Всего этого могло бы и не быть. Ведь в самом деле: пришел бы вовремя в школу Фред Квач, которому по алфавиту полагалось дежурить в классе, и все беды пали бы на его, Фредову, а не на Миколкину голову.

Но Фред по неизвестной причине вовремя в школу не пришел. А класс, конечно, без дежурного оставаться не мог.

Следующим по списку в журнале стояла фамилия Курило.

Итак, будем знакомиться. Вот он — Микола Курило, собственной персоной.

Смотрите, смотрите, вон появился в коридоре! Хмурый, чем-то, видать, недовольный, одет небрежно. Полевая сумка с книгами болтается на плече, волосы растрепаны — ни постричься, ни причесаться не хочет.

Что ни говорите, а первое знакомство не в пользу Курилы.

— Курило! — позвала дежурная учительница. Но он не остановился, только глянул исподлобья в ее сторону.

— Курило, ты опять не постригся?

Только шмыгнул носом, глазами сверкнул. Все ясно без слов: не постригся и не собираюсь. Я тебе не какой-нибудь первоклассник — седьмой заканчиваю!

Не спеша пошел в класс.

Учительница, укоризненно покачав головой, посмотрела вслед: и верно — не первоклассник. Попробуй поговори с таким.

Порванным носком ботинка смело саданул в дверь и остановился на пороге.

Навстречу Валюшка-мушка. Самая маленькая в классе и самая принципиальная из всех ребят и девчонок. Лучшая ученица, злейший враг всех нерях и двоечников.

Смерила взглядом Курилу с головы до ног, прищурилась:

— Здрав-ствуй-те!.. Это что за вид!? А руки-то! А костюм! А прическа! Это во-первых. А во-вторых, Квач сегодня не пришел в школу. — И уже тоном приказания: — Курило, принимай дежурство.

— Больно нужно!

Смерил девчонку взглядом, полным пренебрежения.

— А я говорю, будешь дежурить!

— Не буду. Не моя очередь.

— По списку ты следующий!

— Ну и черт с тобой, отдежурю, только отстань.

— Курило, это что за выражения?..

Микола сунул в парту полевую сумку и, как хозяин, зашагал по классу. Валюшка, довольная тем, что так успешно решился вопрос насчет дежурного, вышла в коридор.

Миколка облегченно вздохнул. Сколько ему в течение семи лет учителя и пионервожатые ни вдалбливали, что к девочкам надо относиться с уважением, — это до него не дошло. И если восьмого марта он вручал своей русокосой соседке поздравительную открытку, то все же не забывал на перемене больно дернуть ее за косу, в награду за принудительное внимание.

Он не любил девчонок. Дома отбили всякое уважение к женскому полу.

И сделала это, сама того не ведая, мать.

Отец был молчаливый, смирный. Но все равно — ему дохнуть мать не давала. Что бы ни сделал отец, вечно был виноватым. Дома был — мать на него:

— Сидишь-посиживаешь! Дела себе не найдешь. Все люди как люди, делами заняты, а он сидит, бездельничает.

Отец уходил и возвращался поздно. Мать уже не ворчала, а начинала кричать на всю квартиру:

— На месте ему не сидится. Дома дышать тяжко!..

Отец пробовал утихомирить ее:

— Да ты, девица, послушай...

Куда там! Он ей: «Девица, девица», а она в ответ такого наговорит, в таких грехах его обвинит, что у Миколы даже слезы на глазах выступят. Да еще заплачет она, заголосит на весь дом, всех соседей на ноги поднимет. И главное, соседи не ее, а отца обвиняют:

«Деспот, мол, этот Курило, а не геолог. Жена у него такая милая, а он над ней издевается. И как она только терпит этого изверга?..»

Не раз слыхал об отце такое Микола. Слыхал и молчал. Только сожмет зубы, сузит в щелки глаза... А кто говорил-то? Соседки! Бабы! Он хорошо знал цену таким разговорам.

И чтоб после этого Миколка уважал какую-то Валюшку-мушку? Да пусть она трижды отличницей будет — он никогда перед ней голову не склонит.

А по отцу Миколка скучал. Тосковал даже. Вот уже целых полгода, как его нет дома. Не выдержал. Бросил работу здесь, отправился на Курильские острова.

Мама белугой ревела, даже попрощаться с папой не пожелала. Миколка сдержался, не заплакал, только попросил отца:

— Папа, привези мне чучело медведя.

Как только отец уехал, мать вызвала из деревни бабушку, свою маму. Чтобы было кому за ним, за Миколкой, смотреть, потому что у мамы сразу же появилась масса дел. Ездила в театры, в кино ходила, словом, старалась как-нибудь разогнать тоску по папе. Да и было на что — папа теперь присылал денег значительно больше, чем зарабатывал прежде в управлении.

За Миколку взялась бабушка. Она хоть и добрее была, чем мама, но ведь все равно женщина. Тоже все время ворчала, поучая внука, правда, не очень сердито, да еще тащила с собой в церковь. В бабушкиной деревне попа, видите ли, не было, а здесь, в городе, она разыскала какую-то захудалую церквушку и чуть не каждый день торчала в ней. Миколка категорически отказывался одурманиваться религией, и бабушке в конце концов пришлось оставить его в покое.

Последнее время он примирился с тем, что кругом, куда ни кинь, всюду женщины, но старался держаться от них как можно дальше. Даже соседку по парте не замечал. Раньше, бывало, за косы подергает, тетрадь чернилами обольет, а теперь не замечает — и точка. Будто рядом пустое место.

Приступив к дежурству, Миколка осмотрел хозяйским глазом парты, окна, старательно вытер влажной тряпкой и без того чистую доску. Подойдя к широко раскрытому окну, проверил стоявшие на подоконнике горшки с цветами — не полить ли их?

И совсем не подозревал, что его в это время уже ждут крупные неприятности. Заметил только, как перед глазами что-то мелькнуло, потом услышал свист и звон разбитого стекла в соседнем со школой здании сельскохозяйственного института.

Там поднялся переполох. В окна высунулись тети в белых халатах. Одна из них указывала пальцем на него, Миколку. Ну и пусть: мало ли кому вздумается тыкать в него пальцем!

Не подозревая ничего плохого, Миколка занялся своими делами — их у дежурного по классу немало.

Рядом со школой на одной из главных улиц города находился научно-исследовательский сельскохозяйственный институт.

Школа давно уже не давала покоя ученым — сотрудникам этого института: шум, топот... Переселить бы ее куда-нибудь... Мало того, так еще битые стекла полетели на стол почитаемого кандидата наук, вот уже пятнадцать лет терпеливо выращивавшего какую-то чудо-траву, которая давала бы укосы сто лет без пересева и росла бы даже под снегом и, разумеется, принесла бы ему докторскую степень. А кусочек шлака взял и угодил в горшок, где произрастал сей таинственный корень. Горшок рассыпался на куски, а камешек, повертевшись волчком у ног кандидата, шмыгнул под шкаф.

— Безобразие! — одеревенелыми губами прошептал кандидат.

Ойкнули ассистентки, кинулись к окну и сразу же установили: камень летел сверху, а не снизу, так как дырка в стекле наружной рамы была чуть выше дыры во внутренней. Поскольку камни падают с неба лишь в баснях, то глаза ассистенток устремились на соседнюю школу. В одном из окон ее они заприметили вихрастого насупленного паренька, с тревогой поглядывавшего на их окно. Сомненья не было — это он швырнул камень в их тихую обитель науки.

— Вон он! — закричала одна из ассистенток, указывая пальцем на Миколку.

— Мерзавец! — прошипел кандидат, еще не в полной мере владея губами. И приказал немедленно позвать институтского завхоза. Сам же взялся за телефонную трубку:

— Милиция? Говорит институт...

А Миколка и не подозревал ничего.

Посланцы института прибыли в школу не скоро. Покуда нашли завхоза — а его, как назло, всегда не оказывалось на месте, когда он особенно бывал нужен, — пока представитель власти составлял протокол о том, при каких обстоятельствах в лабораторию влетел камень, пока, наконец, извлекли из-под шкафа злополучный кусочек шлака — прошел добрый час. И только когда в школе уже прозвенел звонок на второй урок, к кабинету директора с непроницаемыми лицами приблизились институтский завхоз и участковый милиционер в фуражке с красным околышем. Завхоз, не постучав, переступил порог директорского кабинета. И хотя он давно уже был знаком с Марией Африкановной, тут, чтобы подчеркнуть всю важность настоящего посещения, отрекомендовался еще раз:

— Мыров, замдир по хозяйственной части института.

И пропустил вперед участкового. «Вот, мол, с кем будете иметь дело!»

— Участковый Солоненко, — козырнул милицейский, щелкнув при этом каблуками. — Вы будете директор школы?

Мария Африкановна не растерялась даже когда щелкнули каблуки участкового. Она вообще не терялась при любых обстоятельствах и никогда ничего не боялась.

— Очень приятно, — величаво кивнула она головой, подтверждая тем самым, что она и есть то должностное лицо, которое им нужно видеть.

Мария Африкановна пока еще не привыкла к своему новому титулу.

Она с гордостью называла себя директором, но в душе удивлялась тому, как это она, Мария Африкановна, вдруг скатилась до такой должности?

Поэтому, отрекомендовавшись, всегда добавляла:

— Вообще я тут временно. Я — работник института педагогики.

А здесь тружусь в целях... подтверждения некоторых научных выводов.

Участкового Солоненко научные цели Марии Африкановны ничуть не заинтересовали, поэтому он сразу же приступил к делу:

— Скажите, на четвертом этаже, против окон института, какие у вас классы?

Мария Африкановна в душе возмутилась, а вслух сказала, что она не затем пришла работать в школу, чтобы изучать, на какую сторону выходят окна тех или иных классов, что ее назначение здесь совершенно иное, и пусть ее извинит товарищ участковый... ответить на этот вопрос сразу она ему не может.

Солоненко не зря выбился из рядовых в участковые. Не прошло и десяти минут, а уже было установлено, окна какого класса выходят в сторону института, и даже больше того — чья кудлатая голова высунулась из окна в тот момент, когда таинственный камень пробил покрытое пылью стекло в окне институтской лаборатории.

И вот встревоженный и угрюмый Микола Курило стоит в директорском кабинете. Мария Африкановна своим опытным глазом наблюдает за его лицом; не зря она пишет диссертацию, — от нее не скроется ни одно движение ребячьей души.

Солоненко милиционер, не педагог, ему ни к чему вся эта педагогика, да и психология в придачу. Он знает свое:

— Гражданин Курило, вам знаком этот предмет?

Перед Миколкиным носом вертят ноздреватый кусочек шлака. Он на него смотрит со страхом и удивлением, машинально берет в руку, чувствует внутреннее тепло этого странного камня и отрицательно вертит головой:

— Не-ет...

— Не знаком, значит... — цедит сквозь зубы Солоненко. — Так и в протоколе запишем.

Он бесцеремонно усаживается за директорский стол, кладет на него свою милицейскую сумку, достает бланки протоколов.

— К чему эта бюрократическая писанина? — с чисто педагогической рассудительностью и спокойствием вмешивается директриса. — Лучше скажи нам, Микола, ты бросил камень в окно института?

— Не-ет, я не бросал, широко раскрытыми глазами смотрит Миколка сперва на директрису, потом на злосчастный камень. — Вот честное пионерское...

— Мы это сейчас выясним по порядку, — заметил Солоненко таким тоном, будто ему уже все известно: и кто камень бросил и как бросил. Осталось только протокол оформить.

Солоненко ставил вопросы соответственно с формой протокола, и Миколка никак не мог сообразить, чего от него хотят.

— Ничего не кидал я, — твердил он.

Тут уж и завхоз счел за нужное вмешаться:

— Ты пойми, сморкач, что, ты наделал! В самом зародыше научное погубил открытие. Да тебя за это одно, не считая разбития стекол, на первом попавшемся дереве повесить надо.

Завхоз, видимо, рассчитывал этим так подействовать на «преступника», что тот упадет на колени.

— Ничего я не бросал... — обиженно чмыхал носом Курило.

И тогда в допрос решительно вмешалась Мария Африкановна. Она ни на минуту не забывала, с какой целью оставила уютные стены научно-исследовательского института и приняла на свои плечи нелегкие обязанности директора школы. В своей диссертации она желала проникнуть в детскую душу, найти кратчайший и самый верный путь к ней. И вот представился удобный случай пробраться в темную, как лес, душу Курило, который — в этом Мария Африкановна была убеждена — совершил проступок, но не то боялся, не то умышленно не хотел сознаться. Мария Африкановна еще в самом начале заметила, как покраснел, войдя в кабинет, этот ученик, и пришла к выводу, что он виноват. Если же принять во внимание, что камни сами с неба не падают, а в классе, кроме Курило, не было ни души, то вовсе не нужно быть милиционером, чтобы понять: виноват именно Курило и не кто иной. Оставалось одно — заставить преступника сознаться, ибо только раскаяние, как известно, может направить грешника на путь истинный.

Мария Африкановна мигом забрала инициативу допроса в свои руки:

— Скажи, Курило, не кажется ли тебе, что сами камни с неба не падают?

Миколка молчал.

— А знаешь ли ты, Курило, что признание смягчает вину?

Миколка молчал.

— А не думаешь ли ты, Курило, что следует вызвать твоих родителей в школу?

Миколка только ниже опустил голову.

— Ты случайно запустил этот камень, ведь так, Курило?

— Ничего я не запускал, — упрямо ответил Миколка.

Тогда Мария Африкановна решила, что неправильно повела допрос. Сперва нужно было посоветоваться с Солоненко и уточнить некоторые обстоятельства преступления. И она велела Миколке покинуть ее кабинет:

— Подожди за дверью. Мы тебя позовем.

Миколка вышел. Оставшиеся в кабинете, не сговариваясь, посмотрели на загадочный маленький, черный с серым налетом, кусочек шлака, доставивший столько неприятностей. Попасть бы этому непрошеному гостю не к милиционеру в руки и лежать бы ему на столе не вещественным доказательством, а объектом научного исследования — и кто знает, сколько интересного и полезного рассказал бы этот неприметный посланец неба. Но что поделаешь, если никто не заподозрил в нем представителя иных миров, его признали обыкновенным куском шлака, брошенным рукой сорванца.

И никто не задумался над тем, что, быть может, настойчиво повторяя: «ничего я не бросал», этот сорванец говорит истинную правду.

Школа жила обычной жизнью. В учительской на стене тикали часы, в классах стоял приглушенный гул, похожий на гуденье пчел в улье, на спортивной площадке раздавались взрывы хохота. В окна заглядывали зеленые верхушки кленовых веток. Но Миколка ничего этого не видел и не слышал: настороженным ухом он ловил обрывки разговора за дверью директорского кабинета.

Он уже убедился, что попал в странную и неприятную историю. Его больше всего встревожило обещание директора вызвать в школу родителей. Конечно, если бы можно было вызвать с Курилов отца, он бы и не задумался — отец во всем разберется. Что же касается матери, то достаточно лишь намека на какую-либо провинность Миколки, чтобы он заслужил у нее жестокое наказание. Мать следовала принципу: сперва наказать, а потом разбираться.

Хотя Миколка и надеялся на справедливость, но испытывал подавленность. Надо же такому случиться: кто-то запустил камень, а отвечать ему, кто-то яблоко съел, а у него оскомина.

И вот как раз когда он собирался приложить ухо к створке дверей (потому что в кабинете голоса зазвучали тише), дверь в учительскую отворилась и появился не кто иной, как Фред Квач. За Фредом следовала его мамаша.

Переступив порог, долговязый, вихрастый Фред сразу же остановился, понурившись в позе виноватого. На нем были неглаженые штаны со смешными пузырями на коленях и модная клетчатая рубашка, на ногах — футбольные бутсы.

Мать, непричесанная, с покрасневшими, припухшими от слез глазами, дрожащей рукой дернула дверь.

— Тут нет сомнений — камень бросил Курило, — услышал Миколка безапелляционное заявление милиционера.

— Мария Африкановна! — трагически воззвала Фредова мама.

— Минутку, минутку, гражданка...

— Нет у меня ни одной минуты... у меня такое горе!..

Дверь закрылась, и Миколка так и не узнал, что за горе свалилось на Квачеву мамашу. Да и к чему это? Хватит ему и своего горя. Он теперь знал определенно, что виновником считают его. Даже стал сомневаться: а может и впрямь ненароком с подоконника сбросил камень?

— И тебя к Маричке? — первым нарушил молчание Фред.

Маричкой в школе прозвали Марию Африкановну. Почему? Подите спросите их, учеников...

Миколка хотел было ответить, что это по его, Фредовой, милости он стоит сейчас здесь, но промолчал. Какая разница — не Миколка, так Фред отвечал бы за этот злосчастный камень.

— А у меня, брат, настоящий цейтнот, — даже с гордостью похвастался Фред. — Полнейшая катастрофа с аварией...

Расчесав немного лохматую шевелюру, он охотно поведал Миколке свое горе.

— Правая не знает, что творит левая, возмущался он. — Маричка говорит: будешь защищать спортивную честь школы, а Малапага приперлась к матери с двойками...

Большие серо-голубые, чуточку нахальные глаза Фреда блеснули гневом, он шмыгал носом и сопел на всю учительскую.

Курило хорошо понимал, о чем тут шла речь. Альфред Квач сидел уже второй год в седьмом классе. Кто знает, что было тому причиной — то ли его ограниченные способности, то ли чрезмерное увлечение спортом. В школе Фред считался непревзойденным спортсменом. Как второгодника его было ограничили в занятиях спортом, но с приходом Марии Африкановны ему снова разрешили «физкультурить» сколько влезет. Фред сделался ярым защитником спортивной чести школы, но вскоре нахватал с полдесятка двоек. Он, правда, умудрился не допустить их в дневник, и мать была уверена, что ее сын занимается в школе делом. А тут вчера, как снег на голову: является Меланья Захаровна, классный руководитель, которую сам Фред после просмотра заграничного фильма прозвал Малапагой, и обо всем рассказала матери.

Мать Фреда если и любила что-нибудь на свете, так это сына, если и верила в существование человеческого гения, так разве только в гений Фреда. Она все отдавала Фреду: и самый вкусный кусочек, и самый дорогой материал на модный костюмчик, и самые ласковые улыбки, — Фред для нее — все. Он и талантлив, он и красив, он и самый несчастный на свете: учителя его никак не поймут и лепят ему двойки ни за что ни про что...

И только один-единственный человек, один-единственный педагог из всей армии педагогов правильно понял и оценил ее сокровище, — это Мария Африкановна. Именно поэтому к ней и притащила сейчас своего единственного сыночка перепуганная насмерть мамаша, в надежде найти защиту.

— Натрепала ей Малапага про двойки. Ну, мать, конечно, раскричалась, расплакалась. Да еще недоставало — руки пустила в ход... Схватила сковороду, да сковородой... Нашла чем драться...

У Фреда даже зелеными огоньками глаза блеснули — видимо, не мог он простить сковороды. Подумать только — сковородой по ярко-зеленым штанам...

— Ну, я психанул, конечно, вырвал у нее сковороду и запустил в угол, а сам ходу из дому. И не ночевал... Всю ночь мать по улицам бегала, все закоулки облазила. А сегодня случайно на улице меня поймала... и к Маричке.

Некоторое время Фред еще полыхал гневом. Потом, успокоившись, деловито спросил:

— А ты чего тут? Строгать будут?

И Миколке так захотелось рассказать о своем горе. Не зря говорится: поделишься радостью — вдвойне радость, поделишься горем — осталось пол-горя.

Фред, выслушав его исповедь, только присвистнул. Даже про свои собственные неприятности забыл.

— Милиция взялась?! Ну, брат, тогда несдобровать...

— Но ведь я не бросал!..

— А ты докажешь? У них знаешь как: не тот вор, кто украл, а тот, кто попался...

— Но...

— Вот тебе и но. Я знаю одного дядечку — семь лет оттрубил, потом освободили. Ошибка, говорят, вышла, адью, дядечка, можете быть свободны. А у дядечки лысина во всю голову за семь лет образовалась...

Курило с перепугу не мог произнести ни слова, а Фред с увлечением излагал пред ним все, что слыхал от знакомых.

— Что же мне делать? — расстроенно смотрел на своего одноклассника Миколка.

На улице Ленина отцветали каштаны. В густой листве митинговали воробьи.

Заканчивалась весна, вступало в свои права жаркое лето.

Длинен, очень длинен майский день. Но за это на него никто не жалуется. Бывает, сетуют даже: дня не хватает.

У Миколки с Фредом времени было достаточно. Они вдруг сговорились бежать. Ушли из школы и теперь не знали, куда деться. Прошлись по улице, но вскоре свернули в тихий переулок. Улица была не для них: того и гляди кто из родных или знакомых встретится.

В переулке тихо, ни души, только такси «волга» въехало одной стороной на тротуар, стоит себе преспокойно, будто дремлет. Но безлюдье ничуть не успокоило ребят, наоборот, они еще больше насторожились, притихли, пугливо оглядывались, — тишина всегда действует на людей с нечистой совестью.

Переглянулись и, не сговариваясь, юркнули в узкий подъезд. Вышли на задворки, испугали тощего кота; перейдя узкий двор, очутились в соседнем переулке. Здесь было прохладно и уютно. Развесистые липы простерли свои ветви до самых окон стареньких домиков. Липы готовились зацвести и стояли солидные, гордые собой, спокойные. Ребята вздохнули свободнее, но не надолго.

Из-за угла показалась старушка в черном платочке. Напуганному Миколке показалось, что это его бабушка. Не подумав — чего бы ей здесь разгуливать, он круто повернул, дернул за рукав Фреда, и оба подались в противоположный конец переулка.

С этого и началось. С улицы на улицу, из переулка в переулок, из двора во двор петляли они по городу, пока не наткнулись на ажурную металлическую ограду. За ней городской парк. Тут ребята перевели дыхание. Сюда бы и следовало им направиться сразу. Здесь такие густые непроходимые заросли, что не только бабушка, но и сам черт не найдет.

За вход в парк нужно было платить. Но это делали только малоопытные и ленивые люди. Ни Миколка, ни Фред к ним не относились; они просто перелезли через ограду.

Без лишних хлопот и материальных затрат ребята очутились в тенистом парке и не спеша побрели среди разросшихся кустов сирени.

Остановились. Ну и намучились они с этим побегом, так устали! Место оказалось глухим и тихим. Ребята легли на траву и долго молчали.

— Наверно, разыскивают, — без энтузиазма произнес Миколка.

— Еще бы, — живо отозвался Фред. — Пожалуй, милиция вся на ногах. Моя мама знаешь какая? Она весь город подымет.

Прислушались. Где-то за зеленой стеной деревьев, словно под землей, глухо шумел город. Там, очевидно, с ног сбилась милиция, разыскивая беглецов. А они лежали себе в гуще кустарников, думали невеселую думу и энергично били на ногах да на шее обнаглевших комаров и мошек.

— А может, лучше домой пойти? — несмело предложил Миколка.

— Добровольно сдаться на милость милиции? Да ни за какие коврижки! — с пафосом заявил Фред.

Ему нравилась роль неукротимого бунтаря, для которого не существует ни обычаев, ни порядков.

— А что делать? — голосом обреченного спросил Миколка.

Еще недавно в школе, когда Фред предложил ему бежать, Миколке показалось, что это единственный разумный выход. Теперь же он увидел, что убежать из школы вовсе не значит убежать от самого себя. Он был готов тотчас же выбраться из этих пахучих кустов сирени и покорно пойти домой, хотя и знал, что ему там не поздоровится.

Совершенно другие чувства охватили Фреда. Он ощущал себя Робинзоном, гангстером, кем угодно, только не человеком, душу которого обуревали сомнение и раскаяние. Ему давно уж хотелось наплевать на все: на школу, на родной кров, на книги и, нарядившись ковбоем, забраться в непролазные джунгли, идти навстречу всяким опасностям и в тяжелой борьбе несомненно победить их. Сейчас он совсем не обижался на мать за ту старую сковородку, которой она его била. Напротив, он был ей благодарен за это. Ведь она первый раз в жизни пошла против Фреда и дала ему возможность осуществить заветную мечту. Спасибо маме! Пусть она теперь побегает по милициям, поплачет, похнычет, устроит истерику, попроклинает себя и тот день и час, когда осмелилась пойти против сына. Пусть помучается, раскается — сговорчивее будет. Если, конечно, он, Фред, когда-нибудь к ней вернется.

А вообще он может к ней и не возвращаться. Не век же ему держаться за ручку мамы. Хватит! Пусть будет благодарна ему за то, что он был снисходителен к ней целых четырнадцать лет.

И вот когда Миколка голосом обреченного спросил его о том, что они дальше будут делать, Фред только презрительно хмыкнул и принялся вслух строить планы:

— Ты что — маленький? Тебе соску некому дать? Джек Лондон в наши годы разве не был моряком?

— Да вот милиция... и вообще...

— Что милиция? Он милиции испугался!

— Так ведь у нас ни паспортов, ни справок...

— Чудак человек! Какие тебе паспорта? Какие справки? Ты что — чернил напился? Тебя что — милиция каждый день на улице останавливала? Паспорт требовала?

Миколка подумал: и в самом деле — сколько он живет, милиционер ни разу его не остановил, не потребовал документов. Так почему же он должен спрашивать у него документы сейчас? Выходит, милиция для них, беглецов, не так уж и страшна. А Фред еще подкрепил его догадку:

— Главное, ходить смело и не показывать вида, что ты в чем-то виноват. Хочешь, пошли на улицу, и я к любому милиционеру подойду и о чем угодно его спрошу? Сколько времени или где такая-то улица... Не веришь? Давай на что-нибудь поспорим.

— Но ведь так можно случайно и с мамой на улице встретиться. А что есть будем?

Фред смотрел на товарища, будто на младенца:

— Ты собираешься здесь жить? В этих кустах? Да ты что? Убегал для того, чтобы слоняться по кривым улочкам-закоулочкам? Ну, брат, не знал я, что ты такой тюфяк. Зря я с тобой связался...

В словах Фреда было столько оскорбительного, что в другое время Миколка обязательно вскипел бы, но сейчас он не обратил на них внимания.

— Да ведь жить где-то надо! Я не про то... Я не возражаю... Только у нас ни денег, ни одежды... А на работу разве кто возьмет нас...

— Чудак человек, — глумился Фред, одновременно любуясь сам собой. — Ты что, работать захотел? Можно было и не убегая куда-нибудь устроиться надрываться. Денег нет? Ты думаешь, деньги у тех, кто надрывается? Денежки, брат, у того, кто знает, как к ним подойти да взять...

Миколка был всего только семиклассник. Поэтому его удивляло такое глубокое знание Фредом сложных финансовых дел. Верно ведь: у рабочего человека руки заняты, а у лодыря они свободны, вроде специально предназначены для того, чтобы к ним прилипали деньги. Как-то он видел фокусника, который изо всех карманов доставал деньги, хотя туда их не клал. Он даже из яйца достал полусотенную. Миколка тогда, вернувшись домой, разбил два десятка яиц, но не вытряс из них ни копейки, а подзатыльник получил — мать таких вещей не прощала.

Поэтому Миколка ничего возразить Фреду не мог, только сказал:

— А... где же мы достанем?

— Ты на меня положись. Я если удрал из дому, так знаю зачем. Во-первых, вот...

Фред полез в карман и потряс в нем рукой. Зазвенели монеты.

— Копилку свою ликвидировал. На первый случай хватит. — И уже деловым тоном: — Нам главное до моря добраться. А там на корабль юнгами устроимся, куда хошь поплывем, настоящими морскими волками станем.

Миколка даже рот разинул. Он очень любил море. Служба на корабле — его мечта. Когда он смотрел морской фильм, даже дышать забывал. И отец на Курильские острова поплыл морем.

— А знаешь что? — загорелся Миколка. — Давай на Курильские острова махнем! Там мой папа геологом работает, разные минералы отыскивает.

Он уже ни в чем не сомневался и не жалел о том, что сбежал из дому.

— Что там Курильские! Заедем и на Курильские, великое ли дело, — сплюнул сквозь зубы Фред. — Да мы этих островов сколько хочешь наоткрываем. Что? Думаешь, плохо на карту какой-нибудь остров нанести, в учебниках его описать? Пусть изучают пацаны в пятых классах. Остров Курила! А? Да у мальков глаза полопаются от зависти.

Миколке это понравилось. Что ж, пусть будет остров не такой, как Курильские, пусть даже полуостров, но он носит его имя, путешественника Миколы Курилы. Вот только...

— У нас ни карты, ни учебника...

— Да ты что? Маленький? Думаешь, тяжело раздобыть карту? Тут главное — в это дело знающего человека втравить, подговорить бы какого-нибудь ученого...

В Миколкиной голове моментально родилась мудрая мысль:

— С Кесарьком поговорить надо.

— Из восьмого?

— Ну, с Киром...

— А, с юстицией...

— Ну да.

Фред лениво сплюнул и с минуту смотрел на Миколку прищуренными глазами:

— А что? Кесарь — парень надежный. Языком трепать не станет. И карта у него найдется. — Он энергично встал на ноги. — Ну, довольно сидеть в холодке. Тореадор, смелее в бой! Курс на Кесарево логово! И как это раньше мне в голову не пришло?..

Человеческое жилье превращается в логово не случайно.

Пока отец работал в прокуратуре, сын жил в самой обычной комнате. Комната эта ничем не отличалась от комнат в других домах города. Разве только тем, что в ней проживал школьник, занимавший один три нормы жилплощади, установленных горсоветом. И не случайно Кесарев столик и стул терялись в глубине у окна, а старенький диван сиротливо жался к стенке с облупившимися обоями. На полу валялись безногие медведи, шары от крокета, лото, кубики.

Но вот Кир-Кириковича-старшего за что-то попросили из прокуратуры. И он стал адвокатом. Прежде он старался во что бы то ни стало всякого обвинить, а теперь наоборот — всякого оправдать. Пожалуй, к последнему у него было таланта больше, ибо постепенно у бывшего работника прокуратуры изменился характер, а спустя некоторое время стала неузнаваемой и адвокатская квартира. Из просторной она сделалась тесной, из светлой — темной.

Дубовый письменный стол и мягкое кресло, диван ковровый и не ковровый, два книжных шкафа, ковры на стенах и ковер на полу, под потолком — люстра, да такая, что прежде разве только где-нибудь в церкви встретишь; на окнах тяжелые портьеры из парчи; в углу пузатый шкаф для одежды, в другом — человеческий скелет из папье-маше; на невысоких подставках — два аквариума, в которых давно уже вся вода испарилась и водоросли высохли; у стенок прижались большие и небольшие клетки, но ни в одной из них птички не распевали. Всюду спортинвентарь, какие-то запчасти. И все это покрыто пылью.

— Ненавижу порядок, — кричал, Кесарь, чуть только домработница Тося бралась за веник. Ей и самой не хотелось подметать, но для виду она поднимала неимоверный шум и пыль...

— Вот, хозяйка, глядите, да не говорите потом, что я ленивая и неряха.

— Кеся, пусть она подметет, — упрашивала мамаша.

— Она мне так все передвинет, что и сам черт потом не разберет!

— Да ты погляди, что у тебя творится, какой беспорядок!

— Для кого беспорядок, а для меня порядок.

Он в эту пору читал уже серьезные книги и вычитал где-то, что некоторые гениальные люди предпочитали в домах безалаберщину.

И так во всем. Одевался Кесарь небрежно и пестро. Если рубашку надевал красную, то штаны обязательно зеленые, а пиджак рыжий. Стричься и причесываться не считал нужным. В школе его называли стилягой, хотя «стиль» этот был результат лени и неряшества.

На все окружающее Кесарь очень рано научился смотреть скептически. Ничто его не волновало, не трогало, не вызывало в нем интереса. Он все знал, все видел, обо всем догадывался. Спорят в классе о новом радиоприемнике, Кесарь будто не слышит. Но вот к нему обращаются как к арбитру. И он безапелляционно заявляет:

— Ерунда. Нашли о чем говорить. Древность. Вот у американцев изобрели аппарат — Венеру и Марс берет безо всяких.

— Выдумываешь!..

Кесарь ничего не ответит. Посмотрит только на сомневающегося широко раскрытыми глазами, полными пренебрежения, и отойдет прочь. И этот безобидный скепсис действовал — Кесаря считали всезнающим, каким-то особенным, непререкаемым авторитетом.

Учился Кесарь отлично. Он знал иногда больше, чем предусматривалось программой, и не раз ставил в затруднительное положение учителей, а в особенности студентов-практикантов. Зато часто не знал самых элементарных истин. Впрочем, он даже кичился этим.

— Я не перегружаю голову мелочами, — заявлял он безапелляционно учителю. И педагоги, даже опытные, теряясь перед таким убедительным доводом, оставляли ученика в покое.

Родители просто боготворили свое чадо. Стоило сыну о чем-нибудь намекнуть им, как тут же все было к его услугам. Даже человеческий скелет украшал его комнату. Им особенно гордился Кесарь.

Скелет ему был ни к чему, но с его появлением Кесарю стало куда спокойней. Тося мимо скелета даже пройти боялась.

— Я и сплю теперь, с головой накрывшись, — ужасалась она. — Все мне кажется, что мертвец задушит.

Кесарь не скрывал, что учиться ему неинтересно, что на уроках он скучает. Иной раз, вместо того чтобы слушать урок, он читал какую-нибудь книгу. Учитель запротестует. А Кесарь свое:

— Я это уже давно знаю.

Учитель умолкает. А если начинает стыдить, Кесарь и вообще к нему на урок не явится.

Сегодня Кесарь был дома. По расписанию у него должно было быть пять уроков. Русский и историю он знал наперед — стоило ли из-за них тащиться в школу! На урок географии он не пошел потому, что с географичкой был не в ладах. А труд и пение не считал за предметы. Кесарь лежал на кушетке, положив обе ноги на стол, и читал книгу про путешествие по Африке. Он любил новинки, насыщенные экзотикой, и папаша прямо-таки с ног сбивался, добывая сыну чтиво по вкусу.

Покой Кесаря нарушила Тося.

— Там пришли какие-то. Что им сказать? — крикнула она через трое дверей.

Кесарь никогда не торопился с ответом. Пришли какие-то... Принимать, разговаривать... О чем разговаривать? Все это скучно, люди такие нудные — просто ужас!

— Сказать, что никого нет дома? — кричала Тося так, что, конечно, слышали те, кто стоял в прихожей.

— Вот питекантроп еще! — буркнул Кесарь. — Скажи, что сейчас.

И неохотно стал одеваться. Натянул на костлявые, кривые в коленях ноги узенькие штаны, взял было в руки рубашку, но потом небрежно бросил ее в стоявший долгое время без воды аквариум — была охота надевать рубашку, когда на плечах шелковая майка. Лениво зашлепал в прихожую.

Там с виноватыми физиономиями стояли Фред Квач и Миколка Курило.

— Мы к тебе, Кир, по делу, — первым заговорил Фред. — Выручай, брат.

Слово «выручай» всегда действовало на Кесаря магически. Возможно, от отца унаследовал такое отношение к этому слову Кесарь. Ведь Кир-Кириковичу-старшему тоже все время приходилось «выручать». К нему шли все, а особенно те, кому не без оснований угрожала тюряга, и откровенно просили: «Выручай, брат Кир-Кирикович».

— Вы из школы? — все же осведомился Кесарь.

— Накивали пятками... — ответил в тон ему Фред.

Если еще к чему-то и сохранилось у Кесаря любопытство, так это к сенсационным новостям и открытому нарушению привычного порядка вещей. Ученику «накивать пятками» из школы было не так-то просто, и Кесарь сразу согнал с глаз сонливость, а с лица безразличие и, широко распахнув дверь, сказал:

— Прошу.

Гости с интересом рассматривали все вокруг. Они тут же, с первого взгляда, отметили, что комната Кесаря — настоящее логово, хоть и не медвежье, а человечье.

— Ничего себе ты устроился! — не без зависти проговорил Фред. — Настоящий поэтический беспорядок в твоей келье.

Миколка осуждающе посмотрел на пустые клетки, на аквариумы с испарившейся водой. Вздохнул. Сколько он мечтал о настоящем аквариуме и о клетке! Он бы и рыбок и птиц завел. Да разве с такой мамой, как у него, заведешь?

Фреда пуще всего занимал скелет.

— Привет, дядя! — закривлялся он перед ним.

Скелет насмешливо глядел на него пустыми глазницами.

Фред сокрушенно вздохнул:

— Подумать только, в каждом живом индивидууме сидит вот такой вот дядя!..

Кесаря, видно, не интересовала Фредова философия.

— Чем могу быть полезен, сэры или мистеры, не знаю, что вам больше по сердцу?

Через несколько минут потомок знаменитого юриста был полностью информирован о последних событиях в школе.

— Ну что ж, — рассудительно сказал Кесарь, — в вашем положении это, пожалуй, разумнейший выход. Строго карают только тогда, когда не притупилась реакция, вызванная совершенным преступлением. Минет время, улягутся эмоции, забудется преступление, и тогда...

Он выражался категориями своего родителя.

— Итак, я одобряю и готов, господа, оказать всяческую поддержку, в особенности моральную, безусловно.

— Спасибо, — кивнул головой за двоих Фред. — Мы были убеждены, что ты поймешь нас, Кир.

Кесарь манерно наклонил голову.

— Что юные беглецы намерены делать дальше? Если это, конечно, не тайна? — покровительственно спросил он.

Его тешило все происходящее, он был рад появлению таких гостей, рассеявших, хоть и не надолго, его пессимизм и безразличие к окружающему.

— Мы решили путешествовать.

— И куда же простирается ваш многотрудный путь, если не секрет? — В глазах Кесаря запрыгали искорки любопытства и презрения.

— Сперва по своей стране, а там посмотрим. Можно через Урал на Дальний Восток, а оттуда на Курильские... Там Миколин отец работает.

— Геологом, — несмело, для уточнения, подал голос Миколка.

— Ага, геологом, — подтвердил Фред. — А то можно и другой путь выбрать: по Средиземному морю, мимо мыса Доброй Надежды, обогнув Африку и Азию... Или еще можно — Северным морским путем... Земля ведь круглая — куда ни двинь, все равно на Курилы попадешь.

— Нам бы только карту... настоящую, — напомнил Миколка.

— Да, да, нам надо бы карту, — кивнул в свою очередь Фред. — Да еще твой совет, Кир.

Пока они говорили, в голове Кесаря пронеслась стая мыслей. Хотя он был патентованным лодырем и скептиком, но и в его ленивой душе где-то глубоко все-таки жили стремления к деятельности, к дальним странствиям, к открытию новых миров. А тут еще Фред поддал жару:

— Лучше всего куда-нибудь на корабль устроиться... юнгами... Остров какой открыть, а то и землю. Материка теперь не откроешь, их уже пооткрывали.

— Да, материки, пожалуй, уже все известны, — согласился с ним и Миколка. — А островов, наверно, есть неоткрытых до черта. Хотя бы маленьких.

— Остров — это тебе не камень... — буркнул Кесарь. Миколка смутился. Он уже начал понемногу забывать свое горе.

Кесарь задумался. На это у него была причина.

Его родные, не дождавшись, пока у сына закончатся занятия в школе, недавно уехали отдыхать. Кесарь каждое лето ездил с ними. А на этот раз его ждать не стали. Сказали, что он уже не маленький и в каникулы может один поехать к морю, например в Артек, а им, папе с мамой, тоже хочется хоть раз в жизни отдохнуть свободно.

Кесарь на это никак не реагировал, но в душе сказал: «Вы об этом еще пожалеете...»

И вот сама судьба послала ему двух этих решительных хлопцев, подсказала, как проучить обнаглевших родителей.

— Вы на самом деле решили удрать из города? — уже вполне серьезно, без паясничанья, спросил Кесарь.

— У нас другого выхода нет, — заявил Фред. — Чтобы меня сковородкой били?.. А Миколку за чужую вину привлекли?.. Нет уж, мы проучим и своих и Маричку... Подумаешь, диссертацию она пишет. Вот мы ей диссертацию и напишем! «Детская душа», «детская душа» — пусть узнает, что за детская душа...

Кесарь почувствовал, как что-то новое, неведомое наполнило все его существо. Он незаметно для самого себя преисполнился отваги.

— Я тоже с вами, корсары! — торжественно заявил он. — Путешествовать так путешествовать, открывать так открывать.

Ребята от неожиданности разинули рты. Неужели на их глазах свершилось неслыханное чудо? А может быть, Кесарь просто шутит? Разве разберешь, когда он говорит серьезно, когда нет...

Но чудо свершилось. Кесарь не шутил.

Ребята не сразу покинули Кесарево жилище. Они сидели у стола, беседовали, и если б кто на них со стороны посмотрел, никогда бы не подумал, что это заговорщики. Просто собрались школьники и готовятся к весенним экзаменам. На столе географические карты, в руках у Фреда блокнот, карандаш, и все трое сосредоточенно следят за длинным ногтем Кесарева пальца.

— Легче всего к морю попасть по Днепру, — бубнит он. — Можно пароходом, а можно и лодкой.

Никто ему не перечит, всем по душе эти виды транспорта.

— Можно и лодкой, — говорит Фред, — но пароходом быстрее.

Миколка молчит. Его молчание считают согласием. А может быть, не интересуются его мнением...

Когда вопрос о маршруте был решен, перешли к другим, не менее важным проблемам.

— На дорогу нужны деньги, продукты, одежда, — деловым тоном заявил Фред. И тут же безнадежно вздохнул: — Вот вопрос...

Миколка впервые за всю свою жизнь почувствовал, что значило быть самостоятельным человеком. До этого он только удивлялся матери — все ей мало, все ей чего-то не хватает, все она чем-то обеспокоена. То мало денег отец принес, то за квартиру много платить, то Миколка ботинки — не успели купить — уже разбил этим проклятым футболом, то цены на рынке поднялись. Миколке казалось, что мама нарочно все это придумывает, чтобы насолить ему или отцу. А сейчас дошло — не сладко приходится взрослым. На все нужны деньги. Вот даже чтобы из дому удрать и то понадобились.

Он вздохнул. Знал бы раньше, что придется отправиться путешествовать — не тратил бы денежки на кино, на мороженое, а откладывал бы копеечку за копеечкой. А так что получается? Зря только из школы сбежал, послушал этого шалопая Фреда. Куда они без денег поедут? Не воровать же, в самом деле?!

Но выручил Кесарь. Скорчив презрительную мину, он лениво вылез из-за стола, подошел к пузатому комоду и выдвинул ящик. Порывшись в каких-то тряпках, достал целую пачку трояков.

У Миколки даже дыхание перехватило — дома он ни разу не видел столько денег.

Кесарь, небрежно кинув пачку на стол, заявил:

— Думаю, хватит.

Тут даже Фред растерялся:

— А твои старики шуметь не будут?

Кесарь сузил глаза, шмыгнул носом:

— Какое кому дело до моей кассы?

Фред долго и старательно пересчитывал деньги. Потом сказал:

— Заприходуем в книгу. После, когда заработаем, мы с тобой, Кир, рассчитаемся. Согласен?

— Валяй, Квачик!

Теперь можно было собираться в дорогу. Бежать так бежать! Чем скорее, тем лучше. Быть может, милиция их уже разыскивает повсюду. У Миколки даже мороз пробежал по коже. Еще никогда не стоял он в центре таких событий. Не лучше ли выпутаться из этого дела, пока не поздно? Чтобы как-нибудь оправдать свои колебания, Миколка критически осмотрел на себе одежду:

— Так вот и ехать? В одной рубашке?

Было тепло, и ребята ходили по-летнему. Но в дальний, можно сказать, кругосветный путь в таком виде отправляться просто смешно.

Фред тоже начал внимательно осматривать свои узенькие штанишки.

Сомнения развеял Кесарь:

— Есть о чем беспокоиться!

Он решительно встал. Его теперь трудно было узнать. То лежмя лежал, даже ленился уроки сидя делать, так и писал полулежа, а тут будто кто его подменил. Словно вся энергия, аккумулированная в нем за время лежанья, вдруг нашла выход. Кесарь и сам не смог бы ответить, надолго ли станет у него этой энергии и воинственного пыла. Он и не задумывался над этим.

Возможно, и в самом деле он станет великим путешественником и открывателем?

Вон у него отец: был прокурором — кто знал его? Стал адвокатом — кто его знает? Разве про него пишут в газетах или его имя включили в учебники? Дудки! А он, Кесарь Кир-Кирикович, не хочет мириться с таким положением вещей. Он увидит такое, что другим и не снилось. Кто знает, может, потом захватывающие книги напишет, как Джек Лондон? Разве Джек Лондон написал бы хоть один-разъединственный рассказ, если бы в школе отсиживался да дома отлеживался? Он еще мальчишкой отправился странствовать!

Кесарь командовал, будто ребята уже выбрали его командиром.

— Тоська! Тоська, ты слышишь? — властно звал он домработницу.

Растрепанная и заспанная Тося влетела, как сумасшедшая:

— Я на кухне...

— Опять дрыхла? — недовольно спросил Кесарь. — День и ночь дрыхнет.

— Да что ты, Кеся... И не думала!

— Ну хорошо, — смягчился Кесарь. — Вот что, девка. Возьми деньги, сходи в магазин и купи сахару, колбасы, сыру... Еще консервов каких-нибудь что ли...

— Так есть же, в шкафу вон...

— Ты делай, что говорят. В колхоз работать еду, продукты нужны.

Тося всплеснула руками и бросилась выполнять приказание. Миколка с Фредом молча слушали весь этот разговор. Миколке как-то странно было слышать такое, Фред же прямо сгорал от зависти. Вот как люди умеют жить, вот как командуют. А от них ушла домработница, и только из-за того, что мама велела ей сделать какую-то лишнюю, как той показалось, работу.

Когда за Тосей хлопнула дверь, Кесарь начал проворно хозяйничать в квартире. Прежде всего он открыл темный чулан, откуда едко запахло нафталином, и принялся рыться в разном барахле. Он бросал на пол ребятам поношенные брюки, рубашки, спортивные пиджаки, стоптанные ботинки, измятые береты, лыжные костюмы.

— Подбирайте себе быстренько обмундирование, — велел он им тоном, не допускающим возражений. — А то скоро Тоська вернется, хай подымет.

— Чудная она у вас, — повертел головой Фред, нацелившись взглядом на желтые ботинки.

— Кто? Тоська?

— Ага.

— Послушная, что охотничья собака, только придурковатая. Разве теперь нормальную домработницу найдешь? Одна шваль идет в домработницы, все нормальные на заводах работают.

Фред догадался, что Кесарь так убежденно высказывает не собственные рассуждения. Ведь у Квачей дома тоже не раз говорилось об этом.

Вскоре они экипировались так, что хоть на Северный полюс. Кесарь каждому дал вещевой мешок — у Кир-Кириковичей их было немало. И хотя рыбу ловить ни разу не выезжали, но рыболовные снасти и разные другие причиндалы имели в достатке.

Тося еще не вернулась, а ребята уже очистили буфет. Все через несколько минут оказалось в бездонных мешках путешественников.

И чего только не назапасала Кесарева мамаша в своих шкафах! И разных круп, и консервов, и мешочков с сахаром, и макарон, и сладостей. Даже перец с лавровым листом не оставили без внимания.

— Рыбы наловим — ухи наварим. А что за уха без перца?

Фред был парнем предусмотрительным. И Миколка успокоился. С такими спутниками не пропадешь. До Курильских островов как-нибудь доберется. Тем более, если прикинуть на глаз по карте, это не так уж и далеко. Немного одним морем, немного другим, потом океаном, еще одним океаном — не успеешь и оглянуться, как на Курилах очутишься.

А там — папа... Миколке больше ничего и не нужно.

Когда Миколка и Фред были нагружены, как вьючные лошади, Кесарь поспешно выпроводил их из дому:

— Ждите меня на улице. Да смотрите Тоське на глаза не попадайтесь.

Сам, подождав Тосю и уложив в рюкзак все, что она принесла, на прощанье сказал ей:

— Если нашли позвонят, скажешь, что я на практике. В колхозе. На прорыв, скажешь, послали.

— Хорошо. Все скажу, ежели не забуду, — пообещала Тося.

Спустя несколько минут Кесарь, вооруженный новеньким спиннингом, появился на улице. Бодрый, неузнаваемый. Человек действия. Человек подвига.

Он четким шагом подошел к товарищам:

— Ну-с, колумбы двадцатого века! Выше головы, путешественники! Вперед, орлы, без страха и сомнения!

Так началось это необычное путешествие.

Миколка шел позади, пугливо озираясь. Ему казалось, что вот-вот откуда-нибудь из-за угла выбегут директорша школы, мама или бабушка и на всю улицу закричат:

— Ловите его! Держите его!..

Но никто его не ловил и никто не задерживал. Встречные пешеходы будто не замечали трех юных рыболовов, отягощенных вещевыми мешками и увешанных разными путевыми принадлежностями. Чего только у них не было! Кесарь оказался человеком предусмотрительным. Верно, что бы они с Фредом делали, если б не он? Только одно путешествие было у них в головах, а с чем путешествовать?.. А Кесарь, этот сразу дело поставил на крепкие ноги. У них и деньги, и продовольствие, и посуда, и рыболовные снасти, и спички, и ножи, и ножички есть — словом, все, что может понадобиться путешественнику.

Кесарь с независимым видом уверенно шагал по городу. Одетый в теплую темно-синюю вельветовую куртку и такой же, немного великоватый, берет, закрывший ему половину лба, он строго прищуренными глазами взирал на окружающий мир, будто навсегда прощаясь с родным городом. Выглядел он значительно старше своего возраста, совсем взрослым. Фред Квач рядом с ним казался желторотым птенцом: одежда с чужого плеча болталась на нем, как на огородном пугале, и он, заметно горбясь под тяжестью вермишелей и круп, испуганно моргал глазами на встречных, тоже боясь встречи с матерью. Миколка чувствовал, что он выглядел смешнее всех — и одежда на нем как-то смешно сидела и рост подводил.

Кесарь был парнем опытным. Он их не повел пешком за город, не полез в набитый битком автобус. Подойдя к ближайшей остановке такси, он с независимым видом занял очередь. За ним стали, словно привязанные, спутники. Очередь была небольшой, машины подъезжали одна за другой, как пчелы к улью, и вскоре перед ними гостеприимно раскрылась расписанная шашками дверца.

Только теперь Курило почувствовал себя в безопасности. Настроение его сразу подпрыгнуло на двадцать градусов, как ртуть в термометре, если его вдруг выставить на солнце. Одно, что тут его не увидят ни Маричка, ни мама, ни бабушка, а другое — он, словно какая важная персона едет в комфортабельной «волге».

Кесарь тоном взрослого бросил водителю:

— За город.

И велел ехать дорогой, проходившей у самого Днепра.

Город прощально склонял над их головами свечи отцветающих каштанов, приветливо улыбался рядами широко раскрытых окон; в кабину вместе со смрадом бензинового перегара проникали нежные запахи акаций, прохожие предусмотрительно уступали машине дорогу, будто знали, в какое опасное и рискованное путешествие отправились ее пассажиры.

У Миколки заныло в груди. Он любил родной город, считал его своим просторным огромным домом. Все здесь для него: кино, цирк, стадион, зоопарк, лотки с мороженым, магазины с конфетами. И сейчас все это он должен оставить, быть может, навсегда. Он отправлялся в необъятный, неведомый мир. Совсем неожиданно... Людская неправда выжила его из родного города.

При воспоминании об обиде, которую ему сегодня нанесли в школе, у Миколки невольно сжимались зубы. Можно ли дольше жить в таком окружении? Разве не следовало, бросив все, бежать из родного дома?

Родной дом! Две небольшие комнаты в новом четырехэтажном здании. Только теперь строят такие дома. Они, с Миколкиной точки зрения, очень уютны и удобны. Его возмущало, когда мать при всяком удобном случае нещадно критиковала архитекторов: и потолки низкие, и планировка неудобная. И это не удивляло: разве мать была когда-нибудь чем другим довольна, кроме как собой?! Даже бабушке и той нравилась их квартира. «У нас столя совсем над головой, — говорила она, — да ведь живем, не помираем».

А теперь Миколка должен забыть про эти две комнаты с низкими потолками. Забыть про стол и стул, на которых он столько лет подряд готовил уроки, забыть про недоделанный карманный радиоприемник. И те медяки и сребреники, что годами опускались в голову толстой глиняной кошки, минуют его руки, хотя предназначались именно ему, на именинный подарок.

Он настойчиво гнал от себя эти воспоминания, а они бежали рядом с машиной, не отставали.

Фреда, должно быть, не слишком удручало расставание с домом. Взгляд его не отрывался от счетчика. Поначалу заинтересовала сама механика — как передвигаются цифры, как растет сумма. Пока ехали городом, она была небольшой, но когда выбрались за город — сказочно возросла. Фред даже испугался. Он всегда спокойно смотрел, как другие тратили деньги, но сегодня куда делось его равнодушие? Хотя в общую кассу он внес всего какие-то копейки, но те деньги, что вложил в нее Кесарь, теперь твердо считал своими. Потому и тревожился. Ведь эдак вся пачка, что лежала в кармане Кир-Кириковича, могла через час-другой прокрутиться на таинственном колесике счетчика. Чего доброго, еще и не хватит. И водитель тогда вместо речной пристани высадит их где-нибудь в милиции, как говорится, живых и тепленьких отдаст в руки тех, кто давным-давно уже разыскивает их.

Беспокойно задвигавшись на скрипучем сиденье, Фред с тревогой в глазах посмотрел на Миколку и, заговорщицки подмигнув ему, шепнул на ухо:

— Лучше на попутную пересесть...

Миколка не сообразил, что беспокоило Фреда. Зачем на попутную, когда эта несется так быстро — только телеграфные столбы мелькают, город давно позади, уже дачные домики с садами пошли.

Тогда Фред обратился к Кесарю:

— Может остановимся? Сколько можно так ехать?

Кесарь лениво бросил взгляд на циферблат счетчика.

Видимо, цифра в крошечном белом окошечке вернула и его от дорожных размышлений к действительности. Он сказал шоферу:

— К ближайшей остановке, пожалуйста.

Долго ждать не пришлось. Не успели оглянуться, как возле них взвизгнул тормозами один из тех непривлекательных с виду обшарпанных автобусов-трясунов, которые с такой неутомимостью день-деньской перевозят пассажиров из ближайших райцентров в город. Им на троих досталось одно двухместное свободное сиденье, а их рюкзаки будто ничуть не прибавили груза к тем мешкам и корзинам, что заняли весь проход и площадку у кабины шофера.

Трясло и качало невероятно, хотя дорога была ровна, как стол.

Город постепенно все удалялся, и Миколка только сейчас понял, что к прошлому возврата не будет. С тем, что осталось позади — с беззаботным детством, школой, товарищами, — его пока что как ниткой связывает это извилистое шоссе, но и оно вот-вот должно оборваться.

Путь их только еще начинался. Еще время от времени то там, то сям сквозь просветы загородных дубрав виднелся город, но их уже поджидало первое приключение. Оно поджидало на одной из многочисленных остановок. Открылась дверь, вошел... милиционер. Ребята глазам не верили, глядя на него с нескрываемым страхом. И чем дольше смотрели, тем больше убеждались: милиционер! Плащ милицейский, фуражка с красным околышем, сапоги — все решительно подтверждало, что за службу нес этот человек.

Дома Миколка не боялся милиции, хотя мама не раз, когда он был еще маленьким, стращала его тем, что, если он не съест всю манную кашу, она позовет самого сердитого милиционера. Однако Миколка скоро пришел к выводу, что милиционера бояться не стоит. С ними по соседству поселился сержант милиции, дядя Вася, с которым у Миколки установились самые дружеские отношения. Этот дядя Вася был совсем не страшным, наоборот, с ним и поговорить можно было и поиграть в шашки. А уж рассказывать сержант мог! Прямо заслушаешься. Все во дворе очень его любили. С тех пор как он стал их соседом, перестала и мать пугать Миколку милицией.

Но тут Миколка не на шутку сдрейфил. Он себя чувствовал правонарушителем. А с ними известно какой разговор. Наверное, не случайно милиционер сел к ним в автобус. Иначе зачем бы ему так присматриваться к ребятам? Сперва Кесаревым спиннингом заинтересовался, потом с ног до головы всех троих осмотрел.

Не один Миколка струхнул. У Фреда тоже душа ушла в пятки. Только Кесарь, казалось, не замечал присутствия столь нежелательного попутчика. Он очень внимательно смотрел в окно, словно стараясь запомнить местность. А когда автобус замедлил ход, небрежно бросил ребятам:

— Кажется, здесь. Ну да, здесь!

И они мимо милиционера шмыгнули к выходу.

Автобус покатил дальше. Увез он с собой и милиционера. Ребята облегченно вздохнули.

— Ну, думаю, приехали! — рассмеялся нервным смешком Фред. — А он, оказывается, хороший дядька...

Расхваливая добросердечного милиционера, который не догадался их задержать, друзья свернули с шоссе и направились в ту сторону, где за сосновым бором и густыми кустарниками разлился полноводный Днепр.

Кесарь утверждал, что поблизости должна быть речная пристань. Им предстояло ее разыскать, дождаться попутного парохода и положить отсюда начало далекому плаванию.

— Нас тут и не подумают искать, — заявил Кесарь.

Долго шли лесом. И тропой и чащей. Наконец выбрались к крутому обрыву. По его песчаному склону сбежали на луг, миновали густые заросли ольшаника, ивняка и очутились в море душистых цветов. Присели.

— Вот беда! Забыл одеколон «Гвоздика», — давя комаров, подосадовал всезнающий Кесарь. — И ведь думал взять, а забыл! Теперь мошкара житья не даст.

Комары безжалостно жалили путников куда попало и скоро подняли их на ноги.

Днепр был где-то недалеко. Широко и вольно дышал прохладой, властно звал плеском волн и перекличкой пароходов.

Думали — сразу за серебристыми осокорями и откроется его голубой плёс. Прошли осокори, несколько круглых и тихих озерец — все не видно. Наконец добрались до неширокой заводи. Остановились. К песчаному берегу лениво припала грудью одинокая моторная лодка, будто поджидала ребят.

Не сговариваясь, подошли к моторке.

— «Светлана», — прочитал Фред.

«Светлана» была невзрачной, давно не крашенной посудиной.

— И не на замке, — удивлялся Миколка.

Моторка, хоть и была оснащена внушительной цепью с замком, стояла не на запоре и даже не была как следует причалена к берегу.

— Наверное, ее кто-нибудь вообще бросил, — предположил Фред.

— Это нужно проверить, — откликнулся Кесарь.

Вскоре в обе стороны была послана осторожная, но тщательная разведка. Ни хозяина, ни каких-либо следов его пребывания обнаружено не было.

— Сама судьба нам послала этот корабль! — торжественно заявил Фред.

— А если хозяин найдется? — заколебался Миколка.

— Тогда вернем ему это корыто, — буркнул Кесарь.

Не раздумывая над последствиями, наши путешественники вмиг устроились в загадочной лодке. Возбужденный Фред уже отталкивался от берега.

Пусть читатели не удивляются, что мы на какое-то время оставим наших путешественников и поведем речь о совершенно незнакомом нам человеке, об Иване Ивановиче, старшем плановике треста с таким длинным и странным названием, что, хоть выведи его метровыми буквами, вы все равно его не запомните. Иван Иванович был по профессии плановиком, а по призванию рыбаком. Рыба ему по ночам снилась, на работе мерещилась, и даже каждая из цифр, с которыми он ежедневно имел дело, представала с ясно выраженными рыбьими признаками. Единица выглядела у него шустрой щукой, двойка — хитро изогнувшимся вьюном, тройка — пузатым карасиком.

Иван Иванович считался неплохим плановиком, но кто-кто, а подчиненные знали: за всю свою долголетнюю службу если он что-нибудь путное и реальное спланировал, так это моторную лодку «Светлану», сделанную во внеурочное время из внеплановых материалов на одном из многочисленных, но незаметных предприятий, про которые знали только в тресте.

После того как «Светлана» коснулась своим острым носом воды, Ивану Ивановичу стало еще тяжелее отсиживать положенные часы на службе.

Прямо с работы он мчался к Днепру. Поспешно, нарушая очередь, наполнял у бензоколонки объемистую канистру горючим и, перепрыгивая через коряги и лодки, отыскивал на пристани свою «Светлану», заправлял ее, заливал масло, рывком дергал за шнур и блаженно улыбался, заслышав желанный шум мотора; смело маневрируя по заливу между весельных лодок и моторок, на предельной скорости вылетал на середину реки.

Его путь всегда лежал в одном направлений — по течению. Так быстрей можно было попасть к заветным местам. Иван Иванович был до того увлечен рыбной ловлей, что, когда добирался до рыбных озер, — забывал обо всем на свете. Он не раз забывал не только замкнуть замок, но даже хотя бы накинуть на какую-нибудь корягу цепь от своей моторки. Чаще всего бросал он свою «Светлану» на произвол судьбы, не боясь, что ее украдут. Она имела такую скорость, что все равно далеко не уедешь, и под мышку не взять — тяжела, неудобна.

Вот и сегодня не стал Иван Иванович запирать на замок свой транспорт. Бегал от озерца к озерцу, махал без устали спиннингом, а рыба не брала. Он и не подозревал, что «Светлана», развив наивысшую скорость, неслась к морю. Больше того, Иван Иванович даже видел ее, даже название прочитал, но реагировал на это только тем, что подумал: «Еще у кого-то похожая на мою бандура завелась...»

Итак, пусть себе Иван Иванович рыбачит, пусть помахивает спиннингом, не будем ему мешать. Пусть ловится рыбка большая и маленькая, а сами мы давайте, не мешкая, переберемся на борт «Светланы», посмотрим, как там идут дела, каково настроение наших путешественников.

За бортом бурлила вода, волны бились о грудь «Светланы», и хотя лодка двигалась чуть побыстрее длинноногого пешехода, но ребятам казалось, что она мчит их со скоростью экспресса. Подумать только — такая удача! Не успели начать путешествие, как уже приобрели собственную посудину, ни от кого не зависимы, свободны, как ветер, плывут по Днепру прямо к морю.

Кесарь не сводил глаз с мотора, прислушивался к его монотонному рокотанью и с видом знатока-механика что-нибудь поправлял, переводил то туда, то сюда регулятор. На каждое такое движение мотор реагировал как живой и тем радовал сердце молодого Кир-Кириковича.

Фред сидел возле Кесаря. Он смотрел, прищурив один глаз, вперед, будто уже видел перед собой безбрежное бурное море или по крайней мере ждал его появления вон за тем изгибом реки.

Миколка растянулся на носу лодки, упершись локтями в тугой рюкзак. И где бы он мысленно ни витал, все равно возвращался к дому.

У него с папой одна и та же судьба — обоим пришлось бежать из дому. Разве там усидишь? Допустим, если б он, Миколка, не дал бы тягу, а пришел домой — еще неизвестно, что бы с ним сделала мать. У мамы первая «педагогика» — за ухо, за волосы... Еще когда папа был дома, все на него кричала: «Возьми ремень, исполосуй ему — то есть Миколке — шкуру, а то я сама собственными руками его задушу!» Папе не хотелось его бить, и за это он терпел неприятности; лучше б уж всыпал. Однажды Миколка попытался вступить с отцом в тайный сговор: «Ты меня бей, папа, только не больно, а я орать стану, мама подумает, что ты исполосовал мне всю шкуру, и не будет злиться на тебя и меня». Папа почему-то не принял этого предложения и рассердился так, что чуть и на самом деле не побил сына.

Пусть теперь мама порадуется: в комнатах сорить некому, сердиться и кричать не на кого... Пусть! Миколка не пропадет... ему и здесь неплохо.

Вон какие чудные днепровские берега. Дубы с осокорями загляделись в воду, вербы к самой волне клонятся, купают свои тяжелые косы в его течении. Чайки носятся, кукушка где-то в чаще кукует, а луга цветут и белыми, и красными, и желтыми цветами и так вкусно пахнут медовыми запахами! Пароход где-то за излучиной подает голос, навстречу ему, будоража воду, летит моторка. Нет, хороша кочевая жизнь: ни школы, ни экзаменов — вольная воля. Недаром когда-то по Днепру казаки на байдарах гуляли.

Миколка невольно глянул на своих спутников. Они хотя и не похожи на запорожцев, но ребята хорошие. Особенно Кесарь. Это он всё придумал. Если б не он, посидели бы в кустах в Ботаническом саду до вечера, да и понесли б матерям на расправу повинные головы. О, Кесарь — организатор, даром что смотрит на все безразлично, через губу переплюнуть ленится, а вон какой, если надо — все знает, все умеет.

Видимо, Кесарю надоело возиться с мотором — к рулю пересел. А может, Фред упросил его. Теперь он сидел у мотора. Повернет что-то, подкрутит. Мотор то дико ревет, то недовольно фыркает, лодку трясет лихорадка, и она то всей грудью напирает на желтоватую днепровскую воду, то вдруг замедляет ход.

Даже не заметили, как поравнялась с ними другая моторка. С нее крикнули:

— Эй, там, на «Светлане»! А дед ваш где, хлопцы?

Они не сразу сообразили, что это относится к ним.

Хорошо, Фред смекнул.

— Вон там! — указал он рукой в направлении города.

Как хочешь, так и понимай, — не то в городе дед остался, не то позади догоняет.

Увидели усатое загорелое лицо того, кто управлял встречной моторкой. Оно было спокойным, чуть улыбающимся, и у Миколки сперло в груди дыхание: конечно, этот усач догадался, что за «внуки» завладели «Светланой».

Фред нагло посмеивался:

— Пускай поищет нашего «дедушку».

Кесарь, задумавшись, правил рулем.

Миколка заерзал на своем месте:

— Хлопцы, а хлопцы! Может, бросим моторку? Как-то на кражу смахивает...

Фред удивленно сверкнул на него глазами:

— Какая тебе кража? Просто едем — и все. Не навек же мы взяли это корыто!

Но все же вопросительно посмотрел на Кесаря.

Кесаря, очевидно, все это не беспокоило.

— Юридически никакой кражи не совершено, — сказал он. — Мы нашли бесхозную вещь. Но лучше, однако, хозяину в руки не попадаться.

Миколка совсем пал духом. Сердце его уже не радовали ни чудесные картины природы, ни быстрое течение, ни широкая гладь Днепра.

— Ведь не было уговора, чтоб так... — обиженно начал он. — Если путешествовать, то честно... Юнгами или еще как...

Фред рассердился:

— Уже расскулился! Тоже мне «убежим из дома»... Сидел бы с мамой, кушал бы, мороженое... — И поучительным тоном добавил: — В пути всякое бывает. Проедем немного и бросим. Не только свету, что в окне. Думаешь, на этой шаланде весь мир объедешь?

Как бы там ни было, но после недавнего подъема, бодрости духа на борту «Светланы» воцарились растерянность и тревога. Фред перестал экспериментировать у мотора, лодка шла ровно; задумчиво и монотонно бубнил мотор свою жалобу на тех, кто заставил его незаконно работать.

А в это время усач, поравнявшись с Иваном Ивановичем, с насмешкой сказал ему:

— Смотри, Иваныч, там твои внуки, как пить дать, мотор на «Светлане» запорют.

— Какие внуки? — удивился Иван Иванович.

Убедившись, что «Светлана» похищена, Иван Иванович не рассердился:

— Далеко не угонят. Там горючего — кот наплакал...

И все же, не теряя времени, пустился вдогонку.

Кто знает, чем бы закончилась встреча наших путешественников с владельцем «Светланы», если бы подозрительно не зачихал ее мотор, а потом и вовсе не заглох. Чего только ни делал с ним Кесарь — не заводится, да и все тут! Наконец догадались: горючее вышло.

Кое-как подгребли к берегу. Поспешно бросив коварную посудину, выбрались на отлогий, поросший лозой луг. Неподалеку виднелась роскошная осокоревая роща.

— Что ж, будем добираться до ближайшей пристани пешечком, — сказал Кесарь.

Все молчаливо с ним согласились. Чем так плыть, лучше и вернее на своих двоих топать.

Расположились в роще. Кесарь с Фредом принялись готовить полдник, Миколка подался в разведку. Ему хотелось найти дорогу или хотя бы стежку, которая бы увела их подальше от пакостной этой «Светланы».

Долго его не было. Ребята уже подумывали, не заблудился ли. Хотели даже крикнуть, но в это время от реки, оттуда, где осталась безмолвная «Светлана», послышалось урчанье мотора. Неужто Миколка мотор завел?

Бросились к берегу. И остолбенели. К покинутой ими «Светлане» приближался знакомый катерок. И не один усач в нем сидел, а двое. Не говоря друг другу ни слова, ребята пустились наутек и спрятались в кустарнике.

Старики прицепили к моторке «Светлану», побубнили о чем-то между собой, а преступников даже искать не стали. Развернулись и поплыли вверх по реке. Ребята облегченно вздохнули — пронесло!

Вскоре подошел и Миколка. Глаза смотрели испуганно и тревожно.

— Так что на острове мы... — глухо сообщил он.

— Как на острове?!

Бывает же так! В свое время Колумб, приплыв к материку, был убежден, что открыл остров. Наши же путешественники были убеждены, что пристали к материку, а оказалось, попали на остров.

Не при всякой беде плачут. Бывает, свалится на человека несчастье, а он еще радуется. Хуже, мол, могло быть.

Так и наши ребята. Вместо того чтобы горевать — как-никак и лодки лишились, и на необитаемом острове очутились, — они будто ошалели. Фред аж за живот схватился, по траве стал кататься. У Кесаря от смеха слезы на глазах выступили, даже Миколка от хохота икал и удивленно посматривал на друзей:

— Чего вы, хлопцы? Смешинку проглотили?

Перестав смеяться, Миколка сел на траву. Хоть на острове очутились, но и от моторки проклятой избавились. Хорошо, что хозяин сознательный оказался — не стал воришек ловить. А то вместо Курильских островов в милицию бы угодили. Уже далеконько успели отъехать от города, а то, что на необитаемом острове очутились — не страшно: искать здесь никто не догадается. Пересидят тут они денек-другой, ну, может, неделю, пока про них забудут. И станут действовать, как захочется. Могут и на пароход юнгами устроиться, могут потихоньку на какое-нибудь судно перебраться, спрятаться в трюме, пока судно выйдет в море...

Насмеявшись вдоволь, Кесарь стал доставать из рюкзака хлеб, консервные банки, черствые пундики[1] с маком, холодные котлеты.

Миколка жадно проглотил слюну.

Когда же он ел в последний раз? Увидев съестное, угомонился и Фред.

— Напугался небось старикан. Думал, его «Светлана» до самого синего моря теперь махнет.

Кесарь позвал есть:

— Перехватим пока всухомятку, а на ужин рыбы наловим.

Миколке совестно было брать кусок чужого хлеба. Он стал ковыряться в земле — искать червяков. Луговая земля сырая, песчаная, червяк водится в ней неохотно. Вот серые коники — эти прыгают во все стороны. На коника тоже рыба берет, даже крупная.

— Миколка, ты что?..

— Что-то не хочется... Рыбу ловить буду.

— Иди поешь, — зовет Кесарь.

— Не хочет — не надо. Нам больше останется, — не то всерьез, не то в шутку рассуждал Фред.

Но Кесарь держал в уме свое:

— Хочется — не хочется, а иди ешь. Дисциплина в нашем деле — главное.

Он сказал это так, что Миколка не мог ослушаться, — взяв хлеб, начал жевать.

Потом еще раз пошли в разведку — на этот раз Фред с Кесарем, а Миколка с удочками направился к воде. Убедились: и впрямь они на острове.

Брели по высокой, усеянной цветами траве к своему лагерю.

Вечерело. Еще улыбались роскошные кроны дубов, лоза в тени уже потемнела, пела соловьями, тенькала синицами. В низинке, где сквозь густую осоку и терпкий серполистый резак поблескивала желтоватая вода, на все голоса заливались лягушки. Над головой роем вились мошкара и комары, в солнечной паутине на высоких нотах тонко бренчали какие-то, словно прозрачные, мошки. Ребята молча пробирались через прогалины в зарослях, они были взволнованы, ошеломлены вечерней красой приднепровских лугов, которую увидели только сейчас, ибо днем здесь было совсем иначе — ни торжественности, ни разноголосой музыки.

Особенно пленила эта бесподобная красота Кесаря. Он, как ему казалось, уже немало пожил на свете, но ничего подобного никогда не видел. Он даже не подозревал, что всего в нескольких километрах от его дома могла существовать такая своеобразная, нетронутая, нежно дикая и вместе с тем неповторимая по красоте природа. Вот и верь маме — она и слушать не хотела про Днепр, про Десну, про деревню, про вечера у реки; для нее отдых — только у моря, только в одних-разъединственных Сочи, ну, в крайнем случае, в Гурзуфе, да и то только потому, что когда-то Пушкин восторженно о нем отозвался.

Фред никаких красот природы не замечал. Все красивое для него представлялось в одной форме — в форме круглого футбольного мяча. Он даже земной шар себе представлял в виде огромного футбольного мячика, который бешено мчится по черному бескрайнему полю вселенной, получив удар мощной ногой таинственного футболиста. Поэтому он не обращал внимания ни на пение птиц, ни на концерт лягушек, ни на игру солнечных лучей в вершинах притихших деревьев. Если что-нибудь и беспокоило Фреда, так это комары и мошки.

— Они из нас всю кровь выпьют, — твердил он, то и дело громко хлопая себя ладонью по лбу и шее.

Миколка в это время удил.

Вечером рыба гуляет, на кормежку выходит. Не раз она видела Миколкиных кузнечиков-прыгунов. Позарится какая-нибудь плотичка или густерок на Миколкину наживу — глазом моргнуть не успеешь, как уже подпрыгивает в высокой траве, радует рыболова.

Днепр дышал полной грудью. И людям дышалось возле него легко.

Плавное, неторопливое течение остужало, холодило приятной истомой тело. Миколка скинул рубашку, майку, подставил мошкаре и комарам свое смуглое худенькое тело — пусть лучше комары кусают, чем париться.

На середине реки монотонно урчали моторки, тяжелый пароход прошел вниз по реке величаво, не спеша, будто ему лень было вращать винтами и он отдал во власть течению свое длинное, неуклюжее тело. Всего только миг смотрел на него с завистью Миколка — поплавок дернуло, он нырнул в воду — уж не сам ли кит попался? Но оказалось, не кит, а окунь — почаще бы такие брались. Миколка еле к берегу его подтянул, еле на сушу выволок. И теперь, крепко сжав рыбину обеими руками, звал товарищей:

— Эй, хлопцы! Гляньте, какого я окунищу вытащил.

Хлопцы не заставили себя долго ждать. Продираясь сквозь кусты, бегом неслись на его голос. Вроде недавно на острове обосновались, а он уж вон сколько рыбы натаскал. Не пропадем!

Фред тоже стал удочку ладить. Кесарь взял свою географическую карту. Он прежде всего хотел точно определить, на каком из островов они находились.

— Хлопцы! — позвал он. — А знаете — на карте нет нашего острова.

— Как это нет? — не поверил Фред. — Должен быть.

Ребята были убеждены, что все острова, какие только существуют на свете, нанесены на карты. Иначе — почему их так много, что никак не заучить?

Даже Миколка бросил удить и вслед за Фредом подошел к карте.

Карта большая, подробная, все изгибы Днепра на ней обозначены, а вот острова как ни искали, найти не могли.

— Значит, бузовый остров! — рассердился Фред.

Кесарь же, хотя был неисправимым скептиком, на сей раз не разделил мнения товарища:

— Это безразлично, какой остров, но если он существует, то должен быть и на карте.

— Ясно, что должен, — охотно согласился с ним Фред. Он не любил спорить. — Но его, видно, не открыли, вот он и не попал на карту.

Кесарь молча стал рисовать на голубой ленте Днепра контур вновь открытого острова.

— И название ему надо дать, — добавил Фред.

— Назовем: остров Неожиданный, — предложил Миколка.

Кесарь поморщился. Не понравилось, видно.

— А может, Рыбачьим?.. — подсказал Фред.

Кесарь еще сильнее сморщился. Тоже фантазия у людей!

— Кто первый открыл остров? — спросил он.

— Как кто? — изумился Фред. — Мы трое...

— Но ведь мы сперва думали, что это материк. А Миколка установил, что остров.

— Ну...

— Остров Курилы! — воскликнул Фред.

Миколка покраснел до ушей. Разве можно так шутить!

— Это другое дело, — согласился Кесарь и четко написал возле нанесенного на карту пятна название: «о. Курилы».

Миколку даже в жар бросило. Выходит, не шутка. Вот что значит — путешествие! Не успел человек от дому отъехать, а уже остров открыл и его имя на карте появилось.

Но ради скромности он начал отнекиваться:

— Да что вы, ребята. Он ведь и до меня был... Не я его выдумал... Может, еще кто бывал здесь...

Кесарь грозно посмотрел на «владельца» только что открытого острова:

— Записанное на бумаге обратной силы не имеет!

Это было сказано с таким ученым видом, так убедительно, что Миколка больше возражать не решался. Только глаза потупил.

Все складывалось как нельзя лучше, пожалуй, и нарочно так не придумаешь.

Будто играя, соорудили себе жилище. Кто-то оставил на острове полкопны сена, ребята, конечно, воспользовались им. Наломали веток и под сенью высокого осокоря построили шалаш, обложив его со всех сторон сухим сеном; только небольшой вход оставили, да и тот Кесаревым пиджаком завесили. Из зеленых же веток, прикрытых сверху сеном, устроили постель. Пожалуй, что и дома такой не бывало.

Словом, получилось жилье хоть куда: теплое, уютное и комары не донимают.

Шалаш ребятам очень понравился. Кесарь до полудня отсыпался, еле поесть вылез. Еще бы — снаружи жарища, а в нем прохладно, мягко, а запах такой, что аж в сон клонит.

Вскоре определились и обязанности для каждого. Фред заявил, что он только рыбу удить умеет, и просил его никакими другими делами по хозяйству не загружать. Кесарь осуществлял общее руководство, а потому что хотел, то и делал. А поскольку он вообще ничего не умел делать, да и не хотел к тому же, то он ничего и не делал.

Все заботы по хозяйству легли на Миколку. Он первый подал идею построить шалаш. Но ведь всякому понятно, что идею претворять в жизнь легче тому, кто ее выдвинул. Поэтому Миколка сам и ветки ломал, сам и сено таскал, Кесарь с Фредом помогали только шалаш обложить сеном. Миколка и дров насобирал, и костер разложил, и пойманную им же рыбу почистил и поджарил на походной сковородке, предусмотрительно взятой в путь Кесарем. Рыба была до того вкусной, что и дома такой не едали. Наевшись до отвала пили чай — Миколка не забыл на огонь котелок поставить. Даже заварил — хотя чаю с собой не было: нашел дикую малину, бросил в кипяток несколько веточек, напиток получился ароматный, вкусный.

Спать ложились очень довольные.

— Не так уж плохо Робинзону жилось на необитаемом острове, — самоуверенно заявил Фред. Спутники не возразили. Верно, жить можно. Даже удивительно, зачем Робинзон покинул необитаемый остров и вернулся к людям?

Во всяком случае, если б не грандиозная цель — кругосветное путешествие, — ребята никогда не подумали бы бросить этот чудесный остров и такой уютный, хотя и тесноватый шалаш.

Да и чем не жизнь была на Куриловом острове! По вечерам и на рассвете тешили слух голосистые соловьи, никто по утрам не будил в школу, рыбачили, пока не надоест, купались — тоже. Вот только со стряпней плоховато...

Кесарь заявил:

— Терпеть не могу кухни. Дома я в нее даже не заглядывал никогда. У нас на кухне придурковатая Тоська хозяйничала.

Фред тоже отмежевался:

— Мне как-то мать хлеба велела нарезать, так я палец до кости расшарахал. Теперь хлеб ломаю...

Один Миколка умел и картошку чистить, и рыбу жарить, и хлеб нарезать, и обед собрать, и посуду помыть. Об этом он сам проговорился ребятам. На него и взвалили все кухонные обязанности.

— Коль, слышь! Коль, ты готовь завтрак, а я рыбы пойду половлю, — как бы между прочим сказал утром Фред.

Миколка скривил физиономию:

— Откуда я знаю, что вам готовить!

Фред удивился:

— А кто же знает? Тебя ведь бабушка учила...

Миколка завтрак готовить не стал. Не потому, что поленился, просто не знал, за что взяться. Если б картошка была, тогда другой разговор: начистил, сварил, масла бы положил... Но у них не было ни одной картофелины. Имелась крупа, макароны, но Миколка представления не имел, как с ними надо обращаться. Даже пожалел, что не присмотрелся, какие манипуляции с ними проделывала бабушка.

Поэтому он взял удочку и тоже пошел ловить рыбу.

— А кто завтрак будет готовить?

— Наловим рыбы — уху сварим, — пообещал Миколка.

Варить уху он умел. Во всяком случае, когда-то с папой ее на Десне варили.

Ловили долго, поймали мало.

Кесарь предложил перекусить чего-нибудь всухомятку. Ели все с большим аппетитом. За завтраком вели разговор.

— В школе не зря труду учат, — начал Фред. — Вот я, например, сам смастерил клетку для попугайчиков.

Кесарь подтвердил:

— А я мотор изучил.

Миколка молчал. За него говорил Фред:

— А Миколка кашеварить выучился. Молодец! Я просто не знаю, чтобы мы делали без него? Слушай, Коль, а что ты на обед сваришь?

— Не знаю...

— Как не знаешь? А кто знает? Ты ведь учился. Я, например, никого бы не спрашивал, если бы клетку понадобилось смастерить. Вон Кесарь вчера мотор завел, ни у кого не спрашивал.

Кесарь перебирал в рюкзаке кульки и кулечки с крупой:

— Вари пшенную кашу. Или рисовую.

Миколка был парнишка покладистый и добросовестный.

Что ж, если так получается и только он один знаток поварского дела, значит кому же, как не ему, варить кашу?

После завтрака с час отдыхали.

Солнце своими незримыми мехами уже успело накачать на землю такой духоты, что трава стала вянуть. Жара и завтрак нагоняли непреодолимую лень, и если бы не Фред, то чего доброго, до самого вечера провалялись на мягкой траве.

Но Фред не дал нежиться.

— За дело, братва! — скомандовал он, вставая на ноги. — Кир, айда рыбачить, а Курило пускай обед готовит.

Кесарь и Фред взяли удочки и направились к Днепру. Миколка задумался: и зачем разоткровенничался? Тоже мне, повар! Бабушка два раза тарелки попросила помыть, а он уж расчванился. А теперь ничего не поделаешь — мастер плиты и кастрюли! Вари, не отвиливай!

Он взял пакет с золотистым пшеном и задумался. Как же кашу готовить? Вспоминал, вспоминал, наконец вспомнил, как в рассказе Николая Носова ребята пшенную варили. Пожалел, что читал тогда невнимательно — поминутно смеялся, а чему смеялся?.. Что-то у них там очень смешное получилось. Пшено, как будто, не так засыпали, вот и полезла каша из горшка. У Миколки в распоряжении был не горшок, а солдатский алюминиевый котелок. Он почти герметически закрывался крышкой. Если пшено в таком котелке закрыть, оно из него никуда не уйдет, сварится.

Может, Миколка и начал бы варить кашу, не попадись ему на глаза два окунька и четыре плотвички. Они с укоризной смотрели на повара — поймать, мол, поймал, а варить не хочешь!

И Миколка рассудил так: кашу пока варить он не будет, — кто знает, вдруг пшено котелок разорвет, наподобие бомбы? Лучше сварить уху. Это совсем нетрудно. Немножко пшенца, немножко лаврового листа, немножко перца, да эту рыбешку — вот и готова.

Теперь он не мешкал. Разложил огонь, сбегал к Днепру, промыл в котелке крупу, зачерпнул воды, установил над огнем треногу и повесил на нее котелок, а сам принялся за рыбу. Почистил, выпотрошил, посолил. Сбегал к рыбакам — нет ли еще свеженькой? И не зря — три уклейки Фред вытащил. У Кесаря почему-то не клевала. Он недовольно сопел, злился.

Миколка и уклеек в уху добавил. Вода в котелке ключом кипит, крупинки пшена на дне прыгают, пена на горячие угли падает, они шипят, потрескивают.

Повар отодвинул чуть в сторону жар, чтобы уха не так сильно кипела, попробовал — солона ли?

Ничего не понять. Солона — не солона. Хотел соли добавить, да вспомнил бабушкину присказку: недосол на столе, пересол на спине, — и воздержался. Зачерпнул полную ложку ухи и, осторожно переступая через хворост и ветки кустов, понес пробовать друзьям.

Фред попробовал, Кесарь не стал:

— Как посолишь, так и ладно.

Он все еще был не в духе — не бралась рыба.

Фред посоветовал подсолить еще.

Так и вернулся Миколка ни с чем. Он убедился только в одном: поваром быть — дело нелегкое. Тут на других не кивай — сам смекай. И он решительно опустил в котелок рыбу, подложил в костер дров.

Когда уха была готова, солнце уже повернуло на запад.

Миколка опасался, что получится жидковато, а она вышла густая — ложкой не провернешь. И рыба вся разварилась — не узнать, где голова, где хвост, даже глаза отделились, как бусинки белые плавают.

Миколка снял с огня уху и пошел звать ребят обедать.

Фред с Кесарем так ничего больше и не поймали, бросив удочки, вздумали выкупаться. Миколка забыл про уху, и бултых в воду. Фред плавал, как щука, долговязый, худущий, то нырнет, то вынырнет, он всеми стилями владел в одинаковой степени. Кесарь плавал по-собачьи, уверенно, но не так легко, как Фред.

Только Миколка не удалялся от берега. Он не умел плавать по-настоящему, боялся воды, вот и ловил ногой песчаную твердь. И хотя купаться он начал последним, но оделся первым.

— Хлопцы, обедать!

— Хорош обед, — уколол его Фред. — Ужинать самое время.

— Ну пускай ужинать.

Миколка угодил друзьям. Каша — ухой это блюдо никак нельзя было назвать — понравилась. Вот только с ложками ерунда получилась. Кесарь захватил всего одну ложку, себе. Про ребят не подумал.

Когда уселись вокруг котла, это и всплыло. Как же им троим есть одной ложкой?

— Давайте по очереди, — предложил Фред.

— Как по очереди? — настороженно замигали рыжие глаза Кесаря.

— Ну как-как? Ты ложку, я ложку, потом Миколка...

Миколка вздохнул — всегда ему в последнюю очередь.

Кесарь надулся:

— Чтоб я ел одной ложкой?.. Негигиенично.

Фред поскреб за ухом — может, и правильно.

Кесарь предложил:

— Давайте так: я съем свою норму, передам ложку тебе, Фред, ты ее вымоешь и съешь свою порцию...

Опять Миколке последнему. Уж такова, наверное, участь каждого, кто готовит.

Кесарь, видимо, имел смутное представление насчет части от целого. Ему полагалось съесть одну треть каши, а он умял больше половины. Еще б немного, и дно видно стало. Хорошо, Фред заглянул.

— Эй, эй, товарищ едок, поостынь малость!

Кесарь молча передал ложку. Фред не пошел ее мыть в Днепре, вытер о штанину и полез в котел.

— Ох, и каша! — давясь, говорил он. — Никогда не ел вкусней этой.

— Каша — люкс! — согласился с ним Кесарь.

Миколка краснел от удовольствия.

— Чего было не жить Робинзону на острове? — разглагольствовал Фред, проворно глотая простывшую кашу.

— Чего же, — не стал спорить с ним Кесарь. — Жить можно.

Только когда Фред добрался до дна, он вспомнил о кашеваре:

— Бери, ешь, Миколка. Там ещё много осталось, почти половина.

Миколка так и не понял: шутил Фред или на самом деле думал, что оставил ему законную норму.

Он сидел с котелком и раздумывал: поскрести или уж сразу вымыть его? А Фред с Кесарем в это время переговаривались, поглаживая переполненные животы.

— Эх, ружьишко б, да утку сшибить!

— Ружьишко бы не мешало...

— Робинзону в этом отношении повезло.

— Да, имел человек счастье.

За далекие приднепровские леса медленно опускалось большое, по летнему яркое солнце.

На пятый день Миколка подал на завтрак чай с заваркой из дикой малины. Пока еще с сахаром, остатком хлеба и сухих коржиков. Чай всем нравился, его сразу выпили и всё съели, даже крошек не оставили.

— Всё? — удивился Фред.

Кесарь, будто не доверяя собственным глазам, еще и еще раз перерыл все рюкзаки и мешки.

— Пока всё, — виновато пожал плечами Миколка.

— На такой кормежке далеко не уедем, — с укоризной произнес Фред.

— Надо бросать это безлюдное место, — как бы про себя сказал Кесарь.

— Что ж, вари, Коля, кашу, — вздохнул Фред.

Делать нечего, пришлось браться за крупу. Рыба уже не клевала, ведь наши путешественники вылезали из своего шалаша, когда окуни и караси и без них успевали позавтракать.

Фред этого не принимал в расчет, он все объяснял где-то слышанным аргументом:

— Месяц молодой народился, вот рыба и забастовала. Она завсегда не берет, когда месяц серпом кажется.

Но все же, взяв удочки, отправились с Кесарем к ивнякам. Уж такие у них обязанности. А Миколкино дело кашу варить.

Скрепя сердце, со вздохом стал он разводить огонь. Уж он им сегодня наварит каши! Не станет ждать, пока Фред с Кесарем наедятся, и о себе пора подумать. А то при такой «заботе» друзей скоро и ног не потащишь. Долго прикидывал он, сколько засыпать пшена — третью часть котелка или половину?

Насыпал половину. Посмотрел-посмотрел и решил добавить. После утреннего чая у ребят аппетит будет подходящий, полкотелком крупы их не накормишь. Добавил еще несколько пригоршней. Налил воды, сыпанул ложку соли, поставил на огонь. И задумался: класть лавровый лист Или не класть?.. Бабушка как будто без лаврового листа варила, зато масла клала, молока наливала, а чем он сдобрит пшенку? Так пускай уж лавровым листом попахивает, все вкус какой-то будет иметь.

Закрыл котелок крышкой, прижал поплотней, чтоб не слетела, и присел у огня. Ну, осталось еще там пшена на кашу, макарон на день-два хватит, а потом что? Уезжать бы с этого острова надо, а ребята чего-то молчат. Словно век тут жить собираются. Оно, конечно, раз уж открыли остров, значит надо его и освоить, но разве свету всего, что в окне? Неужели мало еще островов на земле?

Огонь весело потрескивал, котелок кипел, красные языки пламени лизали его закопченные бока, каша варилась. И Миколка решил навестить ребят. Может, рыбы наловили, на ужин поджарить можно?

Стояла несусветная жарища. Листья на деревьях поникли, птицы молчали, сидели в тени, как сонные, разинув клювики. Пахло рыбой и повянувшими цветами, гудели оводы, звенели мухи. Один Днепр не боялся жары. Он спокойно и величаво катил и катил свои воды, обдавая все вокруг себя целительной прохладой.

Ребята, конечно, плескались в воде. Удочки уныло склонились на прибрежные кусты лозы, червяки на крючках засохли.

— Не берет? — спросил Миколка.

— Так она тебе и стала браться в такую жарищу, — отозвался Фред.

— Вечером половим, — пообещал Кесарь.

— Лезь сюда, — позвал Фред.

Потом отлеживались на песке. И кто знает, сколько они еще так лежали бы, если бы не запахло на весь остров горелым.

Сперва у Фреда это вызвало шутку:

— Микола, не ты горишь?

И когда Миколка, испуганно обронив слово «каша», как сумасшедший понесся к костру, Кесарь с Фредом тоже пустились за ним.

Каша не сорвала с котелка крышку, а сгорела. От нее шел такой смрад, что Фред зажал нос двумя пальцами:

— Наварил!

— Наварила, напекла, накухарничала... — пропел Кесарь.

Они, пожалуй, пока не понимали, чем угрожает им это происшествие, видели в нем только смешное, и поэтому незлобливо подтрунивали над Миколкой. Но кашевар понимал, что за смехом не замедлят последовать слезы, и поэтому не реагировал на насмешки.

Чем глубже он забирался ложкой в еще неупревшую кашу, тем кислей становились физиономии у ребят.

Приблизительно до половины содержимое котелка было ржавого цвета, а дальше — черное, как уголь, и не пшено, а настоящая дробь, хоть в патроны набивай и отправляйся на зайцев.

— Кашка фю-ють... — присвистнул Фред. — Только младенцев кормить.

— Повар называется! — осуждающе сузил глаза Кесарь. — Удивительная безответственность у людей...

Миколка молчал, мысленно отыскивая какое-нибудь себе оправдание. Зачерпнув машинально ложку ржавого цвета массы, понес ее в рот. Может, все-таки можно есть? И тут же выплюнул — чуть не стошнило.

— Хоть подавись, а жри, — едко заметил Фред.

— Большей безответственности не встречал в жизни, — сердито повторял Кесарь.

Он донимал повара этими казенными фразами, а Миколка готов был заплакать.

Долго сидели они возле каши, Не подтрунивали, не нападали на кашевара, а просто зловеще молчали. И это было красноречивее бранных слов.

Миколка выскребал котелок, все более чувствуя, как его угнетает молчание.

Однако молчи не молчи, ворчи не ворчи — делу этим не поможешь. Тем более что дело у Миколки как будто пошло на лад. Он вытер котелок изнутри сеном, выполоскал в воде и, по всему было видно, собирался варить макароны. Макароны так макароны, хоть пареную репу, лишь бы скорее позвал к «столу».

У ребят надеждой заблестели глаза. Кесарь решил, что настал момент распорядиться остатками подгоревшей каши.

— Пошли, Фред, рыбу приманим, — сказал он, собирая на газету черную кашу.

— Вот это идея! — сразу же загорелся Фред. — На пшенку сомы идут.

Миколка хотел было сказать, что от такой каши не то что сомы, а сам черт убежит, если он где-нибудь тут сидит поблизости, но воздержался. Пусть их приманивают, только б его не донимали.

Кесарь с Фредом нашли для себя забаву. Смешивали не совсем сгоревшую кашу с песком и бросали в днепровские водовороты. Целились туда, где вода кружилась, образуя воронки, — там ямы. А в ямах как раз и разгуливает вольготно рыбка. Стоит только набросать в такой омут каши, как туда со всех концов, как на бал с бесплатной трапезой, соберется все рыбье поголовье. Рыбка — она любит на дурничку, за чужой счет поживиться.

Миколка теперь не отходил от огня. Смотрел, чтоб не пригорело и из котелка не «ушло». Макароны постепенно закипали, и отлегло у кашевара от сердца. Может, хоть сейчас угодит и потрафит товарищам. И дернуло же его взяться за такое дело. Пусть бы Фред готовил, раз он такой умный. Так нет: не умею, да и все тут... Никто не умеет, а лопать подай — живо до дна доберутся. Ведь сами же отвлекали — он к ним за рыбой пришел, а они — искупайся да искупайся... Вот и искупался! На этот раз не сожжет, макарончики будут на славу! Эх, если б маслица к ним или сметанки... С сахаром подаст... пусть трескают, а то разорались...

Незаслуженная обида распирала Миколкину грудь. Он в мыслях спорил с противниками и еще больше сердился, что все это слишком поздно пришло ему в голову. Сейчас так складно, слово к слову выходит, а тогда все куда-то из головы вылетело, будто язык отнялся, говорить разучился.

В котелке быстро переворачивались, изгибались макароны, прямо на глазах делаясь все аппетитнее. Миколка даже не выдержал — стал их ловить ложкой, — эге, не так-то просто, скользкие, как вьюны, ты их в ложку, а они из ложки. Проглотив слюну, решил подождать, пока сварятся, и тогда разложить на газете на три кучки — всем поровну.

Днепр не разборчив, — кашу, которой пренебрегли ребята, он принял охотно, всю съел, даже не облизнулся. Забава окончилась, ребятам снова здорово захотелось есть, и они направились к повару.

Миколка, увидев друзей, безошибочно определил, почему те не задержались у реки подольше. Повернул ложкой в котелке раз, другой и застыл с разинутым ртом.

Макароны из белых почему-то превратились в черные, а вода, в которой они варились, была похожа скорее на кипящую смолу, чем на кипяток. Понял: это от дна котелка отстала пригоревшая каша.

Сказал об этом ребятам. Они реагировали удивительно спокойно.

— Давай какие есть, — расслабленным голосом вымолвил Фред, — только скорее!

Кесарь промолчал. Потом вытер пот с лица, огляделся и пробормотал под нос:

— Чертов остров! И занесло же нас в эту дыру...

Миколка горько улыбнулся. До чего непостоянна человеческая натура! Совсем недавно, когда их рюкзаки были полны, этот безлюдный остров казался им райским уголком, а сегодня, когда съестного у них ничего не осталось, кроме черных макарон, этот же остров превратился в дыру...

Вся надежда была на вечерний лов. А пока ребята не находили себе места от солнца. Даже в тени не удавалось от него скрыться, всюду донимало, жгло невыносимо, только в воде спасение. Но в воде тоже долго не усидишь. Особенно после скудной порции макарон.

Только около полудня потянул ветерок. Зашептались осокори, ожили лозы, еще ниже прилегла к горячей земле трава. Из-за черневшего вдалеке леса показалась серая тучка. Она росла на глазах, наливалась синевой, тихо урчала, словно кот, сцапавший мышь.

— Хоть бы дождиком покропило, что ли... — высказал пожелание Фред.

— Тучей затянуло, и то ладно, — согласился на меньшее Кесарь.

Миколка согласен был и на то, и на другое. Его зной не очень донимал, больше беспокоили думы об ужине.

— В дождь рыба хорошо ловится, — сказал он.

Тучи закрыли солнце, поднявшийся ветер повеял прохладой. С лугов запахло травами, с осокорей полетели паутины, на Днепре забегали густые мелкие волны.

Фред зевнул так, что чуть рот не разорвал. За ним Кесарь. Их зевота заразила и Миколку.

— Я что-то не выспался прошлую ночь, — заявил Кесарь. И решительно полез в шалаш.

За ним на карачках последовали и товарищи. Лежали вытянувшись на спинах, перед тем как уснуть.

— Красота! — восторгался Фред. — Наши на экзаменах парятся, а мы господами живем... Выдумают же — экзамены! В РСФСР вон никаких экзаменов не существует. И правильно. Вместо экзаменов — х-х-ха — вот на такой вот остров...

У Кесаря слипались глаза.

— Да замолчи, реформатор. Кто захочет избавиться от экзаменов, тот найдет остров. Давайте лучше вздремнем минут двести.

— Не проспать бы вечерний лов, — укладываясь поудобней, беспокоился Фред.

— Я разбужу, — пообещал Миколка.

Однако он и сам проспал. Когда проснулся, в шалаше было совсем темно. Выбрался из него и увидел, что солнце скрылось за горизонт, над лесом светилась пурпуровая полоса, в стороне сверкала, грохоча, туча.

— Ребята! Ребята! Вставайте!

Кесарь и Фред нехотя вылезли на свежий воздух.

— Эх, проспали-таки... — досадовал Фред.

— Разбудил! — с укором сверкнул на Миколку глазами в рыжих ресницах Кесарь.

Захватив удочки, Кесарь с Фредом поспешили к реке, Миколка со слезами на глазах остался у шалаша. Надо было подумать об ужине. Но никак не думалось — горечь обиды сжимала грудь.

Однако сколько не обижайся, а ужин готовить надо.

Думал-думал и надумал — чай. И просто и скоро.

Но почаевничать не пришлось.

Вечер наступил как-то мгновенно, в одну минуту. Полоска на западе сразу поблекла, стала совсем узкой и вдруг исчезла. С юга надвинулась низкая синяя туча. Кругом все стало черно и так тихо, уныло, будто сейчас не начало лета, а темная осенняя ночь.

Даже поплавков на воде не различить. А ребята сидят, ждут — не клюнет ли. Миколка сколько раз их звал, кричал, что чай остынет, но, видно, им было не до чаю. Неподалеку что-то лениво заурчало, потом звук стал нарастать, шириться и, докатившись до острова, разразился над ним таким страшным ударом, что ребята даже головы в плечи втянули, быстро смотали удочки и кинулись бежать к шалашу.

Налетел сильный порыв ветра, чуть не сорвавший с осокорей могучие кроны, принес откуда-то клубы густой пыли, надул за спиной у ребят рубашки и чуть не погнал их обратно в бушующий Днепр.

Над островом низко нависла тяжелая черная туча. Вспышки зигзагообразных молний сопровождались глухими раскатами грома, и эти удары, похожие на разрывы атомных бомб, были, казалось, нацелены как раз на их остров.

При свете молний и лоза, и деревья, и разлив Днепра выглядели какими-то необычными, волшебными, словно вылитыми из чистого серебра, помогая ребятам ориентироваться и отыскать путь к убежищу.

Указывал им дорогу и Миколка, тревожно размахивал руками и кричал что есть мочи. Но его голос тонул в громовых раскатах грозового неба.

Миколка забыл про чай, про все на свете. Он думал об одном: как дозваться друзей, а то вот-вот польет дождь, вымочет их, а они так далеко отсюда — на реке...

Кесарь к грозе, как и ко всему на свете, относился скептически, зато Фред побледнел, громко скулил тоненьким голоском и дрожал, как осиновый лист. Добежав до шалаша, он сразу шмыгнул в него.

Миколку и Кесаря в шалаш загнал ливень, который, швырнув для начала пригоршни крупных холодных капель, полил затем как из ведра.

Зашипели в костре головешки, жалобно запел котелок, потом все смолкло, заглушаемое раскатами грома и шумом дождя.

Шалаш поначалу надежно спасал друзей от ливня. Даже Фред постепенно стал успокаиваться. Но вот в одном месте крыша прохудилась, и нашим ребятам прямо за пазуху потекли холодные струи воды. Фред от неожиданности инстинктивно рванулся к выходу. Но здесь его голову освежил такой проливной дождь, что он как ошпаренный бросился обратно, больно ударившись лбом о дубовую стойку, служившую основной опорой их шалашу.

Острая боль над бровью оказалась вершиной всех Фредовых страданий и он, схватившись руками за лоб, ткнулся ничком в мокрое сено и отчаянно заскулил, а потом разревелся, как малый ребенок.

Кесарю и Миколке сейчас было не до Фреда. Они старались заткнуть все дыры, через которые протекало, но ничего не могли сделать. Ребята были мокрые с головы до ног; внутри шалаша все плавало, а дыр становилось не меньше, а больше. Казалось, от дождя не было никакой защиты, крыша из сена текла, как решето.

Гроза как внезапно разразилась над островом, так же внезапно и прошла. А ребятам казалось — она бушевала целую вечность. Уже громовые раскаты слышались где-то далеко в стороне, и молнии вспыхивали не так ярко, и чуть моросил мелкий дождь, а нашим друзьям думалось, что гроза продолжается с прежней силой. И с прежней силой и неутомимой энергией они продолжали бороться с течью в крыше своего убежища. Только Фред по-прежнему оставался бездеятельным. Он истерично скулил, переползал из угла в угол, надеясь найти такое местечко, где бы на него не текло.

Миколка подумал: а не лучше ли ремонтировать крышу снаружи? И выскочил из шалаша.

— Ребята! Вылезайте! Дождь перестал! — радостно крикнул он.

Кесарь не замедлил стать рядом с ним. А вот с Фредом пришлось повозиться.

— Не хочу! Я умираю! Я простудился! Ой, мамочка, где ты, родненькая? — скулил он, как щенок в мокрой будке.

Тогда Кесарь выволок его из шалаша за воротник.

О, это была кошмарная ночь! Поплясали вокруг шалаша, пока хоть немного обсохли. Хотели костер разложить — спички намокли. Переодеться собрались — все вымокло, рюкзаки и мешки превратились в ведра, из них пришлось выливать воду. А ночь будто забыла, что она летняя, — тянулась долго-долго, конца ей не было.

Наконец, перед самым рассветом уселись, плотно прижавшись друг к другу, как куры на насесте, согрелись и задремали. Потом уснули по-настоящему, даже сны приятные видели. Фреду снилось, будто мама, стоя на коленях, просила у него прощения за обиду, которую она нанесла сыну, а он долго не хотел прощать, пока не стало жаль бедную мамочку. А когда все уладилось, мама его кормила такими румяными и ароматными телячьими котлетами, что он их ел-ел и никак не мог наесться.

Кесарю грезилось, будто он попал в страну скептиков, удивительных чудаков, которым ни до чего не было дела, и ничем нельзя было их ни удивить, ни поразить. Они даже не реагировали на нежданное появление заморского гостя Кир-Кириковича, а узнав о том, что он путешественник, в один голос заявили: быть ему премьером государства скептиков, поскольку он еще не до конца «оскептился».

Кесарь скептически отнесся к такому предложению, но все же не отказался. И только потому согласился, что за это полагалась плата в виде очень вкусных большущих галушек.

Только Миколке не снилось съестное. Может быть, потому, что ему приходилось стряпать и надоело возиться с котелком. Он видел себя в безбрежном море, на настоящем, не обозначенном ни на одной географической карте острове. И открыл его не кто иной, как Николай Курило. Но на этот раз Кесарь не подарил ему остров. Он назвал его своим именем, именем Кир-Кириковича, научно доказав, что неудобно на одной планете называть два острова одним и тем же именем.

Миколка был здорово огорчен, он понял, что его обманули — настоящие острова берут себе, а так, лишь бы что-нибудь, отдают Миколке...

Он расстроился и проснулся. И сразу забыл про сон. Настало утро, да какое утро! Напоенная дождем земля парила, вымытые деревья, кусты и травы были так зелены, так нежны, что смотреть на них нельзя было равнодушно. Птички расщебетались, будто у них был в этот день самый большой птичий праздник.

Миколка разбудил ребят. Они не заметили неповторимой красоты летнего утра.

Кесарь иронически заявил, что такого утра надолго не хватит, что через час-другой снова настанет жара, а Фред только поинтересовался завтраком. Он даже облизывался, вспоминая телячьи отбивные.

Очарованье летнего утра поблекло моментально, прямо на глазах, как только Миколка вспомнил об обязанностях повара. Сокрушенно вздохнув, он полез в шалаш за котелком.

Ребята потягивались, раздумывали — делать зарядку или и так сойдет?

Их встревожил испуганный голос Миколки:

— Ребята! Все пропало!

— Что?

— Где?

— Как?

— И соль, и сахар, и мука, и макароны...

— И макароны? — удивился Фред.

— Только пшено цело. Мокрое, а цело.

Озадаченно смотрели ребята на свои рюкзаки и мешки, где погостила ночная гроза и откуда словно ветром сдуло их и без того скромные продовольственные запасы.

— Дела... — процедил сквозь зубы Фред.

— Теперь тебе ясно, почему Робинзон с такой радостью удрал с острова?

В голосе Кесаря звучала грустная ирония.

Обязанностей у Миколки стало меньше, но он этому не был рад. Лучше бы варил да жарил, согласен от огня не отходить, чем сидеть на одном пшенном супишке с рыбой, если она попадалась на чей-нибудь крючок.

Рыба словно куда-то исчезла из Днепра: сколько ни сиди с удочкой — не клюет, и все. Это обстоятельство, вероятно, и испортило Кесарю его боевое настроение. Он теперь помалкивал о дальнейшем путешествии, а больше ныл и жаловался:

— Рыба! Где она, эта рыба? Обезрыбел Днепр, скоро рыбьего хвоста здесь не увидишь. Понастроили разных гидростанций, негде и рыбе разгуляться...

— Так ведь образовались моря... — пробовал возразить Миколка.

— Моря! Бывали мы со своим стариком на таких морях. Какое же это море, если противоположный берег видно. И вода стоячая, непроточная...

— И в морях непроточная, — не сдавался Миколка.

— Непроточная! Сравнил! Так там же море, соленое, века существует, а тут лужа, и только. В ней рыба дохнет.

— Стерлядь разводят...

Стерлядь! Ну и придумал! Вода прокисает, а он — стерлядь...

— Чего это она прокисает?

— Говорю прокисает, значит прокисает.

— Зато пороги все затопило, судам плавать удобно, — настаивал на своем Миколка.

— Удобно! Если бы плотин не было — садись в лодку и греби до самого моря. А так попробуй проскочи через шлюзы!

— И через пороги на лодке не проскочил бы...

— Казаки-то плавали?

Кесарь был настолько тверд в своем скептицизме, что его поколебать не мог не только Миколка, но и такой фактор, как рыба. Красноперые плотицы, колючие окуни время от времени подтверждали, что не перевелось еще рыбье племя в днепровских водах.

Появление каждой рыбины на берегу Миколка радостно приветствовал, Кесарь же словно и не замечал их.

— Тоже мне рыба! — морщился он. — Да разве эта рыба? Это шарж на рыбу. Была рыба... Когда-то со стариком на Десне ловили — вот это рыба. Теперь такой нету...

Фред избегал товарищей. Если и удил, то в сторонке от них, а больше слонялся по острову. Видно, стыдился своего малодушия. Конечно, после паникерства такого трудно людям в глаза смотреть.

Он и не смотрел.

Когда Миколка сварил несоленую уху из пшена и рыбы, Фред не стал есть вместе со всеми. Ему оставили его порцию на дне котелка и ушли рыбачить. И тогда, словно нашкодивший кот, он подобрался украдкой к шалашу и по-кошачьи вылизал досуха котелок.

Фреду была по вкусу и несоленая уха. А Кесарь даже над котелком ныл:

— Какая это уха? Без соли, без вкуса... Рыбой воняет, и все. Сколько можно с такой едой протянуть на этом проклятом острове?..

Миколка в душе обижался на такое недоброжелательное отношение к острову с его именем. Но помалкивал. Возможно, и потому, что дождь окончательно размочил географическую карту и она превратилась в папье-маше. Попробуй теперь докажи, чье имя носит остров.

Но обида тлела у него в душе недолго. Если бы остров Курила что-нибудь значил, его бы давно нанесли на карту и как-то назвали. Не лучше ли бросить к черту этот неприветливый кусочек земли и поискать другие острова, на которые действительно еще не ступала нога человека и которые ждут, чтобы их внесли во все географические атласы и дали звучные имена.

Но все это было лишь в мыслях. А в душе Миколка уже был привязан к своему острову. Где еще можно слышать такое громкое щебетание птиц, где еще можно ощущать такие чудесные запахи? Вдыхал полной грудью и никак не мог понять, чем же так пахнет этот нетронутый, в буйном цветении трав, влажный приднепровский луг? Нигде никогда не ощущал он такой бодрости духа, радости, как на этом острове. Даже то, что минувший ливень до нитки вымочил их, лишил даже соли, а гром перепугал насмерть, нисколько не повлияло на Миколку. Ведь это и есть те самые трудности, без которых никогда не обходятся настоящие путешествия, великие открытия и подлинный героизм. Остров маловат, — ничего, он стал родным, дорогим для Миколки. Да, собственно, заслуживает ли он, Миколка, большего острова, уж настолько ли громкая у него фамилия, чтобы ею назвать какую-нибудь вновь открытую Америку?

Подумав так, Миколка улыбнулся. А верно, что если бы он открыл какой-нибудь новый материк? Как бы его назвали? Курилия? Курилика? Он вообразил, как бы это было смешно. Пришли они в школу на урок географии. В класс входит учитель и говорит: «Приступаем к изучению седьмой части света — Курилики. Ее открыл Микола Курило». Вот было бы смеху! И все бы, конечно, завидовали.

Из этого видно, что Миколка был человек не честолюбивый. А вот про Фреда такого сказать нельзя. Кто знает, мечтал он сам о седьмом материке или нет, но отнимал острова у других с пребольшим удовольствием.

Незадолго до обеда подходит к ребятам и с эдаким едким сарказмом сообщает:

— А мы не на острове вовсе...

— Как не на острове? — вздрогнул Миколка и обвел встревоженным взглядом друзей. Он сейчас был похож на того простака, которого так ловко обманули, что он опомниться не успел.

— А так, не на острове. Это половодье часть луга отрезало. Спадет вода, и твой остров — тю-тю — станет простым лугом.

Словно слепой брел Миколка от шалаша. Нет, он не мог принять на веру слова Фреда. Это нарочно, чтобы вознаградить себя за трусость, решил он над Миколкой поиздеваться.

Вышел на низкий берег. Перед ним лежала широкая тихая водяная гладь. Она со всех сторон омывала землю, на которой стоял Миколка. Лежавший напротив берег нигде не сходился с островом. А может, тут не один этот остров. Может, и тот, что напротив, берег — тоже не материк? Может, тут целый архипелаг островов?

Мысль у Миколки забилась в творческом воображении. Хотелось действовать немедленно. Ведь это представить себе только! Они открыли целую цепь островов на Днепре, нигде никем не описанных, не обозначенных ни на одной карте!

Фреда с Кесарем не увлекла Миколкина гипотеза.

— Глупость! Кому они нужны, твои острова? Тоже мне — острова! На них никто и внимания-то не обращает, — до обидного саркастически отозвался Кесарь.

— Бросать надо этот насест, — решительно заявил Фред.

Долго совещались. Даже про рыбу забыли и про то, что осталось еще немножко пшена на кашу. Пришли к выводу, что пора выбираться из этой мышеловки.

Фред скинул майку, которая должна была служить белым флагом. Он прикрепил ее к палке и принялся энергично размахивать при появлении каждого проходящего мимо судна.

Пароходы проходили у противоположного берега. Еще вчера ребята это считали явлением положительным, так как они сами находились вне поля зрения. Сегодня же они проклинали судьбу за то, что она обошлась с ними далеко не ласково. А может, матросы не замечали Фредова флага, потому что майка его была настолько грязной, что ее даже серой назвать нельзя.

Вскоре Фреду наскучило размахивать майкой. Он воткнул палку в песок, а сам снова направился в кусты лозы. Кесарь взялся за спиннинг. Миколка начал варить кулеш. Все-таки лучше пшено с водой, чем ничего.

Поймали троечку окуньков, кулеш с ними ели с большим аппетитом. Фреда не ждали. Его порцию оставили в котелке. Но он даже не посмотрел на нее. Вернулся возбужденный, решительный:

— Хлопцы, я в разведку иду!

— В какую разведку?

Кесарь и тот удивился.

— Нашел корягу и переправляюсь на ней на ту сторону.

Сбегал за майкой, натянул ее на загорелые, исчерченные царапинами плечи и через минуту был готов к походу.

— Я хорошо плаваю. Переберусь на берег, пойду в село, разузнаю, а то может даже лодку найду и перевезу вас.

Такое обещание Фреда вполне устраивало Кесаря. Да и Миколка уже примирился с тем, что пора ему покидать свой остров. Он смотрел на Фреда как на героя, как на человека, способного на подвиг во имя общего дела, и совсем позабыл про недавнюю обиду.

Ракитовая коряга еле держалась на воде. Но это не испугало Фреда. Он раздобыл где-то подходящий кол и, накрутив на голову штаны с рубахой, будто турок чалму, смело уселся на корягу. Миколка с Кесарем оттолкнули его от берега.

— Ту-ту-ту! — победоносно протрубил Фред и взял курс на противоположный берег.

Оставшиеся на острове махали ему руками.

— Ждите, я скоро вернусь, — пообещал, уже в который раз, Фред.

— Возвращайся скорее-е...

Такой беспокойной тревожной ночи Миколка в жизни своей не помнил. Хоть и любил поспать, но сомкнуть глаз не мог. Да и как уснуть, когда Фред не подавал о себе никаких вестей. Переправился он благополучно, помахал им с того берега приветливо рукой, прокричал что-то, чего они не расслышали, и исчез в прибрежных кустах. И как в воду канул.

До самого вечера, пока небо не усыпали звезды, Миколка не уходил с берега. Все ждал, может, лодка появится или Фред подаст голос. Но ведь он мог попасть и не на материк, а на другой остров. И тогда волей-неволей должен был тем же способом переправляться на обжитой остров Курилы.

Кесарь посидел немного на берегу, подавил комаров да и побрел к шалашу. Он был убежден, что человек даже при самой сложнейшей ситуации должен в первую очередь выспаться, а то на таком питании недолго и с ног свалиться.

Миколка вернулся в шалаш, когда стало совсем темно. Спать он не мог. Лежал с открытыми глазами, перед ним возникали какие-то неясные, но впечатляющие картины: то волки нападали на беззащитного Фреда, то его гадюка жалила, то он блуждал в непролазных дебрях, то увязал в зыбком болоте...

Прислушался к тишине ночи, но кроме Кесарева похрапывания да монотонного кваканья лягушек ничего не услышал.

А может, все это он зря? Маленький, что ли, Фред? Наверно, добрался до какого-нибудь села и сейчас уговаривает там рыбака. Да разве кто согласится плыть сюда ночью? Зря Фреда ябедой в школе прозвали, маменькиным сыночком дразнили. Парень он — хоть куда! Правда, с хитринкой, но ничего. Главное, знает, перед кем схитрить. Встретит учителя — шапку долой с головы, поклонится. Учителя в пример Фредову вежливость ученикам ставят. А того не знают, что, надев шапку, Фред вдогон учителю язык показывает, а то такую рожу состроит, что все со смеху покатываются.

Воспоминания о школе, о друзьях понемногу развеяли у Миколки тревогу, но не успокоили. Ведь уже экзамены начались... Что там только сейчас делается?.. Все с ног, наверное, сбились — ищут. Мать все на свете небось прокляла...

И вдруг все эти мысли разлетелись, как вспугнутые воробьи. До слуха Миколки донесся чей-то крик, тревожный и дикий. Выскочив из шалаша, он замер у входа и стал прислушиваться. Кругом стояла знакомая тишина ночи, ни один посторонний звук не нарушал ее.

Долго он слушал — ничего не слыхать. Может, почудилось?

— Угу-ух! — донеслось так тревожно, так призывно, с таким отчаянием, что Миколка вздрогнул. Это где-то там, далеко, за протокой, куда отправился Фред.

Сразу же разбудил Кесаря. Тот долго ворочался, сопел, ругался, не хотел вылезать из шалаша.

— Кричит? Ну и пусть кричит! Мне-то какое дело? Не мешай! Я сплю!

Однако, немного очухавшись, стал вслушиваться.

Крик не повторялся. Недовольный Кесарь снова полез на карачках в будку.

Спустя минуту послышалось снова его сонное сопение.

Миколка не мог спать. Захватив охапку сена, он нырнул в темноту. Шел, шел, а берега не было. Стал уже сомневаться — не заблудился ли? Но вот в долине, в том направлении, куда он шел, снова послышался приглушенный стон.

— Фред! Фрединька! — стал звать Миколка.

А в ответ: «Угу!..»

Скорей, скорей!.. И чуть не влетел с разбегу в воду. Как-то интуитивно почувствовал, что эта сизая непроглядная пелена и есть вода.

— Фредик! Квачик! — кричал он в темноту. — Я здесь! Плыви сюда! Плыви прямо на меня.

Фред не подавал никаких признаков своего присутствия. Затем уже где-то в стороне: «И-у!»

Плыву, значит.

Сомнения не было — какое-то наважденье водило его вокруг острова. А что если он попадет в русло Днепра и там его подхватит течение и невесть куда понесет?

Только теперь Миколка вспомнил, что держит в руках пучок сена. Дрожащими руками положил его на землю, достал из кармана коробок спичек. Хоть намокшие в грозу спички и высохли, но головки их крошились, сера на коробке облезла. А тут еще руки трясутся.

Наконец удалось зажечь одну спичку. Отсыревшее сено дымило, не хотело гореть. Опустился на корточки, раздувал огонь, пока в глазах не потемнело.

— Фред! Фрединька! Плыви сюда! — опять закричал в темноту, когда вспыхнул веселый огонек.

Фреда не было.

До самого утра жег Миколка на берегу костер и все звал Фреда. Время от времени в ответ доносился чей-то приглушенный голос.

Настало утро. Рассеялся над водою бледный туман. Засверкали росой на том берегу деревья. Но как ни всматривался Миколка, никого там не видел.

Кесарь, проснувшись, лениво сказал:

— Фред? Так он тебе и полез в такую темень! Он и днем побоится. Кричал? Это сычи в гаю перекликались, слыхал такое? Шевченко читать надо, а не панику подымать среди ночи!

Сычи так сычи. Хорошо, если сычи, а не Фред звал на помощь.

Но прошел завтрак, прошел обед, а Фред не появлялся. Правда, они в этот день не завтракали и не обедали, а только по солнцу отмечали их время.

Рыба не клевала, пшено вышло. Вчера думали, что его на несколько раз хватит, а оказалось — на дне пакета всего пригоршня... Ели одни маторженики[2] из месива, что натрясли из рюкзака.

Кесарь совсем раскис. Он, как и Фред, привязал к палке рубаху и безуспешно размахивал ею, призывая на помощь проходившие мимо неповоротливые пароходы и моторки. Но его не замечали или не хотели замечать. Он подолгу лежал на горячем песке на голом брюхе, недовольно и зло бурча себе под нос.

Миколка все время вертелся возле заливчика, наблюдая за кустами противоположного берега. Он верил в обещание Фреда. Ему не хотелось думать, что их путешествие так и закончится островом Курила.

Был уже полдень, когда к нему прибежал запыхавшийся Кесарь. Глаза его в рыжих ресницах сияли, рот расплылся в улыбке до самых ушей.

Сердце Миколки радостно встрепенулось — значит, вернулся Фред.

— Собирайся! Поехали! — торжественно объявил Кесарь.

Миколка без колебаний пошел за товарищем.

— Приехал? — только и спросил он, волнуясь.

— Подъехал! — радостно отвечал ему Кесарь. — Я и не заметил, как они появились. Даже рубашкой не успел помахать. Глядь — они к берегу пристают. Искупаться решили. Я к ним, так, мол, и так, не велите казнить, велите слово молвить...

Кесарь опять стал говорлив, остроумен, как и раньше, умел кстати словцо вставить то из сказки, то из стиха, то из повести, из романа, а то и из уложения всех законов.

В его словах Миколка почувствовал что-то неладное и насторожился. Остановился даже:

— Приехал Фред?

Кесарь тоже остановился. Сердито сказал:

— Какой там Фред? Ищи ветра в поле, жди своего Фреда. Фред, наверно, уже мороженым объедается...

Кровь бросилась в лицо Миколке:

— Не смей так говорить!

Кесарь в ответ криво улыбнулся:

— Нашел кого защищать. Он ждет этого трепача, этого гоголевского типа...

Миколка побрел обратно. Кесарь остановил его:

— Эй, парень! Ты куда? Будет дурить, хватит из себя благородного Вертера корчить, пошли скорее, покуда фортуна нам улыбается. Там, брат, такая моторка шикарная и дядька с такой теткой веселой... До самого города согласились нас довезти. И деньги не спрашивают...

— Я не пойду!

— Не дури, Микола! С голоду подохнешь...

Миколка зло блеснул на него глазами:

— Ну и пусть! И подохну! А изменником не стану. Ненавижу изменников...

Кесарь нагло улыбался, скривив рот:

— Революционер! Чапаев! Ура! Ну и черт с тобой, сиди в этом лягушатнике, припухай на приволье...

Миколку душили горькие слезы бессилия: не знал, как ему быть, что сказать. Этот коварный Кесарь, этот негодяй, этот...

Он бесцельно побрел по острову. Слышал, как зафырчала моторка, заплескалась в Днепре вода. Подошел к берегу, увидел быстро плывущую по направлению к городу красивую бело-голубую лодку. А в ней трое... На носу — Кесарь.

Вздохнул. Сжал зубы. И пошел снова туда, где ждал Фреда всю ночь. Он и дальше будет ждать... День, два, ночь, десять ночей. До тех пор, пока товарищ не вернется. Другу он никогда не изменит! Он скорее умрет, чем изменит... Он не может, он не будет таким, как те... другие.

За городом, за крутым холмом, из за которого не видно даже телевизионной вышки, вблизи чудесного озера стоит новенькое здание школы. Оно до того ново и непривычно для здешнего пейзажа, что каждому, даже впервые попавшему в эти края, становится ясно: школа еще не успела прижиться здесь, не слилась с окружающей природой. Жмется робко, как-то бочком к густому лесу, а возле самой школы не видно ни одного деревца. Забор — и тот поставлен только со стороны воображаемой улицы, а в том месте, где должен находиться школьный сад, пока мозолят глаза кучи битого кирпича, песку, щепы и другого мусора.

А может, вовсе это и не школа? Как узнать? Теперь таких кирпичных домов с большими окнами строят много. Но каждый ученик, конечно, безошибочно распознает в этом здании школу. Всегда можно разглядеть то особенное, отличающее школу от других зданий. Ведь строятся школы с большой, прямо-таки отеческой теплотой, в них вкладывается какая-то необычная нежность. Быть может, так получается потому, что строят их бывшие ученики, а может, потому, что родители стараются для своих детей.

Это четырехэтажное здание, в виде буквы «П», с не очень покатой красной черепичной крышей и белыми высокими колоннами у входа, было похоже на многие другие дома.

Миколка сразу узнал свою новую школу. Только перевалили вершину холма, и он разглядел красную крышу и белые колонны — сразу решил: это школа. И хотя новое здание нравилось ему даже издали, да и лес рядом такой красивый, он все же вздохнул: везут в ссылку. В душе он даже гордился этим — кто из великих людей не побывал в ссылке? И Ленина, и Шевченко, и Пушкина, и Лермонтова ссылали... Но радости все-таки не было. Как бы хороша ни была ссылка, а все-таки — ссылка.

Иначе это и назвать невозможно. Из школы его вытурили, спасибо хоть в интернат направили, а то бродил бы по городу, воробьям кукиш показывал. И теперь вот везут в дальний край. Как когда-то Пушкина в Кишинев. Только что не в тарантасе почтовом, а на такси, которое мама взяла для такого случая. Как-никак — Миколка единственный сын у нее, правда, беспутный, но все же родное дитя. Не везти же его в автобусе, пусть знает, дрянной мальчишка, что мать для него на все готова, ничего не жалеет, даже в такси возит. И это, когда лучшим способом передвижения для такого, как он, неслуха, был бы этап под конвоем милиции.

Сам Миколка, возможно, так и не понял бы всего этого, но мама не забыла ему объяснить, и притом не один раз, ведь дорога оказалась неблизкой.

— Ты ж смотри у меня, Колюшка, не балуйся, будь умник... Учись, непутевый, как у людей дети учатся. Может, и из тебя что-нибудь выйдет.

Миколка молчал.

Остановились. Мама, присмотревшись к школе поближе, с удовлетворением отметила:

— Колюшок, школа, видно, неплохая. На настоящий институт смахивает. Если кормить будут хорошо, да учителя приличные, да сам будешь поласковее, то чего ж... неплохо все устроится...

Над высокой школьной дверью — красное полотнище. На нем слова: «Добро пожаловать!» Миколка посмотрел на них с опаской: приглашают-то все вежливо, а вот выгоняют бесцеремонно.

Полная дама, сидевшая за столиком в вестибюле, показала, как пройти к директору.

Миколка ни разу не входил в директорский кабинет с радостью. Никогда не вызывали его туда по-хорошему.

Из-за стола поднялся мужчина. Совсем еще молодой, с пышной шевелюрой, светлолицый, с веселыми, иссиня-зеленоватыми глазами. Миколка сперва подумал, что они попали к старшему пионервожатому. Но, присмотревшись, решил, что это учитель физкультуры.

Миколкина мама тоже ошиблась:

— Директора нам, молодой человек...

— Я вас слушаю, — отозвался он вежливо.

— Так это вы будете директор? — не смогла скрыть удивления мама.

— Да, я директор. А вы...

— Привезла вот своего лоботряса...

Директор улыбнулся одними глазами. Приветливо посмотрел на Миколку:

— Ну зачем лоботряса? Это вы зря... Тебя как зовут?

— Николай Курило...

— А меня — Леонид Максимович.

Мать подала Миколкины документы и попросила Леонида Максимовича:

— Вы уж, товарищ директор, и за отца и за мать ему будьте. Не стану скрывать — тяжелый характер. Уж на что Мария Африкановна, педагог со стажем, диссертацию по педагогике пишет, а и то не поладила с ним. Больно упрям он у меня...

Миколке лучше б сквозь землю провалиться, чем слушать такое. Пусть бы уж дома, там он привык, а тут не хотелось этого слышать. Ему сразу понравился директор, а мать вон как его характеризует...

— Что было, то с водою уплыло. Мы с Николаем начнем жить заново.

— Только потачки ему не давайте.

— Обязанности ученика определены правилами поведения...

— Домой-то вы их отпускаете?

— У нас не ссыльные. И домой отпускаем и родных с радостью принимаем. В свободное время, конечно.

— Моего никуда не отпускайте. А можно будет ему домой наведаться — мне напишите.

Когда мать распрощалась и ушла из школы, Миколка облегченно вздохнул. Было неловко перед Леонидом Максимовичем. И не за себя — за маму.

Леонид Максимович повел его показывать школу. С этажа на этаж ходили они, из класса в класс, из кабинета в кабинет. Везде еще пахло краской, но уже чувствовалось, что сюда вселились жильцы, вселились основательно и надолго. Будто взрослому рассказывал Леонид Максимович Миколке, как и сколько времени строили эту школу, где ученики какого класса будут жить и учиться. Миколка чувствовал, что директор любит свою школу, любит и учеников. Одно его удивляло — тишина, господствовавшая в этом просторном, уединённом, похожем на дворец здании. Неужели в нем больше никого нет и Миколка оказался первым? Но ведь через три дня начало занятий. Хотел спросить об этом Леонида Максимовича, но не решился. Во всяком случае, если он первый, значит скоро появятся и другие. Ведь не зря столько комнат заставлено кроватями с белоснежными покрывалами и мягкими подушками.

— Вот здесь ты будешь жить, — сказал директор, останавливаясь у одной из спален.

В просторной комнате стояло двенадцать кроватей. Возле многих из них, на новеньких тумбочках, Миколка заметил немудреное ученическое имущество. Значит, здесь уже жили.

— Жители этой спальни сейчас где-то в лесу, на прогулке, — объяснил наконец Леонид Максимович. — А вот это будет твоя кровать, твоя тумбочка. Располагайся, как дома, отдыхай, пока ребята вернутся из леса и позовут обедать.

Миколка остался один. Долго стоял неподвижно, прислушиваясь к биению собственного сердца. Вот где придется ему жить и учиться. Он подошел на цыпочках к своей тумбочке, осторожно положил свой пухлый рюкзак с вещами. Потрогал рукой постель, потом, осмелев, нажал кулаком. Ничего, мягкая, пружинистая, можно и покачаться. Заглянул в окно. За ним — поле. Оно убегало куда-то за холм, где притаился многоголосый шумный город. Он хоть и недалеко, но его будто не существует. И додумался же кто-то построить здесь школу! Как на необитаемом острове.

Он горько улыбнулся самому себе. Остров! Остров Николая Курилы. Только теперь не зеленый, а кирпичный. И тоже не нанесенный ни на одну карту...

Сняли Миколку с его собственного острова — не спросили.

Подобно Робинзону, он навсегда распростился с одиночеством. Чуть живого нашла его мать. Остров ведь не нанесен на карту, ни координаты, ни широта, ни долгота неизвестны.

— Ну и занесло же тебя, сыночек! — сказала она, увидев у шалаша исхудавшего сына. — Вот уж наградила меня судьба ребенком!

Миколка встретил мать безразличным взглядом. Он не удивился ее появлению. Догадывался, что Кесарь разболтал о его местопребывании. Он уже примирился с тем, что путешествие их на этом закончилось, но все время его беспокоило одно: где Фред? Что с Фредом?

От встречи с матерью хорошего он не ждал. Знал: уж на сей раз она применит к нему свои многообразные антипедагогические способы воспитания. И она действительно, носясь от острова к острову по Днепру на взятом напрокат катере и заглядывая во все уголки, клялась и бахвалилась перед молчаливым мотористом, что проучит своего неразумного сына-бродягу. И чем продолжительнее были розыски, тем категоричнее становились ее угрозы.

Но увидела Миколку и сразу забыла про них. Как его бить, если одни мослаки торчат, парень и так уж наказан.

— Скорей, скорей домой!

— Никуда я не пойду! — заартачился Миколка.

И лирическое настроение с матери как рукой сняло.

— Я жду Фреда! — крикнул Миколка, увертываясь от пощечины. — Пока Фред не явится, я никуда не поеду отсюда. — И взгляд у него был колючим-колючим.

— Фред! Твой Фред не такой дурак, чтобы с голоду на каком-то паршивом острове пухнуть. Он давно дома. Уже экзамены кончает сдавать.

Миколка сразу как-то обмяк.

Значит Фред не погиб. Значит Фред... А он, как набитый дурак, голодный, не спал, тревожился, жег костер, ждал... Что-то недоброе шевельнулось у него на сердце.

— Правда, дома? — только и спросил он у матери.

— А откуда бы я про тебя узнала? Директорша мне сказала.

Миколка покорно шел к катеру.

Всю дорогу сетовала мать на свою несчастливую судьбу, кругом ее обманувшую: сперва наградила неудачником-мужем, потом этого разбойника послала, неслуха Миколку. Да разве он похож на ребенка, как у других людей бывают? У людей одни радости да утехи, а тут, мало того, что столько горя, переживаний, так еще должна была последние копейки на катер истратить, носиться, как сумасшедшая, всюду обшаривать пустынные берега, все шалаши проверять, искать этого чертенка, который сам не знает, на каком суку ему повеситься.

У людей дети учатся, сдают экзамены, а ее вампир вбил себе в голову: на необитаемый остров податься!..

Миколка слушал все это равнодушно и ни слова не возражал. Да и что возразить, если правда. Все на экзаменах, а он на необитаемом острове. Все матери радуются, а его — сердится, плачет. Хорошо еще хоть не дерется... Да ведь это только начало, дома они вдвоем с бабушкой за него возьмутся. Бабушка та вообще только и знает: «Бьешь мало. Нас когда-то как сидоровых коз лупили, лыко с нас драли, шкуру до живого мяса спускали, поэтому и люди из нас вышли». Ну уж, из бабки и вышли люди...

Как в воду смотрел.

Даже бабушка начала заступаться: «Сумасшедшая, как ты ребенка бьешь?! Ты его ремешком, ремешком, чтобы боль почувствовал, а что кулаками-то лупишь, эдак все кости переломаешь, еще калекой сделаешь».

Калекой не сделали, но почесывался долго.

Вечером прибежал Фред. Будто ничего не случилось — веселый, неугомонный.

— Ты уже вернулся, Коль?

Миколка глянул на него исподлобья.

— А я, понимаешь, уже два экзамена сдал. Ну и разошлась было Маричка: «Не допущу, и все!» Ну да ты мою маму знаешь — подкатилась, упросила. Я бы ни за что. Ты меня знаешь, я не люблю подлизываться... А ты чего так долго сидел, Коль, там, а?

Миколку словно кто-то душил за горло.

— А я тогда, понимаешь, переплыл заливчик, ну и пошел, пошел дальше. Вышел из кустов — луг, потом вижу — село виднеется. Прямо впереди, на горе... Ну, я и пошел туда, а народ весь, наверное, в поле. Я тогда в сельсовет, а там телефон. Я попросил разрешения позвонить, они сперва не давали, потом разрешили, ну и набрал прямо квартиру, а там мама... Понимаешь, сразу слезы, упрекать начала, шум, крик, вопли, а через полчаса и сама на машине в село прикатила... А тут вечер, сам знаешь, куда пойдешь? Я тогда попросил одного дядьку, чтобы за вами съездил, он обещал. И что... не приехал?

— Не приехал, — буркнул Миколка.

Он еле сдерживал гнев. Если б не получил от матери столько горячих, он бы иначе поговорил с Фредом.

— Вот люди! Видишь, какой теперь народ пошел? — тараторил Фред. — Я ему точно рассказал, где и что, а он — ноль внимания. Теперь, брат, без калыма никто пальцем не шевельнет. — Потом сочувственно подмигнул: — Перепало на орехи?

Миколка стиснул зубы, отвернулся.

— Пошли. Мяч погоняем. Без тебя, брат, что-то игра не клеится.

— Никуда он не пойдет, Фредик, — ответила за Миколку мать. — Теперь ноги его не будет на улице.

Немного повертевшись, Фред улизнул из комнаты.

На другой день Миколка в сопровождении матери предстал пред грозные очи Марии Африкановны.

С минуту директриса вопросительно смотрела на Миколку, будто не узнавала. Затем взгляд этот чуть-чуть потеплел, где-то на дне ее маленьких серых глазок заискрился смех.

— А-а, наш путешественник, Робинзон!

У Миколки вроде бы отлегло от сердца, он потупился, от стыда не в силах был смотреть Марии Африкановне прямо в глаза. Подумал: может, и обойдется? Кто знает, может, директорша и забыла про это проклятое разбитое стекло, про камень и все простит и ему, как Фреду.

Но директриса ничего не забыла, все грехи его помнила.

— Как же ты, Курило, докатился до жизни такой? — спросила она уже строго, со знакомыми нотками собственной правоты.

У Миколки загорелись уши, он шмыгнул носом.

— Не молчи! Не молчи! — грозно вмешалась в разговор мама. — На коленки! На коленки перед Марией Африкановной!

Мария Африкановна некоторое время молчала, словно и в самом деле ждала этого чуда от непокорного Курилы. Но не дождалась. Не был бы Курило Курилой, если б даже перед самой директрисой упал на колени и, ползая, стал вымаливать прощение.

— Проси прощенья, или я тебя на месте убью!

Мария Африкановна с укоризной посмотрела на мать:

— Разрешите мне поговорить с ним.

Мать махнула рукой, поднесла платок к глазам и отвернулась. Говори, мол, сколько угодно, сама видишь мое горе. Я уже успела наговориться.

— Что же нам с тобой делать, Курило? — сокрушенно произнесла Мария Африкановна. — Сначала разбил стекло...

— Я не разбивал, — глухо выдохнул из себя Миколка.

— ...потом из школы сбежал...

Курило виновато засопел: мол, не отказываюсь.

— Да еще и товарища подговорил...

Миколка удивленно посмотрел на директрису — может, он не расслышал?

— Ну, сам ты, допустим, натворил дел и сбежал, а зачем Квача за собой потянул?

Миколка возмутился:

— Я потянул Квача? Ну, это уж знаете...

— Нет, он просто невыносим, ваш Миколка... Я не завидую вам как матери. Вы слышите, что он говорит? Бессовестно лжет в глаза — и кому? Самому директору!

— Вот вам честное пионерское: не подговаривал я его! — уже крикнул Миколка на всю комнату.

Мария Африкановна молча подошла к столу, выдвинула ящик и, порывшись, достала из него какую-то бумажку. Сперва прищуренными глазами пробежала несколько строк, затем огласила этот документ:

— Вот послушай: «Я вовсе не собирался никуда убегать, — это пишет Альфред Квач, — но меня подговорил Курило, который запугал меня тем, что как будто за мной пришла милиция. И я решил с ним бежать, потому что не было другого выхода». Ты слышал, Курило?

Миколка ушам своим не верил.

— Молчишь? — торжествовала Мария Африкановна. — А вот что родители Квача пишут: «Мы просим надлежащим образом наказать Курило, который преступно разлагает класс, подает доверчивым детям пример дурных поступков, что может кончиться уголовщиной...» Ты слышал, что люди пишут?

Слышал. Но гнев и возмущение распирали его так, что он не мог произнести ни слова.

— На колени! Проси прощенья! Мария Африкановна, я вас прошу, если у этого дубины язык не поворачивается, я умоляю вас — не добивайте бедную мать! Разрешите ему сдавать экзамены...

— Экзамены?.. Об этом не может быть и речи.

Так они в этот день ни о чем и не договорились. Видимо, Мария Африкановна задумала какой-то эксперимент, который должен был увенчаться важным научным открытием. А для науки, как известно, она могла пойти на все. И педагогическая интуиция ее не подвела. Назавтра положение Миколки еще более усложнилось тем, что Квачи принесли новое заявление.

Перед вечером Миколка вырвался на улицу. И, как на грех, сразу же увидел того, кого так не хотел видеть. Во дворе, возле гаражей, Фред с ребятами играл в мяч. Заметив Миколку, он обрадовался.

— А, Миколка! Становись, брат, на ворота, а то что-то у нас не клеится. Стоит этот козел — ни одного мяча не взял.

Миколка прошел мимо ворот. Вплотную приблизился к Фреду.

Тот виновато заморгал глазами, попятился:

— Ну как, Коль, дела? Допустила Маричка к экзаменам? Она такая, что не откажет.

— Писал, что я тебя подговаривал бежать? — спросил, словно не слышал его, Миколка.

Фред растерялся:

— Ах, ты про это! Тут, брат, такое дело, что без хитрости не обойтись. Иначе, Коль, я бы совсем на мель сел. Кстати, послушайся моего совета: вали все на Кесаря. Ведь это же он... И как это я сразу не додумался? Кесарь ведь нас обоих подговорил... Хочешь, завтра к Маричке зайдем?..

Всю свою силу, весь свой гнев, все, что накипело на сердце, Миколка вложил в свой удар. Фред упал на спину, взвыл, а Миколка, повернувшись, под удивленными взглядами мальчишек пошел не спеша домой. Он был готов принять какое угодно наказание...

На следующий день Мария Африкановна, держа в руках новое заявление Квачей, сочувствовала Миколкиной матери:

— Невероятно трудный ребенок! Невероятно! Я, как педагог, как ученый... как диссертант, накопила уже немало разнообразного материала, анализировала сложнейшие случаи, но что-нибудь подобное... Нет, нет, милая, не просите, не могу, знаете ли... И районо меня бы не поняло, и вся общественность... Сами понимаете — факты есть факты... Пройти мимо них невозможно, поощрять их мы не имеем никакого морального права. Советую вам набраться терпения, взять себя в руки, попытаться переломить его натуру.

Директорша посоветовала вывезти Миколку на лето куда-нибудь в деревню, в глушь, чтобы он пригляделся, увидел поближе, как живут настоящие люди, а в августе, когда она вернется из отпуска, заглянуть в школу. Возможно, к тому времени Мария Африкановна придет к какому-то выводу и что-нибудь посоветует.

Все лето Миколка пас в деревне бабушкину козу. Кто знает, набрался ли он хоть немного ума за лето? К августу многое выяснилось и для Марии Африкановны. Не то узнав про Миколкины неприятности, не то просто так себе, но Кесарь заявил директору школы, что это он подбил ребят путешествовать.

Кесаря исключили; к Миколке Мария Африкановна стала мягче. Разрешила в августе сдать экзамены, а затем выхлопотала для него перевод в школу-интернат.

Одним словом — свет не без добрых людей.

Миколка только что вернулся из кладовой. Там ему выдали брюки, ботинки, вельветовую куртку, трусы и рубашку. Разложив все это на кровати, он собирался переодеться. Но в это время до него долетел какой-то шум, гул. Школа сразу ожила.

Словно застигнутый врасплох преступник, Миколка моментально скомкал в узел все свое имущество и запихнул в тумбочку.

А в коридоре уже раздавался топот десятков ног, звенели голоса, смех.

Дверь в спальню быстро отворилась, на пороге стоял парень.

Уже после, немного освоившись, Миколка признал в нем парня, а сперва ему показалось, что сюда заглянул не то учитель, не то пионервожатый, но ни в коем случае не ученик — этот высокого роста, как тростинка гибкий, русоволосый молодой человек.

Заметив новичка, он осторожно прикрыл дверь и улыбнулся какой-то девичьей улыбкой. Одни только глаза его не улыбались, они были лукавые и пытливые, даже веяло враждебностью и холодком от их непроглядной небесной сини. Он чем-то напоминал Фреда, хотя совершенно не походил на него.

Но стоило только этому парню заговорить своим нежным, вкрадчивым голосом, как Миколка тут же забыл о Фреде.

— Честь имею... — манерно отсалютовал он правой рукой, но это получилось у него настолько естественно, элегантно, что если кто-нибудь сперва и готов был подумать, что он рисуется, то сразу же отказался бы. — Пополнение?

Миколка покраснел, отвел в сторону глаза, молчал.

— У нас будешь жить?

— У вас.

Синеглазый смерил Миколку с головы до ног, как бы оценивая и взвешивая: стоит ли с таким жить.

— Живи. Только тихо. Ну что ж, давай знакомиться.

Он подошел вплотную, Миколке даже голову пришлось задрать кверху — таким высоким был этот парень.

— Валентин Конопельский.

Конопельский так Конопельский, подумаешь — велика птица. Миколка пожал ему руку, но себя называть не стал.

Валентин насмешливо прищурил глаза, в них вспыхнул недобрый колючий блеск:

— А вот хамства, мистер, у нас не любят. С тобой знакомятся, как с достойным внимания, а ты даже не считаешь за нужное...

Эти слова так ошеломили Миколку, что он непроизвольно назвал свою фамилию.

Конопельский сразу смягчился:

— Вот это уже другой оборот! Курило, говоришь? Покуриваешь, значит? Втихаря или открыто? Папирос не принес?

Нет, Миколка совсем не знал, как себя вести в обществе этого необычного паренька. Это не Фред. И даже не Кесарь. С ним вообще говорить невозможно. Так и ловит тебя на крючок.

Дверь распахнулась, и в спальню ввалилась толпа ребят. Видно, это и были жильцы комнаты, потому что, не обращая внимания на Миколку и Валентина, бросились к своим тумбочкам, что-то в них клали или, наоборот, брали.

Миколка тем временем присматривался к ребятам. Одеты все одинаково: такие же брюки и точь-в-точь такие рубашки, какую он только что получил в кладовой, но сами все были разные. Если Конопельский носил аккуратную прическу и был подстрижен так, что его русые волосы плавно спадали ему на затылок, закрывая половину длинной шеи — а, так вот чем этот Конопельский напоминал ему Фреда — длинной и тонкой шеей! — то многие из вошедших совсем не имели причесок. Только у одного на голове творилось нечто невероятное, — это была не шевелюра, а целая копна волос, из-под которой даже шеи не видно, да еще черные кудлатые бакенбарды спускались ниже ушей. И одет не так, как все. Штаны те же, что и у всех, но до того узкие, что было удивительно, как они целы, не распоролись по швам. Рубашка выпущена поверх штанов. Парень, видать, из кожи лезет вон, чтобы не походить на других, хоть чем-нибудь отличаться.

Именно этот «стиляжка» первым из всех и обратил внимание на Миколку:

— Эй, Конопля, это что там за штымп маячит?

Конопельский возмутился:

— Прошу выражаться культурнее, лошадиная голова, здесь тебе школа, а не игорный дом в Монте-Карло!

Миколка и рот разинул — ну и парень этот Конопельский, все знает. Стиляга притворно удивился:

— Что, важная птица? Может, воспитатель какой?

Теперь глаза всех были направлены на Миколку. Скалят зубы, смеются... Еще бы: Миколка похож на воспитателя, как гвоздь на панихиду.

— Такая же птица, как и вы, мусью художник.

В комнату вошел еще один из ее обитателей. Он, вероятно, был лицом очень ответственным, так как сразу же заорал:

— А ну, вон из спальни! Так и знал — здесь!

Это был долговязый, неуклюжий детина с длинными руками, заканчивающимися здоровенными кулачищами, которые сразу бросились Миколке в глаза. Он знал цену таким кулакам. Знали это, видно, и остальные, так как стали поспешно, бочком проскальзывать мимо этого здоровилы за дверь. А он смотрел на всех из-под косматых бровей даже не сердито, а скорее свирепо, в любую секунду готовый на ком-нибудь испробовать силу своих кулаков.

Только Конопельский и стиляга-художник, что называется, даже ухом не повели. Да еще один, атлетического сложения школьник не только не испугался его сердитого окрика, а даже демонстративно развалился на кровати.

— Ты чего раскричался, Масло! — сверкнул Конопельский глазами. А потом на того, что на кровати: — Эй-эй, мистер Трояк! Пусти свинью за стол, так она и ноги на стол. Ты что? Пример новеньким подаешь?

Тогда долговязый, тот самый, что носил не то фамилию, не то прозвище Масло, уставился острым взглядом в Миколку:

— Опять новак?

Подступил близко, дохнул прямо в лицо ежевикой:

— К тебе обращаются, свинтус? Почему не отвечаешь?

— Ну так что, если новичок? — вызывающе ответил Миколка.

— Фамилия?

— Курило. Так что?

— Хм, Курило... — презрительно хмыкнул Масло. — Курило... Жив, значит, Курилка?

Загоготали обидно, на всю спальню. У Миколки загорелись уши. Так и подмывало дать кулаком в эту рожу с оскаленным ртом, с желтыми реденькими зубами. Но попробуй...

— Значит, жив...

Масло оборвал смех:

— Ну ты, Курилка... ты полегче...

В назревавший конфликт вмешался Конопельский. Елейным, воркотливым голоском начал:

— Да, да, мистер. Вы попали в человеческое общество, а всякое общество имеет свои законы, и они, да будет вам, уважаемый, известно, тверды и неумолимы. Закон есть закон, друг мой. И я, как представитель высшего класса млекопитающих, вам советую...

Но посоветовать Конопельский не успел. В коридоре тревожно и вместе с тем весело прозвенел звонок. Все сразу забыли и про разговор, и про Миколку.

— На обед!

Подхватился с кровати и мешковатый Трояк, азартно взъерошив на голове волосы:

— Ух, как супом запахло!

Миколка не шевельнулся. Да еще на Конопельского не подействовал этот сигнал. Он изучающе наблюдал за Миколкой и, когда все уже вышли, пригласил:

— Пошли, мистер, к столу, здесь не любят, когда кто-нибудь опаздывает. Еда, уважаемый, первое условие существования.

Несмотря на аристократическую рисовку, Конопельский все же был чем-то приятен Миколке. Поэтому он не стал отказываться и пошел вслед за ним в столовую.

Интернатский обед не отличался изысканностью: гороховый суп с гренками и жареная печенка с гречневой кашей. Но Миколке этот обед показался роскошным. Возможно, потому, что он был изрядно, голоден: дома не завтракал — очень волновался. Он бы все съел с большим аппетитом, если б не чувствовал на себе вопросительных взглядов, не замечал насмешливых гримас, не слышал перешептываний насчет его персоны:

— Новенький?

— Умгу.

— Что за птица?

— Обыкновенная Курка.

И приглушенный смех. Кто-то даже супом захлебнулся.

— Это что там за шум? — призвала к порядку воспитательница.

— Суп горячий...

— Если горячий — студи, дурачина! — Это посоветовал кому-то Масло.

Как бы там ни было, а Миколка опорожнил свои тарелки.

На третье подали мороженое. Сливочное, белое как снег.

— А мне фруктового... — начал привередничать какой-то первоклассник за соседним столом.

К нему вежливо обратился Конопельский:

— Вам такого красненького, мистер?

— Ага, мне красненького, аж розовенького такого.

— Как жаль, уважаемый собрат! Пора фруктового мороженого давно миновала.

Малыш вопросительным взглядом уставился на Конопельского:

— Почему?

— А тебе, уважаемый, неизвестно из чего делается фруктовое мороженое?

— Из фруктов...

— Из фруктов-то из фруктов, а как?

— Выдавливают...

— Вот дурачок! Как же ты его выдавишь? Это совсем не так, мистер, делается.

— А как? — заинтересовался уже другой, не тот, кто хотел фруктового мороженого.

— Коровку... Знаете, что такое коровка?

— Знаем! — отвечают первачки хором.

— Это такая рогатая... которая мычит.

— Вполне правильное познание мира, дорогие собратья. Пятерка!

— Ха-ха-ха!

— Го-го-го!.. — радуются мальки.

И про мороженое забыли.

Но Конопельский не забыл, о чем повел речь:

— Так вот. Корову кормят спелой, красной-красной клубникой. А потом доят. Молоко бежит красное-красное. И из этого молока делают фруктовое мороженое.

— Ну да?! — недоверчиво косятся на Конопельского слушатели.

— Ловко брешет!

— Сбреши лучше, — предлагает Конопельский. И отворачивается от малышей. Перед ним черноглазая девочка поставила порцию мороженого.

— Ешь, Конопля, и не говори малышам глупостей.

— Очень благодарен вам, панна Карина, — манерно склонил перед девочкой голову Конопельский и быстро принялся уплетать мороженое.

Столовая постепенно пустела. Интернатские не любили зря засиживаться за столом.

Первый день пребывания в интернате показался Миколке бесконечным. Но все же конец этому дню наступил. Раздался сигнал, ученики стали готовиться ко сну. Каждый стелил для себя постель, раздеваясь, аккуратно складывал на стуле одежду. Масло, который, оказывается, был в этот день дежурным по спальне, ревниво следил за порядком.

Миколка не сразу начал стелить себе, поэтому получил замечание:

— Эй ты, Курка, почему на насест не устраиваешься?

И хотя Масло сказал ему это совсем не обидно, а скорее сердито, Миколке все равно стало не по себе, однако он промолчал, понимал: начни возмущаться, от прозвища не избавишься, наоборот, увидят, что оно не по нраву, — так и прилипнет к нему эта «Курка».

Он поскорее разобрал постель, разделся и уже хотел шмыгнуть под одеяло, как вдруг...

— Эй, Курка! — остановил его властный окрик. — Куда лезешь в кровать с такими лапами? А ну, марш ноги мыть!

Миколка критически осмотрел свои нижние конечности. Они были чистыми, только загорели и потрескались — как-никак, лето в деревне провел.

— Они чистые...

— Без разговоров! Вы слышали? Он еще и кудахчет... Иди вымой!

— Не пойду! — обозлился Миколка.

Масло сузил глаза, сжал кулаки и стал наступать на Курило.

— Приказ дежурного — закон, мистер Курило, — спокойно отозвался Конопельский, — поэтому не стоит спорить, тем более, не было еще случая, чтобы воздух, солнце и вода вредили здоровью человека.

И если бы не рассудительное, хотя и неприятное своей поучительностью вмешательство Конопельского, Курило в первый же вечер вступил бы в конфликт с интернатовцами. Итак, вовремя остановив себя, он потупился и молча пошел к двери мимо торжествующего Масла.

Сдерживая гнев, Миколка усердно тер и без того чистые упругие икры. Нет, если так и дальше пойдет в этом интернате — он за себя не отвечает. Или его убьют насмерть, или он кому-нибудь зубы пересчитает. Это не люди, а какие-то первобытные... ну, как их там?.. Про которых в учебнике зоологии, не то в учебнике истории... — хм, уже забыл, где про них пишется. Каждому обидное прозвище приклеют, смеются, орут как полоумные. Единственный приятный человек — это Конопельский. Да и тот какой-то чудной, не понять его. Барчука из себя корчит, говорит так, что и не разберешь, что к чему. А начитанный. Все знает. Видно, из круглых отличников.

Сразу же после обеда Валентин подошел к Миколке. Заговорил. Миколка искал его общества, так как чувствовал себя чужим, одиноким и незаметным в этом неугомонном собрании детворы.

— Не желаете ли, мистер, прогуляться в нашем родовом парке?

Хоть как-то и свысока, с глубоко затаенной насмешкой прозвучало это витиеватое предложение, но Миколка ему обрадовался.

Они направились в дубовую рощу.

— За какие такие грехи, святой падре, вы в наши пенаты попали?

Миколка впервые слышал эти чужеземные слова, однако суть их уловил.

— Да, можно сказать, что без всяких грехов...

— Ну уж, сюда никто не попадает из тех, кому можно маминой кашкой кормиться. Здесь собрался чистейший бомонд.[3]

Миколка только глазами лупал. Потом вспомнил, что он тоже не случайно очутился в интернатских стенах, и вздохнул:

— Оно, конечно, у каждого есть какая-нибудь причина...

— Это верно, — согласился с ним Конопельский и не стал дальше расспрашивать. Только немного спустя поинтересовался:

— Табелек, надеюсь, у мистера в ажуре?

Тут уж и Миколка решил показать себя перед Конопельским:

— В полном порядке — чуть было на второй год не оставили.

На Конопельского это не произвело впечатления, и Миколка пожалел, что выболтал свою тайну.

— Тут до этого не дойдет. Сразу возьмут на буксу...

Они вошли в чудесную рощу. Дубы стояли еще зеленые, раскидистые, будто только что напились густой зелени, а березы, почуяв близость осени, пожелтели, стояли скучные.

Утоптанная ребячьими ногами тропинка была усыпана березовыми червонцами, перемешанные с песком, они жалобно звенели.

Подошли к налитому небесной синью озеру. На берегу копошилась детвора, ребята плескались в узенькой загородке, словно рыба в плетушке.

Берегом озера побрели в чащу леса.

— Так, мистер, — философствовал Конопельский. — Значит, вольный казак попал к туркам в неволю. Это тебе, уважаемый, не вольная волюшка. Это, брат, интернат.

— А чем здесь плохо? — пожал плечами Миколка.

— Кто говорит, что плохо? Наоборот! Здесь — красота. Коллективная форма воспитания молодого поколения. И для родителей облегчение и государству спокойнее. Однако же, как учит нас диалектика, все соткано из противоречий. Там, где ты увидал красоту, приглядись повнимательнее и сразу приметишь гадость...

Миколка только глазами моргал да диву давался: неужели Конопельский просто ученик, обыкновенный восьмиклассник? Не может быть — вон какие вещи ему известны, рассуждает не хуже учителя.

А Конопельский решил совсем доконать Миколку своей ученостью:

— Живя в обществе, уважаемый, нельзя быть свободным от общества.

Ну и завернул! Миколка даже головой помотал. Нет, такому парню все можно простить: и что он свысока смотрит, и насмешливость, и показной аристократизм, все, все. Он на это имеет полное право.

До самого вечера гуляли они в лесу, разговаривали. Конопельский сводил все к тому, что, живя в обществе, нужно уважать общество, слепо и безоговорочно подчиняться ему.

Вспомнив про Масло, Миколка подумал, что тот тоже принадлежит к обществу и перед ним придется склонять голову. Возразил:

— А я никому не подчинялся. Даже родной матери.

Конопельский улыбнулся одними глазами:

— Всякое государство, мистер, имеет свои законы и требует, чтобы их уважали и выполняли. И горе тем ослушникам, которые посмеют нарушить закон.

Когда Миколка, вымыв ноги, вернулся в спальню, все ребята были уже в постелях. Они о чем-то горячо спорили, но, услышав, что скрипнула дверь, сразу же замолчали. Миколка поначалу насторожился: может над ним смеялись? Потом обиделся: не замечают его, нарочно не замечают... Юркнул под одеяло, вытянул ноги, блаженно улыбнулся — набегался за день. Будто бы ничего и не делал, а вон как ноги ноют.

Дверь тихонько приоткрылась. Просунулась голова воспитательницы. Миколка уже знал — это Лукия Авдеевна, она дежурила в ту ночь.

— Спите, мальчики? — ласково спросила она.

— Спим, спим, Лукия Авдеевна, не беспокойтесь...

— Наша спальня передовая!

— Ну, спите, спите, мальчики, молодцы. — Довольная воспитательница тихо прикрыла дверь.

В ответ приглушенный смех. Потом все затихло.

Миколке не спалось. Хоть и устал за день, наволновался. Дома давно бы уснул. Стоит, бывало, ему положить голову на подушку, как сон моментально смыкает веки, тянет в какой-то мутный водоворот. Раньше Миколке никогда не удавалось уловить момент, когда сон окончательно брал власть над ним. А тут... Не то сон на новом месте не мог его отыскать, не то его куда-то прогнали ребята, которые так и ловили случай, чтобы позубоскалить, поиздеваться над новеньким. Вот так попал в компанию, влип... в общество. А еще передовой спальней называются, перед воспитательницей себя выставляют. Ну ничего, Миколка уже не ребенок, он себя в обиду не даст, выслуживаться не будет и всяким Маслам потакать не станет. Пусть со своими кулачищами не носится — у Миколки тоже на руках мускулы есть, а кулаки хоть костлявые, но если кто тронет, век будет помнить. Подумаешь...

Знакомые круги желтой пеленой проплыли перед глазами, Миколка сладко потянулся, готовый отдать себя в полное распоряжение сна, но вдруг насторожился, открыл глаза.

Не то показалось, не то в самом деле его одеяло, словно живое, поползло к ногам, оголились плечи, живот... Лежал, прислушивался. А одеяло куда-то ползло, ползло... даже волосы на голове дыбом встали. Да что это в самом деле такое? Никого поблизости нет, ребята спят, посапывают, кое-кто даже храпака задает, а с него одеяло ползет, ползет...

Натянул до самого подбородка. Поднял голову, посмотрел: может кто-нибудь балуется? Никого возле кровати нет, в комнате полумрак, за окном луна. Одеяло само, наверное, к ногам сползло. Успокоился, размечтался. Значит, здесь остаться на второй год не дадут. Сразу на буксир берут. Перед глазами почему-то возникла та девочка, что разносила мороженое. Чернявая, кареглазая. И до того на вид приятная, сразу и не подумаешь, что такая может тебя на буксир подцепить. А вообще... Пусть бы задачи за него решала. Она бы решала, а он только смотрел на нее доверчиво, делал бы вид, будто хочет понять, слушает ее, а сам бы не слушал и не старался вникнуть в то, что она болтает. И вообще, ну их этих Карин-Марин, от них горя не оберешься... А все же интересно, как ее зовут? В самом деле Карина? Или это у нее прозвище такое? Их тут всем дают. Конопельский — Конопля, Маслов — Масло, Трояцкий — Трояк, Зюзин — Зюзя... И он, Курило, уже не Курило, а Курилка, Курка... Вот гады! Выдумают же... ко-ко... И у него перед глазами побежала белоснежная квочка с красненьким гребешком: ко-ко-ко... Он даже руки протянул — ловить стал, но не поймал. Не помнит, как сел на кровать. А когда квочка скрылась, видит: одеяло опять уползло от него куда-то и он сидит на кровати голый, руками разводит.

Тьфу! Что за наважденье такое?

Натянул одеяло, улегся удобней, подоткнул концы под себя. Пусть попробует теперь сползти! Уж теперь не сползет. И снова хотел задремать. Его соседи так высвистывали носами и так храпели, что Миколка начал тревожиться — уснет ли он под такую музыку. Потом насторожился: уж очень подозрительно храпят. И почему одеяло с него все сползает? Вот опять!..

Одеяло как бы ожило, натянулось и старалось сползти с него. Незаметным движением он крепко зажал рукой одеяло, а оно все ползет и руку за собой тащит. Ну и разбойники! Но все-таки кто это тащит? Наверно, кто-нибудь под кроватью залег. Ну погоди, я тебя проучу...

Миколка неожиданно отпустил одеяло, и оно, словно обрадовавшись свободе, быстро поползло с кровати. Миколка напрягся и, как пружина, соскочил на пол, стал шарить руками.

Вспыхнул свет, со всех подушек поднялись головы, насмешливые глаза издевались над растерявшимся Миколкой.

— Ты кого там, Курка, ловишь? — недружелюбно спросил Маслов.

Ребят душил смех, но громко смеяться они боялись: еще разбудишь всю школу. Поэтому они хихикали, хмыкали, фыркали. А Маслов все допекал:

— Ты что, припадочный? Спросонья по комнате бродишь? Может быть, ты лунатик? Ребя, он лунатик! Вот так подсунули нам друга. Ложись, спи, не ползай по полу ночью, все равно ничего не найдешь.

Осмеянный Курило нырнул под одеяло. Свет погас, хихиканье и фырканье долго еще не стихало. Не стихал и сдержанный шепот: «Эх, как он прыгнул! А? Только кости об пол загремели...»

Миколку душили горячие слезы. Но он молчал. Понимал: протестовать ни к чему. Был бы он на их месте, тоже смеялся бы.

Скоро послышалось глухое сонное посапывание, причмокивание губами, воркотливое похрапывание. И Миколка дал волю тихим слезам; так незаметно в слезах и уснул.

Проснулся под аккомпанемент дикого гогота и хихикания. За окном сияло солнце. Ребята уже были одеты и, поглядывая на Миколку, хватались за животы.

— Эй ты, Курилка! — кричал Маслов. — Ты что, крысами питаешься? А Конопля говорил, что он вегетарианец или как это называется? Ты что, жить без них не можешь?

Миколка, будто ошпаренный, подхватился с кровати. У него из-под подушки торчала дохлая крыса с длинным голым хвостом.

После завтрака к Миколке подошел Конопельский. Играя своими синими глазами, кокетливо спросил:

— Ну-с, мистер, теперь понял, что, живя в человеческом обществе, от него никуда не денешься?

Сразу же, как только встали, все выстроились на физзарядку. Миколка очень «любил» ее — в школе тоже перед уроками каждый день «заряжали», но у него всегда недоставало нескольких минут, чтобы прийти на нее своевременно. А тут пришлось махать руками, дышать глубоко, нагибаться и приседать, сопеть и потеть. Сперва казалось, что он не выдержит этого издевательства, но к концу даже немного понравилось — вместо усталости налился бодростью. Облегченно вздохнув, решил: что ж, как-нибудь можно перетерпеть эту зарядку.

После зарядки повели к реке — кто искупался, а кто просто умылся. По-разному умывались: кто до пояса, а кто только нос намочил, да и то с писком и визгом. Миколка не упустил случая как следует выкупаться в утренней прохладной воде. Он плескался до тех пор, пока физкультурник не приказал ему выйти на берег.

В воде было тепло, а на берегу дрожь пробрала. Хотел одеться, но... даже языка лишился от возмущения и растерянности. Да и как не возмущаться — вся его одежда была мокрой и еще в песок втоптана.

Другой бы поднял крик, потребовал бы расследования и наказания виновных, а он ничего. Только покраснел весь, сердито засопел носом и стал разбирать манатки. Но одеться было невозможно. Так и понес скомканную одежду под мышкой. Хорошо, что новую, интернатскую не надел, в домашней выбежал на зарядку. На вопрос физкультурника ничего не ответил. Думал об одном: как обнаружить того мерзавца, что дохлую крысу под подушку подсунул и одежду вымочил, да проучить его так, чтобы до новых веников помнил, за семь верст обходил.

В спальне их встретила Лукия Авдеевна:

— Мальчики, мальчики! Быстренько, быстренько! Заправляйте кровати, наводите порядок! Не подкачайте, не упускайте первенства...

— Мы стараемся, Лукия Авдеевна! У кого лучше, чем у нас?

— Молодцы! О, вы у меня образцовые, организованные... А это что такое?

Лукия Авдеевна увидела Курило с одеждой под мышкой.

Он молча прошел к своей кровати и открыл тумбочку.

— Это новенький? Курилов или как тебя? Ну что за вид? Что за мода?..

Миколка даже рта не успел открыть. За него ответили:

— Это он в одежде купался. Чудак!..

— Он раздетый плавать не умеет...

Лукия Авдеевна рассердилась:

— Действительно, какие-то фокусы... Пятно на всю спальню.

Тут все заорали:

— Лукия Авдеевна! Это почему же на всю спальню?

— Это что же такое? Мы должны отвечать за Курилку какого-то?

— Несправедливо!

— Одна паршивая овца все стадо портит.

— Забирайте его от нас, и баста!

Миколка тем временем не спеша оделся во все новенькое, согрелся, перестал дрожать. Выкрики ребят его не трогали. Ну и пусть убирают — и из спальни, и из школы, он о такой шантрапе, как здесь, ничуть не пожалеет.

Лукия Авдеевна на первый случай обошлась с ним милостиво:

— Курилов! Смотри, чтобы это было в последний раз. Только ради передовой спальни тебе прощаю.

До самого обеда все шло нормально. Все относились к Миколке как будто ничего не произошло. Лукия Авдеевна, — а она знакомила их в этот день с классом и с новой мастерской, — рассказала о действующих в школе порядках, о планах на будущее. Потом организовала игру в волейбол — играли все — мальчики и девочки, было весело, хохотали...

Перед обедом забежали в спальню: кому нужно переодеться, кому взять мыло руки помыть, каждому что-то надо. Когда Миколка проходил мимо стола к своей кровати, его сильно толкнули. А того, кто его толкнул, тоже толкнули... Словом, разобраться в том, кто кого толкнул, было невозможно, а Миколка чуть не опрокинул стол. Ушибся — не беда. Беда в том, что со стола упал графин с водой и разбился вдребезги.

В спальню не замедлила явиться Лукия Авдеевна.

— Лукия Авдеевна! — бросились к ней наперебой жаловаться. — Курилка посуду бьет!

— Лазает, как медведь косолапый! — Это Масло подливает масла в огонь.

— Да я... — пытался оправдаться Миколка, но, встретившись с лукавыми, насмешливыми искорками в глазах ребят, прикусил язык. Он видел: не оправдаться.

— Курилов! — снова напала на него Лукия Авдеевна. — Это безобразие! Ты понимаешь, что каждая вещь, что находится в спальне, да и вообще в школе, денег стоит? А имеешь ли ты понятие, откуда эти деньги берутся? Наше советское государство на каждую вещь их нам дает, а мы будем вот так бессовестно уничтожать и портить общественное имущество?! Стыдно, стыдно и еще раз стыдно, Курилов! Одного дня не пробыл в школе, а уже натворил такого... такого... Одним словом, на первый раз прощаю тебе только ради того, чтоб не испортить репутации передовой спальни. А графин купишь на свои деньги — государство не должно убытки терпеть. Тебе понятно, Курилов?

Миколка принял это как должное. Кивнул головой и вместе со всеми направился в столовую.

— Молодец, Курилка! Не хнычет, не жалуется, — услышал он чей-то голос.

Миколка только пренебрежительно шмыгнул носом — за кого они его принимают? Доносчиком и хлипалой он никогда не был и не будет.

После обеда Лукия Авдеевна приказала:

— Мальчики! Мертвый час. Спать! Обязательно спать. Имейте в виду — целый год даже вздремнуть не дам, а сегодня — отдых.

Миколке этот приказ показался каким-то диким. Он днем, бывало, не то что поспать, а даже присесть не выберет времени. А тут целый час валяйся. Порядки! Однако приказ принял покорно, подчинился.

Решил полежать не раздеваясь. Но только прилег на кровать, как на него сразу налетели, как на сыча сороки:

— А ну, разденься сейчас же!

— Ишь, хамлет, спальню подводит.

— Э, мистер, так дело не пойдет!

Чуть не съели. Не рад Миколка, что кровати коснулся. Но и отступать было не в его характере. А тут в голову полетела чья-то подушка, за ней другая, потом кто-то схватил его за ногу, потащил на пол — и пошла потасовка.

— Ребята! Гляньте-ка, что под одеялом-то у него!

Встали, отпустили Миколку. Ему и самому было любопытно взглянуть, что они там нашли, хотя он ничего не клал.

— Ишь, молокосос, сигаретки курит!

Миколка даже присел от неожиданности. Он не выкурил в своей жизни ни одной папиросы. Попробовал как-то, раз затянулся, с полчаса потом кашлял. После этого табачного дыму терпеть не мог.

Маслов вертел в руках сигареты. Его обступили, рассматривали пачку, будто какое заморское чудо.

— Надо Лукии Авдеевне заявить, — предложил Трояцкий.

— В стенгазету карикатурку бы... — потирал руки Митька Зюзин. Он был художник и член редколлегии школьной стенгазеты.

— Мистеры! Мистеры! Как не стыдно! Во-первых, за всякий донос — дают в нос, а во-вторых, какое вы имеете право захватывать чужую собственность? Верните сейчас же сигареты владельцу.

Конопельский вырвал у Маслова сигареты и с заискивающей улыбкой протянул их Миколке:

— Битте, мистер!

Миколка отшатнулся:

— Не мои... У меня не было сигарет...

На него со всех сторон набросились:

— Смотрите!

— Вот нахал!

— У него под одеялом...

— Вы еще не улеглись?

Даже не заметили, как вошла Лукия Авдеевна.

Ей навстречу поспешил Конопельский:

— Тут, Лукия Авдеевна, возник вопрос один. Вот мы и спорим. Как хорошо, что вы пришли, — помогите нам.

С лица Лукии Авдеевны моментально исчезла добрая благодушная улыбка. Оно сделалось озабоченным, а глаза испуганно забегали. Не дослушав Конопельского, воспитательница растерянно сделала шаг к двери:

— Потом, потом. Я очень спешу... Запомните: после обеда общешкольное собрание.

И она поспешила покинуть спальню.

— Порядок! — потирал руки Конопельский. — Выкурили...

Курило не понимал, почему воспитательница так быстро ретировалась из спальни, и в то же время подозревал, что она боялась всяческих каверз и поэтому избегала вмешиваться в споры учеников.

Конопельский опять подошел к Миколке:

— Так говоришь, не твои?

— Не мои.

— Ладно. Если не твои, то будут наши.

И он спрятал сигареты в карман.

Не раз еще в этот день нарывался Миколка на неприятности. Он видел, что ребята их устраивают нарочно. И хотя внутри у него все кипело, но он молчал. Должен был молчать. Протестовать, жаловаться не имело смысла. Все равно этим ничего не добьешься. Одно могло спасти его — бегство. А куда побежишь? Кто знает, где находился тот третий остров, где Миколка нашел бы надежное пристанище. А кроме того, он как-то интуитивно, чисто ученическим чутьем знал, что все это скоро пройдет, что им надоест над ним издеваться, нужно только выдержать, не сорваться. Сжав зубы, он сносил все обиды, старался не замечать их или, вернее, делать вид, что не замечает тех неприятностей, что на каждом шагу подстерегали его.

И он не ошибся. Разрядка настала, как только вся школа погрузилась в сон. Выждав, когда в коридоре затихнут шаги дежурного воспитателя, соседи Миколки, как суслики из нор, выползли из-под одеял и подошли к раскрытому окну. За окном тихо шумели хилые, только что посаженные весной, а поэтому преждевременно пожелтевшие липы, рассыпал серебряную пыль ущербленный месяц.

Из окна спальни восьмого класса утренним туманцем вился кверху сизый табачный дымок. Курили молча, поочередно прикладываясь губами к руке Маслова. Только Конопельский, как настоящий аристократ, разлегшись на подоконник, лениво потягивал свою сигарету.

Порядочно прошло времени, прежде чем он окликнул Курило:

— Эй, мистер! Дымку глотнешь?

Миколка сразу не понял, о чем его спрашивают.

— Курить хочешь?

— Не-ет...

— Как знаешь... Но смотри — язык за зубами...

— Да я что...

— Ну, молодец! Сразу видно, свой парень.

И тихо засмеялся:

— Выдержал испытание. Не побежал к директору. А то знаешь, какие есть... тонкокожие... Но такие у нас не приживаются... А ты, выходит, свой в доску... На, бери, кури. У нас, брат, принцип коммунизма: все за одного и один за всех. Запомни — в компании не пропадешь.

— Ну, смотри, Курилка, если подведешь... — угрожающе предупредил Маслов.

Первого сентября — всегда праздник, и хотя Миколке уже через неделю не хотелось ходить в школу, но в первый день нового учебного года он шел в нее не только с охотой, а даже с каким-то душевным трепетом. Пока Миколка сидел в младших классах, он каждый раз в этот день тащил в школу такой огромный букет, что приходилось удивляться, как ему было под силу донести, можно сказать, целый сноп цветов. Его всегда волновала встреча с одноклассниками после долгой летней разлуки. Они казались ему какими-то новыми и даже как бы чужими: все заметно подрастали — одни становились серьезнее, другие разговорчивее, третьи доступнее, четвертые — спесивее. А уж рассказов, расспросов было! А сколько шуму в тот первый день!

То, что увидел он в первый день занятий в школе-интернате, превзошло все его ожидания.

Проснувшись утром, одеваясь и умываясь, даже стоя на физзарядке, он вспоминал родную школу. Щемило сердце: как там будет хорошо! Соберутся мальчишки, девчонки... «А где Курило?» — спросят они. «Ах, в интернате! Бедненький! Но так ему и надо, ходил всегда с грязными ногтями, нестриженый, дежурить отказывался». Это Валюшка-мушка так скажет. А сама жалостливо заморгает глазенками. Ведь говорит не то, что думает. И она, и все остальные пожалеют Миколку. Только Фред будет рад. Изменник!

Вспомнив про Фреда, Миколка энергичнее замахал руками. Да из-за одного Фреда не желает он видеть ни прежней школы, ни своего класса. Пусть что хотят, то и думают. И не нужны ему ни звонок, ни речи, ни первоклассники с их букетами. Он и в интернате проживет. Без букетов, без первых звонков, безо всяких этих торжественностей.

Но Миколка ошибся. Сразу же после завтрака им велели всем выйти на школьный двор и выстроиться поклассно. Даже его товарищи по спальне, услышав такой приказ, как-то притихли, переоделись в новенькое; видимо, их волновало таинство предстоящего школьного праздника.

Широкий двор бурлил. Школа выстроилась на торжественную линейку.

Запела труба, дробно застучал барабан. По спине у Миколки пробежал холодок. Он забыл о том, что стоит среди интернатовцев, — он снова в школе. Цветут кругом красные галстуки, белеют снегом рубашки. И цветы. Так много цветов, что удивительно, откуда их столько взяли в этом глухом месте.

Рапортовали отряды. Рапортовала дружина. Рапортовал директору старший пионервожатый. Голос у пионервожатого — густой баритон, его слышно в отдаленных уголках соседнего леса; шевелюра густая и пышная, сам молодой-молодой, да такой красивый, что Миколке завидно стало — везет же людям.

С речью к ученикам обратился Леонид Максимович. Поздравил их с новым учебным годом. Пожелал успехов, здоровья. Ни укоров, ни наставлений. И сразу же к первоклассникам:

— Вы, дети, впервые переступаете порог школы. Сейчас для вас лучший подарок — звонок. Прислушайтесь к нему, он вас зовет в большую жизнь. А в конце учебного года вы дадите его тем, кто расстанется с нашей школой...

Значит, и тут то же самое. Видно, во всех школах так повелось, что младших приветствуют старшие, а старших провожают младшие.

— Берите пример со старших, пользуйтесь их опытом...

Миколка глянул на Маслова. Рядом с ним Зюзин, Трояцкий; Конопельский чуть поодаль, задумчиво и лукаво улыбается одними глазами. С таких возьмешь пример. Эти научат. Если все такие в интернате, то — бедные, бедные первоклассники...

Леонид Максимович будто перехватил думы Миколки:

— А старшим нужно учиться, жить и работать так, чтобы младшие от них учились только хорошему, чтобы они гордились своими старшими товарищами и помнили их за добрые дела всю жизнь.

Запомнят... Эти вот — Масло да Конопельский — подсунут им под подушку дохлую крысу, заставят сигаретки курить, они на всю жизнь их запомнят, как же!

Под конец от малышей выступил какой-то ученик. Глазенками морг-морг — обещает быть дисциплинированным, хорошо учиться, брать со старших пример... Смешной! Погоди, возьмут тебя Масло или Трояк с Конопельским под свое влияние, будешь и дисциплинированным и честным.

Кинул взгляд в сторону соседей. Конопельский блуждает взором где-то под небесами, позевывает. Масло, сердито насупившись, недовольно посапывает. Трояцкий, скрестив на груди руки, презрительным взглядом обводит площадь.

А вон девчонки. Впереди — Карина. Она рослее других, виднее. Чернобровая, смуглая, а глаза... Нет, на такую невозможно не засмотреться, даже Миколке.

Загремел барабан, затрубил горн. Выпускница, выступавшая с речью, зазвонила в колокольчик. Над дверями школы и во всех коридорах громко и резко звал на уроки электрический звонок. В руках девочки был серебряный праздничный колокольчик, и звон его был серебристый, нежный.

Первыми повели первоклассников. Немного смущенные всеобщим вниманием, немного растерянные, немного стесняющиеся, немного напуганные — они то растягивались, то сбивались в кучу, а в дверях и вовсе застряли. Пришлось воспитательницам вмешаться, чтобы они как-нибудь прошли. Второклассники промаршировали бодро, с торжественными улыбками — смотрите, мол, какие мы, уже все умеем. Третьеклассники прошли просто, как на занятия. Хватит баклуши бить, хоть и нет желания садиться за парту, но нужно. Четвертые классы брели с явной неохотой. Они успели уже постичь ту премудрость, которая говорит, что учиться, конечно, надо, но кто это выдумал садиться за парту, когда еще лето в разгаре и только бы бегать да резвиться на воле.

Пятый класс шел с лучшим настроением, ведь как-никак, в пятом одних учителей будет человек двадцать, не меньше... Старшеклассники плелись с безразличным видом, как обреченные, вразвалку, с постными лицами, словно люди, которые осознали и необходимость всего того, что они совершали, и в то же время абсолютную бесполезность своих действий. Позвали — пришли, прикажут разойтись — через полминуты ни одного не увидишь.

Расходились по классам. Просторные коридоры, натертый до блеска пол гудели и сотрясались. Со стен на своих молодых незнакомых потомков смотрели бородатые классики литературы.

Миколка шел позади Конопельского, Маслова, Зюзина и Трояцкого. Он топтался на месте, пропуская вперед и других ребят своей спальни. Ему ни с одним из них не хотелось стать соседом по парте. Даже и с теми, что были молчаливы, как рыбы, и незаметны, как мыши.

Еще вчера обратил он внимание, что парты в интернате особые — в школе у них они были черные, испещренные вдоль и поперек лезвиями ножей, а тут — белые, словно вырезанные из слоновой кости.

Окинув взглядом белые ряды парт, облюбовал себе место почти в углу, в сторонке. Не раздумывая долго, уселся. Остальные ученики тоже уселись, и Миколка был в полной уверенности, что за партой будет сидеть один. Это его вполне устраивало.

Захлопали крышки парт, поднялся знакомый шум в классе, который сразу утих, когда в дверях появился директор школы Леонид Максимович. Он преподавал у них историю. Миколка облегченно вздохнул — значит, будет блаженствовать без соседей, один на парте.

Однако радость его была преждевременной. Вслед за Леонидом Максимовичем в класс вошла Карина. Она принесла свернутые карты и мел. Положив все это возле доски, окинула изучающим взглядом класс, отыскивая для себя место. Миколка ушам своим не поверил, когда услышал:

— Возле тебя, Курило, место свободное?

У Миколки язык будто к небу прирос, совсем онемел парень. Карина уверенно села за парту, твердо оперлась руками о крышку и уставилась глазами в учителя.

Леонид Максимович начал урок. Ошеломленный такой неожиданностью, Миколка не сразу понял, о чем говорил учитель. Такие неожиданности хотя и случались с ним в жизни, но не очень уж часто.

Возможно, Миколка не заинтересовался бы так Конопельским, если бы не Карина. Он старался сделать вид, что ничуть не смущен соседством и что ему совершенно безразлично, кто будет сидеть с ним рядом. Он ни разу даже не посмотрел в сторону соседки. Впереди сидел Валентин Конопельский, поэтому все внимание Миколка сосредоточил на нем, словно ничего более интересного в классе не было. Даже на Леонида Максимовича не смотрел, потому что если на него смотреть, в поле зрения попадала Карина, а он не хотел ее видеть. Не хотел, и все! И пусть не очень Карина сверкает здесь своими шоколадными глазами, пусть не кичится своей черной, как ночь, косой, — подумаешь, Кармен! Все-равно он на нее не посмотрит, не заговорит с ней. Еще чего не хватало! Поэтому он будет смотреть на Валентина, уж очень ему хотелось понять, что за человек этот Конопельский.

Вот он и поставил себе целью раскусить Коноплю.

Тут он поймал себя на том, что не только примирился с окружающим, но и усвоил интернатскую манеру укорачивать фамилии. Сам ведь тоже должен был привыкнуть к обидному — Курилка.

Конопельский, казалось, совершенно не слушал Леонида Максимовича. Учитель рассказывал о том, что они будут изучать по истории в этом учебном году. Он рассказывал интересно, занятно, а Конопельский рылся в парте, перебирал какие-то бумажки. Леонид Максимович посмотрит в их сторону и встретится с большими синими глазами Конопельского. Но стоит ему чуть отвернуться, как Конопельский опять шарит глазами где-то под партой.

Директор объяснял понятно, доходчиво и, как ни странно, ни разу не заглянул ни в тетрадку, ни в книгу. Вычитать из книги легко, а вот попробуй прямо из головы, это не каждый сумеет.

Поэтому такое неуважительное отношение к учителю со стороны Конопельского и раздражало и оскорбляло Миколку. А что если б Леонид Максимович взял да врасплох и спросил бы его, о чем идет речь, вот вогнал бы в краску!.. Форсит этот Конопельский, думает, лучше его нету, и ни учителя, ни директор ему нипочем. Даже за партой сидит не так, как другие — развалился небрежно, ногу за ногу заложил. Его поведение, видимо, бросилось в глаза и Леониду Максимовичу. Он вдруг остановился на полуслове и выжидающе, прищуренными глазами посмотрел на Конопельского. Тот вроде как растерялся, смутился, но это только на миг. Положив правую руку, он левую поднял вверх.

— Вопрос можно?

— Пожалуйста.

Конопельский подчеркнуто вежливо кивнул головой, поднялся на свои длинные ноги, поправил прическу, кашлянул.

— А в этом году экскурсия в Исторический музей будет?

— Будет. А пока слушай внимательнее урок.

— Ясно.

Конопельский сел. Он был доволен. Как-никак, а ему удалось отвести от себя подозрения директора и показать, что он не только слушает, но и кровно заинтересован в том, о чем тот говорит.

Миколка понял: директора Конопельский все же побаивается. А может, просто не хочет портить с ним отношения. Бросил бумаги, взял ручку и наклонился над партой, сделав вид, будто собирается что-то записывать.

Зато на следующем уроке — украинской литературы — он прямо-таки, что называется, распоясался.

В класс вошла молоденькая учительница с университетским значком на розовой кофточке. Она вся пылала, не то от волнения, не то цвет кофточки окрашивал ее миловидное личико.

Выглядела она чуть старше Каринки, и Миколка невольно ей позавидовал: такая молоденькая, а уже учительница.

Учительница крепко прижимала к груди учебники и тетрадки, словно держалась за них. Казалось, отними у нее их — она заплачет и в страхе убежит из класса.

Ребята ее знали. В прошлом году Марина Ивановна проходила у них в школе педагогическую практику.

Ей обрадовались. Карина спросила:

— Опять вы к нам на практику?

— Нет. Теперь я буду работать в вашей школе.

— Не в вашей, а в нашей, — прогудел Конопельский тихо, но так, что все слышали.

Учительница расцвела, будто пион.

Склонилась поспешно над столом, разложила свои книги, раскрыла тетрадь; все, видимо, вылетело у нее из головы, и она надеялась, что тетрадка поможет.

А Конопельский в это время, не скрывая торжества, смотрел на ребят своими синими насмешливыми глазами:

— Тише, дети! Чапай думает.

Это было брошено нарочито приглушенным шепотом, но он долетел до слуха молодой учительницы. Она конвульсивно закусила пунцовую губку, беспомощным взглядом обвела класс, попросила:

— Призываю к порядку, дети...

Кто-то фыркнул. Маслов пробурчал:

— Де-е-ти...

Учительница никак не могла овладеть собой.

— Да замолчите же! — прозвучал раздраженный голос Карины.

Миколка был удивлен. Ого! Это не девчонка, а настоящий мальчишка, с такой только свяжись. Вон как горят у нее глаза, ну и строгая!

В классе наступила тишина. Марина Ивановна благодарно посмотрела на Карину и поспешила уткнуться глазами в тетрадь.

— Тема нашего сегодняшнего урока...

Ее голос постепенно приобретал силу, звучал все увереннее, и даже тем, кто еще недавно не собирался ее слушать, пришлось стать внимательнее.

Миколка улыбнулся: остался Валентин в дураках.

Но он не знал Конопельского. Именно в то самое время, когда Марина Ивановна уже успокоилась и повела урок в соответствии с планом, когда она позабыла, что на столе перед ней лежит план, Конопельский подмигнул Маслову.

Маслов понял его и лукаво сощурил глаза. И сразу нормальный ход урока прервался, внимание учеников переключилось на Маслова.

Тот ерзал на парте, глухо бурча.

— Что случилось, Маслов? — спрашивает учительница.

Маслов мешковато встает, сопит носом:

— Да вот... не дает слушать...

И он сердито покосился на свою соседку — тихую, смирную девочку. Та съежилась, растерянно повела плечами:

— Я не даю слушать?

— Вертится, толкается... Рассадите нас с ней.

Девочка быстро схватила свои книги:

— Пожалуйста!

Она уже высматривала, где есть свободное место.

Марина Ивановна утеряла нить своего рассказа и стояла растерянная, бледная, нервно покусывая губу. А Конопельский тут как тут. Учтиво, даже слишком учтиво поднял руку и поблескивает лукаво глазами.

Учительница поспешила использовать случай:

— Что тебе, Валентин?

— Можно вопрос?

— Вопрос? — совсем растерялась она, но машинально кивнула в ответ головой: спрашивай, мол.

Конопельский воровато покосился на класс, откашлялся:

— Скажите, пожалуйста, сколько художников-академиков было в России при жизни Шевченко?

Учительница вспыхнула, панически стала перебирать на столе книги, тетради. Конопельский не спеша уселся на место, заложил ногу за ногу и с победоносным видом смотрит на класс: что, мол, ловко я ее загнал на мель?

Учительница еще не нашлась, что на это ответить, а уже тянет вверх руку Зюзин. И она поднимает глаза на него:

— Что у тебя?

— А сколько всего оригинальных картин написал за свою жизнь Шевченко?

Тут уже девочки, видя, в какое тяжелое положение попала учительница, стали на ее защиту:

— Возьмите книжки и прочитайте! Не мешайте слушать урок.

Конопельский надулся:

— А если меня интересует. Я не имею права спросить?

Зюзин себе:

— А если меня как художника... К кому еще обратиться, как не к учительнице?

Пока шел этот спор, учительница немного пришла в себя. Заговорила виновато, отрывистыми фразами:

— Дети! Ваши вопросы не относятся к теме... Об этом мы на кружке... или после урока... потому что у нас имеется план...

— Всегда так говорят, когда не знают, что ответить. — Это Маслов.

И сразу учительница стала неузнаваемой. Запрокинув голову, вызывающе блеснула глазами:

— А хоть бы и так! Я не подсчитывала, сколько было художников-академиков.

— Надо знать! — съязвил Конопельский.

— Учитель все должен знать, — добавил Зюзин.

— Закон! — театрально развел руками Трояцкий.

Учительница снова как-то поникла, готова была бежать из класса. Лицо ее покрылось красными пятнами. Все притихли. Даже Конопельский поглядывал на нее выжидающе: то ли ждал, чтобы она убежала, то ли, напротив, боялся, чтобы этого не случилось.

Учительница все же нашла слова, которые пришлись большинству учеников по душе:

— Я сама... сама только вчера из-за парты...

И тут девчонки застрекотали, как сороки:

— Не мешайте слушать!

— Конопля, ты брось свои штучки!

— Собралась шатия-братия!

— Мы Леониду Максимовичу скажем!

Настала тишина. Учительница чувствовала себя победительницей:

— Разве неизвестно, что один дурак может задать столько вопросов, что и сто мудрых на них не ответят?

Это выражение всем понравилось. Даже Маслов гоготал на весь класс. Конопельский и Зюзин тоже смеялись.

И уже больше никто учительнице не задавал никаких вопросов, так как урок кончился. Прозвенел звонок, и Марина Ивановна ушла из класса, так и не выполнив своего плана.

А Конопельский бахвалился перед дружками:

— Зелена она еще с нами тягаться. С нами, миледи, лучше не связываться.

— С нами шуток не шути, — злорадно пробормотал Маслов.

Что ни день, то все хуже, что ни ночь, то новые сомнения.

Школа жила своей жизнью. Все, как говорится, вошло в колею. Каждый день одно и то же: подъем, физзарядка, завтрак, голосистый звонок на уроки.

Все это для Миколки было знакомым, обычным. Такими же обычными для него были и уроки труда. Но интернатская мастерская была куда лучше, чем у них в городской школе. Не мастерская, а настоящий завод. Здесь было все: станки — токарные, фрезерные, сверлильные, верстак с тисками, электроточило, электропила, всевозможные фуганки, рубанки, словом, все-все, как на настоящем производстве. Вот уж где можно поработать! Да не тут-то было.

Дело в том, что их спальня жила не так, как другие, а по своим собственным законам.

Теперь для Миколки уже не было тайной, что всем в спальне заправлял Конопельский. Маслов, Зюзин и Трояцкий — его подручные, а все остальные делали то, что от них требовали. Боялись. Попробуй не послушайся — сам же виноватым окажешься.

Миколка хорошо помнил экзамен, который он должен был выдержать. Уже как-то после Конопельский ему сказал:

— У нас свои законы. Мы предпочитаем жить собственным умом. И кто не соблюдает наших законов, того мы объявляем вне закона.

Этот парень любил выражаться фигурально. Он много знал. Учителя про него говорили: способный, начитанный, но уж такой норовистый, такой норовистый...

После обеда и мертвого часа все школьники выполняли домашние задания. Делалось это организованно, в классе, под наблюдением воспитателей.

Миколка уже с первых дней заметил, что между их воспитательницей и ребятами спальни установились какие-то странные отношения. Он догадывался, что учительница знает о том ненормальном положении, которое существует у них в спальне, но не хочет, даже больше того, избегает какого бы то ни было вмешательства в их дела.

Мальчики «старались». Они просили лишь об одном — не беспокойтесь, Лукия Авдеевна, у нас все хорошо, тихо, мирно и дисциплина на высшем уровне.

Воспитательница боялась заглянуть к ним в спальню, а мальчики потихоньку покуривали себе у раскрытого окна, часто резались в «дурака», а то и на деньги. В свободное от занятий время устраивали «баню» какому-нибудь «соне», то есть валили на спящего все одеяла и держали его под ними до тех пор, пока тот как следует не вспотеет. И это считалось самым невинным развлечением. Более неприятное приходилось переживать тому, кто засыпал раньше других. Ему насыпали в нос табаку, а то привязывали за ухо к кровати. Подобные «развлечения» назывались «театром». И горе тому, кто посмеет пожаловаться воспитателю или директору. Да, собственно, никому и на ум не приходило жаловаться. Смеялись поочередно — сегодня над одним, завтра над другим. Если кому-то был не по нраву «режим» в спальне — от него быстро избавлялись. Недовольному приписывались такие грехи, что Лукия Авдеевна объявляла его неисправимым преступником и добивалась, чтобы «дезорганизатора» образцовой спальни куда-нибудь перевели.

— Лукия Авдеевна в наших руках, — похвалился как-то Конопельский.

— Да неужели? — удивился Миколка.

— Главное — у человека найти ахиллесову пяту, — по-ученому отвечал на это Конопельский. — Ты слыхал что-нибудь про слона и мышат? Не слыхал? Оно и видно, что тебя еще надо учить и учить... Не зря и в интернат вас, мистер, направили.

Он говорил это таким тоном, будто сам находился не в том же интернате и не на тех же правах.

— Так вот, ахиллесова пята нашей воспитательницы — это вопросы. Она их боится, как слон мышей.

— А почему слоны мышей боятся?

— А ты у слонов спроси, — сострил Конопельский.

Миколка стал повнимательнее присматриваться к воспитательнице.

Лукия Авдеевна ежедневно наблюдала за тем, как готовят ее питомцы домашние задания.

Некоторое время ученики сидели над учебниками сосредоточенно. Однако задачи или письменные упражнения выполняли не все. В их спальне имелись знатоки того или другого предмета, вот они и трудились. Конопельский же и его подручные только делали вид, что думают. Когда тот, кто выполнил задание, подавал знак, Конопельский немедленно заводил разговор с Лукией Авдеевной.

— Лукия Авдеевна! О чем-то я вас хотел спросить?

Лукия Авдеевна вдруг вспоминала, что ее куда-то вызывали, и минут десять — двадцать в классе не появлялась. Этого было достаточно. Задачу все быстренько переписывали, успевали «проконсультироваться» и по другим предметам. Лукия Авдеевна была довольна: уроки все приготовили, про вопрос Конопельский забывал.

В спальне висел «Перечень умений и навыков для пионеров третьей ступени». Лукия Авдеевна не раз говорила: старайтесь, мальчики, приобретайте навыки, не подводите своего воспитателя.

Как-то при Миколке Лукия Авдеевна спросила:

— Валентин, о чем говорилось на Третьем съезде комсомола?

— Не знаю, — спокойно ответил Конопельский.

— Почему? — удивилась учительница.

— Я же там не был.

Лукия Авдеевна рассердилась:

— Ты думаешь, что говоришь?

Конопельский округлил глаза:

— Лукия Авдеевна! Как же! Я как представитель высшего класса млекопитающих, то есть человек, от низших существ тем и отличаюсь, что как примат из приматов способен к мышлению, а также, как вы лично можете убедиться, без каких-либо затруднений владею членораздельной речью...

Лукия Авдеевна меняла гнев на милость:

— Да ну тебя, Конопельский! Тебе бы в цирк или на сцену... Ну и комик! Всегда насмешит до слез.

И по существу:

— Однако без шуток, мальчики. Ступени надо знать: ведь стыдно будет образцовой спальне очутиться в хвосте.

Умел Конопельский насолить учителям. Особенно доставалось на уроках Марине Ивановне. Каверзных вопросов он ей больше не задавал. Учительница быстро сориентировалась и теперь умела дать отпор таким умникам. А когда возникал вопрос, на который сразу и не ответишь, Марина Ивановна спокойно заявляла: завтра скажу. И на следующий день обязательно на него отвечала.

Тогда Конопельский нашел новую «ахиллесову пяту» у своей учительницы.

Объяснив материал, Марина Ивановна имела обыкновение спрашивать:

— Поняли?

Конопельский на это, не моргнув глазом, разводя руками, заявлял:

— Марина Ивановна, я абсолютно ничего не понял.

— И я тоже, — хмуро басил Маслов.

— И я, как ни напрягал внимание, ничего не понял, — присоединялся Трояцкий.

А тут и Зюзин им на подмогу:

— Вы как-то туманно... абстрактно...

Марина Ивановна то краснела, то бледнела и умоляюще поглядывала на учеников:

Всем непонятно?

— Всем! — в один голос отвечала Миколкина спальня. Один Миколка молчал.

Карина и другие девчонки пробовали протестовать, заявляли, что им все ясно.

Тогда Маслов показывал им из-под парты кулак:

— А ну, заткнитесь! Им ясно! Коперники, Ньютоны нашлись! Вам ясно — ну и молчите. А мне неясно.

Голоса девчонок тонули в мальчишечьем шуме, становясь все больше и больше несмелыми, а потом и вовсе стихали.

— Повторите, пожалуйста, — смиренно просил Конопельский, а глаза у него блестели синим лукавством.

— Да, не мешало бы повторить, — бурчал Зюзин.

— Повторенье — мать ученья, — поддакивал им Трояцкий.

Марина Ивановна вынуждена была повторять. Она, правда, пробовала задавать вопросы, вызывать учеников по журналу, но девчонки отвечать боялись, а ребята, подражая Конопельскому, твердили одно:

— Не знаю.

— Почему?

— Не понял.

На перемене Карина пыталась стыдить Валентина:

— Не стыдно тебе? Она ведь первый год учительствует.

— Пусть бросит, если не умеет, — цинично заявлял Конопельский. — Педагогом надо быть по призванию.

— А откуда ты знаешь, что она не по призванию?

— А ежели по призванию, то пусть терпит.

— Но ведь это же нечестно!

Конопельский свысока мерил взглядом Карину:

— Ну, ты мне брось эти штучки! Кто нечестный? Я? Конопельский? Да честнее меня, было бы вам, миледи, известно, человека на свете не существует. Я всегда говорю только то, что велит сердце и чистая совесть. А если я на самом деле не понимаю того, что она рассказывает? Или я обязан все знать? Пусть она донесет науку до моего юного сознания, заинтересует меня, заинтригует. Правильно, Масло, я говорю?

— Конопля! Что за вопрос? И к чему ты вообще завел разговор с этой мамзелью? Пусть вон Курилку воспитывает, а до нас ей нет дела.

— Вы слышите, миледи, голос масс? — комично развел Конопельский руками и отошел от Карины.

Миколку ребята донимали Кариной. Все видели, что она сама села с ним, видели, что он ее сторонится, даже не смотрит в ее сторону, но для таких, как Маслов, разве это убедительно?

— Видать, сразу приметила слабака, — издевался он. — Ко мне не села. И Трояка не взнуздала, и Зюзю...

— Ого! От меня быстренько смоталась бы, — задавался Трояцкий.

— Девчонки знают, к кому липнуть, — вставлял Зюзин.

Миколка злился в душе на Карину, когда слушал все это, и, сдерживая слезы, давал себе слово завтра же согнать ее с парты. Но наступал новый день, Карина садилась с ним рядом, и он молчал, словно забыв и насмешки, и собственное решение. В присутствии Карины он чувствовал себя точно связанным — видел, что она совсем не похожа на других девочек, и чувствовал, что никогда не позволит ни себе, ни кому бы то ни было ее обидеть.

Пусть их дразнят! Это пережить можно, можно перетерпеть. Но были вещи куда хуже. В спальне все считали своим долгом не только всякий раз посмеяться над ним, но и в случае чего всю вину свалить на него.

Как-то Конопельский с дружками покуривали после отбоя. О чем-то заспорили и не услышали осторожных шагов в коридоре. Спохватились только, когда кто-то дернул за ручку двери.

Все моментально юркнули под одеяла и захрапели, засвистели носами, забормотали во сне.

Но старшего воспитателя не проведешь. Сам он не курил и табачный запах чуял издали. А тут и раздумывать не о чем: табачный дым стоял облаками против окон.

Вспыхнул свет. Никто не поднял головы. Только Миколка одним глазом следил из-под одеяла за старшим воспитателем.

Тот обошел все кровати. Никого не будил, никого не трогал. Нагнулся только возле кровати самого меньшего в спальне — Баранчука. Поднял окурок. Он еще дымился. Покачал головой. Баранчук не то спал беспробудным сном, не то прикидывался. Затем остановился возле Миколки, неторопливым жестом вынул у него из-под подушки пачку сигарет. Миколка от удивления только глаза широко раскрыл и уставился на воспитателя. Тот обжег его полным пренебрежения взглядом:

— Спи, спи. Завтра поговорим.

Назавтра у Миколки со старшим воспитателем состоялась очень неприятная беседа. Хотя ни Баранчук, ни Миколка не курили, но отвечать пришлось им и даже дать слово, что «это будет в последний раз». Ведь ребята предупредили: имейте в виду, милорды, если станете отпираться, если бросите тень на передовую спальню...»

Баранчук сознался, Миколка молчал. Молчал и думал: «Нет, надо бежать отсюда, с кирпичного острова. Среди этих «туземцев» не проживешь, не выдержишь. Надо уехать на Дальний Восток, на Курильские острова, к отцу...»

Вернувшись от старшего воспитателя, Миколка сказал Конопельскому:

— Ну, я никогда не прощу этому мерзавцу!

— Это какому же, мистер?

— Тому, кто сигареты подсунул.

Конопельский стал притворно удивляться:

— Друзья! Вы слышите, что говорит этот мистер? На него, так сказать, была возложена почетная миссия, ему была доверена честь нашей спальни, а он, неблагодарный, камень за пазухой носит.

— В морду захотел, — констатировал Маслов.

— Ай-яй-яй! Вот так чувство товарищества, — качал головой Конопельский. — Сразу видно, что мистер не читал Гоголя, не знает, что такое законы дружбы, и недостоин быть сыном Тараса Бульбы.

— Ну что ж, — вздохнул Трояцкий, — мы его породили, мы его и убьем.

Конопельский округлил глаза:

— К чему такая жестокость, Троячек? Это тоже не по-товарищески. Человека надо воспитывать, закалять... Правильно я говорю, мистер Баранчук?

— Правильно...

Баранчук был низенький, с бледным лицом, какой-то, видать, испуганный сызмала.

— Вот видишь! — торжествовал Конопельский. — Есть еще настоящие казаки, не перевелось еще на Руси высокое чувство дружбы...

— Да ведь это не дружба, а предательство! — резко сказал Миколка.

— Мистер! — глухо воскликнул Конопельский. — Спасение чести коллектива вы считаете предательством? Нет, здесь вы просто не отдаете себе отчета, вы, уважаемый, просто не осознали своего подвига. Вы оказали услугу людям, на которых не должно быть ни пятнышка, они должны оставаться вне всяких подозрений. И вы это считаете изменой?

— Пусть отвечает тот, кто виноват...

— У нас другая тактика, мистер. У нас отвечает тот, кто появился последним в школе. Понял?

Вошла Лукия Авдеевна. Она была чем-то недовольна, расстроена:

— Что же это, мальчики, получается? Я к вам как можно лучше... Я вас везде хвалю, отстаиваю, а вы мне свинью подкладываете...

Конопельский виновато смотрел на нее своими синими глазами. Можно было подумать — переживает, очень переживает этот человек и искренне сожалеет о случившемся...

— Лукия Авдеевна! Вы уж им простите, пожалуйста, на первый раз. Народ новый, порядков не знает. А мы даем честное слово, что возьмем их под надзор и этого больше не повторится. За что же спальня должна страдать? Все ведь не виноваты?

Лукия Авдеевна никак не могла успокоиться:

— Я так вам верила, так к вам относилась, и вдруг!..

Маслов буркнул сердито:

— Потому что присылают сюда всяких... Потом отдувайся за них!

А Зюзин пообещал:

— Не беспокойтесь, Лукия Авдеевна, я на них такую карикатуру в стенгазете нарисую... В другой раз не посмеют!

Лукия Авдеевна наконец смягчилась:

— Ну так смотрите, мальчики, не подводите. Коллективно воспитывайте нарушителей. А вы, Курило и Баранчук, глядите у меня, чтоб это было в последний раз!

— Хорошо, Лукия Авдеевна, — с готовностью пообещал Баранчук.

Миколка снова промолчал.

— Вот видишь, как ловко все получается? — сказал Трояцкий, как только воспитательмица вышла из комнаты. — И козы сыты, и сено цело.

— Дипломатия, мистеры, — подмигнул Конопельский.

— Свинство, а не дипломатия, — ответил Миколка и пошел готовить завтрашние уроки.

Однако он только делал вид, что готовит уроки. Сидел, думал. Хитер этот Конопельский! Дипломат. Ишь как у него получается: курят, в карты играют, всех ребят в спальне в кулак зажали и еще в передовиках ходят. Даже Лукию Авдеевну вокруг пальца обвели. Нечестно, двулично это... А двуличия и нечестности Миколка и раньше терпеть не мог, а теперь, когда самому не раз пришлось пострадать от них, — тем более.

А может, вступить в войну с Конопельским? Но об этом он только подумал. Подумал и вздохнул. С такими не навоюешь. Их много. С ними и воспитательница заодно. Тебя же и обвинят, из школы выживут. Нигде места потом не найдешь. Ни в одну школу не примут, а домой лучше и не показывайся... Эх, если б отец к себе взял! Может, письмо ему написать?

И Миколка написал на далекие Курилы слезное письмо. Он просил: «Возьми, папа, к себе, буду тебе помогать во всем, даже если там в школу ходить стану, то и тогда все-все для тебя делать буду, только бы с тобой, только б уехать из этой школы».

Написал и стал дожидаться ответа. Как только будет письмо — сразу на острова. Ну, а если папа не захочет, чтоб Миколка к нему ехал, тогда он убежит...

Дня через два к нему подошел Конопельский:

— Ну, мистер, поздравляю. Теперь ты полноправный член общества.

Миколка не понял. Вообще Конопельского понять бывало трудновато.

До него дошел смысл этих слов лишь тогда, когда он вошел в класс.

Оказывается, к ним прибыл новенький.

А по законам Конопельского, все шишки валились на новеньких.

Новичок сидел недалеко от Миколки. Он ничем не отличался от других: такой же, как и все, восьмиклассник — еще не юноша, но и не мальчишка. Аккуратно подстрижен, с прической, впрочем прическа была в норме — как будто и есть, а как будто и нет ее, таких причесок, как правило, классные воспитатели не замечают. На нем была заграничного покроя куртка на «молнии», застегнутая только наполовину, поэтому из-под куртки выглядывала голубая рубашка и красный пионерский галстук.

Взгляд открытый, честный, лицо кругловатое, симпатичное, улыбающееся.

Ребята исподволь посматривали на него, будто не замечая, зато девчонки обсели новичка кругом и стрекотали, как сороки:

— И по-китайски умеешь?

— Немного.

— А это трудно?

— Не очень. Непривычно только. У них иероглифы.

— И ты долго там жил?

Ответить на это новенький не успел. Вошел Леонид Максимович. Начался урок истории.

Окончилась перекличка. Леонид Максимович взял ручку:

— Запишем новенького...

Новенький стал за партой. Он оказался невысокого роста, но довольно плотный.

— Андрей Северинов.

Так в классе узнали фамилию и имя нового ученика.

На перемене не только девочки, но и ребята обступили Андрея. Он оказался учеником необычным. Родители его — инженеры-металлурги — строили завод в Китае. Некоторое время Андрей тоже жил с ними, учился там в школе, потому что русских на той стройке было немало. В этом году родители переехали в Индию, и Андрею пришлось идти в школу-интернат.

Так он оказался на последней свободной кровати, стоявшей рядом с Миколкиной.

Миколка украдкой наблюдал за новеньким и удивлялся. Он как будто давно уже здесь жил, всех знал и дружил со всеми. С независимым видом и чувством собственного достоинства осмотрел комнату, заглянул в окно, потрогал зачем-то кровать, посидел на ней, покачался на пружинах, довольно прищурил глаза: ничего, мол, мягко спать будет. Затем стал обходить комнату.

— А здесь кто спит?

Конопельский с Масловым переглянулись.

— Это что — инспекция? — процедил Маслов.

— Просто интересно.

Конопельский, словно кот, осторожно, на цыпочках приблизился к Андрею. Он что-то уже надумал, но глубоко таил в себе.

— Тут спит Хичкин.

Он указал на одного из мальчуганов. Тот покраснел и только произнес:

— Хи.

За это «хи» его и прозвали Хичкиным.

Андрей ничего, промолчал. Его, видимо, нисколько не удивила такая смешная фамилия — что ж, Хичкин так Хичкин.

— А тут — Хнычкин.

Конопельский кивнул на веснушчатого, с большими ушами парнишку. И тот сразу захныкал:

— Конопля противный, все выдумывает и выдумывает, я Лукии Авдеевне пожалуюсь!..

Андрей сразу догадался, почему этого ученика прозвали Хнычкиным: действительно, хныкало.

— У вас что, всех по прозвищу?

Конопельский как-то удивленно замигал глазами, видимо, до него впервые дошло, что у них в спальне забыты настоящие фамилии. В классе они: Конопельский, Маслов, Чобитько, а здесь: Конопля, Масло, Хичкин.

— У всех выдающихся личностей, мистер, псевдонимы.

И с победным видом посмотрел на окружающих, — ему самому очень понравилось это объяснение.

— А меня окрестите как? — засмеялся Северинов.

— Северин неплохо. — Это Зюзин сказал.

— Можно и Северин, — охотно согласился Конопельский.

Но Маслов запротестовал. Он не любил, когда кому-нибудь давали более или менее человеческое прозвище.

— Гм, Северин! — гмыкнул он. — А Севрюгой не хочет?

— Се-ев-рюга! — залился смехом в углу Баранчук. Ему, наверное, казалось, что Севрюга куда остроумнее и обиднее его прозвища — Баран.

С Северинова не спускали глаз. Ждали: обидится, рассердится. А он ничего, сам смеется.

— Что ж, — говорит, — Севрюга так Севрюга. Лучше не найдешь рыбы.

Все переглянулись. Масло даже скривился: не попал в цель. Ну ничего, он еще придумает, подыщет что-нибудь такое, что эта Севрюга только плавниками тряхнет от злости.

А Северинов тем временем интересовался другим:

— Весело в интернате?

— Не скучаем, — подмигнул своим дружкам Конопельский.

— Спортом занимаетесь?

— Больше художественной самодеятельностью, — многозначительно сказал Трояцкий.

— А футбольная команда есть?

— О, мистер — мастер спорта?

— Какой там мастер! Просто люблю мяч погонять.

Конопельский никак не мог найти, за что бы зацепиться: как ни поддень новенького, все ему не обидно.

— Мяч гонять и дурак может. А вот как мистер учится, любопытно послушать.

— Мистер с неба звезд не хватает.

Ребята переглядываются: вот какой необычный товарищ к ним попал — что ни скажешь, все в точку, ни к чему не прицепишься. И в обиду себя не дает, и нос высоко не задирает.

Большинство, видимо, было уже согласно принять его в компанию без испытаний.

Но не так думал Конопельский. Да и Маслов с Зюзиным и Трояцким ни за что не согласились бы просто так довериться новенькому. А кроме того, кто из них отказался бы от удовольствия, которое доставляли им испытания?

Поэтому Конопельский, сузив в щелки глаза, тоном приказа сказал:

— Ну что ж, мистер, посмотрим, кто чего стоит. А сейчас приглашаем вас на одну акцию. На какую? У нас, мистер, не принято расспрашивать, у нас отвечают коротко: есть! А те, кто говорит «нет», навсегда остаются чужими для нашего коллектива. Помнишь: «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой»?

— О, так вы и Пушкина читаете?

— Мы всё, мистер, читаем. А сейчас спрашиваем: так или нет?

— Есть! — вытянулся Андрей и дружески улыбнулся ребятам.

Пока интернатовцы собираются и идут на «акцию», давайте познакомимся с тем старичком, что копается в саду. Он хоть и ненадолго войдет в нашу повесть, но, поскольку все же войдет, присмотримся к нему поближе.

Сразу за рощей, неподалеку от лесного озера, густо росли сады. Среди них стояли опрятные домики, обнесенные аккуратным штакетником. Жителей почему-то не видно — будто в домиках и не живет никто. Это был дачный поселок, а дачники, как известно, на дачах любят бывать лишь тогда, когда солнце палит и в городе стоит такая духота, что людям дышать нечем, особенно тяжело тем, которые могут и не жить в нем в эту пору. Поскольку в сентябре бывает уже не только не жарко, а даже прохладно и сыро, на даче остаются лишь те, кому или нечего в городе делать, или вообще все равно, где жить.

Должно быть, и этому старикашке совсем безразлично, где топтать землю — в городе или на даче. А может, он и совсем никогда не выезжает отсюда. Как-то не похож он был на горожанина — одет простенько: стоптанные ботинки, парусиновые штаны, теплая старая куртка и такая же шляпа делали его скорее похожим на тех чародеев, которые, не имея никаких ученых званий, не окончив никаких академий, весь век проработали в научных ботанических садах рядовыми садоводами, хотя и знают садоводство не хуже профессоров и академиков.

Из-под шляпы выбилась прядь седых волос, под острым хрящеватым носом — кустики таких же белых усов, на носу очки в почерневшей, когда-то золоченой оправе — вот и весь его портрет.

Старикан как старикан, но видать, из стариков домовитых, потому что сумел за долгую жизнь и чудесный сад вырастить и румянец на щеках сохранить. Одним словом, кто на него ни посмотрит, каждый подумает: нетрудовой элемент, мол, живет, что вареник в масле купается, приторговывает понемногу то клубничкой, то малиной, то грушами, то яблочками. Такого и прижать бы не грех, к нему и в сад забраться не совестно.

Так, во всяком случае, раздумывал про себя Конопельский. Может, он до этого и не додумался бы, может, и сада бы дедова не заметил, да надоумил Маслов. Он в радиусе трех километров вокруг школы знал все сады и огороды, имея твердое убеждение: все, что дает человеку мать-природа, безразлично, в чьем бы саду или огороде оно ни росло, — на все это имеет полное право и Андрон Маслов.

Дедов сад Маслов заприметил уже давно. Он ему просто не давал покоя.

— Эх, грушки снились! — вздыхал он каждое утро.

— Хи! — хикал Хичкин. — Когда груши снятся, это к слезам.

Хичкин любил разгадывать сны.

— Может, кому и придется повыть, — зловеще пророчил Маслов.

Яблоки и груши, действительно, были до того соблазнительны, что глаз от них не оторвать. Ребята минут двадцать сидели в кустах неподалеку от сада, глотая слюну.

— Ух ты ж и груши! — вертел головой Маслов.

— Яблочки тоже на полотно просятся, — соглашался художник Зюзин.

— А больше всего в рот, — буркнул Трояцкий.

Миколка молчал. Северинова мало интересовало садоводство, он больше прислушивался к теньканью синиц, которые веселой стайкой порхали в вершинах деревьев. Очевидно, родители вели куда-то свою семью. Семейка была немаленькая — казалось, по всему лесу пищали, перекликаясь, крохотные пташки. Андрей насчитал их уже с десяток, а они все пролетали, звали друг друга, молодые догоняли старых, заглядывали им в клювики.

Окружающая природа казалась Андрею сказочной. Он жил все время в безлесной местности. То родители в Донбассе строили металлургические заводы, и Андрей там видел только лес заводских труб, телеграфных столбов да вышек электропередач высокого напряжения; то жил в Китае, а там лесов тоже немного, чаще невысокие серые горы, выжженные солнцем, обдутые резкими ветрами. А тут росли вековые дубы, раскидистые, дуплистые, с еще зелеными пышными кронами, полные сил и жизненных соков. Корабельные, отлитые из золота сосны, словно почетная стража, стояли по сторонам могучих дубов, перешептываясь в поднебесье своими реденькими вершинами.

Все здесь очаровывало, изумляло Андрея. Забыв о ребятах, он прислушивался к лесному гомону.

А у Конопельского был свой замысел. Он не считал нужным устраивать новеньким приятные сюрпризы. Больше того, он придумал Андрею сюрприз куда коварнее и опаснее, чем для многих его предшественников. Больно уж независимым, знающим себе цену показался ему этот новенький. Нужно было сбить с него спесь, унизить в глазах остальных, уничтожить, дать понять, что он против коллектива ничего не значит, что коллектив есть та сила, которая подчиняет себе всех и делает все, что захочет.

— Не туда смотришь, мистер, — обратился Конопельский к замечтавшемуся Андрею. — Глянь-ка вон на те произведения природы.

Только теперь Северинов увидел то, с чего не сводили глаз ребята. Сад являлся как бы продолжением могучего леса, как бы логическим его завершением. Было бы просто удивительно, если бы этакая красота природы не дополнялась краснобокими яблоками, душистыми желтыми грушами, фиолетовыми и коричнево-розовыми сливами, круглыми, как бильярдные шары, персиками.

— Чудный сад! — покрутил головой Северинов.

— Наверное, то же самое сказал бы и Ньютон, — иронически заметил Конопельский. — Вам, очевидно, известно, мистер, какую теорию открыл он в таком вот саду?

Андрей ничего не ответил, только подозрительно покосился на Конопельского: ты, мол, что? Насмехаться вздумал?

Конопельский не заметил его взгляда, продолжал свое:

— Еще бы, мистер изучал и физику, и механику, и, безусловно, как представитель высшего класса млекопитающих знает, что такое закон тяготения, и, естественно, может объяснить тот факт, почему нас притянул, как магнитом, именно этот сказочный сад, в котором дозревают такие чудесные дары природы и ждут к себе соответствующего внимания образцовой спальни нашего интерната.

— Вы надумали воровать? — поднял брови Андрей.

Конопельский сощурился, погасив на дне зениц лукавые искорки:

— Мистер! Что за выражения? В какой школе вас воспитывали? Воровать! Разве можно? Что вы, что вы, уважаемый! Нам воровать пролетарская совесть не позволяет. Мы на социалистической основе — поделимся излишками, вот и все, и опять же помощь окажем дедушке: то ему самому надо спину гнуть, а тут приходят молодые люди приятной наружности и осуществляют закон Ньютона...

— Ничего себе социалистическая основа, — перебил его Северинов.

Конопельский не гасил уже грозных молний в своих глазах.

— Как вам, мистер, угодно. Но не хватит ли теоретических изощрений? Не пора ли перейти к практике? Масло! А не кажется ли тебе, что теория без практики слепа?

Маслов целиком с этим был согласен.

— Чего же здесь долго разглагольствовать? Время не ждет, скоро ужинать позовут. Пусть идут новенький и Курилка.

Миколка до этого с любопытством посматривал на Северинова — и жаль его, и посмотреть хочется, какому испытанию подвергнут его интернатовцы (оба эти чувства боролись в нем). Но, услышав, что вместе с новеньким должен пойти на преступление и он, Миколка возмутился, запротестовал:

— Не пойду! Почему я должен?

Глаза Маслова сверкнули металлическим блеском, он приблизился вплотную к Миколке, уставился взглядом прямо ему в лицо и так смотрел на него некоторое время, точно гипнотизируя:

— Шакалюга! Ты что, закон дружбы забыл?..

Миколка умоляющим взглядом искал спасения у ребят. Но всюду наталкивался на колючие выжидающие глаза, в них он читал волю всего коллектива.

И он постепенно сник. Ну что может сделать он один против всех?

Андрей понял, что творилось в душе у Курило, и, мягко улыбнувшись, сказал:

— Что ж, Микола, пошли. Если на то воля коллектива, мы должны «помочь» дедушке...

Конопельский просиял. Он потирал руки.

— Вот это по-нашему! — И, заговорщицки подмигнув, продолжал деловым тоном: — Вы зайдите лучше от дома, с улицы, там такие груши — мечта! А мы постараемся привлечь внимание деда: кое-какими номерами самодеятельности займем его. Ну, рыцари, вперед! — И уже театрально, с широким жестом: — Родина смотрит на вас и благословляет на ратный подвиг!

Андрей дернул за руку Миколку:

— Пошли.

Ничего не поделаешь — надо идти. Если уж новенький согласился по чужим садам лазать, то почему он, Миколка, должен отказываться? Он тоже пойдет воровать... и яблоки, и груши. А поймают... Пусть что угодно!..

И они пошли. Конопельский со своими приспешниками приблизились к саду. В нем они увидели деда. Он копался возле дома, неподалеку от той самой груши, плоды которой так соблазняли Конопельского.

— Может, попробовать на забор влезть? — рассуждал Маслов.

— Не мешало бы...

Воля Конопельского — сигнал Маслову к действию. Не раздумывая, он толкнул в плечо Зюзина: наклонись, мол. Но взобраться на забор оказалось не так-то просто. Дед, очевидно, предусмотрел, что вокруг его сада стоит темный лес.

— Э, черт, не тот компот! — тихонько выругался Маслов.

Конопельский был человек изобретательный. Поскольку они не ставили целью забираться в сад, а всего лишь хотели отвлечь внимание деда, то он, стоя возле забора, закричал:

— Ты куда это лезешь? А вдруг дед увидит?

Дед услышал его голос, насторожился. Постоял, прислушался. Конопельский опять принялся разубеждать воображаемого воришку, просил оставить в покое дедовы груши. Старик и на самом деле встревожился — зашагал по направлению к лесу. И сразу скрылся в сиреневых зарослях.

Некоторое время ребята всматривались и прислушивались к тому, что происходило в саду.

— Черт возьми! — вдруг выругался Масло. — Ослы! Идиоты! Попались!

— Да ну?

— Глянь вон!

Конопельский сквозь узкую щель в заборе увидел Андрея. Тот стоял перед стариком и что-то ему говорил, видно, оправдывался.

Долго не рассматривая, Конопельский тревожно свистнул:

— Братва! Айда в школу. Нужно немедленно застраховать себя, Лукии Авдеевне сообщить. — И передразнивая учительницу: — «Мальчики! Такого безобразия я от вас не ожидала!..» — засмеялись и быстро скрылись в лесу.

Миколка мрачный шагал за Андреем. У него не было ни малейшего желания лазить в чужой сад. Не привык он к этому. Но когда заставляют... когда такой парень, как Андрейка, послушался Конопельского, так почему он должен отказываться? Тем более, что это сад какого-то мелкого собственника.

Он был согласен с Масловым: развели сады, дерут шкуру за десяток яблок с трудящихся и живут нетрудовыми доходами, как самые настоящие кулаки.

И все же где-то в глубине души Миколку точил червячок сомнений. А может, не стоило обворовывать дедушку? Он ведь старенький, наверное, у него ни сыновей, ни дочерей нет, только один этот сад и кормит его, поддерживает существование на белом свете?

Андрей смело и уверенно вел его к воротам. Калитка оказалась не закрытой, и они свободно вошли в сад.

Миколка осторожно оглянулся. Вокруг — ни души. И он на миг позабыл, зачем явился сюда. Ему никогда не приходилось видеть такие дворики. Думалось, на дедовом дворе расхаживают свиньи, прыгают козы, роются куры, а оказалось совсем иначе. Под окнами домика пылал холодным пламенем довольно обширный цветник, по обеим сторонам прямых дорожек тяжело склонились астры, на клумбах разрослись пышные кусты георгинов. Под окнами гнулись до самой земли несколько раскидистых карликовых яблонь, а стеклянная веранда чуть виднелась из-под густого сплетения дикого винограда, вскинувшего свое багряное пламя даже на крышу дома. Рядом с домом, положив густые ветви на крышу веранды, гордо возвышалась груша-лимонка.

Андрей уверенно, не как вор, а как гость, вошел в сад и направился прямо к этой груше. Так вот каков он, этот всезнающий новичок! Только на язык востер да на словах честен, а на деле самый бессовестный воришка!

Глаза у Миколки горели. Он с презрением смотрел в спину товарищу. Хоть бы чуть-чуть поколебался, оглянулся или даже взглядом поискал у него поддержки. Миколке так хотелось думать, что Андрей пошел на это потому, что его заставили. А получалось, что Северинову, видимо, уже не впервой, что у него есть опыт...

Миколка не выдержал, взял товарища за рукав:

— Может, того? Вернемся?

Андрей обернулся. Взгляд его был открытым, глаза улыбались:

— Зачем? Уж коль вошли, так пойдем дальше.

Тут они услышали голос Конопельского, ребята отвлекали внимание деда. А вот и сам дед. Старик шел на голоса интернатовцев.

У Миколки сделалось кисло во рту. Так вот как честные люди становятся ворами! Ишь до чего хитро: те отвлекают старика, а эти, будто хозяева, орудуют в саду... Но что это? Миколка не верил собственным ушам.

— Дедушка! — окликнул Андрей.

Старик обернулся, остановился и ждал. Вот и случилось то, чего больше всего боялся Миколка. Он должен был посмотреть в глаза человеку, к которому, как вор, забрался в сад. Андрей, не убавляя шагов, приближался к старику, Миколка будто привязанный следовал за ним. И когда приблизились совсем к владельцу этого сказочного сада, Миколка даже попятился. Старик оказался хорошо знакомым! Он с ним встречался не раз. Да вот только где?

Андрей снял фуражку и вежливо поздоровался.

В ответ старик приподнял фетровую шляпу и насмешливыми глазами выжидающе посмотрел на ребят.

— Мы из школы-интерната, — сообщил Андрей.

— Очень приятно, очень приятно, — не то для виду, а может и в самом деле, обрадовался старикан. — Пожалуйста, заходите, — гостеприимно пригласил он их на веранду.

Миколка теперь окончательно убедился, что попал в гости к спасшему его когда-то знаменитому профессору-хирургу, имя которого было известно не только в их городе, но, пожалуй, и всему миру.

Как спутанный, плелся он по прямой аллейке сада, и перед глазами его предстала палата с белыми стенами, операционный стол и этот старичок-профессор, выглядевший в то время куда моложе, улыбающийся. «Ну-с, молодой человек, не боишься?» Куда там было бояться или не бояться, когда Миколка лежал чуть живой и единственная надежда была на профессора. «Вот молодец. Бояться не следует. Мы так, легонько, легонько...»

Миколка и по сей день помнит каждое его слово. Помнит, как улыбнулся на те слова. Его улыбка порадовала профессора. «Молодец! Настоящий мужчина».

Они поднялись на широкую веранду, всю пропахшую яблоками и солнцем. Уселись на скрипучих плетеных стульях. Миколка никак не мог прийти в себя. Хотел забраться в сад закоренелого частника, наживающего деньги на продаже фруктов, а попал... Уж кто-кто, но даже его мама, которая смотрит абсолютно на всех с подозрением, и та о профессоре была высокого мнения.

Хозяин поставил перед ними корзину со спелыми яблоками и грушами.

— Спасибо! — поблагодарил Андрей. — Мы к вам по делу.

Миколка с удивлением посмотрел на Андрея. Он перестал его понимать. Пришел воровать яблоки, а теперь отказывается даже от тех, что дают. Неужели задумал какой подвох? Ну нет, Миколка не позволит обидеть этого дедушку.

— Пробуйте! Это у меня гибрид. Сам вывел.

Андрей помялся. Потом взял все же яблоко:

— Вы извините нас, что мы так неожиданно...

— Пожалуйста, пожалуйста.

— Мы учимся в школе-интернате... Это здесь рядом, за лесом...

— Знаю, знаю... Близкие соседи.

— Так вот, мы с Николаем надумали: может, вам помощь какая нужна? Может, яблоки собирать или сад окапывать?..

Старик удивленно поднял белые брови. Видно, не верил своим ушам.

— У нас много охотников. Мы бы помогли вам...

Старичок опустил брови.

— Нет, вы не думайте... Наши ученики ни одного яблока не возьмут... честное пионерское!

— Спасибо, спасибо за внимание...

Профессор волновался. Достал из кармана платок, вытер усы, подергал себя зачем-то за белую, чуть желтоватую бородку.

— Буду рад видеть таких помощников...

Он растроганно моргал добрыми, уже выцветшими глазами. Как-то очень внимательно посмотрел на Миколку, тому даже показалось, что профессор узнал его. Он и сам охотно открылся бы, кто он такой, да язык прилип к нёбу. До того был поражен тем, как повернул дело Андрей. Товарищ сразу вырос в его глазах. Миколка сам никак бы до этого не додумался.

Потом они гуляли в саду. Старик показывал свои яблони, груши, рассказывал о каждом дереве.

— Вы, дедушка, садовник? — поинтересовался Андрей.

— В некотором роде, только в некотором... садовник-любитель.

— Как Мичурин?

— Безуспешно стараюсь ему подражать...

Остановились у небольшого питомника.

— А здесь у меня молодые саженцы. — Глаза профессора засветились каким-то новым огоньком. — Кстати, у вас возле школы посажен сад?

Андрей вопросительно посмотрел на Миколку. Он ведь новенький, не приметил.

— Н-не видно... — заикаясь, пробормотал Миколка.

— Вот мы и посадим. Скажите своему директору, если он пожелает заложить сад, то я дам вам саженцы.

Уже совсем вечером возвращались ребята от профессора, до предела довольные и собой и стариком.

— А я думал, ты и на самом деле послушался Конопельского.

— Так он сам идею подал — помочь дедушке.

— Знаем мы его «помощь».

— Ничего, он первым начнет школьный сад закладывать.

— Конопельский?!

А Конопельский в это время со своими дружками с нетерпением дожидались Миколки с Андреем. Лукии Авдеевне он-таки пожаловался:

— Посылаете к нам в спальню разных... Мы за них отвечать не собираемся!

Лукия Авдеевна встревожилась:

— Что случилось, мальчики?

— А мы знаем что? У них спросите.

— У кого же это — у них?

— У новенького. Да еще у Курилки.

Лукия Авдеевна побледнела. Ни Северинова, ни Курилы не было в школе. А если их нет, если о них с такими загадками говорит Конопельский, то жди беды. Ах эти мне новенькие! И откуда они такие берутся на ее голову?

— Мальчики! Не мучьте меня. Говорите — что случилось?

— Да... — мялся Конопельский. — Разве за всеми уследишь...

— Где они сейчас?

— Художеством заняты, — въедливо вставил Зюзин.

А Конопельский начинает торговаться с воспитательницей:

— Лукия Авдеевна! Почему должна отвечать вся спальня? Почему вина двоих должна лечь черным пятном на весь коллектив? Где же правда? На основании каких правил внутреннего распорядка...

— Где Курило?

— Вот ребята слыхали... Вроде как новенького в сад повел...

— В какой сад?

— Да уж, конечно, не в школьный!

Воспитательница схватилась за сердце:

— Не говорите никому... Я с ними сама...

А тут, как назло, Миколкину маму принесло. Директора школы не было, позвали ей воспитательницу.

— Вы мать Николая Курило?

— Да. Я могу его видеть?

Лукия Авдеевна почти враждебно посмотрела на посетительницу:

— К сожалению, нет.

— Почему? — встревожилась та.

— К сожалению, я и сама не знаю, где он.

Воспитательница рассчитывала, что этим она насолит матери, которая передала школе такого беспокойного ученика. Но она не представляла, что это за женщина.

— То есть, как это вы не знаете? А кто знает? Вот как вы воспитываете, вот как смотрите за детьми!..

С Лукии Авдеевны всю воинственность будто рукой сняло. Она смолкла, не зная, что и сказать. Такую мамашу голыми руками не возьмешь, не запугаешь, не остановишь, такая и до директора и до педсовета дойдет. Воспитательница сменила тон:

— Да вы не волнуйтесь, с вашим сыном ничего не случилось, он здесь, на территории школы... Но понимаете... он такой непослушный, такой упрямый, такой... уж и не знаю, как его в той школе воспитывали?

Миколкина мама тоже сбавила тон. Да, она целиком была согласна с выводом воспитательницы — прежняя школа, в которой учился Миколка, совсем испортила ее ребенка, там не педагоги, а сапожники, они его довели до того, что ребенок куда глаза глядят из школы сбежал. А спустя несколько минут воспитательница и мамаша уже нашли общий язык и мирно беседовали, создав заговор против непокорного ребенка.

— Вы с ним должны поговорить как мать, — советовала Лукия Авдеевна.

— Уж я с ним поговорю!

В этом обещании слышались такие нотки, которые не предвещали ничего доброго для ее сына.

— Где вы были?

— У дедушки... — Это, конечно, Андрей. Миколка молчал, как всегда.

— Знаю, что у дедушки. А кто вам позволил?

— Мы по своей инициативе.

Лукия Авдеевна хлопнула себя по бедрам. Нет, с такими воспитанниками рано или поздно, а получишь инфаркт. Тоже нашлись инициаторы...

Долго она отчитывала, распекала их, не давая в оправдание сказать ни слова. Но наконец все же смилостивилась...

— Смотрите же, мальчики, чтоб это было в последний раз, чтобы не было пятна на спальню. Спальня ваша передовая, образцовая и даже была бы самой лучшей в школе, если бы не такие... похожие на вас...

И пообещала проступок их от директора скрыть, при одном, конечно, условии: что ничего подобного больше не повторится.

— А мы сами пойдем к директору, — преспокойно заявил Андрей.

Нет, Лукия Авдеевна абсолютно отказывается понимать этих мальчишек, просто не знает, что за бес в них сидит и все время подталкивает творить глупости. Не пожелав дальше вести разговор, она тут же отправила Андрея в спальню, а Миколке велела явиться в комнату для свиданий с родными.

— Там тебя мать дожидается, — сказала она угрожающим тоном.

Миколка только теперь вспомнил, что у него есть мать. И что она его не забывает. Ничего не поделаешь, надо идти.

Дело на этот раз одними нотациями, поучениями не ограничилось. Миколка вышел из комнаты свиданий красный, как рак, с опухшими ушами.

Он и не пытался оправдываться перед матерью. Одного того, что она не застала сына на месте, было достаточно, чтобы строго наказать его.

С каждым днем все тяжелей становилось Миколке учиться и жить. Учителей слушал он невнимательно, мысленно строил планы на будущее. И только на уроках труда забывал обо всем. Он один из их спальни пожелал работать в столярной мастерской. Конопельский и его друзья предпочитали механическую мастерскую. Поэтому она всякий раз и простаивала, когда они там работали. Не один, так другой умудрялся пережечь пробки. Прекращалась подача энергии, а им только того и требовалось. Затем поднималась такая возня, что пыль столбом стояла, так как преподаватель их надолго куда-то исчезал из мастерской.

В столярке всегда было тихо, спокойно. Вкусно пахло стружкой, клеем и еще чем-то непонятным, неведомым, но таким приятным, что Миколка все время принюхивался к этому запаху и никак не мог им надышаться. Он был просто влюблен в учителя Марата Ниловича, человека еще совсем молодого, спокойного, молчаливого, что не мешало ему хорошо знать свой предмет и всегда находить тему для разговора с учениками. Но урок труда быстро заканчивался, и заливистый звонок призывал на другие дела, менее интересные.

В этот вечер Конопельский с компанией где-то задержался. Их не было до самого отбоя. А когда прозвонили ко сну, они ввалились ватагой в спальню. Кое-кто стал у дверей, остальные бросились к окну. Спальня находилась на третьем этаже, высоко от земли. Вот зачем-то спускают веревку, воровато оглядываясь.

Миколка, лежа в кровати, с безразличным видом наблюдал за происходящим. Вскоре через окно втащили в спальню до половины набитую чем-то наволочку. Чем именно, можно было сразу догадаться, так как запахло грушами и яблоками.

Их моментально рассовали под одеяла и, быстро раздевшись, улеглись. И захрустели, как кролики, зачавкали...

Ели молча, аппетитно посапывая. Через некоторое время кто-то икнул, расхохотался.

— А здорово!

— Здорово! — пробасил Маслов.

— Вот честное пионерское — здорово!

Миколке было противно слышать все это. Он знал: опустошили чей-то сад, радуются, что не попались. И с такими приходится жить! Но ведь не все... Ведь Андрей Северинов не такой, как они. Ему тоже несладко придется.

Северинову долго не устраивали никаких «испытаний». Его просто не замечали, как будто его не было в спальне. Сговорились. Миколку тоже предупредили:

— С Севрюгой не разговаривай. Пусть узнает, что такое коллектив.

Андрей, видимо, мало был этим обеспокоен. Не разговаривают — ну и не надо. И тоже молчал. Находил для себя дело вне спальни. У директора он все-таки побывал. Рассказал про дедушкин сад, про питомник и о том, что старик обещал помочь разбить при школе сад. Леонид Максимович выслушал это с интересом и пообещал познакомиться с дедушкой.

Вскоре они познакомились. Затем директор вызвал Андрея с Миколкой к себе.

— Вам дедушка привет передавал, — сказал он как-то загадочно. — Вы у него больше в гостях не бывали?

— Не-ет... — помотал головой Андрей. А за ним и Миколка.

— Странно... — пожал директор плечами. — А вы знаете, кто этот дедушка?

— Профессор.

— Верно. Очень хороший человек. И он очень вами недоволен.

— Почему? — удивились ребята.

— В тот же день, когда вы побывали у профессора в гостях, к нему в сад забрались воры. Попортили деревья. Дедушка считает, что вы были у них за разведчиков.

— Но ведь мы...

Андрей старался доказать, что они к этой краже непричастны. Миколка смотрел на стену. На ней висела раскрашенная карта Советского Союза. С ней, наверно, можно куда угодно поехать и не сбиться с пути. Вон Камчатка, Сахалин, а там, возле Японии, и Курильские острова. Там где-то его папа. Если получше прикинуть, то это не так уж и далеко. Ну сколько?.. Говорят, если на восходе солнца реактивным самолетом вылететь из Хабаровска, то в ту же пору можно попасть в Москву. Солнце все время будет висеть над горизонтом, нисколько не поднимаясь. А есть и такие самолеты, что с них можно настоящее чудо увидеть. Если лететь с востока на запад с огромной скоростью, солнце не только не подымется над горизонтом, а, наоборот, за горизонт скроется. Солнце зайдет на востоке. Чудно!

Директор о чем-то говорил, Андрей доказывал ему свое, а Миколка в это время витал далеко отсюда. Пришлет папа ответ, позовет к себе, он выпросит тогда у Леонида Максимовича эту карту — и айда! А если не даст? Ничего, можно будет захватить «на память», в этой школе кражи в почете. Вон что выкинул Конопельский со своими «адъютантами»! А ему с Андрейкой красней и перед директором, и перед профессором...

— Мы сходам к профессору, — горячился Андрей, — мы докажем... А с теми мы поговорим...

С кем собирался он поговорить, Андрей директору не сказал. Он был школяром и школярский закон уважал: доносить, ябедничать — самое последнее дело.

— Не нужно никуда ходить, — сказал директор. — Я убедил профессора, что вы не могли этого сделать. Начнем ямы готовить под школьный плодовый сад.

— Так вот чьи вы яблоки оборвали! — накинулся Андрей на Конопельского сразу же, как вошел в спальню. — Только самые подлые люди способны на такую мерзость!

Конопельский растерялся:

— В чем дело, мистер?

— Брось дурачиться! Я тебе не мистер. А вы самые последние ворюги!

— Ты полегше, Севрюга!

Это Маслов. Встал на ноги и, засунув руки в карманы, двинулся на Северинова.

Андрей ничуть не струсил.

— Жулики! А еще кичатся — образцовая спальня!

— А ты поди донеси! Ябеда!

— Доносить не пойду, но управу найдем на вас!..

Ожил Конопельский.

— Мальчики! Не шутите! — выкрикнул он ехидно. — Мальчики! Берегитесь! Они найдут управу на вас. Они вас научат свободу любить.

В тот вечер Андрею здорово намяли бока. И «баню» ему устраивали и провоцировали на драку, но он все терпеливо переносил:

— Ничего, ничего, вы еще пожалеете...

— Мальчики! Берегитесь! Вам не поздоровится! Всю жизнь жалеть будете!

Миколку окончательно доконал этот вечер. Он ждал теперь только какого-нибудь чуда и не верил в него.

Но чудо свершилось. Он получил письмо с Курильских островов. Держал его в руках и весь трепетал от радости. Вот оно, долгожданное счастье! Пришло спасение для него.

Но письмо счастья не принесло. Отец категорически возражал против поездки сына на Курилы и требовал, чтобы он учился, учился и учился.

У Миколки безвольно опустились руки. Перед глазами снова предстала яркая многоцветная географическая карта, висевшая в кабинете директора.

Кабинет директора на первом этаже. Если открыть в нем окно, то через него легко спрыгнуть в школьный огород. А из огорода нетрудно попасть в поле, потому что строители до сих пор не закончили ограду. Об этой недоделке давно уже шла оживленная переписка между «заинтересованными сторонами». Миколка о той переписке, безусловно, ничего не знал, да если б и знал, то, разумеется, стал бы на сторону строителей-бракоделов. Уж как хорошо они сделали, что не докончили забора вокруг школы. Именно через этот участок Миколка и направит свои стопы, удирая с кирпичного острова.

Больше таким наивным, как прежде, он не будет. Во-первых, связываться ни с кем не станет. Был уже горький опыт. Теперь он сбежит один. Даже Андрея не позовет с собой, хотя тот, видать, с удовольствием бы задал стрекача с этого многолюдного острова. Какое ему тут житье, когда над ним так издевается эта шатия-братия? А он хоть и грозит их разоблачить, да что он сделает? Вся сила у них в руках, их много. Все против одного, а Конопельский, кроме того, еще и член школьного совета, в заседаниях участвует, других обсуждает, хотя его самого обсудить ох как нужно!..

В долгие бессонные ночи Миколка обдумал все. Больше всего его мучил вопрос: на какие деньги поехать, как кормиться в пути. Однако чем больше он думал, тем больше убеждался в успехе задуманного.

Давно когда-то Миколка задался целью смастерить телевизор. Поначалу он сомневался. Но очень уж хотелось иметь сделанный собственными руками приемник! Этот чудо-агрегат даже снился ему. И чем больше о нем думал Миколка, тем яснее становилась цель, тем больше он убеждался, что сделать телевизор не так уж трудно. И он взялся за дело. Собрал всю литературу, где хоть что-нибудь говорилось про телемеханику, бегал по магазинам — покупал детали для будущего телевизора. На детали тратил каждую копейку, что попадала к нему в руки, даже отказался от завтраков в школе.

Целая груда металлолома собралась в его рабочем столе. Появился и ящик, в котором Миколка начал монтировать свою чудо-машину.

И, пожалуй, у него что-нибудь да вышло бы, если б папа не купил настоящий телевизор. В первые дни Миколка смотрел все подряд, что бы ни передавали. И сельскохозяйственные передачи, и передачи Дома моделей, и даже скучнейшие литературные журналы не отбили у него охоты к телевизору.

Так и сейчас. Только уж теперь он доведет дело до конца. Он хотя и понимал, что до Курильских островов очень далеко, хотя и знал, что отца там найти не так-то легко, хотя совершенно было неясно, как добыть на дорогу деньги, но чем больше он думал об этом, тем отчетливее вырисовывалась перед ним возможность такого путешествия.

Подумаешь — еда! Много ли ему надо? Бывает, люди вообще без еды обходятся. Вот четыре героя-солдата почти два месяца по океану плавали. Совсем без продуктов остались, гармошку грызли, а не поддались, выстояли. Они, конечно, не знали, что с ними такая беда приключится. А Миколка знает, чего хочет, и позаботится, чтобы с пустыми руками не ехать.

К обеду в столовой подавались вкусные сухарики. Как правило, их распихивали по карманам, а потом по всей школе разносился хруст. Хрупали аппетитно, у Миколки даже слюнки текли, но он не хрупал. Свои сухарики прятал в надежном месте на чердаке школы. Насобирал их полный кулек. Про себя прикидывал: если по одному сухарику в день съедать, то можно три недели просуществовать. А если по сухарю через день — тоже с голоду не умрешь и продержишься больше месяца. А за месяц даже пешком, ого, куда можно добраться!

Правда, пешком идти Миколка не собирался.

После долгих раздумий он пришел к выводу, что при современной технике и высокой сознательности людей он сможет быстро добраться на Дальний Восток. Разве трудно договориться с кочегарами, с машинистами? Завести с ними дружбу, пообещать подменять их в пути, помогать бросать уголь в топку, вытирать масло на паровозе... Кто не захочет иметь такого работящего помощника? А Миколке все равно где ехать — что в вагоне, что на паровозе. Только бы ехать. А то еще можно в вагон-ресторан устроиться. Посуду мыть или печку на кухне растапливать. В вагон-ресторан, конечно, было бы лучше всего. Тогда и продовольственная проблема решилась бы очень просто.

Еще ведь и воздушный транспорт существует на свете. Можно с пилотами познакомиться. Историю какую-нибудь выдумать. Ну, например, что отец работает на Курилах, там заболел, что у него, кроме Миколки, нет никого на свете, или еще какое-нибудь несчастье с ним там случилось и что отец его ждет не дождется. Разве выдержит сердце какого угодно пилота? Самолетом несколько часов — и там. И сухари не успеешь съесть — глядь, уже Дальний Восток. А ему только бы до океана добраться. Там он придет в порт, попросится на первое попавшееся судно, что на Курилы идет, — не откажут. Отца там, наверно, все знают, он ведь геолог, земные богатства людям открывает, ничего не боится. Суда, видимо, только с той целью на Курилы и плавают, чтобы забрать с острова все найденные сокровища, а туда геологам свезти все необходимое. Скоро зима, теплая одежда нужна, да и продовольствие тоже.

Миколка не тешил себя надеждой, что ему сразу удастся познакомиться с кем-нибудь из таких людей, которые помогут перекочевать на Курилы. Возможно придется и билет на поезд или на самолет покупать. Ну что ж, если придется, тут ничего не поделаешь. Нужные деньги он раздобудет. Надо поехать на толкучку и продать кое-какие лишние вещи, их у него накопилось порядочно. В дороге они только помехой будут. Потом можно и на работу на недельку устроиться. Сейчас время осеннее, люди картошку копают, овощи убирают, с удовольствием наймут его. А билет можно и не покупать на всю дорогу. Купить до ближайшей станции, чтобы в поезд сесть, а там он забьется в какой-нибудь темный угол, никто и не найдет его. Притаится и будет тихонько сухарики хрупать...

Одним словом, по Миколкиным расчетам, все должно обойтись как нельзя лучше. Главное — скорей в путь. Пока стоит чудесная осенняя погода. Пока нежно светит солнце, золотятся деревья и утренние туманы окутывают теплом, а не пронизывающим холодом.

И Миколка решился. Хватит жить на этом каменном острове! Здесь его больше ничто не интересует, ничто не приносит радости. Скорее, скорее отсюда на волю, в неведомые благодатные края!

И все же где-то внутри, под самым сердцем, он испытывал какое-то щемящее чувство. Ведь не все в этой школе ему ненавистное и чужое. Если б не шатия-братия Конопельского, он бы, пожалуй, не бежал отсюда. Какая отличная здесь столярная мастерская! Он научился уже и строгать и долотом работать. Можно, пожалуй, настоящим столяром стать. А потом... что подумает о нем Каринка? Ведь она не какая-нибудь легкомысленная девчонка. Да она совсем не девчонка, а настоящий парень. Серьезная, не языкастая и, главное, к нему, Миколке, так дружелюбно относится. Терпеть не может ни Конопельского, ни его задавак-дружков. Всегда Миколкину сторону держит. А те потом его донимают. Но он никогда на Каринку не сердится, не обижает ее. И пересаживаться на другое место не хочется. Ему с Каринкой приятно сидеть за одной партой. Во всяком случае, куда приятнее, чем, например, с Масловым или Хнычкой.

Но это только так думалось. Никакая Каринка, никакая столярная мастерская уже не в силах были изменить постепенно созревшее решение, ставшее теперь целью всей его жизни.

Улучив момент, когда все после уроков были заняты своими делами, Миколка незаметно вынес из школы все необходимое ему в дороге, уложил в мешок и надежно спрятал в огороде в одной из ям, вырытых под будущий школьный сад.

Теперь оставалось одно — «одолжить» у директора карту и, дождавшись ночи, незаметно покинуть школу.

План побега был готов.

Выждав, когда Леонид Максимович выйдет из своего кабинета, незаметно проскользнуть туда и укрыться за шкафом. Его здесь закроют на ночь. Этого, собственно, Миколке и надо. Он обождет, когда в школе все утихнет, вылезет из-за шкафа, тихонько снимет со стены заветную карту, аккуратно ее свернет, положит за пазуху, выпрыгнет в окно — и был таков. Полем, через гору, за которой каждую ночь, как северное сияние, пылает родной город, доберется на станцию или в аэропорт, — там видно будет...

Долго вертелся Миколка на первом этаже в коридоре вблизи директорского кабинета.

Леонид Максимович был у себя. К нему заходили то учителя, то еще какие-то люди. Никто из них не обращал на Миколку внимания. Его трясло как в лихорадке — как-никак, не на простое дело парень решился, и кто знает, чем все кончится.

Наконец Леонид Максимович покинул свой кабинет и вместе со старшим воспитателем куда-то отправился.

Воровато оглядевшись, Курило осторожно приоткрыл дверь — никого, пусто... Не задумываясь, на цыпочках проскользнул в директорский кабинет. А тут уж ворон не ловил. Только взглянул на стену — висит ли карта? — быстро став на четвереньки, пополз за стоявший в углу шкаф. За ним было просторно: можно стоять, а можно и сесть. Немного, правда, географические карты мешали. Чуть пораздумав, Миколка завернулся в карту, надежно укрывшись от постороннего взгляда, и стал терпеливо ждать вечера. Кругом царила тишина. Миколка слышал, как у него звенело в ушах, испуганно билось сердце, размеренно тикали на стене большие часы.

Леонид Максимович никогда не запирал своего кабинета. Весь день к нему заходили люди. Директор время от времени оставлял свое удобное кресло за большим рабочим столом и шел то в класс, то в ученические спальни, то в мастерские. Затем так же неожиданно снова появлялся в кабинете. И только на ночь школьный сторож запирал на ключ директорский кабинет, и не потому, что директор боялся исчезновения какой-нибудь вещи, а просто так, для порядка...

Покушение на разноцветную географическую карту Советского Союза совершалось впервые.

Некоторое время Миколка сидел притаившись, терпеливо дожидаясь, пока его закроют в директорском кабинете. Думал: конец дня пройдет быстро, а там — не успеешь и глазом моргнуть, как наступит вечер. На самом же деле все получилось наоборот — время тянулось так медленно, будто стояло на месте, часы на стене, казалось, тикают просто так, только тишину нарушают, порождая тревогу, сомнения...

Стоило ли забираться за шкаф, чтобы выкрасть карту? Выкрасть! Да разве воровство это? А что же, уважаемый товарищ Курило? Но если карта так необходима в пути! А разве без нее нельзя обойтись? Как будто пилоты и машинисты не знают на Дальний Восток дороги и эта карта им чем-то поможет...

И кто знает, чем бы закончились эти раздумья, возможно, даже победой доброго начала, если бы вдруг...

Одним словом, к директорскому кабинету приближался шум чьих-то шагов. И все мысли моментально развеялись. Миколка насторожился, затаил дыхание, по спине пробежали мурашки, ему вдруг показалось, что он сидит не за шкафом, а на открытом месте...

Дверь отворилась рывком. Миколка, конечно, никого и ничего из-за шкафа не видел, но зато ясно услышал голос Леонида Максимовича:

— Проходите, пожалуйста, проходите, Мария Африкановна.

У Миколки сердце остановилось. Неужели сюда явилась его бывшая директриса? Зачем бы это? Может, опять всплыл на поверхность тот злополучный камень? А может, существует на свете не одна Мария Африкановна?

— Благодарю вас, благодарю вас...

Нет, на свете одна Мария Африкановна.

Миколка прижался спиной в угол и замер. А тут как на грех, в носу щекочет и если бы пальцами не зажал его, то сразу бы и выдал себя, в первую же минуту.

Оба директора, слышал он, усаживались у стола. Миколка преодолел желание чихнуть и приготовился слушать весьма интересный для него разговор.

И разговор начался.

Леонид Максимович. Я очень тронут вниманием представителя педагогической мысли...

Мария Африкановна. Простите, но я уже не представитель чистой науки. Да вы разве не слышали — я теперь тоже директор школы, так сказать, ваш коллега.

Леонид Максимович. Ах да, да!.. Ведь это из вашей школы у нас пополнение?

Миколка догадался: пополнение — это он. И покраснел: директор произнес это слово с иронией.

Мария Африкановна. Конечно, конечно! Это мы вас наградили своим Курилой...

Миколка почувствовал, что весь покрылся липким потом. Он ждал, что она скажет дальше, не сомневаясь уже, что именно из-за него появилась здесь Мария Африкановна.

Леонид Максимович. Это верно...

Мария Африкановна. Надеюсь, вы нас не ругаете за это, у вас, пожалуй, имеются экземпляры похлеще.

Вот так так! Он экземпляр. Да еще худший...

Мария Африкановна. Не завидую вам, коллега. Воображаю — собрать в одну школу сотни две таких сорвиголов.

Леонид Максимович. Это вы о Куриле? Зря. Я присматриваюсь к этому мальчику. Он что-то не похож на сорвиголову. Видно — умный, любознательный, выдержанный мальчуган.

Мария Африкановна. Доброе у вас сердце, Леонид Максимович.

Леонид Максимович. Не знаю. Ничего не скажу о своей доброте, но Курилу защищать буду. Видимо, у мальчика есть какая-то душевная травма...

Миколка замигал глазами. Он слушал все это, не веря своим ушам: неужели о нем такого мнения их директор?

Леонид Максимович. Обидели, наверно, парнишку несправедливо. Я познакомился с его матушкой — малоприятная особа. Такие родители только души калечат детям.

Мария Африкановна. Скажите проще, Леонид Максимович, яблоко от яблони недалеко падает...

Леонид Максимович. Люди рождаются добрыми и счастливыми; несчастными и злыми их делает общество.

Мария Африкановна. Леонид Максимович! Да вы философ! Такие высказывания! Такие афоризмы!

Леонид Максимович (откровенно иронически). Философ не я. Философ — Жан-Жак Руссо.

Мария Африкановна. Вот я и говорю об этом. Вы усвоили глубокую философию. Но помните — Руссо говорил о буржуазном, чуждом нам, обществе.

Леонид Максимович. А я говорю о наследии в нашем быту этого чуждого нам буржуазного общества, которое приносит молодому поколению вред и, как это ни неприятно, еще ощутимо и порой весьма успешно калечит детские души.

Мария Африкановна. Что-то туманно вы говорите. Не пойму...

Леонид Максимович. Я говорю: еще очень часто родители из-за своей некультурности, а учителя из-за лени и невнимания портят хороших детей.

Мария Африкановна. Ну, коль речь идет об остатках... о пережитках в идеологии — это уже совсем другое дело... это, как бы сказать, нашей наукой допускается, наоборот, против пережитков старой буржуазной идеологии ведется борьба...

Миколка чуть не зевнул. Мария Африкановна говорила так, что всегда на уроках нагоняла дремоту, хотя речь шла о знакомых вещах. А тут завела нечто такое, чего Миколка и не пытался постигнуть.

Леонид Максимович. Именно так, именно в таком понимании, Мария Африкановна, и говорится...

Мария Африкановна. Однако я к вам не спорить приехала, уважаемый Леонид Максимович.

Миколка снова насторожился.

Леонид Максимович. Слушаю вас внимательно.

Мария Африкановна. Вам, наверно, известно, что я давно работаю над диссертацией...

Миколка чуть было вслух не расхохотался. Об этой диссертации он знал уже на другой день, как только Мария Африкановна сменила ушедшую на пенсию прежнюю директоршу. Со страхом и благоговением смотрели ученики на новую директрису: кто знает, что она за человек, если занимается какими-то диссертациями.

Потом дознались: диссертация — это что-то на манер книги. И директриса сразу выросла в их глазах. Но потом кто-то объяснил: диссертация — такая книга, которую не обязательно печатать, так как она может вечность пролежать в архивах и ненапечатанной. Авторитет директрисы понизился. Прошло с полгода, и Марию Африкановну за глаза уже звали Маричкой, а когда слышали про диссертацию, то только хмыкали да посмеивались...

Леонид Максимович, очевидно, слышал об этом впервые и потому отозвался не то восторженно, не то удивленно:

— Верно? Поздравляю, поздравляю. А какая тема у вас?

Мария Африкановна. Тему я окончательно пока еще не определила, но думаю, что это будет исследование в области истории развития советской школы. Вернее, пока я работала в институте, имела полное представление о теме, а вот практическая работа спутала мне все карты... Я изучила, как мне кажется, неплохо, постановку дела в нормальной политехнической школе. Я считаю, что наша школа отживает свой век, что она обязательно видоизменится, перерастет в такую форму, как школа-интернат. Я убеждена, что школа-интернат — это школа грядущего коммунистического общества. Как вы, уважаемый Леонид Максимович, смотрите на это?

Леонид Максимович. Я над этим, видите ли, не задумывался, но мне кажется, что вы немножко ошибаетесь. Вряд ли при коммунизме школа будет иметь те же содержание и форму, что и сегодня.

Мария Африкановна. Но ведь школа-интернат — это высшая форма?

Леонид Максимович. А мне кажется, что это обыкновенная разновидность советской школы.

Мария Африкановна не могла усидеть на стуле. Миколка слышал, как она застучала острыми каблучками по кабинету.

— Ну, знаете, уважаемый, я удивлена вашими взглядами на этот вопрос! Школа-интернат освобождает родителей, особенно мать, от непосильной тяжести — воспитания детей. Советская женщина благодаря школе-интернату может себя целиком посвятить общественно-политической, трудовой деятельности.

Леонид Максимович. Похоже на это... Но я как-то говорил с матерями, работницами швейной фабрики. Доказывал им, конечно, преимущества школы-интерната. А они в ответ: «А вы своего ребенка отдали бы в такую школу?» — «Отдал бы», — говорю я. «А у вас есть дети?» — «Нет». — «Вот то-то и оно. А я своего не отдам», — заявила одна из работниц. А за ней и остальные.

Мария Африкановна. Это их несознательность говорила.

Леонид Максимович. А возможно, глубокое материнское чувство. Кроме таких вещей, как трудовая, общественно-политическая деятельность, — еще существует на свете и чувство любви ребенка к родителям и родительской любви к детям. При коммунизме, наверное, эти чувства будут весьма высоко цениться, и ни один из родителей не пожелает лишить себя этого прекраснейшего из человеческих чувств. Собственно, коммунизм для того и строится, чтобы все человеческие чувства раскрывались и удовлетворялись как можно полнее. Поэтому захотят ли люди будущего иметь такую школу, которая отнимает у них детей, ограничивает проявление материнских чувств и отцовских обязанностей?

Мария Африкановна. Однако сегодняшняя практика вашей школы дает положительные результаты.

Леонид Максимович. Да. Ибо мы чаще всего дело имеем с детьми травмированными, искусственно лишенными радостей детства. Вот вам пример. Есть у нас ученик Конопельский. Неглупый, развитый, но испорченный семьей мальчик. Отец был видным работником в торговой сети. Мать заведовала винным магазином. Внешне семья жила культурной жизнью, передовые люди... Подчас даже кичились тем, что опередили современность. А оказалось — разворовывали государственные ценности, были самыми обыкновенными ворами. Ну и получили по заслугам. А парень очутился у нас в школе. Вот и нажили с этим Конопельским себе хлопот. Да еще каких! Или Маслов. Рос среди грязи, ругани, драк, отец пьяница, издевался на глазах ребенка над матерью, пока не отправил ее на тот свет, а сам попал в психиатрическую больницу. Сын прибыл к нам. Со всем багажом прошлого. Казалось бы, что у Маслова общего с Конопельским? Один грубиян, озлобленный, жестокий, другой — с виду культурный, вежливый, а вот нашли же общий язык...

Мария Африкановна. Вы, Леонид Максимович, блестящий психолог. Кстати, почему вы не пишете диссертацию? Понимаете, у вас вырисовывается блестящая тема. Ну, скажем условно: «Психология ученика школы-интерната». Чудесно! Свежо. Новаторски. Вопрос никем не разработан...

Леонид Максимович. Какой из меня исследователь...

Мария Африкановна. Не святые горшки лепят. Я же пишу. Каждый должен двигать вперед науку. За нас работать никто не будет. Я исследую видоизменение формы советской школы, вы — психологию ученика...

Леонид Максимович. Уважаемая Мария Африкановна, уж от исследований, сделайте одолжение, увольте. Практически я еще так-сяк, а в науке... Наука — это дело, требующее таланта, умения обобщать...

Мария Африкановна. Дело ваше. А только вы ошибаетесь. Научная работа — не такое уж сложное и трудное дело.

Леонид Максимович. Возможно. Не задумывался.

Миколка совсем очумел от такого ливня педагогической премудрости.

Солнце, очевидно, уже зашло. В окна заглянул вечер. Свет зажгли только, когда в кабинете появилось еще одно действующее лицо. Миколка его не мог видеть, но сразу узнал по голосу. Это оказалась Лукия Авдеевна. Она была явно чем-то взволнована, так как заговорила испуганным голосом:

— Леонид Максимович! Простите, но я должна доложить...

Леонид Максимович. Минутку, мы сейчас закончим разговор...

Лукия Авдеевна. Но ведь чрезвычайное происшествие!..

Леонид Максимович. Что случилось? (В его голосе тревога.)

Лукия Авдеевна. Ученик восьмого Курило сбежал из школы.

Леонид Максимович. Как это сбежал?

Лукия Авдеевна. Очень просто. Был и исчез. Как сквозь землю провалился.

Мария Африкановна тихонько смеется. Но Миколка слышит этот смех — ядовитый, злорадный, торжествующий.

Мария Африкановна. Выходит, что выводы ваши, Леонид Максимович, поспешны. Курило мы знаем. Он нам задал столько хлопот!.. Трудный, очень трудный ребенок. Разбил соседям окно, все убеждены, что это он, а ему хоть кол на голове теши — не я, и все.

Лукия Авдеевна. Теперь вы убедились, Леонид Максимович, кто баламутил всю спальню, кто бросал тень на хороших дисциплинированных ребят.

Леонид Максимович. Пока еще я ни в чем не убедился.

Лукия Авдеевна. Стоит ли теперь рассматривать на школьном совете вопрос? Мне очень не хочется доставлять неприятности своим воспитанникам. Спальня-то образцовая.

Миколка от удивления рот раскрыл. Так вот они как развернулись, дела в интернате! И все, выходит, из-за него, из-за Миколки. Как хорошо, что он вовремя попал в этот угол, услышал собственными ушами такое, о чем даже не подозревал! Но что скажет Леонид Максимович?

Леонид Максимович сказал решительно и даже язвительно:

— Школьный совет состоится. А насчет бегства Курилы вы преувеличиваете. Некуда ему бежать. Он уже раз бежал и ожегся. А потом — не маленький, знает, что далеко не убежит, не так просто быть бродягой. Здесь что-то другое... А что, вы, наверно, и сами догадываетесь.

В кабинете на некоторое время наступила мертвая тишина. Миколка слышал, как громко стучало его разволновавшееся сердце.

Валентин Конопельский позднее всех обитателей спальни узнал про внеочередное заседание школьного совета. О чем на нем будет идти разговор, ему никто толком так и не сказал. Будет заседание — и все. Уже перед самым началом Лукия Авдеевна сболтнула о повестке дня.

— Мальчики! — сказала она таинственно. — Новый подкоп под нашу спальню. Северинов оказался нечестным, подал заявление в школьный совет. Вас обвиняют в самых немыслимых поступках. Мальчики! Вы должны дать отпор, мы не имеем права рисковать честью нашего коллектива.

У Конопельского только зрачки чуть заметно сузились да плотней сжались челюсти, но он ничем больше не показал своего волнения. Наоборот, задорно улыбнувшись, небрежно ответил:

— Не беспокойтесь, Лукия Авдеевна, не подведем. Нам не впервой иметь дело с ябедниками. Уж такой отпор дадим, что десятому закажет!

Лукия Авдеевна немного успокоилась. Но не совсем, так как и сама чувствовала: что-то не так у ее питомцев...

Конопельский сразу же развернул активную деятельность. За какую-нибудь минуту он уже составил четкий план действий, немедленно оповестил о неприятностях всех своих друзей.

— Разыщите немедленно Курилу!

С ног сбились, но Миколки нигде не нашли. А он был очень и очень нужен. Именно от него будет зависеть исход разбора заявления Северинова. Надо любой ценой или уговорить или на испуг взять, но сделать так, чтобы Курило не поддержал Андрея. А когда вся спальня в один голос заявит свое мнение насчет жалобщика и его поведения, когда все возмутятся и захотят избавить свой коллектив от такой нечисти, то директору больше ничего не останется, как выдворить Андрея. Пусть-ка попробует тогда снять с себя пятно склочника, с которым не так-то просто жить на свете, если первоклассники и те презирают тех, кто оговаривает товарищей...

Наконец, когда было установлено, что и вещи исчезли, пришли к выводу, что Курило действительно убежал из школы. Конопельский от удовольствия потирал руки. Маслов возмущался:

— Ишь какой барбос, тишком, тишком и смотал удочки!

— Да он ничего лучшего и придумать не мог, — крикнул в ответ Конопельский.

Зюзин и Трояцкий не понимали, почему бегство Курилы рассматривается как положительное явление.

— А потому, что если б он остался в школе, то кто знает, что говорил бы на совете, а так — факт налицо: удрал, мистер, не пожелал разделить позор с Севрюжкой.

С каким-то особым удовольствием сообщил Конопельский Лукии Авдеевне про побег Миколки из школы. А та сразу к директору. Была бы зацепка — не поднимать вопроса о спальне восьмиклассников на школьном совете. А то — кто знает, чем это обсуждение может кончиться... Леонид Максимович, как мы видели, не захотел отменять заседания.

И вот оно началось. В пионерской комнате собрались старосты классов, спален, председатели разных школьных комиссий. Народ все серьезный, вдумчивый. Здесь не услышишь смешков да шуток. Нет, лучше уж на обсуждение школьного совета, да еще по персональному делу, не попадать. Виновному спуску не дадут, невиновного не обидят. Да вот попробуй разберись тут в таком деле, как заявление Северинова...

— Северинов, расскажи, что творится в вашей спальне, — обратился к Андрею председатель совета, девятиклассник, у которого уже пробился черный пушок под носом.

Конопельский с тревогой глянул на председателя. Что-то уж больно подозрительно прозвучал его голос, было похоже на то, что он верил заявлению Северинова.

На заседание явилась вся спальня восьмиклассников. Кое-кто, может, и не хотел идти, но пришлось. Маслов настрого предупредил каждого: «Сопатку отделаю, если кто сболтнет что...» Сидели отдельно, воробьиной стайкой. Позади всех развалился Маслов, ревниво следя за своими подопечными. Трояцкий все время вертелся, видимо хотел поговорить с соседом, но побаивался. Зюзин втихомолку рисовал карикатуру на Андрея, едкую и обидную... Северинов у него выходил похожим, но был неестественно кряжист, широколиц и с большим, будто лопата, языком.

Северинов неторопливо вышел на середину комнаты, обвел взглядом членов совета и остановился на учителях, собравшихся в одном углу. Обычно на заседаниях школьного совета присутствовал только директор, а из воспитателей — лишь те, кого непосредственно касалось дело, а на этот раз почему-то пришло много учителей. Все выжидательно и с любопытством смотрели на Северинова. И только одна Лукия Авдеевна все о чем-то шептала на ухо Марине Ивановне, бросая явно недружелюбные взгляды на Андрея. Посмотрев на Леонида Максимовича, Андрей начал говорить:

— Я знаю, многие считают меня ябедой, но я не буду на это обращать внимания. Мелкое ябедничество — гадость, здесь же идет речь об общем нашем деле. У нас в спальне сложилась такая обстановка, что жить дальше невозможно.

Андрей рассказал, что творится в их спальне после отбоя, когда все должны спать, о том, что все запуганы Конопельским и Масловым...

— Тебя-то не запугали! — с издевкой выкрикнул Конопельский.

— Болтает языком... — буркнул Маслов.

— Прошу не мешать, — деловито постучал карандашом по столу председатель.

Присутствовавшие что-то не очень верили тому, что поведал Андрей. Видимо, Конопельский многим уже успел изложить дело по-своему.

— Ты лучше расскажи, как вы с Курилой в чужой сад залезли! — перебил Северинова Трояцкий.

— Как простыню разорвали, — дополнил Зюзин.

— Да что там слушать его! — решительно выкрикнул Маслов.

Андрей терпеливо выслушал все это и продолжал:

— Спросите Курилу, он все знает, спросите других...

— Курило твой, что Эней, — пятки нам показал.

— Сбежал твой Курилка!..

— Учуял, что паленым пахнет.

Андрей на миг растерялся. Затем, успокоившись, снова пошел в наступление:

— Вот до чего довели парня...

— С больной головы на здоровую валишь? — нагло выкрикнул Конопельский.

Андрей испытующе посмотрел на Валентина и улыбнулся одними глазами:

— Не понимаю, что ты за человек, Конопельский. Вот здесь, перед всем коллективом, ты как будто порядочный, активный, будто честнее тебя во всей школе никого нет. А что ты на деле вытворяешь...

— Что же это я вытворяю? — насмешливо бросил Конопельский. — А ну, расскажи, расскажи, послушаем.

— А еще образцовая спальня. Стыдились бы говорить!

Тут уж Лукия Авдеевна не выдержала, возмутилась:

— Какая дерзость! Вы, Северинов, без году неделя как в школе и уже смеете бросать тень на весь коллектив...

— Да какой там коллектив, Лукия Авдеевна! Они вас обманывают, они совсем не такие, как вы думаете.

Маслов больно толкнул под бок Баранчука:

— Кричи, Баран.

Баранчук неуверенно запищал:

— Позор! Не слушайте этого кляузника!

Маслов щипнул за руку Хичкина.

— Хи! Чего щиплешься?

— Кричи!

Хичкин так сморщился, будто у него заболели сразу все зубы.

— А что кричать-то?

Тогда поднялся Маслов:

— Дайте я скажу!

Ему дали слово.

— Да что там провокаторов всяких слушать. Вы лучше спросите любого из нашей спальни, увидите, что они скажут. Вот тут хотят высказаться... И Хнычкин хочет... и Хичкин...

— В вашей спальне учеников собачьими кличками поназывали.

Конопельский с ненавистью глядел на Андрея:

— Говори, язык без костей. Если уж он на Лукию Авдеевну наговор возводит, то чего еще ждать...

Лукия Авдеевна только теперь, видно, опомнилась, или к ней дар речи вернулся.

— Я протестую! — задыхаясь, кричала она. — Я двенадцать лет учительствую, я второй год воспитательницей работаю, но мне никто в глаза не говорил таких гадостей. Я честно работаю... Я воспитываю!.. В нашей спальне образцовый порядок. А вот попала одна паршивая овца... Мало с Курилой мороки имели... я вас предупреждала, Леонид Максимович, о поведении Курилы... Вот и получилось теперь... самый настоящий побег. А тут эта новая история. Нет, я так не могу работать!.. Если всякий, кому только вздумается, будет подрывать мой авторитет перед воспитанниками... Я прошу, Леонид Максимович, сделать выводы, я дальше не могу так...

Леонид Максимович, будто не слыша ничего этого, что-то спокойно записывал в свою тетрадь, просматривал какие-то бумаги. Не реагировал он и на полуистерические выкрики Лукии Авдеевны.

Затем началось обсуждение.

Первым вскочил Конопельский:

— Андрей Северинов обвинил меня и всю спальню в тяжких грехах, в таких, что даже не верится. Никаких доказательств у Северинова нет. Курили в спальне? Да, курили. А кто? Курило да еще Баранчук. Курило исчез, испугавшись обсуждения. Баранчук не отпирался. Да, он курил, но курил один, потихоньку. Правда, его еще поддерживал Курило. В карты играли? А кто видел? Никто не видел. Ни Хичкин, ни Хнычкин, ни Баранчук и никто другой. Один Северинов видел... Но это, быть может, ему приснилось, и он сон выдает за действительность. Прозвищами учеников наделяют? Ну и что ж? Всем дают прозвища. Разве кто-нибудь жаловался? Пусть жалуются, кому прозвище не по нраву. Всем, значит, нравится, одному Северинову не по вкусу. Уроки не делают, задания домашние списывают? Ну, это уж дело учителей и воспитателей, а не Северинова. Авторитетик дешевый хочет себе заработать, к своим рукам всех прибрать. Не выйдет, мист... товарищ Северинов, уж где-где, а в нашей спальне, где существует образцовый порядок, вот даже и Лукия Авдеевна подтвердит — не выйдет!

С Конопельским были согласны чуть ли не все члены школьного совета. Они осуждающе посматривали на Андрея: и откуда, мол, взялся такой умник? Еще не успел познакомиться со всеми, а ему уже порядки не понравились, начал под членов школьного совета подкапываться.

Однако не все осуждали Андрея. Карина смотрела на него сочувственно, верила, как говорится, Северинову на слово, потому что хорошо знала повадки Конопельского.

— Пусть Конопельский скажет, почему он на уроках себя так ведет?

— Как именно? — сверкнул на Карину глазами Конопельский.

— Почему задает учителям провокационные вопросы?

Конопельский скривил губы в иронии:

— Могу пояснить. Я, как представитель высшего класса живой материи, способен мыслить, потому и не желаю сидеть на уроках пассивным бараном, а хочу знать все то, что мне хочется знать. Задать вопрос учителю — это не преступление. Может, я ошибаюсь?

Он взглядом праведника обвел всех присутствовавших, еще и мину скорчил: вот, мол, жизнь настала на белом свете, никак нельзя жить мыслящему человеку.

— Да что там говорить, — басом выкрикнул Маслов, — гнать таких субчиков надо из школы...

— Гнать!

— Позор!

— Вон доносчиков!

Маслова активно поддержала вся спальня. А уж вслед за ними разгорячились и некоторые члены совета. Андрей видел, что потерпел полное поражение. Правда его осталась неуслышанной. Взглянул на директора школы, но тот до сих пор был занят чем-то своим, сидел, склонившись над столом. Может, ему стыдно за Северинова, может, он раскаивается в том, что слушал его?

В комнате поднялся неимоверный шум. Все требовали — кто наказания, кто объяснения, кто раскаяния Андрея. Были и такие, что просто, без какой-либо цели, выказывали свое возмущение недостойным поведением новенького. И никто не слышал, что в дверь кто-то несмело, но довольно настойчиво постучал. Он, видимо, так и не достучался бы, если б не решился приоткрыть дверь. А когда приоткрыл, шум в комнате стих. Взгляды всех, один за другим, обратились на него.

Это был Миколка Курило.

Бледный, взволнованный, он стоял у порога.

— Входи, Курило, — сказал, опомнившись, председатель.

Курило забыл прикрыть за собой дверь.

Конопельский встревоженно бегал взглядом по комнате, Маслов от неожиданности забыл закрыть рот. И директор и учителя — все вопросительно смотрели на Курилу. А он стоял весь красный посреди комнаты.

— Это правда, что ты сбежал из школы, Курило? — спросил наконец председательствующий.

— Правда, — уставившись в пол, отвечал Курило.

В комнате наступила мертвая тишина.

— Это почему же?

Миколка решительно поднял голову и, как бы перед каждым извиняясь, обвел всех взглядом:

— Потому что тут невозможно жить... Я все слышал, что говорил Андрей. Он говорил правду.

Все молчали.

— Они дружки с Севериновым! — первым выкрикнул Маслов.

— Вы одинаково издеваетесь и над Севериновым, и надо мною, и над другими. Пусть вон Баранчук скажет... И Сидоренко... да и другие. Я чуть было из школы не убежал... уже потом одумался... И молчать не буду... Потому что молчать — это тоже нечестно... противно молчать!

Неожиданно из того самого угла, где сидел Маслов, поднялась сухопарая верткая фигурка. Маслов довольным взглядом проводил Баранчука, бросив ему вслед, как наставление:

— Дай ему по мозгам, Баран...

Баранчук вышел к столу взволнованный, горящим взглядом посмотрел в сторону Конопельского:

— И дам... Пусть все знают. Хватит уже подчиняться. Правда, все правда... Северинов молодец... не побоялся. И я, я тоже не боюсь... Пусть хоть задушат, как Павлика Морозова.

Это было как гром среди ясного дня. В комнате стало тихо-тихо.

Лукия Авдеевна опомнилась первой:

— Леонид Максимович! Леонид Максимович! Да что же это творится такое? Ведь образцовая ж спальня... Скажите свое авторитетное слово...

Леонид Максимович медленно поднялся с места и стал у стола.

За день до Нового года на школьном дворе, так же как и в самом обширном зале школы, появилась высокая пушистая елка. Под елкой поселились дед Мороз со своей внучкой Снегурочкой, расселась целая стая зайцев, в зелени ветвей замаскировались лисицы — словом, сделано было все как полагается. На ветках покачивались разноцветные игрушки, вечером загорелись яркие огни. Замечательно красивой была елка.

И все-таки выглядела она как-то не совсем естественно.

Наступила пора метелей и вьюг, а снега не было и в помине. С усов деда Мороза капало, а Снегурка, будто в сказке, таяла и никак не могла растаять. Зайцы от дождя разбухли, а лисы из рыжих, сделались черно-бурыми.

Минувшая осень была необычной. Каким непостоянным было лето, такой же несуразной выдалась и осень. Все лето до самого августа, чуть не ежедневно лил дождь — вот уж помучились колхозники с сеном и силосом. В августе, правда, дней на десять распогодилось, природа вроде бы смилостивилась над людьми — убирайте, мол, поскорее, не мешкайте. Кто поспешил, не поверил в устойчивую солнечную погоду, тот выгадал, а кто успокоился — будет, мол, время, успеем, уж тому пришлось потом в затылке поскрести. С середины августа дожди стали снова лить через день и земля до того пропиталась влагой, что лежала, как говорится, и сыта и пьяна, зеленея озимыми всходами, дожидаясь осени.

Осень не заставила себя долго ждать. Она нависла над землей едкими непроглядными туманами, ежедневно кропила надоедливым мелким дождем. Дороги раскисли, поля почернели, деревья приуныли и, будто жалуясь на кого-то, плакали мелкими холодными каплями. Неделями напролет стояло ненастье, веяло холодом, только раз или два за всю осень землю украсили белые заморозки, но и они были так слабы, что даже грязь не затвердела.

Моросил дождь, но школьники все равно высыпали на улицу.

Миколка был с ними. Он сильно переменился после того, как ранней осенью собрался было бежать из интерната. Заметно подрос, повеселел, на мир глядел теперь спокойно, уверенно.

На заседании школьного совета, где развенчали Конопельского, Миколку выбрали старостой спальни. Он и сам не заметил, как все это получилось. Едва только «разжаловали» Конопельского, сразу же встал вопрос: кому быть старостой. Тут все закричали: «Северинова старостой!..»

Но Андрей не принял этого высокого поста. Он настойчиво рекомендовал выбрать Миколку Курилу. Помолчали, подумали — и согласились.

Хотели тогда же выселить из спальни Конопельского с Масловым. Зюзин с Трояцким сразу, как только почувствовали, что у главаря почва уходит из-под ног, поспешили обвинить Валентина во всех тех грехах, в которых сами ему помогали. Даже Маслов и тот было перепугался. Он начал бубнить: мол, и не такие люди, как он, ошибаются... Один Конопельский ни о чем не просил и не признавал никаких ошибок. Только когда все сообща прижали его к стенке и потребовали ответа, он процедил сквозь зубы:

— Мне казалось, что нашим порядком все довольны. Случалось, шутили... Неужели и пошутить нельзя?

Андрей, вопреки ожиданиям, выступил в защиту Конопельского. Никуда, мол, переводить никого не следует, исключать из школы тем более, коллектив сам с ними справится. Сами допустили ошибку, сами и исправим. С ним все согласились. Даже Леонид Максимович. Правда, директор сделал свои выводы: воспитателем восьмого стала Марина Ивановна. Лукию Авдеевну отстранили. Никто не жалел о ней.

Однако рано торжествовал Леонид Максимович, зря ликовали воспитанники. Лукия Авдеевна подала жалобу не то в профсоюз, не то в райнаробраз — ученики в таких тонкостях не разбирались, — даже, может, в само министерство. И вот в школу стали наезжать одна за другой разного рода комиссии, начались беспрерывные обследования; всех расспрашивали, вызывали для беседы и Конопельского и Андрея. Андрей ничего сказать не мог о своей бывшей воспитательнице, так как не знал ее, а Конопельский, почувствовав, что директору не так-то легко побороть Лукию Авдеевну, рассказал про нее только хорошее, намекая, что с нею, да и с самим Конопельским, расправились неизвестно за что.

Дело кончилось тем, что Лукию Авдеевну вернули в школу. Она стала воспитательницей в другом — пятом классе. На директора она смотрела свысока, словно человек, знающий себе цену, способный укротить кого только пожелает. Когда встречалась с Миколкой и Андреем — отворачивалась от них, помнила из-за кого натерпелась бед.

Конопельский повел себя иначе. Сразу же после собрания он подошел к Андрею, заглянул ему в глаза, крепко пожал руку:

— А ты битый жук. Я сперва не разобрал. Ну и чудак ты! Надо было сразу откровенно сказать. Думаешь, мы тебя обидели бы?

Андрей с удивлением посмотрел на Конопельского:

— Ты что? Думаешь — к власти рвусь?

Конопельский замялся:

— Да уж вижу — Курилу выдвинул. Ну ничего, поживем — увидим. А все же свинью ты здоровую мне подложил, с поросятами.

Андрей широко улыбнулся:

— Не будем помнить старое. Мир!

Конопельский еще раз пожал руку Северинову:

— И дружба!

С этого дня в их спальне никто не курил, в карты не играл и не устраивал «бани» спящим. Даже Конопельский и Маслов не жили больше аристократами: никто за них пол не подметал и не мыл, да и ничего за них не делали — сами они трудились, хоть и без всякой охоты.

И все же Миколка чувствовал, что Конопельский с Масловым затаили на них злобу, что они внимательно следят за каждым их шагом, готовые в любую минуту подстеречь и взять реванш за свое поражение.

Миколку и Андрея все считали хорошими друзьями. Причиной тому было не собрание. И это лучше всех понимал Курило. Андрей старался дружить и относиться ко всем в спальне и в классе — и к мальчикам и к девочкам — одинаково. С Миколкой его тесно связывала школьная мастерская, в которой они всегда с увлечением что-нибудь мастерили даже в неурочное время, а кроме мастерской — самодеятельность. Курило охотно участвовал в школьном хоре. В интернате он на первых порах даже позабыл, что существует на свете самодеятельность. И вот Андрей Северинов все поставил на место.

Перед Новым годом вся школа напряженно готовилась к празднику. Разучивали новые песни, к балу-маскараду шили костюмы, придумывали позатейливее.

И никто, видимо, не обращал внимания на то, что происходит вне школы. Во всяком случае Миколка эти изменения заметил первый.

Новогодняя елка приковала к себе все внимание, заслонила и покрытое тучами небо, и горизонт в тумане, и почерневшую гору, отгородившую школу-интернат от города.

Плыли низкие серые тучи, сиротливо стоял по соседству лес, черный, невзрачный, притихший. Холод забирался под одежду, руки быстро коченели, школьники подолгу не засматривались на елку — одни прибегали, другие убегали в школу.

Собирался бежать с неприветливого двора и Миколка. Тем более что у него нынче было немало дел. Сегодня он жил, охваченный какими-то тревожными, противоречивыми настроениями. Все время ждал: вот-вот явится мама. Скучал по ней, ему хотелось, чтобы она приехала хоть на часок, хоть бы только взглянуть на нее... А потом пусть уезжает домой, не мешает готовиться к концерту. Но что если она приедет не на короткое время и скажет ему: ну-ка давай собирайся домой, там будешь встречать Новый год? Ведь многих родители уже взяли...

И Миколка решил просить маму встретить с ним Новый год в школе, посмотреть их концерт, а потом и домой можно съездить.

Направляясь в школу, он снова вспомнил про возможный приезд матери и невольно бросил взгляд в сторону города. Глянул и в изумлении остановился. На пустынном холме, там, где раньше только ветер свистел да шумела сухая трава, вырос лес. Он даже вроде покачивался в осеннем тумане, выглядел каким-то сказочным: казалось, будто росли в нем журавли деревенских колодцев, точь-в-точь такие, как он видел в бабушкином селе. Приглядевшись внимательнее, Миколка понял, что это строительные краны взобрались на косогор, перешагнули его и направились прямо к их школе. Некоторые стоят неподвижно, как аисты на одной ноге, другие двигаются, суетятся, хлопочут, работают. Под ними виднеются стены новых построек. С какой-то непостижимой не то радостью, не то тревогой смотрел Миколка на этот новый ландшафт. Радостно было оттого, что город двигается сюда, к его острову. И в то же время немного обидно... Он уже успел полюбить свою школу, мысленно сравнивал ее с островом, сроднился с этим островом, и вот — на тебе — остров сливался с материком! С материком...

Миколка улыбнулся собственным мыслям.

Из школы выбежала Карина. В одном платье с белым воротничком, без платка.

— Миколка! — позвала она.

Это была единственная на свете девчонка, не вызывавшая у него раздражения. Он хотя до сих пор и не разговаривал с ней, делая вид, что не замечает ее соседства, но в то же время переживал бы, если б она вздумала пересесть от него на другое место.

Он слышал, что она зовет, но не откликнулся.

— Миколка! — громче крикнула Карина. — Скорей к телефону, тебя мама зовет.

У Миколки радостно дрогнуло сердце, и он, забыв обо всем, побежал в школу.

Телефон — в канцелярии школы. Его установили совсем недавно. Тогда же, когда началось массовое строительство и проложили шоссейку к самой школе. По сторонам шоссе и росли новые здания.

Но ни Миколка, ни кто-либо другой из школьников об этом не знали — всем казалось, что связисты сделали это специально для них, чтобы они не были отрезаны от всего мира, — уложили кабель и поставили на маленький столик черный звенящий ящичек. Посмотреть телефон приходили все — даже те, кто ниоткуда не ждал звонка, да и сам не собирался ни с кем разговаривать. Миколке тоже не снилось, что его позовут к телефону.

Звонили часто Леониду Максимовичу, но ведь он директор. А тут — подумать только! — Микола Курило, пожалуйте к телефону. Уж не пошутил ли кто над Миколкой? Да нет, может, кто другой и пошутил бы, а Каринка ведь не такая, она серьезная. И к тому же, сегодня дежурная по школе.

Карина действительно не шутила. Она шагала рядом с Миколкой и рассказывала:

— Сижу в канцелярии, дежурю, одна: секретарша домой убежала, Новый год ведь, а у Леонида Максимовича дел тьма! А тут — динь-динь! Я трубку схватила — алло, алло, кто говорит? А в трубке: «Это мама Курилы. Позовите его, пожалуйста, мне с ним необходимо поговорить». Ну я и бросилась тебя разыскивать, а тебя нигде нет. Потом уж в окно увидела...

Миколка ускорил шаги. Он боялся, что маме надоест ждать и она положит трубку. Волновался — может, папа приехал или письмо прислал.

Карина еле поспевала за ним.

— А у тебя, видно, мама хорошая, ласковая, — вздохнув, сказала она.

Миколка обеими руками схватил телефонную трубку, поднес к уху и смущенно посмотрел на Карину: провода гудели, но больше ничего не было слышно.

— Ничего нет, — сказал он.

Карина испуганно стрельнула глазами, выхватила у него из рук трубку. И сразу положила ее на рычаг.

— Разъединили, — виновато сказала она.

Они стояли у телефона и ждали. А телефон молчал. Молчал минуту, другую, потом вдруг весело залился звонком, словно обрадовался, что научился звонить.

Миколка схватил трубку:

— Алло! Кто? Это ты, мама? Здравствуй, мама!..

У него живой радостью засветились глаза, лицо зарделось румянцем, ямочки на щеках дрожали. Карина не сводила с Миколки глаз. И тоже вся вспыхнула счастьем, будто это звонили не Миколке, а ей.

Мамин голос был едва слышен, но Миколка понял все, что она ему говорила. И у него сразу понизилось настроение.

— Колюшок, сынуля, ты меня сегодня не жди, Новый год встречай без меня, потому что меня, видишь ли, пригласили... Отказывалась, но ничего не вышло, так что ты не скучай... Не будешь скучать?

— Нн-е-ет...

— Кстати, как у тебя успехи? Табель уже выдали?

— Выдали.

— Хорошо, хорошо, я, может, завтра к тебе загляну, распишусь.

Миколка молчал. Какая разница — распишется или не распишется. Здесь не школа. Не все родители расписываются в табелях. У многих вообще нет родителей.

В трубке уныло гудели провода, виновато звучал голос мамы:

— Ну, ладно, ты не беспокойся, все хорошо... все хорошо... бабушка уехала в деревню. Дождь у вас тоже идет? И у нас хлещет. Ах, чуть не забыла, поздравляю тебя с наступающим Новым годом...

— Спасибо. Папа не писал?

— Нет. Ничего не пишет.

Миколка совсем расстроился. Попрощался, положил трубку. Минуты две смотрел на телефонный аппарат, будто ждал, что он зазвонит еще раз, что мама скажет ему совсем другое.

Карина, видимо, не угадывала душевного состояния Миколки.

— А мне никто никогда не позвонит, — с грустью сказала она.

Миколке его собственная обида сразу показалась мелочью. И он сам не заметил, как заговорил с девочкой. Впервые за все время, как они познакомились, обратился к ней с вопросом:

— У тебя что, нет родных?

— Нет, — протянула Карина. И сразу же запнулась, покраснела. — Они, собственно, есть... Нет, папы нет, он умер, еще когда я была в пятом классе, а мама жива...

Она отвернулась к окну и глухо продолжала:

— Мой папа на железной дороге служил. В милиции. Такая милиция есть: на транспорте. За порядком следит, спекулянтов и разный уголовный элемент вылавливает. Папа до лейтенанта уже дослужился. Он часто куда-нибудь уезжал, а мы с мамой оставались дома. Помню, мы все его ждали и очень скучали. Мама часто вздыхала и все чего-то боялась, все просила отца, чтобы он бросил службу в милиции. А он смеялся. «Не накликай беды», — говорил. Смеялся, а беда все же случилась.

Карина повернулась, из-под длинных ресниц глянула на Миколку большими черными глазами:

— Неужели можно накликать беду? Ведь это неправда, да?

— Ясное дело, неправда, — согласился Миколка.

— И вот однажды папу бандиты ранили. Его привезли в больницу. Мы с мамой всё ходили к нему, а он был без памяти и не узнавал нас. Так и умер, не приходя в сознание. Очень опасного преступника он задержал, а тот его ножом в грудь ударил. Папа успел его тоже из пистолета ранить, но и сам погиб...

Каринка как-то по-старушечьи вздохнула и жалостно посмотрела на Миколку. Тот смотрел на нее с уважением — так вот какая она! Отец у нее герой, а он и не знал...

— А мой папа геолог, на Курилах работает, — как-то невольно вырвалось у него.

— Геолог? О, это хорошо! Я тоже хочу стать геологом. Замечательное дело! — И тут же продолжила свою историю: — Когда мы остались без папы, то переехали из нашего города к бабушке, маминой маме. А у бабушки была очень тесная комнатка, и сама она совсем старенькая. Трудно нам жилось. И тут маме захотелось свою личную жизнь устроить...

Миколка только моргал глазами. Уж слишком по-взрослому говорит эта Каринка: «личную жизнь»... Он-то знал, что это значит, его мама не раз проклинала свою «личную жизнь».

— Но ей очень не повезло. Человек тот оказался ограниченным, просто недостойным... Он сразу же невзлюбил меня и моего младшего братишку... Маме из-за нас прямо житья не стало. Тогда она братишку оставила у бабушки, а мы втроем переехали сюда, он здесь на работу устроился. Бабушка вскоре умерла, мама хотела братишку к себе взять, так отчим ни в какую. «Нужны, — говорит, — они мне! Я тебя брал, мне жена нужна, а не твои дети».

У Миколки зло поблескивали глаза. Он уже успел возненавидеть этого неизвестного ему человека, так издевавшегося над беспомощной Каринкой и ее маленьким братом...

— Так мама и не взяла Михайлика, его в детский дом забрали, сейчас уже во втором классе учится. Такие письма забавные пишет... Хочешь, когда-нибудь почитаю?

Миколка в знак согласия кивнул головой.

— А потом он принялся меня выживать: «Отдай да отдай ее в интернат». Ну и отдали. Я сюда с радостью пошла, пусть хоть мама на свою личную жизнь не жалуется.

Каринка вздохнула. Миколка поинтересовался:

— А почему же ты говоришь, что у тебя никого нет? Мама к тебе ведь приходит?

— Нет, не приходит... Вскоре после того, как меня отдали в интернат, он куда-то уехал. И маму увез с собой. Я долго об этом не знала и все удивлялась: почему она не приходит, ничего не пишет. А потом как-то поехала сама в город, зашла на квартиру, говорят: уехали. И как в воду канули. Вот уже второй год ни слуху, ни духу...

Миколке очень жалко стало Карину.

— Может, еще напишут...

— Нет. Он такой... такой скверный человек... Он не любит детей.

Миколка согласен был, что Каринкин отчим мерзавец, но мать... Неужели и она такая?

— Нет, мама моя хорошая, добрая... ласковая. Только она очень несчастная, очень-очень! Не повезло ей в жизни.

Каринка отвернулась к стене и закрыла лицо руками. Узенькие плечи ее вздрагивали, из-под поношенного кремового платьица остро торчали лопатки. Миколке сделалось больно за нее.

Хотелось как-то утешить, но он не знал как. Помолчав, сказал:

— Не горюй, Карина... И вообще, если тебя кто обидит, скажи мне... Я не позволю... Никому... никогда... Вот честное пионерское.

Несмотря на то что с усов у деда Мороза, который терпеливо мок на школьном дворе под елкой, капало, несмотря на то что все время вовсе не по-новогоднему поливал дождь, в стенах школы царила новогодняя атмосфера. Никто не был обеспокоен тем, что земля мокрая и голая, всех вполне устраивал тот снежок, что в виде клочков ваты висел на сучках высокой зеленой елки посреди просторного зала, а разные блестки и мишура казались всамделишным инеем.

Деда Мороза под елкой не было, зато по залу расхаживал живой дед Мороз, водивший за руку маленькую Снегурочку, и всех поздравлял с Новым годом, желал доброго здоровья и счастья, обещая вознаградить из своего объемистого мешка всякого, кто заслужит, щедрым подарком и за веселую песню, и за искрометный танец, и за мастерски прочитанное стихотворение, и за оригинальный костюм для бала-маскарада.

Первыми на школьную елку прибыли малыши. Разве утерпишь? Тот в матросском костюмчике, та в кисейном платьице, а та цветной бантик в косу вплела — вот и нарядилась, готова хоть целый вечер прыгать и веселиться — ведь наступал Новый год!

Еще год жизни прожит. Еще на год повзрослели. А как хочется стать хотя бы на год постарше!

Малыши успели уже наиграться с длинноухими зайцами и хвостатыми лисами, когда возле пышной, роскошно убранной елки стали появляться и старшеклассники.

О! Тут было на что посмотреть! Было отчего не только разинуть рот, но и пальцы в него засунуть!

Вон-вон, взгляните, с какой важностью и достоинством вступили в зал три мушкетера. Точь-в-точь со страниц романа Дюма. Правда, если уж очень придирчиво к ним присмотреться, то в их одежде можно распознать немало вещей, которые каждый день носят современные школьники и которые никак не походят на атрибуты далекого прошлого. Но разве кто станет разглядывать на мушкетерах штаны да башмаки? Главное, что к этим самым обыкновенным штанам пришиты диковинные заплаты, на ботинках позвякивают какие-то немыслимые шпоры, а через плечо висит на портупее взаправдашняя шпага. А еще — шляпы!.. Усы! Бородки клинышком!..

Мушкетеры небрежной походкой, вразвалку расхаживали по залу и прилегавшим к нему коридорам, а малыши ходили за ними по пятам, забегали вперед, заглядывали в глаза, осторожно притрагивались пальчиками к холодным шпагам, торжествовали:

— Настоящие!

— Такой кольнет, так ого!

— Сразу наповал!..

А там новое диво! Нет, уж это наверно не старшеклассники переоделись, а настоящие гости из далекой Африки к ним в школу приехали. Круглолицые, плотные и черные-черные, только белками глаз ворочают, хитро улыбаются. И одеты как настоящие негры — не в костюмы, которые носят у нас, а завернулись в какие-то цветастые балахоны. Присмотришься к ним — и ноги тоже черные, только ступни с пятками розовые. Похаживают себе вдвоем да английскими словечками перекидываются. Малыши даже мушкетеров оставили, к «африканцам» перекинулись, видно, и впрямь поверили, что к ним в школу такие желанные гости приехали. Никто и думать не хочет, что это Миколка Курило с Андреем Севериновым во имя великого чувства дружбы ни на что не посмотрели: лицо, руки и ноги чем-то черным вымазали.

А вот вступил в зал Гаврош. Настоящий парижский маленький коммунар. Отчаянный в любом деле, со смелым взглядом. Заложив руки в карманы штанов, небрежно похаживает среди возбужденных жителей интерната, ни на кого не обращая внимания. Только неграм он подмигнул как-то загадочно, словно давно знакомым, но это, возможно, лишь потому, что и все остальные восторженно приветствовали земляков храброго Патриса Лумумбы.

За окнами стояла непроглядная тьма. В мерцающем свете крошечных разноцветных лампочек на елке и красных огоньков на вершинах застывших строительных кранов поблескивали капли дождя. Но на них никто не обращал внимания. Школьники забыли обо всем. И каждый из облаченных до неузнаваемости в какой-нибудь маскарадный костюм, и те, кто поленился перевоплотиться во что-нибудь сказочное, а сейчас завистливо таращил глаза на других, — все были охвачены радостным новогодним настроением. Зал быстро наполнялся, появлялись все новые и новые маски.

Медведь равнодушно смотрел на всех маленькими глазками, волк хищно скалил свои грозные клыки, лисичка-сестричка лукаво щурилась на петуха с мясистым бордовым гребнем, а кролик с зайкой кружились вокруг елки. Да что там звери привычные, когда сюда забрели из джунглей львы, тигры и гордо, даже немного пренебрежительно поглядывают на ребячий праздник, а возле них вертятся толстые початки кукурузы, круглые арбузы и краснобокие яблоки, на которые представители джунглей не обращают никакого внимания, — сразу видно, не привыкли они к такой пище.

Затем появились школьные музыканты. Это были обыкновенные музыканты, никого не изображавшие, кроме самих себя. Они деловито уселись, приготовились.

И вот зал наполнила грустная мелодия вальса. Закружился с лисицей волк, закачались в танце зайцы и кролики. Только три мушкетера с безразличным видом обходят танцующих, будто не слышат музыки. Они ищут опасных приключений, каждый из них готов в любую минуту взяться за шпагу. Остановились в сторонке и негры — очевидно, им незнаком этот танец, они привыкли к другому, более энергичному, живому. Возле них, тут как тут, очутился Гаврош, заговорщицки подмигнул негру Миколке, схватил за густо намазанные руки, потащил танцевать. Негр неумело переставлял ноги — разве сразу сумеешь танцевать по-иноземному? Но старался изо всех сил. И с каждой минутой все больше увлекался. И все поглядывал на Гавроша. Что-то больно знаком мальчишка. Из какого он класса? Так запомнились ему эти насмешливые, глубоко сидящие глаза, но где он их видел — никак не припомнит.

А Гаврош отплясывает, вертит как хочет покорным негром Миколкой, а посмотреть прямо в глаза не желает — не то стесняется, не то интригует.

Затем появился учитель пения. В черном вечернем костюме, в белой рубашке с галстуком-бабочкой. В руках длинная тоненькая палочка, как у настоящего дирижера. Он громко постучал этой палочкой, и перед ним выстроился совсем необычный хор. В нем были не только люди, но и звери, вперед протискались три мушкетера, стали в общий кружок и негры, не остался в стороне и Гаврош. Взметнулась вверх палочка. Все замерло в зале. Хористы не сводили глаз с дирижера. Палочка мелькнула над его головой, и в зал ворвалась стройная песня. Она славила старый год, тот год, который, сделав все, не забыв ни одного дела, сдавал сейчас вахту новому, юному году.

И как только стихла мелодия, в зал вступили: убеленный почетными сединами Старый год, а с ним совсем еще мальчик — Новый год. Все знали этого карапуза. Он был самым маленьким из всех в первом классе. Но сейчас никто не хотел и думать, что это интернатовец-первоклассник. Нет, это Новый год. Он совсем еще ребенок, чуть только стал на ноги. А пока Земля обернется вокруг Солнца, этот карапуз превратится вот в такого же седовласого старца...

Только поздоровались оба года с дедом Морозом и стали под елкой, как ожил репродуктор. Ожил неожиданно, захрипел (что же вы хотите, ведь это активисты радиотехнического кружка постарались), потом опомнился и на всю школу, на весь школьный двор, на весь мир послал свои позывные. Такие родные, знакомые: «Дилинь-дилинь-дилинь...»

Бом!

— Раз! — Это хор.

Бом!

— Два!

Бом!

— Три!

Бом!

— Четыре!

Бом!

— Пять!

Бом!

— Шесть!

Бом!

— Семь!

Бом!

— Восемь!

Бом!

— Девять!

Бом!

— Десять!

Бом!

— Одиннадцать!

Бом!

— Ура!

— С Новым годом!

— С новым счастьем!

Старый год крепко пожал Новому году руку, поклонился во все стороны и, под одобрительные возгласы, усталой походкой с достоинством вышел из зала. Новый год по-хозяйски обошел вокруг елки, не спеша поднялся на помост, поклонился; приблизился к дирижеру, взял у него палочку, поднял вверх. И снова все замерло, стихли и гости, и хор. Палочка взметнулась — и полилась веселая новогодняя песня.

В разгар праздника в зал вошел письмоносец.

Никто не знает: настоящий он или карнавальный, но на нем были почтовая сумка и форменная фуражка. Он принес поздравительные письма и телеграммы.

Почтальон вынимал из сумки белые листки и называл фамилии интернатовцев.

— Николай Курило!

Еще негр Миколка не успел сообразить — разыгрывают его или в самом деле на его имя пришла телеграмма, как ею уже завладел неугомонный Гаврош.

Миколка, позабыв, что он солидный представитель африканского континента, бросился разыскивать храброго парижского коммунара. А тот, видимо, и не думал куда-нибудь далеко скрываться. Он был здесь, совсем близко, но к себе не подпускал. Сперва шнырял в толпе собравшихся, а потом выбежал в коридор и давай носиться с этажа на этаж.

Миколка все же поймал озорника:

— Отдай!

— Не отдам!

— Ну и надеру уши...

— А я пожалуюсь...

— Кому?

— Миколке Куриле. Он обещал...

— Каринка!

Миколка и сам не знает, как выкрикнул ее имя. С удивлением. С радостью. С дружеской нежностью.

— А я тебя не узнал.

— А я тебя сразу узнала.

Она отдала ему бумажку. Это была настоящая, самая настоящая телеграмма.

«Поздравляю Новым годом верю твое счастье дорогой сын Папа».

Миколка читал и перечитывал эти слова. Он держал телеграмму так, чтоб и Карине было видно.

— Хороший у тебя папа, — с завистью проговорила она.

— Геолог.

Миколка весь вечер так и не вспомнил про мать. Он был счастлив здесь, среди новых друзей. Папина телеграмма довершала его новогоднее счастье.

Но вот лампочки трижды мигнули. Предупреждали — Новый год властно вступал в свои права, расходись, интернатская братия, ложись спать.

Это будет в Новом году первый сон.

Мать не напомнила о себе ни первого, ни второго января. Будто и не обещала взять сына домой.

Первого Миколка еще ждал ее. С самого рассвета полоскался в теплой воде. Оказывается, не так-то просто стать белым после того, как побыл негром.

Весь день потом бродил по коридорам, заглядывал в окна. На холме застыли мощные строительные краны. Новый год — всем праздник, даже этим неутомимым стальным работягам.

Дорога, ведущая в город, редко когда оживала, казалось, все позабыли путь к Миколкиному острову. Те, о ком побеспокоились родители, давно уже дома, а те, кому некого ждать в гости, нашли себе дело в школе: кто читает, кто в спортзале, а кто на дворе возле деда Мороза игры затеял...

Миколка напряженно прислушивался к каждому постороннему звуку.

Повстречался случайно с Кариной. Она удивилась:

— Курило, ты разве не уехал домой?

Миколка покраснел, промолчал.

Карина, видимо, догадалась, что сделала ему больно, и сразу же перешла на другое:

— Ой, Миколка, это хорошо, что ты не уехал! Мы собираемся в лес, пойдем с нами.

— У меня дела... — пробормотал он под нос, невежливо отвернулся и побрел к себе на этаж.

Каринка смотрела ему в след и никак не могла понять, что за человек этот Курило? То кажется совсем на других не похожим, то выкинет номер, который даже Конопельскому не снился...

На следующий день Миколка в столовую пришел позже всех: не хотелось ни с кем встречаться.

В столовой почти никого уже не было, пришел бы чуть позже — остался б без завтрака. Не реагировал даже на замечание дежурного: что ж, виноват. Но лучше было бы остаться без завтрака, чем еще раз отвечать на вопрос Карины, почему он не с мамой.

Только вышел из столовой — навстречу Андрейка:

— О, а я тебя разыскиваю! Айда со мной.

— Куда?

— Туда. — Андрей указал рукой на окно.

Миколка взглянул на возвышенность и все понял.

Строительные краны ожили и медленно передвигали свои длинные хоботы, словно вынюхивая и что-то сосредоточенно выискивая на земле.

Миколка сразу согласился.

Быстро оделись и выбежали на улицу. Дождь перестал. Земля затвердела, на деревьях появился снежный мох. С усов у деда Мороза свисали ледяные сосульки, а в воротнике у Снегурочки сверкали такие яркие алмазы — восхищение!

Облака поднялись выше, они уже не плыли, как раньше, чуть ли не над самой землей, а, казалось, пристыли к небу и стояли на месте. Дышалось легко, свободно. Земля глухо стучала под ногами, похрустывали серебристые льдинки.

Не задерживаясь у игравших возле елки ребят, Миколка с Андреем направились в конец школьной усадьбы. Там они быстро нашли лазейку и очутились в поле.

К самой школе уже подступал молодой город. Его, собственно, еще не было, но он уже обозначился, контуры были нанесены пунктирами неповоротливых кранов, этих дирижеров большой стройки. Ведь в наше время каждый воспитанник детских яслей знает, что означает появление такого крана на голом месте.

Чем ближе они подходили к кранам, тем сильнее нарастали шум и скрежет землеройных машин. Уже чуть ли не у самого школьного огорода рылись в земле экскаваторы, наваливая горы песку, чадили едким отработанным газом.

— Для фундамента роют, — с видом знатока пояснил Андрей.

— Роют... — согласился Миколка.

Миколка с Андреем подолгу стояли возле каждой строительной площадки, молча переглядывались, качали от удивления головами, одними глазами выражая восторг. А восторгаться, действительно, было чем. Здесь только еще дно котлована выстилали прочными серыми плитами, а там вон уже зияет глубокий подвал будущего дома, рядом с ним выложен фундамент, а еще чуть дальше неутомимый кран подымает огромные квадратные плиты и ставит их на ребро на этот фундамент, подгоняя одну к другой. Прямо у всех на глазах поднималась все выше стена, распахивались широченные окна, звали к себе двери — рос новый дом. Сотня шагов — и новое чудо: первый этаж перекрыт, по нему бегают монтажники.

Ребята взобрались на самую вершину холма, отделявшего их школу от города. Сколько мог охватить глаз, до самого того места, где приветливо поблескивали стеклами беленькие и розово-голубые городские здания, тянулись в небо журавли кранов, ровными рядами выстроились еще недостроенные и уже, видимо, совсем готовые, даже заселенные, похожие друг на друга, будто братья-близнецы, новенькие, словно вымытые дома. Когда они выросли? Кто их возвел до самого неба?

— Видишь?..

— Умгу...

— Техника!

— А то что же.

На строительных площадках будто не было людей. Кто-то поворачивал хобот крана, кто-то кричал на стене, где устанавливались бетонные плиты, кто-то копошился с кельмой. Ни обычной рабочей суеты, ни шума. Дом рос, как в сказке, словно по мановенью волшебной палочки. Зато по дороге, вымощенной серым булыжником и покрытой густым слоем глины и чернозема, беспрерывным потоком двигались мощные автомашины. Ревели, фыркали перегаром солярки, тревожно сигналили. Сердито перекликались шоферы. Все эти машины спешили и никак не могли накормить ненасытные краны. Словно голодные аисты, хватали они в клювы плиту за плитой, балку за балкой, нагибали свои сухие шеи над гнездами, щедро кормя «аистят».

— Сила!..

— Да-а...

— И не сорвется...

— Видал, какими зубищами уцепился.

— Подымает...

— Он еще больше подымет!

Теперешних, не то что школьников, даже ясельников ничем не удивишь. Подумаешь, кран несет плиту весом в четыре тонны! Мог бы в десять тонн поднять. Повез вон тягач двадцать тонн на своих ребрах... Великое дело, двадцать тонн! Уже и по тридцать и по пятьдесят тонн возят... А все же смотрят — насмотреться не могут ребята.

Рев моторов, поскрипывание кранов, стук пневматических молотков, перекличка людских голосов — все это и есть строительство. Беспрерывное, мощное, красивое...

На ребят никто не обращал внимания. Попробовали подойти поближе, туда, где кран поднимает на стену тяжелые плиты. Их сразу заметили.

— Эй, там! Чего лазите! Места другого вам нет!..

Стало неловко. В ответ ни гу-гу. Пошли дальше.

Остановились у одного из кранов. Возле него не было ни одной машины, и крану наверное нечего было делать. Вон и крановщик покинул свое рабочее место и стал по узенькой лесенке спускаться вниз. Как на сказочного героя, смотрели на него ребята.

Да это же... Кесарь!.. Кир-Кирикович!

У Миколки даже дух захватило, стоит, смотрит, слова сказать не может. А Кесарь даже не глянул в их сторону. К какому-то дядьке усатому привязался:

— Товарищ бригадир! До каких же пор такое безобразие будет твориться? Разве это работа? Какое это строительство? В час по чайной ложке...

— Ша! Тихо! Дорогой товарищ! Ваше какое дело? Вы кто — начальник строительства? Управляющий? Управляйте вон своим краном, мне некогда! Будут тут указывать все...

Бригадир нырнул в один из дверных проемов, а Кесарь беспомощно оглянулся и встретился глазами с Миколкой. Сперва по лицу его пробежало удивление, потом он сердито насупился, но тут же не выдержал — глаза засветились радостью:

— Привет, старина! Ты откуда тут взялся? Работаешь?

— Нет, я в интернате.

Кир-Кирикович приблизился, небрежно сунул руку в карман, достал папиросы и, явно рисуясь перед своим бывшим спутником по путешествию, закурил.

— Тебе не разрешают?

— Нн-ет...

— Правильно делают. В детском возрасте курить вредно.

Миколка не знал, с чего начать разговор.

— А ты здесь?.. На кране?..

— Да, кручу...

Не поймешь — не то с гордостью, не то с пренебрежением смотрел на свой кран Кесарь.

— А школа?

— В вечерней учусь...

— Интересно? — Это уже Андрей подал голос.

Очевидно, Кесарь до сих пор не избавился от скептицизма во взглядах на жизнь.

— Что тут интересного? Разве это работа? Разве это темпы? Жди, как у моря погоды, пока тебе подадут материал.

— Почему?

— Почему? Разве мало их, этих «почему»? Завод блоки не успевает изготавливать в достаточном количестве, автотранспорт лениво поворачивается, а ты стой, жди. Кругом неувязка! Вон, видишь, стены возвели, а окон нету. Не то рамы людям лень сделать, не то привезти некому, не то начальство ворон ловит, не смотрит, чтобы вовремя привезли. О, если бы все было, если б всего хватало... Да я за одну смену такую коробочку бы сложил...

Он говорил так, будто один он видел здесь все недостатки, будто один он болел за строительство.

Вдруг Кесарь забеспокоился. Не попрощавшись, направился к своему крану, только и сказал:

— Ну, наконец-то!..

И, уже перебирая руками и ногами по перекладинам лестницы, крикнул:

— А вы тикайте, сейчас тралить стану.

Под кран с шумом и ревом подкатила груженая автомашина. Не успела остановиться, как Кесарь уже опустил на нее лапу крана. Минута, другая — и неуклюжая панель повисла в воздухе, взлетев легко, словно перышко.

Ребята ждали, пока Кесарь разгрузит машину. Думали, он снова спустится к ним, поговорит. Не вышло. Отошла одна, подошла другая, а там и третья машина разворачивается.

В школу возвращались молча. Каждый думал о своем. Уже когда прошли ворота, Андрей сказал:

— А мы строгаем, строгаем... Рамочки да игрушечки разные...

— Материал только портим, — согласился Миколка.

— А думаешь, таких рам не сумели бы? Еще какие сделали бы...

— Что ж... Не святые горшки лепят...

— Надо с Маратом Ниловичем посоветоваться.

— Нужно бы замерить... Главное, знать размеры окон.

— Замерим.

В вестибюле Миколку ждала мать:

— Где это ты болтаешься? Полчаса уже жду!

Хорошо, что всего полчаса, а то попало бы Миколке.

— Собирайся, домой поедем.

Миколка жалобно посмотрел на Андрея.

— Так ведь Леонида Максимовича надо спросить...

— Я уже взяла разрешение.

Ничего не поделаешь, придется ехать.

— Вот вернусь — обязательно попробуем, — обещает Миколка.

— Возвращайся. А я с Маратом Ниловичем поговорю...

В родной дом вошел будто впервые. Огляделся. Комнатки какие-то крохотные. Будто здесь никогда и не жил. Чужим стал ему дом. А почему — не понять никак.

— Ну, как тебе, Колюшок, ремонт нравится? — спросила мать. В голосе ее звучит гордость за свою инициативу. Так вот почему родной дом стал чужим и неузнаваемым! Не те стены, не тот потолок. И кроме того, исчезла Миколкина мебель; не стало в доме школьника — не стало и его столика, стула, кровати. Некому мастерить, сорить.

— Снимай ботинки, а то наследишь. Убирать теперь некому, бабушка на рождество в деревню уехала.

Миколка потупился. Мать, сама того не подозревая, с первой же минуты испортила его настроение.

Бродил из комнаты в комнату, не находя себе дела.

Вопросы матери настигали его в каждом углу:

— А кормят вас как?

— Хорошо.

— Наедаетесь?

— Конечно...

— И вкусно готовят?

— Есть можно.

— Лучше, чем дома?

Миколка на секунду задумался. Как тут ответить, чтобы и школу не опорочить и не обидеть мать?

— Всякое бывает. Бывает лучше, а бывает и хуже.

Мать вздыхает:

— Где уж там, чтобы в общем котле да лучше готовили! Уж бабушка наша готовить умеет...

Миколка не спорит. Его меньше всего интересует кулинария. Он очень нетребователен к еде.

У матери, видно, все вопросы насчет питания сына были исчерпаны, и она принялась за учебу:

— Нравится тебе в интернате?

— Я ведь там не один. Всем нравится.

— А где лучше учиться, в школе или в интернате?

— Наш интернат тоже школа.

— Как будто я не знаю! Я о другом спрашиваю.

— Там не прогуляешь. Там организованно...

Мать снова вздыхает. Разве она отдала бы своего ребенка чужим людям, если бы у нее был муж как муж?! Где это видано, чтобы у чужих ребенку жилось лучше, чем дома? Ни повеселиться, ни отдохнуть, все занимайся да занимайся...

— Тебя там не обижают?

— Кто меня там будет обижать? — пожал плечами Миколка.

— И не бьют вас?

— Хм! А почему должны бить?

— Но ведь там разные дети. Есть и совсем беспризорные — ни отца, ни матери.

У Миколки перед глазами Каринка. У нее нет папы, у нее мать... Словом, Каринка осталась одна-одинешенька на белом свете. Но значит ли это, что ее кто-то должен бить или обижать? Да Миколка собственными руками голову оторвал бы такому негодяю!

— А уроки готовить вам не мешают?

Эти расспросы начинали надоедать Миколке. К счастью, кто-то позвонил, оказалось, соседка в гости пожаловала.

— А, кого вижу! Колюшок прибыл! Да как же ты вырос, каким красавцем стал, прямо молодой человек, да и все! Ну, как ты живешь, как ученье, какие отметки?

Хорошо, что мать и соседка вскоре переключились на другую тему, сразу забыв про гостя.

Мать, оставив сына в покое, взялась за отца:

— Если бы у нас был отец как у людей, ребенку бы не пришлось по чужим углам мыкаться. Думала, друга себе на всю жизнь выбираю, а оказалось, злейшего врага выбрала. Что это, думаю, наполовину уменьшились переводы! Ломала, ломала голову, писала, писала, на работу вынуждена была устроиться, а он, выходит... Ну не дурак ли, не дубовая ли башка — половину денег на интернат переводит? Будто бы их Колюшке там выдадут, будто бы государство ребенка ни прокормить, ни одеть не сумеет. Что ты сделаешь с таким человеком?!

Муж соседки тоже оказался не лучше, ему также перепало на орехи.

Затем разговор перешел на то, как встретили Новый год.

— Уж такая, такая компания собралась, ну просто до невозможности, все веселые, разлюбезные! До того разгулялись, что и вчера весь день и весь вечер гуляли, еле домой спать добрались. Думала Колюшку домой взять, да куда там... Еле сегодня после работы вырвалась.

У соседки тоже собиралась «разлюбезная компания», тоже было очень весело, тоже разгулялись на всю ночь и день, только к вечеру разошлись.

Миколке хоть уши затыкай — все одно и то же, одно и то же...

Снова звонок. Фред. Миколка сдержанно поздоровался, хотя прежней ненависти уже не было. Просто смотрел на него, как на человека низшего сорта, с которым, однако, нужно быть осторожным, не класть пальца в рот.

— Отпустили?

Спрашивает, будто Миколка из далекой ссылки вернулся, будто он в школе-интернате отбывал наказание. Миколка не считал нужным отвечать на такой глупый вопрос. Он раздумывал о другом — бывают же на свете такие нахальные люди: подставят ножку, наделают гадостей, а потом с бессовестными глазами к тебе же в гости прутся. Другой на месте Фреда стыдился бы ему на глаза показаться, а этому хоть бы что, пришел, да еще и подмаргивает:

— Смотаем?

— Куда?

В голосе у Миколки слышится зимний холодок.

— Можно в кино. Я, брат, знаю — в одном месте такой мировой фильм прокручивают, закачаешься! Американский! До шестнадцати лет вход воспрещен. А хочешь — давай во Дворец спорта, там у меня один дяденька есть знакомый, в дверях стоит, безо всяких пропустит.

Миколка был не против фильма, не против Дворца. Но только не с Фредом.

— Нет, я дома побуду.

— Зажим самокритики? Я от своей запросто сматываюсь. «Иду в библиотеку», «Иду на тренировку», «Иду на репетицию» — верит. С ними, брат, иначе нельзя, отсталый народ. Хочешь, я закину за тебя слово.

— Не надо. Хочу побыть дома.

Фред понимающе прищурил глаз. От этого прищуривания у Миколки невольно сжались кулаки.

— Ну, как хочешь. Я пошел. Может, встречу... Знаешь, я недавно познакомился... из музыкальной школы. Такие, брат, бабочки, — закачаешься. Одна на виолончели пиликает, другая — дочка профессора. На именины приглашали. Ты до какого, до десятого?

— Как в каждой школе.

— Жаль, жаль... Именины пятнадцатого. Приударили бы вместе. Ты представляешь — дочь профессора!..

Миколка смотрел в пол, краснел и угрожающе посапывал.

— Ну, я пошел. Завтра загляну... Кстати, наша Маричка такие, брат, реформы, такие новшества завела... Школу в образцовые хочет вывести, собрания каждый день, все накачивает, все воспитывает, воспитывает... Только слушай. Ну, будь здоров. Акклиматизируйся. Адью!

Фред скрылся за дверью. В комнате сразу посветлело, стало просторнее. Вспомнился Конопельский. Свести бы их с Фредом, вот была бы пара — два сапога на одну ногу. Фред, наверное, почувствовал настроение Курилы и больше к нему не показывался.

Встретились на другой день случайно, на улице. Поздоровавшись, Фред поспешил сообщить о Кесаре.

— Ах да, я вчера позабыл тебе рассказать про Кира. Понимаешь?.. Вылетел, брат, из школы, как пробка. А за что, думаешь? Нет, нет, не за то. За то, думаешь, Маричка его исключила бы? Захотел бы — учился, парень он с головой, все время в отличниках числился бы. Отец у него — раз! — и помер. Приехал с курорта, а там, видно, его залечили: как лег спать, так больше и не проснулся. А Кесарь — вот чудило — взял да на курсы крановщиков подался, вертит теперь стрелу в небе... Кончилась коту масленица...

— Так ведь он в вечерней школе учится.

— День краном ворочай, а вечер в школе потей... Ни кино, ни других развлечений.

Миколка со всей откровенностью посмотрел на Фреда. В его взгляде были и осуждение, и ненависть. Фред заметил это и сразу же заспешил:

— Ну, я побежал. У меня тренировка. Будь здоров! Заходи.

И юркнул за угол дома. У Миколки стало легче на душе.

Мать была на работе, а он сидел дома. Читал, бродил по комнатам, от нечего делать перелистывал альбомы. А в мыслях то и дело возвращался к своему интернату.

Наверное, Андрей договорился с учителем, уже замерил окна в доме и теперь стоит у станка, строгает. И, может, вспоминает его, Миколку, может, ему помощь нужна. Одному тяжело оконную раму смастерить, такую, чтобы ее в новый дом поставили, а вот вдвоем... вдвоем они обязательно сделали бы!

Миколка отыскал на антресолях свой инструмент. Пилка, рубанок, стамеска, топорик, струг. Это все папа когда-то ему приобрел. Вместе с ним мастерили. Правда, им попадало за мусор.

Раздобыл и сухую смолистую доску. Принялся небольшую игрушечную оконную раму делать. Пристроился кое-как на кухне — зашикала пила, зашаркал рубанок, застучал молоток. Пошло дело.

Не успел оглянуться — пришла мать с работы.

— Опять уже насорил всюду, мастер-ломастер. Нет чтобы почитать что-нибудь, полежать, отдохнуть спокойно, — он сразу строгать, пилить, сорить...

— Я уберу...

Убирал молча, сжав зубы. Мать обидела не только его — обоих. Его и папу. Ведь это папа приучил Миколку к работе, открыл ему прелесть необычных запахов сухого соснового дерева, красоту пения рубанка и пилы.

Спать лег в девять часов, долго ворочался. А наутро, когда мать стала собираться на работу, Миколка тоже схватил пальто.

— А ты куда так рано?

— В школу, мама.

— В школу?

— Мне нужно...

— Но у меня нет времени тебя отвозить...

— Разве я маленький? Не найду?..

Мать оценивающе посмотрела на сына. Да, он уже и в самом деле не маленький.

— Смотри не заблудись...

Андрея Миколка застал в мастерской. Он догадался, что Северинов там.

А то кого ни спрашивал — никто не знал, куда он девался.

Андрей очень обрадовался товарищу:

— Я знал, что ты не выдержишь. Все время ждал, вот-вот заявишься.

Глаза у Миколки весело сияли:

— Я тоже сразу сюда.

В мастерской терпко и вкусно пахло сосновыми стружками, столярным клеем, было светло, уютно.

— Разрешил?

— Разрешил. Марат Нилыч вообще на высоте. Ты бы видел, как он обрадовался, когда я сказал, что рамы будем делать. Ключ от мастерской дал. И на строительство пошел со мной. Измерять помог...

Андрей положил перед Миколкой кусок ватмана, на котором была вычерчена оконная рама — в собранном виде и подетально.

— Очень даже простая работа, — самоуверенно объяснял он товарищу. — Но одному, знаешь, несподручно. Вдвоем лучше.

Миколка взглядом благодарил друга. Но тот, видно, не дожидался никаких благодарностей. Думал о деле.

— Ну, становись к станку. Построгай немного. А я пилу включу, надо вон те доски разрезать.

— Идет.

— Ты знаешь, мы сперва сделаем одну раму, а когда дело пойдет, создадим бригаду. Попросим на стройке досок и будем рамы делать в свободное время. Хоть один дом обеспечим, и то хорошо. Ведь верно? Чтобы твой знакомый не жаловался.

Миколка не возражал.

— Может, Конопельскому предложить? — сказал он.

Андрей усмехнулся:

— Я уже предлагал.

— Ну и что?

Андрей махнул рукой:

— Конопельский, может, и согласился бы, так Маслов ни в какую.

— Маслов не согласится.

— Маслов работать не привык. Он даже на уроках ничего не делает. Ни одного задания не выполнил.

— Странные ребята.

— Странные...

Оба вздохнули, как сговорились. Помолчали.

— А вообще, они кое в чем уже перевоспитались. Ведь верно, Миколка?

Миколка некоторое время подумал, как бы взвешивая.

— Разве перевоспитаться сразу легко? Тем более что у них, знаешь, какие родители были? У Конопельского — воры, все воровали да проматывали, а у Маслова — отец пьяница. Разве ж они могли вырасти хорошими ребятами?

Андрей согласился:

— С такими родителями, безусловно, сознательности не наберешься.

— Поэтому они ввели тут свои законы.

— Но скоро от них отказались.

— Заставили отказаться.

Ребята опять некоторое время раздумывали.

— Конопельский — он вообще способный...

— О, он еще как бы учился!

— А Зюзин?

— Скажи, если бы он учился, разве бы из него не вышел настоящий художник?

— А почему же...

— Если б не Маслов, Зюзин тоже был бы другим.

И опять помолчали.

— Им нелегко исправиться.

— Привыкли жить как попало. Но ничего. Исправятся. Вот увидишь...

Миколка не спорил. Ему тоже хотелось, чтобы из этих ребят вышли настоящие люди. Он понимает: нелегко человеку перевоспитаться, ой, не легко... Но надо.

Так думали Миколка с Андреем. Но совсем иначе думали о собственном перевоспитании Маслов и Конопельский. Зюзин — тот уже поотстал от них, рисованием увлекся. Трояцкий не вылезал из библиотеки — все читал.

Маслов молчал. Только сердито моргал глазами из-под насупленных бровей на окружающий мир, да презрительно улыбался, брезгливо скривив губы. Не трогайте, мол, меня, а я уж, так и быть, и вас никого не трону, потому что с вами лучше не связываться.

Конопельский смотрел ясным взглядом своих синих глаз на все, что его окружало, и в этом взгляде трудно было прочитать его подлинные думы и настроения.

Они ждали случая.

Как-то раз, когда Миколка с Андреем в поте лица трудились, забыв об ужине, Конопельский с Масловым, насытившись до отвала, выбежали на улицу подышать свежим воздухом.

Дышать свежим воздухом у Конопельского с Масловым означало — тайком покурить. Сейчас они боялись курить в стенах школы и прятались по темным закоулкам. Удобной с этой точки зрения была задняя каменная стена мастерской, прилегавшая к высокому забору, идущему к темному лесу: тут никто не увидит и не заподозрит. А если кто станет подходить, то его еще издали можно заметить и скрыться. Стоит только пролезть через дыру в заборе, и уже в лесу.

Перебегая с места на место, будто играя, ребята нырнули за мастерскую. И сразу бросились назад: думали, растворятся в темноте, а попали под сноп яркого света.

Осторожно подобрались к окну, заглянули внутрь. Неужели Марат Нилович работает? Нет, его не видно. Только Северинов с Курилой что-то долбят и строгают — так что щепки летят. Оба озабочены, словно боятся, что вовремя нормы не выполнят, работают, будто бог весть какую плату за это получают.

— Одни? — спрашивает Конопельский.

— Наверно.

У Конопельского зловеще блеснули глаза. Вот когда подвернулся случай отомстить этим зазнайкам, этим активистам и святошам! Но чтобы такое придумать?

— Камень, что ли, фугануть?

Маслов готов на все. Камень так камень.

— Нет, не стоит, — сам себе возразил Конопельский. — Еще в герои вылезут. Как же, пострадали от покушения... Лучше знаешь что?..

Маслов не подгонял. Он знал, что если друг думает, то придумает.

— Давай подкрадемся к двери и запрем их там в мастерской. Пусть переночуют мистеры, пусть поработают.

— А ты уверен, что там нет Марата?

— Нету...

Тогда Маслов дополнил его идею:

— Да еще отопление перекрыть. Чтобы в ледяные сосульки превратились.

Конопельского даже передернуло — всегда у этого Маслова что-нибудь гадкое на уме. Но не отказался.

— Ну, так пошли. Только осторожно!

Незаметно пробрались в мастерскую. Она оказалась незапертой. По длинному коридору, где не было ничего лишнего и где оба они довольно хорошо ориентировались, Конопельский с Масловым подошли к столярке. В коридоре темно, хоть глаз коли. Маслов, не предупредив Конопельского, чиркнул спичкой. Вспыхнувший огонек на миг вырвал из темноты дверь. В двери ключ. Видимо, мастера не догадались замкнуть себя изнутри, не предвидя опасности.

Маслову только это и надо было. Взявшись обеими руками за ключ, он прислушался.

В мастерской шикала пила, энергично шаркал рубанок, работа кипела.

Никто не слышал, как замок щелкнул раз и другой. Для уверенности Маслов даже за ручку подергал — не открывается. Вынул из замка ключ и не спеша, уже не крадучись, направился к выходу:

— Айда, Конопля! — И ядовито захихикал: — Пускай теперь посидят, поработают.

Вышли из мастерской, немного постояли у двери, прислушались.

— А ключик в воду, — глухо хохотнул Маслов и запустил им в ночь. Нырнув в темноту, спрятались за стеной мастерской, закурили. Курили долго, молча. Оба были довольны своей выходкой. А для того, чтобы выразить удовольствие, слова для них были вовсе необязательны.

Накурившись, побрели к школе. Шум в мастерской не стихал.

— Стараются дружки!

— Ничего, мы им еще не такое устроим. Пусть не зазнаются, не думают много о себе...

Конопельский от удовольствия щурил в темноте глаза, пренебрежительно кривил тонкие губы.

Никогда еще в жизни Миколка не работал с таким удовольствием и увлечением. Рубанок, казалось, сам шмыгал по ровным гранистым брусьям, а золотая стружка, как бы играя, кудрявясь причудливыми завитушками, выскальзывала из-под рук и падала к ногам.

Стоя по колено в стружках, он время от времени сдвигал их рукой или ногой в угол, где набралась уже целая куча, а они все вились и вились под рубанком, рубанок все пел и пел, а вместе с ним пела и душа у Миколки.

Андрей то молча отчеркивал что-то плотницким карандашом на доске, то включал пилу и подставлял под ее острые зубья уже расчерченные доски. С пронзительного свиста пила переходила на звенящий крик, медленно вгрызаясь в дерево по карандашной черте, оставляя за собой узкую щель.

Секунда, другая — и широкая доска распадалась надвое.

За все время работы друзья ни разу не перекинулись ни одним словом. Не потому что не о чем было говорить. Тем для разговоров нашлось бы немало. Как-никак, чуть ли не целых два дня не виделись. Но на разговоры надо свободное время, а сейчас некогда.

И только когда все доски, предназначенные для рамы, были распилены на заготовки нужного размера, когда рубанок снял с них все лишнее и можно было приступить к сборке самой рамы, ребята решили отдохнуть.

Миколка, правда, так разохотился, что всю ночь готов был работать.

— Наверное, еще совсем мало времени, — сказал он, позёвывая.

— На сегодня достаточно, — рассудительно, совсем по-рабочему ответил ему Андрей. — Прежде чем собрать рамы, нужно материал хорошенько высушить.

Миколка с ним согласился: поскольку перерыв в работе вызван технологической необходимостью, возражать не приходится. Тем более что действительно уже поздно, рот то и дело чуть ли не разрывается от зевоты.

И отчего это так получается: работаешь — рот плотно закрыт, чуть сел, расслабил мускулы — все зеваешь и зеваешь?..

Не спеша, как заправские мастера, положили на место инструменты, подмели в мастерской, сложили у батареи заготовленный материал — пусть, мол, сушится — и только после этого решили одеваться.

Тут-то и обнаружилось, что они заперты. Сперва не верилось — все думали, ключ как-нибудь повернулся или дверь набухла... Толкали, толкали дверь — и поодиночке и вдвоем, — никак не открыть.

— Это дело рук Конопельского, — зловеще сверкнули глаза у Миколки.

— Почему ты решил, что Конопельского? — более рассудительно произнес Андрей. — А может, завхоз или сторож замкнул. Подумал, что никого нет, ну и запер, забрал с собой ключ и отправился спать.

Может и так. Но как же он не услышал рубанка, пилы? Это загадка. Однако сколько ее ни разгадывай, дверь сама не откроется. Сколько ни кричи — все равно никто не услышит. Ведь мастерская находится от школы далеко, в самом дальнем углу усадьбы. И в окно не выбраться — двойные рамы, да еще с металлической решеткой между ними.

Постояли в нерешительности у двери.

— Не умрем, если здесь переночуем, — махнул рукой Андрей.

— Не слиняем, — согласился с ним Миколка.

Устроились в углу на мягком ворохе стружек — постелили пальто, накрываться не стали, во-первых, одеты в теплые комбинезоны, а во-вторых, в мастерской тепло. С удовольствием вытянулись во весь рост.

— Красота-а! — произнес нараспев Андрей.

— Лучше, чем на кровати! — согласился Миколка.

Погасили свет. В окна хлынула с улицы непроглядная тьма. Только бы спать. Но как раз в такой темноте, да когда еще есть о чем поговорить — человеку и не спится.

Сперва разговаривали о работе. Говорили уверенно, убежденно, что если за дело взялись, то оно обязательно должно у них получиться. Чтобы из-за каких-то рам да строительство дома задерживалось! Безусловно, лучше в свободное время рубанком орудовать, чем в школьных коридорах валять дурака. Им казалось, стоит подать пример, сделать одну только раму, и все, даже малыши, подхватят их инициативу, и школа возьмет шефство над соседней стройкой.

Потом незаметно перешли на воспоминания. Рассказывал больше Андрей. Миколка все слушал, только иногда вопросом направлял и подталкивал рассказ товарища.

— Люблю, когда строят. Мне кажется, что и школа какой-то другой сделалась, когда возле нее стал вырастать этот массив. То было поле голое, скучно смотреть и вдруг — целый лес кранов, на глазах стали расти новые здания.

— Теперь строят быстро, — добавляет Миколка.

— О! Если б ты знал, сколько на моем веку ожило вот таких вот мертвых холмов. Только построят один завод, задымит, загудит он — как папа с мамой уже в другое место переезжать собираются. Приедем — жить негде, голая степь, скучища неимоверная! Папа с мамой бегают, бегают — детский сад или школу для меня ищут. Ищут-ищут и обязательно где-нибудь да найдут. Я хожу в этот сад, а они в поле ездят. День ездят, два, неделю — смотришь, закипела работа в степи...

Миколка не моргая смотрел в темноту. Он отчетливо видел перед собой и бескрайнюю степь, дикую, безлюдную, нетронутую, и далекие холмы, постепенно оживающие с появлением людей и мощных строительных кранов... Все это движется, шумит, растет, громоздится в высоту... И вот уже огромные здания поблескивает веселыми окнами, из окон доносятся оживленные голоса, льется тихая вечерняя музыка. Нет, не музыка, это тихо, задумчиво льется Андрейкина речь:

— Мой папа и мама очень любят строить. Они металлургические заводы строят. Они и учились вместе. Вместе и первый завод проектировали. Папа у меня, говорят, очень талантливый, а мама еще талантливее...

Мама. С какой нежностью произносит Андрейка это слово! С какой гордостью говорит он о том, что она талантливее даже самого папы!

Миколка вспоминает свою маму. Талантлива ли она? Ничего он не может на это ответить. Он только спросил:

— А тебя мать часто лупила?

Наступило молчание. Видимо, вопрос застал Андрея врасплох.

— Лупила? Это как же? Ремнем?

— Да и ремнем...

— Нне-ет. Что ты! Меня никогда ни папа, ни мама не били. Даже тогда, когда следовало бы. Я маленький здорово вредный был. То бумаги их разорву, то тушь разолью. Один раз так измазался, что меня с месяц отмыть нельзя было. Смеялись все, долго забыть не могли.

— И не били?

— Это у нас было не в моде. Даже никогда не ругали. Если что-нибудь выкину такое, мама всего только и спросит: «Разве хорошо ты сделал, Андрейка?» А я и сам уже вижу, что нехорошо. «Больше не буду», — говорю. И мама — ничего, она у меня очень-очень хорошая.

Андрейка вздыхает. Видно, он здорово скучает по маме, поэтому и вспоминает так редко, сегодня при Миколке впервые завел разговор о родных.

Миколка тоже вздыхает. Ему тоже хочется, чтобы у него была хорошая и способная мама, которая не хватала бы всякий раз, когда надо и не надо, ремень, а чтобы по ней скучать, думать... И тут Миколка вспомнил: ведь и у него есть о ком думать — отец!

— А у меня папа... Он геолог. Он тоже не бьет. Что бы ни сделал — никогда бить не станет. Или совсем ничего не скажет, или засмеется.

— Это хорошо, когда смеется, — соглашается с ним Андрейка.

Давно уже пора спать, но они не спят. Ведь когда на человека нахлынут воспоминания, они любой сон отгонят.

— А красиво, когда завод в строй вступает. Смотришь и удивляешься — было голое поле, вётлы кое-где на дороге торчали, бурьяном все заросло, а строители пришли — все перевернули: разрыли землю, поставили корпуса, вывели в небо высоченные трубы... Такие, что даже качаются, удивляешься, как они не повалятся. А там, глядь, и дым из труб заклубился, заработал завод... Было безлюдье, и вдруг столько народу вокруг завода собралось. Не успеешь оглянуться — уже и город стоит... Мои папа и мама много их понастроили. Даже не помню сколько.

— И в Китае строили?

— Разве только в Китае? Мы и в Польше строили. Чуть задымили трубы — мы сразу же в Китай переехали.

Миколку конфетами не корми, только бы про дальние неведомые страны послушать!

Вот с таким, как Андрейка, куда-нибудь в путешествие бы отправиться — с таким не застрял бы на этом проклятом острове, который хотя и был назван Куриловым, но вовсе не оправдал надежды Миколки.

— В Индию мне сильно хочется съездить, хоть не надолго. Мама с папой обещали на следующее лето с собой взять. На каникулы... Они у меня такие. Если пообещают, то сделают.

У Миколки даже сердце замерло. А что если бы... Нет, нет, это невозможно!

И вдруг... Миколка даже ушам не поверил:

— Хочешь, поедем вдвоем?

Сердце забилось тревожно, испуганно:

— Да я... Я куда хочешь...

Уснули перед самым рассветом. Миколке приснилось, что они в Индии и что вовсе он не Миколка, а житель непроходимых джунглей, и не рубанком управляет в школьной столярке, а огромным слоном. Слон очень упрямый, а ему надо перенести на строительство много-много досок. Миколка приказывает слону идти туда, где стоит целый лес строительных кранов, а слон знай тянет в противоположную сторону. И он начинает изо всех сил бить слона тяжелым деревянным молотком по голове: стук-стук, стук-стук...

Да это же в дверь стучат. Слышится знакомый голос Марата Ниловича:

— Эй, ребята! Северинов! Курило! Вы здесь?

— Здесь.

Их появление школьники встретили по-разному. Кто со смешком и свистом, кто сочувственным взглядом. Среди тех, кто встретил Миколку с Андреем во дворе школы, были и Конопельский с Масловым.

Миколка подозрительно глянул на Маслова, глухо спросил:

— Твоя работа?

Маслов заорал на весь двор:

— Начинается! Маслов что, в борщ тебе плюнул? На другого кого свали.

А Конопельский, подойдя к Андрею, вполне искренне заглянул ему в глаза и заявил:

— Ты, может, думаешь, что это я? Пожалуйста, не думай. Конопельский до этого еще не дошел. Я все же примат из приматов...

— Я ничего не думаю, — холодно прервал его Андрей.

Об этом смешном приключении поговорили, поговорили, да и забыли. Оно всегда так: что одному во вред, то другим на потеху. Идет человек по дороге, поскользнется, шлепнется «всем прикладом», а те, кто увидит, хохочут, заливаются. Так и Миколке с Андреем: им пришлось ночью в холоде на стружках дрожать, а Конопельскому смешочки.

— Крысы вас там не загрызли? — все допытывался он.

А когда на другой день ребята шли в мастерскую, он посоветовал им:

— Вы теперь изнутри запритесь, а то опять тараканов кормить будете.

Шутил, посмеивался, будто не он устроил такую подлость.

Андрей на это не обращал никакого внимания, а Миколка, когда остались одни, разошелся:

— Смеется, гад, а кроме него с Масловым замкнуть некому. Думает, я не понимаю, не вижу...

— А может, и не они.

— Они! Бегали за мастерскую курить, вот и увидели. Даже ключ закинули. Хорошо, что у Марата Ниловича другой нашелся.

Марат Нилович охотно консультировал ребят, что и как делать, разрешил продолжать работать в мастерской.

Ребята только советовались с учителем, но все делали сами. Уж больно хотелось им смастерить настоящую раму, которая, на зависть всем остальным, будет вставлена в новом доме.

Многие интересовались их работой. Но друзья неохотно об этом говорили, а то и вовсе отшучивались, приглашали вступить к ним в кружок: приходи, мол, увидишь. Были такие, что приходили. Их не впускали. Надо будет, позовем. Чем они там в мастерской занимались, стало чуть не для всех тайной, кое-кто даже слушок пустил, будто они всамделишную ракету строят, на Луну лететь собираются.

Как-то вечером повстречал Миколка Карину. Хотя было уже поздно, но в мастерской работали, отдыхать не собирались. Им что-то понадобилось, и Миколка прибежал в свою спальню. Карина как раз в это время возвращалась из кухни, там они засиделись, составляя завтрашнее меню.

Девочка была рада встрече:

— Привет, Миколка! Что это тебя нигде не видно?

— Почему не видно? — удивился Миколка. — Я в школе.

— А верно говорят, что вы ракету строите?

— Строим.

— И на Луну собираетесь?

— Собираемся.

— А меня не забудете взять?

— Ты же не помогала ракету строить.

— Ведь вы не позвали.

Миколке было бы приятно, если б и Карина с ними работала, но он ее все же не пригласил. Не девичье это дело — рубанком да фуганком орудовать.

— Поздно, поздно уже. Мы совсем уж заканчиваем. К чужой славе примазаться хочешь?

Нет, совсем неузнаваемым стал Миколка за одну эту осень. Даже постригся по-человечески и с девчонками, гляньте, шутит, где-то вычитанные фразы в ход пускает.

Каринке, видимо, нравится такой разговор.

— Но я надеюсь, вы хоть покажете, что там сделали?

— Покажем.

И они действительно не скрыли того, что сделали. В последний день каникул рама была готова. А на следующий — открылась школьная выставка работ, выполненных учениками за время зимнего перерыва. Экспонатов набралось немало: вышитые девочками носовые платки, аппликации, вылепленные малышами из пластилина слоники и другие животные, рисунки, среди которых, конечно, выделялись работы Зюзина, и много-много другого.

Рама, сделанная Курилой и Севериновым, стала центром внимания и вызвала массу толков и споров. Как-никак, это была не игрушка, а настоящая оконная рама — вещь, годная к применению. Остеклите ее, и, пожалуй, никто не подумает, что она изготовлена учениками, а не квалифицированным столяром.

У входа на выставку, которая разместилась в пионерской комнате, на доске висело объявление, приглашавшее записываться в столярный кружок. Миколка записывал всех желающих. Их набралось порядочно, хотя, на Миколкин взгляд, настоящих ревнителей столярного ремесла было не так уж много.

Спустя несколько дней, когда на их раму все насмотрелись, да и к самой выставке интерес понизился, Андрей предложил Миколке отдать раму строителям. И именно на тот участок, где работает Кесарь.

Несли раму торжественно, в сопровождении многих болельщиков. Однако, когда перешли школьную территорию, попросили лишних остаться — неудобно такой ватагой явиться на стройку: сделали на копейку, а явились всей школой, еще засмеют.

И все остались. Никто не решился примазаться к чужой славе.

Важно, с достоинством, как некую священную реликвию, несли они раму по улице пока еще не существующего городка. Строители с удивлением посматривали на них, а шоферы мощных самосвалов предусмотрительно объезжали. Возможно, все видели в них настоящих тружеников.

Рама изрядно оттянула и плечи и руки ребятам, пока они донесли ее до нужного дома.

Но что это? Как будто совсем другое место, и дом не тот. Раньше здесь был всего один этаж выложен, а сейчас до четвертого добрались. И в стеклянном гнезде крана сидел человек, совсем не похожий на Кесаря.

Растерянно оглянулись. Присмотрелись.

Нет, ведь здесь, на этом кране, работал Кесарь, этот дом возводил. Из дома вынырнул человек. Ребята сразу узнали его — это с ним прошлый раз ссорился Кесарь. Только было хотели обратиться к нему с вопросом: так и так, мол, где тут у вас работает крановщик Кир-Кирикович, как он сам опередил их:

— Вам кого, хлопцы?

— Кир-Кириковича.

— Выходной. Что передать?

— Да мы вот... Мы из школы-интерната. Раму сделали...

— Раму?!

Бригадир мигом ощупал глазами ребячье изделие. А потом и руками к нему потянулся:

— Вы? Сами?

— Ну да. В школьной мастерской.

Он ощупал и осмотрел раму со всех сторон:

— Молодцы! Чистая работа.

— Мы это для вас. Вот примерьте.

Бригадир быстро окинул с ног до головы ребят, сперва одного, потом другого: уж не разыгрывают ли его эти «мастера», затем перевел взгляд на пустые проемы окон.

— Рамы, ребята, требуют точных размеров.

— А мы мерили.

— У нас?

— Угу...

Бригадир в изумлении повертел головой, легко поднял раму и, к большой радости ребят, зашагал с ней к оконному проему.

Рама точно вошла в проем. Не зря снимал размеры Марат Нилович. Бригадир осмотрел, как она подошла со всех сторон, бурча что-то себе под нос, и с недоверием бросил взгляд на ребят:

— А вы что — не того?.. Не стащили ее где-нибудь? Продаете, что ль, или как?

Ребята сперва растерялись, а потом, поняв, в чем их обвиняют, покраснели.

Долго, заикаясь и перебивая друг друга, объясняли, что они самодеятельные мастера и очень хотят помочь строителям, были бы только материалы, и они всё их строительство рамами обеспечат.

Бригадир, вероятно, им поверил, потому что сказал:

— Ну, в таком случае пошли к главному.

Снова ребята несли раму, словно большую икону, а впереди, перепрыгивая через камни и груды замерзшей земли, их вел бригадир к какому-то «главному».

Главный сидел в теплом бараке у телефонов в обществе секретарши за пишущей машинкой.

Он был, очевидно, из тех людей, которые уже давно уверовали в свои собственные неисчерпаемые возможности и силы, а также и в то, что если они и могут кем-либо быть, так только главными, если на свете и есть что-нибудь достойное внимания, так это они, и если кто должен кому-либо подчиняться, то это тоже только им, если и может кто отдавать единственно разумные и правильные приказы и распоряжения, так это только они — главные.

Раскрасневшись, немилосердно ероша уже не слишком пышную шевелюру, главный кого-то разносил в пух и в прах по телефону:

— Я вам не нянька, не воспитательница детского сада! Я найду пути... дам по кумполу... Я заставлю! Вот так-то лучше. Давай, брат, жми на все педали и никаких разговоров.

Не успел он поговорить по одному телефону, как секретарша уже сунула ему трубку другого.

— А? Кто? Чего? Ну? А я вам кто?! Я вам — нянька? Получим — дам. Не солим, не маринуем...

Не скоро еще главный взглянул на ребят. А когда взглянул — насупился: детей ему здесь еще не хватало! Кто их сюда пустил?

— Вы чего тут торчите, Танцюро? У вас что, на объекте нечего делать? Греться сюда пришли?

Бригадир, к которому обращался главный, даже как бы виновато склонился, начал:

— Мальчики тут пришли, товарищ главный, из интерната...

— Вижу.

— Раму вот смастерили...

— Вижу.

— Аккуратная работа, товарищ главный.

— Вы что, Танцюро, в арбитры затесались? Или преподавателем в школу собрались? Идите, я не задерживаю. Таких работничков...

— Ребята берутся для нас рамы делать.

Главный на какой-то момент замолчал. Видать, не часто ему приходилось встречаться с вопросами, на которые нет готовых ответов.

— Для нас? Рамы?

Бригадир, очевидно, не заметил скепсиса, прозвучавшего в голосе главного, и стал горячо доказывать:

— Школа у них политехническая, ребятишкам надо практиковаться, а нам они, рамы-то, ну как вода рыбе, выкинутой на берег.

Главный нервно барабанил пальцами по столу.

— А рама — первый сорт, в оконный проем так и влипла, вот хоть взгляните...

— Я верю вашему глазу, Танцюро. Верю и удивляюсь — с каких это пор наши бригадиры стали являться на работу под «мухой».

Бригадир замигал глазами, не знал, что на это ответить:

— Чего-чего? Как вы сказали?

— Вместо того чтобы руководить строительством — вы возитесь с ребятишками, носитесь с утопическими идеями, Танцюро! Ну какой дурак примет на себя ответственность за использование детского труда на стройке? А кто вам даст лесоматериалы? А кто на себя возьмет ответственность за все это дело?

Зазвонил телефон. Рука главного потянулась к трубке:

— Идите, дети, домой, занимайтесь своими делами. Вам это еще рано... Даже слишком еще рано. А вам, Танцюро, делаю еще одно серьезное предупреждение. Привет!

Ребята сами не свои вышли из барака и вынесли раму.

Бригадир побежал впереди них, сердито бормоча что-то себе под нос.

— Дяденька, постойте! Дяденька...

— Да ну вас, племяннички, к бесу, и так из-за вас попало!..

— Да ведь мы-то не виноваты! Куда же нам обратиться?

— Ой, ребята, куда же вам обратиться? В управление надо, а до него не близко. Несите свою раму домой, ребята, не морочьте людям головы...

Он побежал, а ребята остановились. Переглянулись. Вот так постарались! — делали дело, а вышло... И сами накраснелись и человека подвели. Хорошо еще, что хоть Кесаря не было...

Рама сделалась намного тяжелее, какой-то лишней, ненужной. Просто не знали, как от нее избавиться. Прошли несколько зданий, выбрали удобное место за одним из домов и сунули за ним свою раму в какой-то хлам. Облегченно вздохнули. Не возвращаться же с нею в школу! — засмеют.

Домой шли хмурые, удрученные.

— Взяли? — встретила их первой Каринка.

— Взяли, — неохотно буркнул Микола.

— Вот хорошо, вот хорошо! — радостно захлопала в ладоши Каринка.

И от ее радости ребятам стало еще грустнее.

Казалось, что зима в этом году только в календаре обозначена. До половины января совсем не было похоже на зиму — глубокая осень, и только. Лишь числа шестнадцатого, не то семнадцатого в одну ночь просохла земля, покрылись тонкой ледовой пленкой лужи, небо стало выше, очистилось от опротивевших серых туч. Подул северный ветер, нагнал холодного воздуха, ударили морозы, сковали озеро прозрачным зеленоватым льдом. Приунывший лес покрылся инеем, сделался совершенно неузнаваемым, красивым, празднично торжественным.

Заядлые конькобежцы рвались на озеро. Леонид Максимович строго-настрого запретил кататься на льду. То ли пугали учеников или в самом деле озеро было слишком коварным — замерзало неравномерно, потому что в нем были какие-то теплые ключи, расплавлявшие лед снизу. Как бы там ни было, приказ директора был законом для интернатовцев: старшие наблюдали за младшими, младшие тем же отплачивали старшим, поэтому на таком соблазнительном катке стояла невероятная для зимы тишина.

Директор школы не оставлял своих питомцев без дела. Школьный день был до предела уплотнен, каждому работы хватало — начинали затемно и кончали затемно. Утренняя зарядка, уроки, завтрак, обед, ужин, внеклассные задания, кружковая работа, пионерские и комсомольские собрания, работа в мастерских, библиотека, читальня — да мало ли у школьника дел? А еще частенько и кинофильмы показывались, проводились торжественные вечера, концерты самодеятельности. Да если все это перечислить, то и всех двадцати четырех часов в сутки не хватит.

И все же были ребята, которые скучали, бродили из угла в угол, не встречая себе дела по нраву. И не то чтобы какие-нибудь лодыри или сорвиголовы, но даже хорошие, инициативные ученики иной раз оказывались на бездорожье.

Почти то же было и у Миколки с Андреем. Задания они выполняли быстро, много читали и все же тянуло к любимому делу, у обоих руки зудели повозиться в столярной мастерской. Так разохотились поработать, а тут неприятности. К тому же кто-то прослышал о том, как их приняли с рамой, пошли насмешки, подковырки. Особенно Конопельский старался:

— Так что, мистер Северинов, может, и меня примите в свое акционерное общество? Говорят, у вас с Курилой выгодный бизнес? Будто цена ваших акций идет в гору?

Маслов без обиняков говорил гадости:

— Напрасно выслуживались, голубчики! Ждали славы, а получили шиш в нос.

Ребята терпеливо молчали. Что им ответишь, этим нахалам? Верно, вылезла им рама эта боком. Вот и думали теперь, чем бы заняться интересным, полезным? Придумать ничего не могли. Ну и опустились руки у хлопцев.

Неожиданно их вызвал Леонид Максимович. Шли с неохотой, чай, давно известно, что вызывают к директору чаще по неприятным делам, чем по хорошим. Шли и думали: за что же это их? Как ни раздумывали, все выходило — за раму. Скорее всего, тот главный написал директору. Но что? А может, он передумал, решил дать согласие?

— Так мы ему теперь и согласились, — насупился Миколка, припомнив недавнюю обиду.

— Но это же не для него лично, — колебался Андрей.

— Все равно лучше с каким-нибудь другим строительством связаться, — уперся Миколка, будто их и в самом деле просили сделать рамы.

Леонид Максимович встретил ребят приветливо. И у них немного отлегло от сердца — значит «по-хорошему» вызвали.

Леонид Максимович расспросил, как им живется. Не обижает ли кто. Спросил про Конопельского, про Маслова. Миколка промолчал, а Андрей обоих взял под защиту:

— Ребята они неплохие, исправляются, но человек ведь не может стать сразу хорошим. Постепенно преодолевают свои недочеты.

Леонид Максимович улыбался одними глазами. Не то знал больше, чем предполагали ребята, не то тешили его уж слишком серьезные рассуждения Андрея Северинова.

Затем он спросил, почему Миколке не сиделось в каникулы дома, почему быстро вернулся в школу.

Миколка краснел, моргал глазами — и правды не хотелось говорить, и директора обмануть не мог. Ответил как-то неуверенно:

— Дома делать нечего... И вообще... Мама на работе, а здесь... веселее и ...

— Одним словом, ты привык, Николай, к школе?

Миколка кивнул головой.

— Убегать не собираешься?

Ну, это уже шутка. Хотя Миколка и глядел в пол, но тон, которым спросил Леонид Максимович, до него дошел, и он только ниже склонил голову.

Андрей — тот улыбается, обменивается с директором весьма красноречивым взглядом: теперь, мол, Миколка не побежит ни на какие острова.

Леонид Максимович согнал с губ улыбку и вполне серьезно:

— А раму вы смастерили хорошую, на совесть...

Тут уж и Андрей потупился. Догадался, что из-за рамы-то их и вызвали. Только кто знает, куда разговор пойдет.

— Вы и раньше столярничали?

Ребята облегченно вздохнули.

— Мы с папой частенько мастерили, рамки, табуретки, полочки разные делали, — охотно пояснял Андрей.

— И мы с папой, — добавил в свою очередь и Миколка.

— Это хорошо, что дерево любите. Я сам очень люблю и пилить и строгать, только у меня что-то не клеится, — сознался директор.

Ребята понимающе улыбнулись: ценим, мол, вашу скромность, Леонид Максимович.

Директор перешел на деловой тон:

— Я вас пригласил, друзья, по такому делу. Подходит весна, а у нас нет ни оранжереи, ни даже обычного парника. Скоро надо уже цветы высевать. Знаете, чтобы и на клумбах, и по сторонам дорожек, и на грядках — всюду росли бы цветы. Ведь это не школа, если она не утопает в цветах... Ведь правда, ребята?

Правда, разве это школа, если она не утопает в цветах — в синих, розовых, красных, белых, ну, одним словом, в разных-разных цветах? Разве же это школа, если она не имеет собственной оранжереи или хотя бы плохонького парника? Но неужели Леонид Максимович их для того и вызвал, чтобы предложить заняться цветоводством? Возиться с цветами... Слишком уж несолидно, во всяком случае, не мальчишечье это дело.

Но директор имел в виду другое:

— А потом уж наши девочки позаботятся. Говорят: «А где мы рассаду возьмем?» Да и в самом деле: не покупать же нам рассаду... Это дорого, а наша школа не миллионер. Да и неудобно как-то на всякую мелочь у государства просить.

Ребята не понимали, чем они тут могут помочь. И тут Леонид Максимович наконец сказал, зачем вызвал друзей:

— Так вот, мы решили просить вас, наших столяров, изготовить для парника рамы. Стекло у нас есть, купим алмаз, застеклим рамы, выкопаем парник и будем иметь собственную рассаду. Ну, как ваше мнение?

— Да мы... У нас уже целый кружок... а делать нечего...

— С Маратом Нилычем посоветуемся...

— Вот-вот, с учителем посоветуйтесь, обсудите все хорошенько, взвесьте, прикиньте все это и приходите, составим план строительства.

Ребятам уже не сиделось на месте. Ведь это ж подумать только: «наше строительство»! Шутка ли — парникй! Собственными руками сделанные. Не надо кланяться какому-то «главному». Подумаешь, за доски испугался — как будто их в школе съедят или разворуют...

— Хорошо, Леонид Максимович!

— Сделаем!

Сначала рамы для парников, а там... В воображении ребят заблестели частые переплеты оранжерейных рам, а за ними — живые цветущие деревья, нежные яркие цветы. Кругом бело, трещит мороз, а в их школьной оранжерее все цветет, живет, улыбается, тешит взгляд...

— И оранжерею устроим.

— А чего ж, все можно сделать!

Директор остался очень доволен таким разговором.

— К профессору в гости зайдите, неудобно же чураться добрых людей...

Снова ребята потупились. Действительно, неудобно получилось, занялись, замотались с этой рамой, забыли старичка профессора.

— А у профессора есть свой парник, небольшой, правда, но нам хотя бы такой на первое время. Вот вы посмотрите его, да и смастерите такой же.

— Ладно.

Выйдя от директора, остановились у двери кабинета, заглянули друг другу в глаза:

— Ну?

— То-то...

— Живем?

— Еще как!

И зашагали по коридору. Коридор сразу стал шире и выше, и окна светились сегодня как-то веселее.

А тут и Каринка навстречу. Идет, усмехается. Будто уже знает тайну. И они не выдержали, похвастались:

— Парники будем делать.

— Что, что?

— Не покупать же весной рассаду. А знаешь, сколько цветов нужно?

— А в парниках высеем заранее...

— Всю школу обсадим.

— Ой!

Поняла, в чем дело, захлопала в ладоши. Вся засияла:

— Вы сами и сделаете?

— Пустяки.

— Ой, мальчишки! Какие же вы хорошие! Умницы!

Ребятам очень приятны все эти эпитеты. Но они для порядка хмурятся, отмахиваются:

— Ну, заговорила!

— Как будто и вправду что-то особенное...

— Обыкновенные парники.

Возле них собрались школьники. Вскоре про эту новость узнал весь интернат.

Школа-интернат — это вовсе не крепость. В нее входят и из нее выходят совершенно свободно. Даже школьники.

Однако интернатовцы не всегда выходят за пределы школьной усадьбы одной и той же дорогой.

Вот хотя бы и сегодня. Андрейка с Миколкой вышли за школьные ворота не спеша, с серьезным видом, даже постояли у калитки немного, заспорив, как лучше пойти: возле озера или лесом? И так и так можно было добраться до усадьбы профессора.

— Увидим, замерзло ли озеро, — доказывал Миколка преимущества тропки, проходившей вдоль берега.

— А так разве не видно, что оно замерзло? — возражал Андрей. — Мороз ударил, ну и замерзло.

— А-а! Уж и мороз! Разве это зима?

— В лесу, может, зайца вспугнем.

Миколка колебался. Заяц — это совсем другое дело. Вспугнуть длинноухого, крикнуть, свистнуть на него, пробежать за ним хотя бы с полкилометра — для этой потехи можно и озером поступиться.

И они дружно шагают лесной тропой.

Вышли бы ребята пораньше, минут на двадцать, обязательно встретили бы здесь, на этой тропе, Конопельского с Масловым. А так подзадержались, и те успели свернуть на другую дорогу.

У Конопельского с Масловым тоже были дела за пределами школы. Только они на эти дела ни у кого разрешения не спрашивали, попросту говоря, удрали из школы. Вышли не через калитку, не спорили, какую дорогу выбрать, — потихоньку пробрались за мастерские, а там, воровато оглядываясь, юркнули за глухую стену. Здесь постояли, прислушались к тому, что творилось на школьном дворе. Отравили холодный зимний воздух табачным дымом и, не дотянув папирос до конца, старательно затоптали окурки в песок, чтоб и следов не осталось, и только после этого, настороженно оглядевшись, подошли к забору, отодвинули доску, державшуюся только на верхнем гвозде, и сразу очутились в зимнем лесу.

Здесь уже можно не оглядываться. Голые дубы и березы сонно клонили к земле свои ветви. Желтая поникшая трава выгибала лисью рыжую спину. Только сосны задумчиво шумели зелеными вершинами.

Мерзлая, твердая, как камень, земля глухо стонала под ногами.

Конопельский с Масловым не спеша зашли в густой дубняк, порылись в коричневой опавшей листве, достали из нее две пары коньков.

Перекинув через плечо коньки, направились напрямик лесом к озеру.

— Надо подальше от школы уйти, — советовал опытный в таких делах Конопельский.

— Ничего, и здесь никого черти не носят, — буркнул Маслов.

Однако все же пошел следом за Конопельским.

Некоторое время шли молча. И, только почувствовав, что им не грозит никакая опасность, развеселились.

— Ох, и покатаемся же! — торжествовал Конопельский. — Сколько дожидаться пришлось.

— Зима нынче какая-то идиотская, — бросил Маслов.

— Теперь каждый день кататься будем.

— А что ж. Кто нам укажет?

Конопельский презрительно сощурил глаза:

— Тем более, что начальство наше занято. Теперь и дневать и ночевать будут в мастерской. То всё раму строгали, теперь парники...

— Подлизы!

Конопельский был согласен с заключением Маслова:

— Как же! Так бы Леонид Максимович им и предложил делать парники. Сами набились! На стройке ничего не вышло, теперь за парники уцепились.

— Ненавижу выскочек!

— Есть такие типы. Им лишь бы перед учителями и директором себя показать, чтобы внимание на них обратили...

— Морды б таким бить!..

— Чтобы у всех на виду, да в газету бы про них написали, похвалили...

— Из-за таких и честному человеку житья нет...

— Ну, ничего, пусть подлизываются, стараются. Мы им что-нибудь такое... Что-нибудь такое придумаем! Будут им парнички...

За разговорами не заметили, как пересекли лесную тропинку, и перед ними широко раскинулось зеленоватой гладью притихшее озеро.

Не сговариваясь, начали прикреплять коньки.

А Миколка с Андреем в это время шли по тропинке, внимательно всматриваясь в лесную чащу, отыскивая таинственные лесные следы. Трудно на земле, еще не покрытой снегом, что-либо заметить. Поэтому неудивительно, что они не заметили следов Маслова и Конопельского.

В лесу тенькали синицы. Так же, как и летом, они перелетали стайками, обшаривали каждое деревцо, заглядывали в каждую щель промерзлой коры, громко посвистывая, перекликаясь. Заметив ребят, птички улетели так же быстро и неожиданно, как и появились.

Потом заприметили белок. Рыженькие и пушистые, со снеговой накипью по бокам и на спинках, они беспечно играли на стволе огромной сосны. С писком и урчанием гоняясь друг за другом, зверьки бегали вокруг по стволу так быстро, что начинало казаться, будто большой рыжий шарф обвился вокруг дерева.

Ребята долго наблюдали лесных шалуний, переглядывались и восторженно качали головами: вот, мол, фокусницы, вот спортсменки!

Зайцы были осмотрительнее синиц и белок. Они не спали вблизи дороги, а может, и совсем не дневали в лесу, потому что сколько ни присматривались к кустам ребята — ни одного зайчишки нигде не заметили.

А вот и лесу конец, вон уже хаты виднеются, дымком от жилищ потянуло.

Бросили зайцев. Повели разговор о более будничных вещах.

— Ух ты! Сосна как вымахала! — задрал кверху голову Миколка.

— Корабельная, — знающе оценил Андрей.

— Вот из такой досок бы напилить — первый сорт.

— А мне жаль деревья рубить. Пусть бы росли, — вздохнул Андрей.

— И мне жаль, — признался Миколка. — Я очень люблю сажать деревца.

Они долго смотрели вверх, меряя взглядом от корней до верхушки красавицу сосну. Такие сосны должны расти вечно. Вечно шуметь ветвями. Нашептывать чудесные легенды о прошлом, заглядывать в будущее.

— Я, может, когда окончу школу, в лесной институт пойду, — задумчиво произнес Миколка. — А ты?

— Я?

Андрейка, видно, никак не мог избавиться от какой-то назойливой мысли.

— Я? В металлургический. Заводы строить хочу. Как папа с мамой.

Миколка одобрительно кивнул головой. Что ж, мол, дело стоит внимания.

— А столярничать? — все же спросил он.

— Это так. Интересно, вот и столярничаю. Я все люблю делать. Потому что в жизни нужно уметь и знать все. А взрослый человек должен одно дело знать. Но как? Так знать, как таблицу умножения, как свои пять пальцев.

— Строить заводы трудно. Столярничать легче.

— Столярничать легче, — согласился Андрей. — Ты знаешь, Микола, что такое металлургический завод? Это — чудо. Ух, и красиво же, когда сталь льется! Как солнце расплавленное, так и тянет ладони подставить. Даже не верится, что она в один миг испепелить тебя может.

Миколка жадно смотрит в лицо Андрею.

— А потом сталь остывать начнет... То ослепительно белая, а то сразу черными пятнами покрывается, становится красной, как солнце, когда оно заходит. А дальше малиновой сделается, потом и синеет, и зеленеет, и в серый цвет бросится — ну, все, все цвета радуги... Всех цветов насмотришься, пока сталь застынет.

Вот и сошлись две тропки — та, что шла возле озера, и та, что вилась прямиком через лес. Озеро — рукой подать: ровное, синеватое, так и манит. Вот бы по такому ледку на коньках покататься или хоть просто так, на подошвах!

Но ни Миколка, ни Андрей и не подумали приблизиться к озеру: во-первых, приказ директора, а во-вторых, — к профессору надо спешить.

Лед на озере затрещал, зазвенели коньки. Ребята насторожились. Кто же это катается, не боится, что лед еще молодой, провалиться можно?

Ага, двое мчатся. Впереди длинный, согнулся чуть не до самого льда, ловко выписывает ногами, размахивая зажатой в руках палкой.

Да это же Конопельский!

А следом за ним, неуклюже, лениво режет блестящую поверхность Маслов.

Переглянулись друзья, свернули с тропинки, направились к озеру — нужно прогнать нарушителей дисциплины.

Но не успели. Конопельский с ними поравнялся и... провалился в полынью. Ушел с головой под воду. Только палка зацепилась за лед. Это и спасло. Через секунду его голова показалась над водой:

— Спа... спасите!!

Маслов растерялся. С минуту он стоял, с диким ужасом глядя на тонувшего товарища, потом повернул назад, сбросил на ходу с ног коньки и исчез в лесу.

К Конопельскому не раздумывая бросился Андрей. За ним Миколка.

— Держись, Валентин! — крикнул Северинов. — Мы сейчас! — И Миколке: — Найди в лесу палку!

А сам уже был на льду. Лед трещал, от берега к полынье побежали темные линии. Андрей в нерешительности остановился. Затем быстро скинул с себя пальто, бросил его перед собою на лед, лег на него животом и по-пластунски пополз к Конопельскому.

— З-замерзаю... помогите!.. — Валентин стучал зубами.

— Держись, держись! Мы сейчас...

Посиневшими руками Конопельский сжимал палку. Он перебирал ногами, и они все больше и больше у него дубенели, делались непослушными.

В таком лесу непросто найти не только жердь, а даже подходящую палку. Здесь все подберут, вплоть до хвои и шишек. Поэтому Миколка метался туда и сюда, но тщетно. Он подбежал к молодой сосенке и остервенело набросился на нее, навалившись всей тяжестью, гнул к земле. И сосна поддалась, повалилась на землю. Миколка вырвал ее из земли с корнем и, вскинув на плечо, побежал с ней к озеру.

Андрей был уже возле полыньи. Протянув руку, он схватил Конопельского за голову. Но в руке осталась только шапка. Андрей выбросил ее на лед.

— Андрей! Вот палка...

Андрей обернулся:

— Давай! Да не беги, а ползи, ползи, говорю!..

Толкая перед собой сосну, Миколка пополз к полынье.

Им удалось пододвинуть комлем сосенку к Конопельскому. Тот судорожно ухватился за нее:

— Тяни-и-те!..

Дернули, но вытащить не смогли. Андрей на момент задумался. Потом приказал:

— Перебирай руками. Давай, положим сосну над полыньей.

Деревцо легло через полынью. Конопельский, напрягая все силы, ухватился за нее. Вот показались его плечи, а тут и Андреева рука до него дотянулась.

— Миколка, держи меня за ноги!

Миколка уцепился обеими руками за Андреевы ботинки, а тот сперва схватил Конопельского за волосы, потом за ворот и изо всех сил тянул к себе.

Лед трещал и обламывался, но Конопельский все же постепенно выбрался из полыньи. Его, мокрого, посиневшего и дрожащего, ребята тащили подальше от воды.

На берегу перевели дух. Андрей посмотрел на полынью. Возле нее лежала Валентинова шапка. Андрей лег на лед и пополз за ней. Шапка — школьное имущество. Конопельскому придется отвечать за нее, да и холодно...

Конопельский сел и, кряхтя, стал снимать с задеревеневших ног коньки. Миколка принялся ему помогать.

Они не видели того, что произошло на льду. Послышался треск, крик. Когда оба они обернулись, то только и увидели острый край зеленоватой льдины, накрывшей голову Андрея.

— Андрей!!! — в отчаянье крикнул Миколка.

Лед закачался, свет померк...

Андрейкина кровать так и стояла с того дня нетронутая. Аккуратно заправленная, она ждала — не могла дождаться своего хозяина. На тумбочке стопкой лежали его книги, тетради. На стене — фото. Круглолицый загорелый мужчина с орденом Ленина на лацкане легкого летнего пиджака, рядом с ним — женщина. Спокойное, умное лицо, по глазам видно, очень добрая. Это отец и мать Андрея. Они далеко. В жаркой Индии. Там, где никогда не бывает зимы. А здесь все, наконец, забрала зима под свою власть. Запеленала в снежное одеяло землю, нарядила в пушистый иней деревья и краны на стройплощадке, сковала морозом озера и реки, разгулялась, зашумела ветрами и вьюгами...

Не замечали ни снега, ни зимней красы интернатовцы. Ходили все как в воду опущенные. Заглядывали друг другу в глаза, словно спрашивали: а может, это неправда? А может, просто на какое-то время ушел из школы Андрей? Завтра или через два дня, пусть даже через неделю — широко распахнется дверь и войдет он, поздоровается, улыбнется, пройдет гулкими коридорами, заглянет во все классные комнаты, зайдет в спальню, остановится у своей белоснежной кровати. Постоит, подумает, затем обернется и скажет мечтательно: ах, как я давно всех вас не видел!

Миколка плохо слышал то, о чем говорилось на уроках. Сидел, склонив голову, заставлял себя слушать, а слышал другой голос, жил воспоминаниями. Вспоминал каждый жест, каждое слово, выражение глаз, улыбку своего друга. Часто забывал даже, что рядом сидит Каринка. Казалось, что это вовсе не она. Тогда он бросал на девушку долгий, полный тоски взгляд. Вздыхал, отворачивался...

Девочка понимала его переживания. Сама переживала. Весь класс переживал. Как-то у всех на глазах изменились Зюзин и Трояцкий. Присмирели, посерьезнели. Неузнаваемым возвратился из медпункта и Конопельский. Зимнее купанье не прошло ему даром — провалялся с неделю в больнице. С товарищами избегал встречаться взглядом, и куда подевались те лукавые бесенята, жившие прежде в непроницаемой глубине его глаз. Впервые за все время своего пребывания в интернате на уроках молчал, только иногда как-то удивленно поднимал голову, затуманенным взглядом обводил класс, будто ищет кого-то. И не находил. Опускал голову, опять погружался в свои думы.

Маслов бесследно исчез.

Ребячья спальня восьмого как бы вымерла. От подъема и до сна в ней никто почти не бывал. Разве что зайдет кто-нибудь переодеться, взять книги или еще какую вещь. Заходили все больше поодиночке, не задерживаясь. Тот сидел в классе, занимался своим делом, тот в мастерской, тот в библиотеке... Не раздавался здесь больше смех, не подымалось веселой возни, не летали с койки на койку подушки, никто не нарушал порядка и никто никого не призывал к порядку.

Редко в их спальню наведывалась и Марина Ивановна. Она была молода и, как все молодые, непоколебимо верила в жизнь, в человеческое бессмертие. И вот впервые столкнулась с неумолимым законом действительности. Чуть только переступала порог спальни и ей на глаза попадалась белоснежная пустая кровать, взгляд учительницы сразу же становился туманным. Восьмиклассники это видели и оценивали по-своему, по-ребячьи. Они как-то сразу привязались всем сердцем к новой воспитательнице, увидев в ней не только учительницу, но и мать, человека близкого и родного.

Долго никто не решался заглянуть в Андрейкину тумбочку.

Андрей несколько раз показывал Миколке фотокарточки — свое самое дорогое и сокровенное. Миколка сам, пожалуй, и не осмелился бы достать их из тумбочки, если б не пообещал дать посмотреть одному человеку. Он осторожно взял фотокарточки, спрятал их за пазуху и поспешил из спальни. Школьными коридорами пришел в класс, где занимались первачки. Ребята уже выполнили домашние задания, пообедали, поиграли в снежки и легли отдохнуть.

Здесь его и поджидал человек, интересовавшийся Андрейкиными фотокарточками. То, безусловно, была Каринка.

— Принес? — взволнованно спросила она.

— Да.

Карина осторожно, с какой-то нежностью, стала просматривать фотографии. Они были разных размеров, но сложены в строгом порядке.

С одной им улыбался круглощекий малыш в белом трикотажном костюмчике, — тут, наверно, Андрейке и году не было. С другой на них смотрела счастливыми глазами молодая красивая женщина, к которой доверчиво прижался мальчик в коротких плисовых штанишках на белых помочах. А вот он, все тот же Андрейка, на плече у отца, — оба смеются, оба счастливы.

А на этой — Андрейка-школьник, пожалуй, еще первоклассник. Стоит серьезный, чем-то озабочен, прямо шелохнуться боится.

А тут — с мальчиками и девочками китайцами. Взялись за руки и что-то кричат, наверное: мир — дружба, мир — дружба!..

А вот и недавнее фото. Уже не ребенок, не мальчуган, широко раскрытыми серыми глазами удивленно смотрит на мир. Будто бы удивляется: какой же ты, мир, широкий, неоглядный, красивый! Как бы говорит: никогда не перестану любоваться, изумляться, думать, трудиться и любить все то, что вижу, все то, что мне дорого.

— Как живой! — шепчет Каринка. Задумчиво склонила голову, тихо заговорила: — Как-то стояла одна у окна, смотрела вдаль. Дождь, туман, горизонт какой-то холодный. И тяжело стало на сердце. Вдруг подошел он. Заговорил. Не так, как все другие. У нас привыкли осмеять, подразнить, а он — нет. Он совсем как большой поинтересовался: «Тоскуешь, Карина? Не тоскуй! Человеку больше к лицу радости, чем вздохи». И сразу же обо всем забылось. И тоска и горе. Я засмеялась. Действительно, почему я должна горевать, когда жизнь так прекрасна, а люди, среди которых ты живешь, такие хорошие...

Она не договорила. Всхлипнула, склонилась Миколке на плечо:

— Ой, Миколка... Я не верю... не хочу верить...

Миколка не отстранился. Он вообще забыл о том, что когда-то ненавидел и преследовал девчонок. Он и сам готов был заплакать. Но держался, еще успокаивал девочку:

— Ну что ж... Всяко бывает... дикий случай...

Он где-то слышал эти слова и теперь ими успокаивал Карину.

Каринка взяла себя в руки. Вытерла украдкой слезы, поправила прическу.

— Прости, Коля. Так тяжело...

Заговорила спокойнее:

— А не сделать ли нам, Миколка, такой стенд? На лист бумаги наклеить все эти фотографии, написать красивым почерком Андрейкину биографию. Взять и повесить все это в пионерской комнате. На память. Мы уйдем из школы, другие придут, а Андрейка всегда будет. И все его будут помнить.

Миколка широко открытыми глазами смотрел на Карину. Он был готов ее расцеловать за это предложение!.. Да он и сам думал. В газету написать собирался. Разве ж его друг не совершил подвиг, разве он не достоин того, чтобы его чтили, брали в пример? Ведь это только в дни войны юные пионеры, не жалея жизни, погибали в борьбе с врагом, защищая Родину, спасали советских людей. А Андрейка разве не спас товарища, не пожертвовал жизнью во имя других?

— Да мы не только плакат. Мы уголок Андрейкин устроим! Либо в нашей спальне, либо в пионерской комнате. Надо с Мариной Ивановной посоветоваться.

— Так пошли!

В ребячьей спальне они застали Конопельского, Трояцкого и Зюзина. Сконфузились и те и другие.

Зюзин держал в руках портрет в новой рамке.

— Северинов... — одними губами прошептала Каринка.

— Это Зюзин, — необычно мягко отозвался Трояцкий.

— А рамку вон они смастерили, — кивнул головой в сторону ребят Зюзин.

И как-то незаметно, словно они никогда не были противниками, ребята разговорились, доверяя друг другу. Миколка им изложил Каринкино предложение, и те сразу же присоединились к нему, обещая охотно во всем помогать.

У Зюзина нашелся большой лист ватманской бумаги — он покрыл чуть не весь стол. Каринка стала на свой вкус раскладывать на этом листе фотографии. Зюзин заспорил с ней. Одни поддерживали Каринку, другие Зюзина. Ожила молчаливая, приунывшая спальня.

И никто не услышал, как тихонечко отворилась дверь и в нее заглянул не кто иной, как бывшая их воспитательница Лукия Авдеевна. Все сразу смолкли, выжидающе глядя на нее.

— Конопельский! — позвала она.

Конопельский не тронулся с места.

— Можно тебя на минуточку?

И исчезла за дверью.

Пожав плечами, Конопельский вышел из комнаты.

Конопельский не знал, зачем его вызывает Лукия Авдеевна. Последние месяцы они виделись очень редко. Если когда и встречались где-нибудь в коридоре или на общешкольном собрании, то Лукия Авдеевна не замечала своих прежних воспитанников. Особенно Конопельского.

Он не обижался. Ведь это они подставили ножку учительнице. Еще бы — Лукия Авдеевна все время считалась передовой воспитательницей, хвасталась образцовым порядком в спальне, примерным поведением своих воспитанников, и вдруг открылось такое... Тут уже не до славы, еле на работе удержалась, а выговор все же записали. Ученикам об этом хоть и не сказали, да разве от них скроешь?

Конопельский понимал, что выговор и тот позор, который пережила учительница, лежат на его совести. Ведь не кто иной, как он, завел такие порядки в спальне. От скуки и скрытого протеста против «несправедливостей» по отношению к нему и к родителям, против тех, кто покарал отца и мать, в результате чего его спокойная домашняя жизнь была внезапно сломлена.

Впрочем, Конопельского совесть не мучила. Просто он сожалел, что так получилось. Ведь ему неплохо жилось под опекой Лукии Авдеевны. Случай на озере перевернул ему всю душу, все его помыслы. У него было время подумать, лежа в больнице. Ему все время мерещилось, что он хватается руками за льдину, и выплыть не может, и не тонет. Только вода не холодная, а горячая, как кипяток. Он отгонял от себя эти кошмары и не мог отогнать. Он сам не верил, что еще жив. Что лежит в кровати, теплой и чистой, а возле него хлопочут врачи, что ему с каждым днем легче и лучше, что он будет жить, ходить по коридорам школы. Смеяться. Видеть солнечное утро, думать. Ходить в кино, спорить с товарищами. Подставлять ножку учителям...

А ведь его давно могло и не быть. Он мог навсегда погрузиться во мрак. Ничего и никогда не видеть. Солнца, неба, леса, облаков... Даже не чувствовать этих тяжелых кошмарных видений, ибо даже кошмары куда лучше, нежели ничто, вечный мрак.

Он спасен от мрака, он остался жить. И лишь потому, что другой человек, который мог бы остаться спокойным свидетелем его гибели, не задумываясь, отдал свою жизнь ради того, чтобы он жил. Способен ли поступить так же он, Валентин Конопельский? Бросился бы он спасать другого, зная, что может погибнуть сам? Или, быть может, подобно Маслову, тому самому Маслову, который всегда кичился, что ничего на свете не боится, но позорно убежал, увидев, что его товарищ попал в смертельную опасность? И сколько ни старался себя убедить, что и он сделал бы то же самое, что и Андрей Северинов, однако в глубине души чувствовал — удрал бы...

Сжимая руками голову, он беззвучно хрипел:

— Мерзавец! Мерзавец! Скотина!

Эти сомнения и угрызения совести не покидали его и сейчас, когда он выздоровел и вернулся к товарищам.

Неужели в душе воспитательницы творится то же, неужели и она осознала всю ту неправду, которой жила, и хочет с ним объясниться, сказать ему доброе человеческое слово?

К сожалению, Конопельский не знал Лукии Авдеевны.

— Ужас! Ужас! — возмущалась она, как только оказывалась среди учителей. — Ведь это неслыханно!! Ни в одной школе не встретишь такого!

— От несчастья никто не гарантирован.

— Случайность не есть необходимость, — философски отстаивала свои взгляды она. — Ведь всякую случайность можно предвидеть, избежать ее.

Все понимали: Лукия Авдеевна целит в директора. Никто ее не поддерживал, ибо все знали: не виноват в том Леонид Максимович.

Не найдя поддержки среди учителей, Лукия Авдеевна просидела два долгих вечера не над ученическими тетрадями, а над заявлением, в котором так ярко и убедительно описывала все пороки директора школы, что, прочитав его, нетрудно было поверить в то, что именно он, Леонид Максимович, умышленно послал ребят на озеро. А если и не умышленно, то вся эта трагедия разыгралась благодаря абсолютному его безразличию, равнодушию к жизни школы, вследствие неверия в силы ребячьего коллектива.

И уж, безусловно, если бы она, Лукия Авдеевна, не была отстранена от своих прежних обязанностей, то всего этого могло бы и не случиться.

Несколько дней про заявление не было ни слуху, ни духу. Лукия Авдеевна даже засомневалась: а попало ли оно в гороно, не перехватил ли его как-нибудь директор? Не выдержав, отпросилась у завуча и поехала в город.

В гороно разыскала кого-то из старых знакомых: когда-то где-то учились вместе — то ли в институте, то ли на курсах усовершенствования. К ее удовольствию, оказалось, что заявление находится в надежных руках и ему придают серьезное значение. Уже создана авторитетная комиссия. Ждут только материал от милиции, которая вела детальный разбор дела, так сказать, со своей профессиональной точки зрения. А гороно сделает свои выводы.

Лукия Авдеевна, пожалуй, за всю жизнь не встречала такого внимания к своей персоне. Ее водили от одного ответственного лица к другому, ее выслушивали, ей верили, то удивляясь, то возмущаясь.

Как раз в это время подвернулась и Мария Африкановна. Выслушав Лукию Авдеевну, она в свою очередь подлила масла в огонь:

— У Леонида Максимовича вообще какие-то странные взгляды на воспитание, на школу как таковую. Для меня это происшествие, во всяком случае, не является неожиданностью.

Повторяя свой рассказ, Лукия Авдеевна каждый раз высказывала все новые, одно другого мрачнее, предположения. Она не сомневалась в том, что директор школы разрешил пойти на озеро Конопельскому и Маслову. Хотел, видите ли, проверить, крепок ли лед, чтобы всю школу на коньки поставить. А Конопельского и Маслова послал потому, что не любил этих учеников, прямо-таки преследовал. И вот результат: Конопельский чуть было не утонул, а Маслов...

Поначалу в рассказах Лукии Авдеевны Маслову отводилась роль изгнанника, который, кто знает, где находится, и кто знает, под чье влияние попал. Затем предположения бывшей воспитательницы пошли значительно дальше: она уверяла своих собеседников, что если Маслов пока не покончил с собой, то... одним словом... всякое могло случиться.

Лукия Авдеевна предостерегала, она предчувствовала, что так получится, она критиковала... Однако критика ее оказалась неугодной. Молодой самоуверенный директор не прислушался к советам опытной учительницы, педагога, знающего школу, который видит насквозь детский коллектив, который мог бы по-настоящему поставить педпроцесс. Больше того, директор пошел на поводу у людей нечестных, изолировал опытного, авторитетного педагога от своих воспитанников, назначил к ним воспитательницей девчонку... Ну, конечно, зеленую девчонку, только что со школьной скамьи. И еще следует присмотреться, хорошенько присмотреться: по каким таким мотивам эта девчонка попала в воспитательницы, это следует изучить...

Слушали Лукию Авдеевну и покачивали головами:

— Да, это была ошибка. Человек без достаточного стажа, без опыта... Рано было ее назначать!

— Определенно, рано...

Потом стали вспоминать, кто первый предложил самого Леонида Максимовича на должность директора. Вспоминали-вспоминали, да так и не могли вспомнить.

Одним словом, Лукия Авдеевна не зря побывала в городе.

На другой день она появилась в школе в бодром настроении, среди учителей держала себя надменно, с печатью некоей таинственности на лице, старалась заинтриговать коллег: знаю, мол, кое-что, да не скажу. Придет время — сами узнаете.

Комиссия должна была приехать с часу на час. И Лукия Авдеевна решила восстановить добрые отношения с «мальчиками». Ведь все клонилось к тому, что несправедливость, которая была допущена по отношению к ней, будет исправлена, она снова станет воспитывать восьмиклассников, а может еще и... кто знает, как развернутся события — не придется ли ей, Лукии Авдеевне, вообще исправлять положение в школе.

Некоторое время Лукия Авдеевна и Конопельский смотрели друг другу в глаза. Взгляд Конопельского ничего ей не говорил — за синевой его глаз всегда надежно скрывались подлинные чувства и мысли.

Лукия Авдеевна встретила своего питомца приветливой улыбкой:

— Ну, как поживаете, мальчики?

— Живем.

— Бедненький! Как ты осунулся, похудел...

Конопельский промолчал.

— Про Маслова ничего не слышно?

— Ничего.

— Может, погиб где, сердешный.

Конопельский опять промолчал.

— Как Марина Ивановна? Не обижает вас?

— Нет.

Лукия Авдеевна проникновенно всматривалась в лицо своего бывшего воспитанника. Ей казалось, что она глубоко постигла натуру этого паренька, и вместе с тем, боясь самой себе признаться, чувствовала, что он для нее — полнейшая загадка.

— Привыкли?

— Не все равно, к кому привыкать?

В конце коридора появились ученики. Нужно было заканчивать разговор. И Лукия Авдеевна заговорила почти шепотом, как заговорщик:

— Не сегодня-завтра комиссия в школу нагрянет. Тебя вызовут, Валя. Мне очень тебя жаль. Леонид Максимович и Марина Ивановна все на тебя сваливают. Они хотят из интерната тебя выжить. Ну, а я... ты ведь знаешь, как я за вас стояла, как доверяла вам... Решила предупредить. Будь осторожен, мальчик! Не признавайся. Не сами пошли на озеро, сохрани бог, не сами. Директор, мол, разрешил, слышишь — директор. Тогда никто не подкопается, никакой бес...

Конопельский глядел на нее широко раскрытыми глазами. В них застыл испуг. Это, пожалуй, впервые, сколько она знает Конопельского, в глазах его можно было прочесть душевное состояние. Лукия Авдеевна была довольна. Значит, страх сделает свое дело. Страх и зайца гонит под выстрел охотника.

— Смотри ж, не подкачай!

Подошли школьники, поздоровались. Лукия Авдеевна не ждала ответа от Конопельского. Она видела — ответ написан у него на лице. Попрощалась и, довольная, застучала подковками по коридору.

Конопельский мрачно посмотрел ей вслед.

С того времени, когда в пионерской комнате в уголке, посвященном Андрею, появился его портрет, в школе все стало на свои места. Как будто он сам после непродолжительного отсутствия вернулся к товарищам.

Дня два ученики всех классов шли в пионерскую комнату с одной целью — повидаться с Андреем. Он глядел с портрета, словно живой, глубоким, умным взглядом рассматривал каждого, будто стараясь узнать — кто же это вошел в комнату? Пришедшие подолгу простаивали у портрета, рассматривали фотокарточки, читали текст Указа о награждении Андрея Северинова медалью за спасение утопающих. И говорили о нем, как о живом.

Вновь зазвучал в школе смех.

Раздались песни.

Иной раз поднимался неимоверный шум.

Спорили.

Ссорились и мирились.

Шутили.

Даже комиссия, незаметно для учеников появившись в школе, не нарушила установившегося порядка.

Миколка снова увлекся рамами для парников. Он понимал: должен их сделать. Школа должна иметь и свой парник, и свою оранжерею. Это было мечтою Андрея. И это сделает он, Миколка Курило. Тем более что друзей, помощников ему в этом нашлось немало.

Энтузиастами столярного кружка и строительства школьного парника сделались даже те, кто прежде про них и не думал.

Миколка все же побывал у профессора, пригляделся к тому, как делаются парниковые рамы. И не только пригляделся, но и вымерил все, потрогал, пощупал. Все записал на бумажку. А когда поведал учителю по труду, как они будут осуществлять свой замысел, тот целиком одобрил его план. Хотя, правда, посоветовал кое-что и такое, о чем Миколка даже не подозревал.

И вот кружок начал работу. В первую очередь отобрали подходящие доски — ровные, без сучков, сухие, смолистые. Миколка здесь проявил такие познания и такую придирчивость, что все сразу признали его за мастера своего дела, стали повиноваться каждому его слову.

Отобранные доски затем распилили на куски нужных размеров.

Завизжала пила, вгрызаясь зубьями в дерево, посыпались на пол опилки, закипела работа.

Установилась настоящая зима. Деревья вырядились в иней, лес как будто брел по пояс в глубоком снегу. И только холма не коснулась своею рукой чародейка-зима. Снег с него не то ветром сдуло, не то растоптали ногами и колесами автомашин, не видно там было снегу — белели лишь стены новых зданий, чернели пустые проемы окон, да неуклюже ворочались хоботы посеревших от мороза кранов.

Валентину Конопельскому казалось, что он впервые увидел этот пейзаж новостройки. Долго моргал он глазами, щурился. Как же так получилось? Чем он жил, что его волновало? Ведь ему попадались на глаза и эти остроклювые журавли строительных кранов, и возводившиеся с их помощью стены, — все видел, и как будто не видел, был ко всему безразличен.

Что-то новое, доселе неведомое, вошло к нему в душу. Он ощутил, впервые увидел, что живет на белом свете не один, и все то, что существует с ним рядом, может существовать и без него, что не он является центром жизни.

Он только что побывал в комиссии. Первым из учеников. До него комиссия разговаривала лишь с учителями, работниками школы.

Их было трое. Старичок в очках, без бороды, без усов, с серой, беспорядочно перепутанной шевелюрой; женщина средних лет, тоже в очках, с блокнотом в руке и беспокойный, непоседливый мужчина, все время шагавший по комнате — и тогда, когда Валентин вошел в нее, и все время, пока он в ней находился.

Их интересовало немногое. И совсем не то, почему Конопельский вопреки приказу пошел на лед. И не то, о чем он думал после трагического события.

— Вас зовут Валентин Конопельский?

Это сразу же, едва он переступил порог, спросил тот, что не мог усидеть на одном месте.

— Да.

— Хорошо! Очень хорошо. — Он потирал руки, видимо, довольный.

— А не скажите ли вы нам, где сейчас пребывает Андрон Маслов?

— Откуда же я это знаю?

— Но ведь тогда он был с вами.

— Был.

— Он тоже провалился?

— Нет. Он убежал.

Неугомонный на какой-то миг остановился посреди комнаты. Красноречиво переглянулся с другими членами комиссии.

Затем они поочередно, ставя разные вопросы и подходя к делу с различных сторон, допытывались: как же так получилось, что Маслов убежал в лес, а не попал вместе с Конопельским под лед.

И только убедившись, что Андрона Маслова следует искать не в царстве Нептуна, а где-то в другом месте, перешли к основному:

— Вам был известен приказ директора — не ходить на озеро?

— Да.

— И все же вы пошли?

Конопельский замялся. Вот тут-то и мог пригодиться ему совет Лукии Авдеевны. Знал: скажет правду — и завтра же, а может даже сегодня, его выпрут из школы. И кто знает, где он найдет для себя приют. Он же не первоклассник. И по возрасту — не желторотый птенец. Можно было уже и в вечерней учиться. И работать, да так, чтобы пот лил градом. Однако добровольно на такую жизнь не решался. Больше того, он боялся, не желал ее, а люди добрые не торопили, да еще так тепло все время заботились о нем. И вот решалась его судьба...

— Пошел... — Он сказал это тихо, чуть слышным голосом.

— Вам директор школы разрешил?

— Никто не разрешал.

— А воспитательница? Возможно...

Женщина в очках заглянула в блокнот:

— Возможно, Марина Ивановна разрешила?

— Не разрешала. Мы ее не видели.

Старичок нетерпеливо заерзал на своем месте, улыбнулся одними глазами, как-то по-другому взглянул на Конопельского:

— Значит, Леонид Максимович не знал о том, что вы пошли на озеро?

— Откуда же ему было знать? Мы сбежали через дыру в заборе...

Не оправдал он надежды Лукии Авдеевны.

И сейчас, когда вышел на улицу и увидел оживший холм, ощутил его пульс, понял и свое поведение. Да, сегодня, пожалуй, впервые за всю свою жизнь, он поступил, как порядочные люди, как должен поступить всякий честный человек, так, как делал Андрейка, — погиб сам, но спас ему, Валентину, жизнь. И пусть его теперь выгоняют из школы, будь что будет, а от сказанного он не отступится.

Не погибнет! Вон там, на взгорке, степенно движутся краны, растут стены новых домов. Там, где все движется, живет, найдется место и ему, Валентину Конопельскому.

Но это будет завтра, послезавтра. Об этом сейчас можно не думать. Сейчас надо идти к ним, к друзьям, рассказать им все, пусть и они встанут за Леонида Максимовича. Потому что его надо защищать. Его хотят очернить. Справедливого, доброго. Ведь если вдуматься, если взвесить все честно, то разве желал Леонид Максимович ему, Валентину Конопельскому, зла? Разве не предостерегал от нехороших поступков? Разве он оттолкнул его, стал преследовать, отделять от других? Таким же, как и все другие ученики, был для него и он, Валентин Конопельский.

Можно ли допустить, чтобы из-за него, Конопельского, пострадал такой человек, чтоб на его голову пала неправда?

Увидев Конопельского, все удивились. Да и было отчего — еще на уроках труда можно было встретить его в мастерской, но чтобы в другое время... Тут что-то не то!

Он постоял немного у двери, потом не спеша подошел к Миколке. Долго смотрел, как тот распиливал доски.

— Острая? — кивнул он головой на пилу.

— Берет, — сдержанно произнес Миколка.

Конопельский не собирался уходить из мастерской, это поняли Миколкины подручные и снова принялись за работу.

— А в школе комиссия, — сообщил Валентин.

Никто на это не реагировал. Комиссия, ну и пусть комиссия, — какое им до этого дело?

— Под Леонида Максимовича подкапываются...

— Как это — подкапываются?

Все так и застыли на месте, кто где стоял: один с веником в руках, другой с планкой, третий с нераспиленной доской. Миколка выключил пускатель — пила засвистела потише, облегченно вздохнула и стихла.

— Тот же Маслов, как последняя тварь, смылся, а теперь, видно, думают, что он утонул, или еще что с ним случилось. И во всем обвиняют Леонида Максимовича. Могут и с работы...

— Да при чем же здесь Леонид Максимович? — не мог в толк взять Миколка.

— Он же не виноват!

— Мало ли кому захочется драла дать...

— А директор отвечай!

— Дрянь он, этот Маслов.

В мастерской поднялся такой шум, что слышен был даже снаружи, — так возмутила всех эта новость.

— Так чего же мы стоим? Пошли. Все комиссии скажем.

— Пошли!

— Леонид Максимович у нас мировой!

— Пусть убирается вон эта комиссия!

В одну минуту мастерская опустела. Возбужденные, встревоженные интернатовцы бросились в школу. Миколка остался один, ему нужно было уложить инструмент, выключить свет. Рядом топтался Конопельский.

— Парники?

— Умгу.

Конопельский, видимо, никак не мог решиться спросить.

— Настоящие?

— Ну да.

И уже когда Миколка стал запирать дверь, спросил:

— А мне можно?

— Что? — не понял Миколка.

— Ну, вместе с тобой... в мастерской... столярничать и вообще...

Курило некоторое время подумал:

— Почему нельзя? Можно...

Конопельский просиял. Его синие глаза затеплились как-то по-новому, улыбнулись совсем по-детски.

— И вообще, Микола... давай забудем про старое.

— Я никогда про это не поминаю.

— Если хочешь... я заменю тебе Андрея...

Курило, как взрослый, нахмурил лоб:

— Заменить Андрея нельзя...

Конопельский почувствовал себя неловко и постарался поправиться:

— Да, такие, как он, встречаются редко.

Когда они вышли из мастерской, ребята уже добежали до школы.

Чем ближе подходили к комнате, где заседала комиссия, тем медленнее становились ребячьи шаги. А когда свернули в тот коридор, то и вовсе остановились.

— Вот так все и ввалимся? — спросил кто-то нерешительно.

Идти такой оравой и в самом деле неловко. Еще, чего доброго, вместо помощи только делу навредишь.

— Так, может, кому-нибудь поручить?

— Пусть Курило идет!

— И Баранчук.

— Пусть Конопельский расскажет...

— Я уже исповедовался.

— Эх, если б сам Маслов пояснил.

— Как раз, он тебе пояснит.

— Есть же на свете люди...

Никто и не подозревал, что Андрон Маслов не только знал обо всем этом, но и спешил на разбор дела.

Он и сам тогда не успел опомниться, как ноги вынесли его на берег. Перепугался насмерть, — показалось, что лед и под ним проваливается. Он был уверен, что Конопельскому ни за что не выбраться из этой полыньи. В голове даже мысли не промелькнуло — вернись, помоги, спаси.

Не видел он и того, как на помощь Конопельскому бросились Северинов и Курило, не слышал их голосов, звавших на помощь.

В ушах у него стояло одно: «Спасите!» — и он отгонял от себя этот крик, бежал от этого проклятого места как можно подальше.

Коньки оставил в лесу, а сам поспешил в школу. Он стремился поскорее добраться домой, смешаться с учениками, промолчать, что ему известно что-либо о судьбе Конопельского. Конопельскому теперь все равно, а ему, Маслову, не все равно.

До забора он добежал вовремя. Однако сразу найти доску, которая отодвигалась, не мог. Дергал каждую по очереди, и ни одна из них не поддавалась. А время шло.

Наконец нашел он эту доску, выругался и вздохнул облегченно. Оставалось незаметно миновать мастерскую и слиться с игравшей вокруг новогодней елки детворой. Уже высунулся было из-за угла, приняв надлежащий вид, и готов был зашагать к школе, но вовремя заметил, что у парадного входа поднялась какая-то суета, туда заспешили игравшие на дворе дети, побежали учителя. Посмотрел и увидел... стоявшего без шапки Конопельского. Даже вздрогнул. Может, это ему показалось? Нет, Конопельского он узнал бы за километр. Грубо выругался и нырнул за угол мастерской.

До полуночи бродил возле школы. Его тянули яркий свет, уют теплой спальни.

Ночевать устроился на чердаке мастерской. Взобрался туда по лестнице, как будто нарочно приставленной к крыше, точнее — забытой хозяйственниками.

Отыскал бак с горячей водой от системы водяного отопления и улегся возле него, как у печки. Жить можно. Во всяком случае проспал до утра. Когда утренняя побудка подняла в школе учеников, встал и он. Покинув поспешно чердак, прошмыгнул к дыре в заборе и скрылся в лесу.

Так и жил все эти дни. На день шел в город или в ближайшие села, добывал там себе пропитание, а когда на землю спускалась тяжелая зимняя ночь — залезал на чердак.

Свободного времени было с избытком. В таких случаях одолевают раздумья. Чаще всего думал о том, чтобы его поскорей тут нашли. Хотя бы замерзшего или изнемогшего от голода и болезни. Тогда бы у них проснулось чувство жалости к нему, забылось его предательство и он вновь возвратился бы в школьную семью. Он бы теперь жил иначе, не лез бы в такие истории.

Когда в мастерской работали ученики, Маслов, прислушиваясь к знакомому нестройному шуму, забывал о своем положении. Каким бы дурным он ни был, но все же и он был учеником, сыном школы, и это Андрон понимал, особенно сейчас, когда обстоятельства отлучили его от нее.

Маслов по голосу узнал Конопельского. Миколка как раз выключил циркульную пилу, и он слышал весь их разговор. Он даже побледнел, услышав по своему адресу грозные проклятия Конопельского, и встревожился, поняв, что за события сейчас происходят в школе. Когда же опустела мастерская, в голове горячечно заработала мысль — что же ему, больше всех виновному в этой истории, теперь делать?

Маслов, несмотря на свой юный возраст, был человеком довольно практичным. Сама жизнь приучила его к этому. Пьяница отец никогда не заботился о семье. Что зарабатывал — все шло на водку. Поэтому еда в доме была явлением непостоянным. Маленький Андрон жил по принципу: волка ноги кормят. Он очень рано научился кормиться вне дома. Его выручали товарищи в школе, соседи по квартире. Сызмальства приучился Андрон и к экономии. Он не растранжиривал тех копеек, что попадали случайно к нему в руки, а, надежно пряча, бережливо копил их, так как хорошо усвоил теорию своей матери: прячь все от отца, береги про черный день. Случалось, парнишка прибирал к рукам и то, что легко в них попадало, но вором все же не стал: какой-то внутренний голос предостерегал его, и он зачастую проходил мимо того, что плохо лежало. Однако без запасов Андрон никогда не жил. Вот и теперь, в эти по-настоящему черные для него дни, так пригодились ему тщательно сбереженные раньше копейки — на них покупался хлеб и еще кое-что. Так и жил он на чердаке.

Он давно уже научился отличать выгоду от убытка.

И вот услышав, что директора снимают с работы, начал взвешивать, на чью сторону ему встать. Безусловно, если он поддержит Лукию Авдеевну, то выгоду будет иметь большую, чем от Леонида Максимовича. Останется директором Леонид Максимович, кто знает, как он посмотрит на Андронов поступок. Еще чего доброго «отблагодарит» за оказанную услугу тем, что выгонит из школы. А Лукия Авдеевна этого никогда не сделает. Эта за помощь в борьбе со своим противником не только не выгонит из школы, а, наоборот, оправдает его перед учениками, пригреет...

Не зря же он столько дней и ночей мучился на этом проклятом чердаке... Мучился, но школы не бросил, не изменил товарищам!

План для него стал ясным. Маслов начал действовать. Выколотил пыль из своего пиджака, стер тряпкой грязь с ботинок и решительно направился к выходу, ведущему с чердака на волю.

А в это время у двери комнаты, где заседала комиссия, собралась целая толпа учеников. В спальни, в классы, в которых ребята готовили домашние задания, просочилась весть: от них хотят забрать Леонида Максимовича.

— Не отдадим нашего директора!

С этими словами, не обращая внимания на уговоры учителей, они побежали по коридорам к комнате, где заседала таинственная комиссия.

Миколка с Конопельским стояли уже у самой двери, а Баранчук даже за алюминиевую ручку держался.

— Да чего вы боитесь?

— Открывайте!

Это задние подбадривали передних.

— А чего спешить?

— Успеем...

Миколка все же решился. Постучал в дверь. Постучал так тихо, что сам едва слышал. Но там, за дверью, услышали.

Дверь вдруг широко распахнулась, и на пороге встал уже знакомый Конопельскому мужчина, тот самый, что все бегал по комнате.

— В чем дело? Вас кто вызывал, дети?

Наступило гнетущее молчание. К двери подошли старичок и женщина с неразлучным блокнотом в руках.

— А-а-а, у вас какое-нибудь дело к комиссии? — догадался старичок.

— Мы... насчет Леонида Максимовича... — первым осмелился Миколка.

И сразу все зашумели, закричали:

— Не забирайте у нас Леонида Максимовича!

— Леонид Максимович хороший!

— Нам никого другого не надо!

— Не отдадим нашего директора!

Неугомонный человек махал руками, что-то старался сказать, но его голос тонул в ребячьем шуме.

Наконец кто-то пронзительно крикнул:

— Тише!

И толпа постепенно стихла. Теперь можно было расслышать голоса членов комиссии.

— Дети! Спокойно, дети! Мы вас сюда не звали! Никто от вас Леонида Максимовича не забирает. И разойдитесь сейчас же, это с нехорошей стороны характеризует вашу школу.

Учителя и воспитатели, успевшие подойти, начали наводить порядок.

— Маслов! — испуганно выкрикнул кто-то.

И все стихло, замерло.

Молча смотрели ученики на исхудавшего, почти неузнаваемого, в грязи и пыли парня, который несмело, как-то механически, словно заведенный, приближался к толпе собравшихся.

— Маслов? Тот самый Маслов? — засуетился беспокойный член комиссии.

Андрону дали дорогу. Ни на кого не глядя, шел он прямо к комиссии. И, не дойдя нескольких шагов, остановился как вкопанный. Встретился глазами с ничего не выражающим взглядом Конопельского. Но это только для других его взгляд был пустым, ничего не выражающим, Маслов же безошибочно читал в глазах Конопельского укор и ненависть.

— Маслов? — нетерпеливо подступил к нему член комиссии.

И только тогда, как бы очнувшись, Маслов взглянул на того, кто к нему обращался.

— Леонид Максимович не виноват... — в напряженной тишине пробасил Андрон. — Виноват во всем я...

— Правильно!

— Молодец, Маслов!

— Молодчина! — дружно загалдели ученики. Уже облегченно, восторженно. У Маслова отлегло от сердца, он понял: товарищи приняли его в свою семью.

Все это было словно во сне.

Подумать только — Миколка на стадионе следит за игрой любимой команды.

А рядом — сидит отец.

Миколка не сводит глаз с поля и все же не может хоть одним глазом не взглянуть на отца. Наконец они встретились, наконец можно на него насмотреться, чувствовать сильную отцовскую руку на своем плече.

Отец как будто помолодел, возмужал, поплотнел, загорел. Правда, в густых волосах у него появилась седина.

Игра принесла первый успех команде, за которую болел Миколка. Не прошло и пятнадцати минут, а вратарь соперников, понурив голову, уже вынул из сетки мяч и сердито швырнул его на футбольное поле. Стадион ревел, свистел, бил в ладоши. Но футбольная радость полна неожиданностей. Зрители не успели опомниться, как вратарь хозяев поля проделал ту же манипуляцию. Стадион вздохнул богатырской грудью.

Но минут за десять до конца первого тайма мяч снова побывал в сетке противника. Вот тут уж и поднялось!

— Молодцы! Так их! Еще один дайте им!!!

И дали. Только уже не свои, а противники.

Мяч бешено мчался то к одним, то к другим воротам, то летел вдруг куда-то в сторону, долетая иной раз до самых трибун. Один раз чуть было не угодил в голову Миколкиному отцу, так как сидели они во втором ряду, у самого поля. Попал в какую-то бабушку. Смеху было! А к мячу уже мчался долговязый парнишка, один из тех, что днюют и ночуют на стадионе, подают игрокам мячи, в надежде, что придет время и им вот так же старательно будут другие мальчишки подавать мячи.

— Фред!

Квач хотя ничего и не видел на стадионе, кроме мяча, но оклик услышал:

— А, Курило!

Только усмехнулся, только кивнул головой и побежал с мячом. И вот уже любимая команда включила его в игру. Наверное, в счастливую минуту подал Фред мяч игравшим, потому что сразу же «прилип» он к ногам нашей команды, его гнали, то и дело внезапно передавая друг другу, до самого углового флажка, а там обошли защитника, приблизились вплотную к штрафной площадке, мяч повис, как шар, над игроками, кто-то поддал его головой, и вот он забился в сетке пойманной птицей. И снова дико взревел стадион, подзадоривая свою команду.

В перерыв между таймами Фред протискался к Миколе:

— Здорово! А? Видал удар?

— Сногсшибательно!

— Ну! Это ж мастер! Погоди, что в другой половине игры еще будет!

— Набьют?

— Что за вопрос!

Фред все выпячивал пред Миколкой грудь, открыто гордясь своей чудесной спортивной майкой, с заглавной буквой спортивного общества.

— Я ведь теперь в команде!

В голосе Фреда столько зазнайства и спеси, что можно подумать — он не мяч подает, укатившийся с поля, а самолично забивает голы в чужие ворота.

— А школа?

— В вечернюю перейду. Сколько ни учись, все равно дураком помрешь. А здесь у меня перспектива...

Миколка пожал плечами, но промолчал. Что-то не видел он тут никаких перспектив для Фреда.

— Матушка, конечно, психует, льет слезы, да стоит ли обращать внимания на нее! Все решено: иду в большой футбол.

Фред воинственно выпятил узкую сухощавую грудь. Покровительственно кивнул Миколке:

— Ну, будь здоров, спешу. Теперь можешь на все соревнования приходить. Только заранее звякни — контрамаркой всегда обеспечу.

И важно зашагал к кружку таких же, как он, загольников. Видимо, был очень доволен и встречей, и разговором со своим прежним другом. Еще бы — удалось похвастаться своей вымышленной ролью.

Матч закончился победой хозяев поля, и болельщики расходились в приподнятом настроении. Миколка хоть и вырос уже с отца, а все же, как маленький, взял его за руку и не выпускал всю дорогу. Оживленно обсуждали ситуации при каждом забитом голе. Наконец выбрались из толпы и свернули в тихую зеленую улицу. Замолчали. Знали — впереди важный, решающий для обоих разговор.

Начал отец:

— Ну вот, и окончился мой отпуск...

У Миколки каникулы тоже идут к концу. Через три дня — первое сентября. Сказал об этом отцу. Тот крепче сжал сыновью руку:

— Что ж, Миколка, я не забыл твоей просьбы. Только тогда не мог тебя взять к себе, не было поблизости школы. А теперь есть — едем. На Курилах закончишь свою науку.

Миколку будто что-то в грудь толкнуло. Да, было время, когда он вприпрыжку побежал бы за отцом. А сейчас... Перед глазами вдруг встала школа — светлые окна, просторные коридоры, уютные классы, мастерские, только что отстроенная оранжерея, в которой столько Миколкиного труда. В ней постоянно цветут цветы и всю зиму растут зеленые деревца. Послышались голоса друзей, на него смотрели десятки пытливо настороженных глаз. И в особенности одни глаза: «Поедешь?»

— Не поеду.

Кто знает, кому ответил — отцу или Каринке.

Отец понял, тепло улыбнулся:

— На материке остаешься?

Это у них, островных жителей, так принято говорить. Отцовы слова напомнили Миколке недавние ребячьи мечты, оживили те мысли, которые он никогда не высказывал вслух. Перед глазами вновь появилась родная школа, этот Миколкин «кирпичный остров», что в одну зиму как-то нежданно слился с «материком». Теперь к интернату тянулась веселая широкая улица, уже давно заселенная, обжитая, светлая и даже озелененная. Строительные краны разбрелись с холма в стороны — массив расширялся, рос на глазах. У Миколки было радостно на душе, — выходит, отец знал про его ребячьи мечты, даже на расстоянии чувствовал, что Миколка болезненно пережил шаткую пору сказочных островов, навсегда прирос к материку.

— Да, я остаюсь на материке!

Над городом плыл погожий вечер, высокое, по-осеннему чистое небо подпирали могучие деревья. С них осыпались пожелтевшие листья и, на радость школьникам, падали гладенькие холодные каштаны.

Впервые в эту осень Миколка не обращал на них внимания. По-взрослому переступал через них, задумчиво глядя вперед, и его взгляду открывались таинственные и такие заманчивые горизонты...

Ворзель, 1962