Ненастной ночью, когда воет ветер и круговерть метели бушует за окном, я думаю о часовых.

Мне кажется, что я сам только что вернулся оттуда — замёрзший, усталый, с обожжённым от ветра подбородком, с негнущимися руками. Я снял в прихожей заснеженный караульный тулуп и едва добрался до постели. Думал, как лягу — сразу усну. Но не сплю, а думаю о тех, кто сменил меня и сейчас стоит на морозе, на ветру один среди вьюжной ночи.

На самом деле я сменился с поста давно. Пришёл разводящий со сменой. «Пост сдал!» — «Пост принял!» — и всё. Кончилась война.

Кончилась война, но часовые остались. Они и сейчас стоят на своих постах. Днём и ночью. Тихие, незаметные, готовые к бою. Их трудная служба понятна только тем, кто сам когда-то был часовым.

Я не сплю. Прислушиваюсь к ветру, и мне кажется, что слышу далёкий охрипший шершавый голос:

— Стой! Кто идёт?

Разные на свете есть посты. Разные часовые. Я оглядываюсь назад и вижу у моста фигурку мальчика. Он не может покинуть свой пост. Он должен сообщить нашим воинам о том, что, отступая, фашисты заминировали мост. И вот показались танки, машины с воинами. Мальчик кричит, машет руками, хочет остановить их. Но его голос теряется в рокоте моторов. Тогда он вбегает на заминированный мост. И мост взлетает на воздух, но ни один советский воин не погиб. Только маленький часовой…

Гудит ветер. Быстрее вертится снежная карусель. И я вижу белорусскую девочку Лиду. Её пост — пост юной разведчицы партизан — среди врагов, в логове фашистов. Лида жила как на вулкане. А под кроватью у неё хранились партизанские мины. Лида мужественно выполняла свой долг, пока фашисты не схватили её. Смерть сняла с поста юного часового.

Пост. Часовой. Многие думают, что это чисто военные слова. Но они вечные, и звучат они не только в расположении воинской части и не только на войне. Пост появляется там, где надо проявить мужество и благородство. На улице, в школе, в пионерском лагере.

Наступает момент, когда человек должен решить: выстоять или отступить, прийти на помощь другу или трусливо уйти в кусты. И в этот решительный момент перед ним как бы возникает взметнувшаяся ввысь самая высокая лестница. И надо взбираться, крепко держась за перекладины, и не оглядываться, чтобы не смалодушничать. Только ввысь, только вперёд.

…И надо стрелять с открытыми глазами, потому что, когда зажмуришься, можешь попасть в друга…

В Ленинграде в доме № 12 по Таллинской улице в музее дворового клуба «Буревестник» вместе с другими реликвиями хранится обыкновенный школьный табель. Он принадлежал ученице седьмого класса Нине Стотик. В этом табеле одни пятёрки, и за весь год девочка пропустила всего четыре дня.

Подумаешь, табель отличницы! Разве это такая уж доблесть, чтобы выставлять его в музее? У нас сотни ребят учатся на круглые пятёрки. Но если вы внимательно присмотритесь к пожелтевшему листку, то прочтёте на нём дату — «1942 год», и слово — «Ленинград».

Нина Стотик была отличницей в окружённом врагами городе, где ежедневно от голода и бомб умирали тысячи людей. Не было ни света, ни огня, и на человека полагался кусочек хлеба — один ломтик на целый день. Самодельная коптилка давала слабый свет, чернила застывали, пальцы не слушались, глаза слипались. Но девочка занималась. Она занималась на пятёрки — и это был подвиг. Она шла в школу, как идут на передний край. Не боясь осколков снарядов. Едва передвигала ноги от голода. Но она не сдавалась, и её пятёрки были подтверждением того, что она не сдаётся. И простой школьный табель превратился в свидетельство о подвиге и хранится в музее.

Дети всегда мечтают стать героями, совершить что-то значительное и яркое, нужное людям. Эта мечта неотступно следует за ребятами, завладевает их жизнью, проникает в их сны. Что это? Игра воображения или детская болезнь, которой человек должен переболеть в детстве, как корью или свинкой?

Но взрослые герои тоже когда-то были мальчишками и тоже мечтали о подвигах. И может быть, они отличаются от остальных людей тем, что до конца остались верными своей детской мечте.

А Витя Золотухин мечтал стать учёным. Он любил природу, любил зверей. Но больше всего его интересовали… змеи. Витя знал, что змеи приносят огромную пользу человеку, они необходимы в природе. Почему же человек, встречая змею, хватается за палку? Мальчика возмутила эта несправедливость, и он решил посвятить свою жизнь науке, чтобы доказать людям пользу змей, чтобы остановить бессмысленное и жестокое истребление. Виктор стал наблюдать за змеями, изучать их повадки. Ему впервые удалось сделать полное систематизированное описание змей рудного Урала.

Окончив школу, Виктор отправился в Ташкент — в Институт зоологии и паразитологии Академии наук Узбекской ССР. Теперь его работа становится более сложной и опасной. Он участвует в трудных и опасных экспедициях. Он отлавливает ядовитых змей. Каждый его день становится опасным, рискованным. Ради чего Виктор идёт на это? Ради мечты! Несколько раз змеи кусали его. Может быть, пора бросить это опасное занятие? Но в письме к матери Виктор пишет: «После укуса змеи все думали, что я перестану заниматься этой охотой, но я ещё только сильнее убедился в том, что стану ловцом ядовитых змей».

Он погиб на посту. От смертельного укуса кобры. В лаборатории, во время опыта. Специальным самолётом доставили из Индии сыворотку. Но было поздно…

Гибель юноши Виктора Золотухина стоит в одном ряду с гибелью учёных, которые ради науки, а вернее, ради людей прививали себе смертельные болезни и до последнего дыхания вели записи…

В детстве я мучительно мечтал о настоящем двухколёсном велосипеде. Я закрывал глаза, и передо мной возникал руль, изогнутый, как рога барана, ослепительная чашечка звонка, звук которого был для меня самой прекрасной музыкой, резиновые шины, которые так приятно подкачивать цокающим насосом. Я чувствовал запах шин, не имеющий ничего общего с запахом резиновых галош, и запах кожаного седла, которое упруго поскрипывало на двух сильных конусообразных пружинах. Мысленно ставил ногу на педаль, разбегался… и вот уже сухо потрескивает стальная змейка передачи, а спицы от движения сливаются в два серебристых диска, как пропеллеры летящего самолёта.

В моём представлении велосипед никогда не был связан с обычным катанием по двору, с поездками в булочную за хлебом. Мчаться за соперником по хрустящей дорожке трека, преследовать, спешить на помощь — вот назначение велосипедиста! Для меня велосипед был существом одушевлённым, вроде коня или верной собаки. Как бы я ухаживал за ним, смазывал, подтягивал, чистил, если бы у меня был велосипед. Но велосипеда у меня не было. В дни моего детства в стране больше заботились о тракторах и танках. Велосипедов выпускали мало, и стоили они дорого. Правда, велосипед можно было выиграть по лотерейному билету.

Я регулярно покупал лотерейные билеты Осоавиахима и с тайной надеждой ждал выигрышей. И вот появилась таблица, и я водил пальцем по колонке цифр, затаив дыхание искал свой номер. Палец приближался к моему номеру — к велосипеду. Сердце стучало. Глаза сужались, словно прицеливались. Но в самое последнее мгновение оказывалось, что не хватает единички. Одной единички не хватало до велосипеда… Однажды в газете поместили фотографию мальчика, который выиграл велосипед. До сих пор помню этого счастливца. Несмотря на маленький рост, он был похож на настоящего гонщика: полосатая футболка, кепка с большим козырьком, чёлка, широкие скулы, подбородок гордо поднят: ещё бы — выиграл велосипед! Правая рука царственно лежала на седле, левая — сжимала руль. Как я завидовал ему! Как сердился на лотерею Осоавиахнма. Сердился — и шёл покупать новый билет…

Помню, как в нашем классе появился счастливый обладатель велосипеда. Он был добрым малым и согласился научить меня кататься. Он оказался терпеливым учителем, а я — малоспособным учеником: подчинять машину своей воле так и не научился. Велосипед не слушался меня, ехал куда ему вздумается. А однажды понёс меня прямо на стену дома. Ребята тревожно закричали:

— Сворачивай влево! Сворачивай вправо!

Я впился руками в руль, но не смог сдвинуть его с места. Стена приближалась. Мой добровольный тренер закричал:

— Тормози!

Я знал, что для торможения надо нажать на педаль в обратную сторону, но от волнения нажал не назад, а вперёд. Велосипед покатил ещё быстрее… к стене дома. Единственно, что я успел сделать — поймал пальцем рычажок звонка. Раздался тревожный звонок. Дом не пожелал посторониться. Удар! Мы оба очутились на земле: я разбил локоть, велосипед искривил переднее колесо.

Теперь, вспоминая детские годы, я испытываю чувство неловкости за своё позорное крушение. Передо мной возникает полутёмная, пахнущая керосином мастерская, куда я на своих плечах, прихрамывая, принёс пострадавший велосипед, хмурый мастер, который пробурчал слово «восьмёрка!» и взял сверкающую трепетную машину в чёрные от копоти руки… И всё же восторженное, таинственное чувство к велосипеду не покидает меня и теперь. И когда среди уличного шума вдруг весело задребезжит знакомый серебряный сигнал и на солнце сверкнут два трепещущих диска, я испытываю радостный толчок и сразу переношусь в далёкое время, когда велосипед занимал в моих мечтах место рядом с рыцарскими турнирами, гонками ковбоев и атаками красной конницы.

Неудивительно, что теперь, встретив в школьном музее велосипедный руль, я потянулся к нему, как к старому знакомому. Меня поразило, что руль лежал среди старых штыков, солдатских котелков, «рубашек» от гранат, противогазных коробок, автоматных дисков и прочих реликвий войны, собранных пионерами. Кроме того, руль не сверкал весёлым никелем, а был тёмным, шершавым и только уцелевшие искорки никеля поблёскивали на нём. У звонка была потеряна верхняя чашечка, и весь нехитрый механизм — пружина и молоточек — был ничем не защищён.

Я спросил ребят:

— Откуда взялся этот руль?

— Нашли на дне реки, — ответили они.

— Зачем же вы принесли его в военный музей?

— Он и есть военный… Наверное, на дне лежат рама, колёса, седло… Вы слышали о велосипедисте?

О велосипедисте?! Я слышал о многих велосипедистах. О шоссейных и о трековых гонщиках. Кем из них был тот, чей руль, поржавевший и безжизненный, лежит в школьном музее?

— На какой дистанции он прославился?

Ребята непонимающе переглянулись.

— Мы не знаем, какая у него была… дистанция.

— Чем же он знаменит, ваш велосипедист?

— До войны его в нашем городе знали все. Он был единственным мальчиком, у которого был свой двухколёсный велосипед. Выиграл его по лотерейному билету Осоавиахима.

— По лотерейному билету?.. Везучий!

Это восклицание как бы донеслось из моего детства. Перед моими глазами сразу возникла фотография, на которой был изображён мальчишка в полосатой футболке и в кепке с большим козырьком. Одна рука сжимала руль, другая царственно лежала на седле. Везучий!

— Нет, — возразили мне, — он не был везучим. В день, когда наш город освободили от фашистов, он подорвался на мине вместе со своим велосипедом.

Странная связь возникла между мной и «везучим» велосипедистом. Словно мы с ним были когда-то знакомы, ещё до войны, в детстве, когда он на самом деле был везучим, а я так и не стал обладателем велосипеда. Даже не научился сидеть в седле. Я почему-то вспомнил полутёмную, пахнущую керосином мастерскую и закоптелые руки, словно вынутые из огня руки мастера… «А потом он подорвался вместе со своим велосипедом».

Я узнал, что велосипедист действительно мечтал стать гонщиком, и его каждый день видели на дорогах, он даже ездил по первому снегу. Но когда началась война и город заняли фашисты, он завернул свою машину в промасленную тряпку и зарыл её в землю. Но жители города всё равно продолжали его звать Велосипедистом.

Он появился на своём велосипеде в день, когда фашисты, боясь окружения, сами оставили город. Он мчался по пустым улицам города, как вестник освобождения, и был так счастлив, словно только что выиграл велосипед по лотерейному билету. За годы оккупации он вытянулся, и, чтобы коленки не упирались в руль, ему приходилось отставлять их в сторону. А это очень смешно, когда рослый едет на маленьком велосипеде. Есть даже такой номер в цирке. Он не разучился кататься и не расстался с мечтой стать гонщиком. Может быть, в этот первый день свободы он выехал на свою первую тренировку. И его появление на улицах жители города восприняли как возвращение доброго времени.

Люди выглядывали из окон и кричали ему:

— Эй, Велосипедист, давай жми на всю железку!

И он жал, словно хотел накататься разом за все долгие дни, когда велосипед лежал в земле. Он ловко объезжал воронки от снарядов, горящие дома дышали ему в лицо упругим жаром. Женщины, глядя ему вслед, плакали. Нет, они не знали, что он подорвётся на мине, — они плакали от радости, что вернулась свобода.

К вечеру в городе появились наши танки. Они шли плотной колонной, окутанные тяжёлым облаком пыли, и от их поступи дома вздрагивали, как от подземных толчков. Танки спешили за отступающим врагом, им некогда было делать остановку в освобождённом городе.

И вот тогда за танками увязался Велосипедист. Рядом с тяжёлыми боевыми машинами велосипед казался забавным насекомым, вроде долгоногого водяного комара. Он не катился, а прыгал по разбитой дороге, скрывался в клубах пыли и появлялся снова. Танки прижимали его к обочине и каждую минуту могли случайно зацепить гусеницей и раздавить. Но Велосипедист недаром собирался стать гонщиком, машина слушалась его, уносила от опасности. И он снова мчался вдоль колонны, словно участвовал в необычных гонках велосипедистов и танкового полка…

Я смотрел на почерневший руль, и мне казалось, что это не ржавчина, а окалина от огня. Велосипед стал таким не на дне реки, а в трудном бою, где он сражался наравне с настоящими, боевыми машинами. Моё детское мечтательное представление о велосипеде неожиданно вернулось ко мне. Приблизило меня к маленькому Велосипедисту, и я вдруг понял: нет, не мог он погибнуть случайно!

Эта маленькая девочка прибилась ко мне в пути. Я шёл по берегу, и она шла по берегу. Потом она поравнялась со мной и густым голосом сказала:

— У меня есть гребёнка. Хочешь причесаться?

— Спасибо, — отозвался я, — только мне нечего причёсывать.

— Волосы, — сказала девочка.

— Волос-то у меня почти нет.

Девочка недоверчиво покосилась на меня и на мою шляпу.

— Куда же они девались?

— Они опали, — сказал я. — Знаешь, как осенью опадают листья?

— Не знаю.

Она, видимо, пережила так немного осеней, что не запомнила, как опадают листья, и мне пришлось объяснять ей:

— Осенью листья желтеют и падают на землю. А весной вырастают новые, зелёные.

— Что же у тебя не вырастут новые, ведь уже весна?

На меня выжидательно смотрели два больших серых глаза, смотрели и требовали ответа на вопрос. Они, эти глаза, были уверены, что взрослый человек может ответить на любой вопрос, на то он и взрослый. А пока я молчал, обдумывал ответ, девочка спросила:

— У меня тоже опадут волосы… и не вырастут?

— Нет, нет! Ни один волосок не упадёт с твоей головы. А когда ты станешь старенькой, волосы побелеют.

— Как сырокваша?

— Сырокваша?!

— Я её не люблю, но ем. Заставляют.

Тут только я сообразил, что речь идёт о простокваше. Я засмеялся. Девочка тоже засмеялась, и я понял, что она знает, как правильно сказать, но привыкла вместо «простокваша» говорить «сырокваша».

Мы шли по берегу, по непросохшему и зыбкому дёрну, который пружинил под нашими шагами, как матрац. А рядом бурлила мутная, высокая вода и от неё пахло снегом и льдом — остатками зимы. Набирающее силу апрельское солнце пригревало и с непривычки пощипывало лицо. Это было одинаково приятно мне и моей спутнице.

Я снял шляпу и надел шутки ради на девочку. Она поправила её так, чтобы шляпа не закрывала глаза, и вдруг спросила меня:

— Ты чей?

Никто, как дети, не умеет так ловко ставить человека в тупик своими вопросами. Чей я? Когда-то очень давно, когда была жива мама, я был мамин. А чей я теперь?

— Ничей, — грустно ответил я.

Два больших серых глаза внимательно смотрели на меня.

— Так не бывает! Ты чей-нибудь!

— Ничей! — повторил я и почувствовал, как от глаз моей спутницы исходит тепло. Я повеселел от этого тепла и сказал:

— Хочешь, я буду твоим?

Я ждал утвердительного ответа. Но девочка остановилась, наклонила голову и задумалась. Я понял, что она не просто думает, а решает множество житейских вопросов. Например, куда меня деть, что со мной делать, чем меня кормить и куда прибить гвоздик для моего пиджака. А я стоял перед ней большой, загадочный и чем-то не похожий на знакомых ей взрослых.

Моя маленькая спутница не поняла шутки и про себя, вероятно, прикидывала, что я за человек. Может быть, я не мою руки перед едой, и у меня после гулянья всегда мокрые ноги, и я ем конфеты тайком, чтобы ни с кем не делиться? Мы как бы поменялись с ней ролями, и она, наверное, впервые в жизни почувствовала себя взрослой, вынужденной принимать решения, и у неё впервые прорезалось чувство ответственности: «Хочешь, я буду твоим?» Она не торопилась ответить «хочу», но и не сказала «нет».

Неожиданно девочка спросила:

— Ты не куришь по ночам?

Этот внезапный, как вспышка, вопрос сразу разрушил мои предположения о ходе её мыслей. Какие там мокрые ноги и немытые руки!

— Нет! Я не курю. Ни днём, ни ночью… — ответил я, — Почему ты спросила об этом?

Девочка сдвинула шляпу на затылок и очень естественно ответила:

— Я слышу дым во сне. Я кашляю от дыма!

Она кашлянула для убедительности. И задала новый вопрос:

— Ты не просишь всё время деньги?

— Деньги? Зачем мне просить деньги?

— Не знаю…

Глаза девочки потемнели и на мгновенье показались мне взрослыми.

— Что ты! Я не прошу денег, я зарабатываю их. Сам. Понимаешь? Я же взрослый.

— Ну и что ж, что взрослый? Взрослые тоже просят.

Она не сводила с меня глаз. Ей очень хотелось поверить, что я не курю ночью и не прошу денег, но ею владела насторожённость, и она продолжала задавать мне вопросы:

— Ваську не выгонишь из комнаты?

— Я люблю Васек, Мурок, Барсиков!

— Васька — это собака. Он разноухий: одно ухо белое, другое — чёрное.

— Я люблю… разноухих! — воскликнул я и сжал её маленькую руку.

Мы снова шли по берегу, и высокая бурная вода чуть ли не касалась наших ног. А моя маленькая спутница продолжала расспрашивать меня: не завожу ли я ночью пластинки и не ругаюсь ли из-за этого с соседями, не валяюсь ли по воскресеньям весь день в постели и не кричу ли из-за неглаженых брюк. Из этих вопросов, словно из мокрой серой глины, она вылепила тусклого человека, который не способен радоваться, что рядом с ним живёт, растёт, изобретает слова такое прекрасное большеглазое существо. Он — этот глиняный — сделал её насторожённой, не доверяющей играм.

Берег стал выше. Вместо зыбкого прошлогоднего дёрна теперь под ногами хлюпала глина. И её резкий земляной запах вытеснил прощальный аромат льда и снега. А может, это бил в нос запах серой глины, из которой девочка вылепила портрет, вероятно, своего отца?

Я искоса смотрел на девчурку, на её спутанные ветром и низкими ветками волосы, на мочки маленьких ушей, на синее платьице с аккуратной, почти незаметной заплаткой, на коленки, забрызганные глиной от беготни по лужам.

«Я буду любить тебя… Не буду курить по ночам, кричать на маму и выгонять за дверь разноухого Ваську… И когда придёт новая весна, у меня вырастут волосы… Пусть зелёные…»

Ничего этого я, конечно, не сказал своей спутнице. Я вздохнул и надвинул ей свою большую шляпу на самые глаза… Мы шли по непросохшей глине, ноги у нас разъезжались, и несколько раз мы чуть было не растянулись, но в последнюю минуту удерживали друг друга. То ли от этого скольжения, то ли оттого, что один из нас с трудом лепил, а другой с неприязнью рассматривал серого человека, мы оба очень устали. Девочка первая почувствовала это и сказала:

— А я умею писать воскричательный знак!

Она тут же пальцем на глине нарисовала палочку и точку.

— Зачем этот знак? — спросил я, делая вид, что не разгадал её словечка.

— Чтоб все слышали… когда очень надо, — ответила она.

И мы стали кричать «кто громче», чтобы испытать действие «воскричательного» знака.

Простились мы у глубокой лужи. Девочка присела на корточки и стала мыть коленки. Вода была холодной, но девочка тёрла коленки до тех пор, пока они не стали красными. Она распрямилась, вытерла руки о платье и протянула мне шляпу.

— Приходи на речку, — сказала она мне, как своему давнему приятелю, и побежала.

А я надел ещё тёплую шляпу и подумал, что от этого тепла и в самом деле могут снова вырасти волосы, как на деревьях вырастают листья…

Наша компания ведёт свою историю с довоенных лет. Когда-то все мы учились в одном классе. В тридцать второй школе в Чернышевском переулке. С тех пор многое изменилось: и школы нашей не существует, и переулок стал называться улицей. Да и сама компания постарела, поредела, утратила былую лёгкость на подъём. Но случается, что кто-нибудь протрубит сбор, и весь доблестный девятый «А» соберётся на встречу Нового года у Нонны Гурьевой или у Тамары Шамониной, хотя Тамара — теперь весьма солидная тётя — училась на класс младше и попала в нашу компанию в порядке исключения.

На встречу Нового года обычно спешат как на поезд. Собираются торопливо, что-то обязательно не успевают, поглядывают на часы и подгоняют друг друга. Большинство гостей появляется в последние минуты. Едва успеют раздеться, облобызаться, а уже бьёт полночь.

Но не все люди бегут вдоль состава, сгибаясь под тяжестью багажа, не все прыгают на ходу в первый попавшийся вагон. Некоторые приходят за полчаса до отхода поезда. К таким людям относился наш однокашник Боря Максимов. Он ещё в школе отличался точностью: ни разу не опоздал на урок, за что учителя ставили его в пример, а ребята звали Хронометром.

Над ним, бедным, постоянно подтрунивали. О нём сочиняли разные небылицы. Говорили, что он на свиданье приходит за час до назначенного времени. И многое другое…

Странным человеком был этот Боря Максимов. Мы долго считали его недотёпой и увальнем. И вдруг он ошеломил нас. Это случилось в первые дни войны.

Мы не знали, что сделать для Родины в свои семнадцать допризывных лет. Строили планы, спорили, а Боря Максимов — куда ему спорить! — молчал. Но однажды он предстал перед нами в военной форме — гимнастёрка топорщится под ремнём, сапоги с непривычки гремят и шаркают, звёздочка над левой бровью. Он пришёл и говорит:

— Ребята, я ухожу на фронт. Отпустили из части проститься.

Вся наша компания так и ахнула. Получилось, что наш Хронометр поспел вовремя, а мы все опоздали. Мы рассматривали его как старшего, щупали гимнастёрку, трогали остроконечную звёздочку с алой эмалью. Спрашивали:

— Как тебе удалось?

Оказывается, пока мы чесали языки, он ежедневно ходил в военкомат и так всем надоел, что его наконец призвали.

Потом мы тоже попали на фронт. А Боря Максимов к тому времени уже командовал взводом управления на зенитной батарее. Пять сбитых самолётов… Он и с войны вернулся первым. Правда, в санитарном поезде, с осколочным ранением.

И вот теперь, на встречу Нового года, Боря Максимов опять пришёл раньше всех — в десять часов. Дверь ему открыл хозяйский сын — Эдик. Никто не ждал так рано гостей, никто даже не выглянул. Эдик открыл ему дверь и долго рассматривал раннего гостя.

— Вы кто? — спросил он, уверенный, что незнакомец ошибся адресом.

— Я — дядя Боря, — ответил Боря Максимов, — А ты Эдик?

То, что незнакомец знал его имя, внушило Эдику доверие: значит, не чужой.

— Я — Эдик, — подтвердил мальчик и тут же доверительно сообщил: — А гости ещё не пришли.

— Что же делать? Буду… первым гостем.

— Хорошо, — после некоторого раздумья согласился Эдик и впустил Борю Максимова в дом.

Гость не спеша снял тяжёлое пальто, припорошённое снегом. Стянул с головы нерповую шапку и долго вытирал о половичок ботинки, словно расшаркивался перед хозяином. Потом он наклонился к зеркалу, поправил галстук и пригладил волосы. На Боре Максимове был строгий чёрный костюм, какие в наше время носят уже немногие. Гость одёрнул пиджак. Но приглашения пройти в комнаты так и не получил.

— Где твои старики? — спросил Боря Максимов, стоя под вешалкой.

— Мама — на кухне. У неё пироги горят, — доложил Эдик. — А папа залез в ванну.

— Что же, он другого времени не нашёл? — спросил дядя Боря.

Эдик посмотрел на него строго, укоризненно, как на рядового, обсуждающего действия начальника. Но ничего не сказал. И в комнату не пригласил.

— А ты чего не спишь-то? — спросил гость.

— Так ведь Новый год! Мне до полпервого разрешили… Дядя Боря, а вы почему раньше всех пришли? Боялись опоздать?

— Боялся. Я, брат, всегда боюсь опоздать.

— А я не боюсь, — признался Эдик. — Я однажды даже школу проспал. Не верите?

Дядя Боря поверил. И тогда мальчик спросил:

— А почему вы боитесь?

— Сам не знаю, — пожал плечами бывший Хронометр. — Таким уродился. Всё мне кажется, промедлю: приду, а поезд ушёл.

— Какой поезд? — удивился мальчик.

— Обыкновенный. Паровоз с вагонами.

Мальчик удивлённо посмотрел на гостя, обдумывая что-то своё. Потом он сказал:

— Мама тоже приходит раньше на поезд, чтобы занять получше местечко.

— Получше местечко?..

Дядя Боря тихо засмеялся. И Эдик смеялся, но в комнату гостя не приглашал. Так они и стояли в коридоре.

— Дядя Боря, а верно, что вы в танке горели? — неожиданно спросил мальчик.

— Нет, — ответил гость, — в танке я не горел. Я в телятнике горел…

— В телятнике… — разочарованно протянул Эдик, и губы его вытянулись трубочкой. — А я думал, в танке.

— Так ведь огонь один — что в телятнике, что в танке, — усмехнулся гость, но этот довод не подействовал на маленького хозяина.

Однако он спросил:

— А как вы в телятник попали?

— Шёл мимо. Смотрю, горит. Телята плачут. Мне жалко стало…

— Случайно попали, — уточнил Эдик.

— Случайно… Это было после войны. Я в пионерском лагере

физруком работал.

— Физруком? — Это заинтересовало Эдика. Он сказал: — Попробуйте, — и согнул руку в локте, чтобы физрук попробовал его мускулы.

Дядя Боря потрогал. И сказал:

— Железные!

Эдик порозовел от удовольствия. И доверительно сказал:

— В комнате не убрано. Мама не успела. А папа залез в ванну.

— Может быть, помочь маме? — предложил гость, но мальчику, видимо, не хотелось отдавать дядю Борю взрослым. Здесь, в прихожей, гость был полностью в его распоряжении, принадлежал ему.

— Не надо. Мама не любит, когда ходят на кухню, — сказал Эдик. — У неё пироги горят. Она сердится.

При этом мальчик повёл носом, желая уловить запах горелого.

— Пахнет, — подтвердил дядя Боря. — Останемся мы, брат, без пирогов.

Мальчик замотал головой и утешил гостя:

— У неё всегда горят, но не до конца.

— Ну, тогда всё в порядке.

— Может, принести кусочек? — с готовностью предложил Эдик.

— Подождём, — сказал дядя Боря.

— Подождём, — согласился Эдик. И, чувствуя всю полноту доверия, которое установилось между ним и гостем, спросил: — Дядя Боря, верно, вас в школе Хронометром звали?

— Сплетники! — с напускной сердитостью сказал Боря Максимов.

— Кто… сплетники?

— Твои старики!

Эдик засмеялся. И опять спросил:

— А почему?

— Потому что я никакой не хронометр. Просто никогда не опаздываю.

— В кино приходили за час до начала?

Вот чертёнок! Всё он знал. В подробностях.

— Я закурю, — сказал гость, — ты не возражаешь?

— Курите, дядя Боря.

И пока гость закуривал, маленький хозяин готовил новый вопрос, потому что дети не могут жить без вопросов.

— Дядя Боря, а что вы теперь делаете… раньше всех?

— Да ничего я раньше всех не делаю, садовая твоя голова! Это твои старики наплели на меня. Они ещё в школе плели… Я просто делаю то, что надо делать, как и все. И делаю… не раньше всех, а вовремя… Мы тут недавно нефть открыли…

— Раньше всех пришли? — обрадовался Эдик. — А другие опоздали.

— До меня в том месте побывало множество людей.

— Значит, вы не раньше всех?

— Подвёл хронометр. Да? — Гость засмеялся и одёрнул свой чёрный пиджак. — Нет, брат, я пришёл в своё время. И стал бурить. Некоторые посмеивались… Вроде твоих стариков. А пришёл бы я позже, нашли бы другие. Но нельзя всё перекладывать на других. Надо самому…

— В своё время? — вставил Эдик.

— Верно!.. Вот и сегодня, ты думаешь, я пришёл раньше времени. А я пришёл в самый раз. Пришёл бы позже, собрался бы весь неистребимый девятый «А», мы бы с тобой посмотрели друг на друга, и всё. А теперь мы — друзья. Правда?

— Друзья, — отозвался мальчик и зарделся от гордости.

Время стало быстро-быстро приближаться к двенадцати. Папа вышел из ванной. Мама нарезала уцелевший пирог и навела неземную красоту. Стали приходить гости. Едва успели рассесться за столом, как начали бить куранты. Все подняли бокалы. И Эдик поднял свою газированную воду. И они чокнулись с дядей Борей, как чокаются друзья, которые встретились не раньше и не позже, а в самый раз.

В молодости мой дядя увлекался стрельбой «по тарелочкам», а я был его бессменным оруженосцем. Обычно по утрам дядя набивал карманы патронами и прихватывал две-три грубых фаянсовых тарелочки, которые, взлетая в небо, заменяли уток, рябчиков, бекасов и прочую дичь. Ружьё поручалось нести мне. Я собственноручно снимал его с гвоздя и с независимым видом надевал на плечо.

Ружьё было тяжёлым, но эта тяжесть была мне приятна: она приобщала меня к таинственной, тревожной жизни. Брезентовый ремень крепко давил на плечо, деревянный приклад бил на ходу под коленку, а от ствола, который покачивался над затылком, тянуло особым ружейным духом. И всё это поднимало меня и превращало в солдата, идущего навстречу подвигу.

Хорошо помню, как мы сворачиваем с дороги и направляемся к заливным лугам. От росы они мокрые, словно вода только что сошла с них. А вдалеке ровной полосой тумана обозначалась река. Мой дядя всего на четыре года старше меня. Но мне он кажется взрослым и самостоятельным. Он посвистывает, и я тоже посвистываю.

По траве, чуть поодаль от нас, шагает аист. Он напоминает

мне моего городского приятеля Шурика — такой же сутулый,

тонконогий и носатый. Мне кажется, что Шурик ради игры надел

на руки самодельные крылья, машет ими, а взлететь не может.

И походка у аиста как у Шурика — осторожная, опасливая,

словно ему непривычно ходить босиком и он боится наколоть ногу…

Мы идём мимо аиста, спускаемся в ложбину, заросшую незабудками, снова поднимаемся и выходим к реке. Река такая спокойная и неподвижная, что кажется сухой. Вот тут мы начинаем стрельбу «по тарелочкам».

По дядиной команде я подбрасываю мишень — выпускаю «утку», «рябчика» или «бекаса», а он вскидывает ружьё и бьёт влёт. Если дядя попадает, тарелочка разлетается на черепки. Но это случается редко. Мой молодой дядя стреляет плохо. И в своих неудачах он обвиняет меня: я боюсь выстрелов и заранее закрываю глаза, поэтому тарелочка летит не так, как хотелось бы дяде (можно подумать, что настоящие птицы будут лететь как ему хочется!). Дядя стреляет, тарелочка, целая и невредимая, мягко шлёпается в траву. Дядя разламывает ружьё, выбрасывает стреляную гильзу и вставляет новый заряд.

— Кидай ровнее и выше, — наставляет он меня. — И не закрывай глаза. Не маленький.

— Не маленький, — обиженно соглашаюсь я и тут же закрываю глаза.

Я жду выстрела. Но вместо оглушительного хлопка звучит дядин голос:

— Ты что, спишь?

Иногда мой молодой дядя попадал в тарелочку, тогда он, как маленький, прыгал от радости:

— Когда ты кидаешь правильно, всё получается!

Иногда, видя дядино отчаяние, я тайком разбивал тарелочку

о камень и приносил ему черепки. Дядя сразу наполнялся светом, словно где-то внутри него загоралась лампочка.

— А я думал, мимо! Скажи на милость, есть порох в пороховнице!

Но вот наступает минута, которую я жду с нетерпением и страхом, — дядя протягивает ружьё мне:

— Стреляй!

Я боюсь, но мне так хочется стрелять, что я напрягаюсь и беру ружьё. С закрытыми глазами невозможно попасть в цель — дядя и с открытыми редко попадает! — поэтому я до боли выкатываю глаза и начинаю целиться в небо. Ружьё становится вдвое тяжелей. А мушка, неподвижно сидящая на конце ствола, как бы оживает, срывается с места и начинает метаться по небу. Садится на облако, перелетает на дерево, опускается на куст. И у меня в руках нет силы, чтобы удержать эту бешеную мушку. А дядя уже кричит:

— Готов? — И, не дождавшись ответа, нетерпеливо кричит: — Пускаю!

Тарелочка взмывает в небо, мушка летит в другую сторону, глаза сами закрываются, палец давит на спусковой крючок… И тут следует удар в плечо, и свет пропадает. Я ничего не вижу и не слышу. Только острый дух выстрела вливается в меня вместе с дыханием.

Из оцепенения меня выводит дядин голос:

— Подбери тарелочку!

Сколько в этих словах иронии и презрения! Я подбираю целую и невредимую тарелочку и плетусь за своим молодым дядей. Я уже не замечаю ни голубых незабудок с жёлтой сердцевинкой, ни ватных волокон тумана, ни одинокого аиста, похожего на Шурика.

Вечером дядя садится за работу: набивает патроны для завтрашних стрельб. Откуда только у него берутся запасы пороха и дроби!..

Я хорошо помню, что в этот день дядя сбил две тарелочки. Он держал на ладони свежие черепки, любовался ими, нюхал.

— Ну, а теперь стреляй ты! — воскликнул он и протянул мне заряженное ружьё. — Сегодня удачный день. Надеюсь, и тебе повезёт!

Я вскинул ружьё и изо всех сил прижал его к плечу, чтобы оно обрело устойчивость. Мушка, почувствовав мою твёрдую руку, не металась по небу, а как привязанная делала маленькие круги.

— Готов?

Тарелочка слетела с дядиной руки и с сухим шорохом стала набирать высоту. И тут произошло нечто странное: маленькая тарелочка стала увеличиваться, расти, у неё появились крылья, она закрыла небо и юркая мушка не смогла вырваться за её пределы. Я зажмурился и… выстрелил. Когда же открыл глаза, то ясно увидел большую падающую птицу. От радости у меня перехватило дыхание. Что ты скажешь, дядя? Это тебе не черепки от тарелки! Я бросился к месту падения птицы. Дядя что-то крикнул мне вслед…

Моя радость сразу погасла, стала чёрной и холодной: передо мной в траве лежал аист. Он лежал без движения, неловко подмяв под себя одно крыло и широким веером распахнув другое. Голова его скатилась набок, а погасший глаз подёрнулся мутной плёнкой. Красные, словно окоченевшие, лапы были слегка поджаты…

Мне показалось, что передо мной лежит не птица, а мой городской приятель Шурик, который взлетел на своих самодельных крыльях, а я выстрелил. Мне захотелось объяснить Шурику, что я попал случайно, что стрелял я с закрытыми глазами. Но сам Шурик как бы исчез, осталось только беспомощное тело птицы. Ветер легонько перебирал нежный пушок, но это была не жизнь, а видимость жизни.

— Что ты наделал! — сказал мой дядя и швырнул в траву драгоценные черепки.

Они сразу потеряли свою цену. И всё вокруг потеряло свою цену, свой цвет, запах, вкус. Всё как бы стало ненастоящим, бумажным, лишённым жизни, как пернатое тело аиста, распростёртое на земле.

Молча, не глядя друг другу в глаза, мы закопали аиста в землю. Но в моём сознании аист ещё долго продолжал жить. Он то шагал осторожной походкой босоногого, то путался в больших крыльях и не мог оторваться от земли, то, задрав голову, отчаянно трещал клювом… Иногда аист превращался в самого Шурика. И мой городской друг одиноко бродил по заливным лугам, за чем-то наклонялся, что-то искал в высокой росистой траве… А потом аист и Шурик пропадали, и оставалось холодное чёрное пятно.

Я думал, что если мне снова придётся стрелять, я не выдержу, закрою глаза и убью ещё одного аиста. Я решил навсегда забыть о ружье. Не стрелять никогда в жизни. Ведь множество людей на свете совсем не стреляют, обходятся без ружей и тарелочек. Но через некоторое время я вспомнил, сколько нестреляющих людей ушло на войну. И там они стреляли, чтобы защитить самое дорогое…

Несколько дней мы с дядей избегали друг друга. А при встрече не вспоминали о происшедшем. Мой молодой дядя тоже переживал. Может быть, аист напоминал и ему кого-то, как мне Шурика.

Но однажды я пришёл к дяде и сказал:

— Идём!

Он удивлённо посмотрел на меня, не понимая, куда я его зову.

— Идём стрелять. Бери патроны. И тарелочки!

— А как же аист?

— Я хочу научиться стрелять с открытыми глазами. Потому что, когда стреляешь вслепую, можешь попасть в друга.

Молодой дядя ничего не сказал в ответ. Он набил карманы патронами, достал фаянсовую тарелочку и протянул мне ружьё.

Сегодня я проснулась рано. Меня разбудили скворцы. Над самым ухом они щёлкали языком, дули в бузиновые дудки и свистели, как милиционеры. Я открыла один глаз, потом второй и увидела тебя. Ты смотрел на меня из рамки, как будто уже давно ждал, когда я проснусь. Солнце освещало твоё лицо. И мне показалось, что твои глаза говорят: «Доброе утро!» И я тихо, чтобы слышал только ты, ответила: «Доброе утро!»

Почему у всех ребят дедушки седые, сгорбленные, бородатые, а ты у меня молодой, прямой, без морщинок? Ты даже моложе папы. Когда я показываю твою фотографию ребятам, они не верят, говорят, что дедушки такими не бывают. Но я-то знаю, что ты — мой дедушка.

Иногда бабушка берёт меня за плечи, притягивает к себе и долго смотрит мне в лицо. А потом говорит, что я похожа на дедушку, то есть на тебя. Разве похожа? У тебя волосы подстрижены под машинку и на голове пирожком сидит пилотка. А у меня косы. Я их со сна ещё не расчесала, и они шершавые, словно в них набилась костра от соломы. Глаза у тебя большие, удивлённые — чему они удивляются? — а мои глаза со сна как две щёлочки. Я смотрю в зеркало и стараюсь открыть их пошире, чтобы стали как у тебя. Мне даже больно делается, но ничего не выходит. Щёлочки. Вот если надеть твою пилотку и гимнастёрку с петличками, я, наверно, стану похожей на тебя. Только у меня нет ни пилотки, ни гимнастёрки. Платья да сарафаны.

На петличках у тебя почему-то не пушки и не танки, а маленький знак, похожий на коровьи рога. Что это за знак? Бабушка говорит — лира. И это значит, что ты военный музыкант. У нас в клубе большой оркестр — трубы, скрипки, балалайки, пианино. А лиры нет. Я спросила в клубе про лиру. Они пожали плечами и говорят: «На лире играли только в древние времена». Много они в клубе понимают! Лира — военный инструмент. На ней играют, когда война. И струны у лиры специальные, крепкие, чтобы не лопались от взрывов.

Если бы ты был со мной, мы бы ходили вместе в лес, на озеро и на болото за брусникой. А то папе всегда некогда, и он устаёт, потому что он же старше тебя, дедушка. Я бы привела тебя в поле слушать, как поёт рожь. Ветер колышет стебли, и над полем поднимается тихий, чистый звон. Как будто вокруг не стебли, а струны. Слушаешь их, и сердце начинает колотиться часто-часто. Наверное, так поют струны той военной лиры: вполголоса, чтобы враги не слышали, а у своих бы колотилось сердце.

Бабушка говорит, что ты раньше играл на баяне и она полюбила тебя за музыку. В нашем селе все любили тебя за музыку, потому что никто так хорошо не играл на баяне, как ты. Ни один праздник не обходился без тебя. Старики помнят. Они тогда были молодыми, как ты… Я играю на твоём баяне. Вернее, только учусь. Баян огромный, тяжёлый, неповоротливый, всё время съезжает с коленок. А чтобы он дышал, его надо растягивать, а потом сжимать изо всех сил. Я уже играю полечку. Только очень медленно. И когда сыграю, устаю, словно без передышки бежала до леса.

А тебе тяжело было играть на баяне? Тяжелее, чем на лире?

Когда я была маленькой, то всё спрашивала бабушку: где мой дедушка? Она не говорила. Но как-то раз ответила: «Твой дедушка лежит в сырой земле под тремя берёзами». Я тогда ничего не поняла, стала допытываться: почему в сырой земле и где эти три берёзы? А бабушка молчала. Она до сих пор молчит. Когда я вырасту, то найду твои берёзы и посажу возле них незабудки.

На фотографии у тебя значок — зубчатое колёсико. На колёсике буквы — ГТО: «Готов к труду и обороне». Значит, ты был готов, раз тебе выдали такой значок, и ты пошёл на войну. А что было после войны, ты уже не знаешь.

Ты даже не знаешь, что у тебя есть внучка Наташа. Что ходит она в школу во второй класс и что у неё в четверти две пятёрки, одна четвёрка и одна тройка. Тройка по математике. Я же не виновата, что путаю деление с умножением, я и левую руку путаю с правой. Никак не могу привыкнуть.

Я люблю ходить в лес наблюдать за живой природой. Когда дятел изо всех сил бьёт клювом по дереву, я боюсь, что к вечеру у него разболится голова. Однажды на снегу я нашла засохший листок. Он был похож на замёрзшего мышонка с хвостиком. Ещё я знаю высокую осину с дуплом. Если весной прижаться ухом к зелёному стволу, то услышишь, как в глубине пищат птенцы. А мне кажется, что это музыка.

Ты, дедушка, не знаешь, что у тебя, кроме значка ГТО, есть орден. Настоящий, боевой. Отечественной войны 2-й степени. Ты не успел его получить. Орден отдали бабушке. Я приметила местечко, где бабушка его прячет. И когда никого нет дома, достаю твой орден и смотрю. Он тяжёлый, а когда прижимаешь его к щеке, холодит щёку. Если бы ты вернулся домой, носил бы его на пиджаке. Очень красиво.

Дедушка, в последнем бою ты стрелял из винтовки или играл на лире? Этого не знает даже бабушка. А я думаю, что винтовка висела у тебя за спиной: ты шёл впереди всех и играл на лире, чтобы им легче было воевать. А когда ты упал… им опять стало трудно.

У нас в лесу за болотом тоже когда-то шли бои. Мальчишки ходят туда за ржавыми остатками. Собирают их, как грибы. И приносят домой позеленевшие патроны, штыки и каски, похожие на пустую скорлупу… Я тоже хожу в военный лес. Но мне не нужны осколки и патроны. Я ищу струну от твоей лиры. Ищу под деревьями, в траве, в зарослях малины, в ржаном поле. Иногда она сверкнёт на солнце паутинкой и исчезнет. Иногда я слышу её. Она звучит где-то совсем близко — то ли в поющей ржи, то ли в глубине осинового ствола, то ли во мне самой.

У него было удивительное пристрастие — карабкаться вверх. На своём пути он не пропускал ни одной лестницы. Будь то расшатанная стремянка, которая ходила ходуном и в любую минуту могла рухнуть на землю, или железная пожарная лестница, прикреплённая к наружной стене дома, — он ставил ногу на перекладину и лез. Он лазил также по деревьям и строительным лесам, забирался на лыжные трамплины и вышки для ныряния. И если бы существовала лестница от Земли до Луны, он не колеблясь отправился бы по ней в далёкое путешествие.

Все истории, в какие только ни попадал Верхолаз, были связаны с его жаждой забраться как можно выше. Однажды в осенний день он бродил по пустому парку. Светило прохладное солнце. По асфальтовым дорожкам с сухим шорохом носились маленькие смерчи, закручивая штопором опавшие листья. Посетителей почти не было. Аттракционы не работали. И вот тут Верхолаз набрёл на «чёртово колесо». Он запрокинул голову, но не испугался, напротив, его потянуло в вышину. Он взялся за холодные переборки металлической фермы и полез. Он лез спокойно, а внизу, у подножия колеса, метался подоспевший сторож.

— Слазь! Тебе говорят, слазь!.. Я тебя в милицию… Я тебя…

Куда там! Все угрозы оставались на земле. Верхолаз остановился, только достигнув вершины «чёртова колеса». Там, внизу, сторож оцепенел от страха за него. Он уже не ругался, а закусил кулак, чтобы не закричать и криком не спугнуть маленького безумца. За годы службы сторожа никто ещё не поднимался на такую высоту. Даже когда чинили аттракцион, держались ближе земли. Сторож был уверен, что случится несчастье: у малого закружится голова и он потеряет равновесие. Ничего подобного! Верхолаз посидел верхом на колесе и нехотя стал спускаться.

Когда же он очутился на земле, сторож не произнёс ни слова. Только замахал на мальчика руками: уходи с глаз долой, от греха подальше! Верхолаз отбежал в сторону и оглянулся. Ажурное «чёртово колесо» показалось ему частью гигантского велосипеда, потерпевшего аварию: одно колесо безжизненно застыло, другое укатилось куда-то.

В тот же день он залез по пожарной лестнице на крышу и лежал на солнышке, наблюдая за полётом голубей и медленным движением облаков. Он не понимал людей, которых приводила в ужас высота. На верхотуре он чувствовал себя в родной стихии — у него не кружилась голова и не слабели коленки. Видимо, создавая его, природа добавила что-то полагающееся не людям, а птицам.

Шёл первый месяц учебного года. После вольного летнего разлива ребята с трудом входили в строгое русло школьной жизни — парты казались им тесными, а уроки длинными: нянечка забыла позвонить. И Верхолаз как бы смирился с жизнью первого этажа. Когда с утра до вечера барабанит дождь и окно расчерчено кривыми бороздками, не тянет ввысь. Её даже трудно представить себе, когда вокруг низкие дымные тучи.

В воскресенье Верхолаз вместе со своим классом попал в Цирк. Он шёл туда без всякого подъёма: все идут — и я иду. И поначалу смотрел на арену скучными глазами. Напрасно старался цирковой оркестр — весёлые марши и галопы не достигали цели. Верхолаз был хмурым и смотрел на представление с таким равнодушием, словно каждый день видел, как подбрасывают тарелки и засовывают головы в пасть льва.

Только когда действие перенеслось под купол цирка, Верхолаз как бы очнулся от оцепенения. Глаза его загорелись. Он услышал музыку, увидел цветные огни и, наконец, зажил цирковой жизнью. Выступали воздушные эквилибристы. Они кувыркались в воздухе и выделывали трюки на качающихся трапециях. Казалось, они летают как птицы и просто снизу не видно их сильных крыльев. Если бы Верхолаз попал туда и расставил руки в стороны, он бы тоже полетел над цирком. Знакомый зуд пробудился в груди Верхолаза. Его потянуло ввысь. И пока шло представление, две силы боролись в нём: одна удерживала его на месте, другая, как пружина, толкала на манеж.

Кончилось представление. Все устремились к выходу. Стали галдеть, толкать друг друга, наступать на пятки. Верхолаз сидел на месте и смотрел в одну точку: две силы продолжали бороться.

К нему подошла учительница Нина Михайловна и, потормошив за плечо, сказала:

— Что ты сидишь?

— Иду! — ответил Верхолаз и продолжал смотреть, как заворожённый, в одну точку.

Нина Михайловна не заметила, что взгляд Верхолаза был прикован к узкой верёвочной лестнице, которая начиналась в центре манежа и пропадала где-то наверху, в тёмной сфере купола. Сейчас или никогда!

Никто не обратил внимания, как Верхолаз поднялся с места и, расталкивая ребят, устремился вниз. Он перешагнул через барьер манежа и подошёл к лестнице. Спокойно взялся за круглую деревянную перекладину, поставил ногу и оторвался от земли. Лестница была непривычно мягкой, пружинила под ногами и слегка раскачивалась из стороны в сторону. На ней было как-то жутковато. Но это не остановило Верхолаза. Легко перебирая руками гладкие перекладины, он устремился ввысь.

И тут его заметили.

Кто-то указал на него Нине Михайловне, и она закричала:

— Сейчас же вернись! Что ты делаешь?

Но было поздно. Верхолаз почувствовал близость родной стихии и, быстро перебирая деревянные перекладины, удалялся от земли.

Внизу царило смятение. Нина Михайловна выбежала на манеж и кричала:

— Вернись! Сейчас же вернись!

Но он не слышал её голоса. Не видел, как учительница машет ему рукой: вернись! Он двигался по ячейкам верёвочной лестницы к своей цели. Нина Михайловна смотрела ему вслед. С каждым шагом мальчик становился всё меньше, и казалось, что скоро он совсем исчезнет, навсегда перейдёт из земной стихии в стихию облаков, птиц и воздушных змеев.

И тут произошло неожиданное: Нина Михайловна, маленькая, седая женщина, ухватилась за перекладину лестницы и полезла вверх за своим учеником. Зрители, не успевшие уйти, замерли на полдороге: два человека лезут по верёвочной лестнице, чтобы под куполом цирка показать непредусмотренный программой номер. Почему же не светят прожектора и весёлый цирковой оркестр не играет галоп? В цирке установилась напряжённая тишина, как перед исполнением самого трудного номера…

Верхолаз не оглядывался и не видел, что следом за ним взбирается учительница. Только чувствовал, как вздрагивает лестница — самая высокая в его жизни. А учительница спешила. Тяжело дыша, стараясь не смотреть вниз, она поднималась всё выше и выше, не отставая от маленькой фигурки Верхолаза. Она не думала об опасности и не рассчитывала свои силы. Ею двигало одно чувство: догнать, заслонить собой, обезопасить. Так они карабкались по верёвочной лестнице — ловко и решительно каждый к своей цели.

В это время в напряжённой тишине раздался спокойный мужской голос:

— Эй, на лестнице, держись крепче!

И лестница стала медленно опускаться. Она как бы превратилась в лифт, который с заоблачного этажа плавно спускался вниз. Круги кресел плыли навстречу. Стали различимы лица людей. Учительница закрыла глаза, из последних сил держась за шершавые верёвки. А Верхолазу казалось, что над ним не круглый свод цирка, а огромный купол парашюта, и он держался за верёвки, как за стропы. Верхолаз воспринимал всё сквозь какой-то вязкий туман: голоса людей слились в один голос. Он и не запомнил слов, которые наперебой звучали над его ухом. Только понял, что Нина Михайловна тоже зачем-то лазила под купол цирка. В памяти ещё осталось ржание лошади, которое донеслось из цирковой конюшни, и крепкая рука, которая сжала его руку и повела сквозь толпу любопытных. Потом оказалось, что это была рука Нины Михайловны.

Они шли рядом по мокрой дорожке бульвара, на которой рябили припечатанные дождём жёлтые листья. Учительница всё ещё держала Верхолаза за руку, словно боялась, что, если отпустит, он снова рванётся ввысь. Рука была крепкой, но слегка дрожала. Они шли молча, и дождь мочил им плечи. Они прошли полбульвара, прежде чем Нина Михайловна заговорила:

— Я в детстве собиралась стать артисткой цирка.

Верхолаз резко повернулся к своей спутнице и выкатил на неё глаза.

— Честное слово, — сказала она, — я училась в цирковом училище. Но один раз оступилась и… упала.

Через несколько шагов она сказала:

— Вот стала учительницей. Тоже хорошая работа.

— Сломали ногу? — спросил Верхолаз.

— Нет, — учительница покачала головой, — хуже. Я стала бояться высоты.

Всё, что говорила Нина Михайловна, никак не укладывалось в голове Верхолаза. Но последние слова поразили его ещё больше. Он вдруг представил себе учительницу на узкой верёвочной лестнице, которая раскачивается под куполом цирка.

— Как же вы полезли сегодня?!

— Когда боишься за другого, забываешь о собственном страхе.

— Вы боялись, что я сломаю ногу?

Учительница внимательно посмотрела на своего ученика и покачала головой.

— Я волновалась: вдруг ты испугаешься и станешь бояться высоты.

После урока в пустом классе сидела черноголовая девочка и рисовала. Она подпёрла щёку кулачком, отчего один глаз превратился в щёлочку, и старательно водила кисточкой по листу бумаги. Время от времени девочка отправляла кисточку в рот, и на губах виднелись следы всех красок её небогатой палитры. За этим занятием её и застала завуч Антонина Ивановна.

— Тебя оставили после уроков? — спросила строгая наставница, и в пустом классе её голос прозвучал гулко и раскатисто.

— Нет, — отозвалась девочка и нехотя встала. — Я рисую.

— Почему не идёшь домой?

— У меня скоро кружок. — Девочка по привычке отправила кисточку в рот. — Я хожу в танцевальный.

Антонина Ивановна собралась было уходить, но девочка остановила её неожиданным вопросом:

— Вы Лиду помните?

— Какую Лиду? — Мало ли на своём веку завуч знавала Лид вроде этой черноголовой. — Какую Лиду?

— Лиду Демеш.

— Из какого класса? — почти механически спросила завуч.

— Она не из класса, — ответила девочка, — Она из Орши.

Слова «из Орши» почему-то заставили Антонину Ивановну задержаться. Учительница опустилась на краешек парты, задумалась.

— Она спала на минах, помните?

— На минах?

— Она спала на минах. Одна в холодной сараюшке. Мины могли взорваться. Вы приходили к Лиде за минами. Помните?

Черноголовая как бы взяла за руку пожилую учительницу и привела её в покосившийся сарай с крышей из ржавого, отслужившего железа. Дверь открывалась со скрипом. Внутри было темно, пахло дровами и прелью. А в дальнем углу стояла койка на кривых ногах.

— Вспомнила, — с облегчением сказала Антонина Ивановна, и её голос прозвучал задумчиво, приглушённо, словно донёсся из Лидиной сараюшки. — Мины лежали под койкой в груде битого кирпича.

— Верно, — подтвердила девочка.

Со стороны разговор завуча и девочки выглядел очень странным. Девочка вспоминала то, чего она в силу своего возраста не могла помнить, и ещё задавала учительнице наводящие вопросы.

— А помните, как Лида торговала яйцами?

— Какими яйцами?

Антонина Ивановна слегка покраснела — уж слишком много получалось наводящих вопросов.

— Обыкновенными яйцами, — пояснила девочка. — Лида выносила на станцию полную корзину. А вы в это время подкладывали под состав мину.

— Верно! Немцы бежали от вагонов к Лиде, совали ей засаленные марки, а я делала своё дело… Что ты ещё помнишь о Лиде?

Антонина Ивановна и не заметила, как вместо «знаешь», сказала «помнишь». На какое-то мгновенье ей показалось, что обо всём, что в годы войны происходило в Орше, она впервые узнаёт со слов своей ученицы. И оттого, что маленькая ученица так уверенно ориентируется в её военном прошлом, пожилая учительница почувствовала себя защищённой от разрушительной силы забвенья. Теперь она настойчиво прокладывала дорогу в своё прошлое, благо в этом трудном занятии у неё оказалась прекрасная помощница.

— Что ты ещё помнишь о Лиде?

— Накануне праздников Лида всегда стирала свой пионерский галстук. Она же не носила его?

— Не носила. Но стирка галстука напоминала ей мирное время. Хотя мыло было на вес золота.

— На вес золота? Мыло? — удивилась черноголовая и тут же продолжала свой рассказ: — Однажды Лиду застал полицай…

— Она мне об этом не рассказывала, — нерешительно сказала завуч.

— Застал, — уверенно повторила девочка. — Но Лида не растерялась — выплеснула воду на кирпичи. Красный галстук слился с кирпичами.

В это время дверь отворилась, и в класс, очень невысоко от пола, просунулась стриженая голова. Тонкий голосок, заикаясь, произнёс:

— Вв-вас директор зз-зовёт!

Голова исчезла. Антонина Ивановна, однако, не спешила уходить.

— Ты откуда знаешь про Лиду? — спросила она.

— Знаю. — Девочка внимательно смотрела на завуча, при этом облизывала кисточку. — Я и про вас знаю… Юная партизанка Тоня Кулакова…

— Тоня Кулакова, — подтвердила Антонина Ивановна и посмотрела на свою маленькую собеседницу как бы издалека. — Я ведь тоже была девчонкой. На два года старше Лиды.

— Лида всё время толкалась на станции. Среди фашистов. Считала вагоны. Заглядывала внутрь. И запоминала.

— А я доставляла эти сведения партизанам.

Теперь разговор строгой наставницы и ученицы напоминал встречу двух бывалых людей, когда один помогает вспоминать другому и две человеческие памяти сливаются в одну.

— Лида не только хранила мины, она собирала их, — говорила девочка. Она была ловкой и осторожной. Ни одна мина не взорвалась в её руках.

— Мина не взорвалась, — подтвердила Антонина Ивановна и опустила голову, — но Лида погибла…

Две собеседницы замолчали, как бы сделали привал на своем трудном пути. Первой заговорила девочка:

— Дедушка говорит, что всё равно, от чего погибать — от

мины или от пули.

— Это верно, — согласилась Антонина Ивановна, — вопрос —

кому погибать.

Теперь девочка опустила голову. Она как бы затерялась на далёких сложных перекрёстках прошлого и напряжённо искала верную дорогу. На мгновенье она утратила уверенность. Кому погибать? Как ответить на этот бесконечно трудный вопрос? Тем более, что погибнуть должна была Тоня, Антонина Ивановна.

Когда Корзинкин прибыл в редакцию армейской газеты, он был похож на большого растерянного птенца, который залетел не в своё гнездо.

Сходство с птенцом ему придавали маленькие живые глаза, длинная худая шея и не по росту короткая шинель — рябенькая, отдающая в рыжину. В редакцию он приехал прямо из дома с Малой Дмитровки, и от него ещё пахло московской квартирой. Даже шинель и грубые кирзовые сапоги не могли скрыть в нём глубоко гражданского человека. Вместо «есть» он говорил «хорошо», вместо «здравия желаю» — «доброе утро», поворачивался через правое плечо, а честь отдавал растопыренной пятернёй. Товарищи по редакции подтрунивали над ним, хотя эта не выстуженная и не выжженная войной домовитость будила в них какое-то родное, щемящее чувство.

Но не только внешность напоминала в Корзинкине птенца. Была в нём какая-то неотвратимая, птичья жажда действия. Он, казалось, только ждал удобного случая, чтобы оторваться от насеста и полететь. А там что получится!..

В разгар боёв под Москвой редактор послал Корзинкина на передний край за материалом.

— Будьте осторожны! — напутствовал он нового сотрудника. — Пуля — дура, она может не разобраться, что вы не строевой капитан, а интендант третьего ранга.

— Хорошо, — ответил Корзинкин и, вместо того чтобы откозырять, протянул редактору руку для прощания.

Редактор криво усмехнулся, но руку Корзинкину пожал.

Три редакционных вагончика, над которыми длинными вымпелами бились три серых дымка, исчезли за лапастыми елями, и в лицо корреспонденту пахнуло ледяным духом промерзшего леса.

За свою корреспондентскую жизнь Корзинкин часто уходил в неведомые края. Его жгло солнце, заедал гнус, до косточки мочили дожди, на зубах хрустел песок. И ко всему этому он относился спокойно, безропотно и вспоминал даже с некоторой теплотой. Что ждало его сегодня там, где шла какая-то таинственная и страшная работа, с огнём и ударами, с грохотом и криками раненых?.. Близкий гул артиллерийской подготовки толчками отдавался в груди. И казалось, что небо гудит и трескается, и в низких пепельных тучах возникали и гасли тревожные всполохи. И всё это приближалось, нарастало, становилось реальностью, но не отпугивало, а тянуло к себе Корзинкина, как человека, очутившегося на вышке, начинает мучительно тянуть вниз. На пути корреспондента вырастали остовы сожжённых машин, чёрные от копоти танки, огневые позиции тяжёлых батарей. Всё это как-то странно перемежалось с вымершими подмосковными дачными посёлками.

Корзинкин шёл по местам своего детства, по трассам комсомольских лыжных кроссов, по полям подшефных колхозов. И какое-то незнакомое горькое чувство подступало к горлу.

Корзинкин ушёл на рассвете, а вечером его, раненного, принесли в редакционный вагончик на шинели… Но это был уже совсем другой Корзинкин. Его лицо было бескровным, и он никак не мог справиться с колотящим ознобом. Его положили на топчан. Спросили, сильно ли болит. Он ответил одним словом:

— Холодно!

Корзинкина накрыли двумя тулупами. Подбросили угля в маленькую «буржуйку», которая и без того была раскалена и излучала малиновое мерцание. Он никак не мог согреться. Видимо, холод исходил не от ледяного ветра, колкого снега и промёрзшей глины, откуда его принесли, а рождался где-то внутри его самого. Он был ранен в плечо. Потерял много крови.

И пережил нечто такое, после чего в человеке рушатся все его привычные представления о жизни и смерти.

В редакции было тихо. Только из соседнего вагончика доносилось ритмичное уханье «американки», которая, как блины, пекла листовки. Хлоп, хлоп, хлоп! То, что Корзинкин вернулся с переднего края раненый, не смогло нарушить обычную жизнь редакции: газета есть газета, её надо выпускать, что бы ни случилось. По-прежнему дверь в вагончик открывалась и закрывалась. У печки на спинке стула, как выстиранное бельё, сушились мокрые оттиски полос. Пахло горящим углем и типографской краской. Правда, все говорили вполголоса и бросали сочувственные взгляды в сторону топчана, где лежал раненый товарищ. И каждый невольно думал, что и с ним может случиться такое, а может быть, и похуже…

Газету задерживала первая полоса. Ждали какого-то приказа. Несколько раз Корзинкин подзывал товарищей, просил записать его материал, несвязно бормотал насчет какого-то Волчьего лога… Товарищи успокаивали его — номер почти готов; завтра, на свежую голову, он продиктует свои сто строк, а пока надо лежать спокойно, врач скоро прибудет.

Вот он и лежал спокойно. И только память его металась, лихорадочно работала, возвращала к Волчьему логу, и перед ним возникал носастый майор в разодранном тулупе, с автоматом па шее. Он попался Корзинкину на пути в штаб полка и грубо остановил его:

— Из какой части?

— Я из редакции… Здравствуйте.

— Тьфу, чёрт! — Майор выругался, сплюнул на снег и хотел было идти дальше, но, что-то прикинув в уме, сказал: — Понимаешь какое дело, интендант, рота осталась без командира!

— Понимаю, — отозвался Корзинкин, — очень жаль…

Носастый майор поморщился и снова сплюнул в снег и вдруг — хитрый чёрт! — по-приятельски ткнул Корзинкина в плечо:

— Выручи, а? В роте-то всего семь человек. Соглашайся, редакция!

Корзинкин молчал. Потом наклонился к майору и доверительно сказал:

— Я… понимаете… никогда этим делом…

Майор не дал ему договорить:

— Не имеет значения! — сказал он. — Когда с бойцами командир, они чувствуют себя увереннее. А что делать, они сами знают. Ребята стреляные. Да вот они, посмотри. Богатыри!

Корзинкин огляделся и увидел роту.

Бойцы стояли на снегу усталые, серые, с ввалившимися глазами. Шинели были местами прожжены огнём, к сапогам тёмными наростами намёрзла окаменевшая глина. Строй был какой-то жидкий, неровный, лишённый всякого ранжира, но на лицах бойцов было можно прочитать, что они переболели всеми страхами войны и их уже ничем не возьмёшь.

— Соглашайся! Нет времени на раздумье!

— Понимаете… я с удовольствием… не знаю, что получится, — бормотал Корзинкин, потирая свою худую, цыплячью шею.

— Получится! — отрезал майор. — Здесь немцы не должны пройти. И всё!

Корзинкин махнул рукой и отвернулся: не отвяжешься от этого носастого! Про себя он подумал: «Хорошо, что рота маленькая!» Тогда ему и в голову не пришло, отчего рота маленькая.

Майор вскочил на подножку «эмки», измазанной белой краской, и умчался в сторону леса. Только оставшись с этими незнакомыми людьми наедине, Корзинкин понял, какую ответственность он принял на себя. Если бы он оставался просто бойцом, даром что на петлицах медное колёсико и шпала интенданта третьего класса! Корзинкин опасливо поднял глаза. На него испытующе смотрели все семеро красноармейцев. И ему показалось, что у всех у них одинаковые глаза. Их было семеро, но они были ротой, и у них был свой не отделённый, не взводный, а ротный командир — Корзинкин. Это солдатское чувство передавалось Корзинкину, и ему захотелось, подражая настоящим командирам, гаркнуть: «Равняйсь! Смирно!» Но он молчал, потому что это пока было для него недосягаемым.

В это время длинный, худой боец со впалыми щеками подошёл к Корзинкину:

— Будем рыть щели, товарищ командир?

— Да-да, — поспешно согласился Корзинкин и с благодарностью посмотрел на бойца: — Как ваша фамилия?

— Ткаченко, — представился боец и крикнул: — Пошли, ребята!

Семь лопат со звоном застучало по промёрзшей земле.

Этот стук со звоном сейчас отдавался в ушах раненого Корзинкина. Он доносился совсем из другой жизни, не имеющей отношения к редакционному вагончику с «буржуйкой», мокрыми оттисками полос и запахом типографской краски.

Ещё до начала боя, когда «большие сапёрные» вгрызались в каменистую землю, Корзинкин сделал для себя удивительное открытие: он хорошо знал это место, жил неподалёку на даче с бабушкой и в таком же логе играл с ребятами в «казаки- разбойники». Тогда в склонах лога ребята рыли пещеры, в которых даже в жару тянуло пронизывающим холодом… Теперь они тоже роют — только не пещеры, а узкие щели, чтобы спастись от гусениц немецких танков. Откровенно говоря, Корзинкин не очень-то представлял себе реальности появления танков. И не очень-то верил, что тихий Волчий лог — место его детских игр — может стать грозным полем боя с грохотом выстрелов, с кровью на снегу.

— Товарищ командир, может быть, один окопчик вынести вперёд? — вдруг предложил невысокий, плотный боец с чёрными бровями, сросшимися на переносице. И, чтобы пояснить свою мысль, добавил: — Если пойдут танки, чтобы пропустить, а потом бросить бутылку в моторную группу…

— Правильно, — согласился Корзинкин, — будьте любезны…

Это мирное «будьте любезны» вдруг резануло самого Корзинкина, и он, собравши всю строгость, на какую только был способен, сказал:

— Рыть… впереди…

— Есть!

— Как ваша фамилия?

— Прокофьев.

Корзинкин спрашивал фамилию бойцов скорее по своей корреспондентской привычке, чем по обязанности командира знать бойцов своей роты. «Надо будет записать», — подумал Корзинкин, но тут же почувствовал, что неловко вынимать блокнот и записывать.

— Мы с Мишей Спировым на пару, — сказал Прокофьев.

— Да, да, — согласился Корзинкин.

Стуча зубами от непроходящего озноба, Корзинкин лежал под двумя тулупами и мучительно думал, как он опишет свой первый бой. Получалась какая-то невнятная картина, совсем не похожая на то, как описывают бои в книгах и в корреспонденциях. В самом появлении врагов не было ничего похожего на войну. Просто по дороге шло человек двадцать в белых халатах. Они шли не в ногу, как-то растянуто. Это могли быть и наши… И вдруг за спиной Корзинкина мальчишеский голос произнёс:

— Немцы!

Корзинкин оглянулся и увидел голубоглазого бойца, которого все в роте называли Володечкой. В его глазах не было ни испуга, ни удивления, только какая-то насторожённость.

И тогда Корзинкин, командир роты Корзинкин, сказал, потому что не умел командовать:

— В окопы… будем стрелять…

И вынул из кобуры тяжёлый, чёрный пистолет «ТТ». И то, что в его руке впервые появилось оружие, простое, гражданское слово обрело силу грозной военной команды.

Потом раздалась пулемётная очередь, и строй как-то надломился, сжался, стал ниже. И вдруг белые халаты обрушили на роту прерывистые, грохочущие огни. И Корзинкин услышал совсем рядом какой-то совсем детский вскрик Володечки:

— Мамочка моя!..

От этого крика что-то на мгновенье оборвалось в сердце Корзинкина. Но потом сердце сразу почерствело. Корзинкин прицелился в бегущего немца и выстрелил. Немец сломался и завалился на бок.

— Мамочка моя, — повторил Корзинкин последние слова Володечки и снова выстрелил. — Мамочка моя…

Белых халатов становилось всё меньше. Они падали и сливались со снежной целиной, как бы растворяясь в ней. Враг стал отходить. Утихли выстрелы. Послышался стон раненного в ногу Прокофьева. Под отвесной стеной лога, как спящий, с закрытыми глазами лежал Володечка. Над ним ссутулился худой Ткаченко.

— Товарищ командир, — сказал он, — если будете писать в газету про Володечку, напишите, что у него были золотые кудри. Как у Есенина. Но их состригли под машинку.

Хмурый боец со шрамом на щеке надрывно произнёс:

— Поставили нас на верную смерть…

И тогда Корзинкин, тихий Корзинкин с Малой Дмитровки, заорал:

— Молчать!

Он не узнал своего голоса. Ему даже показалось, что это не он, а решительный носастый майор в рваном полушубке заорал: «Молчать!»

Вот и всё, что мог Корзинкин рассказать самому себе о первом бое.

Это было бесконечно мало по сравнению с тем, что он пережил. И Корзинкин вдруг подумал, что всю жизнь люди рассказывали ему, корреспонденту, тоже бесконечно мало. И сколько бы он ни преувеличивал их дел в своих очерках, всё равно было мало!

Немцы ещё дважды атаковали Волчий лог. От осколка гранаты погиб молчаливый Каханов. Был ранен в голову Ильин. Вот тебе и «казаки-разбойники»! Носастый майор не появлялся, не приводил подкрепления, не приносил боеприпасов, не подбрасывал ведро с пшённой кашей. Может быть, он сам погиб в бою? А кроме него, никто не знает, что есть такой Волчий лог и что его обороняет рота. Маленькая рота. Можно сказать, крохотная. Но если её сомнут, откроется дорога на Москву, на Малую Дмитровку, где в жёлтом двухэтажном доме живут мама, тётя Лиза и сестра Люлька.

Самый страшный бой был впереди. Разве можно спокойно лежать на топчане и не написать о нём в газету? Сейчас же! Левой рукой, раз правой не пошевельнуть. Корзинкину подумалось, что он не сотрудник газеты, а собственный корреспондент роты, послан своими ребятами в редакцию, чтобы написать о погибших. Нельзя же, чтобы человек погибал бесславно!

Корзинкину вдруг стало жарко. Он приподнялся на локте и сбросил на пол тяжёлые тулупы. Вычитывающий полосу сотрудник подбежал к нему:

— Что с вами?

— Ничего, — хрипло сказал Корзинкин. — Надо продиктовать материал… В номер… Волчий лог… В бою геройски погибли… Пишите, пишите, пожалуйста…

Корзинкин, обессиленный, упал на топчан. Он не слышал, как его накрыли тулупом, предложили воды, посоветовали уснуть. Он снова был там. Он услышал звук, непрерывный, нарастающий, как грохот камнедробилки. Он почувствовал запах, похожий на запах примуса. И в шершавых нитях снега блеснул круглый свет фары. Круглый, как шаровая молния, что ли… Он услышал знакомый голос Ткаченко: «Танки». Теперь в памяти время как бы растягивалось и можно было подумать и рассудить. Корзинкин вспомнил, как в начале дня, когда ещё рыли щели, хмурый боец со шрамом, не видя его поблизости, сказал: «Командир-то у нас липовый!» Тогда Володечка заткнул ему рот рукавицей: «Молчи!» А Корзинкин слышал, и горячий липкий стыд обволок его. Ещё, когда появились танки, он вспомнил носастого майора, который уговаривал его принять командование ротой: «Соглашайся! Нет времени на раздумье». Да, он, Корзинкин, всю жизнь был репортёром, мотался по белу свету с блокнотом, но так и не научился командовать. И сейчас, когда камнедробилка приближалась и шаровая молния плясала над белой дорогой, он не знал, какую команду надо подать своим бойцам, своей роте. И подал команду самому себе: встать, прижаться к отвесной стене Волчьего лога, пропустить первый танк и потом — бутылки… в моторную группу…

Рота укрылась в щелях. И когда танк был совсем близко, худой Ткаченко поднялся и достал из брезентовой сумки две бутылки с горючей смесью, но Корзинкин крикнул:

— Стой! — и с силой — откуда только явилась сила! — сбил солдата с ног. — Я сам!..

И, сжав две бутылки с горючей смесью, прижался спиной к отвесной стене лога. Танк приближался. Он поднимал тучу морозной пыли, и от него пахло примусом. Жёлтая фара ударила в глаза, на мгновенье ослепила, сковала движения. Корзинкин сильнее прижался спиной к стене. И ему показалось, что он прирос к ней лопатками и не сможет оторваться, а танк пройдёт мимо и больше никто его не остановит до самой Малой Дмитровки, до двухэтажного жёлтого дома. Ядовитый выхлоп ударил Корзинкину в нос. На снегу блеснули две вафельные ленты — след от гусениц. И тут Корзинкин оторвался от стены, сделал несколько прыжков вслед за танком и одну за другой швырнул две бутылки с горючей жидкостью. Потом обо что-то споткнулся и упал. Но, падая, увидел, как лог осветило пламя горящего танка. Оно плясало по броне, соскальзывало и снова забиралось, обволакивая танк чадящим жаром…

Второй танк дал пулемётную очередь. Корзинкину обожгло плечо. И он затих на комьях глины у свежевырытого окопа… Очнулся же от крика Ткаченко:

— Наши танки подходят! Слышите, командир!.. Вы что, ранены?

Дальше он ничего не помнил. Только бесконечный, удивительно радостный грохот наших танков. Он замирал и нарастал с новой силой, и в этом родном захватывающем звучании не было ничего похожего на немецкий, бессмысленный звук камнедробилки. Танковый рокот тянулся ласковым бинтом. Он клал виток за витком на рану Корзинкина, грел окоченевшие руки, пальцы ног и длинную, цыплячью шею. Корзинкин собрался с силами и встал, но земля сразу начала проваливаться, и он упал бы снова, если бы его не поддержали Ткаченко и Миша Спиров… И вот он лежит на топчане в редакционном вагончике и старается уловить этот звук… Но вместо радостного танкового рокота слышит размеренное уханье «американки».

Потом Корзинкин услышал знакомые шаркающие шаги. Приоткрыл глаза. Перед ним стоял редактор в высоких валенках, которые, как голенища ботфортов, закрывали колени.

— Корзинкин, как вы?

— Хорошо, — пересохшими губами ответил раненый корреспондент.

— Вы ничего не знаете о Волчьем логе?

— Я был там…

— Что же вы молчали! Звонили из политотдела. Приказано дать материал о героях Волчьего лога… Рассказывайте, рассказывайте! Там, говорят, одна рота…

— Одна, — тихо подтвердил Корзинкин, — семь бойцов.

— Может быть, вы что-нибудь путаете? — Редактор наклонился к Корзинкину: — Рота — семь бойцов?

— Я не путаю, — твёрдо сказал Корзинкин. — Сделайте одолжение, записывайте… Подбито два танка… Уничтожено пятьдесят гитлеровцев… Рубеж удержали до подхода наших танков…

— Вооружение? — спросил редактор.

— Какое там вооружение! — отозвался Корзинкин. — Бутылки с горючей смесью. Гранаты. Был ручной пулемёт, да патроны скоро кончились. Запишите фамилии бойцов: Ткаченко, Миша Спиров, Ильин, Прокофьев, Каханов. Ещё там был Володечка… его так все звали. Голубоглазый, кудри остригли…

— Какие кудри? — спросил редактор. — Фамилия его?

— У него не было фамилии. И ещё один боец. Хмурый. Я с ним не успел познакомиться. Трое погибло в бою. Двое ранено… Двое остались в строю…

— Хорошо, — сказал редактор, — мы дадим заметку в номер. Политотдел требует. Как фамилия командира роты?

Корзинкин шире открыл глаза и посмотрел на редактора:

— Я не знаю его фамилии.

— Не запомнили? Надо записывать, — проворчал редактор. — Всех бойцов запомнили, а командира… В следующий раз сразу записывайте фамилию командира.

— Хорошо, — сказал Корзинкин. — Учту.

«Как это я в самом деле забыл спросить у ребят фамилию командира роты?» — с укором подумал Корзинкин.

В вагончике было тихо. Только сквозь тонкую стенку было слышно, как в походной типографии ритмично ухает «американка». А за лесом в такт ей ухали орудия наступающей армии.

Когда зимним вечером вы пройдёте по Большой Кирпичной, то обязательно услышите отдалённый гул, который то замирает, то вспыхивает с новой силой. Кажется, где-то за домами бушует маленькое незамерзающее море: гудит штормовой ветер и на берег накатываются тяжёлые волны. Если вас заинтересует это странное зимнее море, то дойдите до Новосельской и сверните в арку углового дома. Перед вами откроются огни полярного сияния и клубы мутного пара, которые обычно поднимаются над тёплым течением.

Только присмотревшись, вы обнаружите, что никакого моря нет. Есть ледяное поле, где гудят голоса маленьких любителей хоккея, звенят коньки и сломанные клюшки отлетают, как обломки кораблей. И если вы зайдёте сюда, вам обязательно расскажут о Саньке Красавине.

Надо было видеть, как он стоял в воротах. Колени согнуты, голова опущена, подбородок упёрся в грудь, острые, чуть прищуренные глаза смотрят вперёд. Санька видит насквозь атакующих противников со всеми их хитростями и приёмами. Такой уж у него дар — за мгновенье до щелчка знать, в какой угол полетит шайба. Он редко ошибался. Яростный бросок вперёд — и даже самые внимательные болельщики не успевают оглянуться, как шайба оказывается в «ловушке».

Случалось, что после победы восторженные поклонники уносили Саньку на руках. И он плыл над маленьким ледяным морем, размахивая клюшкой, как веслом. Что было, то было!

Но однажды субботним вечером произошло событие, которое перевернуло всю дальнейшую Санькину жизнь, разрушило его планы, нависло угрозой над главной его мечтой. Витька Чернов из соседнего дома прорвался к воротам. Он сделал обманное движение — замахнулся и чуть промедлил с ударом, — а Санька, опытный Санька, попался на его хитрость: рванулся в правый угол. Шайба же покатилась в левый. Спасая положение, Санька выбросил ногу влево и задержал шайбу! Когда же попробовал встать, острая боль пронзила ногу, и Санька снова очутился на льду.

Доктор сказал:

— Перелом лодыжки… Нехороший перелом.

— Играть смогу? — в упор спросил Санька Красавин.

Доктор покачал головой.

Теперь вместо клюшки в руках лучшего хоккейного вратаря с Большой Кирпичной появился костыль, а вместо ботинка с коньком ногу сковал гипс. И сам он стал тяжёлым и неповоротливым. Выходя из дома, Санька старался быстрее проковылять к арке, чтобы не слышать похожий на морской прибой шум голосов. А когда до слуха долетал пронзительный клич «Шайбу!», морщился, словно кто-то специально дразнил его.

Когда товарищи по команде спрашивали Саньку Красавина, скоро ли он вернётся в строй, раненый вратарь отвечал: «Недельки через две встану в ворота». А через две недели он говорил: «Скоро… Уже почти не болит. Осталась ерунда».

На что он надеялся? На счастливый случай? Ведь врач ничего не обещал ему. А когда наконец снял гипс, то сказал:

— Будь осторожен. Перелом может повториться. О хоккее забудь.

Но как забыть о хоккее? Как вычеркнуть из жизни стремительный вихрь атак, звон коньков, свист летящей шайбы и приятную тяжесть доспехов, в которых чувствуешь себя водолазом? Как оторвёшь от сердца маленькое ледяное море, которое в момент игры оживает, становится тёплым и бурным, сбивает с ног и поднимает на гребень счастливой волны? Врачу легко рассуждать, он и клюшки-то небось не держал в руках. А что скажет Санька своим товарищам по команде? Ведь они ждут его. Надеются. Сейчас он придёт во двор и ребята спросят: «Скоро, Сань?» Неужели у него повернётся язык ответить: «Никогда!» И он ответил:

— Скоро! Вот уже сняли гипс. Нога окрепнет и…

Санька обманывал товарищей и самого себя. Он сознавал, что никогда не сможет надеть коньки и выйти на лёд с клюшкой, но смириться с этой мыслью тоже не мог. Он мучился, проклинал свои хрупкие, ни на что не годные кости.

Однажды ранним утром, задолго до школы, Санька оделся и тихо вышел из дому. В руках он держал клюшку, перчатки и щитки для ног. Что задумал отвоевавшийся боец? Встать на лёд или навсегда закопать свои ставшие ненужными доспехи?

У подъезда Саньку ждал невысокий плотный паренёк. Шапка на затылке, руки в карманах, нос уточкой.

— Женька! — окликнул Санька паренька. — Идём!

На хоккейном поле было пустынно. Лёгкий сухой снег слегка припорошил лёд, и от коньков оставались чёткие бороздки.

— Одевайся! — скомандовал Санька и протянул Женьке всё своё спортивное снаряжение.

Санька разговаривал сухо, отрывисто, с какой-то непонятной ему самому злобинкой, но Женька безропотно выполнял его распоряжения. И через несколько минут он уже в шлеме, в перчатках, в щитках, с огромной клюшкой в руке стоял на том месте, где обычно до злосчастного дня стоял сам Санька. Сейчас Санька ревностно осматривал своего маленького преемника, и ему казалось, что у того всё не так: и стойка неверная, и клюшку держит как палку.

— Подними голову! Или боишься шайбы?!

— Не боюсь. Бей!

Он ещё не боится? Санька рассердился и поднял клюшку. Но ударил не со всей силой, чуть сдерживая свой замах. Шайба наткнулась на нос конька и откатилась в сторону, кружась на льду маленьким волчком.

— Молодец, — сказал Санька, хотя новый вратарь был тут ни при чём, шайба случайно наткнулась на конёк. — Молодец! Внимательно следи за моей клюшкой.

И снова последовал удар. На этот раз посильней. Вратарь долго искал глазами шайбу, а она притаилась в сетке ворот, как пойманный карась.

— Пропустил! — вздохнул Женька.

— Ничего! — покровительственно сказал Санька. — Я тоже сначала пропускал.

Санька остался доволен первым уроком. Хотя новичок часто раздражал его и Саньку подмывало самому надеть коньки — хоть на минутку! — и показать ему, как это делается.

— До завтра! — сказал, вернее, скомандовал Санька.

— До завтра, — отозвался Женька, вытирая со лба пот и возвращая своему тренеру его снаряжение.

В подъезде Санька столкнулся с Филей, защитником дворовой команды.

— Тренируешься? — спросил Филя.

— А как же!

— Один?

— Скоро сыграем, — уклончиво ответил Санька и стал подниматься по лестнице. Он прижимал к себе тяжёлые, пахнущие снегом доспехи. От этой приятной тяжести, от зимнего запаха Саньке казалось, что он сам только что стоял на льду на коньках, с клюшкой. Теперь ему не терпелось дождаться следующего утра, чтобы выйти во двор, где у подъезда, как па часах, будет стоять Женька, нетерпеливо постукивая коньками.

— Пошли!

И начиналась тайная тренировка: удары, броски, снова удары. И надо было случиться, чтобы однажды Санька ударил по шайбе, а Женька растерялся и не сумел увернуться. Шайба оставила на лбу ссадину. Новый вратарь заплакал.

— Не плачь, Женька, — утешал его Санька, прижимая к рассечённому лбу горсть снега. — Бывает и такое.

Санька посмотрел на снег, зажатый в руке, — в нём, как искра, теплилась капелька крови. Санька сильнее сжал пальцы, чтобы погасить эту искру, и набрал свежего снега.

Женька вырывался и ревел:

— Не буду больше играть… Ну его, хоккей…

— Ты же обещал. Дал слово… Хочешь, я куплю тебе мороженого?

— Не надо мне твоего мороженого!

— Да не реви ты! Не реви, а то стукну…

Ни уговоры, ни угрозы — ничего не действовало. Женька уходил с поля, бросая на лёд вратарские перчатки, шлем, щитки. Санька молча шёл за ним и подбирал брошенное снаряжение.

На другой день Санька, как обычно, поднялся очень рано и вышел во двор. Женьки не было. Санька, прихрамывая, бегал по пустому двору, свистел под Женькиными окнами. Женька так и не пришёл.

Не пришёл он ни на второй день, ни на третий…

А Санька каждое утро выходил во двор. На четвёртый день Женька пришёл. На лбу у него был здоровый синяк.

— Пошли! — как ни в чём не бывало скомандовал Санька и зашагал к хоккейному полю.

И снова в ранний час, когда дворовые хоккеисты ещё досматривали сны, на катке звучали щелчки, слышался Санькин голос:

— Следи за моей рукой… Смелее выходи на шайбу… Крепче держи клюшку…

Надвигался ответственный матч. На этот раз противником хоккеистов дома с аркой была команда, которая на другом конце города славилась как непобедимая. Ребята готовились к бою. Они верили, что Санька Красавин встанет в ворота.

Как-то сам собой разнёсся слух, что впервые после болезни на лёд выйдет Санька Красавин. Эта весть облетела все близлежащие улицы. Ледяное поле окружило плотное кольцо зрителей. Горели лампочки. От дыхания поднималось тёплое облако. Команды вышли на лёд для разминки. А Санька Красавин не появлялся. Может быть, подвела нога? Или он раздумал играть? И вдруг по кольцу зрителей пронёсся рокот:

— Идёт! Санька идёт!

Санька не спеша шёл к хоккейному полю без шлема, без большой вратарской клюшки и без перчаток. И вообще на ногах у него были валенки. Зато следом, в полном вратарском облачении, семенил Женька. Зрители и команды наблюдали за этой картиной. Никто ничего не понимал. Санька подошёл к ребятам и, положив руку на плечо своему преемнику, сказал:

— Он встанет в ворота!

Санька произнёс эти слова так твёрдо, что никто не решился с ним спорить. Да и выбора у команды уже не было. Пора было начинать игру. Женька вразвалочку подъехал к воротам и клюшкой, как ладошкой, сгрёб снег с вратарской площадки. Он был маленьким и в снаряжении напоминал гриб. Зрители встретили его появление в воротах смешком.

Когда же в начале игры Женька пропустил в ворота первую шайбу, все стали ругать и его и Саньку, который вместо себя «подсунул такого». Но очень скоро противнику пришлось убедиться, что загнать шайбу в Женькины ворота не так-то просто. Он ловко выставлял руку, и шайба как бы сама ныряла в «ловушку», он на лету парировал удары клюшкой, и шайба отлетала, как мяч от лапты. Несколько раз, спасая ворота, Женька смело бросался в ноги нападающих, и болельщики устраивали ему овацию.

И вскоре игроки и болельщики забыли, что в воротах стоит не Санька Красавин, а его маленький друг. Слишком много в нём было Санькиного: зоркий глаз, ловкость, бесстрашие в самые критически минуты. И крепко стиснутому толпой болельщиков Саньке порой казалось, что в воротах стоит он сам, только совсем здоровый.

— Правильно!.. Хорошо!.. Давай-давай!.. — шептал Санька, и его суровое мальчишеское сердце наполнялось нежностью к этому маленькому человечку. Санька жил его победами, его удачами, а когда Женьке доставалось, вместе с ним испытывал боль.

Матч закончился победой команды с Большой Кирпичной. Ребята на радостях подняли вратаря на руки и понесли его через двор. А Санька остался на опустевшем ледяном поле… Нет, он не испытывал обиды.

В это время к Саньке подошёл какой-то малыш и спросил:

— Ты инвалид?

Санька очнулся от своей радости и почувствовал глухую боль в ноге, но с другого конца двора донёсся знакомый голос:

— Санька!

И сразу множество голосов повторило:

— Санька!.. Санька!..

И он увидел, как, вырвавшись из рук своих почитателей, к нему по глубокому снегу бежал Женька, а за ним вся непобедимая дворовая команда.

Ребята окружили Саньку, трясли ему руки, толкали, тискали его. И каждый испытывал чувство гордости за своего мужественного Саньку.

…Когда зимним вечером пойдёте по Большой Кирпичной, то обязательно услышите отдалённый гул, который то замирает, то вспыхивает с новой силой. Кажется, где-то за домами бушует маленькое незамерзающее море.

Если вам будут рассказывать, что под Новый год на фронте бойцы приносили в землянку ёлочку и, за неимением шаров и хлопушек, украшали её стреляными гильзами, — не верьте. Новогодняя ёлка с весёлыми мирными огоньками была слишком далека от нас. Как бы на другой планете. Она могла сверкнуть на мгновенье в памяти и сразу погаснуть, как падающая звезда.

Иногда у порога землянки набрасывали еловые ветки, чтобы очищать налипший к валенкам снег. От этих веток веяло таким родным ёлочным духом, словно ветер донёс его прямо из дома.

Горьковатый запах хвои всегда притягивает меня, волнует. Я не могу пройти мимо ёлочного базара без того, чтобы не задержаться и не подышать хвойным ароматом. Так случилось и в этот вечер.

Я останавливаюсь на пустыре, где продаются ёлки. Снег густо усеян хвоей. Ёлок же почти нет: все хорошие раскупили, остались одни жидкие, худосочные, с прозрачными ветками. Ёлки-палки. Рядом прохаживается продавец — худой, длинный, костистый, вроде своих ёлок. Я подхожу к нему. Он пытается прикурить и, не глядя на меня, сердито говорит:

— Продажа кончена!

— Почём ёлочки-то? — спрашиваю я, хотя ёлка не нужна мне: я живу среди ёлок.

— Продажа кончена! — сердится продавец, но добавляет: — Ёлки продаются на метры.

Вижу, продавец устал, намёрзся, намаялся. Руки не слушаются. Ветер гасит спичку. Никак не совладать продавцу с этим ветром. Он и сердится. Я достаю из кармана зажигалку — щёлк! — и подношу ему огонёк. И пока он прикуривает, рассматриваю его лицо. Нескольких секунд оказывается достаточно, чтобы я признал в продавце ёлок моего фронтового друга. Володя Ткаченко!

Не знаю, что удерживает меня от крика: то ли неуверенность — вдруг обознался, — то ли то, что сам Володя Ткаченко не узнаёт меня. Я молчу и продолжаю разглядывать его. Он совсем не изменился. То же вытянутое лицо, маленькие глаза, впалые щёки. Только что-то в нём потускнело. Словно в юности его освещало солнце, а теперь он предстал передо мной в лунном свете.

Продавец ёлок не обращает на меня внимания. Даже смотрит в другую сторону. Он глубоко затягивается, словно глотает дым. И греет окоченевшие руки о скупой огонёк сигареты. Я замечаю, что пальцы у него по-прежнему длинные и худые. Только слегка огрубели и от мороза красные. Большой палец подогнут, не виден. Окоченел, наверное…

Неожиданно он говорит:

— Ладно, дам тебе хорошую ёлочку. У меня припрятана…

— Спасибо, — отвечаю, — только мне ёлка не нужна. Я живу за городом.

— Что же тебя сюда принесло? — резонно спрашивает он и поворачивается ко мне.

Я пялю глаза на Володю Ткаченко: смотри — вот он я! Не узнаёт меня старый товарищ. Но и отпускать не хочет. Ёлочку предлагает. Может быть, я ему просто понравился? Ничего не требую, ёлки не ругаю, даю прикурить. А может быть, он о чём- то смутно догадывается, но не спешит признаться. Он стоит среди своих жиденьких ёлок, и мне кажется, что старшина послал его за ёлками для маскировки огневой позиции, а он вместо ёлок нарубил чёрт знает что, и ему всыпали, и ему не до меня…

А может быть, я сам сильно изменился, стал неузнаваемым? Отросшая борода, морщины, тени под глазами и заострившийся нос замаскировали меня, молодого, под старого? И не сбросишь эту маскировку, как ёлочки с огневой позиции.

Я задумываюсь, и мне на глаза снова попадаются длинные пальцы Володи Ткаченко. Пальцы музыканта. Да он и был музыкантом, скрипачом. Всю войну таскал с собой маленькую скрипку. Мечтал после войны поступить в Консерваторию… После войны я всё присматривался к афишам, думал, встречу имя Володи Ткаченко. Не попадалась мне афиша с его именем. Видимо, ничего не вышло. Что-то помешало. Вот он и стоит на пустыре. Продаёт ёлки. На метры. Как сукно. И стыдится меня, потому и не признаёт фронтового друга.

— А чем занимаешься в летнее время, купец? — спрашиваю я, а «купец» говорю потому, что сержусь.

— Купцы торгуют зимой и летом, — уклончиво отвечает он и всё смотрит на меня, изучает. Может быть, представляет меня безбородым.

— Трудно? — спрашиваю, чтобы поддержать разговор.

— Трудно, — отвечает. — Но некоторые считают: торговля — золотая жила. Золотая! Вот бьюсь тут с ёлками. Очередь целый день. Каждому подай самую хорошую. А предложи им торговать на метры… на двадцатиградусном морозе… Кто согласится?

Он затягивается. Потом отводит глаза в сторону и осторожно спрашивает:

— А ты чем занимаешься?

— Строю.

— Строишь? — Он почему-то качает головой и тихо говорит: — Я так и думал.

— Почему? — вырывается у меня вопрос, почему он так думал.

— Похож ты на строителя, — говорит Володя Ткаченко.

— Ну да, конечно, похож, — бормочу я и закуриваю.

Мы говорим с ним как старые знакомые, но прикидываемся, что впервые видим друг друга. И я начинаю понимать Володю Ткаченко. Наверное, мучительно трудно объяснить старому другу, как ты расстался со своей юношеской мечтой и из скрипача угодил в продавцы ёлок. Теперь я уже чувствую себя не вправе сказать, что узнал его.

И вдруг, словно читая мои мысли, он говорит:

— Небось в юности мечтал о другом? Может быть, писал стихи? Я тоже не с детских лет вынашивал мечту работать в торговле… Но вот, живу!

Мы как бы играем в старинную детскую игру «горячо — холодно». И он подошёл так близко, что мне впору закричать: «Тепло! Горячо! Жарко! Писал я стихи…»

Но он останавливается. Не хочет узнавать. Не хочет узнавать, а спрашивает:

— Женат? Дети?

— Сын, — отвечаю я.

— У меня две девки… в пятый класс пошли.

— Поздно женился?

— Поздно… так вернее.

— Ты расчётливый.

— Так купец же!

Мы стоим на снегу, густо усеянном хвоей, и тихо смеёмся. И Володя Ткаченко спрашивает:

— Собаками интересуешься?

Я удивлённо смотрю на него — при чём здесь собаки? — и он говорит:

— Я — большой любитель. У меня собака слова понимает. И не только слова. Даже когда молчу, собака меня понимает. А я понимаю её… Что ж ты собаку не заведёшь, загородник?

Этим «загородником» он мстит мне за «купца». И мне вдруг становится горько, словно я разговариваю с человеком-невидимкой и я не могу сделать его видимым.

И тут продавец Володя Ткаченко говорит:

— Я тебе обещал ёлочку припрятанную. Ты возьми, её.

— Да зачем мне ёлочка?

— Возьми!

— Хорошо, — говорю. — У меня племянница…

— Это уж как захочешь.

Он отходит в сторону и из-под своих палок достаёт небольшую, густую ёлочку. Он суёт мне её в руки и смотрит куда-то в сторону. Он дарит мне её в утешенье, а я не понимаю, зачем он меня утешает.

— Я пойду, — говорю я и выжидательно смотрю на Володю Ткаченко. И в этом «я пойду» звучит мой последний призыв: «Признайся, Володя!»

— Иди, — говорит он и не признаётся.

— Спасибо за ёлочку! — говорю. — И будь счастлив в Новом году!

— И ты будь! Обязательно будь! — говорит он и поднимает руку, и я замечаю, что на ней не хватает большого пальца. А я- то думал, что он подогнул палец…

Я хватаю его за руку:

— Послушай!

— Пора закрывать контору, — сухо говорит он, отдёргивает руку и идёт к своим ёлкам-палкам…

Я ехал домой в пригородном автобусе, и пассажиры посмеивались над чудаком, который везёт из города ёлку. А я прижимал её к себе, чтобы она не задела веткой кого-нибудь по лицу, и дышал горьковатым запахом оттаявшей хвои. И ко мне возвращалось время моей юности, когда я мечтал стать поэтом, писал стихи… И перед моими глазами снова возник замёрзший продавец ёлок Володя Ткаченко. И, как бывает, когда взлетевшая ракета на мгновенье осветит ночную землю со всеми её тайнами, ясно понял, что Володька не хотел признаваться из-за меня. Потому что тоже не нашёл моего имени на корешках книг. И вместо поэта встретил строителя, загородника. Он своим неузнаванием прикрыл меня, как на фронте мы прикрывали друг друга.

Мне захотелось остановить автобус. Броситься обратно на ёлочный базар, где стоит мой фронтовой друг один среди чахлых ёлок, сказать ему:

— Володька, у меня всё в порядке! Мне нравится моя работа и жизнь! Поэтом мечтает стать каждый второй парень, но так много поэтов не нужно людям. А строителей нужно много, и «купцов» тоже. А собак я люблю не меньше тебя, может быть, даже больше! Ты уж извини меня…

Видимо, всё это я, помимо своей воли, произносил вслух, потому что пассажиры косились на меня и посмеивались. А я сильнее прижимал к себе подаренную ёлочку и глубоко вдыхал запах зелёной хвои.

Все очевидцы этой неслыханной истории — дерзкой и прекрасной — запомнили только верблюда. Огромного двугорбого верблюда с бурой свалявшейся шерстью, которая торчала клочьями, придавая животному подчёркнуто свирепый вид. Но никто не заметил мальчика лет двенадцати — мало ли таких бегало в тот день по городу! — никому и в голову не приходило, что герой того незабываемого дня не верблюд, а мальчик.

В первый раз Володя Карпов встретил верблюда неподалёку от села Заболотье. Он бы не удивился, попадись ему верблюд где-нибудь среди барханов Бухары или в зоологическом саду. Но появление двугорбого великана на раскисшей от осенних дождей военной дороге, возле полуоблетевшей осиновой рощи, было по меньшей мере странным. Как заплыл сюда гордый корабль пустыни? Какие недобрые ветры пригнали его к белорусскому селу? Видимо, путь верблюда был нелёгким, потому что ноги, брюхо и даже часть шеи покрыл крепкий панцирь засохшей глины. А одна лепёшка присохла даже к чёлке. Увидев верблюда, Володя Карпов был так поражён, что поначалу принял его за мираж. Хотя никто ещё здесь не наблюдал миражей.

Володя Карпов был человеком любознательным и отчаянным, поэтому он, рискуя получить удар тяжёлой войлочной ногой, сорвал пучок травы и, прыгая с островка на островок, направился к верблюду. Животное не проявило к Володиному угощению никакого интереса, высокомерно отвернуло голову от жухлой травы и медленно зашагало по лужам.

О встрече с верблюдом Володя никому не рассказал, потому что заранее знал: не поверят, ещё поднимут на смех. Но верблюд, идущий неведомо откуда и куда, крепко застрял в памяти мальчика, постоянно подогревал его фантазию и толкал его на всякие из ряда вон выходящие планы. Огромный, губастый, весь войлочный, как валяный сапог тысячного размера…

Например, когда гитлеровцы разрешили открыть «новую» школу, Володе Карпову захотелось посадить на этого верблюда «нового» директора — Тарана. Посадить его непременно задом наперёд и провести на посмешище через город. Бывший учитель черчения Таран был невысоким, востроглазым, а когда говорил, то, чтобы казаться высоким, поднимался на носки и вытягивал шею.

— Дети! — говорил он в день открытия «новой» школы. — Немецкое командование милостиво разрешило открыть в нашем городе школу. — Тугой крахмальный воротничок мешал ему дышать, и Таран упирался в него своим скошенным подбородком. — Немцы — культурная нация. Они намерены насаждать культуру всюду. Вы тоже будете учиться! — Таран поднялся на носки. — Теперь не будет никаких послаблений! — Он замахал короткими руками. — Никаких отстающих! Никакого хулиганства! Порядок, усердие, чистота!

Он не успел перевести дух, как поднялся Володя Карпов и спросил:

— Мыло давать будут?

Таран залился краской. Даже пробор его покраснел.

— Мыло? За-ачем мыло?

— Для чистоты, — ответил Карпов.

И тут директор впился подбородком в тесный воротничок и

закричал:

— Молчать! Никаких вопросов!.. Снизить балл по поведению!

Последние слова относились к учителю математики Акиму Андреевичу, который был классным наставником у Володи Карпова. Аким Андреевич ничего не сказал, только слегка наклонил голову.

Вот тогда в памяти мальчика зашевелился верблюд. Встал на все четыре ноги, выкатил глаза, повёл из стороны в сторону челюстью и шумно втянул струю воздуха. Однако где он теперь? Топчется в лужах размытой дороги возле Заболотья или ушёл к своему пункту назначения и дожди смыли его глубокие, странные следы? А может быть, никакого верблюда не было? Мираж? Эти мысли настолько сильно взволновали мальчика, что он решил незамедлительно отправиться в Заболотье.

Неподалёку от деревни он увидел верблюда. Верблюд стоял на лугу в окружении нескольких коровёнок. Коренные жительницы не страшились двухэтажного гиганта, а, напротив, признали в нём вожака и старались держаться к нему поближе. Такая дружба верблюда с коровами ещё больше удивила Володю Карпова, и в его мозгу мелькнула мысль, что не след связывать судьбу этого красавца с коротышкой Тараном. Он пригодится для более важного дела. Володя Карпов ещё не знал, что это будет за дело, но его мысль уже принялась метаться из стороны в сторону в надежде изобрести что-нибудь стоящее.

А пока мальчик перепрыгнул через кювет и зашагал по полю к верблюду. Он подошёл к нему совсем близко, вынул из кармана корку хлеба и протянул её на ладони: «Угощайся!» Верблюд посмотрел на мальчика и, признав в нём знакомого, сделал два неторопливых шага навстречу. Мягкой кожаной губой он очень осторожно сгрёб хлеб и принялся его жевать, медленно смакуя лакомство, растягивая удовольствие.

Володя осмелел и потрепал его рукой по шее. А верблюд водил челюстью из стороны в сторону и поглядывал на мальчика со своего высокого этажа. Мальчик вывернул карман и высыпал на ладонь все хлебные крошки. Они тоже пошли в дело: верблюд слизнул и был очень доволен. Он проводил Володю до дороги и долго смотрел ему вслед, окружённый верными коровёнками.

На обратном пути Володя Карпов наконец придумал достойное применение пришельца из жарких краёв. План был изобретателен и дерзок, недаром верблюд целый месяц сидел в его голове.

Дул холодный ветер, и над городом плыли низкие плотные тучи, что путь даже солнцу был заказан. Чёрные листья, словно обгоревшие, шуршали под ногами. Лужи сковал непрочный ледок. Пахло придавленным к земле дымом. В это утро в город вошёл верблюд Володи Карпова.

Гордый корабль пустыни двигался под кумачовым парусом, который от порывов ветра бился о бурые бока. На красном парусе неровными буквами было написано: «Смерть фашистам!» В оккупированном городе эти слова превращались в удары и выстрелы. Они вышли из укрытия на белый свет, как выходят из засады, чтобы начать неравный бой.

Верблюд медленно ступал по булыжной мостовой, а счастливому и возбуждённому Володе Карпову казалось, что своими тяжёлыми шагами гордое животное наносит гулкие удары по фашистскому командованию, милостиво разрешившему открыть школу, по городской управе, загнавшей школу в старый барак, по директору Тарану с его порядками, усердием и чистотой.

Неожиданно на улицах стало светло, как в добрые времена. Люди выходили из домов, чтобы своими глазами открыто прочесть слова, которые приходилось прятать так глубоко.

Сбежавшиеся полицаи растерянной толпой шли за верблюдом на почтительном расстоянии, не зная, как помешать движению красных парусов. Им ничего не стоило тут же пристрелить дерзкое животное, но на изогнутой бурой шее висела дощечка с угрожающей надписью: «Заминиравано!» В этом слове была допущена орфографическая ошибка, но это не ослабляло угрожающего смысла. Верблюд стал неприступным, и враги не решались к нему приблизиться: вдруг взорвётся!

Интерес всего города был прикован к двугорбому великану, и никто не замечал Володю Карпова, который был невидимым капитаном корабля. Мальчик держался в стороне, поближе к домам, но именно с него верблюд не спускал внимательных глаз. И когда Володя Карпов сворачивал на другую улицу, верблюд, как по команде, следовал за ним.

Только один раз Володя Карпов натолкнулся на знакомого. Им оказался учитель математики Аким Андреевич. Он посмотрел на верблюда, потом на Володю Карпова. Как-то странно повёл плечами и скрылся. Понял ли учитель, что между его учеником и верблюдом существует странная связь? Мальчику хотелось обойти весь город, побывать на всех улицах, площадях и переулках, чтобы все люди почувствовали праздник, прочитав вырвавшийся на свободу лозунг: «Смерть фашистам!»

Во второй половине дня верблюд исчез. Свернул в один переулок, в другой. Потом прошёл городским парком. Словом, прибывшие немецкие сапёры не обнаружили заминированного верблюда в городе. К тому времени он уже пощипывал травку со своими верными коровёнками.

После этого дня у людей осталось такое чувство, что в городе был праздник… В «новой» школе тоже долго шли разговоры о таинственном верблюде. Каждый рассказчик обязательно добавлял что-то от себя, и постепенно в старом бараке создалась удивительная легенда о верблюде, который идёт из города в город с красным плакатом на круглом боку, и фашистские пули отскакивают от него, как горох.

В конце четверти Аким Андреевич ставил ребятам отметки по поведению. Ребята забирали дневники и расходились. Володе же Карпову было сказано:

— Останься. У меня к тебе особый разговор.

Мальчик сидел, не ожидая ничего хорошего от «особого разговора». Наконец класс опустел. И учитель сказал:

— Подойди к доске.

Володя Карпов подошёл.

— Возьми мел.

Володя взял.

— Напиши слово «заминировано».

Мальчик удивлённо оглянулся на учителя и стал медленно выводить буквы. Когда же слово было написано, учитель молча встал, взял из рук ученика мелок и зачеркнул в четвёртом слоге букву «а».

— После «р» в этом слове надо написать «о». Запомни это. — Учитель внимательно посмотрел в глаза мальчику и сказал: — Давай дневник.

Володя Карпов вышел па улицу. В воздухе кружились сухие пушинки первого снега. Откуда-то издалека веяло крепким зимним холодком. Мальчик прошёл квартал. Остановился и, не ожидая ничего хорошего, открыл дневник. Напротив графы «поведение» стояла большая жирная пятёрка.

У маленьких городов свой, неповторимый аромат, и своя скромная слава, и свои очкастые чудаки, которые добровольно поддерживают упрямый огонёк этой славы. Они знают, что их город когда-то назывался уездным, что в нём на два дня проездом останавливался Тургенев или Короленко и что в будущем город станет крупным центром, потому что неподалёку пионеры нашли медный или серный колчедан.

Вот от такого чудака я узнал, что в городе — маленьком, затерянном в полях райцентре — живёт внучка Крылова.

— Внучка Крылова? Не может быть! Жива? — удивился я.

— Жива, — ответил чудак в потёртых штанах.

— И никто не знает об этом?

— У нас в городе знают все.

Последние слова он произнёс с тенью обиды и со сдержанным достоинством настоящего патриота.

— Я даже могу вас познакомить с ней. Очень любопытная старуха.

На другой день он уверенно распахнул передо мной скрипучую калитку палисадника с мясистыми стеблями мальвы, и мы очутились перед маленьким домом с двумя окнами на фасаде. Над окнами тяжёлыми бровями нависли рассохшиеся серебристые наличники.

— Её зовут Мария Ниловна, — сказал мой спутник, следом за мной поднимаясь на крыльцо. И тут же предупредил: — Наклоняйте голову — притолока.

Когда мы переступили порог дома и навстречу нам поднялась хозяйка, я изумлённо замер: передо мной собственной персоной возник Иван Андреевич Крылов, только здравствующий, в женском обличии. Те же кустистые брови, нависшие над ленивыми и в то же время внимательными, широко расставленными глазами с холодком, дряблые щёки, маленький подбородок, за которым следовал большой, широкий, скрывающий шею. Даже волосы были подстрижены по-мужски коротко и зачёсаны вперёд белыми клочьями. Я долго не мог оторвать глаз от внучки великого баснописца. Когда же мне это наконец удалось, я увидел на стене портрет, вернее, литографическую копию знаменитого портрета работы Брюллова. Из багетовой рамы на меня смотрел Иван Андреевич Крылов. Я перевёл взгляд на хозяйку — мне не удалось найти разницу в лицах деда и внучки.

— Да вы садитесь, — сказала хозяйка.

Я вздрогнул: её низкий, глуховатый мужской голос показался мне знакомым — именно таким в моём представлении был голос её великого деда.

— Спасибо, — пробормотал я.

Мой спутник, видимо завсегдатай этого дома, проворно расставил лёгкие венские стулья с гнутыми спинками, и мы расселись, образовав маленький кружок. Если я сгорал от любопытства, то внучка баснописца не проявляла ко мне никакого интереса. Она сложила руки на коленях и, слегка опустив голову, смотрела куда-то мимо меня холодным и загадочным крыловским взглядом. Она как бы не замечала моего присутствия и была занята своими мыслями. Так мы сидели молча. И на нас со знаменитого портрета посматривал Крылов. Его исподлобный взгляд словно пробивался к нам сквозь заботы и думы.

Наконец мой спутник сказал:

— Мария Ниловна, расскажите нашему гостю что-либо о своём великом деде.

Мария Ниловна перевела на него взгляд, но не торопилась прервать неловкое молчание. Наконец она сказала:

— Так что рассказывать?.. Может быть, про слона?

Она как бы советовалась с моим спутником, знавшим весь её репертуар, а он одобрительно кивал:

— Да, да, про слона! — И вдруг распевным голосом продекламировал бессмертную строку: — «По улицам слона водили, как видно, напоказ…»

— Слон в то время действительно был диковиной, — подтвердила внучка баснописца. — Это был первый слон, завезённый в Петербург. Слон прошагал по русской земле не одну сотню верст, наводя на окрестных крестьян ужас. А потом его водили напоказ по столице.

— И вы видели? — изумился я. — Живого?

— Зачем живого? — сдержанно сказала хозяйка. — Я видела его в Петербурге, в музее. Он весь усох, этот слон. И его слегка повредили мыши…

Я облегчённо вздохнул. Слон чуть не испортил всё дело. Ведь воспетый Крыловым слон появился в Петербурге ещё в XVIII веке. Но едва всё наладилось со слоном, как Мария Ниловна преподнесла мне новый сюрприз:

— Я была с отцом в библиотеке у дедушки Ивана Андреевича. Он же служил в библиотеке… У него был свой стол… Дубовый, с резными ножками. Он сидел…

— Вы видели его? — снова не выдержал я.

Хозяйка лениво подняла на меня свои холодные глаза:

— Полноте!.. Я видела библиотеку и столик…

Как это я не сообразил, что не могла она видеть Ивана Андреевича, который умер более ста лет тому назад.

— Дедушка умер в 1884 году. Он любил поесть. А тут подвернулись рябчики… Но вы об этом, наверное, слышали…

— Не-н-е-т! — вырвалось у меня.

Мне и в самом деле показалось, что я узнал об этом впервые, сейчас, с её слов. Она рассказывала так просто и обыденно, словно речь шла о нашем общем знакомом, который умер в прошлом году от заворота кишок. Но именно эта обыденность, окрашивающая каждое слово старухи, делала её рассказ неповторимо достоверным. Я жадно ловил каждое её слово, хотя всё, о чём рассказывала Мария Ниловна, мне было известно ещё со школьной скамьи.

Охваченный радостным чувством первооткрытия, я спросил:

— У вас не осталось книги деда… с дарственной надписью?

Мария Ниловна, кряхтя, поднялась, подошла к шкафу и вернулась с книгой, обёрнутой в газету.

— Вот… дарственная надпись, — сухо сказала она, протягивая книгу, при этом посмотрела на меня с вызовом: что ты ещё спросишь, батенька?

Я раскрыл книгу. На титульном листе крупными буквами было написано: «Дорогой Марии Ниловне, внучке великого русского баснописца Ивана Андреевича Крылова. От пионерской дружины седьмой железнодорожной школы».

Я изумлённо посмотрел на хозяйку.

— А по какой линии Иван Андреевич доводится вам дедом?

— Не знаю, — ответила хозяйка. — Я не спрашивала отца. Мне было-то тогда четыре года…

— Когда было четыре года?

Старуха не шелохнулась, словно не расслышала моего вопроса. Она сохраняла портретную неподвижность. Её крыловский взгляд устремился за пределы маленького домика с мальвовым палисадником в какие-то неведомые мне дали.

— Позволю себе вставить слово, — вдруг обратился ко мне мой спутник. — Когда Марии Ниловне вручали эту книгу, маленькая девочка, первоклашка, подошла к ней и сказала: «Здравствуй, дедушка Крылов!»

Старуха махнула в его сторону своей полной, тяжёлой рукой, и её глаза потеплели. А я воспользовался этим минутным потеплением и спросил:

— Как вы всё-таки узнали о своём замечательном родстве?

Внучка Крылова задумалась. Она думала, не обращая внимания на гостей. Она искала ответ на мой вопрос где-то в глубинах своей жизни. И это, видимо, стоило ей больших трудов.

— Мы с отцом ездили в Петербург к тётушке. Отец повёл меня в Летний сад. Вдоль аллеи стояли мраморные статуи. И я всё беспокоилась, что им, голым, холодно. Потом мы подошли к памятнику. В чугунном кресле сидел задумчивый старик. А у его ног — звери: осёл, козёл и косолапый мишка. Мне показалось, что старик спит, и я тихо, чтобы не разбудить его, спросила отца: «Кто это?» Отец ответил: «Это дедушка Крылов». Вот и вся история…

Я сразу представил аллеи Летнего сада, где прошло моё детство. Тёмные стволы старых вязов и клёнов с залатанными дуплами, подстриженный «под бобрик» газон. Пруд, Лебяжью канавку, где мы ловили колюшек. И памятник Крылову, который мы никогда не величали памятником, а называли просто «дедушкой Крыловым»: «Побежали к дедушке Крылову!» Мы играли вокруг него. А иногда забирались к нему на колени, и тогда сторожиха ругалась и прогоняла нас. Этот памятник и сегодняшние ленинградские детишки называют «дедушкой Крыловым». И все считают себя его внуками.

Детское заблуждение, которое сопутствовало Марии Ниловне долгие годы, окрашивало её жизнь тёплым романтическим цветом. И то, что природа создала её похожей на великого баснописца, усиливало, упрочивало её заблуждение. Она ни на что не претендовала, и вся её слава ограничивалась маленьким городком и пионерской дружиной седьмой железнодорожной школы.

Обо всём этом я думал, сидя на венском стуле в комнате, где так приятно пахло свежевымытыми полами, а за окнами покачивались стебли мальвы с лиловыми цветами-граммофончиками. И Иван Андреевич Крылов, сидящий за спиной своей самозванной внучки, был полностью на стороне её счастливого заблуждения, признавал её веткой своего дерева.

На обратном пути, оставляя следы в густой уличной пыли, я спросил своего очкастого чудака в потёртых штанах:

— Вы уверены, что она внучка Крылова?

Он посмотрел на меня поверх очков — в его взгляде засветилась ласковая ирония:

— Тут приезжал один учёный из Москвы. Всё допытывался: «А вы можете доказать своё родство с Иваном Андреевичем?» Тогда старушка обдала его непроницаемым крыловским взглядом и сказала: «Зачем доказывать? И так все знают…»

Вот и вся история.

Вы слышали сказку о том, что дети растут на деревьях? Среди ветвей и листьев они набираются сил. Ветер качает деревья, а им только весело, детям. Им весело и смешно, и они ещё помогают ветру, добавляют качки. Придёт пора, и деревья осиротеют, дети перестанут быть детьми, спрыгнут на землю, упадут, как спелое яблоко. И уже нет возврата. Но человек до конца дней будет вспоминать свою веточку на дереве.

Да какая же это сказка?! Идёмте, идёмте, я покажу вам деревья, на которых растут дети. Покажу дерево, на котором вырос сам. И веточку свою найду… если только её не обломили.

Три кряжистых, старых тополя были моими первыми деревьями. С тех пор как я их увидел, мной овладела мечта залезть на макушку. Я был уверен, что с высоты я увижу нечто такое, что никогда не разглядишь на земле. Не думайте, что так просто забраться на дерево, тем более что внизу наши тополя были толщиной в два обхвата и ветки здесь не росли. В первый раз, когда я, подобно альпинисту, полез по наклонному стволу, нащупывая носком ботинка каждый бугорок, за который можно зацепиться, я оступился и съехал вниз. Порвал рубашку и здорово содрал коленки. Но на другой день я полез снова. Не из самолюбия, а ради самоутверждения.

Каждый мальчишка нашего двора рано или поздно оказывался на дереве. Нужно было только преодолеть первые метры, а там начинались ветки, целая лестница из веток, которая вела на головокружительную высоту. С деревьев было видно всё, что творится на улице. Отсюда мы смотрели на демонстрацию, на огни салюта, на новые марки самолётов — разве всё это по- настоящему увидишь с земли!

Деревья были не только нашими наблюдательными пунктами, но и местом наших игр. Не раз тополя превращались в корабельные мачты, листья — в зелёные паруса, а мы сами — в матросов.

Но не подумайте, что деревья были так доступны нам. Отнюдь. Моя повелительница и наставница, тётка Анисья, крепко держа меня за руку, говорила:

— Залезешь на дерево — запру тебя дома. На замок,

— Хорошо, — отвечал я, изображая покорность.

— Что хорошо? Я тебя спрашиваю!

— Всё… хорошо, — отвечал я, непонимающе моргая глазами.

Я был хитрецом. То изображал покорность, то прикидывался этаким дурачком. Я переминался с ноги на ногу, а моё нетерпение натягивалось, как тетива лука.

— Дай слово что не будешь лазать.

— Хорошо! — Я уже одной ногой стоял на лестнице.

— Что хорошо-то?!

И тут я не выдерживал. Моя хитрость рушилась как карточный домик. Я шёл в атаку.

— А Лялькин отец тоже лазает по деревьям. Вместе с нами.

Я взорвал гранату. В прихожей воцарилась тишина. Кажется, я победил! Не тут-то было.

— Мало ли ненормальных людей на свете, — сказала тётка Анисья.

Ничем её не проймёшь!

— Он не ненормальный! — кипятился я. — Он, может быть, понормальней многих.

— Замолчи, — приказала тётка Анисья, палач моего детства, — я вообще перестану пускать тебя во двор, если там взрослые мужики по деревьям лазают!

— Он лётчик! — отчаянно выкрикнул я. — Он испытывает машины. Сверхзвук. Он… он… он…

Тётка Анисья не выдерживала, она выталкивала меня за дверь.

Я не соврал про Лялькиного отца. Лазал он на деревья. Учил Ляльку и сам полез. Он ради неё куда угодно залез бы. Помню, как он добрался до верхних веток и запел птицей. И мне показалось, что в этот момент он из взрослого лётчика превратился в мальчишку. И мы все разом позавидовали Ляльке, что у неё такой отец. Мы стали её уважать. Уступили ей на дереве хороший сук: сиди на здоровье.

Наши деревья. Они вросли не только в чахлую городскую землю двора. Они пустили корни в наши жизни. Как мы знали их! Особенно хороши они были весной, когда тёмные узловатые ветки начинали оживать. Набухали почки. Пахло горько-сладкой липкой смолкой, и на свет появлялись листочки, тонкие и острые, как школьные пёрышки. Вся земля под деревьями покрывалась скорлупками, словно листики вылуплялись из яйца, как птенцы. Тогда тополя были ещё прозрачными, как бы окутанными лёгкой светло-зелёной дымкой. К середине лета листья становились большими, тёмными, непробиваемыми для лучей солнца. Но перед этим был ещё летний снег — пух. Целые метели поднимались в нашем дворе, когда дул ветер. Пух валами катался по асфальту, залетал в окна, попадал в суп.

Вот в такую пору Макарёнок решил срубить наши деревья. Он даже достал бумагу с печатью, разрешавшую спилить тополя. Сто лет стояли они, никому не мешали, а Макарёнку помешали.

Но когда он с дворником Щербаковым пришёл во двор, вооружённый пилой и топором, откуда-то с высоты послышался свист. Макарёнок поднял голову и увидел на деревьях детей. Как большие странные птицы, разместились мы на ветках. Хлопни в ладоши — и улетим шумной стаей. Макарёнок крикнул:

— Эй, слезайте!

Мы смотрели на него птичьими глазами и молчали.

— Эй, вы! Слезайте, вам говорят! — кричал управдом. — Пилить будем.

Никто не шевельнулся.

— Прекратите хулиганство! Щербаков, начинай пилить!

— Прямо с живыми детьми? — спросил дворник, делая ударение на первый слог в слове «детьми».

— Валяй, валяй, они попрыгают.

— А как нет? — Дворник уставился на Макарёнка. — Я на душу преступления не возьму.

Макарёнок почесал затылок и велел Щербакову идти за родителями.

Он совершил ошибку, этот самоуверенный управдом. Он не подумал, что наши родители когда-то тоже сидели на деревьях, любили старые тополя. В самые суровые годы блокады, когда каждое полено было жизнью, у наших родителей не поднялась рука спилить деревья. Терпели. А у Макарёнка просто получается: поставил печать — и пили.

— Пусть стоят, — сказал Лялькин отец, — мы с этими деревьями выросли.

— Грязь разводить хотите? — в упор спросил Макарёнок.

— Это что вы называете грязью? Почки? Первые листья? Прохладу в жаркий день? Запах прелой листвы? Веточки в инее?

Макарёнок смотрел на Лялькиного отца выкатив глаза, словно тот говорил не по-русски.

В это время в разговор вмешался наш старый управдом, Сидорин. Белый, слабенький старичок.

— Хорошо, когда дети сидят на деревьях, — сказал он. — Может быть, они воображают себя птицами. А человек хоть ненадолго должен почувствовать себя птицей… Я помню, как дети сидели на деревьях, когда прорвали блокаду и был салют. И разноцветные ракеты летали рядом с ними. Как красиво было!

— Мы другие деревья посадим, — не отступал Макарёнок.

— Другие долго расти будут. Жизни вашей не хватит. Я эти деревья помню ещё молодыми…

Словом, ничего у этого Макарёнка не вышло с нашими тополями.

А вскоре наша Лялька попала под машину. Такое произошло несчастье. Светленький Воля видел, как она лежала на асфальте и как белые халаты вились над ней, словно хотели защитить её от чего-то. Она была жива. Лётчик, когда узнал, кинулся в больницу. Он оказался дома. А мать была где-то в поездке.

Лётчик вернулся из больницы под вечер. Мы видели, как он шёл по двору. Плечи у него были опущены, лицо серое, глаза погасли. Словно он поднял свою крылатую машину высоко в небо и что-то там разладилось, не сработало, загорелось. И он катапультировался, в последнюю минуту оторвал машину от сердца.

Мы смотрели на него и боялись подойти. Боялись спросить, как Лялька. Мы шли за ним, в надежде, что он сам скажет. Но лётчик так ничего и не сказал. Только оглянулся, внимательно посмотрел на нас. И от этого взгляда нам стало не по себе.

На другой день светленький Воля сказал:

— Ляльке из двадцать шестой сделали операцию.

— В больнице? — спросил кто-то.

— Ага, — ответил Воля. Он всё всегда знал.

Ребята как-то быстро отвлеклись от этой новости. Просто не знали, что делать, как себя вести в подобных случаях. Занимались своими делами. Потом вдруг выяснилось, что Лялькин сук пустой. Хороший, удобный сук. На нём можно просидеть хоть целый час. Но никому не пришло в голову занять его.

Я стал допытываться у светленького Воли:

— Когда она вернётся?

Воля пожал плечами и сказал:

— Она теперь будет хромать.

— Хромать? Как же она полезет на дерево?! — закричал я на Волю, словно он во всём был виноват.

— Почём я знаю, — заморгал глазами светленький Воля. — Может быть, не полезет никогда.

— Никогда?

Мне стало страшно от этого слова. От него веяло холодом и темнотой. Какое-то безжизненное слово. Может быть, оно касается и меня? Чтоб испытать себя, я полез на дерево. И ребята, не сговариваясь, полезли тоже. Мы лезли и мысленно тянули за собой Ляльку, но она выскальзывала из наших рук, оставалась на земле, словно, как большинство девчонок, никогда не лазала по деревьям.

Мы расселись на ветвях и смотрели на улицу. Проползла поливальная машина. Проехал автобус с иностранцами, похожими на цирковых артистов. Провели детский садик в белых панамках… Мой отец рассказывал, что с этих тополей он видел, как над городом летел дирижабль «Граф Цеппелин». Большой и серебристый. Его было долго видно, не то что сверхзвуковые самолёты. А тётка Анисья запрещает мне лазать на деревья. Даже когда салют. Но я всё равно лезу. Ляльке никто не запрещал, почему же её нет на нашем дереве? Может быть, в целом мире не стало Ляльки?

Мы забрались ещё выше, где ветки тоньше и надо держаться крепче. А когда посмотрели вниз, то увидели лётчика. Он стоял на земле и смотрел на нас задрав голову, как смотрят на самолёты и дирижабли. Может быть, он собирается залезть на дерево, чтобы занять Лялькин сук? Но лётчик постоял-постоял и пошёл. Он шагал по двору, и по его походке мы почувствовали, что он спешит на аэродром, где его ждёт новая, необлётанная машина. Он возьмёт с собой любимую дочь Ляльку, потому что в полёте хромота не помеха, и поднимет её на такую высоту, до какой не дорастало ни одно дерево.

И, провожая глазами самолёты, мы всё старались отгадать: в каком из них летит Лялька со своим отцом, защищающим наши деревья.

С годами мы стали утрачивать интерес к деревьям. Лазали всё реже. Потом вообще перестали. Вместо нас полезли другие. Малышня. С ободранными коленками, с удивлёнными круглыми глазами. Их потянул на деревья зов предков — наш зов, — и они полезли, с самого начала осваивая эту нелёгкую науку.

И когда теперь я вижу ребят на деревьях, я радуюсь.

Все места заняты, и Лялькино тоже. Значит, жизнь движется, как надо! Все системы работают нормально. Самочувствие отличное. И на деревьях зреют новые плоды.

В пасмурный прохладный день по серому заливу ползли ленивые волны с белыми мыльными гребешками. У берега они растекались, издавая сухой шорох, словно где-то неподалёку ворошили граблями сено. Чайки кружились над мелководьем, широко расставив белые крахмальные крылья.

По безлюдному пляжу бегала стайка девочек-подростков. Они прыгали, махали руками, до щиколоток забегали в залив, оставляя на воде бурлящую дорожку, — вспугнутые цапли, готовые вот-вот взлететь. Вода в заливе была холодная, купанье отменялось, девочки не знали, куда себя деть, вот и носились по пляжу дикой стайкой.

Они были в разноцветных купальниках, у каждой за спиной «конский хвостик». Одна из девочек надела синий мотоциклетный шлем, который прыгал на фоне волн, как огромный поплавок. Девочек было четыре, но с ними увязался мальчишка. Девочки как бы не замечали его, но втайне радовались, что он был с ними, и если начинали прыгать, то каждая старалась прыгнуть выше остальных, чтобы привлечь его внимание.

— Виль! Виль! — кричали девочки гортанными, птичьими голосами. Этот клич был именем мальчика — его звали Виль.

Подхваченное ветром пёрышко чайки закувыркалось, покатилось перекати-полем по пляжу, и стайка кинулась вдогонку, замахала крыльями, закричала:

— Виль! Виль! Виль!

Они остановились, как бы спустились с неба, у лодочки с парусом. Лодочка была ненастоящая — фанерная, и парус был ненастоящий — из простыни, он и хлопал по ветру как простыня, повешенная для сушки. Лодочка никогда не плавала по заливу, она служила фоном для желающих сфотографироваться. Потом можно будет рассказать, что ты ходил на ней под парусом. Рядом вверх колёсами лежала тележка, на которой фотограф привозил и увозил свою ненастоящую лодочку. Фотограф был тучным. Остатки волос расположились на его голове рыжим венком, словно это были не волосы, а увядшие лавры, ненастоящие, как и лодочка.

Девочки прыгали около лодочки, перебрасывались словечками:

— Можно прокатиться? — озорно спросила высокая, в оранжевом купальнике.

— Давайте лучше сниматься, — предложила подружка в синем шлеме.

— Давайте! Давайте! Виль! Виль! Виль.

Они галдели, фантазировали, вели себя подчёркнуто шумно и дерзко, при этом ни на минуту не забывали, что с ними мальчик. Девочки бросали в его сторону быстрые взгляды, каждая как бы задавала ему тайный вопрос: как я тебе нравлюсь? При этом все знали, что нравится ему одна — Инга. И в своём неосознанном соперничестве подружки мечтали победить Ингу. Инга раздражала их, и это раздражение накапливалось, накалялось и, наконец, вылилось наружу. Черноволосая девочка в зелёном купальнике вдруг сказала:

— Как же мы будем сниматься, если у Инги одна нога короче

другой?

— Почему… короче? — с недоумением спросила Инга.

Вся стайка дружно загалдела:

— Короче, короче! Виль! Виль! Виль!

Инга посмотрела на свои ноги. Они были в песке до щиколоток — ровно на столько их замочил залив. Коленки в трещинках. На икрах почти невидимый золотистый пушок.

Заметив, что Инга рассматривает ноги, девочка в шлеме закричала:

— Ты стоишь не на ровном месте! Встань на ровное!

Тогда Инга вскинула голову, сощурила глаза и сказала:

— Сама ты хромая!

И побежала. Видимо, ей не терпелось доказать, что она не хромает. Вся стайка кинулась за ней. Завились на ветру «конские хвостики»: рыжие, чёрные, светлые.

— Нет, нет! — стараясь перекричать ветер, закричала высокая в оранжевом купальнике. — Она не хромая! Но у неё косит левый глаз!

— Да, да, у неё косит левый глаз! — на бегу подхватили

остальные.

— Она на фотографии получится косой!

— Мы не будем сниматься с ней!

Инга остановилась. Стайка окружила её полукольцом. Все стали бесцеремонно заглядывать ей в глаза. Инга отворачивалась. Тогда девочки забегали с другой стороны и снова заглядывали.

Виль стоял у воды и не принимал в этом участия. Но он был рядом, и его присутствие подзадоривало девочек, раздувало в них злой огонёк. Инга же испытывала гнетущую неловкость. Она была бы рада, если бы он ушёл.

Она закрыла глаза руками — девочки стали хватать её за руки и отрывать их от глаз. Инга отскакивала и снова закрывала глаза.

— Да у неё оба глаза косят! — кричала черноволосая, стараясь ухватить Ингу за руку.

— Как — оба? — спросила Инга.

— Оба, оба! Так тоже бывает! Смотрите, у неё оба глаза косят!

— Один смотрит влево, другой — вправо! — засмеялся мотоциклетный шлем.

Виль не отозвался, словно не слышал про косые глаза.

Инга сделала несколько шагов с закрытыми глазами и, оступившись, упала. Тогда девочки стали кидать в неё песок — в волосы, на плечи, в бороздку между лопатками. Что произошло с ними? Почему они забыли, что Инга их старая подружка? Почему им доставляет радость причинять ей страдания?

Виль стоял в стороне и смотрел в сторону залива. Его как бы не касалось, что происходит с Ингой. На самом деле мальчику хотелось накинуться на этих глупых девчонок, растащить их за «конские хвостики», наговорить дерзостей, но он был скован каким-то непонятным чувством, мешавшим ему прийти на помощь подруге.

Всё ещё не открывая глаз, Инга вскочила на ноги. Длинная, в оранжевом костюме, дала ей подножку — она снова упала. Потом села и спрятала голову в колени. А в волосы и за купальник летел песок и над ухом звучали голоса подружек:

— У неё косят оба глаза!.. Один смотрит влево, другой — вправо! Она не может ходить — падает! Виль! Виль! Виль!

Тут Инга открыла глаза, обвела своих подружек колючим, ненавистным взглядом, крикнула им:

— Сами вы косые и хромые!

И бросилась бежать.

Подружки некоторое время потоптались на месте, потом оглянулись на Виля, и, не сговариваясь, вся стайка сорвалась с места и побежала за Ингой. Они бежали, махали руками и что-то кричали — вспугнутые цапли. А Ингу уносила вперёд какая-то отчаянная лёгкость. Она убегала не от подруг, а от своего бессилия, от Виля, чтобы он не видел её бессильной.

Сперва девочки бежали резво, но постепенно их запал стал остывать. Они замедлили бег. Потом остановились.

— Ну её… пусть бежит!

Инга бежала. Не оглядываясь, пока хватало сил. Потом упала на песок и долго лежала, не поднимая головы. Она слышала, как рядом шуршат плоские волны, как посвистывает низкий ветер, как кричат не поделившие добычу чайки. Когда наконец она оторвала от земли голову, то увидела Виля. Он стоял всё так же — повернувшись лицом к заливу. Словно убежала не она, а девчонки. Убежали или уплыли в ненастоящей лодочке.

Инга встала. Колючие струйки песка потекли по спине и по животу. Ветер трепал её «конский xвостик». Сквозь купальник белыми разводами проступала соль, словно не залив, а сама Инга была солёной. Виль повернулся к ней, и она испугалась, что сейчас он заговорит о подругах, которые донимали её, и сказала первое, что пришло в голову:

— Смотри, у чаек малиновые лапки.

— Буду купаться, — мрачно сказал Виль.

— Брось! Вода ледяная.

— Люблю ледяную воду, — сказал Виль и стал раздеваться.

Кеды полетели в разные стороны. За ними вспорхнула рубашка.

— У чаек и клюв малиновый… — отчаянно сказала Инга.

А Виль уже шагал по мелководью, стараясь быстрее привыкнуть к холодной воде. Когда же, намочив края трусов, он добрался до первой косы, Инга крикнула:

— Я тоже буду… купаться!

Он оглянулся. Девочка стояла на берегу, скрестив руки и

держась за плечи. Виль на мгновенье представил себе, как вода будет обжигать Ингу, как перехватит дыханье и как потом ей будет плохо шагать по пляжу в мокром, пока морские сквозняки не высушат купальник. Мальчик уже хотел было вернуться, но над ним с криком пронеслась стая чаек, и ему показалось, что птицы, перебивая друг друга, кричат:

«У неё косят оба глаза!.. Один смотрит влево, другой — вправо! Виль! Виль! Виль!»

Это девчонки обернулись чайками и продолжают донимать свою подружку.

Виль повернулся и побежал вперёд. Брызги как искры обжигали тело. Вода сдавливала грудь тяжёлым холодом. Но Вилю казалось, что сейчас он делит с Ингой её горечь и обиду.

Доплыв до второй косы, мальчик оглянулся. Инга стояла по колено в воде. Он успокоился и поплыл обратно. Но когда поравнялся с Ингой, то обнаружил, что купальник на ней мокрый. Лицо её было бледным, а нижняя губа вздрагивала.

— Купалась?

Девочка не ответила; может быть, от озноба не могла выговорить слово. Виль положил ей на плечо руку. Плечо было твёрдым и холодным, но под его рукой слегка потеплело. Так они стояли по колено в воде, и у обоих слегка постукивали зубы. А на ближней косе расселись чайки, зябко втянув головы в плечи и выставив малиновые носы.

— Идём! — сказал Виль и почувствовал, что плечо Инги стало мягче, теплее.

Инга повернула к нему голову и сказала:

— Вода… тёплая.

— Вода… тёплая, — согласился Виль, слизывая языком солёную струйку, стекающую по щеке.

Они пошли по бесконечному пустынному пляжу. На самой кромке берега лежала чёрная паутина водорослей и розовели хрупкие чешуйки ракушек. Среди этих даров залива лежал шахматный конь. Вероятно, кто-то из пляжных шахматистов долго искал его в песке. Виль нагнулся и поднял коня.

— Что ты нашёл? Янтарь?

— Нет, — ответил мальчик, — морского конька.

— Покажи.

Виль подкинул и поймал деревянную фигурку и протянул её Инге. Девочке не пришло в голову, что это шахматный конь. Она поверила.

— Хороший морской конёк!

— Возьми себе.

Она бросила в сторону мальчика острый взгляд, словно хотела убедиться, что он дарит ей конька не из жалости. Но неожиданно прочла в его глазах, что там, у ненастоящей лодочки фотографа, ему очень хотелось вступиться за неё, оттаскать девчонок за «конские хвостики», но он сдержался, потому что это было их девичье дело, в которое мальчишке не следует встревать, чтобы не унизить свою подругу.

Она осторожно взяла из его рук коня и почувствовала, как по телу прошла тёплая волна благодарности. Повеселела и спросила:

— Верно, я не хромая?

— Нет!

— И у меня не косят глаза?

— Не косят.

Инга рассмеялась.

— Зачем ты полезла купаться? — спросил Виль.

Инга рассмеялась ещё громче и вдруг сорвалась с места, побежала. Она действительно была похожа на длинноногую цаплю, которая весело танцует на своих тонких ногах, машет крыльями и гортанным голосом кричит на всё побережье:

«Виль! Виль! Виль!»

Её звали Алисой, и у неё была своя небольшая страна чудес. Высокие крепостные стены, башни замков, фронтовые блиндажи, море и небо — всё было в этой стране. Правда, всё это было ненастоящее, сделанное из фанеры, холста и папье-маше. Здесь стояли орудия, которые любой из ребят мог сдвинуть с места, а якорь в рост человека могла поднять над головой даже девчонка. Алисиной страной чудес был театральный двор. Вход сюда преграждали тяжёлые — настоящие! — ворота, на которых белой краской было намалёвано: «Посторонним вход воспрещён!» Но Алиса и другие ребята проникали сюда не через ворота, а по разным потайным ходам: перелезали через забор, спрыгивали с крыши сарая, спускались по пожарной лестнице со стены соседнего дома. Двор охранял глуховатый сторож Барсуков. Он сидел в полосатой караульной будке, которая сохранилась от какого-то спектакля и была приспособлена сторожем под убежище от ветров, дождей и метелей. Барсуков без конца курил и без умолку кашлял. Его кашель был похож на выстрелы какого-то старинного кремнёвого ружья. Эти выстрелы извещали непрошеных гостей театрального двора о приближении сторожа.

Но Алиса не боялась Барсукова. У неё был свой защитник и покровитель на театральном дворе — художник Семидругов. Он появлялся с красками и кистями, в халате, усеянном разноцветными пятнами, словно художник попадал в нём под разные дожди: зелёные, синие, жёлтые.

— Алиса! — кричал он, и девочка тут же появлялась, шаркая по булыжникам стоптанными сандалиями.

Она была маленькой, хрупкой, с острыми плечиками. Глаза у неё слегка косили. А волосы после какой-то болезни были подстрижены под машинку и не успели отрасти. Голову покрывал рыжеватый ёжик. На затылке волосы отросли острым мысиком. И за неимением косички её можно было подёргать за этот мысик.

Алиса представала перед художником и говорила:

— Море завяло!

Или:

— Черепица поплыла!

Художник цокал языком: «Ай, яй, яй!» Потом потирал больную поясницу: «Ой, ёй, ёй!» — и говорил:

— Освежим!

И тут глухой сторож — когда надо, он всё слышит! — приносил и расставлял домиком лестницу-стремянку. Алиса проворно забиралась наверх и, как птица, рыжеголовая странная птица, усаживалась на верхнюю жёрдочку. Если бы не она, пришлось бы Семидругову лезть самому, с больной поясницей. Алиса брала в руки кисть, Семидругов командовал:

— Положи блик… Правее, правее… Добавь кармина на кровлю… Да не залезай на небо!.. Держи берлинскую сажу. — Он подавал ей ведёрко с краской. — Накрути побольше дыма… Да что ты там за чудище рисуешь, дурочка!

Потом становилось тихо. Только Барсуков постреливал из своего простуженного ружья — кашлял. А на верхотуре Алиса клала мазок за мазком — она создавала небо, кровлю, дым, волны. В тёмных окнах загорался свет. Увядшим деревьям возвращалась зелёная листва. И Алисе казалось, что она не подновляет декорации, а создает всё настоящее, всё заново, всё своими руками.

Дурочка… Почему взрослые называли её дурочкой? Наверное, потому, что она всё делала не так, как принято было делать. Когда ребята играли, она сидела на скамейке и о чём-то думала. Она не плакала от боли, когда ей доставалось, только сжимала пальцы и глаза её темнели. Она не смеялась, когда все держались за животики. А когда её называли дурочкой, не слышала этого слова, пропускала его мимо ушей.

— Учись, пока я жив, — говорил ей Семидругов. — Будешь художницей.

Она качала головой.

— Нет!

— Кем же ты будешь?

— Не знаю…

Она и в самом деле не знала. В ней что-то бродило, менялось, росло. В ней заваривался какой-то перенасыщенный раствор, из которого вот-вот начнут выпадать кристаллы. Но пока ещё было не ясно, какими гранями они заблестят. Алиса не умела скрывать своего смятения, и люди принимали его за дурь. Девочки с ней не дружили. Мальчишки посмеивались над ней. Взрослые пожимали плечами. Дурочка!..

Однажды, пробравшись на театральный двор, Алиса увидела незнакомого парня. Он сидел на скамейке рядом со служебным входом и курил сигарету. Парень был рослый, загоревший, большерукий. В его пальцах сигарета казалась крохотным угольком. Алиса села рядом с ним на скамейку и заглянула ему в лицо:

— Ты артист?

— Какой я артист! — удивился незнакомец. — Разве я похож на артиста?

— Не знаю, — сухо сказала Алиса и отвернулась.

Теперь уже незнакомец заинтересовался стриженой косоглазенькой девочкой.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он.

— Сижу, — ответила Алиса.

— Скучно?

— Нет… ничего. Ты на работу пришёл наниматься?

— Какая здесь для меня работа! — усмехнулся парень и спросил: — Ты небось со всеми артистами знакома? Сергееву-Алексееву знаешь?

— Может быть, знаю, — уклончиво ответила Алиса и вдруг повернулась к незнакомцу: — Ты её любишь?

— Не-ет, — запинаясь, ответил он.

— Зачем же ты её ждёшь? По делу?

— Дела у меня никакого нет… — начал было парень, но Алиса не дала ему договорить.

— Тогда иди… Взрослые должны днём работать! — резко сказала она.

Незнакомец пожал плечами и замолчал. Эта худенькая девчонка сидела к нему спиной, и ему был виден только её рыжеватый мысик на затылке. Она чем-то поразила его. Её вопросы были настолько прямолинейными, что на них было трудно ответить. И вместе с тем незнакомый парень испытывал к девчонке нарастающий интерес. Теперь уже он заглядывал ей в лицо.

— А ты кого ждёшь? — спросил он.

— Семидругова, — просто ответила Алиса. — Будем небо освежать.

— Как это — освежать… небо?

— Облака измазались, понимаешь?

Тогда незнакомец сделал большие глаза и сказал:

— Ты дурочка, что ли?

Алиса не обиделась. Она как бы не расслышала его слов и сказала:

— Ты никогда не учился на художника?

— Не-ет.

— Может быть, у тебя талант. — Алиса осмотрела его с ног до головы, словно хотела обнаружить глазами черты таланта. — У тебя есть талант?

— Талант! Скажешь тоже! Я же шофёр.

— Ну и что же… — недовольно пробурчала Алиса.

Их разговор оборвался. Алиса как бы утратила всякий интерес к незнакомому парню. Ему же хотелось говорить с ней, объяснить, почему он ждёт Сергееву-Алексееву, хотя девочка уже больше не расспрашивала его.

— Понимаешь, я спас её три года назад, — вдруг сказал он. — Она тогда благодарила меня и всё звала в гости: «Я тебя со всем театром познакомлю…»

— Зачем тебе со всем театром знакомиться? — Алиса с усмешкой покосилась на незнакомца. Но постепенно усмешка уступала место удивлению или даже испугу. Она спросила: — Её бы убили?

— Не знаю… Но когда я за неё вступился, меня ножом…

— Покажи, — вдруг потребовала Алиса.

Незнакомец засучил рукав и показал шрам.

— Больно? — спросила девочка.

— Не помню… Ударили и убежали…

В это время во дворе появился художник Семидругов в своём рябеньком халате, и Алиса соскочила со скамейки:

— Я пошла.

«Небо» стояло, прислонясь к стене. Оно было грязно-голубого цвета, а облака на нём были грязно-белые. «Небо» давно не требовалось на сцене, долго стояло во дворе, запылилось и поблёкло. А завтра, наконец, шел спектакль с «небом». Надо было спешно готовиться. Алиса взобралась на верхнюю перекладинку стремянки, а Семидругов стоял внизу, потирал поясницу и командовал:

— Подбели облачка. Погуще подбели… Поворачивай кисть, не капай на небо!

И Алиса послушно выполняла его распоряжения. Она отбеливала облака и подсинивала «небо». Она как бы не подкрашивала, а стирала загрязнённое «небо». И под её проворными руками «небо» начинало распогоживаться и оживать.

В какой-то момент Алиса оторвалась от своей работы и посмотрела вниз. Она увидела незнакомца. Он, оказывается, внимательно наблюдал за её работой.

— Хорошо у тебя получается, — сказал он.

— Не подсматривай! — резко сказала девочка. — Жди свою Сергееву-Алексееву на скамеечке. Уходи!

Парень пожал плечами и пошёл прочь.

И она снова принялась за дело.

— Поправь загогулину у крайнего облака, — скомандовал Семидругов и вдруг спросил: — Что ты его прогнала?

Девочка ничего не ответила художнику. Она поправляла загогулину.

Постепенно во дворе стали появляться ребята. Они проникали сюда по своим потайным ходам, в обход старого Барсукова. Они прятались за фанерными колоннами и ухитрялись зарядить деревянную пушку ядрами из папье-маше. Алиса закончила свою добровольную работу и мыла руки. В это время во дворе появилась Сергеева-Алексеева. Булыжники весело зазвенели под её каблуками. Незнакомец сразу узнал её. Поднялся навстречу:

— Здравствуйте, Виктория!

Он радостно улыбался — её лицо оставалось неподвижным.

— Здравствуйте. — Она щурила глаза и, видимо, мучительно старалась припомнить этого человека. — Простите…

— Я — Назаров, — помог он ей. — Была такая неприятная история…

— Назаров? Да, да, вспомнила! Назаров… — оживилась Сергеева-Алексеева. — Здравствуйте. Очень приятно.

— Вот, приехал…

— Очень хорошо. Вы хотите попасть на спектакль… Я сейчас что-нибудь придумаю.

— Не обязательно сейчас, — сказал Назаров. — Я побуду дня три… У меня отец слепнет. Его надо устроить в больницу… А остановиться негде. Я и решил…

Он говорил, а Сергеева-Алексеева как бы не слушала его.

— Билет я вам обязательно устрою… бесплатный, — скороговоркой сказала она. — А остановиться… у меня дома неудобно.

— Мне только переночевать, — нерешительно произнёс Назаров. — Никаких удобств не надо.

— Я понимаю, вам не надо… Но у меня только одна комната. Кухня тесная…

— Действительно, неудобно, — тихо сказал Назаров.

Он стоял посредине театрального двора, где колонны, деревья, крепостные стены и фронтовые блиндажи были ненастоящими, сделанными из холста и фанеры. И ему вдруг показалось, что стоящая перед ним женщина тоже ненастоящая — склеенная из каких-то цветастых, театральных материалов. И он не знал, как ему вырваться из этого холодного безжизненного окружения, как вернуться в нормальную человеческую жизнь.

И тогда к нему подошла эта стриженая дурочка и сказала:

— Пошли… У нас будет удобно.

Все бывшие во дворе удивлённо переглянулись. Только Алиса оставалась невозмутимой.

Она не думала, что скажут дома, куда поставят раскладушку для этого незнакомого парня. Она спасала человека от позора, а когда спасают, не думают, не взвешивают, а раз — и в холодную воду.

— Вот и хорошо, — с плохо скрываемым облегчением произнесла Сергеева-Алексеева.

— Вот и хорошо, — пробормотал Назаров.

Алиса взяла его за руку и повела через булыжный двор к тяжёлым воротам, на которых белой краской намалёвано: «Посторонним вход воспрещён!» И пока они шли через двор, никто не тронулся с места, никто не поднял глаз. Словно здесь, среди

старых декораций, разыгрывалась пьеса, по ходу которой если кто-нибудь поднимет глаза, превратится в каменную глыбу.

— Нехорошо получилось, — тихо сказал Семидругов. — Он тебе жизнь спас.

— Что же теперь, ему памятник ставить? Да?

И вдруг рядом раздался сухой, стреляющий кашель Барсукова. Он был глухим, но из тех, которые, когда надо, слышат. И которые, когда надо, пользуются правом глухих — кричать.

— Вон со двора! Поналезли в щели! Вон!..

Он делал вид, что кричит на ребят, но кричал на Сергееву-Алексееву. В большом мире он был маленьким человеком. Но здесь, в театральном дворе, он был богом, царём и воинским начальником, и он орал:

— Вон! Вон! Вон!..

Орал и кашлял. И его кашель был похож на выстрелы старого, но действующего ружья.

После смерти пожарного собака со смешным именем Корзинка стала редко бывать дома. И в дождь, и в снегопад её можно было встретить на улицах посёлка. Она трусила по дороге, старательно принюхиваясь, словно не теряла надежды напасть на след своего хозяина. Корзинка была дворняжкой среднего собачьего роста, с жёсткой спутанной сизой шерстью. Казалось, собака вывалялась на остывшем пепелище, а стряхнуть с себя золу не удосужилась.

Корзинка знала всех жителей посёлка и никогда не лаяла на знакомых. Но стоило появиться чужому, собака становилась добровольным конвоиром. Тихо порыкивая, она сопровождала пришельца, при этом шерсть сердито поднималась на загривке.

Всю неделю Корзинка была вольной уличной собакой. В воскресенье же она выходила за ворота, в ошейнике, на поводке, в сопровождении вдовы пожарного. Маленькая безродная дворняжка и длинная худощавая вдова с круглым яблочным румянцем на скулах и острым, раздвоенным на конце носом вызывали улыбку у встречных. На поводке Корзинка вела себя прилично: не рвалась из стороны в сторону, а шла на шаг впереди своей хозяйки и даже появление кошки — попробуй удержись! — не выводило собаку из равновесия.

Нагулявшись вдосталь, вдова возвращалась домой, на крыльце снимала с Корзинки ошейник и, скомандовав «Пошла!», захлопывала перед её носом дверь. Корзинка не долго обижалась. Она убегала на улицу, в свою стихию, где, если быть расторопной и не пасть духом, можно прокормиться и прожить…

И вдруг у смешной, полууличной собаки родились щенята. Она принесла их под домом и там же устроила гнездо, не рассчитывая ни на чью помощь. Узнав о прибавлении семейства у Корзинки, вдова решила, что надо незамедлительно утопить щенят. Она отправилась за Гусаровым.

В каждом посёлке обязательно есть мастер на все руки, который латает крыши, меняет проводку, укрепляет заборы, врезает замки, чистит колодцы и делает ещё множество необходимых людям дел. Таким умельцем был Гусаров. Вдова пожарного без труда разыскала его и спросила:

— Гусаров, можешь утопить щенят?

— Я всё могу, — мрачно ответил Гусаров.

Щетина серебряными гвоздиками торчала из его впалых щёк, а винный перегар окутывал Гусарова невидимым глазу устойчивым облаком. Глаза его были бесцветными, не способными зажечься от радости и потускнеть от печали. А улыбка походила на гримасу.

Вдова по-мужски откинула полу пальто и извлекла оттуда кошелёк, оставшийся от пожарного.

— Зайдёшь после обеда, — приказным тоном сказала хозяйка Корзинки.

Право приказывать давала ей зелёная трёхрублёвка, которая из кошелька перекочевала в несмываемо-тёмную ладонь Гусарова.

Гусаров пришёл в назначенный час. Его слегка покачивало. Он как бы испытывал на себе непривычное для жителя земли состояние невесомости. Гусаров постоял перед дверкой, ведущей под дом, опустился на колени и заглянул внутрь. При слабом свете, едва проникающем в подполье, он увидел Корзинку. Собака лежала на боку, и два маленьких тёмных комочка жались к её животу. До Гусарова донеслось звонкое причмокивание — щенки сосали молоко. «Пусть напоследок попьют молочка», — подумал Гусаров и стал ждать, пока два маленьких существа получат то, что им положено природой, чтобы потом заграбастать их и отнести к реке. Он для этого припас мешок.

Щенки сосали долго, и Гусаров не спеша полез под дом.

— Корзинка! — сиплым голосом позвал он.

Собака, не меняя положения, повернула к нему голову и, убедившись, что человек знакомый, не зарычала, не заволновалась, а продолжала кормить кутят. Гусарову стало неловко, что Корзинка не боится его. Лучше бы она зарычала или схватила его за рукав. Он подполз ещё ближе. Теперь к звуку двух ненасытных ртов прибавилось хрипловатое дыхание Корзинки. Лёжа на животе, Гусаров наблюдал за жизнью дружного собачьего семейства. Щенки энергично сосали мать. Откуда только в худой, полуголодной собаке бралось столько молока!

Неожиданно в памяти Гусарова возникла тёмная, нетопленная изба. Он вспомнил мамку, сестрёнку Кланю и себя — маленького Гусарова. За окном гудел ветер, а печь была холодной, выстуженной. Кланя плакала тоненько и протяжно, а его познабливало и мутило от голода. Временами мамка отчаянно сгребала их обоих руками и из последних сил прижимала к себе. И сразу становилось теплее. Кланя утихала. Маленький Гусаров забывал, что ничего не ел с утра. Он чувствовал себя защищённым от всех бед, от войны, от ненастий и засыпал…

И сейчас, в тёмном сыром подвале, Гусаров вдруг позавидовал двум пушистым комочкам, которые посасывают молоко и им тепло от материнского брюшка. Он инстинктивно потянулся к Корзинке, уткнулся лбом в собачью шерсть, от которой пахло дождём, и уснул.

Ему приснилась старая изба с низкими потолками. И холодная, нетопленная печь. Печь холодная, и мамка тоже холодная. Она мечется из угла в угол и всё думает, как ей уберечь Гусарова и Кланю от вдовы пожарного. А вдова стоит с мешком в дверях и ждёт, когда мамка выбьется из сил, чтобы заграбастать ребятишек и утопить, как кутят…

Гусаров проснулся от щемящего чувства жалости. Ему было жалко себя, мамку, сестрёнку Кланю. Эта запоздалая жалость всё перевернула в душе, и ему захотелось громко, навзрыд, как в детстве, заплакать. Было уже совсем темно, и Гусаров не сразу сообразил, где он находится. Потом он втянул носом запах собачьей шерсти и услышал над ухом хриплое дыхание Корзинки. Ах да, он под домом лежит животом на земле. Почему же щенки не цокают маленькими ртами, сосущими молоко? Может быть, щенков уже нет? Пока он спал, пришла вдова пожарного и сгребла их в мешок? Гусаров осторожно протянул руку к животу спящей собаки. И тут чей-то маленький беззубый рот ухватился за его палец и стал энергично сосать, как малыши сосут соску-пустышку. И где-то далеко, в забытом уголке души старого неудачника, шевельнулось робкое, нежное чувство. Он тут же устыдился этого чувства. «Слюнтяй! — сказал он сам себе. — Пора топить щенков!» Он хотел отдёрнуть руку, по щенок крепко присосался к пальцу. «Отвяжись!» — мирно сказал Гусаров. И вдруг почувствовал, что не сможет оторвать щенков от матери. Ни за какие деньги и посулы не сможет. Потому что вместе с кутятами, в тёмной холодной реке утопит остатки драгоценного человеческого тепла, сохранившегося в нём от матери.

Когда он уходил, вернее, уползал, то услышал, как снова зацокали рты: пришло молочко и щенки принялись за дело.

На другой день Гусаров встретил на улице вдову пожарного, хотел нырнуть в проулок, но хозяйка Корзинки преградила ему путь.

— Деньги взял, а щенков не утопил, — строго сказала она.

— Верну я тебе твои деньги, — пробормотал Гусаров.

— Ты сегодня же верни деньги, — настаивала вдова. — Я Сергеева найму. — Он всем котят топит.

— Верну я тебе деньги! — Гусаров сплюнул и пошёл прочь.

Целый день бродил он по посёлку в надежде найти случайный приработок. Но, как назло, в этот день ни у кого не протекала крыша, не падал забор и электричество работало исправно.

А вдова пожарного требовала расчёта.

— Ладно, ладно, — сердито отбивался от неё Гусаров. — Не будет у тебя щенков. До чего ты мертвечину любишь!

— Гусаров, не оскорбляй!

— К вечеру ликвидирую…

Вечером вдова пожарного не поленилась, взяла фонарь и полезла под дом. Долго ползала она на брюхе и водила фонариком. Ни собаки, ни щенков под домом не было. Она удовлетворённо вздохнула:

— А я думала, надует.

В следующее воскресенье, когда вдова пожарного собралась на прогулку по посёлку, Корзинки не оказалось. Это не на шутку рассердило вдову, и она отправилась на поиски беглянки.

Шёл апрельский дождь. В посёлке разлились лужи. И ручьи текли без разбора по мостовым, дворам, пешеходным дорожкам. И вдруг вдалеке мелькнула знакомая сизая шкурка.

— Корзинка! — властно позвала хозяйка.

Но вместо того чтобы прибежать на зов, собака засеменила в противоположную сторону. Вдова пожарного прибавила ходу. Она шла по следам непокорной собаки и кричала:

— Корзинка! Корзинка!

Собака побежала. Вдова кинулась за ней. Брызги летели в стороны, полы пальто развевались, как тяжёлые крылья. Из-под шляпы выбился рыжий завиток, похожий на медную стружку. А острый нос торчал обтёсанным клинышком, раздвоенным на конце. Она тяжело дышала, но решила во что бы то ни стало нагнать непослушную собаку и наказать её.

А Корзинка добежала до какого-то забора и юркнула в лаз. Вдова пожарного остановилась перед воротами. Это были ворота дома, в котором жил Гусаров. Она узнала их и принялась стучать. Она звала собаку. Ругала её. Ругала Гусарова. И закрытые ворота гремели под её кулаками. Но никто не выходил к ней. Словно в доме не было ни одной живой души.

В это время в тесной комнатке два щенка, урча и причмокивая, сосали мать, а Гусаров сидел рядом на табуретке и улыбался таинственной улыбкой, похожей на гримасу.

Маленький кособокий автобус довёз пассажиров до реки и уже пустой, облегчённый, быстро побежал обратно в степь, словно обрадованный возвращением домой. Пассажиры перешли на шаткую пристань, где не было ни стен, ни крыши, ни даже обыкновенной скамьи, и стали ждать. Их было семеро, приехавших к последнему парому.

Невысокая, сухонькая женщина с рослым, губастым мальчиком. Рядом с матерью он выглядел крупным кукушонком, который вывелся в гнезде маленькой птички. Мужчина лет сорока, в кожаной куртке и фуражке лесного ведомства. Его лицо было в мелких щербинках порохового цвета, то ли от оспы, перенесённой в детстве, то ли от взорвавшегося в руках патрона. Он вёл козу. Коза шла рядом с ним послушно, как собака. Она и в автобусе держалась вполне прилично. В числе пассажиров, доставленных на берег маленьким автобусом, было трое артистов. Хрупкая черноглазая певица с нежными припухлостями на месте скул и чётко очерченной, как бы нарисованной самой природой, верхней губой. Аккомпаниаторша — круглолицая, румяная, как воздушный шарик, женщина из породы тех, которым всегда бывает жарко. От неё веяло духами, сквозь которые, однако, пробивался сверлящий сквознячок чеснока. С артистами был ещё сумрачный контрабасист с лиловыми от быстро растущей щетины щеками. Чёрный футляр, в котором был спрятан его инструмент, чем-то напоминал кенгуру.

Ещё был старичок. Не в новом, но аккуратном тулупчике цвета бубна, с ровно подстриженной бородкой, с малиновыми бликами на детских щёчках. В руках у старичка был фанерный чемодан с замком-кренделем времён дома Романовых.

Вся честная компания выстроилась вдоль перил и стала ждать парома. Они смотрели па далёкий, едва видневшийся в тумане берег, который своей недоступностью манил всех с равной силой.

Была поздняя осень. Степь пожухла. А вода в реке загустела и дышала глубинным холодом. От реки пахло снегом. Люди старались не смотреть на воду, а смотрели поверх неё, на другой берег, где запоздалыми угольками догорала заря короткого дня.

Парома не было видно. Вместо парома с противоположного берега на семерых пассажиров поползла низкая тёмная туча с пепельными краями. Угольки погасли. Река почернела. Всё вокруг заволокла преждевременная тьма, и пассажиров охватила неосознанная, инстинктивная тревога. Потом кто-то распорол туче бок, и оттуда с дробным хрустом посыпалась колючая ледяная крупа.

Эта крупа больно секла лица, отыскивая самые уязвимые места: веки, мочки ушей, уголки рта. Пассажиры отворачивались, наклоняли головы. Мать заслонила своего губастого кукушонка. Старичок по-хозяйски поднял воротник и выставил навстречу ледяной крупе густую бороду. Только лесник с козой стоял, по-прежнему облокотясь на перила, и дымил толстой самокруткой — козьей ножкой.

А паром всё не шёл. Чёрт знает что за паром! Никогда не придёт вовремя!

Белая колючая сетка опутала берег, реку, небо и стёрла границы между тремя стихиями. А вокруг пассажиров яростно мела и крутила белая отчаянная карусель метели. В какое-то мгновение они почувствовали себя отрезанными от всего мира на неуютном скрипучем ковчеге. И то, что рядом была коза, перебирающая копытцами по деревянному настилу, и благообразный старичок, похожий на Ноя, делало ощущение ковчега ещё более реальным. Куда, наконец, прибьёт его буря?

Сперва люди стояли неподвижно и терпеливо сносили первые атаки метели. Но когда холод всё глубже и глубже стал проникать под не приспособленную к зиме одежду, они забеспокоились.

Грузная аккомпаниаторша прикрыла ладонями алые щеки, словно боялась, что маленькие белые пульки пробьют упругий воздушный шарик и он сморщится. У певицы окоченели колени, и она всё пыталась натянуть на них пальто, но ничего не получалось: пальто было слишком коротким.

— Газеткой, газеткой закрой колени, мо-одница! — послышался из темноты голос старичка.

Певица то ли не расслышала совета, то ли не вняла ему. Она продолжала натягивать пальто на колени.

— Что же делать? Что же делать? — неизвестно кого и зачем спрашивала мать, стараясь телом прикрыть от вьюги своего нескладного кукушонка. Но её тело было слишком мало, чтобы оборонять такого большого.

— Дома натрёшь его салом, — тут же из темноты посоветовал старичок, который всё подмечал.

— Он у меня хворый, — жаловалась мать. — Лёгкими болеет.

— Вот салом самый раз.

— Нет у меня сала.

— А тебе надо держать сало, раз у ребёнка грудь слабая. Ишь как он у тебя посинел…

Старичок растворился во тьме и метели. К расстроенной матери подошёл лесник. Он держал в руках шарф.

— На вот, — сказал он, — прикрой малого.

— Не хочу, — пролепетал кукушонок, но мать уже кутала ему шею, забыв даже поблагодарить хозяина шарфа.

А старичок возник рядом с контрабасистом, который замер неподвижно, обняв своего чёрного кенгуру. Белая крупа лежала на его плечах и на узких носах ботинок.

— Не годится, — сказал старичок, — надо двигаться.

— У меня ноги онемели, — отозвался музыкант; у его голоса был гулкий тембр, словно отражённый могучей декой контрабаса.

— А ты двигайся! Топчись! Вся сила в ногах. Ногам тепло — никогда не простынешь!

И старичок стал проворно показывать музыканту, как надо топтаться и притопывать, чтобы ноги не окоченели.

— Я больше не могу, — прошептала певица, — у меня отмёрзли коленки… Может быть, поблизости есть деревня?

— Ничего нет поблизости, — отозвался лесник. — Идите сюда, погрейте коленки о козу.

— О козу? — удивлённо повторила певица, однако послушно подошла к козе, которая смирно стояла на месте и овальными глазами равнодушно взирала на происходящее вокруг.

Когда человек мучительно голоден, он мечтает не о жарком. Он думает о куске хлеба. В трудные минуты человек хватается за мечты сбыточные, реальные. И заброшенные на пустынном берегу люди думали не о жарко натопленных печах, а о тихом безветренном закутке, о тёплом пальто, о валенках. Хотя даже эти скромные мечты казались неосуществимыми.

И только «Ной» был в порядке. Ходил по пристани. Притопывал. Давал советы.

Мальчик закашлялся. Мать испугалась. Она расстегнула на себе пальто и прикрыла своего птенца крыльями. Но крылья были малы.

Уже давно не было цветущего красного шарика, не стало нежных припухлостей на месте скул, пропали пороховые щербинки, почернел лиловый сумрак окоченевшего музыканта. Все лица стали похожи одно на другое — погасшие, бесцветные, окутанные белой колючей сеткой.

А паром всё не шёл. Желанный берег растворился в ледяной черноте. Может быть, «тот» берег вообще перестал существовать? Люди сбились в кучку, жались друг к другу. Они стояли на пристани в безысходной тоске. Они уже не ждали парома, не надеялись. Потому что у надежды тоже есть свой предел, после которого она иссякает, кончается. Они не надеялись, не мечтали. Предоставили себя судьбе.

И тогда совершенно неожиданно из темноты выплыли мутные огни самоходного парома.

Застучала машина, отрабатывая задний ход. Паром со скрипом навалился на шаткую пристань. Кто-то легко спрыгнул. Появился трап. А люди стояли, словно приняли паром за мираж или не могли оторваться от своих мест. Потом они двинулись, медленно, неуверенно, почти с безразличием. Мать шла, прислушиваясь к хрипам мальчика, а её самоё тряс озноб. Контрабасист медленно нёс чёрного кенгуру. Старичок с фанерным чемоданом вошёл на паром последним.

В полутёмном салоне все расселись на скамейки и долго сидели молча, словно ещё не оттаяли. Было тихо. Только мальчик надсадно кашлял, и его губы были мокрыми. Лесник привязал козу и куда-то ушёл. Вскоре он появился с бутылкой наливки в руке. Он сделал два больших глотка и передал бутылку певице. Она опасливо, словно бутылка была раскалённой, коснулась горлышка губами. Бутылка пошла по кругу. И как-то само собой случилось, что старичок не попал в этот круг. Никто бы того не заметил, но он сам напомнил о себе:

— И я выпью. Вместе мёрзли.

В бутылке ещё оставался глоток-другой, её отдали старичку. Он взял бутылку, но сразу пить не стал, а сказал:

— Я из горлышка пить непривычный. У меня с собой кружка.

Старичок достал из кармана ключ, отпер железный калач и приоткрыл крышку чемодана. И все невольно покосились на чемодан, заглянули внутрь.

В чемодане аккуратно, один к одному, лежали валенки. Новенькие валенки, шершавые, полные несметных запасов тепла. Пар шесть валенок!

— Валенки! — прошептала мать, и на её глазах выступили слёзы. И она прикрыла собой губастого кукушонка то ли от аккуратного старичка, то ли от его товара, который почему-то внушал ей страх.

Старик заметил, что все смотрят на содержимое его чемодана, и поспешно закрыл крышку. Потом он опрокинул бутылку в эмалированную кружку и дождался, пока стечёт последняя капля.

— Сволочь ты, — тихо произнёс лесничий.

Старичок сделал вид, что не расслышал — старичку было в самую пору быть тугим на ухо, — и опрокинул кружку в рот. Аппетитно крякнул. Вытер губы и положил кружку на место.

Малиновые блики на щеках вспыхнули, как ожоги.

Может быть, в эту минуту старик почувствовал себя одиноким и жгуче позавидовал горькому, но крепкому товариществу остальных пассажиров, а может быть, ощутил обычную неловкость, которая скоро пройдёт и забудется. Он надул губы, сел в угол и всю дорогу сидел молча, придерживая рукой фанерный чемодан с валенками, которые могли сделать его товарищем, а сделали врагом.

Коля Луковкин лежал в пустом лагерном изоляторе и страдал. Страдал от насморка, который мешал дышать, спать, читать и всё время требовал, чтобы Коля чихал.

— Апчхи! Апчхи!

От этого чихания болел живот, в глазах стояли слёзы, а нос горел, как раскалённый. Но больше, чем от хвори, Коля Луковкин страдал от одиночества. Соседние койки были аккуратно заправлены, подушки белели свежими сугробами. Никто не хотел составить Коле компанию. Все были здоровы.

За стенами изолятора шла обычная лагерная жизнь, но Коле Луковкину она представлялась прекрасной и заманчивой. Ему казалось, что там сейчас происходит что-то очень важное, из ряда вон выходящее, а о нём все забыли. И лежит он на жёсткой, горячей койке. Один, как отставший от поезда.

Он чувствовал себя пленником, заточённым в глухую, высокую башню и прикованным цепью. И долетавший сюда звук горна казался ему не простым пионерским сигналом, а призывом к побегу. У мальчика возникало жгучее желание разорвать цепи и вернуться в отряд. Но это было почти неосуществимо. Не цепи и не башня удерживали Колю Луковкина, а отсутствие рубахи и штанов, которые медсестра Роза Яковлевна предусмотрительно закрыла на замок.

Роза Яковлевна была единственным человеком, который связывал затворника Колю с внешним миром. Она рассказывала лагерные новости, приносила обед, ставила градусник и закапывала в нос отвратительные капли, от которых нос горел еще сильней.

У Коли Луковкина пропал аппетит. Расхотелось читать. Он лежал на койке и смотрел в потолок. Серые трещинки, разбежавшиеся по потолку, напоминали реки Сибири. Коля разглядывал их. Одной трещинке он присвоил имя Иртыша, другой — Лены… И тут дверь скрипнула. Коля оторвал взгляд от сибирских рек и увидел Смирнову.

Смирнова была девчонкой из их отряда. Белобрысенькая, невидная, ничем не примечательная. Коля Луковкин удивлённо посмотрел на Смирнову, не зная, радоваться или шугануть её…

— Здравствуй, — сказала Смирнова.

— Здравствуй, — отозвался больной.

— Как твоё здоровье?

— Хорошо, — ответил Коля и два раза чихнул.

— Наш отряд передаёт тебе привет.

— Спасибо. Апчхи!

Смирнова говорила сухо, как по писаному. Она, видимо, получила задание: навестить больного товарища. И теперь выполняла поручение без всякого энтузиазма.

Но Коля Луковкин неожиданно почувствовал себя человеком значительным. О его здоровье справляются, ему передают привет. Словно он не просто простудился и чихает, а совершил какой-то подвиг. Ранен. Попал в госпиталь. И отряд передаёт ему привет.

— Вот тебе черника, — сказала Смирнова и поставила на тумбочку кружку, наполненную влажной черникой с мелкими зелёными листочками, прилипшими к ягодам. До этого она держала кружку за спиной, и Коля не видел, что она пришла с подарком.

— Спасибо! — сказал мальчик и, взяв из кружки ягодку, отправил её в рот. — Вкусно!

— Ешь на здоровье, — сказала Смирнова.

Коля Луковкин посмотрел на белобрысую девчонку и вдруг почувствовал прилив тепла. Ему захотелось сказать ей что-нибудь приятное. Но вместо этого (он не сообразил, что именно сказать!) Коля протянул Смирновой кружку с черникой:

— Ешь, пожалуйста.

— Спасибо, не хочу, — сдержанно сказала Смирнова, — тебе надо для здоровья.

— Я скоро поправлюсь, — пообещал мальчик и так некстати чихнул.

— Ну, пока, — сказала Смирнова и выскользнула за дверь.

Коля хотел сказать: «Куда ты? Посиди немного. Поговорим!» — но белая дверь изолятора закрылась.

Коля откинулся на подушку, посмотрел на реки Сибири и перевёл взгляд на белую кружку с чёрными ягодами.

Смирнова ушла, оставив радостное, счастливое чувство, как будто бы ему только что вручили не кружку с черникой, а какую-то большую награду.

Он приподнялся на локте и стал медленно отправлять в рот по ягодке. И обыкновенная кисло-сладкая черника таяла во рту.

Когда появилась Роза Яковлевна, Коля Луковкин радостно сообщил ей:

— Мне Смирнова принесла чернику!

Роза Яковлевна не придала словам мальчика большого значения, только спросила:

— Мытая?

Коля Луковкин не знал, помыла ли Смирнова ягоды, но он был так убеждён в чудесных свойствах подарка, что, не моргнув глазом, сказал:

— Мытая!

— Тогда ешь.

— Я ем…

Он ел не торопясь, растягивая удовольствие. И каждая ягодка отдавалась в нём радостью, словно это были не ягоды, а волшебные таблетки, которые вылечивали его от страшной человеческой болезни — от одиночества…

Через несколько дней Коля Луковкин поправился, и Роза Яковлевна выдала ему штаны, рубаху и ботинки. Мальчик в последний раз посмотрел на реки Сибири и побежал в отряд.

— Ну как ты? Жив? Здоров? Не чихаешь? — расспрашивали его товарищи.

— Не чихаю… Мне Смирнова принесла чернику!

Ему не терпелось сообщить ребятам эту необыкновенную новость, но друзья-товарищи как бы не расслышали его слов. Подумаешь — черника!

— Купаться тебе разрешили?

— А где Смирнова?

Ему не терпелось посмотреть на Смирнову — не на прежнюю белобрысую Смирнову, а на ту, особенную, которая принесла ему чернику, скрасила одиночество.

— Смирнова? Её нет, — отозвался кто-то из ребят. — За ней мать приехала.

— Что-нибудь случилось?

— Не знаю… Чего тебе сдалась эта Смирнова?

— Мне Смирнова принесла чернику, — повторил Коля и пошёл прочь.

Теперь Коля Луковкин всё чаще думал о Смирновой. Ему казалось, будь она рядом, вся лагерная жизнь была бы куда интересней. И сама Смирнова из невзрачной, ничем не выдающейся девчонки превратилась в Колином воображении в самую умную и красивую. Он вспоминал изолятор, и ему слышался её голос: «Здравствуй. Как твоё здоровье? Наш отряд передаёт тебе привет! Вот тебе черника…»

И Коля был готов ещё раз начать чихать и отправиться в ненавистный изолятор, лишь бы появилась Смирнова.

Прошло много времени. Коля Луковкин вернулся домой. Потом в классе писали сочинение на тему: «Как я провёл лето». Коля не долго думал — взял перо и решительно написал: «Лето я провёл хорошо. Мне Смирнова принесла чернику».

Каждый раз, когда Инга вспоминала тот день, он возникал перед нею с одними и теми же подробностями. И ей казалось, что этот день был вчера.

На фоне дымчатого неба за березняком желтела листва осинок. И когда задувал ветер, листья начинали трепетать, биться, словно между белыми стволами, обгоняя друг друга, бежала стайка девочек в коротких жёлтых платьях.

Во дворе Инга задержалась. Две старушки выбивали половичок. Они делали это слаженно и забавно, словно играли в забытую игру своего детства. Половичок взлетал вверх, падал вниз и оглушительно хлопал, выпуская облачко пыли.

Потом через двор прошёл усталый грязный человек. От него пахло зверем, словно он ночевал в медвежьей берлоге. Инга пошла за ним. Он оглянулся, потёр ладонью заросшую щетиной щёку, и девочка заметила, что один глаз у него стеклянный. Ей стало не по себе, и она вернулась, чтобы посмотреть на играющих старушек, но они уже ушли со своим половичком.

Инга почувствовала, что хочет есть. Готова съесть целую булку, но будет рада и корочке. Лишь бы поскорей пожевать. Она заторопилась домой и неожиданно увидела в воротах отца. Это удивило Ингу, потому что отец никогда не возвращался домой днём.

— Папа, ты что? — крикнула девочка и заметила, что он очень бледный и у него глаза в красных ниточках.

— Идём скорей домой.

Девочка не узнавала его голоса.

Отец быстро вошёл в подъезд. Инга — за ним. Он спешил и хватался за перила, ноги не держали его. Два раза споткнулся о ступеньки. А Инга бежала на своих тоненьких ножках. Обычно она бежала по лестнице приплясывая, но сейчас ноги не слушались её, шагали как деревянные. Смутная тревога овладела Ингой. Она снова почувствовала голод. Резкий, похожий на боль. Перед глазами пронеслись девочки в жёлтых платьях…

Отец открыл дверь и торопливо, словно спасаясь от преследования, вошёл в дом. Инга проскользнула за ним. Захлопнула дверь. Отец вошёл в кухню и тяжело опустился на табуретку. Ипга села напротив и заглянула ему в глаза.

— Ты плакал? — спросила Инга.

Отец с испугом посмотрел на неё.

— Кто тебе сказал, что я… плакал?

Кто сказал? Никто ей не говорил. Глаза сказали. Красные ниточки.

— Ну, плакал! — вдруг вырвалось у отца. В тот день он был раздражительным.

— Тебя кто-нибудь обидел, да? — терпеливо спросила Инга.

Отец поморщился:

— С тобой невозможно говорить!

Инга пожала плечами и стала раскачиваться па табуретке.

— Перестань, — устало сказал отец. — Мне надо тебе сказать…

Девочка перестала качаться и вопросительно взглянула на отца. Ей стало жалко его. Она не могла понять почему, но жалость подступила к горлу и защипала, словно девочка на спор съела ложку соли.

— Мамите… — сказал отец и отвернулся. И не поворачиваясь, чужим голосом произнёс: — Мамите больше нет.

Инга не поняла, что он этим хочет сказать. В ушах у неё зашумело, словно задул ветер.

— Почему больше нет? — спросила она и почувствовала, что в горле прибавилось соли. И в глазах тоже появилась соль: стало пощипывать. — Папа, что ты молчишь?

— Мама умерла, — выдавил из себя отец.

Он сидел спиной к Инге. Но девочка по спине почувствовала, что отец плачет. Сама же она не плакала. Она не понимала, что произошло. Слова не действовали, звучали вхолостую. Их смысл ускользал от девочки.

— Как — умерла?

— Грузовик наехал на машину «скорой помощи»… — Папа всхлипнул, и голос у него стал тонким и слабым, как у маленького.

И от этого Инга почувствовала себя старшей.

— Не плачь, — сказала она, как говорят маленьким, — мама вернётся.

Инга утешала отца, а слёзы накапливались в её глазах, но она не замечала своих слёз и продолжала утешать отца. И вдруг девочка почувствовала, что мама где-то очень далеко: дальше бабушкиной деревни, дальше моря, дальше гор, которых Инга никогда не видела. Девочка испугалась этого страшного расстояния. Закрыла глаза и почувствовала на щеках горячие бороздки. Но ведь даже из самых дальних стран люди возвращаются домой. «И мама тоже вернётся! — Она уже утешала не отца, а себя. — Надо только набраться терпения».

Потом, что бы ни говорили Инге, как бы ни объясняли ей смерть матери, девочка думала: мама вернётся! Она внушала это папе и самой себе.

Но в конце того дня вдруг стало неимоверно темно. Убежали девочки в жёлтых платьях. Остались одни чёрные веточки.

Гей! Гей Гей!

Кони мчатся по бездорожью, и из-под бешеных копыт поднимается кирпично-красная пыль. Кажется, земля горит, и это дым окрашен языками пламени. Узкими рыбками мелькают серебристые листья олив, а цветы дроков бьют в глаза жёлтым огнём. Жухлая, неживая трава шуршит как жестяная, синие тени лошадей скользят по ней. А земля летит из-под копыт лентой бешеного транспортёра.

Звучат крики загонщиков, лай собак, ржание, выстрелы и блеяние козы. И вдруг все звуки заглушаются ни с чем не сравнимым рёвом потревоженного льва, которого разбудили и выгнали из логова погонщики. От этого рёва вздрагивает всё живое, и даже людям с твёрдым сердцем становится не по себе. Лев ревёт, пригнув голову к земле, и невозможно определить, где он находится, потому что всю землю покрыл львиный рёв.

Так началась охота на львов. Настоящая война, в которой участвовали люди, кони, собаки. И безобидная коза, которая служила приманкой. Схватка, погоня, страх, жестокость. И не было в этом тёмном сгустке даже крохотного островка милосердия.

Гей! Гей! Гей!

Лай, крик, свист…

И вдруг в поле зрения появился лев. Он повернул голову — и сафари на мгновенье замерло, у всех перехватило дыхание при виде этой мощи и величия. Но вот лев сделал несколько отчаянных прыжков, и гремящий транспортёр снова заработал: по огромному ровному пространству, как гигантское перекати-поле, покатилось гремящее облако пыли. Это облако превратилось в дымовую завесу, которая скрыла от глаз подробности схватки со львом…

Потом наступила тишина. И из облака оседающей пыли вышли шесть человек. Сгибаясь под тяжестью, они несли на длинном шесте убитого льва. Лапы вверх, туловище вниз, голова запрокинута, грива метёт дорогу. Все шестеро смотрели вниз, словно сгорбились не столько под тяжестью, сколько от стыда. А тот, кто гарцевал рядом на коне, растирал по потному лицу пыль и улыбался. Дело сделано. Все поздравляли маленького человечка, одетого в белое, с яйцевидным шлемом на голове. В этом шлеме он похож на мотоциклиста, пересевшего на лошадь. Человек как-то странно скалился — так он улыбался. Сверкали белые ровные зубы. Казалось, он не застрелил льва из винтовки, а перегрыз ему глотку этими крепкими белыми зубами. Он остановил коня, сделал несколько глотков из фляги и перезарядил винтовку. Он перевёл дух и был готов продолжать сафари. Ещё не насытился бойней.

Люди, несущие мёртвого льва, скрылись в оливковой роще. Кончилось первое действие.

И вот начинается следующее — коза жалобно зовёт нового льва. И снова полупустыню потрясает рёв. Словно мёртвый лев ожил. Но это рычит другой.

Маленький человек надвинул шлем на глаза. Прижал локтем ружьё. И отряд, поднимая облако кирпичной пыли, устремился вперёд. Теперь кони скакали по каменистому плато. Подковы щёлкали, как пистоны. А далеко впереди большими прыжками бежал лев. Он уходил от погони. Но лающее, ржущее, стреляющее облако приближалось, подкатывалось. Становилось всё больше. Оно заслоняло небо и готово было поглотить выбившегося из сил зверя. Лев отчаянно бросил своё тело вперёд…

Он прыгнул с обрыва в быструю воду горной реки. Его понесло течением. Закрутили водовороты. Никто не видел, достиг ли он берега.

Отряд доскакал до обрыва и… стоп! Всадники осадили коней. Облако пыли погасло и стало вяло оседать на землю.

— В чём дело, Ахмет? — рассерженно крикнул маленький человек, и зубы его блестели, словно он хотел укусить. — Почему встали? Лев уходит!

— Дальше нельзя, господин. — Ахмет оказался рядом с хозяином. — Граница.

— Чёрт с ней! — Человек в белом разгорячён. Он сдвинул шлем на затылок. — За льва уплачены деньги! Для денег нет границ!

— Вы забываете, господин, что это советская граница. Там вас могут не понять.

— Глупости! Если вы такие трусы, оставайтесь здесь. Я вам покажу…

Босс пришпорил коня, но тут же осадил его: на другой стороне, в мутной дымке, как видение, возникли два пограничника на конях.

Босс сплюнул, развернул коня и поскакал прочь. Отряд пустился вдогонку.

— Четыре убитых льва не так плохо, господин, — сказал Ахмет, догоняя хозяина. — Четыре из пяти совсем неплохо.

Босс молчал. Отряд двигался за ним. Ахмет подал сигнал, и к нему подскакал человек в грязной чалме.

— Где лев Джуры? — спросил Ахмет.

— По-моему, его застрелили третьим. Разве это важно?

— Теперь уж ничего не важно, — сказал Ахмет. — Дело сделано.

Облако пыли — красное облако — становилось всё меньше и слилось с маревом знойного дня.

Соловые — масть: желтоватая со светлым хвостом и гривой.

Бунгало — сельский дом в тропических странах.