, на которой я провела эту ночь. Это ее книги по юриспруденции и научные трактаты заполняют шкафы. Она читает по анварски и на языке древней Эллирии. И даже пишет на них, судя по бумагам, которые я просматривала.

Ее уважают фэйри, которых я никогда не встречала. Ее любит хозяин башни. Язвительный и жестокий маг с металлической рукой.

Я чувствую, что начинаю задыхаться.

Это не моя жизнь! Не мой дом, не мой мужчина!

Ложь! Все ложь!

Я проснулась от запаха еды. Прямо передо мной на огне бурлил котелок, распространяя по комнате божественный аромат. Над ним с ложкой в руке сидел фэйри, помешивал и следил, чтобы варево не убежало.

— Доброе утро!

Я буркнула что-то неопределенное в ответ. При виде Рэндольфа неожиданно накатило смущение. Вчера, в темноте, после лютой метели, все казалось таким естественным и правильным, а сегодня я не знала, как себя вести.

То есть я по-прежнему ни о чем не жалела. И с удовольствием повторила бы, хотя низ живота слегка побаливал. Но вести себя как ни в чем не бывало не получалось, хоть тресни.

— Ты голодная?

— Немного.

На самом деле я была жутко голодной. Кажется, коня готова съесть. Сырым. Но мужчинам нравятся воздушные и нежные девушки-птички, которые питаются светом и музыкой. А я хотела нравиться Рэндольфу. Так что делала вид, будто совсем не интересуюсь содержимым котелка. И Рэндольфом тоже не интересуюсь.

Он попробовал получившееся варево, одобрительно кивнул «Готово», и на следующие пятнадцать минут для меня перестало существовать что-либо, кроме миски со щербатыми краями, до краев наполненной кашей. Будь моя воля, я бы в нее целиком залезла. Расправившись с порцией, я затосковала. Хотелось вылизать тарелку, но останавливало присутствие фэйри. Маменька всегда очень ругалась, когда замечала меня за этим занятием, и говорила, что делать так — страшное плебейство и бескультурье.

После завтрака затосковала еще сильнее. Надо было как-то говорить с Рэндольфом, а я не знала как.

Он прихватил котелок и открыл дверь, впустив в дом мороз и крупные снежинки. Поставил полную снега посудину снова на огонь.

— Зачем?

— Мыть посуду.

— Я помою. — Никогда в жизни этого не делала. Но занятие вроде нехитрое.

— Лучше оденься.

— Ой… — я стала совсем пунцовой, сообразив, что так и завтракала голышом, завернувшись в одеяло. Метелью последние мозги выдуло.

И вот смысл стесняться после вчерашнего? А я стеснялась. Я как-то неправильно устроена.

Рэндольф не обращал на меня внимания. Его больше волновала ерунда вроде мытья посуды, чем вопрос, как нам смотреть друг другу в глаза. Не похоже, чтобы он вообще хотел смотреть на меня. Ну правильно: он же мне ничего не обещал. Я сама захотела, так что нечего теперь ныть.

Я уползла в угол, отвернулась, натянула грязное и до сих пор сырое платье, чувствуя себя некрасивой и ненужной. Подступали слезы. Почему все так неправильно?

Фэйри заплетал косы и следил за пузырьками, медленно вскипавшими на водной глади. Опять весь отстраненный и чужой. Осколок другого мира. Что я для него?

— И что дальше? — выдавила я, садясь рядом.

— Метель продолжается. Придется провести здесь еще сутки, — вроде бы ответил, да я не о том спрашивала. Не понял или сделал вид?

Рэндольф снял котелок с огня, взял миски.

— Дай я! Ты же готовил.

Он пожал плечами, подвинулся. Я мыла миски, и слезы капали в котелок с водой. Очень трудно плакать молча.

Закончила. Встала, чтобы отнести утварь, и наткнулась на Рэндольфа.

— Элисон, в чем дело?

Как объяснить, в чем дело, когда сама не до конца понимаешь?

— Ни в чем.

— Почему ты плачешь?

— Я не плачу. Просто… — тут я не выдержала и все-таки заплакала в голос. И стоило столько терпеть?

На лице фэйри застыло сосредоточенное выражение.

— Я не понимаю.

— И не надо!

Я отвернулась от него и уползла в дальний угол — рыдать и чувствовать себя несчастной. Терри больше нет, никто меня не утешит.

Он подошел, встал за спиной, сбивая весь настрой. Когда плачешь и кто-то смотрит, всегда плачется на публику.

— Я что-то сделал не так, или у тебя просто такое настроение?

— Настроение. Уйди отсюда! Оставь меня в покое!

Он и правда ушел. Совсем. Собрался и вышел.

Следующие несколько часов я металась по дому, сходя с ума от беспокойства. Даже не плакала — слишком переживала, что Рэндольф больше не вернется или что с ним что-то случится. Чудом удержалась, чтобы не побежать искать его в метели. Когда фэйри вернулся, весь в снегу, промерзший и мокрый, сначала обняла его, а потом накинулась с упреками. Как он посмел уйти и оставить меня одну?

Потом вспомнила, что он весь промок, и потащила к огню — греться, переодеваться. Рэндольф покорно подчинялся и молчал. С лица его не сходило выражение крайнего изумления и легкой опаски. Должно быть, в эти минуты он вспоминал все слухи, что ходили о безумной Элисон Майтлтон, и думал, что некоторые из них не были досужими сплетнями.

— Элисон, что происходит? — наконец спросил он. — Что с тобой? Ты на себя непохожа.

— А с тобой что? Почему ты с утра такой? Почему ты ушел? Почему тебя так долго не было? Ты на меня обиделся, да?

Фэйри хлопал глазами под градом вопросов. Последний его и вовсе ошарашил:

— Я? На тебя?

— Я для тебя вообще хоть что-то значу? — жалобно спросила я. И зажмурилась.

Он начал смеяться. Это было невыносимо. Я зажала руками уши и метнулась в сторону двери, но он был быстрее. Секундой позже меня впечатало спиной в стену. Справа и слева руки, не сбежать.

— Дурочка, — сказал он ласково. Совсем как Терри. — Ты даже не представляешь…

А потом мы опять целовались. Рыча, вгрызались друг в друга, не в силах оторваться, в каком-то безумном, лихорадочном желании. И вместе сдирали с меня это дурацкое платье.

Все было торопливо, без долгой прелюдии, на скомканных, кое-как брошенных у очага одеялах. Он вошел в меня так резко, что я вскрикнула. Даже слезы выступили. Все-таки больно не только в первый раз… или он просто был слишком большим для меня…

Полный раскаяния стон «Прости, Элли, пожалуйста, прости. Больно?».

— Все хорошо. Просто… не так быстро, ладно?

Было хорошо. Невероятно, мучительно хорошо. Сотни поцелуев, которыми он покрывал мое тело, искаженное страстью лицо, хриплый голос, повторяющий мое имя. Глубокие сильные толчки, белые костяшки вцепившихся в край одеяла пальцев.

И снова была жаркая, судорожная волна. Полет, падение, когда забываешь все в бездумном наслаждении. И ответный стон.

Рэндольф обнял меня, притянул к себе, обхватил так, словно пытался укрыть от всех невзгод этого мира. А я, дурочка, вдруг снова захлюпала носом. От облегчения. И от обиды, что я его совсем не понимаю.

— Не знаю, что на меня нашло, — пожаловалась я.

— Кажется, я знаю. Прости.

— За что?

— Я не сказал. Ты важна для меня. Важнее всего остального, что было или есть в моей жизни.

Я изумленно приподнялась, поймала взгляд Рэндольфа, и мне стало странно.

На меня никогда в жизни так не смотрели! Никто. В этом взгляде отражались и любовь, и восхищение, и забота, и нежность, и еще тысячи разных «и», выразить которые мне недостало бы слов. Так не смотрят на любимую женщину. Так смотрят на единственного, обожаемого ребенка. На статую божества. На что-то, что превыше жизни.

И я внезапно ясно осознала, на что намекали оба фэйри. Рэндольф помогает мне совсем не из-за Терранса.

— Рэндольф, что это такое? Почему?

— Что «почему»?

— Почему ты так… ко мне?

Он все понял. И не стал играть словами, как Терри.

— Ты моя судьба, Элисон. Но не бойся. Это не значит, что я — твоя.

— Не бывает так, чтобы кто-то был чьей-то судьбой! Это для поэтов.

— Бывает, — спокойно возразил фэйри. — Моя жизнь и все, чем я владею, — твои. Я убью и умру за тебя.

— Это потому что мы… — я вспыхнула, не зная, как приличнее назвать то, чем мы только что занимались.

— Нет. Это ничего не меняет. Я не мог бы любить тебя больше. Или меньше.

Я вскочила и теперь хватала ртом воздух, не зная, что сказать. В голове было пусто. Все это как-то дико, чудовищно дико. Юной леди полагается растаять от счастья, услышав подобные слова; меня же брал животный ужас и жалость. Так нельзя! Просто нельзя.

— Я не хочу так… это слишком много. Мне столько не надо.

— Это не зависит от нас. И ты ничего не должна взамен.

Рэндольф сел и привлек меня к себе, заставляя опуститься рядом с ним на одеяло. Взял мое лицо в свои ладони.

— Пойми, Элисон. Свобода — человеческая ценность. Все фэйри предназначены чему-то. Быть обреченным на тебя — не худшая участь.

— Судьба, — горько сказала я. — Как-то многовато судьбы в последнее время, не находишь?

А потом я вспомнила все, что Рэндольф говорил раньше про судьбу. И вдруг — так не вовремя и страшно — всплыло в памяти сумбурное видение у Блудсворда.

— Нет! — губы еле шевелились от ужаса. — Ты ведь не это имел в виду, когда сказал, что вы с Терри разделили судьбу?

Он молча смотрел на меня и улыбался мягко, чуть виновато.

— Не это? Правда, Рэндольф?

— Я изменил не только свою судьбу. Брату тоже досталось.

— Нет! Ты не можешь… ты не должен… Ты не смеешь умирать за какую-то там «королеву Элисон»! Ты должен жить! Я отпускаю тебя, не надо такой службы.

— Я не твой вассал, Элисон. Ты не можешь отпустить меня или приказать.

— Тогда я прогоню тебя.

— Я не уйду.

— Тогда… тогда я… — у меня в мыслях была полнейшая сумятица. Я знала только одно: я хочу, чтобы Рэндольф жил. Желательно со мной, но это необязательно. Просто мне так надо, чтобы он был. Просто без него — такого спокойного, упрямого, немногословного и надежного мир будет гораздо хуже, чем есть сейчас.

— Если ты любишь меня, как говоришь, ты уйдешь.

— Я не уйду. Можешь считать, что я тебя не люблю.

— Я возвращаюсь в Сэнтшим.

— Я поеду с тобой.

Мне захотелось кричать. Ну как, как можно быть таким упрямым ослом?!

— Не смей взваливать это на меня! Не хочу отвечать за твою смерть.

— Ты не отвечаешь. Это моя судьба, не твоя.

— Не хочу, чтобы еще кто-то умер за меня. Я того не стою.

— Стоишь, — сказал он с абсолютной убежденностью. — Ты стоишь гораздо большего.

— Замолчи, ты, придурковатый самоубийца. Я не хочу, чтобы ты умирал, слышишь?!

Рэндольф вздохнул:

— Думаешь, я хочу? Я люблю жизнь. Особенно сейчас. Я счастлив, Элисон. Обидно умирать, когда каждая минута наполнена смыслом.

Лучше бы он меня ударил, честное слово.

— Тогда почему? — почти прорыдала я, в отчаянии от его непробиваемости.

— Я знаю очень много легенд о тех, кто пытался избежать своей судьбы. И ни одной о том, кому бы это удалось. Я — воин и приму ее достойно.

— Подожди, — память уцепилась за подсказку, что он дал мне раньше. — Ты сказал, что изменил свою судьбу. Значит, это возможно?

— Да. Я должен был стать главой клана Танцующих-с-Ветром, но сыграл с силами, которых не понимал. И изменил предназначение для себя и своего брата. Я не ведал, что творил. Тот, кто помогал мне, тоже. С роком можно играть, но нельзя выиграть. Даже боги покорны ему, — он взял меня за руку. — Пожалуйста, Элисон. Не надо больше. Мне тяжело.

— А мне, думаешь, легко? Ты — бесчувственный кусок железа! Прямо как твои ножики.

Рэндольф усмехнулся:

— Ты права. Душа воина — его оружие.

— Сколько у нас времени, Рэндольф?

— Не знаю. Быть может, годы, — он отвел глаза.

— Это ведь неправда. Все будет уже совсем скоро, да?

— Я не знаю. Я даже не знал, к чему приведет этот путь, пока Терранс был жив.

Вот что такое отчаяние. Когда нет возможности спасти или защитить близкого человека. Когда нет выхода. Когда дергайся — не дергайся, а судьба неотвратимо приближается, и ты чувствуешь затылком ее холодный внимательный взгляд.

Мы больше не возвращались к этой теме. Я как-то прямо разом поняла, что бесполезно. Можно сколько угодно плакать, упрашивать, дуться, кричать и делать нам двоим больно — Рэндольф не отступит. Будет виновато улыбаться и терпеть, сколько нужно. А если я потом сменю гнев на милость, сделает вид, что ничего не было.

Если бы я могла, сделала так, чтобы он меня разлюбил. Разве это любовь, когда нет выбора? А может, выбор и был, просто фэйри не хотел его видеть.

Наверное, надо было не разговаривать с ним, показывать, как я зла, как не могу смириться со всем этим бредом про «судьбу». Но я ужасная эгоистка. Мне хотелось его целовать и таять в объятьях. Просто от осознания, что наша близость может оборваться, обязательно оборвется, что все это не навсегда и закончится совсем скоро, Рэндольф в одночасье стал мне бесконечно дорог и важен. И я пыталась на прощанье подарить ему все, что могла, в глупой надежде, что судьба посмотрит на наше счастье и даст нам шанс. Известно же, что в сказках только так и бывает.

— Человеческих сказках, — поправил меня фэйри. — Люди — мастера обманывать себя.

Непогода продолжалась еще два дня, и все это время мы почти не вылезали из постели. Любили друг друга до изнеможения, как одержимые.

Это было удивительно. Я и подумать не могла, что близость между мужчиной и женщиной так прекрасна. И дело было не только в удовольствии.

Рэндольф брал меня, как дорогой подарок, как величайшую драгоценность. Я видела, чувствовала, что для него в эти мгновения я важнее всего на свете. И отчаянно старалась вернуть ему это чувство, отдаваясь целиком, без остатка.

Я хотела понять его, молчаливого и замкнутого. Познать если не душу, то тело — не зря же он сказал, что душа и тело едины.

Он удивился, когда я, краснея и запинаясь, сказала об этом. Но смеяться не стал:

— Конечно, Элисон. Чего ты хочешь?

— Просто лежи смирно. И говори, как приятно, ладно?

Я двинула ладонью вниз, изучая заново переплетение мышц на поджаром теле и вязь шрамов. Рэндольф и правда был похож на один из своих клинков — полный стремительной и певучей силы. Даже сейчас, когда он лежал обнаженный, полностью отдавшийся моим прикосновениям.

Пальцы скользнули вдоль шрама на груди — тонкий, чуть выпуклый, он обрывался немного выше светло-кофейного соска.

— Это было больно?

— Терпимо.

— А почему ты не убрал его магией?

Я уже знала, что магия так может. Приведенный Рэндольфом маг так искусно поколдовал над моей спиной, что я, сколько ни искала, не смогла найти и следа от когтя гриска.

Он равнодушно пожал плечами:

— Не мешает.

— А почему на спине их больше?

На спине у него были сплошные рубцы. И не такие, как спереди, а толстые, чуть выпуклые.

— Я бы не хотел говорить об этом, Элисон.

Ну и ладно.

Я наклонилась, поцеловала его в плечо, пробуя кожу на вкус. Прошлась языком вдоль шрама, спустилась к съежившемуся соску. Как он это делал так, что я просто млела и таяла? Кусался, но не сильно?

Фэйри вздрогнул. Чуть напряглись мышцы, участилось дыхание. И мне это понравилось. Ужасно понравилось, что он — такой сильный в бою и такой беззащитный сейчас, со мной.

От него пахло полуденным лугом. И еще чуть-чуть мелиссой. Совсем не человеческий, но приятный запах. Я потерлась щекой о его грудь. Там, где не было шрамов, кожа у Рэндольфа была гладкая, без волос. И на подбородке тоже.

— А почему у тебя не растет борода?

Он улыбнулся своей особенной хорошей улыбкой:

— У всех фэйри не растет. Борода и волосы на теле только у людей.

— Ой… — я тут же подумала, что у меня и правда растут волосы на ногах. И в подмышках. Никогда не думала, что в этом есть что-то неправильное, а тут стало ужасно неловко. — Тебе неприятно, да?

— Приятно. Продолжай.

Я сначала не поняла, о чем он, а потом перевела взгляд на свою руку. Она как будто самовольно в этот момент поглаживала кубики пресса и, кажется, собиралась спуститься ниже.

— Я не про это, — сказала я, краснея. И продолжила, как он просил, обхватив пальцами напряженную плоть.

— Неважно, — простонал он. — Не останавливайся.

И не собиралась. Меня с головой захватили новые ощущения. Он чуть пульсировал, откликаясь на нажим моих пальцев, и я поразилась, какой он большой. Неужели вся эта… штука? Да, штука — помещалась во мне?

Его рука легла поверх моей, заставляя сомкнуть крепче пальцы. Фэйри двинул ее вверх и снова вниз, и я ладонью ощутила переплетение вен под тонкой кожей.

— Вот так. Так приятно, Элисон.

Наверное, я ужасная развратница, потому что его прерывающийся шепот отозвался в моем теле короткой сладкой судорогой внизу живота. Я двигала рукой, не отрывая взгляда от его расширенных зрачков, и до смерти хотела ощутить его сейчас в себе, внутри.

Словно угадав это мое желание, Рэндольф потянул меня к себе, заставляя лечь рядом. Поцеловал, чуть прикусив нижнюю губу, требовательным и нежным поцелуем. Потом перевернул на живот и вошел. Ворвался резко, вызвав восторженный стон.

Мне уже не было больно от нашей близости. Даже когда он двигался быстро, входил глубоко и сильно, я вскрикивала не от боли, а оттого, что было хорошо.

Так хорошо, что словами не передать!

— Я не про это спрашивала, — упрямо продолжила я, устраивая голову на его плече, когда мы закончили, нацеловались и даже немного отдохнули. — Вот я — человечка. И ноги у меня волосатые. Тебе не противно?

Он бережно поднес мою руку к губам, поцеловал ямку на ладошке.

— Ты прекрасна, Элисон.

Его голос был тих и очень серьезен.

Еще мы болтали. В основном я, конечно. Рэндольф слушал. Но когда получалось разговорить его, я словно проваливалась в иную реальность. Фэйри не был искусным рассказчиком, но убедительная простота, с которой он приоткрывал свой пугающий и манящий мир, заставляла слушать, забыв обо всем. Упомянутое между делом «И князь отдал своего младшего сына в уплату долга» говорило о жизни фэйри больше, чем сотня цветастых сказок.

Мне бы хотелось, чтобы метель не прекращалась никогда. Крохотный домик казался единственным безопасным островком в злом мире, спешащем отобрать то немногое ценное, чем я еще владела.

А на третий день выглянуло солнце, резко потеплело, и Рэндольф велел немедленно собираться. Он опасался, что кто-то из путешествующих фэйри захочет остановиться на ночь в нашем шельтере. Любая встреча с его сородичами означала расспросы и многократно увеличивала вероятность погони.

Уходили мы через мир людей. Рэндольф твердо решил не показываться лишний раз на Изнанке. Меня это тревожило: денег оставалось совсем немного, а фэйри, кажется, не понимал, что в моем мире нет бесплатных гостевых домиков вдоль всего тракта, чтобы путникам было где обогреться и переночевать. Да и мысль о возможной реакции поселян, если они разглядят получше внешность моего спутника, внушала ужас. Представлялась озверевшая толпа с дубьем и одинокий воин с двумя короткими мечами.

И еще я ни на минуту не переставала думать, как бы уберечь этого упрямого осла от судьбы, в пасть к которой он лез с такой обреченной настойчивостью. Думала, думала, а решение пришло внезапно. Само собой.

— Впусти меня, — умоляет тот, за стеной, на разные голоса.

Удар. Еще удар.

— Впусти, Фран! Пожалуйста!

Я сижу на полу у двери. Я всегда появляюсь здесь, возле запретного, запертого. Страшного за тонкой деревянной преградой.

Оно ломится каждую ночь. И чтобы сбежать от него, надо пройти по осколкам.

Встаю. Ступаю, оставляя кровавые следы. Весь пол усеян битым стеклом, а я босая. Босая, в ночнушке — как засыпала.

Помню этот сон. Он повторяется раз за разом. Тягостный, пугающе правдоподобный. Словно и не сон вовсе.

Смести бы мусор на полу, да нечем. Не руками же…

Делаю шаг, стопу сводит от боли. Закусив губу, выдергиваю впившийся осколок. Кровь капает на пол — горячая и липкая, она растворяет кусочек битого зеркала в моих руках, как льдинку.

На секунду меня пронзает острое чувство утраты. Я вдруг понимаю, что все — навсегда. Его не вернуть.

Не хочу избавляться от них! Не такой ценой!

Пустая рама напротив. Несколько кусочков зеркала засели в тяжелом металлическом ободе.

Почти бездумно я поднимаю с пола осколок. И подношу к другому, который торчит острым скалистым пиком, повторяя своим изгибом контуры куска стекла в моих руках…

Подходит.

Смогу ли я собрать заново это зеркало?

Небо нависало над менгирами вогнутой чашей. Свободная от снега площадка на вершине холма раскрывалась навстречу небу, вызывающая в своей наготе. Замшелые камни, что опоясывали холм полукругом, справа и слева упирались в серую скалу причудливой формы, у подножия которой стоял алтарь.

Здесь даже пахло по-другому. Не морозом и лесом, но мокрым камнем и почему-то грозой.

Я прошла меж двух каменных стражей и ступила на промороженную, бесснежную почву в клочках пожухлой травы. Это место… в нем было что-то знакомое, словно я бывала здесь, да позабыла — все стерлось, выветрилось из памяти.

Разошлась сплошная пелена над головой. Из облачной толщи упало несколько косых солнечных лучей, подсвечивая путь к жертвеннику и сам алтарь — прильнувший к телу скалы, темный и бесконечно древний. Над ним нависала фигура, высеченная в скале. Просторный балахон скрадывал ее очертания также, как капюшон скрывал лицо. Бедра статуи перетекали в необработанный камень, словно неизвестный скульптор поленился доделать работу до конца.

Но больше всего меня поразили тяжелые кандалы на протянутых вперед по-женски тонких запястьях.

Нерешительно, сама до конца не осознавая, что и зачем я делаю, я подняла руку и коснулась ее руки. И мир моргнул…

Скала дрогнула, подернулась рябью. Показалось — сейчас осыпется, но нет. То, что мнилось прочным камнем, разлетелось в воздухе хлопьями пепла. Мириады чернокрылых бабочек в едином порыве взмахнули крылами, поднимаясь в воздух, и небо — не разобрать уже, жемчужное небо Изнанки или белесые небеса привычного мира, — враз потемнело от их крыльев, а воздух наполнился треском.

Несколько бабочек пронеслось прямо перед моими глазами — гладкое, блестящее тельце и бритвенно-острые края крыльев, загнутых хищным полумесяцем. Ни одна не коснулась меня: поднявшись в воздух, они растаяли в нем, напоив небо кобальтовой синью.

Там, где раньше была скала, возвышалась огромная, невероятная машина. Сплетение зубчатых колес, ремней, противовесов, грузов, рычагов, маятников и циферблатов. Казалось, безумный изобретатель просто взял набор деталей и соединил их в одно целое без цели и смысла. И все это тихо позвякивало, тикало, крутилось и работало само собой.

Статуя чуть шевельнулась, стукнули друг о друга звенья каменной цепи. А затем она опустила руки и обернулась ко мне. Я не видела ее лица под сумраком капюшона, но чувствовала пронзительный взгляд — всей кожей, каждым волоском. Казалось, она смотрела не на тело, но глубже, в самое сокровенное.

Стало немного боязно, но страх этот был далеким, каким-то ненастоящим. Словно принадлежал не мне.

Если что — убегу. Она же в камень вросла — не догонит.

— Ты пришла, чтобы отпустить меня, — прошелестел бесплотный голос.

Она не спрашивала. Утверждала.

— Нет! — это вырвалось у меня самой собой, вперед любых мыслей. А внутри тут же родилась уверенность, что отпускать ее никак нельзя. — А ты кто?

Ее смех походил на хруст гальки под ногами.

— Взгляни, и узнаешь.

Звенья цепи снова стукнули друг о друга, когда она подняла руки, чтобы откинуть капюшон.

Я зажмурилась от ужаса и вцепилась в переметную сумку так, что даже пальцы заболели:

— Не надо!

…Не хочу, не могу, не желаю знать, что у нее под капюшоном! Так нельзя, просто нельзя, невозможно, убегу сейчас, только бы не видеть этого, никогда сюда не вернусь…

Тяжкий вздох разнесся над площадкой.

— Открой глаза!

Я помотала головой и укусила себя за большой палец. Боль немного прогнала панику, но все равно было страшно.

— Открой, не бойся. Я не смогу сделать этого без твоего согласия.

Несмело приоткрыв один глаз, я увидела, что руки статуи опущены, и успокоилась. Настолько, что не только открыла второй, но и начала озираться по сторонам.

Все-таки очень знакомое место. И все такое нереальное. Как во сне или видении…

Видение! Вот где я видела раньше этот храм в окружении менгиров.

Получается, это сон?! Просто сон…

Мне часто снится странное. Наверное, я упала в сугроб и сейчас замерзаю. Жаль только, что мои предсмертные видения такие бестолковые. Насколько лучше было бы напоследок увидеть Рэндольфа и Терри.

— Ты так отчаянно бежишь от себя, — она развела руки, отчего цепь меж ними натянулась. — Оставила меня здесь, приняла зарок на долг. Даже если передумаешь, я ничего не смогу сделать, пока ты не выплатишь его.

— И не надо! — мне совсем не хотелось, чтобы каменная женщина в балахоне что-то делала для меня.

Она печально покачала головой:

— Путь к познанию лежит через страхи и искушения. Иные всю жизнь борются с ними, обретают силу, но теряют счастье, потому что нельзя быть счастливым, отвергая часть себя. Иные поддаются и теряют человеческий облик. Обычные люди всю жизнь бегут познания, страшась узреть себя настоящего. Зачем ты выбрала путь обычного человека?

— Я же человек, — это прозвучало вопросительно.

Слова статуи будили во мне что-то нехорошее, давно и прочно похороненное на дне души. Мне хотелось, чтобы она замолчала. Так хотелось, что я почти готова была заткнуть уши.

— Ты похожа на безумца, который решил, что его правая рука плоха и порочна, поэтому привязал ее за спину, чтобы никогда не видеть и не пользоваться…

Но я уже не слушала. Всем моим вниманием завладела огромная машина за спиной статуи.

Механизм не был бессмыслицей, как показалось мне на первый взгляд. Вся эта огромная, щелкающая и позвякивающая махина оказалась прядильным и ткацким станком, что работал сам по себе, без ткача.

Гигантские веретена тянули нить откуда-то из-под земли. Рыхлая и белая, она ложилась на огромные деревянные стержни лишь для того, чтобы снова быть скрученной с соседними нитями. Дрожали толстые струны основы, сновали туда-сюда челноки, нить окрашивалась сама собой, стоило ей лечь в ткань, поднималось и опускалось бёрдо, рисуя неповторимый узор…

И над всем этим порхали сотни черных бабочек, срезая острыми кончиками крыльев нить утка.

Зрелище было столь величественным и фантасмагоричным, что сознание с трудом вмещало его. А пестрое полотно все прибывало, накручиваясь на исполинский вал.

Грандиозный размер машины и слаженность ее работы так потрясли меня, что я не сразу поняла: ткань выходит с изъяном. Часть волокон основы была оборвана, материя расходилась проплешинами. Сломана была и сама машина. Несколько валов и шестеренок стояли, бессильно повисли маятники. Машина мучительно покряхтывала, продолжая работу вопреки поломке.

— Что это? — спросила я у статуи. И для верности ткнула пальцем ей за спину.

— Ткацкий станок судьбы.

— Судьбы?! — мои глаза округлились. Я немедленно вспомнила все, что говорил про судьбу Рэндольф.

Получается, по вине вот этой штуки у меня не будет больше моего фэйри?! А если ее сломать?!

Хотя она и так сломана. Еле работает. И полотно выходит совсем некрасивым. Все в дырах, вместо узора — грязные пятна.

Вот такой я себе судьбу и представляла. Бездушным, страшным, поломанным механизмом.

Заклинить бы его окончательно…

Последние слова я произнесла вслух, и статуя тут же откликнулась:

— Хочешь сделать это?

— Нет, — она спросила всерьез, и я испугалась. Вот так взять и уничтожить судьбу? Совсем, для всех?! А вдруг от этого станет еще хуже? — Несправедливо, что у Рэндольфа такая судьба. Я хочу ее поменять!

Она вздохнула:

— Ты знаешь, что можешь сделать это.

— Могу? — недоверчиво переспросила я.

— Но не сетуй, если все закончится еще хуже, чем в прошлый раз.

— А что было в прошлый раз?

Она не ответила.

Машина лязгала, ходило бердо. Поблескивали десятки, сотни рычагов, от которых шли ремни и цепи к малым и большим колесам. Одни шестерни крутились так быстро, что сливались в сверкающее пятно, другие вращались медленно и степенно.

— Я хочу поменять судьбу Рэндольфа, — с напускной храбростью, которой не ощущала, объявила я.

— Тогда выбирай рычаг.

— Какой? — я растерялась.

— Любой. Ты же вносишь хаос в предназначение.

Вот тут мне стало боязно. Но не настолько, чтобы отступить. Я трижды обошла кругом ткацкую машину, задерживаясь у каждого рычага. Наконец сделала выбор и налегла руками и плечом на рукоятку большого медного колеса. Больно кольнуло у ключицы. Медленно, нехотя колесо стронулось с места. Я давила всем весом, чувствуя, как оно медленно поддается.

Поворот, другой, третий. Маховик скрипнул, пришел в движение. Тронулся стоявший до этого маятник, затикал большой циферблат над головой. Сменили направление движения колеса, иначе пошло бёрдо, тысячи мелких и крупных нитей легли по-другому, меняя задуманный узор. Причины и следствия менялись местами, время играло с пространством в догонялки, чтобы проиграть.

— Этого хватит? — я отпустила рукоять и выпрямилась.

— Да.

— А что теперь будет?

— Кто знает? Даже ты, отворяя двери Хаосу, не можешь знать, что он привнесет.

Противный треск повис над площадкой. Несколько нитей основы зацепились за зубцы торчащего снизу колеса и лопнули. Я, прикрыв ладонью рот, наблюдала, как на ткани возникает еще одна некрасивая прореха.

— Вот так, — тихо сказала статуя.

— Это очень плохо? — жалобно спросила я.

— Плохо, что ты играешь с судьбой, зажмурив глаза.

На главной площади Братсмута было людно. Воскресный день после полудня — народ шел с рынка, из храма, прогуливались степенные, зажиточные горожане. В воздухе ощущался неуловимый предпраздничный дух.

Канун Мидста, середина зимы. В Гринберри Манор сейчас украшают окна ветками ели и остролиста, на кухне пекут пироги, в одном из которых обязательно будет монетка…

Порыв ветра донес запах свежей выпечки из ближайшей булочной. Я сглотнула и оперлась о стену. От аппетитного духа голова пошла кругом. Я не ела два дня.

Это было одной из главных причин, по которой я сейчас стояла на площади, собираясь с духом.

Вид у меня, должно быть, был прежалкий. Грязное, истрепанное платье, нечесаные волосы свалялись в колтун, рваный плащ, а ведь совсем недавно он был новым и добротным. Безденежное бродяжничество никого не красит, испытания, щедро отмеренные мне дорогой, отложили отпечаток на всей моей внешности. Лицо осунулось, сильнее выдавались скулы. Особенно изменились глаза. Когда я разглядывала полчаса назад свое отражение в начищенной до медного блеска табличке, меня поразило, каким затравленным сделался взгляд. В дополнение к нему за считанные дни стала почти родной привычка красться по стенке и втягивать голову.

Мне повезло тогда — даже не заболела после ночевки на холодном камне под открытым небом. Отлежавшись пару дней в деревне, я продолжила путь, уже без лошади.

Дорога не была жестокой. Меня не тронули ни люди, ни звери. Не стало проблемой отсутствие мужчины-защитника рядом. Никому не было дела до замызганной бродяжки Элли.

И все же я сделала ошибку. Не когда сбежала от Рэндольфа, позже. Надо было пробираться обратно в Сэнтшим, где остались родные. Связаться с братом, попросить помощи и денег. Я же зачем-то пошла на юг, к перешейку, соединившему Гэльский полуостров с материком. Словно собиралась продолжить путешествие в Церу, только уже без фэйри.

Ночами, устроившись на сеновале за половину медяшки, я плакала от холода, боли в стертых ногах и страха перед будущим. Оно казалось беспросветным. Мне хотелось обнять Рэндольфа. Я скучала по брату, сестрам, даже по маменькиным нотациям. Терри ошибся, когда сказал, что только я могу решить свои проблемы. В действительности я слаба и неспособна о себе позаботиться.

За два дня пути до Братсмута кончились деньги, и навалилась безнадежность.

Сейчас я мало чем отличалась от нищих, клянчивших деньги у ступеней храма. А очень скоро отличие должно было стереться совсем, потому что я собиралась с духом, чтобы начать просить милостыню.

Я никогда не отличалась особой гордостью, безумцам это не к лицу, но все же яма, в которую собиралась шагнуть, ужасала даже меня. Оставайся малейшая возможность попросить о помощи у родных или друзей, я бы воспользовалась ею. Но я была одна, за сотню миль от дома, без денег и любых бумаг, что могли бы подтвердить мою личность. Быть безумицей несладко, даже когда ты графская дочка. Мне не хотелось проверять, каково это — считаться в глазах окружающих чокнутой бродяжкой, верящей, что она Элисон Майтлтон, — поэтому я не пыталась смущать умы людей своей невероятной историей.

Еще раз глубоко вздохнув, я отлипла от стенки и подошла к ступеням храма, встав чуть поодаль от городских нищих, положила перед собой шляпу. Дерево флейты в руках было гладким и чуть теплым. Я поднесла инструмент к губам, прикрыла глаза, и наш совместный вздох зазвучал по площади над головами прохожих…

Я немножко училась играть на флейте. Не могу сказать, что у меня хорошо получалось. К тому же в последний раз я брала в руки инструмент почти год назад. Да и сама флейта, с которой меня учили обращаться, выглядела иначе — проще, с меньшим количеством клапанов.

И все же в памяти засело несколько простеньких пьес. Я надеялась, что этих невеликих знаний хватит, чтобы выпросить пару грошей на ужин и ночлег.

Звуки музыки затопили меня, обволакивая сознание. Ах, как печально, пронзительно и нежно пела эта флейта! Бархатные переливы ее голоса заполнили площадь, в них были шум летнего дождя, луна над гэльскими холмами, пляска кобольдов в полной росы траве. И тонкий флер грусти по несбывшемуся, по прошлому, что ушло безвозвратно.

Она была как живая — черная флейта моего Рэндольфа. Приникая к ней губами, вдувая воздух, поглаживая клапаны, я ощущала, как в ответ что-то осторожно приникает и ластится ко мне. Дыхание становилось песней, теплые звуки уводили все дальше, туда, где не было бед и боли, где на вершине холма в зарослях душистого вереска лежала, раскинув руки в попытке объять небо, девочка с волосами цвета осенней листвы…

— Не хочу, чтобы Терри уезжал! — она хмурится и надувает губы.

— Это ненадолго, — отвечает Рэнди.

— Ничего себе «ненадолго»! Десять лет!

— Это традиция, Элли. Он будущий десница тана, значит, должен пройти послушание у Мастера интриги.

Она отворачивается и шмыгает носом. Рэнди вздыхает. Он сделал бы что угодно, чтобы она не плакала, но пойти против традиций клана не вправе даже тан.

Будь Рэндольф старше и умнее, он бы ответил, что понимает ее чувства. И что ему тоже больно расставаться с братом.

Когда они встретятся через десять лет, Терранс будет иным. Мастер обтесает его, как скульптор кусок мрамора. Научит быть осторожным в словах и трижды осторожным в поступках. Научит планировать, думать, договариваться. Научит советовать тану, но не идти против его решений.

Что останется от прежнего друга? Смогут ли они сохранить то, что связывает их сейчас?

Будущий глава клана Танцующих-с-Ветром слишком юн. Он плохо знает себя и еще хуже — других. Его тоска — отражение тоски девочки, но он проживает ее, стиснув зубы, потому что его учили: будущему тану не к лицу слабости.

Элисон вскакивает, упрямо топает ногой. Огонек, солнечный зайчик на холме, кусочек живого творящего пламени.

— Я так не играю! Я королева или нет?

«Королева, — молчаливо отвечает ей мир. — Королева этого холма и этих менгиров. Человечка-с-тенью, девочка-колдунья. Давай, выпусти на волю своих птиц, прикажи облакам играть в догонялки. Твоя власть начинается и заканчивается здесь, твой друг все равно уедет, потому что такова его судьба».

Но она еще не привыкла к потерям и еще не знает, что такое смирение.

Рэндольф слишком поздно понимает: что-то не так. Исчезло солнце, небо над головой налилось синью — словно великан плеснул из гигантской чернильницы и над площадкой повис лязг и клацанье.

— Получилось!

Ослабевшие ноги не держат, но фэйри успевает поймать девочку в объятия.

— Смотри, Рэнди! Я смогла.

Рэнди обнимает ее — человечка-Элли, доверчивый рыжий котенок, одна невеста на двоих с братом. Обнимает и смотрит, как неумолимо и непреклонно движет свои веретена ткацкий станок судьбы. Отец рассказывал ему о машине, созданной богами для того, чтобы каждая тварь заняла полагающееся ей место в полотне бытия, о Хаосе, что стремится изорвать ткань в клочья, и Стражах, призванных охранять божественное творение…

Миф племени фэйри. Метафора, вызванная из небытия ребенком, который не желает признавать слова «нет» и «надо».

— Давай уйдем отсюда, Элли.

— Уйдем, — она делает шаг навстречу машине. — Только поправим, чтобы Терри не уезжал.

— Нет. Это может быть опасно.

Девочка останавливается и смотрит на него — умоляюще:

— Мы осторожно. И никому не скажем! Ну, пожалуйста! Пожалуйста-препожалуйста.

Терранс старше почти на год, но в негласной иерархии их маленького королевства на троих главный — Рэндольф. Если он скажет сейчас «нет», Элли послушается. Уйдет, побоится делать что-то в одиночку.

Долг… его слишком много в жизни будущего тана. Слишком много «нельзя» и «надо», Рэндольф устал от них. Он не хочет расставаться с братом, не хочет, чтобы плакала Элли. И ему интересно посмотреть поближе на странную машину.

— Ты знаешь, что с ней нужно делать? — с сомнением спрашивает он у подруги.

Она улыбается:

— Конечно! Повернуть рычаг!

Они были гистрионами.[6] Маленькая труппа из фэйри и монгрелов. Отщепенцы, преступники, изгнанники Изнанки, вынужденные скитаться по человеческому миру и веселить простолюдинов, чтобы выжить. Команда дядюшки Ринглуса.

Кроме Тильды, Зигфрида и Фэй, которых я уже видела, в труппе была молчаливая смуглянка Паола — высокая и гибкая, с прекрасными бархатными глазами. На вид — обычный человек, даже Фэй с ее красными волосами выглядела более странной.

Шестой комедиант, Фернанд, выступал под звучным псевдонимом Мефисто Великолепный. Темноволосый, лощеный, слегка показушно-зловещий. Белая кожа, ярко-алые губы, бородка клинышком. Никогда не встречала мужчину, который был бы так увлечен своей внешностью. Он проводил у зеркала больше времени, чем Китти, одевался с тщанием, достойным потомственного лорда, а духов, притираний, помады, мушек и пудры у него было больше, чем у всех остальных гистрионов вместе взятых.

Тильда была мастером метания. Нет, даже не мастером — Мастером. Ее коронный номер — швыряние сразу десятка ножей с завязанными глазами — неизменно собирал толпу. Ножи слетали с руки испуганными птицами и ложились точно по контуру тела стоявшей у доски Паолы. У зрителей перехватывало дыхание, они кричали, ревели и топали ногами от восторга, а в это время Тильда уже стояла прямо, с вытянутыми руками, а над ее головой серебряным колесом текли бритвенно-острые кинжалы. Мелькали сильные руки с коротко обрезанными ногтями, лезвия разрезали воздух с тихим свистом. Она могла одновременно удерживать в воздухе до пятнадцати клинков.

Здоровяк Зигфрид полностью оправдывал свою внешность — он поднимал тяжести. Например, мог поднять лошадь. Или платформу с кучей людей на ней. Еще он жонглировал пудовыми гирями и показательно боролся с местными силачами, если находились безумцы, готовые бросить ему вызов.

Паолу представляли зрителям как «женщину-змею», и, глядя, как она складывается или завязывается немыслимыми узлами, можно было поверить в родство фэйри с пресмыкающимися. Хотя я подозревала, что причиной, по которой номер собирал столько зевак, был крайне откровенный, облегающий костюм с нашитыми чешуйками, имитирующий змеиную кожу. Когда Паола вставала на мостик, призывно выгибая обрисованную тонкой тканью аккуратную маленькую грудь, со стороны мужчин раздавался единый, слитный вздох восхищения, а со стороны женщин — недовольное шиканье.

Ринглус объявлял номера и сам участвовал в коротких фарсовых сценках между ними. Примерно тем же занималась скрипачка Фэй, когда не аккомпанировала чужим выступлениям. Третьим актером был Фернанд, у которого имелся и собственный номер с чревовещанием и карточными фокусами. Каждый член маленькой труппы был при деле и приносил пользу.

Меня, после недолгого обсуждения, было решено поставить сопровождать чужие номера игрой на флейте и завлекать народ до начала основного представления. Ринглус пообещал, что постепенно приобщит меня к фарсовым сценкам, чтобы я могла подменять кого-то из актеров. Еще мне вменялось в обязанности решение кучи хозяйственных вопросов. Я с радостью согласилась, остро переживая свою бесполезность по сравнению с остальными артистами.

Отношения в труппе поначалу приводили меня в недоумение. В них было что-то семейное, но как далеко это было от привычных мне родственных отношений. Никто не лез другому в душу, не пытался наставлять в душеспасительных беседах. Я зря опасалась расспросов. Только легкомысленная Фэй спросила про отца моего ребенка, удовлетворилась расплывчатыми ответами и больше не приставала. Молчаливый уговор предполагал, что я проявлю похожую деликатность по отношению к остальным, поэтому, как ни была мне любопытна история Тильды или того же Ринглуса, я не лезла.

В вопросах, касавшихся выживания коллектива или дальнейших планов, здесь царила железная дисциплина, и слово Ринглуса было законом, который не смела оспаривать даже Тильда. С другой стороны, если речь шла о личных похождениях, всем было взаимно наплевать на действия каждого. Никто никого не контролировал и, кажется, даже не интересовался.

В первый же вечер Фэй и Тильда потащили меня в общественную баню. Я была благодарна им за это до слез — кажется, никогда в жизни я не чувствовала себя такой грязной и не получала столько удовольствия от купания.

— А почему Паола не пошла с нами? — спросила я после бани, распаренная и совершенно счастливая.

Фэйри и полукровка переглянулись, и Фэй тихонько захихикала:

— Ему… ей нельзя. Не положено.

— Да уж, визгу-то будет, — улыбнулась Тильда.

Мне, конечно, никто ничего объяснять не собирался.

Спать меня определили в палатку Фэй, что привело скрипачку в полный восторг.

— Смотри, как здорово, — втолковывала она мне, устраивая постель. — Мы почти одинаковые. Ты рыжая, и я рыжая. Ты музыкант, и я музыкант.

— Ты не рыжая, ты красная, — смеялась я. За ужином все пили эль, и, кажется, я немного перебрала, потому что не чувствовала обычного смущения. Были только радость, интерес и благодарность к этим существам, бескорыстно приютившим меня.

А Фэй действительно была красная. Тонкие волосы ее кучерявились, завиваясь в легкие кудряшки. Вместо того чтобы разглаживать и укладывать их, как делали человеческие модницы, полукровка собирала и перевязывала пряди разноцветными ленточками. Бантики торчали из ее головы под немыслимыми углами, но странным образом это ей шло, придавая вид шаловливый и дерзкий.

— Зато ты — рыжая. Причем везде, я в бане видела.

Я смутилась от такого заявления, не зная, как реагировать, а неутомимая девчонка с визгом «Битва рыжих! Должен остаться только один!» повалила меня на постель и вовлекла в борьбу.

Я не была готова к такому повороту, к тому же боялась сделать ей больно, применив силу, поэтому предсказуемо проиграла.

— Ну, и что получает победитель? — хитро прищурилась коварная Фэй, восседая на мне сверху и удерживая запястья. Хватка у нее была железная, даром что сама тонкая как веточка.

— Не знаю. Что?

— Поцелуй! — она склонилась и действительно поцеловала меня.

Это было так странно… никогда не целовалась с женщинами. Я вообще целовалась только с Элвином и Рэндольфом. Ну, еще с одним офицером позапрошлым летом, но это было не по-настоящему, поэтому не считается.

Губы Фэй были мягкими-мягкими, а язычок жадным и быстрым. И она пахла клубникой.

— Вот так! — она выпустила меня и взглянула своими удивительными лиловыми глазами в обрамлении длиннющих ресниц. — И еще раз, для закрепления урока.

Это было плохо, греховно и неправильно, но я с удивлением поняла, что отвечаю на ее ласку.

Руки Фэй потянулись распустить шнуровку на лифе, и я мигом протрезвела.

— Не надо.

— Почему? Ты же хочешь, я вижу. Будет приятно.

Я покачала головой и спихнула с себя скрипачку. Перед глазами стояло обнаженное, распаренное тело Фэй, каким я видела его в бане. Мальчишеские узкие бедра, маленькая грудь, острые локти-коленки и серебряное колечко с голубым камушком в пупке.

Только этого не хватало! Меня теперь тянет на женщин? Как вообще возможно что-то делать с женщиной, если ты сама женщина? У меня воображения не хватит представить! И вообще, у меня есть Рэндольф. Точнее, нет, но был…

Палатка сразу показалась слишком тесной, а мысль, чтобы спать под одним одеялом с Фэй, начала пугать до икоты. Больше всего я боялась не того, что она начнет приставать, а что у меня не хватит сил сказать «нет».

— Ну и дурочка, — фыркнула скрипачка. — Мерзни тут одна, я пойду спать к Паоло.

Не знаю, что было сильнее — облегчение или разочарование.

Фэй не предпринимала больше попыток сблизиться, но и не показывала, что обижена на мой отказ. Я очень скоро поняла, что подобное предложение с ее стороны не было чем-то особенным. Непоседливая полукровка обожала все, связанное с постельными утехами, и постоянно искала случая разнообразить свои вечерние приключения:

— Поаккуратнее с ней, — предупредила Тильда на следующий день. — Не увлекайся. Фэй любит всех и никого.

Я похлопала глазами от ее прямоты и решила не делать вид, что не понимаю, о чем речь:

— Я этим не интересуюсь.

— Зря. Она великолепна в том, что умеет.

Я покраснела и решила не уточнять, опирается ли Тильда на собственный опыт. И так понятно было.

— Зачем ограничиваться кем-то одним, — рассуждала вечером Фэй, укладываясь спать. — Жизнь так коротка, и в ней так много красивых людей. Вот, например, ты, Элисон. Нет, нет, не бойся. Я больше не буду приставать, пока сама не попросишь. Знаешь, это даже по-своему интересно. Мы будем спать в одной постели и целоваться на ночь, но больше ничего. Такого у меня еще не было. Возбуждает!

Она действительно поцеловала меня самым непристойным образом и, отвернувшись, тут же уснула. А я полночи ворочалась, не в силах сбежать от картин, которые подсовывало воображение.

Странности отношений между участниками труппы, как и странности самих гистрионов, на Фэй не заканчивались. Однажды ночью к общему костру вывалился поддатый красавец — смуглый, черноглазый, с длинными волосами, убранными в косу, и поразительно знакомым лицом. Оглядел всех нас, одарил белозубой усмешкой:

— Ну что, монашки. Кто со мной сегодня в кабак и по бабам?

— Я — пас, — сразу откликнулся Зигфрид. — Мне прошлого раза хватило.

— Слабак, — хмыкнул красавчик. — Пить уметь надо.

— Это кто еще слабак? — обиделся силач. — Еще вопрос, кому надо учиться пить. Не помнишь, как я тебя от шестерых отбивал? Лавку сломал, между прочим. За нее заплатить пришлось. А посуды перебили…

Смуглое видение лишь махнуло рукой, говоря, мол, пустяки, житейские мелочи.

— Не будь таким занудой! Шикарно повеселились. Фернанд, ты идешь?

— Пожалуй, попытаю удачи, — кивнул наш Мефисто Великолепный. — Но если никого снять не получится, ты мне дашь.

Я хотела спросить, что именно должен «дать» незнакомец Фернанду, но постеснялась влезать.

— Выкуси, — хохотнуло смуглое видение. — Не для тебя я растил свой цветок.

— Горе ты наше, — тяжело вздохнула Тильда. — Иди уже, не мозоль глаза.

Красавчик вскочил, отвесил всем присутствующим преувеличенный поклон. Потом вдруг взял меня за руку, поцеловал в центр ладони.

— Леди Элисон, — сказал он, пожирая меня до странного знакомыми бархатными глазами в окружении девичьих длинных ресниц. — Вы — самое прекрасное видение, что когда-либо посещало эту юдоль скорби. Не могу выразить, сколь глубоки чувства, что охватывают меня всякий раз при виде вашей несравненной особы. Молю простить мою дер… Ай! — меткий пинок в пятую точку от Тильды уничтожил весь пафос выступления.

— Давай уже! Иди пьянствовать, как собирался, не приставай к девочке, — тон Тильды был суров, но глаза смеялись.

Незнакомец еще раз поклонился, послал мне воздушный поцелуй и испарился под ручку с Фернандом.

— Горюшко наше, — вздохнула фэйри. — Опять ведь избитый приползет, работать не сможет.

— А я люблю, когда он смешной, — голос Фэй был мечтательным. — Такое вытворяет, лапушка.

— Простите, а это кто? — робко спросила я, не понимая, как могло случиться, что за предыдущие пять дней черноглазый красавчик ни разу не попался мне на глаза, и отчего он кажется таким невероятно знакомым.

— То есть, как это «кто»? — удивилась Тильда. — Паоло.

— Она его не узнала, — в полном восторге запищала Фэй. — Одуреть можно! Вот Паоло обрадуется, когда услышит!

Я сидела с отвисшей челюстью. Ну конечно! Вот где я видела раньше эти бархатные глаза и нежные черты лица. Но как далека была гибкая серна от развязного наглеца!

— Так Паола на самом деле — мужчина? — зря я думала, что после Фэй ничто не сможет удивить меня.

— И мужчина тоже, — хихикнула скрипачка. — Временами. Хотя ей больше нравится девочкой. А жаль.

— Ничего не жаль, — фыркнула Тильда. — Проще зарезаться, чем разгребать выходки этого шельмеца. Как свинья, лезет в самую грязь.

В обычные дни скромная Паола скрывала в себе очаровательного нахала Паоло, как ларец скрывал драгоценность. Но временами бессовестный мальчишка прорывался наружу, чтобы устроить дебош на несколько дней. Фэйри не до конца контролировала эти превращения, зачастую мужчина в ней просыпался в самый неподходящий момент. Закатывая глаза и разве что не облизываясь от восторга, Фэй пересказала подробности одного подобного конфуза, когда молодой аристократ внезапно обнаружил, что сжимает в своих объятиях не прелестную полуобнаженную девушку, а хохочущего юношу. И все бы ничего, но юнец начал делиться с незадачливым влюбленным постельной наукой, щедро перемежая свою речь непристойностями, а напоследок предложил помериться рабочими инструментами — мол, надо же выяснить, у кого длиннее.

Как и предсказывала Тильда, Паоло вернулся под утро. Не избитый, но мертвецки пьяный. Весь следующий день он показательно страдал от похмелья, ныл и требовал внимания. Я провела несколько часов у его постели, выслушивая жалобы, скабрезности, комплименты и подробности его вчерашних похождений. Вопреки сложившемуся у остальных артистов впечатлению, двигала мною вовсе не жалость, а махровое любопытство. Но разговорить болтуна-Паоло оказалось не проще, чем молчунью-Паолу. Велеречивый фонтан слов изливался из него непрерывным потоком, и выцепить в этом информационном шуме что-то полезное не представлялось возможным. К вечеру болящий страдалец оклемался и тихонько улизнул, пока я ходила готовить ужин для труппы.

Когда же на следующий день я набралась храбрости прямо спросить у оборотня о его способности, он нагло улыбнулся и предложил показать. Наедине. И чтобы я тоже была голая, иначе он стесняется.

— Не лезь к Паоло, — вечером сказала Фэй. — Она же не спрашивает тебя про любовника и про флейту.

Что-то в недрах замка чуть слышно щелкнуло. Юнона продвинула шпильку чуть дальше, надавила сильнее.

И сломала.

Ругнувшись вполголоса, вынула обломок, швырнула к десятку других и со вздохом признала, что врезной альбский замок — из тех, что куда чаще ставят на сейфы, чем на двери гостевых покоев, — оказался ей не по зубам.

«Магия развращает», — зазвучал в ушах голос Мартина. — «Мы привыкаем к ней и становимся беспомощны».

Юнона мысленно согласилась с первым Стражем.

Она выпрямилась, еще раз пленной тигрицей обошла свою темницу. Две комнаты, обставленные с почти вызывающей роскошью, на грани безвкусицы — у Отто всегда было плохо с чувством меры. Мебель из красного дерева, резная, в позолоте и аляпистых розочках. Пышный ворс ковра, в котором ноги утопают почти по щиколотку, багряные тканые обои с золоченым узором на стенах.

И очень прочные, вцементированные в стены решетки на окнах за тонким марунским стеклом стоимостью как породистый жеребец.

Эти решетки странным образом лишали чересчур роскошные покои налета вульгарности.

Приоткрыв створку, Юнона коснулась стального переплетения. Совсем новые, не успели покрыться ржавчиной.

Она уже рассмотрела все возможные варианты побега через окно и отбросила как нереалистичные. Напильника у нее не было, а выломать решетки возможно, только выломав половину стены.

Раньше это не стало бы препятствием, но теперь…

Тень молчала. Так же, как молчала вчера, и третьего дня, и несколько недель назад, когда Отто втолкнул ее в эти комнаты и запер замок на двери.

Очень тяжелой и прочной двери из мореного дуба. Очень хороший и сложный замок.

Кроме замка дверь с той стороны запиралась за засов, Юнона уже научилась различать его стук.

Нет, выход из роскошной клетки лежал через людей, ее охраняющих.

Через Отто.

Слуги в замке преданы своему хозяину, а если даже они польстятся на ее посулы или побрякушки, никто, кроме Отто, не вернет ей тень.

Первый порыв — бежать, бежать как можно дальше и лишь затем, зализав раны, призвать своих братьев и должников, чтобы отомстить, — уже прошел. Ей придется самой сразиться с Отто. Наверное, ей даже нужно, необходимо самой сразиться с ним.

Но для этого придется вспомнить, что слабость тоже может быть силой.

Она подошла к зеркалу и неодобрительно уставилась на очень худую всклокоченную и неухоженную женщину с безумным взглядом.

Хорошо хоть синяки и засосы почти сошли.

И все же так никуда не годится. Тело — ее оружие, а за оружием надо ухаживать.

Она снова подавила желание разнести полкомнаты при мысли о том, что случилось здесь. Обжигающе-яркая злость в равной мере на фон Вайгера и на себя.

Как глупо, невероятно глупо она повела себя в первый день! Пусть Отто — жалкое ничтожество, живущее в иллюзиях. Говорить ему это в лицо, находясь пленницей в поместье фон Вайгера, было верхом самонадеянной глупости.

Юнона требовательно дернула шнур колокольчика, призывая слуг — пусть готовят ванную.

— Я случайно разбила окно. Пусть уберут осколки.

Если прислуга и не поверила в «случайно», вида не показала. Когда Юнона покинула ванную — распаренная, отскоблившая себя мочалкой до почти малинового цвета, — пол был выметен, а само окошко завешено плотной тканью.

Во всех ее действиях, и в особенности в том, с какой неожиданной яростью она царапала и терла кожу мочалкой — почти до крови, — было что-то нездоровое, лихорадочное. Но лучше так, чем снова превратиться в беспомощную амебу.

Как мало нужно, чтобы потерять надежду, достоинство и даже саму себя. Прав был Мартин — магия развращает.

Не будь она так растерянна и испугана утратой силы, сумей сохранить трезвость ума, сумела бы и не допустить насилия.

— Ты собираешься держать меня взаперти, чтобы добиться моей любви? — спросила она дрожащим от ярости голосом, когда Отто пришел к ней во второй день плена.

Пальцы фон Вайгера скользили по ее шее, ключицам, а в глазах его плавилось безумие:

— Я знаю, ты любишь меня. Просто забыла. Я заставлю тебя вспомнить.

Когда-то этот рычащий, полный страсти голос заставлял ее сладко жмуриться. Ей нравилось, что он такой огромный — настоящий зверь, похожий на вставшего на задние лапы медведя на гербе фон Вайгеров. Юнона предпочитала больших, мощных мужчин. Необузданных в страсти и вспышках гнева, опасных. Они дарили ей иллюзию слабости. Вдвойне приятную оттого, что та была лишь иллюзией.

— Я не люблю тебя, Отто. Но то, что ты делаешь сейчас, заставляет меня ненавидеть.

Он не услышал, целуя ей руки, и Юнона ударила, целя растопыренными пальцами в глаза.

Пожалуй, это было неосмотрительно. Хотя, если бы получилось…

Не получилось, и он ухватил ее за запястья, оставляя на теле лиловые синяки.

Тогда она сглупила. Не имея возможности навредить действием, попыталась уколоть словами. Осыпала его насмешками, облила презрением, прошлась по всем болевым точкам, какие помнила. Назвала никчемным и жалким, сравнила с другими мужчинами, вспомнила грязную сплетню о его гулящей матушке.

Глупо. Очень, очень глупо будить зверя. Она же знала, помнила, каковы фамильные приступы бешенства фон Вайгеров…

Но в прошлый раз она сумела защитить себя магией. В этот раз защищаться было нечем.

Она опомнилась, лишь оказавшись на животе, с вывернутыми за спину руками. Начала всхлипывать и умолять его остановиться, но было поздно.

Надо было расслабиться. Возможно, даже подыграть ему — Отто умел доставить наслаждение женщине, она сама его обучала. Но разум оставил ее, уступив место беспомощной ярости и страху. Юнона вырывалась и кричала, захлебываясь в ненависти, чем еще больше распаляла своего мучителя.

После его ухода началась истерика.

Приход лекаря она встретила, лежа сломанной куклой в постели, в глубине души презирая себя за бессилие. Равнодушно переждала, пока ее мыли и накладывали мази. Пожалуй, еще одна ошибка. Стоило попробовать найти подход к врачу или его помощнице. Союзники среди слуг были совсем не лишними, но в тот миг ей было слишком гадко от мысли, что эти люди стали пусть косвенными, но свидетелями ее унижения.

Несколько дней прошли в тоскливом безмолвии. Ее словно разделили на две Юноны, и одна — умная и трезвая — требовала встать, начать действовать, составить план. А вторая могла только лить слезы и смотреть равнодушно на стальную решетку.

Она не могла теперь точно вспомнить, как долго длилась депрессия. Все слилось в муторном однообразии. Серость. Решетка за окном. Приходы врача или слуг. Ее купали, переодевали, расчесывали волосы.

И вот сегодня пришел Отто. Робко постучал и вошел, так и не дождавшись разрешения. Добрел до ее кровати, упал на колени и разрыдался: «Любовь моя, что же я наделал!»

Раскаяние было искренним — всему, что делал, Отто отдавался искренне и безудержно. Она брезгливо молчала, пока он валялся в ногах, вымаливая прощение. Сознание словно накрывал прозрачный купол из того же марунского стекла, надежно отделяя от мира. Руки, сжимавшие ее маленькие ступни, и губы, касавшиеся пальчиков, казались Юноне склизкими холодными лягушками. Она терпела и ждала, когда лягушки ускачут.

Вынырнула из этого состояния она резко и сразу после его ухода, обнаружив себя над разбитым оконным стеклом, сжимающей побелевшими пальцами осколок. Словно та ее часть, которая все это время требовала встать и начать действовать, наконец-то пробудилась, чтобы суметь остановить в шаге от непоправимого.

Всего мгновение понадобилось, чтобы перейти от мыслей о самоубийстве к мечте о побеге. И не более часа со шпильками над замком, чтобы понять: побега недостаточно. Ей нужна месть, а не свобода.

Покрасневшая от горячей воды и мочалки кожа медленно возвращалась к изначальному бледному оттенку. Худенькая девочка-горничная с испуганным взглядом пискнула: «Что наденет фрау?» — и распахнула двери гардеробной.

Юнона усмехнулась: Отто и это продумал? Ей же лучше.

Она выбрала платье из синего бархата — приталенное, с непышной юбкой. Ей всегда шел такой крой. Кроме того, Отто любил синий цвет.

В голове звенели чеканные строфы из классической альбской поэмы о царице Виктории, которая жестоко и изобретательно отомстила своим насильникам. Юнона позволила горничной одеть себя, расправила руками несуществующую складку на подоле. Улыбнулась зеркалу — зло и безумно — и приказала:

— Передайте Отто, что я хочу с ним поговорить.

Убить надо того, кто действительно заслуживает смерти.

Но сперва пусть вернет то, что украл.

— Если потребуется — запру, — ровно говорит он. — Гриска с два ты уйдешь с Риэном на ночь глядя.

Что-то во мне отзывается ликующей радостью на эти слова. Вот оно!

Больше всего я боялась, что Элвин и правда позволит мне уйти. Никогда бы не простила его за это!

Я и без того не на шутку зла на него. Пропадает целыми днями, не обращает на меня внимания, снял ошейник…

— А я почти поверила, что свободна, — мой голос полон яда.

— Увы. Как ни пытался обмануть сеньориту, она меня раскусила. Я — лживый двуличный мерзавец.

— Я просто мечтала провести вечер вдали от вас.

Он вздыхает и отбирает у меня плащ, который я успела накинуть на плечи.

— Проведи его здесь. Я закроюсь в комнате и не стану тебе докучать.

Его подчеркнутая мягкость только злит меня еще сильнее.

— Одно ваше присутствие отравляет воздух в башне.

— Мне уйти?

— Да! И желательно навсегда.

Не знаю, зачем я это говорю. Я ведь хочу совсем другого. Но не признаваться же, что я ощущаю его присутствие в доме сквозь стены. Что каждый вечер надеюсь: сейчас он постучится, войдет, навяжется со своей наглой улыбочкой, невыносимыми манерами, сомнительными шутками. Что я отвечу отказом, но он не прекратит попыток, снова и снова доказывая, как я важна и нужна ему.

Но нет. У него, видите ли, дела! Он, видите ли, слишком занят!

Он возвращается поздно. Я слушаю его шаги на лестнице. Слушаю, как он останавливается у моей двери, и жду, жду стука в дверь.

Он не стучится. Проходит мимо.

Может, оно и к лучшему. Рядом с ним я становлюсь странной. Будто демон за левым плечом толкает говорить и делать глупости.

Со мной вообще происходит что-то странное. То трясет от злости, то рыдаю, как истеричка.

А еще это ужасно, отвратительно, унизительно, но мне не хватает ошейника. Не хватает Маленькой Фран… и без него я чувствую себя беззащитной, почти что голой.

Разве Элвин снял бы его, если бы любил меня, как утверждает?!

Он снова вздыхает. И, кажется, впервые за последние дни смотрит мне в лицо:

— Франческа, в чем дело?

— Не понимаю, о чем вы, сеньор.

— Зачем ты устраиваешь все это? — его голос звучит грустно, в нем нет привычной насмешки.

— Вы забыли? Я вас ненавижу.

— Может, объяснишь, за что?

Я теряюсь под его измученным взглядом.

Это наш первый разговор начистоту после того раза, когда он снял ошейник.

Что я могу сказать? Что схожу с ума? Что каждую ночь во сне собираю огромное зеркало, а в дверь снова и снова ломится нечто, умоляет впустить высоким мальчишеским голосом. Просыпаюсь от пугающего чувства одиночества, поворачиваюсь, чтобы обнять кого-то рядом, но встречаю пустоту. И постель кажется неуютно огромной. А в память лезут обрывки нежеланного, непрожитого…

Я гоню их, иначе и вправду можно сойти с ума.

Пустота рядом, пустота внутри. И осколки, клочки памяти. Как издевательство. Как приманка в мышеловке.

Кто я на самом деле? Какая из Франчесок настоящая?

Нет, о таком не рассказывают никому.

Запинаясь, перечисляю свои обиды — сейчас они звучат мелочно и неубедительно даже для меня, но он не глумится. Только кивает.

— Я понял. Что я должен сделать, чтобы ты забыла все, и мы начали заново?

Я растерянно моргаю. Он что, серьезно?

Почему, ну почему он всегда оказывается правым?! Почему не даст мне хоть раз почувствовать себя победительницей?!

…так непривычно видеть его печальным. Я помню его злым, веселым, высокомерным, жестоким. Но печальным — никогда. Непохоже на Элвина…

…и эта нежность во взгляде. Она почти пугает…

Он поднимает руку, чтобы коснуться моей щеки. Я отшатываюсь и фыркаю:

— О, не трудитесь, сеньор. Мне ничего не нужно от вас.

— Не хочешь дать мне шанс?

— Нет! И никакая сила не заставит меня простить или взглянуть на вас иначе.

Наградой за мои слова становится знакомая ухмылка:

— Очень по-квартериански, леди. Думаю, ваш духовный отец мог бы вами гордиться.

Я не успеваю рассказать ему, что квартерианство не для таких наглых безбожников. Потому что слышу за спиной неуместный в стенах дома звук, похожий на блеянье.

Слишком много всего случилось за эти дни. Я совсем выкинула из головы козу. Просто не до того было. Тем более что я больше ее не встречала. И вполне готова была поверить, что вредное животное мне просто привиделось или приснилось.

А вот и не приснилось!

Она стоит в дверях. И меланхолично жует кусок ткани, в котором я узнаю свой любимый шелковый шарф.

— Хейдрун?! — изумляется над ухом Элвин. — Как ты сюда попала, божье наказание?!

Коза издает звук, похожий на хрюканье, выплевывает недожеванный шарф и игриво отпрыгивает в сторону, снеся по дороге вазу из марунского стекла. Та разлетается с жалобным звуком, и пол снова весь усеян осколками. Совсем как в тот день, когда я впервые встретила эту мерзавку.

— Вот и ставь после этого защиту! Толку от нее, когда любая коза… Иди-ка сюда, грисково отродье!

Заслышав в голосе мага хищные нотки, коза, бодро взбрыкивая устремляется к лестнице.

— А ну стой!

Кресло вдруг отрывается от пола, взмывает куда-то к потолку, а потом падает на пол. Забористую ругань почти заглушает громкий треск дерева. По полированной спинке идет некрасивая трещина.

Перед тем как взбежать по лестнице, коза останавливается, чтобы кокетливо потереться о перила.

— Обязательно кидаться мебелью? — я хотела сказать это ехидно, а получилось весело. Появление наглой козы сгладило повисшие в воздухе напряжение и безысходность.

— Промахнулся. Я метил в козу. Интересно, как она влезла в дом, если ни ты, ни я ее не впускали?

Я краснею, но не спешу опровергнуть его заблуждения.

— Разве это не твоя коза?

— Хейдрун? Нет, она своя собственная.

Элвин улыбается, и вид у него не разгневанный, а даже как будто довольный.

— Этой старушке больше лет, чем мне, — продолжает он как ни в чем не бывало. Как будто не было жестоких слов, которые я только что бросила ему в лицо. — Клянусь, я не встречал твари с более шкодным характером. Среди Стражей одно время ходила байка, что Хейдрун — аватара богини Хаоса. Я начитаю в нее верить.

— Да уж, — я оглядываю холл. На полу опять вода и осколки вазы, в луже лежат уже чуть увядшие цветы и пожеванный шарф, кресло на боку, а на перилах клочья белой шерсти. И все это — меньше чем за минуту.

Он подмигивает:

— Предлагаю поймать ее, пока эта бестия не разнесла нам весь дом.

— Давай попробуем, — отзываюсь я с чрезмерным воодушевлением.

Смешно, но коза как будто сблизила нас разом. О ней легко говорить. Не то что о нашем прошлом, которого я не помню. Или о будущем, которое меня пугает.

Охота на плутовку напоминает детские игры в прятки с Риккардо. Мне удивительно хорошо от установившегося хрупкого мира между нами. Только бы ничего не испортить…

Мы перебрасываемся фразами и даже шутками, с азартом заглядываем в очередную комнату. Маг осматривает помещения медленно, разве что на каждую полку не заглядывает. Словно и не особо спешит найти рогатую бестию.

Я не тороплю Элвина. Если мы ее найдем, все закончится.

Гостиная, столовая, библиотека. Незваной наглой гостьи нет нигде, но, присмотревшись, можно заметить следы ее присутствия почти в каждой комнате: пожеванные шторы, клочья белой шерсти на обивке дивана и царапины от копыт на полированном паркете.

— Вот ведь зараза! — Элвин озадаченно поворачивается ко мне. — Где еще она может прятаться?

— Сейчас… — я порываюсь воззвать к своей кошачьей половине. От нюха Маленькой Фран не скрыться.

Не получается.

Рука касается горла. Почему он его снял?!

…Потому что я сама попросила.

Я тогда подобрала ошейник. Унесла в свою комнату. Даже надевать пробовала, но, когда я сама затянула пряжку, чуда не случилось. Кусок кожи на шее остался просто куском кожи. И я больше не могла превращаться в кошку.

Ну вот как сказать: я хочу, чтобы ты надел его обратно? Это же совершенно невозможно — произнести такое вслух. А сам он никогда не догадается, чурбан деревянный!

У дверей в мою комнату я останавливаюсь.

— Подожди меня, пожалуйста.

Скажу: пусть наденет его, чтобы я нашла козу. А потом не буду напоминать, чтобы снял. Может, забудет?

Ошейника нигде нет. Ни на каминной полке, куда я положила его в первый раз. Ни на туалетном столике возле трюмо, куда я бросила его после неудачной примерки.

Настойчивый стук в дверь заставляет поторопиться.

— Сейчас!

Где же он может быть?! Куда я его дела? Точно помню, что оставляла на столике! Или не на столике? В шкафу тоже нет. Неужели в гардеробной комнате?

— Сеньорита, вы еще долго? — Элвин заглядывает внутрь.

— Не могу его найти, — жалобно говорю я.

— Кого «его»?

Я осекаюсь.

— Неважно.

Ни за что не скажу ему, что искала ошейник.

Он берет меня за руку:

— Фран, что ты потеряла?

Я не зря избегаю его прикосновений.

Как всегда, когда Элвин дотрагивается до меня, между нами словно пробегает маленькая молния. Стук сердца отдается в ушах, и сразу становится нечем дышать, и снова чувства, как соленые морские волны, захлестывают меня с головой.

Гнев, обида, вожделение, нежность, страх, тоска — все сразу и одновременно. Как будто в голове заиграла сотня скрипок разом, и каждая — свою мелодию. Какофония, шквал, девятый вал шторма…

— Пусти, — прошу я звенящим от слез голосом, а какая-то часть меня умоляет: «Не отпускай! Не слушай меня!»

Он мрачнеет и покорно разжимает пальцы.

— Что вы искали, сеньорита Рино?

Я отвожу взгляд:

— Неважно. Мы охотились на козу.

— Что? Ах да! Точно, коза. Как думаешь, где она может быть?

— На кухне. Или в подвале.

Единственные помещения, которые мы не осмотрели.

— Там же брауни… А, ладно, пошли.

Мы идем вниз, все так же переговариваясь, но что-то изменилось. И я не знаю, как вернуть утраченную легкость.

На кухне темно и тихо. Огонь в очаге уже погас. Свет отражается в начищенных до блеска котлах и сковородках.

В подвале, где живут смешные малыши-брауни, я еще не была ни разу.

Или была, но не помню?

Лестница вниз крутая и узенькая, можно спускаться только поодиночке. Каменный свод в дюйме над макушкой невольно заставляет втягивать голову в плечи.

Скрипучая хлипкая дверца. Даже мне, чтобы войти в нее, приходится пригнуться.

Здесь нет светильников, как в остальной башне, а небольшого огонька на ладони мага недостаточно, чтобы разогнать тьму. Глубины подвала теряются в тенях. Но и такого света достаточно, чтобы я могла убедиться — внутри настоящая свалка.

Поломанная мебель, пыльные поеденные молью гардины, обломки облупившихся картинных рам, сундуки — десятки сундуков. Больших и маленьких, старинных и не очень, с резной крышкой и самых простых, неброских. Бочки, огромные стеклянные бутыли, статуэтки и вазы, торшеры и медные тазы.

Из большой кучи хлама в центре подвала, словно пародируя жилище мага, торчит слегка покосившаяся башня напольных часов.

Я, открыв рот, оглядываю этот беспорядок, а в воздухе стоит шепоток и тревожное попискивание. Крышки сундуков приоткрываются, и я чувствую, как из темноты на нас глядят десятки любопытных глаз.

Дрожа от ярости, я поворачиваюсь к магу:

— Как вам не стыдно?!

Он озадаченно приподнимает бровь:

— Я вообще довольно бесстыжий парень. А за что конкретно мне должно быть стыдно в данный момент?

— За это! — я возмущенно киваю в сторону свалки. — Считаете, это нормально?! Совесть не мучает, сеньор?! Хотя о чем это я? Какая совесть, когда у вас хватило наглости привести меня сюда.

Моя обличительная речь его только забавляет:

— Скажете тоже, «совесть». Как известно, это сеньорита — средоточие добродетелей, я же — вместилище пороков.

— Прекрати!

— Франческа, ну что опять не так?

— Они готовят тебе, убирают, обстирывают! А ты держишь их в таких условиях?!

Он сначала изумленно приподнимает брови, а потом смеется. Искренне и заразительно.

— Кто бы мог заподозрить дочь герцога Рино в приверженности модным идеям равенства?

— Слуги — тоже люди!

— Они не люди, — напоминает Элвин. — И честное слово, Франческа, это их подвал. Они сами все притащили. Можешь не верить, но я не спускался сюда лет тридцать, если не сорок.

— Сами? — я еще раз оглядываю ужасную свалку. Невозможно поверить, чтобы кто-нибудь добровольно пожелал жить в таких условиях.

— Сами. У брауни оригинальные представления о домашнем уюте.

— Они просто не знают, как надо, — неуверенно говорю я.

Если я действительно была хозяйкой в этом доме, почему ничего не сделала с этим безобразием?

— Ну, попробуй объяснить им. Глядишь, и правда выкинут барахло, заведут крохотные кроватки и тумбочки, как в кукольном домике.

— Скриблекс?! — неуверенно обращаюсь я к куче хлама.

Крышка ближайшего сундука поднимается, чтобы выпустить моего старого знакомца.

— Лорд? Леди? — пищит мохнатое чудо и кланяется.

— Скриблекс, почему вы так живете?

— Как? — он моргает огромными ярко-синими глазами и смотрит доверчиво, словно ребенок.

Элвин с интересом прислушивается к нашему разговору. На его самодовольном лице снова появляется так раздражающая меня ухмылка.

— Так, — я обвожу рукой сундуки и мусорные кучи. — Давайте я закажу для вас нормальные кровати, мебель.

Брауни озадаченно кусает себя за хвост:

— Так хорошо! — объявляет он, и со стороны прочих сундуков летит одобрительный писк.

— Но будет еще лучше, — снова пытаюсь я объяснить очевидное. — Ты помнишь, как живем мы с лордом? Вы можете так же… то есть не так же, но почти…

— Леди хочет забрать мой сундук? — он спрашивает это таким несчастным голосом, что я чувствую себя злой ведьмой из сказок, поедающей маленьких деток.

— Но… — я беспомощно поворачиваюсь к Элвину, который наблюдает за всем этим с благодушной улыбкой.

— Брауни — плохой объект для благотворительности, Фран. Не трать зря время, у тебя на попечении и так два сиротских приюта, — и слегка повысив голос: — Леди пошутила. Никто не заберет ваши сундуки, обещаю.

Одобрительный шепот и облегченное попискивание становятся ему ответом.

Ну вот опять! Опять он прав, а я чувствую себя дурой.

Ненавижу!

— Мы здесь по делу, — сквозь зубы напоминаю я.

— И то верно. Надо все осмотреть, — соглашается маг и отправляет огонек в полет — вверх, под низкий потолок. Всполох зависает в воздухе маленьким солнышком, освещая мусорные барханы. Он горит ярко, но света все равно не хватает.

— Скриблекс, ты не видел козу?

Брауни недоуменно моргает.

— Не видел?

— Мохнатую, — пытаюсь жестами объяснить, что такое коза. — С рогами и выменем.

Со стороны Элвина доносится звук, подозрительно похожий на хрюканье, и я оборачиваюсь в ярости:

— Вы что-то сказали, сеньор?

— Нет-нет, сеньорита. Вам показалось, — его голос прерывается от смеха.

— Сам тогда объясняй ему, что такое коза!

Маг пожимает плечами и поворачивается к брауни:

— Скриблекс!

— Да?

— Где коза?

Брауни тыкает пальцем в темный угол.

— Он тебя, наверное, не так понял, — ворчу я, пробираясь за магом среди хлама.

Послушный воле Элвина огонек парит над нами, освещая дорогу. Под ногами что-то жалобно хрустит.

Он останавливается так резко, что я налетаю на него.

— Ничего себе!

— Что? Что там?!

Элвин такой высокий, ничего за ним не видно. И не обойти никак — слева стена, справа очередная куча вещей, которая и так подозрительно покачивается — того гляди рухнет.

Он поворачивается, чтобы пропустить меня, и слегка приобнимает за плечи. Я тянусь, чтобы сбросить его руку, но останавливаюсь на полпути, забыв, что собиралась сделать.

— Ой…

— Вот и я о том же, — вполголоса отвечает он. — Тс-с-с, только не кричи. Когда еще увидишь такое зрелище?

Коза возлежит на чем-то, подозрительно напоминающем кровать. Когда-то роскошную — на резных стойках видны остатки облупившейся позолоты и инкрустации костью. Лежит на боку, вытянув мосластые ноги, одетые в густую снежно-белую шерсть, как в шаровары. На ее хитрющей морде застыло выражение блаженства.

А рядом с ней, пристроившись с краю, сидит брауни. И посасывает молоко из вымени. Как козленок.

— Брауни пьют молоко? — задумчиво говорит маг. — Хоть Августу вызывай посмотреть на такое чудо.

— Почему бы им не пить молоко? Они тоже живые лю… — я осекаюсь. Слово «люди» как-то совсем не подходит этим существам. — Просто живые.

— В том-то и дело, что нет, сеньорита.

— Мертвые?! — я недоверчиво разглядываю Тасситейл, которая стоит в изголовье кровати и застенчиво теребит кисточку на хвосте.

— Нет, конечно. Но и не живые.

— В сказках брауни любят молоко.

— Меньше доверяй сказкам. Брауни питаются магией.

Я вспоминаю, что маг уже говорил недавно о чем-то подобном. Когда только привез меня в свою башню.

— А как ты их кормишь?

Картина, которую тут же подсунуло неуемное воображение, настолько забавна, что я фыркаю. Длинная очередь из брауни и Элвин, с торжественным лицом раздающий им «магию», похожую на куски синего сияющего желе. Словно патер причастие.

— Трудно объяснить. Это происходит как бы само собой. Призвавший брауни постоянно делится с ними своей силой. Примерно так же, как с ошейником.

Мог бы не напоминать про ошейник!

— Ладно, ужин окончен, — объявляет маг. — Хейдрун, дорогуша, погостила, и будет.

Коза чуть скашивает глаза, дергает ухом и ухмыляется совершенно по-человечески. На ее наглой морде написано, что она никуда не собирается — на улице холодно, снег и скучно. А здесь в подвале у нее такая кровать…

— Добровольно уйдешь, или мне тебя вышвырнуть? — ласково спрашивает Элвин.

— Ме-е-е.

— Значит, вышвырнуть.

В последнее мгновение коза изящно перекатывается на другой бок. Кровать отзывается на магический удар скрипом, а Хейдрун вскакивает на ноги и возбужденно приплясывает.

— Врешь, не сбежишь! — азартно выкрикивает маг.

Опровергая его слова, она все так же легко избегает следующего удара. Бархан из рухляди за ее спиной опасно кряхтит и поскрипывает.

— Элвин, мне кажется… — начинаю я.

В этот момент гора скарба обрушивается с грохотом. Испуганно визжат брауни. Я пригибаюсь, закрываю голову руками, совсем рядом пролетают скалка, пустой флакон от духов, полуобгоревшая книга и тазик для варки варенья. С глухим стуком на кровать падает чугунная ванная.

— Ме-е-е! — возносится к потолку восторженный клич.

Следующие несколько минут в подвале творится невообразимое и нелепое. Коза ловко скачет по мусорным кучам, всякий раз умудряясь уклониться от чар. Ее путь отмечают сходящие с гор хлама лавины.

Пищат брауни, восхищенно матерится маг. Безумное зрелище освещает полыхающий под потолком шар пламени.

Ад в балагане.

— Попалась! — объявляет Элвин. — Вот мерзавка, а!

— Ме-е-е, — жалобно отзывается Хейдрун.

Она лежит у выхода, перебирая ногами. Пытается и никак не может подняться.

— Вы что устроили?!

Смех и слезы. Скарб, раньше сложенный в горы, теперь ровным слоем заполняет подвал, завалив сундуки. Среди вещей то тут, то там мелькают испуганные личики брауни.

— Намусорили немного. Но было весело, согласись.

Я улыбаюсь в ответ на его мальчишескую улыбку. О да! Мне уже давно не было так интересно и весело, как сегодня вечером.

Элвин завязывает последний узел на невидимой веревке, сдерживающей буйную гостью, и опускает руки мне на плечи.

— Пойдем, радость моя?

Ну вот опять! Прикосновение разрушает возникшую было легкость. Становится трудно дышать, ток крови отдается в ушах, от его голоса — мягкого, с еле слышной хрипотцой — по телу бегут мурашки.

Да, я могу злиться на него, могу обижаться. Меня раздражает его самоуверенность и то, что даже после признания в любви я не чувствую себя рядом с ним хозяйкой положения. Что бы я ни делала, им не получается управлять!

Но невозможно не заметить, как он действует на меня.

Как невозможно отрицать, что я отчаянно хочу его внимания и общества.

— Пойдем, — соглашаюсь я, будто не заметив этого жеста.

Мы пробираемся назад по полузаваленной тропке. Я опираюсь на его руку — ту самую, металлическую, в кожаной перчатке. Перчатку он снимал только один раз на моей памяти, когда рассказывал о прошлом, и почти сразу надел снова. Должно быть, стесняется протеза, хоть и трудно поверить, что Элвин способен чего-то стесняться.

Я спотыкаюсь, но он ловит меня в объятия. Несколько мгновений мы так и стоим, замерев. Чувствую виском горячее дыхание. Отчего так больно внутри и хочется плакать?

— Как ты вынесешь ее из подвала? — спрашиваю я, высвобождаясь. — Не на руках же?

Он хмыкает:

— Носить на руках я предпочитаю хорошеньких женщин. Для козы есть лассо.

Хейдрун все так же лежит у стены. Она оставила попытки подняться и только оглашает подвал жалобными криками. Брауни повылезали из своих убежищ и выстроились рядом. Под их укоризненными взглядами мне становится стыдно.

— Вставай, — командует маг, и ноги козы начинают двигаться, будто сами по себе. Вид у Хейдрун при этом удивленный и немного обиженный, словно она не ожидала от них этакой подлости.

Я чувствую, как маленькая ладошка дергает меня за подол:

— Леди?

Брауни смотрит на меня жалобно. И нервно теребит и без того изрядно полысевшую кисточку на хвосте.

— Чего тебе, Скриблекс?

— Не забирайте Хейдрун, леди.

Одобрительный шепоток и выкрики «Не забирайте!», «Оставьте!», «Пожалуйста, леди!» проносятся над остальными брауни.

— Это не мне решать, а лорду.

Брауни качает головой и смотрит на меня — доверчиво, как ребенок.

— Пожалуйста, леди.

Я беспомощно поворачиваюсь к Элвину, который как раз в это время пытается заставить козу сделать первый шаг.

— Ты серьезно? — с веселым изумлением отзывается маг. — Чтобы я поселил это божье наказание в своей башне? Никогда в жизни!

— Пожалуйста, леди, — канючит Скриблекс, а рядом тихонько всхлипывает Тасситейл, утирая слезы пушистой кисточкой.

— Элвин, послушай…

— Нет, ну что за ерунда, Фран?! Сама подумай: коза — совершенно неподходящая зверушка для дома. Если хочешь, заведем кошку. Или попугайчика. Да к грискам все, ради тебя я согласен даже на собаку! Но коза…

Хейдрун протестующе мемекает и делает несколько шагов к лестнице. Явно не по своей воле.

Я вздыхаю и решаюсь:

— Послушай… помнишь, о чем мы говорили, когда ты выгнал Риэна? Ты просил дать тебе шанс…

— Та-а-ак. Уже интересно, — он останавливается и смотрит на меня.

Опять, как совсем недавно, когда мы стояли в объятиях, сердце начинает бешено колотиться. Я закрываю глаза, сглатываю и наконец произношу это вслух:

— Я дам тебе шанс, если ты позволишь ей остаться.

Зал бесновался. Волны человеческого негодования захлестывали трибуны. Неотесанные вилланы из соседних деревень, бородатые мастеровые, чисто одетые горожане — все вскакивали в едином порыве, чтобы потрясти кулаками и проорать что-то нецензурное. И даже одинокий баронет, единолично занявший всю ложу для аристократии своей сиятельной персоной, матерился сквозь зубы, наблюдая, как Рэндольф Смертельная Тень теснит опытного бойца Арены.

Поединок длился уже десять минут. Фламберг ветерана почти в три раза превосходил по длине короткие клинки его противника, да и обращался со своим оружием Скотти Кровавый Пес весьма ловко. Тем не менее прыткий новичок раз за разом умудрялся уклоняться от атак. Волнистое лезвие ни разу не коснулось даже его доспеха, в то время как на бедре Скотти красовалась неглубокая, но длинная царапина. Кровь пропитала штанину и никак не желала униматься. Песок вокруг покрывали темные пятна.

Пахло потом, брагой и кровью.

Слухи о новом приобретении Чарльза Бруизера поползли по Братсмуту еще неделю назад. Возможно, не последнюю роль в их распространении сыграл невзрачный человечек с обезьяньим личиком, который прекрасно знал, кому и что нужно шепнуть, чтобы привлечь внимание любителей кровавых зрелищ.

Шептались, что новый боец благородных кровей и чуть ли не герцогский отпрыск в изгнании, оттого и скрывает постоянно лицо под капюшоном или маской. Слухи о несравненной ловкости и воинских умениях новичка вызывали у бывалых завсегдатаев Арены лишь скептическую усмешку. Известный своей любовью к шумихе Бруизер прочно приобрел среди знатоков боев репутацию пустозвона и неудачника. Однако своего Чарли и человечек с обезьяньим личиком все же добились. Бой собрал полный зал и немалое количество ставок.

На темную лошадку ставили только совсем рисковые или отчаявшиеся. Оттого и бесновались на трибунах игроки, вскакивали, сопровождая всякий удачный удар Скотти слаженным ревом сотни луженых глоток, оттого и матерились, глядя, как вчерашний чемпион медленно сдает под натиском прыткого новичка.

Рэндольф отбил удар и покосился на песочные часы под входом на арену. Почти весь песок просыпался из верхней колбы.

«Не затягивай слишком сильно, — вспомнил он слова Чарльза Бруизера. — Пятнадцать минут, больше не надо. Народ начнет утомляться».

Пожалуй, пора.

Он не стал уклоняться от очередного удара. Вскинул оружие, пропустил меч противника меж скрещенных клинков и дернул в сторону, заставляя рукоять вывернуться из рук.

Не давая противнику опомниться, Рэндольф ударил, метя в стык меж полосками кожи доспеха. Туда, где прятался наполненный кровью бычий пузырь. И скользнул чуть в сторону, уходя от плеснувших в лицо красных струй.

На лице гладиатора отразились изумление и детская обида, однако роль свою Скотти помнил хорошо, поэтому не сделал попыток поднять фламберг. Добросовестно зажал руками живот и рухнул на колени.

От слаженного вопля сотни глоток заболели уши. Рэндольф поморщился, вложил клинки в ножны и поправил черную полумаску — неизбежное, но неприятное зло. Кожа под ней потела и чесалась. К тому же маска отчасти перекрывала обзор, лишая бокового зрения.

Фэйри выждал, пока в продолжение спектакля на арену выскочили медики с носилками, чтобы унести поверженного бойца, и торжественное славословие в свою честь.

Первый бой. Осталось еще два, а потом можно будет получить деньги и заняться тем, что действительно важно.

Девица, должно быть, полагала, что подкралась неслышно. Но Рэндольф различил ее осторожные шаги, еще когда она поднималась по лестнице.

— Здравствуй, Смертельная Тень, — голос грудной с еле слышным придыханием. Волнующий.

Она вошла в раздевалку кошачьей походкой. Аккуратно прикрыла за собой дверь, бросила взгляд из-под длиннющих ресниц. От вздоха чуть приподнялась пышная грудь под тонким батистом, поманив соблазнительной ложбинкой, на полных чувственных губах расцвела улыбка. Озорная улыбка красивой, уверенной в себе женщины.

Опровергая слухи о стыдливости человеческих дев, она рассматривала его, совершенно не смущаясь того факта, что Рэндольф обнажен и сидит в бочке с теплой водой.

— Это мужская раздевалка, — Рэндольф нахмурился, пытаясь понять, как лучше поступить. Не начнет ли она визжать, если он сейчас вылезет?

— Я знаю, — она подошла ближе, покачивая бедрами.

При всей развязности поведения девушку нельзя было назвать вульгарной. Слишком юным, свежим и хорошеньким было личико. Платиновые локоны, обрамлявшие округлые щечки, делали ее похожей на дорогую фарфоровую куколку.

Она медленно повернулась к нему спиной, разглядывая лежащие на лавке клинки.

— Бой… это было впечатляюще, — все тем же чарующим низким голосом сказала девица.

Рэндольф молчал, наблюдая, как тонкие пальчики приспускают батист, как ткань скользит по жемчужно-белой коже, открывая взгляду красивые покатые плечи, волнующую ложбинку меж лопатками. На левом плече девушки была вытатуирована золотая хризантема.

— Я люблю смотреть бои. Не ради крови, как другие. Мне нравится наблюдать за сильными мужчинами, — короткий, но выразительный взгляд поверх обнаженного плеча.

— Лучше подождать за дверью, — хмуро сказал Рэндольф. — Я скоро закончу, и мы сможем поговорить.

Он не до конца понимал, зачем она здесь. И это тревожило.

Незнакомка рассмеялась, повела плечами, и платье легло на пол, открывая взгляду ее всю — стройные ноги, округлые ягодицы, тонкую талию.

Девушка снова завела за спину руки, чуть прогнулась в пояснице, выпятив попку. Медленно вынула заколки из прически, позволяя светлым локонам укрыть спину.

И лишь тогда повернулась.

В жесте, которым она прикрыла грудь, не было и намека на стыдливость, только желание подразнить. Медленно, красуясь, она подошла к бочке, коснулась пальчиком воды.

— Теплая, — улыбка на губах стала чуть более откровенной, приглашающей.

Вывернув голову, Рэндольф следил, как незнакомка обходит вокруг бочки. Взгляд приковала скользившая вдоль края импровизированной ванной рука девушки — красивая кисть с длинными пальцами, ухоженные полированные ноготки.

— Я знаю, что нужно мужчине после победы, — шепнула незнакомка и коснулась плеча Рэндольфа.

Это прикосновение словно разрушило напряженное ожидание и неуверенность, в котором пребывал фэйри. Он перехватил ее запястье, аккуратно отвел руку в сторону и посмотрел в лицо в упор.

— Не надо. Оденьтесь, леди.

Нежные губы дрогнули:

— Ты уверен?

— Мне бы не хотелось выгонять вас в таком виде, — равнодушно сказал Рэндольф. — Но я сделаю это, если вы не оденетесь.

Девушка была красива, но ее появление и поведение выглядели подозрительно. И он не хотел ее.

Он вообще не хотел никаких женщин, кроме одной.

Она скривилась в презрительной усмешке:

— Ты что, предпочитаешь мальчиков?

Фэйри встал. Одним движением перемахнул через край бочки и, заломив девице руку, потащил ее обратно к брошенному платью.

— Две минуты.

Незнакомка бросила на него еще один быстрый взгляд и, словно убедившись в чем-то, начала поспешно одеваться. Натянув платье, подняла руками волосы, открыв взгляду длинную шею:

— Не поможешь?

Рэндольф молча застегнул крючки. В мыслях как будто поселился и не умолкал тревожный звоночек, намекая, что он что-то упустил.

Девица расправила подол. С осанкой и достоинством королевы проследовала к выходу. Обернулась, чтобы смерить его презрительным взглядом. Все тем же волнующим голоском выдала ядовитую тираду, обозвав фэйри разом кастратом и мужеложцем. И наконец ушла.

Он поморщился и потянулся к полотенцу. Что это было? Чего она добивалась?

Нет, в жизни Рэндольфа были женщины, которые сами предлагали секс. Такие, как его первая женщина — ершистая воительница с повадками мальчишки-сорванца. Колючая снаружи и ранимая внутри. Они были вместе несколько лет. Фэйри так и не понял, на что она тогда обиделась, почему ушла, швырнув на прощание сотню гневных слов.

Они все уходили. Сначала чего-то требовали, а потом уходили. Рэндольф сожалел, но не знал, как дать им то, чего они хотели.

А вот Элисон ни о чем не просила, хотя ей он бы отдал что угодно.

Просто ушла.

Но эта незнакомка с татуировкой… Ни одна женщина не предлагала ему себя так бесстыдно, так… профессионально.

Да, профессионально.

Он замер, поймав наконец ускользавшую мысль.

Хризантема на плече. Традиции публичных домов Дал Риады одинаковы в Рондомионе и Братсмуте. Куртизанки высшего класса получали метку в виде благородного цветка вместе с новым именем.

Жрицы любви, обученные этикету, музыке, танцам, искусствам поддерживать светскую беседу и доставлять наслаждение мужчине. По слухам, среди них было немало полукровок. Даже родовитые фэйри порой не брезговали срывать цветы наслаждений в этом саду.

Открытие заставило задуматься. Чего хотела от Рэндольфа золотая хризантема?

— Впусти меня!

Как же надоели эти просьбы! И стук. И бояться надоело!

Я чуть отступаю, чтобы полюбоваться своей работой — совсем небольшой кусочек целого зеркала с краю рамы. Сотая часть всей работы, если не меньше.

Но все же куда больше, чем было, когда я только начинала.

В зеркальной глади мелькают картины. Оборванные, неполные, фрагменты мозаики.

Подношу еще один осколок к краю. Он точно отсюда — острый зигзагообразный скол идеально ложится сверху.

Подошел! Затаив дыхание, я наблюдаю, как зеркало идет рябью, словно впитывая в себя недостающий кусочек.

Зачем я делаю это? Не знаю. Мне просто кажется, что так правильно.

Еще бы этот за дверью не мешал.

— Открой дверь!

Что толку таиться, если он все равно знает, что я здесь?

— Ты кто? — набираюсь я смелости, чтобы ответить неизвестному за дверью.

Стук утихает, и в зале повисает тишина.

— Я друг, — отвечает он неуверенно. — Впусти меня, Фран!

— Зачем?

Снова пауза.

— Я нужен тебе.

— Не нужен.

— Нужен, — теперь он говорит вкрадчиво. — Ты искала меня. Ты мечтала обрести силу. Чтобы никто не мог тебе указывать. Чтобы ни от кого не зависеть. Я дам тебе все это, Фран. Только впусти!

— Что ты несешь?!

Смех из-за двери:

— Правду. Дело не в детях, Фран, и ты это знаешь. Ты же хочешь, чтобы тебя уважали. Чтобы считались и не смели фыркать «человечка». Быть рабыней или Голосом — не для тебя, ты рождена, чтобы править. И ты достойна править. Не меньше, чем княгиня Иса.

Я не понимаю, о чем он говорит, но нечто внутри меня отзывается на его слова, подтверждая: истина. Сердце вдруг начинает колотиться, а ладони покрываются влагой.

Неужели он прав? И что будет, если я открою?

— Они видят в тебе дрессированную зверушку, — продолжает искушать голос. — Все. Даже Элвин. Ты ведь замечала, что им совершенно невозможно управлять…

— Нет!

Я по-прежнему не понимаю, о чем он, просто чувствую: это ложь. Гадкая, подлая, пачкающая что-то очень дорогое для меня.

— Впусти меня, Фран.

— Убирайся! — сквозь зубы приказываю я.

— Договор был на три боя, — тяжело сказал Рэндольф.

Сегодня человек суетился больше обычного и вертел в руках небольшой абак, щелкая туда и обратно косточками.

— Понимаешь, какое дело, приятель?! Мне пришлось потратиться. Крупно потратиться, чтобы о тебе заговорили. За арену опять же заплатить. Да и порезал ты Скотти зря — был же договор без увечий. Четыре золотых пришлось отступного ему выплатить…

— Можешь вычесть их из моей награды.

Чарли осекся, покосился на него и продолжил:

— Понимаю, да. Остается всего восемь золотых, так? Это мало, приятель. Совсем мало. Слушай, ну какие три боя?! Разве это деньги? О тебе только-только заговорили! На тебя ставят. Пять к одному, я не шучу! Представляешь, сколько денег мы сможем получить, если ты продуешь следующий поединок.

Деньги… куски штампованного металла, который люди договорились считать ценностью и охотно меняют на еду и услуги.

— Мне не нужно больше денег.

Человек прищурился:

— Я знаю, что тебе нужно, приятель. Третьего дня ты расспрашивал о девице, верно?

— Это мое дело.

Словно почувствовав, как напрягся собеседник, Чарли успокаивающе вскинул руки и шире раздвинул губы. Так, что улыбка на его лице стала походить на оскал:

— Тише, тише, приятель! Да не следил я за тобой! Ну кто так расспрашивает, сам посуди! Через полчаса весь город в курсе был. И мне донесли, да. Я же должен знать, чем занимается мой лучший боец, — он снова нервно щелкнул косточками на абаке. — Ты лучше послушай, что я скажу! Ты — фэйри, ни сопли в наших человеческих делах не понимаешь, да еще и с ворами общаться не умеешь. Состаришься раньше, чем найдешь свою девчонку, — Чарли пренебрежительно хмыкнул.

— Ты хочешь что-то предложить? — спорить с правотой Бруизера было бы глупо. Рэндольф и сам понимал, что делает что-то неправильно. В ответ на расспросы люди замыкались или пытались осыпать фэйри оскорблениями.

Оскорбления, как и похвалу, Рэндольф пропускал мимо ушей одинаково равнодушно. Отчего-то это особенно злило собеседников.

— Хочу, — Чарли оживился. — Ты остаешься еще на две недели. А я за это время попытаюсь узнать о твоей девчонке. Идет?

Две недели…

Каждый день без Элисон был мучителен, и только ночи приносили освобождение вместе со снами. Он погружался в эти сны, как в ласковые воды моря. Раньше они всегда уносили в прошлое. К полуденному лугу, нагретому камню менгиров — маленькое королевство Роузхиллс для троих.

Сейчас во снах поселилось пение метели и огонь в очаге, бисеринки пота на груди, искаженное от страсти лицо, жалобные стоны, будоражащие, безумные, опасные, незнакомые ранее желания. Служить, овладеть, поклоняться, присвоить, отдать ей все, сделать ее своей…

От воспоминаний мутилось сознание, он просыпался в пустой постели, и везде был ее запах. Иллюзия, морок, сводящий с ума.

Ночи утешали, но тем горше было возвращаться утром к опостылевшей реальности. Не спасали тренировки и медитации, что-то ныло, болело в груди, требовало найти ее — сейчас, немедленно, узнать, что с ней, защитить… И лишь звуки неслышной никому, кроме Рэндольфа, музыки, что звучали теперь каждый день, помогали держаться, ободряли и шептали: жива.

— Неделя, — сказал Рэндольф.

— Эй-эй! За неделю я могу не успеть. Нет, давай две. Как раз в конце следующей приезжает чемпион из Рондомиона. Этот бой будет…

— Полторы, — Рэндольф встал, показывая, что дальнейшие торги не имеют смысла.

В глазах человека мелькнуло странное выражение.

— Годится, — охотно согласился он.

Беда пришла неожиданно. Мы третий день как прибыли в город Иль-де-Шьян, успели дать только одно представление и планировали задержаться до конца недели. На ночь глядя Паола осознала, что шкодливый мальчишка, живущий в ее душе, требует праздника, и отправилась на поиски сомнительных удовольствий. Вернулась под утро, в женском теле, непривычно мрачная, отказалась от завтрака и, вместо того чтобы завалиться дрыхнуть, пошла говорить с Ринглусом.

Палатка — не лучшее убежище для тайных разговоров. Тонкая ткань не хранит секретов. Особенно если один из собеседников кричит на весь лагерь.

— Я сказал нет! Ты идиот, но ты взрослый идиот! — никогда раньше я не слышала, чтобы Ринглус повышал голос.

Ответ Паолы был неразборчив.

— Нет, именно идиот. А впрочем, неважно. Пусть будет идиотка. Мы и так постоянно вытаскиваем твою задницу из неприятностей, которые ты на нее собираешь. Ты слишком любишь нарываться, чтобы я поверил в случайность. Может, тебе просто хочется быть наказанной, девочка?

Голос Паолы дрожал и прерывался рыданиями. Я опять не смогла ничего разобрать.

— Не в этот раз, Апполинария, — Ринглус сбавил тон. — Я хотел бы тебе помочь. Но не за счет всех остальных. Мне жаль, что урок получится настолько суровым. Прости.

Раздался грохот, словно уронили медный таз, потом из палатки выскочила фэйри. Окинула безумным взглядом подтянувшуюся на шум труппу, выругалась низким, мужским голосом и убежала.

Полог откинулся, и следом за беглянкой показался Ринглус. Лицо его выражало гнев и досаду.

— Что? — спросил директор у нас. — Что еще я должен был сказать?

Паоло проигрался подчистую. Причем не абы кому, но местному воровскому барону.

— Это ж надо было еще найти самую злобную гадину среди всей местной швали и уговорить сесть за стол! — повторял Ринглус. — Как можно после такого говорить о невезении?!

Чтобы выплатить долг, гистрионам пришлось бы продать всех лошадей и телеги, а также часть реквизита, что сразу ставило под вопрос дальнейшее существование труппы, и Ринглус ответил «нет».

Воровская община дала три дня, чтобы собрать деньги. Отрыдав свое по загубленной жизни, фэйри категорически отказалась бежать. На прощание барон предупредил ее, что, если должник исчезнет, не расплатившись, долг повесят на всю труппу. Смуглянка ходила, гордо распрямив спину, еще более отрешенная, чем обычно. А вечером вдруг подошла ко мне и протянула сверток.

— Подарок. На память.

Внутри оказалось два потрясающих черепаховых гребня.

Фэй плакала. Зигфрид и Тильда угрюмо молчали. Ринглус тоже молчал или ругался, отдавая приказы и придираясь к малейшим недочетам в работе над обустройством лагерного быта. Фернанд мрачно барабанил пальцами по новому бронзовому зеркалу — тоже подарку от Паолы «на память» — и раскладывал бесконечные пасьянсы, которые никак не желали сходиться.

Утром четвертого дня к нашему скромному лагерю вышла банда из десяти человек под предводительством массивного мужчины средних лет.

— Такой эскорт — и по мою душу, Гильом? Я тронут, — Паоло был непривычно бледен, но голос его звучал уверенно и полнился нахальством, как обычно. — Неужто боишься, что я тебя обижу по дороге?

— Где мой звон, Поль?

— Прости, — по-шутовски развел руками фэйри. — Вызвенел весь. Но я могу отсосать в качестве компенсации. Пойдет?

Он трусил, страшно трусил. И от этой трусости становился еще более развязным. Не мужчина — мальчишка, привыкший срывать с дерева жизни плоды сомнительных удовольствий и сбегать от ответственности, оставляя Паолу расхлебывать последствия. Сейчас он впервые в жизни встречал опасность лицом к лицу.

— Пойдет, — злобно улыбнулся воровской барон. Рывком пересек несколько футов, что отделяли его от Паоло, и ударил оборотня под дых. Юноша захрипел и согнулся. Второй удар швырнул его на землю, а меткий пинок между ног заставил скорчиться и закричать.

Фэйри кричал, и тело его, вторя крику, меняло очертания. Округлялись бедра, наливалась грудь, голос скакнул на октаву вверх.

Мы, не шевелясь, наблюдали за расправой. Десяток арбалетов, что головорезы, словно по команде, извлекли из-под плащей, убеждали лучше любых слов.

Гильом еще раз с оттяжкой пнул в живот Паолу и потянул за волосы вверх.

— А ты милашка, Поль. Я совсем не против, чтобы такая цыпочка у меня отсосала. Только сосать придется долго. Все оставшуюся жизнь. А она у тебя длинная, — он ущипнул Паолу за грудь, и фэйри вскрикнула.

Тело оборотня снова поплыло, меняясь. Мальчишка упорно лез сразиться с чудовищем.

— Ой, какой ты сегодня грозный, дорогуша, — ухмыльнулся он в лицо своему мучителю. — Не пугай меня, а то я страшно нервный. Еще в штаны наделаю или заикаться начну.

За свою дерзость он схлопотал еще один удар. На этот раз по лицу. Раздался неприятный хруст, из носа фэйри хлынула кровь.

Воровской барон недовольно потряс рукой.

— Ну вот, попортил товар, — он и вправду выглядел огорченным. — Отрезать тебе язык, что ли? И яйца. А потом заставить сожрать.

— Некомплектный я меньше стою, касатик, — голос Паоло дрожал, но застывшая на лице упрямая гримаса говорила, что фэйри настроен драться до последнего.

— Достаточно, чтобы я вернул свои деньги.

В этот момент в драму вмешался еще один участник.

Подняв руки и развернув их ладонями вперед, в знак мирных намерений, к Гильому шагнул Фернанд:

— Досточтимый барон, разрешите обратиться к вам с предложением!

— Чего тебе?

Я в волнении стиснула кулаки. Можно было ожидать, что вмешается Тильда или Зигфрид, но не Мефисто Великолепный. Что он сделает? Кинет в барона своей кисточкой для пудры?

— Поскольку вы стали хозяином положения благодаря удаче, очевидно, что вы любимец Фортуны. Я предлагаю еще раз испросить ее благосклонности и сыграть со мной на жизнь и свободу Паоло.

— И какой мне интерес рисковать тем, что и так уже мое?

— Потому что второй ставкой в игре будет моя жизнь и свобода.

Он смерил Фернандо долгим, испытующим взглядом.

— Монгрел без способностей? Кому ты нужен.

— И моя, — тихо сказала Фэй.

— И моя, — я с изумлением поняла, что слышу собственный голос.

Ринглус закатил глаза и стукнул себя раскрытой ладонью по лицу в жесте крайнего отчаяния. Потом вперил гневный взор в затылок Фернанда. Безуспешно — тот был слишком занят, гипнотизируя Гильома:

— Три жизни за одну. Что скажешь?

Тот сощурился:

— Два монгрела и человеческая девка за фэйри с такой способностью? Маловато будет.

— Добавь жизнь мастера кинжала, — откликнулась Тильда. — Все еще мало?

Ухмылка поползла по лицу воровского барона:

— А мне это нравится! Отобрать у старины Ринглуса его балаганчик за один раз. Это стоит риска! Только никаких карт с тобой, каталой. Честный покер на костях.

— Годится, — быстро ответил Фернанд.

Барон отпустил Паоло, наградив на прощание еще одним пинком. Словно из-под земли возник большой ящик, с успехом заменивший стол, и два поменьше, вместо стульев. Фернанд извлек стаканчик и кости, бандит придирчиво оглядел их и, хмыкнув, признал годными.

Я следила, как они выкладывают принадлежности для игры, как стряхивают с ящика несуществующие пылинки, и не могла до конца поверить, что моя жизнь и свобода сейчас станут заложниками слепого случая. И если сейчас Фернанд проиграет, мне некого будет винить в произошедшем, кроме самой себя.

Пошли первые броски. Я не знала правил и могла только догадываться о смысле происходящего по реакции моих товарищей, а они, как назло, нацепили ровные, бесстрастные лица, словно Фернанд играл на пару рваных башмаков.

На костях мелькали сердца, кинжалы, монеты, змеи, розы и черепа.

— Ах ты, сука, — не сдержался воровской барон, и мое сердце заколотилось часто-часто. Неужели мы выиграли?

— Чистое везение, — откликнулся невозмутимый чревовещатель.

Нет, показалось. До победы было далеко, они снова взялись за кости. После второй серии бросков Гильом расслабился и хмыкнул:

— Вот так! Готовься собирать барахло, катала.

— Игра не кончилась, — напомнил наш Мефисто Великолепный. Он и правда был великолепен сейчас в своем сосредоточенном спокойствии. Если монгрелом и владело волнение, ни единый мускул на лице не выдавал его, пока руки порхали над стаканчиком.

Третий круг. Я подалась вперед, сжимая кулаки, отчаянно желая Фернанду победы. У него было пять черепов и роза. У Гильома три кинжала, монета, змея и череп.

— Покер смерти против сета на мечах, — объявил чревовещатель. И добавил, не иначе как для меня. — Я выиграл.

Гильом сидел, уставившись на доску, словно не в силах поверить в собственный проигрыш. Потом, когда Ринглус склонился над Паоло, бандита вдруг прорвало. Он встрепенулся и закричал арбалетчикам: «Он жульничал, держите их!»

Пронзительный свист разрезал воздух, ему вторил басовитый рев. Кинжалы Тильды разили без промаха, семеро из отряда Гильома захлебнулись собственной кровью раньше, чем предводитель успел договорить приказ. Жизнь троицы, что окружила Зигфрида, очевидно, посчитав его самым опасным в нашей труппе, была длиннее лишь на доли секунд. Мелькнуло заросшее шерстью чудовище, обряженное в обрывки красной рубахи, сверкнули шесть блестящих диамантовых когтей, веером брызнула кровь. Нечто похожее на здоровый кочан, подпрыгивая, покатилось к моим ногам и замерло у носков туфель. Я, взвизгнув, отпрянула. Хирургически ровный срез обнажал белую кость и бледно-розовую трахею, мышцы сокращались, пятная утоптанный снег темной кровью.

Чудовище обернулось и взрыкнуло. На уродливой оскаленной харе было написано одно желание — убивать. Неважно, кого, лишь бы было больше крови.

— Фэй! — крик Ринглуса.

— Я иду! — красноголовой рыбкой скрипачка нырнула вперед, непостижимым образом сумев избежать окровавленных когтей. Рывок, и полукровка повисла на шее у чудовища, обхватив его туловище ногами. На секунду монстр замешкался; этого хватило, чтобы Фэй впилась губами в оскаленную морду. В следующую секунду скрипачка уже летела в сторону, оттолкнувшись от стремительно уменьшающегося в размерах тела.

Втягивались когти, истончалась и таяла шерсть, усыхали чудовищные бугры мышц. Чудовище всхлипнуло, закатило глаза и кулем осело на землю, превратившись в Зигфрида.

— Держи Гильома, — крик Тильды вывел меня из оцепенения, с которым я смотрела на эту сцену.

Воровской барон был уже в полусотне футов, непостижимым образом избегнув всех ножей, что фэйри швырнула ему вслед, он добрался до городского проулка и исчез меж домов.

— Сбежал! — Тильда только что не плакала от досады.

— Он вернется! — хлестнул резкий голос Ринглуса. — Быстро, по повозкам! Уходим.

Все рванулись к телегам, в которые с утра были запряжены неутомимые мохноногие лошадки, и я успела порадоваться счастливому случаю, что надоумил Ринглуса поднять всех в пять утра, чтобы заставить собрать лагерь.

И уже в повозке меня посетила запоздалая мысль, что дело могло быть совсем не в слепой удаче.

Били копыта по утоптанному зимнему тракту, разлетался снег и камни из-под колес, скрежетали обода. Крепкие, низкорослые лошадки бежали, выбиваясь из сил, подстегиваемые кнутом и криками.

— Эх, запалим лошадей, — ругался Ринглус, сидевший на козлах, и снова охаживал коня вожжами.

Я скорчилась рядом, переживая страх пополам с восторгом. Мы ушли! Живые! И забрали Паолу! Показали всем этим мерзавцам, чего мы стоим. Пусть поостерегутся нас обижать!

Сколь ни ничтожна была моя заслуга в сегодняшней победе, я ощущала ее своей. Точно это я колдовала над стаканчиком с костями, швыряла кинжалы или разрывала чужую плоть блескучими, полупрозрачными когтями.

От последней мысли восторг как-то поутих, а к горлу подкатила тошнота. Слишком жутко смотрелись кровавые ошметки, что остались после незадачливой троицы бандитов. Кто бы мог подумать, что флегматичный, не слишком-то умный Зигфрид на самом деле…

Что он такое на самом деле, я додумать не успела, потому что Ринглус сунул мне вожжи.

— Правь, Элисон! Гони! — и раньше, чем я успела объяснить ему, что никогда не управляла повозкой на такой скорости и вообще боюсь, не умею, не смогу, перелез с козел внутрь телеги.

Я вцепилась в кожаные ремни. Лошадь, почувствовав мою неуверенность, сбавила темп. Свист и крики ее подстегнули, но ненадолго. Две другие телеги медленно обгоняли нас.

— Догонят ведь, — мрачно буркнул вернувшийся Ринглус. В руках у него был серый мешок. — Нет, нет. Правь, Элисон. Я буду занят.

Он извлек из мешка длинный бурый стручок, закинул в рот. Энергично заработал челюстями, разминая в кашицу, достал следующий.

— Может, потом поешь? — крикнула я. — Я не умею гнать, как ты.

Он отказался от поводьев, жестами показав, чтобы я продолжала править, и взял сразу три стручка. Нижняя челюсть непрерывно шевелилась, щеки Ринглуса надулись, точно у хомяка.

Я привстала, щелкнула вожжами и прикрикнула. Кобылка чуть прибавила ходу. Сейчас мы были последними, а за спиной нарастал шум погони. За последние часы мы выбрали всю полученную ранее фору. Вторая встреча с Гильомом и его бандой казалась неизбежной.

Ринглус сунул в рот целую горсть стручков. Щеки его чудовищным, невозможным для человека образом раздулись и побагровели. Жестами он снова показал «Правь!» и полез назад. Я опять щелкнула вожжами. Желание посмотреть, что он там задумал, боролось с паникой, которая приказывала бежать не оглядываясь. Впереди показалась мелкая речушка в ледяном панцире и деревянный мост.

Мы влетели на мост, колеса прогрохотали по деревянным брусьям. Откуда-то сзади я услышала звук, похожий на очень громкий «бульк», и странное шипение. Нос уловил едкое зловоние отхожей ямы.

— Гони! — снова крикнул Ринглус. — Быстрей!

В спину ударил треск, плеск воды и грохот бревен о бревна. Потом Ринглус грубо пихнул меня, требуя уступить место. Я с облегчением подчинилась и поползла смотреть, что там творится сзади.

Берег был чист. Там, где минуту назад стоял не новый, но вполне крепкий мост, теперь дорога обрывалась прямо в реку. Обломками гнилых зубов в темной бурлящей воде высились опоры, лед на месте бывшего моста истаял, ноздреватые края полыньи крошились, шли трещинами. Наши преследователи вылетели на холм и осадили лошадей. Такого они явно не ожидали.

— Получилось! — в полном восторге заорала я, ощущая себя полностью причастной к этой победе. Кто, как не я, правил повозкой?! — Ринглус, они отстали! А что ты сделал с мостом?

— Плюнул в него. И не радуйся, дитя, — голос коротышки был напряжен и мрачен. — Они спустятся ниже и перейдут по другому мосту. Или по льду. Мы выиграли всего пару часов. А лошади почти без сил.

— Может, им надоест за нами гнаться? — робко спросила я, усаживаясь рядом с Ринглусом. — Мы уже так далеко от города.

Он усмехнулся с горечью:

— Чтобы монгрел Гильом Труйльфу простил подобное оскорбление? Нет. Можешь сказать «спасибо» Паоло. Мы нажили серьезного врага.

— А он монгрел? — вот никогда я не научусь отличать их от людей.

— Как и большинство воровских баронов. Выродок клана Скользящих-в-Тени. Как бы иначе он, по-твоему, сумел увернуться от кинжалов Тильды? — Ринглус стукнул себя по лбу. — Думай, проклятая башка! Думай! Как сбежать, когда сбежать невозможно?

— Спрятаться?

— Не говори глупостей. Где ты спрячешься на тракте?

— В лесу?

— Ха, нас найдут по следам. И далеко мы не уедем. Колеса увязнут в снегу.

— На Изнанке, — краснея, предложила я. Конечно, Ринглус подумал про этот вариант, и, если мы с самого начала не бежали по Изнанке, значит, была веская причина.

Он скептично посмотрел на меня. Кажется, я совсем пала в глазах директора:

— Может, ты знаешь, где тут ближайший переход? Желательно по пути, и такой, чтобы Гильом о нем не слышал.

— Знаю! — с вызовом заявила я, и насмешка медленно сползла с лица коротышки.

Впервые за почти месяц, что я провела с гистрионами, мы заночевали под крышей. Гостеприимной крышей маленького шельтера. В отличие от меня фэйри то ли чуяли, то ли знали, как искать прибежище для путников. Мы свернули с тракта ровно там, где надо, и вышли к домику, как по ниточке, не плутая.

В очаге потрескивали дрова, булькал ужин, шел по кругу мех с вином. Мы говорили громко, взахлеб, перебивая друг друга и хохоча. Пережитое напряжение отпускало неохотно. Огонь бросал желтые и красные отблески на лица существ вокруг, и я чувствовала с ними такую тесную, неразрывную связь, такую близость, словно они и были моей настоящей семьей. Сейчас слова Рэндольфа о том, что узы побратимства сильнее кровного родства, ощущались как непреложная истина.

Раскрасневшийся Паоло, гундося в опухший нос, рассказывал что-то смешное и ужасно пошлое. Я давно потеряла нить повествования, но присоединялась к взрывам общего смеха и влюбленно смотрела на лица друзей. Просто хорошо быть рядом с ними. Быть своей.

Я не сразу поняла, почему все примолкли и замолчали.

— Не поминай! — сдавленным голосом попросил Зигфрид.

— А? О чем вы? — я оглядела встревоженные лица друзей и напряглась. Ну что еще?

— Мы вспоминали легенду о Дикой охоте, — мягко отозвался Фернанд. — Слышала ее?

Я помотала головой.

Тильда нахмурилась, но промолчала.

— На исходе зимы вместе с метелью по Изнанке движется охотничий отряд, возглавляемый оленерогим всадником, — нараспев, как опытный сказитель, продолжал фокусник. — Он обречен вечно блуждать, не зная покоя. Любой, кто встретится ему и услышит звук охотничьего горна, становится дичью. Гончие в отряде не ведают усталости и неуязвимы для стрел или обычного оружия, а сам всадник…

— Хватит! — резко оборвала его Тильда. — Мы на Изнанке, и конец февраля не за горами.

Я зябко поежилась. Веселье улетучилось, будто его снегом припорошило, лица у всех стали мрачные и серьезные.

И тут Паоло открыл рот и брякнул глупую, пошлую и оттого безмерно смешную шутку.

Напряжение спало мгновенно. Гистрионы грохнули смехом. Я хохотала так, что слезы выступили, словно мстя этим смехом за пережитый страх.

Ринглус тронул меня за плечо:

— Элисон, надо выйти. Есть разговор.

Он был слишком серьезным, и неизвестно отчего я почувствовала себя виноватой.

За дверью была морозная, безлунная ночь. Небо цвета индиго полнилось тысячами ярких звездочек.

— Пройдемся, — предложил фэйри. Я робко кивнула, перебирая в памяти свои проступки за последние дни. Вроде ничего такого, что заслуживало бы выволочки от Ринглуса.

Когда мы отошли от шельтера на достаточное расстояние, чтобы наши голоса нельзя было услышать, он обернулся, взял меня за плечи и заставил взглянуть себе в глаза:

— Кто ты, Элисон?

Я не удивилась. Словно подсознательно ждала именно этого вопроса.

— Я не знаю.

— Ты не обязана рассказывать всем. Но я должен знать твою историю, способности и слабые места. Таковы правила. Итак, еще раз: кто ты, Элисон?

— Я не знаю, — повторила я в отчаянии.

— Ты можешь пройти барьер реальности где угодно. В любое время, в любом месте. Такое под силу только Стражам.

Я сглотнула. Страж — так назвал Терри колдуна Элвина, что помог мне вернуть брата.

— А кто такие Стражи?

— Это ты мне расскажи, Элисон. А заодно скажи, откуда у тебя чейнадх?

— Я не лгала и не лгу! Может, я и Страж, но мне ничего не известно об этом. Еще несколько месяцев назад я считала себя обычной женщиной, просто немного чокнутой. Флейта принадлежит моему… моему другу, любовнику — как хочешь, так и назови. Его имя Рэндольф, он из клана Танцующих-с-Ветром. И да, — я не беременна. Я просто могу на ней играть, что бы это ни значило!

Коротышка продолжал сверлить меня испытующим взглядом, от которого хотелось забиться куда-нибудь подальше.

— Слушай, может, я и правда Страж? Не зря же дядя в лицо называет кукушонком. Его послушать, так мать нагуляла меня неизвестно от кого еще до встречи с отцом.

— Это невозможно. Стражей всего двенадцать, и каждый знает, кто он и какими силами владеет.

— Тогда кто я, Ринглус? Кем могу быть? Почему на моем теле сами собой появляются руны? Почему я могу проходить на Изнанку и обратно? Почему за мной охотится маг?

— И почему ты можешь играть на чужом чейнадхе, Элисон, — вторил он мне.

— Да что такого особенного в том, чтобы играть на флейте?!

— Это не просто флейта. Но ты права, чейнадх — меньшая из загадок. — Он вздохнул и устало потер ладонями лицо. — Расскажи мне все.

Я послушалась. После того, что мы пережили, не хотелось таиться от друзей.

Ринглус слушал очень внимательно, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Когда я закончила, долго молчал, потом покачал головой и сказал:

— Я не знаю, кто ты или что ты, Элисон. Могу только точно сказать, кем ты не являешься. Ты не человек, не фэйри, не монгрел, не ши и не Страж.

— Об этом я и так догадывалась, — уныло буркнула я, пытаясь справиться с разочарованием. Все-таки была надежда, что директор труппы извлечет ответы на все вопросы, как Фернанд извлекал кролика из шляпы.

— Ладно, пошли обратно, а то остальные будут волноваться.

— Ты ведь не прогонишь меня? — жалобно спросила я.

— Нет, конечно, девочка. Раз уж ты неведомая тварь с неизвестными способностями, тебе самое место в труппе дядюшки Ринглуса. Считай это судьбой. Но должен предупредить: если ты собираешься однажды превратиться в мирового змея и сожрать нас, я хотел бы быть в курсе.

— Нет, — я тихонько засмеялась. — В мои планы это не входит.

Набралась смелости, наклонилась и поцеловала Ринглуса в щеку.

— Спасибо.

За то, что принял и предложил покровительство, когда считал обычным человеком. За то, что не прогнал сейчас. За то, что он — это он.

— Ну, долго еще? — я нетерпеливо поерзала.

— Не дергайся, а то рисунок ляжет криво, — нравоучительным тоном отозвался Фернанд.

Я хихикнула:

— Щекотно!

Мягкое стило холодило кожу. По груди и шее уже вилось переплетение диковинных цветов и райских птиц, а сейчас Мефисто Великолепный заканчивал рисунок на щеке, настаивая, чтобы я держала голову запрокинутой. Я пыталась скосить глаза, чтобы рассмотреть результат, но безуспешно.

— Такая красота получается! Просто сказка! — восхищенные комментарии Фэй заставляли ерзать еще сильнее.

— Ну вот, готово! — объявил чревовещатель. — Держи зеркало!

Я вцепилась в бронзовую ручку. А-а-а-а! Из полированной глубины на меня смотрела нимфа! Сирена! Крупные серьги пляшут в ушах, пестрая шаль на плечах, волосы развеваются свободной гривой, фривольный лиф с декольте, что больше пристал девице из веселого квартала. И причудливое кружево рисунка по телу. То ли бродяжка-джипси,[7] то ли чудачка-фэйри.

— Сойдет недели через две. Позже, если не тереть мочалкой, — сказал польщенный моими вздохами и ахами Фернанд.

— Ах, как здорово! Хочу танцевать!

— Танцуй, — сказала Фэй и взяла смычок.

— Погоди, пойдем на улицу!

Мы высыпали из палатки. Фэй приложила скрипку к плечу, и полилось тягучее начало чардаша. Я щелкнула каблуками и медленно пошла по кругу. Мелодия тянулась лениво, кокетничала, дразнила, обещая настоящий танец, и я двигалась за ней, поверив обещаниям.

На втором кругу на импровизированную сцену не вышел, а вытек Паоло. В мужском костюме и мужском теле, томный и знойный, как июльский вечер. Он так двигался, что в другой раз я бы постеснялась даже рядом стоять, но сейчас это была не я, а какая-то джипси в ворохе цветастых юбок. Ни единой мысли в голове, ничего, кроме музыки.

Мы вышагивали, медленно сходясь по спирали, под то лиричные, то легкомысленные скрипичные переливы, чтобы замереть друг напротив друга.

Фэй на секунду опустила смычок, усмехнулась и, резко вскинув, завела безумный, стремительный танец. Мелодия кружилась волчком, отплясывала, взлетала ввысь, тонко вскрикивая, и припадала к земле, чтобы снова закружиться, и мы кружились вместе с ней. Руки Паоло подкидывали, раскручивали и ловили меня. Летели по ветру юбки и рукава, стучали друг о друга деревянные каблуки, хлопали ладони…

— Gracias,[8] — выкрикнул Фернанд, когда отзвучала последняя нота, и мы замерли в объятиях. — Excepcional![9]

— Спасибо, — пропыхтела я своему партнеру, пытаясь отдышаться. Несмотря на мороз, мы были мокрые, разгоряченные, и от нас валил пар. — Ты танцуешь лучше всех!

— О, кошечка, ты даже не представляешь, насколько я хорош во всех прочих отношениях, — промурлыкал темноглазый нахал, целуя меня в мочку уха.

— Именно что представляю! — я рассмеялась, выныривая из его уж слишком настойчивых объятий. Паоло просто не может не приставать к любой мало-мальски симпатичной девице.

— Здравствуй, Элисон.

Этот голос мгновенно заставил вздрогнуть и окаменеть. Не до конца доверяя своим ушам, я повернулась.

— Здравствуй, — шепнула, глядя на Рэндольфа. Моего Рэндольфа.

Паоло мгновенно почувствовал перемену в моем настроении и напрягся:

— Это еще что за чучело к нам занесло? Ты кто такой?

Остальные члены труппы тоже посуровели. Гистрионы не любили незваных гостей.

— Найти тебя было непросто, — продолжал фэйри, словно не замечая арбалета, самим собой появившегося в руках Фернанда, и стилет, что Фэй вытащила из сапога.

— Паоло, ребята! Не надо! Это ко мне, — я вырвалась из рук Паоло и встала, закрывая Рэндольфа. Не хватало еще, чтобы они поубивали друг друга!

— Этот тип докучает тебе, девочка? — у Тильды удивительный талант подкрадываться незаметно. И настоящий нюх на стычки.

— Рад, что с тобой все в порядке, — Рэндольф все так же делал вид, что кроме меня здесь никого нет.

— Это… это мой фэйри, — объявила я своим друзьям. — Мой Рэндольф. И нам надо поговорить. Наедине!

Они не тронулись с места.

— Пожалуйста, — добавила я. — Или нам уйти?

Гистрионы неохотно начали расходиться. Паоло обернулся и скорчил зверскую рожу.

— Если ты Элисон хоть пальцем тронешь, я тебя в гэльское рагу покрошу и сварю, — пообещал он, сверкая черными глазами.

— Иди уже, — простонала я. Слушать, как оборотень угрожает Рэндольфу, было смешно. И стыдно за Паоло.

Мои друзья наконец ушли, и я повернулась к Рэндольфу.

Он выглядел неважно. Отощал, щеки ввалились, под глазами залегли черные тени. И все же это был мой Рэндольф.

— Как я рада, что ты жив! — я бросилась ему на шею. Он обнял меня, механически, словно по принуждению.

— Рэндольф, что случилось? — новый взгляд на его бесстрастное лицо заставил занервничать.

Фэйри сжал губы в тонкую нить:

— Помнишь, ты как-то спросила, можно ли меня разозлить, и я сказал, что это почти невозможно?

— Помню.

— Я никогда в жизни не был так зол, — очень ровным голосом сообщил Рэндольф.

— Ой… — я уронила руки. — Почему? Из-за Паоло? Мы просто друзья, это ничего не значит…

— Ты сбежала, — он упорно смотрел в точку над моим левым плечом. — Я больше месяца не знал, где ты и что с тобой. И если бы ты иногда не играла на чейнадхе, не знал бы, что ты вообще жива. Только это давало мне силы продолжать поиски.

— Ах вот как! — теперь я тоже разозлилась и от злости сразу перестала чувствовать себя виноватой. — Познакомься с тем, что я ощутила, когда ты сказал, что собираешься пафосно погибнуть в мою честь. Нравится, да?

Он вздрогнул:

— Но я тебя люблю…

— А я так, играюсь? Ты это хотел сказать, да?! — я сама не была до конца уверена в своих чувствах: влюбленность, увлеченность или что-то глубже, настоящее. Но накрутила себя так, что сейчас ощущала подлинный праведный гнев. — Или я тебе ничего не должна, или у меня тоже есть право требовать, раз мы вместе! Иначе это… это эгоизм. Вот! И я для тебя — не живая Элисон, а так… Алтарь, на котором ты собрался самоубиться.

— И что я должен сделать? Чтобы доказать свою любовь? — Думала, он вспылит, но Рэндольф странным образом успокоился. И наконец посмотрел мне в лицо.

У него был такой усталый, замученный взгляд, что мне немедленно стало его жалко.

— Поклянись, что выживешь, — потребовала я, шалея от собственной наглости.

— Ты требуешь заведомо ложную клятву.

— Вот! Опять ты делаешь это! Как ты не понимаешь, что уже похоронил себя. Заранее. Если будет путь к спасению, ты его не увидишь. И не сможешь воспользоваться. — Я подошла к нему вплотную и выговорила четко, по слогам: — Представь, что я договорилась с судьбой. Потому что я — особенная и умею так. У тебя будет шанс. Но если ты твердо решил умереть, никакой шанс не поможет.

Рэндольф усмехнулся:

— Договориться с судьбой невозможно. Она всегда обманет.

— Тогда проваливай! Ищи себе другой смысл жизни. В мире полно дев, которые будут счастливы, если ты умрешь в их честь. Я еще соглашусь, если ты хочешь жить в мою честь, но умирать — не смей.

— Ты изменилась, Элисон, — его голос прозвучал нежно. Мне отчаянно захотелось не спорить, а целоваться. — Когда ты стала такой мудрой?

— Знал бы ты, сколько я об этом думала. Все мозги продумала. Вот чувствую, что-то неправильно, а понять, что именно, не могу.

— Хорошо, ты права, — неожиданно сдался фэйри. А я уже не надеялась его уговорить.

Он встал передо мной на одно колено, словно я должна была посвятить его в рыцари, взял в каждую руку по клинку и скрестил их на груди:

— Я, Рэндольф леан Фианнамайл, из клана Танцующих-с-Ветром, Мастер меча…

Мне захотелось извиниться. Только что я была такая суровая, такая сильная, а стоило настоять на своем, как почувствовала себя виноватой.

— …да будет тому залогом моя сила, а свидетелем меч и ветер, — он поглядел на меня. — Все как ты хотела, Элисон.

— Ты вправду выживешь?

— Я сделаю все, что будет в моих силах.

И тогда он наконец встал и обнял меня. С тихим стоном ткнулся лбом мне в плечо:

— Никогда больше не делай так. Пожалуйста.

— Никогда больше не смей умирать раньше смерти, — я не выдержала и все-таки заплакала. Рэндольф превращает меня в ужасную плаксу.

А потом как-то само собой получилось, что наши губы встретились. От первого же поцелуя перехватило дыхание, показалось, что кровь разом превратилась в смесь жидкого огня и похоти. Мы стояли, тиская друг друга в объятиях, и я умирала от желания.

— Хм-м-м… извините, что прерываю, — голосок Фэй выражал что угодно — ехидство, зависть, одобрение, но только не намерение действительно извиниться. — Может, вы продолжите в палатке? А то нам очень неудобно делать вид, что мы вас не видим.

Мы любили друг друга. Потом я долго, взахлеб, говорила, пытаясь рассказать ему все-все, что вместил этот месяц. И про своих новых друзей. От переносной печки тек жар по палатке. Я прикасалась к Рэндольфу, не веря до конца, что вот он, здесь и живой. Как-то уже смирилась с тем, что мы больше не увидимся.

Потом слова кончились, и мы снова любили друг друга, и я вскрикивала, не в силах сдержаться, а потом краснела, вспоминая, что тонкая ткань палатки не держит криков.

— Расскажи, что было с тобой за этот месяц, — попросила я фэйри.

Он помолчал:

— Я искал тебя. Я волновался.

— Прости.

— Уже простил.

— А где ты был?

— Возвращался в Рондомион. Был в Сэнтшиме. Искал тебя везде. Расспрашивал людей и фэйри. В Братсмуте узнал, что ты путешествуешь с труппой. Дальше было просто.

Я ойкнула и почувствовала себя страшно виноватой.

— А люди не замечали тебя… ну, что ты… из-за глаз?

— Иногда.

Мне показалось, он не хочет об этом говорить.

— Ты сказал, что чувствовал, когда я играла на флейте. Это правда?

— Да, — улыбка осветила его лицо. — Даже слышал иногда. Это было прекрасно.

Я достала чехол с инструментом. В палатке стояли густые сумерки, но мне и не нужен был свет. Пальцы собрали ее на ощупь, по памяти.

Дерево трепетало в руках, по нему бежали золотистые искры. Не помню, чтобы раньше флейта так вела себя. Даже боязно было играть — казалось, стоит выдохнуть, и звуком снесет половину лагеря.

— Сыграй! — голос Рэндольфа показался мне почти умоляющим. — Не бойся, мы тихо.

Я прижалась к ней губами, в воздух полилось что-то бесконечно печальное и нежное. И снова пришли образы. Дорога, трактиры, вереницы лиц, рож и харь. Звон клинков, сражения, кровь на песке, снова зимний тракт. Тревога, отчаяние, надежда…

Руки фэйри обняли меня сзади, он коснулся губами шеи. Я откинулась, устраиваясь в его объятиях. Печаль покидала музыку, а нежность оставалась, и все вокруг тонуло в ней. Я вдруг со стороны увидела свой танец с Паоло. Только вместо меня танцевала ослепительная рыжеволосая богиня, лишь смутно похожая на заурядное отражение, что я ежедневно видела в зеркале.

Я оторвалась от флейты, догадываясь, что будет дальше.

— Рэндольф, это ты делаешь? Это твоя музыка?

— Чейнадх — это я, Элисон. В нем часть моей души.

— Ох… — я изумленно замолчала, не зная, как реагировать на такое признание. Прижалась к флейте щекой. — Значит, мне не мерещилось, что все это время ты был рядом! А ты можешь сыграть?

— Лучше не надо.

Я не стала настаивать, все еще огорошенная полученным признанием.

— Как же так получилось? Ты специально это сделал?

— Можно сказать и так, — его голос был задумчив. — Это случилось давно, когда я только начинал служить князю Церы. Я был горд, впечатлителен и несдержан на язык. Князь потратил много сил, чтобы научить меня молчанию, бесстрастности и покорности. Тогда все несказанные слова обрели свое убежище здесь, — его пальцы легли на флейту поверх моих. — Я редко играю. Слишком много сожалений рождается каждый раз, когда беру чейнадх в руки.

Я возмущенно зашипела. Рэндольф всегда отзывался о своем князе без особой приязни, но с неизменным уважением, и мне казалось, что тот неплохой правитель. Нынешняя откровенность фэйри вызывала жгучее негодование.

— Как ты мог служить ему после такого?

— Он мой князь. Я дал клятву.

— Почему ты вообще оказался в услужении у князя Церы? И разве нельзя было вернуться домой?

Рэндольф вздохнул:

— Мне было немногим более двенадцати лет, когда случился выброс инферно. Мы с Террансом оказались в эпицентре. Он лишился тела. Я… меня закинуло в Церу. В Церу двумястами годами ранее. Я был ничего толком не умевшим самонадеянным мальчишкой с амбициями будущего главы клана. И в одночасье стал никем. Даже не изгнанником. Просто никем, для которого нигде не существовало места. Князь Церы принял меня, хотя мог бы зарезать, и никто не сказал бы в его адрес дурного слова. Но он увидел в куске сырого железа заготовку для будущего клинка и отдал приблудыша на воспитание мастеру Мечей, чтобы тот продолжил образование, которое я начал получать на родине. Так я стал клинком правителя Церы. Мой долг перед ним давал князю право делать то, что он делал.

— А что он делал?

— Тебе не нужно знать подробностей.

— Ты даже не представляешь, как ужасно это звучит, — прошептала я, прижимаясь к фэйри. — Я уже его ненавижу.

— Зря. Князь жесток и безжалостен, но справедлив. Его уроки сделали меня таким, какой я есть. И он никогда не заставлял меня идти против моей чести.

Да уж, хороша характеристика. Я подумала, что знаю, почему шрамы на спине Рэндольфа больше походили на отметины от кнута, чем от меча или шпаги.

— Прости, что играла без спросу. Я не знала. Мне никто не объяснил.

Он оставил цепочку поцелуев на моей шее, подобрался к уху и прошептал:

— Ты даже не представляешь, насколько мне приятно, когда ты это делаешь.

— Проще тогда вернуться в Сэнтшим. Там тебя хотя бы защищает положение семьи.

— Ну уж нет! В Гринберри Манор я не вернусь!

Мы спорили второй день. В жизни не встречала никого упертее Рэндольфа! Он не повышал голос, не злился, просто в ответ на все мои выкрики повторял свои аргументы. Очень занудно и очень спокойно. Раз за разом.

— Артисты на виду, это их работа. Если я нашел тебя, то Блудсворд, у которого гораздо больше возможностей, тем более сделает это.

Вечером того же дня, когда фэйри появился в нашем лагере, он завел разговор об отъезде в Церу. Поначалу я подняла его на смех. Потом возмутилась. Потом испугалась, что мне придется оставить гистрионов. Потом поняла, что он прав. Мы были слишком приметными, а у Блудсворда слишком много возможностей для поисков. Чудо еще, что Рэндольф нашел меня раньше.

— Мы справимся с ним, — сказала я с интонациями балованного ребенка. — Ты не видел, как Тильда кидает ножи.

— Ты говорила, что не хочешь, чтобы кто-то умирал за тебя.

Я открыла рот и не нашла слов, чтобы возразить. Фэйри был прав. Во всем. Я — шкатулка Пандоры, а платить ворохом неприятностей за все добро, что сделали мне гистрионы, будет подло.

Последний женский аргумент — слезы. Проверено, на Рэндольфа не действует. Он расстраивается вместе со мной, но решения не меняет.

— Я не хочу уезжать. Не хочу в Церу, — жалобно прохлюпала я в носовой платок, который он мне дал. — Они моя семья! Что мне теперь, всю жизнь от горбатой гадины прятаться?

Фэйри вздохнул:

— Это зависит от тебя.

— Что значит «зависит от меня»?

— Пока ты боишься и бежишь от себя, будешь бегать и от него.

— А понятнее нельзя?

— Нет.

Я витиевато выругалась выражением, подслушанным у Паоло. Рэндольф не стал читать нотаций или говорить, что леди не подобает так выражаться.

— Можно еще хотя бы несколько дней, — умоляюще протянула я, глядя на него глазами побитой собаки. — Чтобы нормально попрощаться. Пожалуйста!

Он снова вздохнул:

— Хорошо. Но это небезопасно.

Судьба была безжалостнее Рэндольфа. Она не пожелала дать мне эти несколько дней. Ранним утром, выбравшись из палатки, чтобы приготовить завтрак на всех, я столкнулась с двумя незнакомцами самого жуликоватого вида. Один был обряжен в сильно ношенный бархатный камзол, из-под которого выглядывали простецкие домотканые штаны. Куртка второго была новее, но куда скромнее, однако, панталоны тон в тон повторяли расцветку видавшего виды бархатного сокровища на первом. Мне сразу представилось, как они раздевают покойника и разыгрывают в кости его одежду.

— Оба-на, — выдал первый, уставившись на меня. — Тебя-то, цыпа, мы и ищем.

Я не стала изображать Тильду, все равно воительница из меня никудышная. Просто завизжала.

На визг из палатки вылез Рэндольф — голый, но с мечами. Позевывая, заколол одного оборванца, наскоро допросил другого и тоже прирезал. Я даже сказать ничего не успела.

Тут на шум подтянулись остальные фэйри. Ринглус, оглядев учиненный фэйри бардак, воздел руки к небу в позе немого негодования, а потом накинулся на воина — мол, зачем устроил резню прямо посреди лагеря? Нет бы отойти к ближайшему лесочку! Некоторые слишком самоуверенные молокососы без опыта жизни в людском обществе могли бы и спрашивать совета у старших товарищей, прежде чем тыкать клинками направо и налево. Только о себе и думает, а нам теперь убирать трупы и сочинять, что сказать коронеру, если тот заявится.

— И прикройся уже! Может, мы и нищие артисты, но у нас не принято выходить к завтраку голышом, — завершил директор свою тираду.

Рэндольф, который стоически выслушал весь ворох упреков исключительно из уважения к Ринглусу, пожал плечами и полез одеваться.

Вопрос с трупами решили просто — я спрятала их на Изнанке. Пусть теперь ищут хоть до сошествия богов. Запятнанный кровью снег мы перекопали и утоптали заново. Я удивилась, что смерть этих двух негодяев не всколыхнула в моей душе никаких чувств. То ли черствею и становлюсь циничнее, то ли прагматичный подход друзей был заразным. Нет людей — нет проблем.

— Нам с Элисон надо уходить, — сказал Рэндольф после завтрака, и ни у кого не возникло желания спорить.

После часа объятий, заверений во взаимной любви и дружбе и даже слез — преимущественно с моей стороны, хотя Фэй и Паола тоже всплакнули, — мы расстались.

— Если однажды в твоей жизни что-то переменится, девочка, — сказал Ринглус на прощание, подозрительно часто моргая, — найди нас. Помни, для тебя всегда отыщется место в труппе дядюшки Ринглуса. Можешь даже взять с собой этого молодого человека, если пообещаешь заняться его воспитанием, — тут он неодобрительно покосился на Рэндольфа.

— Время, — напомнил фэйри, неумолимый и бесстрастный, как сама судьба.

Я обняла Ринглуса, последний раз окинула их всех взглядом и постаралась запомнить. Такими, какие есть. Навсегда, что бы ни случилось.

А потом мы с Рэндольфом снова отправились на юг.

В чувство меня привела резкая боль в левой руке. Я стиснул зубы, сдерживая стон, и попробовал открыть глаза. Не получилось. Я почти не чувствовал собственного тела, за исключением давно отрубленной руки, которая болела так, словно снова отросла и сейчас ее кто-то медленно поджаривал на огне.

Но эта боль была благословением — она будила, не давала потеряться в беспамятстве. Я напрягся и снова попытался приподнять веки. Проклятье, это было все равно что толкать четырехсотфунтовый камень. Простейшее действие удалось только с третьей попытки.

Первым, что я увидел, было лицо хромоногой служанки. Гримаса ненависти уже сползла с него. Сейчас она рассматривала меня, чуть наклонив голову набок. Потом протянула руку к моей шее и извлекла тонкую черную иглу.

— Опять не рассчитала дозу, — равнодушно сообщила она. — Ты должен быть без сознания. Но паралич — тоже хорошо.

Я скорее догадался, чем почувствовал, как женщина взяла меня за руку. В поле зрения мелькнула веревка. Она что же, связывает меня?

Ощущений по-прежнему не было. Никаких. Хромоножка могла бы не трудиться со связыванием, я и так не мог пошевелить даже пальцем.

Где я свалял дурака? Ошибся, неверно оценил ситуацию…

Где?

Мальчишка не соврал — ему бы не хватило ума и фантазии. Кьяра оказалась ровно такой, как я себе и представил по его рассказу. Но какого гриска служанка, рискнувшая жизнью, а может, и чем-то большим, ради спасения незнакомого мальца, теперь так отчаянно защищает своего ублюдочного хозяина?

— Полежи, пока не вернется граф. Он решит, что с тобой делать.

Я попробовал ответить ей и понял, что не могу сказать ни слова. Браво, ай да женщина! Братья и правители фэйри сотни лет искали способ меня заткнуть, но только у нее это получилось так просто и с первого раза.

Ответом на эти саркастичные мысли стала почти невыносимая волна боли, поднявшаяся от левой руки вверх по телу. Это было похоже на пытку. Если бы я в тот момент мог кричать, я бы закричал.

Когда боль растаяла, я понял, что ощущения отчасти вернулись. Холод камня, тепло от камина, колючий ворс ковра под щекой. Чуть ныл локоть и затылок — падая, я неслабо приложился о пол. Я чуть шевельнул губами и почувствовал, как они дрогнули.

Уже хорошо. Умей я управлять магией через голос, мы бы сейчас совсем по-другому поговорили с искалеченной красоткой.

Ничего, еще поговорим.

Составлявшая единое целое с протезом лоза чуть пульсировала, продолжая порождать болевые судороги. Я встречал их с радостью мазохиста, отмечая, как после каждого приступа возвращается способность управлять своим телом.

Некоторую сложность создавало присутствие служанки. Кьяра не ушла. Скосив глаза, я наблюдал, как она сидит у камина, откинувшись на спинку кресла. Темные глаза следили за языками пламени. Очень мило с ее стороны было отвернуться.

Связала она меня, к слову, довольно небрежно. Совсем не так, как полагается связывать магов. То ли слишком рассчитывала на яд, то ли просто не догадывалась о моих талантах. Вернувшаяся чувствительность отзывалась бегающими по кончикам пальцев болезненными мурашками. Я попытался шевельнуть пальцами. Выполнил простейшее плетение и понял, что смогу освободиться, если захочу того.

Что же, если так — поиграем?

— Это было очень глупо, — голос еще с трудом слушался, горло смогло выдать только хриплый шепот. — Ты же не думаешь, что я отправился сюда в одиночку, не предупредив никого?

Юмор ситуации заключался в том, что так я и сделал. Но ей совершенно необязательно было знать об этом, не так ли?

Кьяра вздрогнула, перевела взгляд на меня. Очевидно, мне в моем нынешнем состоянии никак не полагалось говорить, потому что на лице ее отобразился секундный испуг, который почти сразу сменила уже знакомая бесстрастная маска.

— Появление здесь отряда фэйри — вопрос пары часов, — вкрадчиво продолжал я. — У тебя еще есть время передумать, дать мне антидот и развязать. Я сделаю вид, что этого маленького инцидента не было, а ты расскажешь все, что знаешь о делишках графа.

Тонкие пальцы напряглись, искалеченная рука вцепилась в подлокотник кресла, по некогда красивому лицу пробежала гримаса.

Не то. Мимо.

— Дело даже не в угрозе жизни регента фэйри, — продолжал я, пытаясь нащупать то, что двигало ею во всех решениях. — Мне, например, очень интересно, каким образом Блудсворд делал из людей подконтрольных монстров. Кроме того, просто обидно за этих бедолаг. Согласись, как-то несправедливо, когда тебя, не спросив твоего согласия, превращают в страшилище.

Кьяра вздрогнула и отвела взгляд. Опять не то. Она стыдилась своего соучастия, но явно не настолько, чтобы сдать Блудсворда.

Я мог бы убить ее. Убить всегда проще, чем убедить. Но она выпустила мальчишку. И она могла рассказать много, очень много интересного о своем опасном хозяине.

Два вопроса — «зачем?» и «как?». Ради ответа на них я и отправился в особняк в одиночестве. И если второй носил чисто теоретический характер, то первый интересовал меня не на шутку.

— Скажи, тебе их не жаль?

— Кого? — она наконец ответила, и я мысленно поздравил себя, что все же сумел вовлечь служанку в диалог.

— Людей, которых ты и твой хозяин отправили на смерть?

Кьяра сузила глаза.

— Нет, — процедила она. — Это были наемные убийцы и разбойники.

— Ловко. С этаким привкусом высшей справедливости, я бы сказал. Готов поспорить, что как раз ты занималась подбором кандидатов.

— Как ты узнал?

— Не думаю, что твоему хозяину есть дело до моральной чистоты будущего мяса. А вот тебе явно претит убивать невиновных.

Лицо женщины исказила гримаса ярости:

— Не думай, что знаешь обо мне хоть что-то, регентский холуй!

Я оставил оскорбление без внимания.

— Интересно, чем же платит Блудсворд тебе за помощь?

— Заткнись! — произнесла она с угрозой и показала мне руку с зажатой иглой — точной копией предыдущей. — Просто молчи.

Ладно. Дипломата из меня не вышло, значит, время заканчивать игры в ловца человеков. Не знаю, откуда взялась эта внезапная устойчивость к ядам, но проверять, справится ли она со второй порцией, я не собирался.

Я шевельнул пальцем, и веревка скользнула вниз, словно разрезанная невидимым лезвием. Попытка подняться отозвалась головокружением, судорогой и болью. Стиснув зубы, я встал на колени и вцепился в край стола, чтобы не рухнуть. От яда движения все еще были неуверенными, меня мотало не на шутку, руки тряслись, и в ушах шумело.

Кьяра вскочила. Брошенная игла зависла в воздухе, не долетев до меня всего фут. Я криво ухмыльнулся, тяжело оперся на стол и встал. Вынул иглу из невидимого щита, стараясь не касаться смазанного ядом кончика.

— Ну и гадость. Что это? Аконит?

Она не ответила, но попятилась, не отводя от меня взгляда. Искалеченная рука нырнула к поясу. Метательный нож замер в воздухе на том же месте, где только что была игла.

— Неправильный ответ, — я взялся за рукоять, одобрительно покивал, отдавая должное балансировке и качеству стали, и бросил на стол рядом с иглой. — Давай лучше признаем, что первая попытка вышла откровенно неудачной, и попробуем еще раз.

Кьяра отступила еще на шаг и наткнулась на стену. Взгляд служанки отчаянно перебегал с предмета на предмет, смуглое лицо побледнело и стало серым.

— Знаешь, я никогда не пытал женщин. Я в принципе не очень люблю пытать. Но делаю это неплохо.

— Чего ты хочешь? — ее голос дрожал.

— Все того же. Информация о твоем хозяине в обмен на мое покровительство. Улыбаешься? Зря. Я не «регентский холуй», как ты изящно изволила выразиться. И мое слово немало значит среди фэйри.

Не знаю, почему мне так важно было убедить ее сотрудничать добровольно. Должно быть, сыграло свою роль то, что она была женщиной. Мне всего трижды приходилось убивать женщин, и всякий раз я чувствовал себя потом на редкость паскудно.

— Это бесполезно, маг, — с тихим отчаянием сказала она. — Даже если ты не обычный слуга фэйри, тебе не хватит власти, чтобы заставить Стормура отпустить меня. И ты сам не захочешь покрывать меня, когда узнаешь правду.

Все интересней и интересней. Что она успела не поделить с братцем-бурей?

— Это позволь уже мне решить. Ну, что скажешь?

Она нерешительно кивнула, и я мысленно уже поздравлял себя с победой, когда за спиной раздался скрип двери.

Проклятье! У Оливера Блудсворда, чтоб он сдох, безупречное чувство времени.

Я крутанулся на месте, выбрасывая перед собой невидимое гибкое лассо. Ослепительно полыхнул щит. Заклятье напоролось на преграду и растаяло.

Горбун стоял в дверях и улыбался — широко и недобро.

— О, я смотрю, у меня гости, — звучный баритон заполнил комнату. — Кьяра, дорогая, что же ты не предложила лорду Элвину сесть? Мы же не хотим, чтобы обо мне пошла слава нерадушного хозяина.

Ответный удар был так силен, что я чуть не вывернул запястье, удерживая щит. За первым последовал второй, третий.

Проклятье, он был не просто силен! Он был так силен, что я не поручился бы за свою победу над ним даже в лучшие свои годы.

Не дар обычного человеческого мага, но власть Одержимого Хаосом. Я ощущал привкус темного безумия в силе, которую он швырял столь небрежно.

Время перестало существовать. Секунды, минуты — все спрессовалось в бесконечное «сейчас» на пределе усилий. Две руки против одной — плохой расклад, я мог или держать защиту, или бить, а Блудсворд не давал и мгновения передышки для контратаки. Воздух между нами светился лиловым и алым, вспыхивали и сгорали заклятья, летели по воздуху скрижали, книги, реторты. С хрустальным звоном разлетелся перегонный куб на столе — мелкая стеклянная крошка пронеслась перед глазами, жидкость выплеснулась на стол, разъедая полированное дерево…

Ненависть к собственной слабости и ярость давали силы удерживать защиту. В ушах слышался только тяжелый частый пульс. Привкус крови во рту, темные пятна перед глазами и неподъемная тяжесть сотрясаемого ударами щита.

Очередной удар заставил меня покачнуться. Чтобы не упасть, я вцепился в край стола. Рука наткнулась на обтянутую кожей рукоять. Метательный нож Кьяры.

Продолжая правой рукой удерживать щит, левой я схватил его и швырнул.

Толком прицелиться не было времени, но расчет оказался верным. Сосредоточившись целиком на атаке, Блудсворд не озаботился щитом. Коротко свистнув, лезвие вошло ему в грудь чуть ниже правой ключицы. Противник вскрикнул от возмущения и боли, наполовину готовое заклинание скомкалось, превратившись в ком сырой недооформленной силы. Я легко отбил этот удар. Полная смертоносной мощи волна отлетела по касательной, задула огонь в очаге, налетела на жмущуюся в углу женщину. Волна магии приподняла тело Кьяры в воздух, протащила его и с размаху приложила служанку головой о каминную полку. Негромкий звук раскалывающегося черепа показался мне отвратительным.

И наступила тишина.

Опустив руки, я смотрел на залитое кровью лицо. Кьяра была совершенно очевидно и безнадежно мертва.

У меня не было ни малейших причин скорбеть о ее гибели, но я все же ощутил странную печаль и вину.

Граф хихикнул:

— Ой, надо же, какая неприятность. Но зато я избавлен от необходимости оплачивать ваши услуги, моя мстительная Кьяра. Признаться, вендетта регенту меня изрядно утомила, и я не раз жалел, что согласился в этом участвовать.

Обожаю разговорчивых противников. Особенно таких, которые прерываются посреди боя для того, чтобы поболтать и рассказать побольше о своих злодейских замыслах.

Моя атака почти увенчалась успехом. Блудсворд покачнулся и тихо выругался. Теперь я атаковал, вынуждая его сосредоточиться на защите. Засевший в теле графа кинжал отчасти уравнивал наши шансы — боль не давала противнику сосредоточиться, а я обрушивал на него град заклятий: швырял огненными шарами, ледяными стрелами и просто сырой силой, стараясь не упустить перехваченную инициативу.

Мне везло. Магия в этот день была на удивление послушна, почти как в старые добрые времена, и я бил, стараясь на полную использовать все, что имел.

Блудсворд медленно сполз по дверному косяку. Глаза у него были мутные, из носа стекала тонкая струйка крови — последствие пропущенного удара.

— Ну хватит! — прошипел он. — У меня нет желания обуздывать вашу прыткость, лорд-Страж. На Изнанке этого дома есть то, что развлечет вас куда лучше, чем такой нелюдимый хозяин, как я.

И мир моргнул.

Я не сразу понял, где нахожусь. Слишком это пространство отличалось от привычной и знакомой мне реальности Изнанки.

И здесь была смерть.

Воплощенный Хаос.

Искажение.

Изменение.

Где-то хлопнула дверь, оставляя меня наедине с инферно. Я вскинул руки, выплетая тонкую сеть вокруг щупальца Черной Тары, опутывая безграничность путами правил, условий, обязательств…

Я — Страж. Стоять против Хаоса — мое предназначение.

Вихрь визжал. Он то сжимался, то расширялся — упругий, верткий, неподатливый. Не знающий ограничений. В глубине инферно посверкивали лиловые молнии, раз за разом рвали в клочья мои сети.

Воздух враз стал сухим и колким, по нему проскакивали колючие искры. Ветер усилился до почти ураганной мощи, он дергал за волосы, хлестал по глазам, заставляя жмуриться. Нужно было отступать, бежать, но я не двигался. Стремление уничтожить, стереть Хаос, стать стеной на его пути завладело мною целиком, без остатка.

Понимание, что этот бой не выиграть, пришло слишком поздно. Черный смерч вспыхнул изнутри лиловым. Я успел только вскинуть левую руку в бесполезной и бессмысленной попытке прикрыться, когда волна инферно обрушилась на меня.

Говорят, к встрече с Хаосом невозможно подготовиться. Как невозможно предсказать, во что инферно превратит живую плоть. Это у магии есть пределы, Хаос же не ведает границ. В Братстве не принято говорить об этом, но прикосновение инферно — самый жуткий тайный кошмар любого Стража.

Я ждал боли. Ужаса, смертного холода, полной утраты себя…

Ничего не было. Гудящий черный смерч сжался, охватил вскинутую руку. Вой стал выше, пронзительнее, протез кольнуло холодом, перчатка съежилась и истлела, словно ее разъело кислотой. Расширенными глазами я следил за тем, как черная воронка сжимается, втягиваясь в ладонь. Давно утраченная кисть пульсировала, посылая то ощущения невыносимого жара, то нестерпимого холода, то резкой и мучительной боли. То, что было и не было мною — паскудная лиана, проклятый подарочек из долины Роузхиллс, — сейчас жило своей жизнью. И оно поглощало инферно. Жадно, как страдающий от жажды пьяница поглощал бы дармовый эль.

Спазм боли свел пальцы, а потом бронзовая накладка на ладони треснула и вспучилась. Неимоверным усилием воли я сдержал крик ужаса и, не отрывая взгляда от протеза, попятился, словно надеялся таким образом оказаться как можно дальше от него. Наткнулся на что-то, споткнулся и упал, но едва обратил на это внимание. Леденящее и жуткое ощущение чужого присутствия рядом не давало сконцентрироваться ни на чем ином. Мне казалось, стоит лишь отвести взгляд, как заживший собственной жизнью протез вцепится мне в горло.

Боги, да я никогда и ничего в жизни не боялся так, как боялся в тот миг своей левой руки.

Вспышка. Бронза раскалилась докрасна, растеклась и застыла по краям, обнажая обсидианово-черный гладкий камень, похожий на третий глаз Марция Севруса.

Не отводя от него взгляда, я вслепую зашарил по поясу, нащупал и вынул из ножен шпагу. Даже перспектива снова стать беспомощным калекой пугала не так, как это — нечто чужое и жуткое, составлявшее со мной единое целое.

Попав в капкан, лис отгрызает себе лапу. Последуем его примеру. Я поднял шпагу и стиснул зубы, приготовившись к боли.

Но тьма успела раньше.

Злые, колкие звезды просвечивали сквозь рубище облаков. Мертвенно-бледная луна болталась в небесах, как отрубленная голова, насаженная на пику. Протяжно пел ветер, пел и гнал вдоль дороги поземку, а в спину с неприятным, пристальным интересом глядела Изнанка.

Я тронула Рэндольфа за плечо.

— Мне не нравится здесь, — хоть мы и сидели рядом, пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер.

— Мне тоже.

— Давай вернемся к людям?

— Нельзя. Там, где мы сейчас едем, меня помнят. Я был неосторожен, когда искал тебя.

— И что? Подумаешь, помнят…

— Я убил пятерых, — продолжил он.

— О! Ясно.

Внутри росла безотчетная тревога. Словно полыхал сигнальный костер, предупреждавший об опасности. Приходилось осаживать себя, чтобы не оглядываться каждые пять минут.

Я знала, что увижу, если оглянусь. Пустой, занесенный снегом тракт и черные ели вдоль обочины.

— Потерпи немного. Скоро шельтер.

Обещание убежища не успокоило. Мне хотелось убраться отсюда. Здесь было как-то не так. Неправильно — вот хорошее слово.

В тоскливый скулеж ветра ворвалась какая-то иная нотка. Словно живое существо вторило стихии. Рэндольф тоже прислушался и насторожился.

— Может, и правда вернуться к людям? — пробормотал он.

— Не надо! — человеческой мести я боялась больше, чем монстров Изнанки.

Напряжение наливалось гнойником. Фэйри поторопил коня. Одноухий жеребец, хоть и притомился за день под двойным грузом, тоже чувствовал неладное и норовил перейти с шага на рысь.

Я остро пожалела, что мы так и не купили мне лошадь. Но что поделать, если по дороге попадались только заморенные крестьянские клячи?

Тянулись минуты и мили. Ничего не происходило. Все те же ели вдоль дороги, те же звезды, та же луна. Вой, если он действительно был, стих. Даже ветер утих, но напряжение не уходило…

Гнойник прорвался хриплым ревом охотничьего рога. Я еще успела удивиться — кто может устраивать охоту на Изнанке, на ночь глядя, по такой непогоде. А Рэндольф неожиданно выругался, да так, как я и не думала, что он умеет:

— Херн-Охотник!

В спину снова ударил хрип рога, исходящий ненавистью лай и стук копыт десятков лошадей.

— Это Травля, Элисон! Переноси нас, пока не поздно!

Мы вывалились на ночной тракт. Елки, поземка, звезды — словно и не покидали Изнанки. И голос рога за спиной.

— Слишком близко! — простонал фэйри. — Он идет по нашим следам. Не уйти, — и, сам противореча своим словам, с остервенением хлестнул коня, выкрикнув: «Держись, Элисон!»

Жеребец заржал и рванул с места в карьер. Я вцепилась в Рэндольфа. Вспомнилась безумная скачка по Изнанке, когда я лишилась Нелли. Сейчас все было по-другому, но все равно похоже.

Лай гончих, рев рога и паника. Паника, что заставляет рвать жилы, тратить последние силы в тщетной попытке уйти от невозможного ужаса за спиной.

В надежде сбросить погоню я трижды переносила нас между мирами. Преследователь не отставал. Несколько раз над головой свистели стрелы. Одна вонзилась в ель над моей головой и разлетелась ледяными брызгами.

Мы перелетели холм. Внизу от основного тракта отходила узкая тропинка. Фэйри, не колеблясь, направил коня по ней. Обернувшись, я увидела черные силуэты преследователей и своры гончих в призрачном свете огромной, зависшей над холмом луны. Впереди, вырвавшись на два корпуса, скакал всадник-великан. Он запрокинул голову, увенчанную раскидистой кроной оленьих рогов, и протрубил в рог.

Тропка была занесена снегом, и мы сразу потеряли скорость. Свистели ветки, норовя хлестнуть по глазам. Я пригибалась, стискивала немеющими пальцами край седла. Свет луны почти не проходил сквозь нависшие кроны. Правь лошадью я, все закончилось бы плачевно, но Рэндольф видел в темноте лишь немногим хуже, чем днем.

Конь под нами хрипел, клочья пены стекали по морде, сиплые выдохи подсказывали, что одноухому недолго осталось. Но звук погони за спиной немного утих, словно мы оторвались. Я облегченно вздохнула и на всякий случай снова перенесла нас в человеческий мир, надеясь, что кошмарный рогатый преследователь так и останется на Изнанке.

— Бесполезно, — сказал фэйри. — Охотник взял след. Он пройдет за нами, — покосился на луну над головой. — Сейчас Херн в полной силе. Хоть бы одно облако!

— Что им нужно?

— Слышала легенду о Дикой Охоте?

Дорога уводила в темный распадок между двумя холмами. Поравнявшись с ними, Рэндольф вдруг осадил коня и спрыгнул.

— Нет, Элисон, — сказал он, когда я слезла вслед за ним. — Садись и гони. Через пять миль будет скит. Стучись и проси убежища. Там ты будешь в безопасности.

— А ты? — я уже знала ответ. Но молилась, чтобы он оказался иным.

Он обнажил мечи:

— А я собираюсь встретить свою судьбу.

— Жить надоело? — зло спросила я.

— Лошадь не пронесет нас двоих еще пять миль. Она вот-вот падет, и тогда мы оба погибнем.

— Я не уеду без тебя!

— Уедешь, — спокойно сказал Рэндольф. — Я дал клятву. Если есть хоть один, хоть крохотный шанс выжить, я не упущу его, Элисон. И вернусь. Но если мы будем вместе, и мне придется защищать тебя… тогда никаких шансов. Ни для кого.

— Нет!

— Да! — он подхватил меня и помог залезть в седло. — Гони коня, Элисон! Гони так, словно позади все демоны ада!

Он кольнул одноухого мечом в круп. Тот заржал, взвился и поскакал, вспахивая копытами снежное крошево.

— Нет! — шептала я замерзшими губами, прижимаясь к шее коня. Ветер сушил слезы, оставляя на щеках ледяные дорожки.

Три мили спустя я снова услышала за спиной звук рога. На этот раз совсем близко.

— Рэндольф!

На секунду мне стало все равно, догонит ли меня Херн-Охотник. Мой фэйри был прав, судьбу не обмануть. Я — зло, моя судьба — нести горе и смерть тем, кого я люблю. Так стоит ли рваться, спасая свою ничтожную жизнь?

Я собиралась осадить коня, но в этот момент протяжно взвыла гончая; прочие вторили ей остервенелым лаем. Во мне проснулась трусливая тварь, которая боялась боли и отчаянно хотела выжить. Вместо того чтобы натянуть поводья, я подстегнула хрипящую лошадь. И снова только рев рога, запах конского пота и мельтешение пятен перед глазами.

Конь пал в сотне футов от стен скита. Захрипел, задрожал, покачнулся и начал заваливаться набок. Я успела спрыгнуть и побежала к воротам. Лай приближался быстро, слишком быстро. Я, проваливаясь в снег по колено, со всхлипами глотала ледяной, колкий воздух и бежала, бежала. Потом споткнулась, упала и поползла. Перед глазами возникло темное, окованное железом дерево. Я бессильно стукнула о него кулаком. Раз. Другой. Третий.

— Пустите!

Лай был совсем рядом, почти над ухом, когда калитка в воротах приоткрылась. Я рухнула вперед, сумев выдохнуть:

— Убежища! Прошу убежища!

И погоня ударилась о сияющий радужный купол, накрывший стены обители.

По безмятежной лазури небес проплывали легкие кучерявые облака. День выдался не по февральски теплым, и в воздухе уже вовсю ощущалась близость весны.

— Отрадный денек, — усмехнулся в бороду старик Хэтч. — Ишь, как все осело.

Запряженная в телегу мосластая лошаденка лениво брела по занесенной снегом тропе. Добравшись до тенистого распадка между двумя холмами, куда не проникали солнечные лучи, она замедлила шаг, а после и вовсе встала, демонстрируя всем своим видом немощь перед силами природы.

— Треклятый снег, — ругнулся Ник Картер и снова спрыгнул с телеги, чтобы очистить обода. — Кончай прохлаждаться, бездельник, и помоги мне. Иначе, видит Тефида, нам вовек не добраться до Фалькон Нест. Или ты хочешь заночевать в окрестных лесах?

Хэтч засмеялся тонким, скрипучим голосом:

— Куда торопиться, старина? Можно подумать, монашки ждут тебя после того, как на прошлой неделе у них побывал Пит Купер и предложил лучшую цену. Послушай моего совета и плюнь на эту затею. Стоило подумать о щедрости раньше. Теперь ты жадный мошенник в глазах настоятельницы. Она вытолкает тебя взашей, и поделом тебе, пройдохе. Боги карают скупцов.

— Не знаю, как насчет богов и скупости, но если ты, Дэйл Хэтч, немедля не слезешь, чтобы помочь мне, пойдешь оставшиеся пять миль пешком, клянусь Скорбящей! — Тон у Пита был самый что ни на есть убедительный, и старик со стоном поднялся, потирая стрельнувшую болью спину.

— Ну, долго ты там? — нетерпеливо спросил Картер, уже очистивший задние колеса.

— Погоди, — Хэтч спрыгнул, обошел телегу и направился вперед по дороге, тяжело подволакивая ногу и опираясь на посох. Пройдя с десяток футов, он остановился, взрыл палкой снег. — Что это?

— Где? — Ник оставил колеса и подошел поближе. На снегу лежала чуть припорошенная туша жуткой твари, отдаленно напоминавшая гончего пса, если бы где-то в мире существовали гончие размером с бычка-трехлетку. Из разрубленного брюха невиданной зверюги вываливались кишки, наст под нею был черным от натекшей крови.

— Э, да здесь их не одна! — пока Ник дивился на труп чудища, старик Хэтч успел уковылять дальше. — Ишь, как порезало. Видать, знатная рубка была. Я-то знаю, держал в руках меч.

— Копье ты держал, старик! — раздраженно отозвался Ник. Хвастливые рассказы Хэтча, однажды стоявшего в ополчении, когда войска особо наглого анварского барона вторглись в страну по перешейку, захватили Братсмут и дошли почти до Дирлейка, навязли в зубах у каждого жителя деревни. Послушать Дэйла, так только его трудами и удалось отстоять свободу Дал Риады.

Присутствие пусть даже и мертвых потусторонних тварей в такой близости от родной деревни не нравилось Картеру. Он тихонько под нос забормотал обращение к Скорбящей с просьбой уберечь детей человеческих от порождений Чиннамасты.

— А вот и рубака нашелся! — издал довольный возглас неутомимый старик, и Ник поспешил увидеть его находку.

Одного взгляда на уши незнакомца хватило, чтобы понять: мертвец не был человеком. А если так, то Ника это не касается. Пусть выродки темной стороны сами меж собой разбираются.

— Изрядно порвали, — рассуждал Хэтч, осматривая раны от зубов чудовищных гончих на теле. Там, где клыки прокусили доспех, чернели лужицы спекшейся крови. — А мечи у него добрые.

— Угу, — буркнул Ник, примериваясь, как бы половчее перевернуть нелюдя, чтобы не запачкаться в крови.

— Изрядные мечи, говорю. За такие в городе дадут хорошую цену…

— Добычу пополам, Дэйл, — буркнул Картер, жалея, что внял с утра просьбам сестры и захватил с собой ушлого старика. А еще говорят, что милосердие вознаграждается.

Он наконец ухватил труп за плечо — и тут же с криком отпрянул. Потому что мертвец дернулся и застонал.

— Ишь, ты! Гляди-ка, живой, — удивился Хэтч. Не выказывая отвращения, приложил руку к шее, вслушался и удовлетворенно кивнул. — И впрямь живой! Они как кошки.

— Ничего, это можно поправить, — буркнул Картер. Мысленно он уже расписал, на что пойдет доход от продажи мечей и доспеха, и расставаться с деньгами, которые считал своими, категорически не желал.

— Погоди! — старик рассудительно покачал головой и встал на один из мечей, не давая Нику поднять его, чтобы довершить начатое адскими гончими. — Это ж волшебный уродец из холмов! Сам подумай — сколько денег нам за него отвалят, даже мертвого. А за живого втрое больше дадут!

— Твоя правда, старик! — все-таки сестра была права, что уговорила его взять с собой Хэтча. — Мозги у тебя работают что надо.

Губы незнакомца дрогнули, пытаясь что-то сказать. Дэйл наклонился, вслушиваясь.

— Чего он там бормочет?

— Не разобрать. Сейчас.

Полумертвый воин снова застонал и попытался подняться, но силы оставили его.

— Имя какое-то. Вроде Элли. А может, и не Элли.

— Ну и шут с ним. Сейчас подгоню телегу.

— Перевязать надо. Как бы не сдох по дороге.

— Вот и займись.

Вдвоем они погрузили чужака на телегу, не забыв прихватить мечи. После недолгих споров трупы адских гончих было решено оставить здесь, а если кто из городских магов заинтересуется такой пакостью, всегда можно вернуться.

— Ну что, в город, Дэйл?

— Правь, старина, — согласился Хэтч. — Правь, а я присмотрю, чтобы уродец наш не отдал богам душу раньше срока.

Костлявая кобыла меланхолично побрела обратно по дороге. Солнце плеснуло лучами на измазанные в крови косы раненого воина. Губы его снова шевельнулись в тщетной попытке что-то сказать, но тут телега подпрыгнула на ухабе, фэйри застонал и отключился.