«А теперь уходите… – кажется, она сказала все… все, что могла и хотела сказать, все, что вмещали ее глаза и губы, а еще ее руки, которые немели от каменных взглядов и чужих лиц, все сказали и ее волосы, и высокий лоб. Больше слов не было, она и так сделала невозможное – она говорила, – уходите, прошу…»

Мужчина раскланялся и вышел, забыв закрыть за собою дверь. На кровати послышались слабые стоны, этот призыв о помощи за минувшие дни стал наваждением, «криком в ночи». Неудержимо тянуло сбежать из этой ненавистной комнаты, из этого мира тупиков и разочарований, бежать без оглядки, и сев в первый встречный экипаж, уехать в неизвестном направлении, только сейчас и сию минуту, и ни минутой позже. Но что-то держало ее у кровати, подле окна, которое вот уже несколько дней не открывалось и стула с шерстяной накидкой.

Минуты. Минуты. Минуты. И жалость к себе. Себя жалеть низко, но не жалеть невыносимо вовсе. Она беззвучно присела на стул. Сколько это еще продлится, ее жизнь увязла в темной и опостылевшей комнате, и снова эта «комната». Так ненавидеть это место, и так желать уснуть, закрыть веки и забыться, потеряв контроль над временем. Еще одна потеря…

Очнулась она от легкого прикосновения к руке. Сон покинул ее слабое тело, и хотя она не спала вторые сутки, взгляд, как и прежде, оставался живым.

— Воды, – едва услышала она. Голос прозвучал тихо, еле слышно, не долетев до блеклых стен комнаты. Голос старика, как и все здесь, она выносила с трудом. Она больше не любила себя — не было причин не любить, но и любить тоже… Ведь люди любят себя, с нежностью отдаются этому чувству и оберегают его. До недавнего времени так было и с ней, но отныне все переменилось. Она напоила больного водой, и снова вернулась на свое место. Стул, молча, принял ее ношу. В ней больше не осталось себя. Глубоко вздохнув, она поплыла по волнам безудержных мыслей. Смирение – вот тот оплот, что она воздвигнет в своей душе. Больной умирает, оставляя долги и осень, уже успевшую выморозить мостовую в центре города. Да, ему было за что мстить, прожигателю жизни, баловню фортуны, губителю судеб, и это еще далеко не весь список его многочисленных «побед». Но какая ирония умереть нищим, в глубоком одиночестве, с посмертным подарком — безликой племянницей. Кто знал ее в этом городе, кто был близок, и кто мог вспомнить, если бы ее не стало? Никто, лишь случайные знакомые и бродячие собаки. Она в городе уже больше полугода — незаметно мелькает на улицах Лондона, перебегает их, пугаясь лошадей, да что лошадей, людей, больших и маленьких, всех… Одни дети радовали ее взор, безобидные создания, наделенные светлой душой и чистыми помыслами.

Полночь приходила к ней всегда через окно. Вот и сегодня в нем повис неяркий, но уже почти налитой шар, а значит, до полнолуния оставалась ночь. Как медленно тянется время и как одиноко. Но разве об этом можно думать? Нельзя, равно, как и нельзя думать о будущем, о страхе, и о лечебнице в шотландской глуши, да и стоит ли думать вовсе… Мысли ее теперь такие же враги, как и кредиторы больного, только напоминали о себе значительно чаще. Если бы она могла вернуть время… Но сколько можно бичевать себя этим. Ей вдруг вспомнилось раннее утро в Полмонте – больничные койки не располагали к долгому сну, и уже в предрассветную пору она была на ногах. Вот и в то утро, вдыхая ароматы сочных трав, заслушиваясь пеньем неспокойных птиц, ее тянуло оставить этот мир; душой, полной отчаяния, хотелось взмыть вверх, к недосягаемым высотам и белым облакам пустоты. Избавить себя от страданий – вот что могло стать лучшим лекарством для ее больной души. Но так и не стало. Она не нашла в себе сил выпить его, набрать полные воздуха легкие, и закрыть свои глаза…

Утро было таким же тихим, как и ночь. В этой части города одна бедность была сильней тишины. Ее сил хватило на то, чтобы умыть свое уставшее лицо и шею, и поправить съехавшее за ночь одеяло больного. Еды не осталось. За два прошедших дня она не ела ничего, кроме хлеба, а больного поила теплым молоком. Деньги, лежавшие в ее кармане, были тщательным образом отсчитаны на похороны старика. Она грустно улыбнулась. Кто и выигрывал в этой комнате, так это он… Его лицо уже отмечено смертью, и он скоро избавится от земного бремени. Его похоронят, и он больше не будет скитаться по миру в поисках синей птицы. Она еще раз осмотрела больного. Тот мирно спал на узкой кровати, но что-то в высушенных чертах его лица выдавало его подлинные муки, с той лишь разницей, что его муки имели право на жизнь, а ее – нет. Она была в этом уверена так же твердо, как и в том, что ноябрь в этом году выдался холоднее, нежели в прошлом.

Тишину комнаты нарушил шум подъехавшей кареты – кто-то заблудился или случайно забрел в сей забытый Богом район. Людям здесь нечасто доводилось видеть такую немыслимую роскошь, как лошадей. Кроме собак и крыс местных детишек могли развеселить разве что черные вороны, снующие по крышам домов. Она подошла к окну. У дома стояла карета, и пара норовистых лошадок нетерпеливо перебирала передними. Она уже решилась на то, чтобы открыть окно, и впустить холодный воздух в комнату, только бы приблизить себя к этим по-настоящему сказочным животным, как раздался стук в дверь. Мари, хозяйка, сдающая комнаты, не получив ответа, с шумом распахнула дверь и поспешно вошла.

— Доброе утро, мисс. К вам посетитель.

Но как же так, чуть свет, и все повторяется сызнова?.. Какой в этом прок? Что можно забрать у человека, у которого боле ничего нет? Право, как же она боялась этих визитеров. Она не хотела больше никого слышать и видеть. Что могло еще произойти? В тот же час она вспомнила их всех, на первых порах поддельно вежливых, затем изысканно развязных, а после и вовсе равнодушных. Равнодушие – его она боялась сильнее прочего, с недавних пор оно жило в этой комнате, с ней и больным, росло и крепло, и грозило пережить их двоих.

— Джентльмен не назвал своего имени. И не представил визитки… — Мари смущенно пожала плечами. Об этом не могло быть и речи. Представляться… Кому? Может быть ей, или умирающему старцу? От всего этого хотелось смеяться в лицо взволнованной женщине.

— Он настаивает на визите.

Мари хотела что-то добавить, но в дверях уже показался незнакомый силуэт. Коридор не освещался, и рано утром, впрочем, как и в любое другое время дня, было трудно увидеть кого-либо, пока тот не входил в комнату. Силуэт не спешил принять человеческое обличие, но и не медлил, а лишь резко прервал свой путь у двери.

— Спасибо, Мари. Прошу, оставьте нас.

Мари беззвучно покинула комнату. И даже не зная участи своих жильцов, она все понимала, но, увы, не могла ничего изменить… В этом месте все то и делали, что перебирали свои горести и несчастья. Казалось, что все лишенные радости люди собрались в этом доме, на этой улице, и ждали своего часа. Силуэт на миг исчез, пропуская хозяйку, и снова появился в дверях. Это был не один из них. Даже не видя его лица, ей было ясно – перед ней кто-то другой, но от этого ее сердце с каждым ударом билось быстрее, а удары становились все сильней и сильней. Однако она по-прежнему оставалась на своем месте, возле стула, держась одной рукой за потертую спинку друга ее безотрадных ночей. Она не проронила ни слова, ей были безразличны существующие в чуждом мире условности, нормы приличия и правила этикета, оказавшиеся слишком некстати в ее теперешнем положении. Она позволила себе малое, и этого у нее никто не мог отнять. Мужчина молчал. Это был мужчина, в этом у нее не было сомнений. Он был высок, но только это и можно было увидеть в проеме двери. Он еще какое-то мгновение оставался невидимым, после чего сделал решительный шаг и вошел в "ее" комнату.

На свете бывают люди, которые встречаются далеко не каждый день. Они оказываются в необычных местах и при особых обстоятельствах; они могут пройти по безлюдной улице в дождливый, ветреный день, но и тогда привлекут ваше внимание. Подобное происходит нечасто, когда человек, его незаурядные черты и характерное выражение лица, весь его самобытный вид выдают в нем нечто значительное и сильное. Таким предстал перед ней утренний незнакомец, который ко всему прочему был весьма необычен, и на контрасте с обстановкой комнаты резал глаза, да так, что было больно смотреть. Дорогой костюм и шляпа в руках, начищенная обувь, цепь от золотых часов и галстук, каждая мелочь, каждый изгиб – все выдавало в нем если не аристократа, то истинного джентльмена. Она могла бы подумать, что он ошибся комнатой, а то и вовсе улицей, но его глаза говорили обратное. Неизвестный гость попал по назначению, и именно эту комнату он искал. Только сейчас она увидела их цвет — черный, в тусклом свете комнаты сами глаза и представили своего хозяина. Она решила не говорить первой. Этого она ему не подарит. Она не будет просить, ведь он все равно уже ничего не изменит, а значит, можно просто молчать.

— Он еще жив… – это не был вопрос, скорее утверждение, высказанное вслух, и даже не адресованное ей. Он прошел ближе к кровати и уставился на старика. Она продолжала ждать. Необратимость их бытия была ему неподвластна. Единственное, что он еще мог, это ответить "за что". Но так ли это важно, решит ли это ее проблемы, спасет ли от неминуемых несчастий… Нет, не спасет. Она опустилась на свой стул.

— Ваш дядя оказался на редкость живучим.

Его голос был низким, таким голосом оглашают приговор и отправляют людей на виселицу. Что ж, приговор палача ей был известен. Но от слова "дядя" она все же вздрогнула – что за сантименты, будто бы это со слов незнакомца она узнала, что больной ее родственник, кровный дядя. Она опустила голову и закрыла руками лицо. Бедный старик, тебе лучше не просыпаться, и не видеть этого человека, а покинуть бренный мир во сне, отдавшись на милость высшего суда.

— Он в сознании? — мужчина повернул голову в ее сторону. На этот раз он задал вопрос, на который требовалось ответить. Она глубоко вздохнула и, набравшись сил, выдохнула:

— Спит, — она так редко говорила в последнее время, что ей потребовались немалые усилия, чтобы собраться с мыслями и заговорить. Она чувствовала себя уставшей, больной, и этот человек мешал ей тихо страдать в "своей" комнате.

— Он еще говорит? — не унимался мужчина.

Она еле слышно ответила:

— Да…

Оторвав взгляд от больного, он медленно обошел кровать и приблизился к ней.

— Ведь теперь все практически кончено, не так ли? — его голос давил на виски, врезался под кожу, душил: «Да, теперь все кончено, практически…».

Она приоткрыла глаза. Подле стоявший мужчина пристально смотрел, и ей ничего не осталось, кроме как заговорить первой:

— Вы не расскажете ему всего?

Не желая того, слова, вырвавшиеся наружу, немедля растворились в комнате.

Он продолжал внимательно изучать женщину на стуле, немолодую, в ветхой одежде, почти неживую, с восковым лицом, исхудавшим телом и без капли надежды в глазах. А ведь ее глаза светились, давно, но как ярко, как искренне и как выразительно, голубые и прозрачные, как само небо глаза… Она не отвела их, а продолжила этот немой диалог. Ей казалось, что вот она рядом с праведной инквизицией, стоит откинуть голову и все закончится, все пройдет. В его глазах то и дело вспыхивал огонь, в каждом вздохе, в каждом движении его сильных рук угадывалась неподдельная, ничем неприкрытая тяга к вершинам создания, а она едва отбрасывала тень.

— Да ведь он никого не любил, даже вас, преданную стражу у двери в свое царство, царство Генриха Оутсона. Хотя когда вы появились в его жизни, от царства оставалась не более чем комната из четырех стен, – его слова разрезали и без того тяжелый воздух, но, отмахнувшись обессилевшей рукой, она продолжала молчать. Так ненавистно было слышать имя и каждый слог в нем, что она даже не заметила столь грубого сравнения. — Я все объяснил, мисс… все… в письме задолго до первых "потерь".

Старик все знал – за что его обдирают как липу в пригожий июньский день, знал причину, и словом о ней не сказал. В такие минуты не врут, и из-за праздного слова не мстят, а он знал, но не сказал ей. Она оббивала пороги ломбардов и уличных менял, что было сил, добывала провизию, а он молчал, пил и молчал. Ах… Что за конец, кто пишет эту драму в прозе?..

— Он больше ничего не услышит…

До нее не сразу дошел смысл сказанного, она все еще носилась в прожитых месяцах, в воспоминаниях недавней жизни… "Не услышит", да и нужно ли говорить, если все давно сказано… "Не услышит", он ничего уже не услышит. Когда же она все поняла, то потрудилась подняться, и медленно направилась к кровати. Отныне ее пугали резкие движения.

Он умер. Судя по всему, это произошло с приходом мужчины. Шатаясь, она отошла от кровати, и попыталась инстинктивно найти рукою стул, но того не оказалось на месте. Она еще раз неуверенно шагнула вперед, и комната закружилась в диком танце…

Когда она пришла в сознание, то поняла, что сидит. Это по-прежнему был ее стул, неодушевленный, однако искренний и понимающий все без слов друг. Жизнь нельзя делить на "до" и "после", она нераздельна и вся твоя. Однако что делать ей с этим бессмысленным, пустым имуществом? Стул еле слышно скрипнул, так ее тело отыскало более подходящую опору.

Она не сразу заметила темное очертание подле себя. Удивительно, но он все еще был рядом. Все его мечты и желания были осуществлены, он получил то, о чем грезил долгими ночами бодрствований, поскольку лишь таким безудержным и навязчивым замыслам дано превратиться в реальность. Все уже произошло, и это утро, и несущиеся в неизвестном направлении облака, гонимые ветром морей, всему этому было суждено произойти, произойти сегодня и сейчас.

Тем временем мужчина покинул ее и вновь вернулся к кровати.

— У каждого свой конец.

Сказав это, он неспешно развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью в немой пустоте. Стало быть, и ей пора проститься с этим не более чем умершим, и не более чем жившим. Она осталась одна и была свободна от чужих обязательств, равно, как и от своего будущего, от всего. Лицо умершего ей показалось чужим. Да, он действительно больше не спал, его глаза были закрыты от дневного света и от всего того, что все еще окружало ее этим утром.

Внезапно что-то привлекло ее внимание.… Она осмотрела руку, покоившуюся на смятом одеяле, и в неподвижной ладони старика обнаружила деньги.

Ветер срывал оставшиеся листья с деревьев, ощупывая каждый куст, каждый задержавшийся на этой земле стебель. Он пронизывал и ее безутешное тело, руки сплетались в немом танце, временами приглашая в свои объятья грубую шерсть поношенной юбки. Священник оставил женщину на безлюдном пустыре, но она не прощалась с покоившимся в земле, не вдыхала холодный воздух непогожего дня, она просто смотрела вдаль, пыталась найти линию горизонта, заглянуть за нее, приблизиться взором к полосе, окутанной пеленой тумана. Она не проронила ни единой слезы. Да, она так давно плакала, что успела позабыть то сладостное чувство после пролитых слез, чувство обновления и успокоения. Ей было 28. Все самое светлое и прекрасное в ее жизни ушло со смертью родителей, когда она осталась одна. В 24 года она вынашивала в своем крохотном сердце такое множество надежд, что ими можно было усыпать всю землю, и еще оставить для ночных звезд. Но всем им было суждено разбиться, рассыпаться на тысячи крохотных частиц, которые потом и не собрать, и не склеить.

Девушка потеряла нить времени и непрерывно пыталась кого-то звать. Ей нужно было найти что-то утраченное, ибо она чувствовала себе больной. Она и была больна, и ее лечили, с ней вежливо говорили и вежливо молчали, остригали и прятали волосы, поили множеством настоек, снова и снова поглаживая по голове. И все же ей было суждено вернуться к миру людей, чтобы познать истинную боль, боль, которая пронизывала душу сильнее осеннего ветра. Найти ее и крепко держать в себе, не дать вырваться, чтобы не погубить случайных прохожих, оказавшихся возле нее.

Она повернула в сторону города. "Ее" комната будет принадлежать ей еще два дня и две бессонные ночи – теперь в этом она не сомневалась. Она разучилась спать, но бессонница ее боле не пугала – одной непрошеной гостьей больше, и только. Она приблизилась к роще, разделявшей кладбище с улицей, и замедлила шаг.

Силы покидали ее тело – весь вчерашний день она просидела у кровати покойного. Единственное, что она смогла сделать, позвав Мари, это отдать деньги на нужные приготовления. Денег оказалось более чем достаточно, и хозяйка охотно взяла инициативу в свои руки. Поздно вечером Мари принесла поднос с ужином и попыталась утешить ее, бессвязно бормоча слова соболезнования. Ни еды, ни соболезнований она не приняла. Она дожидалась утра, и ждала его в полной тишине, не думая ни о чем.

Она смогла перевести дыхание и, отпрянув от дерева, продолжить свой нелегкий путь. Ей не терпелось вернуться в свою комнату, к пустой кровати и стулу, открыть окно и наполнить помещение свежим воздухом. На большее ее не хватило. Она смотрела под ноги, пытаясь ступать осторожно, боясь задеть слишком высоко выступающий корень многолетнего дерева. Показалась улица. Несколько прохожих спешили по своим делам, к теплым гостиным с камином и горячим обедом, рассказами о прожитом дне, будущей зиме или скорых праздниках. Ей трудно было представить столь красочные картины. Больной мозг отказывался рисовать человеческую идиллию. Не мог. Она прошла несколько метров вдоль улицы, пока снова не остановилась. На этот раз причиной было не выбившееся дыхание, а человек, идущий уверенной походкой ей навстречу. Снова он. Что за нелепость, что за обман воображения. Однако нет. Ее ум еще держит верхнее "до". Это был он, снова он. Мужчина в шляпе неумолимо сокращал дистанцию между ними. Повинуясь мимолетному желанию, она резко отвернулась и зашагала в обратном направлении. Однако шаги за спиной приближались, становились все громче, страх повернуть голову заставил ее броситься бежать. Бег был неровным, ноги путал подол длинной юбки, а руки едва удерживали шаль на плечах. Мужчина пустился вслед за ней и удары сердца стали заглушать шум оставшегося позади города. Силы были неравными, и уже через минуту чужие руки с силой сжимали ее запястья. А мгновенье спустя эти же руки развернули ее лицом к лицу своего хозяина. Ей было страшно вновь встретиться с этими глазами. Но голос заставил.

— Возможно, вы не заметили, мисс, но я предпочитаю не использовать свои руки, когда для этого есть голова, — он отпустил ее, и указательным пальцем показал на голову. Она непроизвольно проследила за движением мужчины, и встретилась с его взглядом. Под фетровой шляпой на нее смотрели уже знакомые глаза. Черные, глубоко посаженные, они беспристрастно изучали ее.

— Вам вовсе незачем бежать, у меня тоже были причины проститься со стариной Генри. Более того, у меня нет ни малейшего желания вам досаждать – я думаю, вы это должны понимать.

— Я ничего вам не должна, — она произнесла это, скорее оправдываясь, чем укоряя. Но, похоже, ее тон не был убедительным.

— А ничего из того, что я делал, не имело к вам ровным счетом никакого отношения.

Ничего… Ей никто ничего не был должен, и видит Бог, никого она не винила. Они молча стояли на краю города. Птицы, облетевшие голые деревья, устремились вверх, пытаясь догнать последние лучи солнца. Он уже не держал ее, однако, пригвоздив взглядом, не отпускал, не давал тронуться с места и отправиться восвояси. Она только сейчас подумала о том, что незнакома с этим человеком, не зная его имени просто стоит посреди безлюдной улицы и смотрит ему в глаза. Как часто по ночам ее воображение рисовало человека, нанесшего столь сокрушительный удар. Нынче вот он весь, так близко, что их руки, казалось, были в непростительной для здешнего общества близости. Большой человек, во взгляде которого нельзя было распознать ни единого намека, ни единой интонации в голосе. Он не расточал свое тело на излишние движения, делая все своевременно, точно зная, что принесут ему эти усилия.

Кто был повинен в том, что она не ужилась в этом мире, приспособленка, придаток к несостоявшейся жизни брата своего отца? Она и тогда, впервые увидев стареющего дядю, все пыталась отыскать нечто общее и родное, чтобы подкрепить веру в родство и взаимность чувств. Они и были взаимны – чувства безразличия и презрения. Он не простил ей малодушия, а она не смогла смириться с его неутолимой жаждой все сокрушать на своем пути. Но запала его жизненных сил едва ли хватало на ночные драки и попойки в дешевых пивных города. Карточный стол не подпускал обедневшего, но преданного игре ученика, и тот лишь утешал случайных баловней судьбы, спускавших подчистую офицерские жалования. Ночами он звал ее к себе в комнату и до утра вспоминал о прошлых похождениях, пытался вновь ощутить тот юношеский прилив эмоций, задаренных случайным женским сердцам. Он так и не обзавелся семьей, не знал звонкого детского плача, наставлений, умудренной годами жены, воскресных походов в церковь. Ему было чуждо светское общество, и он неустанно нарушал все его законы, пренебрегая при этом всеми возможными жизненными ценностями. Но стоит ли винить несчастного в своих бедах? Она могла уйти, покинуть его одного, но не ушла. Осталась возле него из жалости, но не к нему, а к себе. Она простила себе эту слабость. Той малой радостью в ее жизни стало данное себе право мыслить и оценивать, иметь на все свое личное мнение; храня этот дар глубоко в себе, продолжать существовать.

— Лидия, что с вами?

Блуждавшую в сумерках своей жизни, ее резким толчком вернули к действительности. Как давно ее не звали по имени… Мисс «там», мисс «здесь», мисс неопределенность, неясность – имя стало чем-то из прошлой жизни. Иногда ей казалось, что никто не знает ее имени. Что это всего лишь изношенное платье, забытое всеми за давностью лет.

— Вы слышите меня? – он снова схватил ее за руки, и слегка встряхнул. Этой легкой встряски было достаточно, чтобы в глазах зажглись и в мгновенье рассыпались яркие блики по лицу мужчины.

— Я вас слышу, отпустите меня, – она попыталась отстраниться.

— Вы сможете идти? – не отступал он.

Она утвердительно кивнула в ответ.

— А мне кажется, ваших сил едва ли хватит, чтобы сделать несколько шагов.

После чего он отпустил ее, но лишь для того, чтобы подхватить за руку и увести за собой. Она действительно выглядела больной. Ее бледное лицо осунулось, тело била дрожь, но самым болезненным казался взгляд, пустой и рассеянный, витающий чуть выше человеческого роста. Она словно во сне видела дорогу. В полумраке города холод уже вступил в права хозяина улиц. Но она не чувствовала его, он исходил из самого ее яства. Из самой сути, теперь ей сложно было вспомнить причину ее вечерней прогулки, мысли путались, и она напрасно хваталась за них. Значительно позже она вспомнит карету и чьи-то руки, усадившие едва бессознательную ее, и легкое покачивание в унисон одной незамысловатой детской песенке.

Он не заметил того обстоятельства, что она уже не спит, а сидит, откинувшись на подушках, и пристально наблюдает за ним. Незнакомый «знакомый» мужчина прошел к камину и помешал в нем угли. Скрестив руки на груди, он смотрел на огонь. Его лица не было видно, но вид со спины говорил о решительности поступков, все в его истинно мужском телосложении говорило о силе, даже больше духовной, нежели физической. Ей было непросто вспомнить его черты – слишком мало эмоций они выдавали. Однако глаза она помнила отчетливо, словно только что они смотрели на нее, излучая свой холодный блеск. В безмолвии комнаты его ровное дыхание было доказательством уверенной в себе натуры. Хотя это она знала еще до знакомства с ним. Так зачем же она здесь, спокойно лежит в его доме, под наблюдением доктора и приветливой домоправительницы? Может, это очередной план по разоблачению семейства Оутсонов, точнее немногим оставшимся от него – больным и беспомощным созданием? Или здесь крылось что-то более утонченное и хитрое? Жаль. Ей будет недоставать этой атмосферы уюта и домашнего тепла.

Как, должно быть, он счастлив среди множества комнат и витражей, и всего того, что его окружает. Он беспрекословно повелевает прислугой и от него, вершителя судеб, зависит в этом доме даже вкус кофе. Легко быть «милордом», носить титул виконта или графа (впрочем, он мог быть бароном, какая разница), одним своим решением изменить судьбу человека, сделать так, чтобы его жизнь пошла по наклонной, и кто знает, оправдан ли будет сей вердикт? Дано ли ему это безоговорочное право судить? Не замахнулся ли он на «великое»? Терять труднее, чем находить, но добиваться цели, истинной и верной, не покладая рук, лезть из кожи вон, не это ли апогей всего? Нет. Не все так думают. Она знала. Она говорила с людьми, но мало кто слышал, а слушал и того меньше. Что ж, если тебе не дано принимать таких решений, так ли уж важно их понимать. От этих мыслей она невольно вздохнула. Вздох оказался глубоким, и с шумом выдохнув воздух из легких, она обнаружила себя. Мужчина тотчас повернулся.

Он взглянул на нее, безмятежно покоящуюся на кровати, после, не спеша, пересек комнату.

— Как давно вы не спите? – что ж, лицо было вполне человеческим. Про себя она отметила, что его черты с трудом можно было назвать изящными, скорее грубые, что более подходило к его описанию. Она помнила, что в тот памятный день их первой встречи образ мужчины показался ей весьма незаурядным и даже исключительным, а сегодня это было не больше чем могущественное и влиятельное лицо. Очевидно, от нереальности недавних событий больное воображение ее предало. И хотя ныне ее сломил жар, она видела все в своих естественных тонах: большой лоб, выступавший из смоляной копны волос, черные брови, свободно вздымавшиеся над глубоко посаженными глазами, плотно зажатые губы, привыкшие отдавать команды, и нос, что характерно выделялся на смуглом лице. Но самым устрашающим оказался взгляд. Его глаза поистине пугали. Она чувствовала, как первобытный страх возрождается в ней, она чувствовала трепет затравленного зверя, когда погоня была завершена, а битва проиграна. Вот-вот, и он нанесет свой решающий удар.

— Я пришла в себя не более двух часов назад. По крайней мере, мне так кажется, – она опустила глаза и принялась разглядывать искусно расшитые простыни на кровати. Да, привыкнуть к такому откровенному взгляду будет непросто.

— Миссис Глендовер продолжает нарушать все возможные правила в доме и пренебрегать указаниями, – он подошел еще ближе. И так он был ничуть не дальше, чем миссис Глендовер в минуту ее пробуждения. – Вы помните, что с вами произошло вчера?

— Я помню карету и… — она замолчала. Еще она помнила его, но это ведь не новость.

— Похоже, у вас нервное изнеможение, с вами подобное прежде случалось?

Как объяснить человеку, столь чужому, о том, что ее мучило много лет, чем была больна ее не привыкшая к потерям душа. Не приспособиться, не пойти наперекор. Как много дней и ночей она залечивала эту рану, выстраивая преграду между собой и окружающим миром, и все ради того, чтобы потом эта преграда рухнула с силой о закрытые двери домов, фонарные столбы на ночных улицах города, и неприветливые взоры горожан. И этот же человек, внимавший ее молчанию, был заглавным действующим лицом всего вершившегося в последние месяцы ее жизни. Ведь он все знал, к чему эти вопросы…

— Боюсь, что да, – она сознательно делала большие перерывы во времени прежде, чем ответить, обдумывала все мелочи, как ей казалось, важные детали могли подсказать, что замышляет этот человек. Он не торопил ее, а склонив голову, терпеливо ждал ответа.

Снова заскрипела дверь под натиском чьих-то рук, но на этот раз в проеме показалась миссис Глендовер, и, как обещала, с подносом полным еды.

— Милорд, я рада, что вы к нам заглянули. Женщины не могут подолгу обходиться без мужского внимания… — миссис Глендовер не была так простодушна, как могло показаться на первый взгляд. – Но, боюсь, сейчас мисс необходимо поужинать, и с этим непростым в ее положении делом я справлюсь куда как лучше.

— Миссис Глендовер, ваша беззаботность сравни вашему нежеланию повиноваться моим распоряжениям. Право, вы не перестаете меня удивлять. Я думаю, наш разговор с мисс Оутсон не займет много времени. Поэтому, оставьте поднос на этом столике, — он указал рукой на то место, где стояла кружка с недопитым молоком. — Я найду вас на кухне.

— Ну что ж, буду ждать вас с нетерпением, милорд, – только и сказала женщина, после чего поспешила удалиться из комнаты.

— Скажите, и почему я позволяю этой женщине такое немыслимое поведение, – начал он, вновь повернувшись к ней. – Я думаю, нам пора представиться. По правде сказать, я знаю ваше имя, а значит, очередь за мной – лорд Элтби, виконт и наместник графа Элтби, моего отца. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Ничего, – она действительно впервые слышала это имя, но, видимо, мужчина ожидал другого ответа.

— Ну что ж, ваш дядя лишил внимания интереснейший сюжет, впрочем, пусть так, – он подошел к окну, и, отодвинув рукой темные занавеси, попытался сосредоточиться. По крайней мере, так показалось ей с ее места. – Что вы умеете делать, мисс Оутсон?

Странный вопрос – что бы он хотел услышать, и что бы она могла ответить? А и правда, что она умела? Она умела писать и читать, умела ухаживать за больным, готовить и убирать, умела торговаться на базаре, делать покупки для дома, да много еще всего. За эти полгода она многому научилась – этого требовали обстоятельства. Но сейчас ей вспомнились уроки, которые проводил отец. Он мог часами говорить о разных странах и об их истории, и она всегда с особым вниманием слушала долгие и завораживающие воображение рассказы о военных баталиях. Она помнила, как он многозначительно кивал, описывая военные действия Наполеона, и как упивался этими сражениями…

— Никаким особым наукам я не обучена. Что именно вас интересует, милорд? – она не могла позволить себе иного обращения. И пусть знакомство произошло не по законам общества, ее не представили, а он был далеко не желанным собеседником в разговоре, она уже отошла от первого потрясения, и привитые в юном возрасте манеры давали о себе знать. Усиливало понимание этого и нынешнее положение – за ней больной ухаживали в его доме, она была под этим кровом и вынуждена была с этим считаться.

Тем временем лорд Элтби сменил место у окна, и, прохаживаясь вдоль камина, мерял шагами комнату.

— Пока ничего. Об этом мы сможем поговорить позже. Но я предпочитаю, чтобы вы знали – я никоим образом не желаю вам навредить. В нашей истории с Генри не было места ни вам, ни кому бы то ни было другому. И эта история уже позади. Знайте, вы можете в любое время беспрепятственно покинуть мой дом, а можете остаться. Я едва ли могу предложить вам что-то конкретное, но работы сейчас много. Решайте сами, как вам поступить, – он уже был у двери, когда обернулся, чтобы закончить свою речь. – Мне лично все равно, какое решение вы примете.

Она осталась одна. Откровенность лорда Элтби могла напугать, но она предпочитала слышать неприкрытую правду. Слишком устала она от ненужных слов, из которых следовали одни предположения и догадки. Мир состоял из людей, в большинстве своем пытавшихся скрыть свои мысли, и, говоря обо всем, ничего не выражали. Не облачая истинных намерений, люди прятали свою суть, подчас далеко не лестную. Нет… Уж лучше так, лорд Элтби явственно дал понять, что она вправе сделать свой выбор. Уже только за это он мог претендовать на ее внимание. Однако она слишком рано делает выводы, ее слабость и болезнь мешают объективно оценивать ситуацию. Этот человек доказал, что ничего просто так в его жизни не происходит, все имеет свои цель и значение. Она, кажется, зашла в тупик. И немудрено, ведь она чувствовала себя разбитой, а после минувшего разговора она еще больше испытывала свою беспомощность… Решение подождет до утра.

В комнате было тепло, и, как и раньше, оно целительно подействовало на ее уставшее тело. Если бы она могла так же бесхитростно растопить холод в душе, что столько долгих ночей не давал ей спокойно уснуть…

В комнату вернулась миссис Глендовер, и на ее лице легко читалось открытое недовольство. Похоже, лорд Элтби не упустил случая намекнуть своей домоправительнице на то, кто в доме хозяин.

— Будем считать, что это ужин, хотя милорд и продержал вас не меньше получаса, — негодованию женщины необходимо было дать выход, – а в такую пору добропорядочным девицам пора бы уже спать, мы с вами, смею заметить, как нельзя лучше подходим под это описание, — ее глаза уже смеялись, а руки колдовали на подносе с тарелками.

Она увидела виртуозно выложенные на подносе блюда, и голод дал о себе знать. Как давно она не ела столь изысканной пищи, такое разнообразие кружило голову. Во всем происходящем было много неясного, но аппетитный вид содержимого ее тарелки оставил позади все сомненья.

— Вы знаете, сдается мне, что лорд Элтби так увлекся запугиванием собственной прислуги, что его уже не остановить.

После того как содержимое подноса изрядно поубавилось, миссис Глендовер позволила продолжить свое повествование о хозяине дома:

– Я, конечно, не берусь судить, но в моем возрасте уже позволено говорить, не боясь попасть под горячую руку. И знаете, что я вам еще скажу – вызывать такой страх у людей просто до крайности непристойно. Это же невероятно, чтобы даже будущая жена вынуждена была кротко повиноваться, боясь возбудить гнев будущего мужа.

Она хотела еще что-то добавить, но вовремя остановилась. Так недолго наговорить непростительных высказываний в адрес своего хозяина.

— В любом случае, вам не стоит бояться лорда Элтби, — миссис Глендовер считала нужным успокоить свою подопечную.

— Лорд Элтби меня не пугает, – ее голос хоть и был тихим, но звучал уверенно.

— Вот и славно, – продолжила женщина, – ваша бледность сегодня днем меня напугала, но нынче вечером я уже спокойна – в этом теле живет крепкий дух. Ложитесь спать, а я еще немного посижу, пока вы не уснете.

Она и сама от всего сердца верила в свои слова. Близилась ночь, она кротко дожидалась прихода полнолуния. Небо было на удивление ясным. И если проснуться в полночь, можно было бы увидеть светящийся диск луны. В такие редкие ночи особенно чувствовалась власть чего-то непостижимого и недосягаемого, того, над чем можно думать всю свою жизнь, но так и не найти ответа; того, что можно долго искать в глубине своей души, заглядывая в ее затаенные уголки.

С тех пор, как она впервые увидела свою комнату, прошло три долгих дня, и все в ней казалось уже дорогим и близким сердцу. Ей искренне представлялось, что она всегда жила в этом доме, просыпалась в этой кровати, и подолгу разговаривала с миссис Глендовер. Ее даже пугала эта привязанность к месту, как быстро она приняла новую обитель, вовсе не думая о завтрашнем дне. Ведь, можно ли жить в доме человека, так круто изменившего ее судьбу, и то, только с той единственной правкой, что она была созидателем происходящего? И можно ли сегодня принять эту руку помощи, после всего случившегося? В минуты одиночества она неустанно спрашивала себя об этом, но внутренний голос молчал, опасаясь выказать свою неуверенность.

Она также сильно привязалась к миссис Глендовер. Женщина была с ней добра и открыта, заботилась и с пониманием относилась к ее недугу. Из других обитателей дома она лишь однажды увидела служанку, которая заглянула в комнату – миловидное создание, кроткую девушку с большими черными глазами. Можно было подумать, что все здешние жители наделены темным омутом глаз, и даже миссис Глендовер не была тому исключением. И хотя глаза женщины добродушно смотрели на нее, они были ничем не светлее глаз самого лорда Элтби. К слову его она больше не видела. После их вечернего разговора она с опаской смотрела в сторону, заслышав уже знакомые звуки открывающейся двери.

Она подолгу читала, сидя на стуле. Ей не сразу удалось привыкнуть к его величественному виду – в свете дня было отчетливо видно каждый резной орнамент, умело оставленный рукой мастера. Миссис Глендовер отказала ей в просьбе прочесть Шекспира и Байрона. По ее словам, это могло вернуть ночные кошмары и дурной сон. Она торжественно вручила толстую и изрядно потертую книгу шотландских сказок, уверив в том, что это будет весьма увлекательно. Окунувшись в мир эльфов, русалок, фей, рыцарей и ведьм, ее взгляд перестал быть пустым, руки мирно покоились на коленях, дыхание стало ровным, а выражение лица спокойным. Как будто бы и не было этих месяцев в ее жизни, когда каждая минута приносила новые потери и разочарования. Она не заглядывала далеко в будущее – ей хватало большого окна в комнате, которое выходило на маленький сад у дома. Как должно быть красиво здесь в мае, когда яблони стоят в розовом окрасе, приглашая к пряному соцветию беззаботных пчел.

Был полдень, когда она оставила раскрытой книгу на стуле, пожалев графа Грегори и его волшебную чашу, после чего устремилась к окну. Теперь ее жизненных сил хватило бы для прогулки по узким дорожкам сада. Ей хотелось вдохнуть осеннюю свежесть дня. Хотелось побыть среди голых деревьев, поднять глаза к небу, почувствовать себя живой среди этой спящей пасторали.

…И вдруг все замерзшие эльфы пропали вместе со своим повелителем и его

Время… Над ним не властны города и люди, и даже бушующие океаны, наполненные силой морей и рек – всего лишь стражники того, что время почтит своим мимолетным вниманием. Время нельзя ни предотвратить, ни задержать. Даже горный ручей на вершине безлюдной скалы можно представить в своем воображении, хотя путь к нему и кажется такой тяжкой ношей. Но время – его очертания безлики, безнравственны его намерения, беспочвенно его наследие. И под силу ли понять его неудержимое могущество? Ведь человеку так немного отмеряно этого особого напитка. А повествование жизни — это повествование судьбы, ничем не прикрытый вызов времени.

Она днями проводила время у стола, успевшего по праву стать письменным. Выучив наизусть пять бравадных строк приглашения, неустанно выводила их на каждом новом листе. Имена мелькали перед ее глазами. Дочери деревенского учителя и бывшей гувернантки приоткрылись двери английского света. Десятки и сотни имен, изысканных фамилий и званий рождались под ее пером, как будто впервые миру суждено было узнать о них. Все они теперь мирно покоились на столе, ожидая часа, когда руки миссис Глендовер старательно упакуют их в конверты с позолотой и разошлют по нужным адресам. Порой, оторвавшись от своего занятия на чашку чая или редкий луч солнца, она продолжала мысленно перебирать: граф Аберкорн, граф Лечестер с супругой, граф Ромней и барон Березфорд-Хосли с сыном, граф Карнарвон и герцог Клевленд с супругой. Она представляла себе этих утонченных особ с их безупречными манерами высшего света. Какая невидимая пропасть была между ней и этими людьми. А по своей сути, они были всего лишь частью одной эпохи, с той только разницей, что их имена запомнятся в веках, а ее – исчезнет бесследно. Каким чужим и далеким казался ей этот мир. Из поколения в поколение наследникам этих семей передавалась власть и сила древнего рода. Это как старинная монета, которая хранится в стенах музея – она никогда не приобретет ту товарную ценность, что и монета в руках верткого менялы, она созидательна по своей природе, ее ценность в древности, уникальность в подлинности.

Ей довелось оказаться в доме знатной особы, бывавшей при дворе. Без сомнения виконт, а в будущем граф Элтби был представлен английской королеве Виктории. Все это вызывало в ней смешанные чувства. Хотелось хоть на дюйм приблизиться, и, подсмотрев заглавные буквы неизвестного ей сюжета, понять, так ли они правильны и точны. И в то же время, усилием воли она удерживала себя от желания обойти участием неизвестную ей главу, открыть дверь и раствориться в толпе. Отныне решение было полностью в ее власти – от чего же так не прост выбор?

Осталось не более десятка приглашений, когда вернулась ее верная сподручница миссис Глендовер. Одного взгляда на женщину было довольно, чтобы мир изысканных манер утратил свой блеск и краски, уступив место душевному теплу, которое излучала эта скромная особа. Всю свою жизнь женщина посвятила семье Элтби, кого-то нянчила, кому-то дарила всю себя, а кого-то и поучала. Ее жизнь прошла среди членов большого семейства. И теперь, на склоне своих дней она представлялась больше, чем домоправительницей, скорее добрым талисманом, усердно пытавшимся сгладить шероховатости в жизни дома. Всегда безукоризненно проста и строга в своих одеяниях, она бесшумно скользила по комнатам, придавая ей неуловимое чувство устроенности.

— Вы замечательно справились с работой, — миссис Глендовер позвонила, чтобы принесли чай. — Но я опасаюсь, что это занятие изрядно наскучило вам. Однообразная работа всегда утомляла меня.

— Вовсе нет. Ведь в каждом следующем письме было новое имя. Пожалуй, это было даже познавательно.

— Не могу с вами согласиться, — миссис Глендовер разлила чай по чашкам. — Мне кажется, после обеда мы могли бы прогуляться – и хотя сегодня нет солнца, погода безветренная и нам можно не опасаться дождя, а для такого времени года и это уже подарок. И потом, вам пора выбираться из своего гнезда.

— Я с удовольствием составлю вам компанию, мне и самой не терпится побыть на свежем воздухе, — она мысленно представила себя идущей по саду в сторону, где находится конюшня со скаковыми лошадьми. Она всегда испытывала чувство глубокой привязанности к этим свободолюбивым животным. По словам миссис Глендовер, усадьба была расположена в нескольких десятках миль от Лондона. А значит – воздух здесь чист и избавлен от лишнего городского шума.

— Сегодня лорд Элтби отправился с визитом к леди Увелтон. Его не будет до вечера, и я смогу вам показать дом, — в его отсутствие миссис Глендовер чувствовала себя полноправной хозяйкой. — Бедная леди Увелтон, она еще совсем ребенок, ей не исполнилось и семнадцати. И такой удар… Свадьба…

Эта тема показалась ей интересной. Она хотела было разговорить миссис Глендовер, но, устыдив себя за такую непристойную затею, вернулась к чаю. За все время, проведенное в доме лорда Элтби, она считанные разы возвращала себя в прошлое, к своей пустой комнате, и ей особенно хотелось стереть из памяти дни перед кончиной дяди Генри. Мысленно она позволила себе так называть покойного, но при жизни он был против столь свободного обращения, хотя кто теперь мог упрекнуть ее в этом. Судьба вновь сыграла с ней злую шутку, возродив в душе забытое чувство надежды. Она пыталась побороть и усмирить своих демонов, шептавших с каждым днем все громче и громче о новом существовании. А ей хотелось верить и внимать им, думать, что все еще может измениться, ведь она готова перевернуть эту сплошь исчерканную страницу своей жизни. И в своих нескончаемых мыслях она видела строгий профиль человека, глаза которого смотрели прямо, оценивали или выжидали, а главное, принимали решение о чем-то очень важном в ее жизни…

Сад оказался довольно уединенным местом. Миссис Глендовер предпочитала говорить – впрочем, как и всегда. Она задерживалась у каждого дерева и куста, уделила внимание разросшемуся кустарнику жасмина, черной смородине, молодым яблоням и вишням. Незаметно для себя, они пробыли на свежем воздухе до полудня, после чего миссис Глендовер предложила не менее интересную экскурсию по дому.

Дом лорда Элтби был чем-то невероятным, он больше казался не предназначенным для жизни обычных людей. Впрочем, и отнести хозяина дома к обычным мира сего было бы весьма опрометчиво. Она впервые очутилась в доме с подобной роскошью и величием. Комната, где она прожила неделю, оказалась лишь частью чего-то большого, где все было взаимосвязано и не нуждалось в каком-либо вмешательстве со стороны. Миссис Глендовер поведала ей о более чем восьмидесяти комнатах. Но так, как обойти их все за один день представлялось невозможным, они начали с правого крыла первого этажа, где, по словам пожилой особы, было множество занимательных мест. Как выяснилось, ей непросто было оценить интерьер и обстановку дома, слишком мало она знала о том, что и как должно быть в домах английской аристократии. Но высокие потолки так захватывали дух, так учащенно билось сердце от мраморного пола гостиной, и так завораживало взгляд от множества полотен! Комнаты предстали перед ней просторными и светлыми. Дом напомнил ей некий лабиринт, в котором запросто потеряться, но очутиться потерянной в таком великолепии казалось приятной перспективой провести весь остаток дня.

— Обратите внимание на это полотно, — миссис Глендовер выдержала паузу и продолжила, – творение Джозефа Мэллорда Уильяма Тёрнера, поистине, жемчужина коллекции лорда Элтби.

Сюжет картины был настолько живым, насколько и трагичным. Это была буря. Похоже, лорд Элтби был неравнодушен к морской стихии. Но на сей раз в темно-красных предрассветных цветах читалась надежда – у этого судна был шанс, шанс уцелеть и вернуться домой. Было что-то необъяснимое в этом полотне, отчего она снова и снова смотрела на бушующие волны. Они уже не сокрушали все на своем пути, а лишь напоминали случайному свидетелю – рыболовецкому судну – о ночной грозе. Однако сила ночного «сражения» была явно неравной. Корабль понес большие потери – сломанная мачта и искаженные в свете восходящего солнца лица людей на палубе. Но они живы, и цена, которую они заплатили за это право жить, была немалой…

— Я вижу, вам нравится эта картина, — миссис Глендовер нарушила молчание, – скоро ужин и мне необходимо дать некоторые распоряжения на кухне. А вы садитесь в кресло и наслаждайтесь: «Истинное искусство требует познания, а познание требует времени». Это высказывание принадлежит лорду Элтби, с которым, к слову сказать, я полностью солидарна.

Она послушалась миссис Глендовер, и присев на краю черного обитого сукном кресла, продолжала изучать картину. Комната тонула в полумраке. Свет от окна едва касался большого полотна, от чего только усиливался эффект происходящего на картине. Буря еще продолжалась. Но как тихо было в эту минуту. Можно было подумать, что время остановилось.

Тишину нарушили чьи-то шаги за дверью; она услышала, как в комнату вошли. Но ее порыву решимости и желанию встать и представиться помешал уже знакомый голос в противоположном углу гостиной.

— …что б их всех! – всегда уверенный и спокойный голос лорда Элтби перешел на сдавленный шепот, ей почудилось, что она оказалась в трущобах города, где грубое словцо слышится значительно чаще, чем приветствие.

Тем временем до нее донеслось, как лорд Элтби наполняет бокал бренди. Она помнила, что на столе стоял поднос с графином темно-коричневой жидкости. Снова воцарилась тишина. Она не решалась себя обнаружить, ведь он мог неверно истолковать ее пребывание в гостиной, но, оставаясь незаметной, она грозила вызвать еще больший гнев лорда Элтби. Ей пора привыкнуть к непростому нраву этого человека. Возможно, ее будущая жизнь будет связана с этим домом, потому что с некоторых пор она от всего сердца хотела в это верить. Она также видела, что работа в доме и усадьбе будет ей по плечу. Она готова работать на совесть, забыв все то, что связывало ее с этим человеком в прошлом. Она способна на многое, только бы сохранить мир, в котором она жила все эти дни. Решение было принято.

Она плотнее укуталась в теплую шаль цвета слоновой кости, подарок миссис Глендовер, и с шумом отодвинув кресло, встала напротив лорда Элтби.

— Милорд, — больше она не смогла произнести и слова, те попросту застряли в ее горле.

Неожиданно ей показалось, что перед ней не лорд Элтби, а вовсе незнакомый ей человек, чем-то похожий на него, может ростом или цветом волос, но не он. До крайности непривычным был его тяжелый взгляд, а выражение лица и вовсе диким, и даже в манере стоять было что-то новое, неведомое раньше. Она вспомнила их первую встречу, тот немой диалог двух совершенно разных людей, и ее спокойствие тотчас исчезло. Она силилась скрыть обуявший ее страх. Но, отступив назад и проделав несколько шагов, она лишь уперлась в стену, тем самым, слившись с негодующим морем. Тишина в комнате казалась зловещей.

— Лидия – это вы?

Он сократил расстояние между ними, и только сейчас она обратила внимание на его нетвердую походку и неуверенные движения руки, в которой по-прежнему находился полупустой бокал. Он замедлил поступь, но сомнений уже не осталось – он был пьян.

— Милорд, – она осталась стоять у стены, — миссис Глендовер показывала мне дом, и я задержалась у этой картины.

Лорд Элтби приблизился к креслу, в котором некогда она сидела, и с шумом сел.

— Джозеф подарил мне ее, когда вступил в Королевскую академию, – лорд Элтби допил содержимое бокала, – а теперь его считают немодным в Лондоне. Он не викторианец, а всего лишь маринист…

Он сделал неоднозначный жест и обратился к картине.

— Все вокруг полагают, что ему не хватает точных линий и деталей, – опустив руку, он снова заговорил. – Да они просто не способны разглядеть в нем гения…

Лорд Элтби развязал галстук и отбросил его в сторону. Она же продолжала наблюдать за мужчиной в кресле – тот был явно не в себе. Она чувствовала себя лишней в этой комнате, возле картины и его кресла. Ей нужно уйти, но, похоже, он уже прочел во взгляде или движении головы ее замысел.

— Мисс Оутсон, как вы находите мой дом? – она молчала. – Вы понимаете меня?

Она прекрасно понимала вопрос, ее удивляло другое – что ее мнение могло быть интересно. А ведь она привыкла оценивать те или иные события, но уже давно никому не было дела до ее умозаключений.

— Мне он понравился.

Дом поразил ее своим великолепием, но она не привыкла расточать комплименты, и потому промолчала.

— Право, куда лучше вашей комнаты в ирландском районе.

Ее невольно передернуло.

— Зачем вы там жили, зачем жили с этим негодяем Генри? – спиртное развязало ему язык. – Зачем вообще приехали в Лондон?

Пожелав уйти, она отпрянула от стены, но на большее ее не хватило, и она осталась стоять на месте.

— Доктор Литхер считал, что мне необходимо жить в городе, среди людей.

— Доктор Литхер? А кто такой этот доктор Литхер? – он сменил позу в кресле. – Ваш друг?

— Он был моим врачом…

— Он лечил вас, мисс Оутсон?

— Да.

— И что это был за недуг?

Она не хотела говорить.

— Я знаю, что ваши родители погибли, утонули… – он закинул ногу на ногу, вероятно, ему не сиделось на месте. – Три или четыре года назад?..

— Четыре, – голос ее становился все тише; его же, напротив, с каждым словом набирал силу. Осведомители лорда Элтби были не столь точны, но и она была всего лишь довеском к наследию семьи Оутсонов.

— Четыре… А в Лондоне вы, если мне не изменяет память, с весны? Не так ли?

Она лишь кивнула головой.

— Неужели за все это время вы не нашли себе работы, или более подходящего места для жизни?

Он выбрал опасную и столь нежеланную для нее тему. Однако она решилась говорить потому, что не хотела больше возвращаться к старому и слышать вновь и вновь так долго обуревавшие душу вопросы. Она их задавала себе по утрам, чаще вечером или поздней ночью, и каждый раз оставляла без ответа.

— Я не искала.

— Странно. Вы находите, что общество Генри было столь приятным? – он криво улыбнулся. – Что-то не припомню я особой скорби на вашем лице, когда он умер.

— Я не скорбела.

Лорд Элтби молчал, но его взгляд требовал объяснений. Этот человек не произнеся ни единого звука мысленно приказывал говорить. Она же чувствовала необходимость признаться себе в том, что долгие годы таила ее душа, и если лорд Элтби окажется случайным свидетелем такого откровения, то так тому и быть.

— Рядом с ним я не чувствовала себя такой несчастной.

Вот и все. Главное было сказано. Теперь она может спокойно продолжить…

— Я жила с ним только для того, чтобы видеть его медленное падение. Всем помогала ему, но знала, что его уже не спасти. В другом месте я не смогла бы жить. И если мы нуждались и были в опале, я принимала это как должное, но остаться одной не хотела. Я его не любила. А он не любил меня. Мы были чужими, но были нужны друг другу. Милорд, моя болезнь неизлечима, но ее можно обмануть, усыпить. И с дядей это удавалось. Он называл это малодушием, а я – спасением. Он знал мои чувства, в этом я была честна. Мне не нужно было приезжать в Лондон, но у меня не было выбора. За меня его сделал доктор Литхер – он так решил. Я и сама верила, что так будет лучше. Тогда я еще не знала мистера Оутсона, и представить не могла, что он — полная противоположность моего отца. А когда узнала, было уже поздно. Я не могла вернуться, и не могла оставить дядю. Слишком увязла я в его жизни, отодвинув свою на задний план – так было легче; нет, было тяжело, но не так тяжело, как могло бы быть. Приступ случился лишь однажды, после его смерти, и вы сами могли это видеть…

Она замолчала. Ей хотелось продолжить начатое, но ее речь сбилась, и она утратила нить своего рассказа. Лорд Элтби поднялся с кресла и подошел к ней. Комната тонула в багровом свете заката, ночь обещала быть холодной. Ей чудилось, что она дома, и сейчас в комнату вернется уставший, но довольный от прожитого дня отец, а потом все вместе они будут ужинать и смеяться.

Лорд Элтби остановился в шаге от нее.

— Поэтому вы и не помните, как добрались в ту ночь?

— Да, — она мыслями вернулась в прошлое, – но, как правило, я веду себя тихо. Поверьте, милорд, буйность – не мой случай, я знаю это наверняка.

— Тогда скажите, зачем доктор направляет такую девушку, как вы в город, где и здоровому мужчине пробиться нелегко?

— Насколько мне известно, в моей болезни одиночество нежелательно, а лечить меня он уже не мог.

— Не мог потому, что разуверился в себе и считал, что большего ему не достичь?

Ее бросило в жар. Она чувствовала, что зашла слишком далеко – слишком откровенным становился разговор.

— Нет, на то были другие причины.

— Ба, да он соблазнил собственную пациентку, — он сказал это с той уверенностью, с которой обычно пересказывают новости, прочитанные в утренней газете. – Хорош же врач – он использовал вас, а потом избавился, отправив с глаз долой в чужой город.

Неужели все представлялось таким очевидным? Можно было объясниться с лордом Элтби, но какой в этом толк? Она и без того твердо знала, что он довольно умен для таких игр. К чему тогда отпираться, ей все равно ничего не доказать. Несмотря на сказанное, она не чувствовала себя опустошенной и больной. Ничьих других голосов, кроме голоса лорда Элтби, она не слышала. Сердце спокойно билось в ее груди, глаза продолжали смотреть на собеседника, и лишь щеки горели, выдавая ее смущение.

— Мисс Оутсон, о доме я спросил лишь с целью узнать у вас, желаете ли вы работать в нем, или предпочитаете найти новую работу?

После всего услышанного лорд Элтби не изменил своего решения. О большем она и не могла желать.

— Милорд, я бы очень хотела работать в вашем доме.

— В таком случае, я извещу миссис Глендовер о вашем назначении. Мне кажется, у вас сложились дружеские отношения с ней, а это уже немало, эта женщина скептически относится ко всему новому, – их глаза встретились. — Но вы должны кое-что усвоить. Мисс Оутсон, мне не знакомо чувство жалости и сострадания. Пока вы можете работать, вы будете, но только до тех пор.

— Благодарю, милорд.

Беседа казалась оконченной. Но лорд Элтби продолжал стоять в темной комнате у стены с полотном. Мгновение спустя он заговорил.

— В этой жизни порой происходят ужасные события. Но ваш случай, мисс Оутсон, не самый страшный…

Она до конца не знала, о чем говорит лорд Элтби, но догадывалась, что его слова не беспочвенны. Что-то подсказывало ей, что они являются ключом к той самой истории, из-за которой она сегодня в его доме, а дядя Генри покоится в земле.

— Поэтому для всех будет лучше, если каждый займется своим делом, – он сказал это скорее себе, нежели ей.

Они продолжали стоять.

— Вы знаете, мисс Оутсон даже сильные мира сего не в состоянии изменить многовековые законы. Наша страна увязла в традициях и лжеценностях. Я некоторое время жил в Северной Америке. Эта страна вольнодумцев, ее земля богата, а люди знают только язык золота и данного ими слова. Будь моя воля, я покинул бы этот туманный остров навсегда, – он глубоко вздохнул. – Но, в отличие от вас, чья свобода выбора принадлежит лишь вам, меня связывают с этой страной невидимые, но от этого не менее прочные узы. Вам определенно есть, чем дорожить.

— Мне кажется, милорд, что причина ваших «прочных уз» также заключается в определенных ценностях, может менее дорогих, чем вы думаете, но уж точно более ощутимых в этом и любом другом обществе. Другими словами, милорд, вам есть, что терять. А мне – нет.

Лорд Элтби не сразу ответил.

— Не буду отрицать, доля истины в ваших словах присутствует. Впрочем, нет ничего плохого в том, чтобы хотеть большего от жизни, стремиться быть богатым, а значит свободным, иметь все права независимого человека, делать выбор самостоятельно, исходя из своих собственных убеждений, а не потому, что это необходимо для существования того общества, которым уже давно пренебрегают.

Лорд Элтби смолк, однако уже через мгновение продолжил:

— Вы говорили о малодушии. Мы все больны, и у каждого свой «Генри Оутсон»… Я думаю, скоро подадут ужин. Отныне вы будете ужинать с прислугой.

Лорд Элтби направился к двери. Она последовала за ним, но уже в коридоре их дороги разошлись. Она устремилась на поиски миссис Глендовер. Где-то глубоко в душе она чувствовала себя принятой в некий новый мир – мир лорда Элтби.

Когда за окном ее комнаты светало, она была уже на ногах. Этой ночью ей не спалось, но и тех двух часов сна хватило, чтобы от вчерашней усталости не осталось и следа. Ей не терпелось приступить к работе, окунуться с головой в новые обязанности. Она дожидалась миссис Глендовер, которая обещала с самого утра поведать о планах предстоящего дня. До завтрака она могла справиться и не с одним заданием. Ее саму не покидало чувство полной готовности к любой и даже грубой работе. Тогда, казалось, чем сложнее она будет, тем большее удовлетворение принесет. Утро только занималось, и первые лучи осеннего солнца подбирались к еще спящему саду.

Каким это было блаженством, сидеть у окна и наблюдать за пробуждением всего живого!

Но вот прошло еще немного времени, и она поднялась. Медленно прошлась по комнате, пробежалась взглядом по старательно убранной кровати, столу с аккуратно сложенными письменными принадлежностями, вычищенному от угля и золы камину, после подошла к двери и остановилась в раздумьях. Ей не хотелось нарушать покой, который еще царил в доме, но и сидеть сложа руки в ожидании было непросто. Приняв для себя окончательное решение покинуть комнату, она взялась было за ручку двери, но в этот момент в комнату вошла миссис Глендовер.

— О, доброе утро, Лидия, – придя в себя от первого замешательства, миссис Глендовер продолжила. – Вы сегодня ранняя пташка. Вы ведь хорошо себя чувствуете?

Как много теперь означала эта забота и внимание со стороны миссис Глендовер, как сильно нуждалась она в общении с такой деятельной женщиной. Нет, не хотела она думать о том, что это знакомство временно, и что в любой момент ее такой непостоянной жизни их дороги могут разойтись. Привязанность сама по себе была для нее опасной, но не поддаться ей она не могла. Слишком искренним было отношение миссис Глендовер, а она так нуждалась в дружеском общении. Женщина ни разу не спросила о том, откуда она приехала и каким образом познакомилась с лордом Элтби. Признательность за такую учтивость не знала границ, как и не знало слов благодарности ее сердце за теплый прием в чужом для нее доме.

— Доброе утро, миссис Глендовер. Да, благодарю.

Она улыбнулась – с недавних пор это казалось не таким сложным делом. В присутствии кого-то другого она могла и не решиться обнажить свои чувства, но с миссис Глендовер это было просто.

– Мне сегодня не спалось, и я рано встала. Я полностью в вашем распоряжении, и готова приступись к работе.

— Ну-ну… — миссис Глендовер коснулась рукой ее плеча, даже сквозь грубую шерсть она чувствовала тепло от этого прикосновения. – Вначале мы с вами позавтракаем, и коль сейчас так рано, сможем спокойно обсудить задание лорда Элтби.

Для нее оставалось загадкой, когда же сумел лорд Элтби отдать для новой прислуги это поручение. Вчера они расстались довольно поздно, и она помнила, как миссис Глендовер после ужина провела ее к спальне и пожелала спокойных снов. Неужели хозяин дома просыпается раньше остальных жильцов? Пока они шли на кухню миссис Глендовер заметила, что сегодня будет интересный для них день. Уже за утренней чашкой чая с молоком и пряной булочкой с джемом миссис Глендовер вернулась к разговору о работе. Как выяснилось, сегодня после обеда в дом лорда Элтби должны доставить фортепиано, который изготовили в Бостоне. Фортепиано было предназначено для его будущей жены, леди Увелтон, которая, по словам самого лорда Элтби, прекрасно музицирует. И, так как в доме не было музыкальной, ей предстояло под чутким руководством миссис Глендовер обустроить комнату для проведения уроков и отдыха молодой леди. До этого в доме играли давно. Когда умерла графиня, мать лорда Элтби, проводившая вечера напролет за музыкальным инструментом, фортепиано утратило свою ценность, и спустя некоторое время было отправлено на чердак.

— Вместе с инструментом приедет мистер Скотт, он специализируется на настройке и уходе за фортепиано, — миссис Глендовер подала знак рукой, чтобы убрали чашки. – У нас в запасе предостаточно времени для того, чтобы подготовить все необходимое в комнате, которую выбрал хозяин. Мистер Скотт – хороший знакомый лорда Элтби, с которым тот познакомился во время недавнего визита в Америку.

Помещение подходило как нельзя лучше для игры на фортепиано. Это была большая и светлая комната, с молочными стенами, зелеными занавесями на окнах и выставленными в ряд у стены белыми стульями и массивным цвета оливы диваном, в котором приятно будет «утонуть» в дождливый день с политурой нот. Она в очередной раз отметила, что лорд Элтби обладает исключительным вкусом, и хотя ей сложно было доверять своему не ухищренному мнению, она верила, что чутье ее не подводит.

Работа заняла все ее внимание. Она мыла, вытирала и начищала мебель, полы, двери и окна. Миссис Глендовер перебирала собрание нот, которое потрудилась найти в библиотеке. Нотная бумага сохранилась довольно неплохо, и, по убеждению домоправительницы, такой сборник классической музыки трудно будет обойти вниманием любителю прекрасного. Так, незаметно для себя, миссис Глендовер сменила музыкальную тему разговорами о невесте лорда Элтби.

— Она гостила у нас на день всех святых. Помню, как она была бледна, даже больше, чем требуется для настоящей леди, — миссис Глендовер приступила к осмотру найденного в доме пюпитра.

Как и в первый раз, тема о леди Увелтон вновь привлекла ее внимание.

— Девочка держится мужественно, но каких сил это ей стоит?

— Неужели страх перед замужеством дело столь привычное? – она перешла к полировке нового стула, — у меня в этом деле нет опыта, но свадьбу принято считать событием приятным и даже радостным.

— Ах, дорогая, — в тишине комнаты был слышен глубокий вздох миссис Глендовер, – как правило, в высшем свете браки заключаются по расчету, а в данном случае уж больно относителен расчет.

В комнете воцарилось молчание, и она чувствовала, что это далеко не все, что знала миссис Глендовер.

Женщины продолжили трудиться: миссис Глендовер вернулась к миру музыки, а девушка – к ведру с мыльной водой. Однако ее мысли все больше были заняты предметом недавнего разговора. В ее представлении лорда Элтби нельзя было назвать желанным избранником. Ни его казавшаяся пугающе резкой внешность, ни поведение, во многом грубое и необузданное (насколько об этом можно было судить со слов миссис Глендовер), ни своенравные черты в характере, которые проявлялись уже с первых минут общения, не обещали безоблачного семейного будущего. Но в том, что он был богат и имел титул виконта не было сомнений, а именно это должно служить решающим словом в выборе пары среди равных себе. Перемена в настроении миссис Глендовер удивила ее. В ней проснулось, так долго не дававшее о себе знать любопытство. Казалось, вопреки предстоящему зимнему спокойствию и умиротворению в ней оживали такие обычные для человека, но некогда утратившие для нее значение чувства. Ей трудно было сказать, что испытывают к лорду Элтби все те люди, которые окружают его каждый день, живут в его доме и работают на него. Был ли это страх, скрываемый под маской деланного уважения и напускной вежливости, или все то же равнодушие в облике безоговорочного повиновения? В любом случае, все они не могли и приблизиться к нынешнему статусу леди Увелтон. Неужто молодая особа представляла себе будущий брак как нечто немыслимое и недопустимое, и что же было причиной такого положения дел? Что крылось в ее открытом нежелании признать необходимое?

Перебирая в своем сознании полученные факты, она многого не могла осмыслить; ей хотелось понять, что движет людьми в мире неведомых истин, что заставляет преклоняться, казалось, таких непреклонных людей. В то время ее увлекало это неведение, неясность разжигала желание познать больше нового, и хотя суждения были неточны и обрывисты, ее тянуло поближе прикоснуться к ослепительному свету жизни английской знати. Она была уверена, что ее интерес не имел четких физических границ, лишь отношения между людьми занимали ее ум, и не было места для зависти материальным благом или правом власти.

Неожиданно раздался стук в дверь, заставивший ее вернуться к реальности. В комнату вошла уже знакомая ей горничная Эмма, за ней следовал мужчина средних лет, невысокий, в темно-синем дорожном костюме. Он выглядел усталым, и вероятно, долгое время пробыл в дороге без отдыха и сна. Слегка наклонив голову, мужчина обратился к женщинам.

— Добрый день, дамы. Позвольте представиться, мое имя Джереми Скотт, — миссис Глендовер направилась к мужчине. – А вы, смею полагать, миссис Глендовер?

Домоправительница утвердительно кивнула.

— Добрый день, мистер Скотт, – миссис Глендовер указала рукой на широкий диван, принявший за эти несколько часов благопристойный вид. – Не желаете отдохнуть с дороги? Мы с мисс Оутсон как раз пытались воссоздать необходимую для вдохновения атмосферу.

— Благодарю, — мистер Скотт обвел взглядом комнату, – вы прекрасно справились, — на его лице заиграла улыбка. – Думаю, это место как нельзя лучше подойдет для инструмента, — сказал гость, указав в сторону окна, — я смогу перевести дух только тогда, когда фортепиано окажется в комнате.

После того как трое коренастых мужчин, приехавших с экипажем мистера Скотта, внесли и установили инструмент, миссис Глендовер вернулась к гостю.

— Полагаю, нынче самое время для чашки чая, — в глазах миссис Глендовер читалось явное удовлетворение от проделанной работы. – Нам его подадут в гостиной, а пока, мистер Скотт, позвольте показать вашу комнату.

Ее оставили наедине с фортепиано. Она открыла крышку инструмента, и, вспомнив всего несколько разученных с детства аккордов, мысленно пробежалась по черно-белым клавишам. Ее мать прекрасно играла, а ей иногда удавалось пробраться к окну учительской в доме, где мать работала и жила, и часами слушать вдохновленную игру. Она не обладала ни хорошим слухом, ни длинными и изящными пальцами, как того требовало удачное исполнение, а возможности подолгу заниматься не было вовсе. Своего инструмента семья не имела, а учить ребенка у хозяев было непростым делом. Однако она любила музыку, и ей не терпелось услышать, как звучит этот инструмент.

Она полагала, что он особенный, иначе не было смысла привозить его из-за океана, и надеялась, что мистер Скотт уважит вниманием миссис Глендовер, исполнив что-нибудь по окончании своей работы. Возможно, и она станет случайным свидетелем этой игры. Она также помнила, что фортепиано предназначено для игры леди Увелтон, но так далеко вперед заглядывать она все еще не желала. Несмотря на то, что лорд Элтби был предельно ясен и не высказал никаких возражений против ее работы в доме, старые опасения продолжали посещать ее. И пусть это случалось значительно реже, чем раньше, и она каждый раз находила необходимые аргументы для их опровержения, ей было значительно проще думать о завтрашнем дне и не истязать себя планами на год.

Остаток дня она провела на кухне, помогая Эмме с посудой и разделкой овощей. Миссис Глендовер зашла лишь однажды, чтобы проверить ужин, а Лорд Элтби весь вечер допоздна провел в обществе мистера Скотта.

Утро следующего дня было дождливым, небо, затянутое серыми тучами, извергало на землю нескончаемые потоки воды. Порывы ветра грозили сорвать не одну крышу в округе, но осенняя непогода и затяжные осадки были привычными атрибутами этого времени года. Сильные сквозняки гуляли по полу дома. Из окон кухни, где она усердно трудилась вот уже третий час, доносился монотонный шум дождливого дня. Миссис Ларсон, кухарка лорда Элтби, была молчалива и лишь изредка, когда того требовала необходимость, говорила с ней.

Сегодня готовили телятину. Нарезанное на небольшие ломтики молодое мясо тушилось на малом огне, а морковь, лук и капуста томились рядом; кухня была наполнена запахом мясного рагу и еле уловимыми ароматами трав и специй.

С самого утра миссис Глендовер с Эммой обходили комнаты дома, меняли постельное белье, наполняли кувшины водой и разносили чистую одежду и полотенца. Эмма оказалась приятной и общительной девушкой, хваткой к работе, в ее руках все кипело, и, вероятно, не было работы, которая не пришлась бы ей по плечу. Миссис Глендовер намерено оставила ее в помощь миссис Ларсон, со слов женщины она еще плохо знала дом и могла быть более полезной на кухне. Девушка с силой встряхнула промытые листья капусты и начала их крупно шинковать. Соленые огурцы были уже отобраны и промыты. Миссис Ларсон поведала ей нехитрый рецепт зимнего салата, и теперь та последовательно смешивала нужные овощи, вареные грибы, майонез и горчицу.

Ближе к полудню мистер Скотт, уже приступивший к своей работе, попросил принести чай, и, так как Эммы не оказалось подле кухарки, миссис Ларсон поручила ей доставить поднос с крепко заваренным чаем, сдобными булочками, сливочным маслом и яблочным джемом. Она проследовала по длинным коридорам дома к уже знакомой комнате, где с самого утра трудился мистер Скотт. Собравшись с мыслями, она подошла к двери и негромко постучала.

-Да, – сказано было в полсилы, но этого хватило, чтобы услышать и войти в комнату.

Мистер Скотт внимательно изучал инструкцию, сидя за фортепиано, крышка у которого уже была открыта. Сегодня гость лорда Элтби выглядел вполне отдохнувшим, а черты его лица обрели недостающую мягкость линий. Длинные пальцы отбивали по дереву инструмента неизвестную мелодию.

— Доброе утро, мистер Скотт, – она поставила поднос на столик у дивана, и наполнила чашку чаем.

Он нехотя оторвался от чтения и обратился к ней.

— Доброе утро, мисс… — и так, как мистер Скотт замешкался, она подсказала.

— …Оутсон.

— Да, мисс Оутсон, — он встал со стула и, сложив бумаги на подоконник, подошел к подносу.

— Вы будете чай с молоком? – она уже взялась за чайный кувшинчик с белоснежным напитком, когда он остановил ее жестом.

— Благодарю, но я предпочитаю черный чай без сахара и молока, – он взял чашку и втянул насыщенный запах свежезаваренного чая. – Я слышал, что в Британии принято наливать чай в молоко, не так ли?

— Верно, — она была удивлена таким вопросом. – Но в последнее время традицией пренебрегают, получить желаемый вкус значительно проще, добавляя молоко в чай.

— Забавно, – он принялся ходить по комнате.

— Возможно, вы еще что-нибудь хотите?

Ответа не последовало, и она уже было собралась покинуть комнату, как мужской голос нарушил тишину.

— Пожалуй, — мистер Скотт обернулся к ней, — не составите ли вы мне компанию, мисс Оутсон?

Вопрос гостя показался ей крайне неожиданным.

— Боюсь, это невозможно, — она попыталась как можно более деликатно отказаться от предложения, – прислуге запрещено пить чай с гостями лорда Элтби.

— Ну что же, в таком случае вы можете просто поддержать беседу, пока я расправлюсь со всем этим, – он кивнул головой в сторону подноса. – Не исключено и то, что мне может понадобиться добавка. Едва лишь я увидел свой завтрак, понял, как зверски голоден.

Она продолжала стоять, наблюдая за тем, как мистер Скотт намазывает на одну из булочек масло. Мужчина не спешил сесть на диван. Он стоял, слегка расставив ноги, и быстро поглощал предложенные ему вкусности.

— Мне трудно подолгу находится одному, – он самостоятельно наполнил свою чашку во второй раз, – у вас прекрасный чай, чего не скажешь о погоде.

Она молчала, ведь насколько можно было судить, речь шла о стране, и ничего ни добавить, ни опровергнуть в адрес сказанного она не могла.

— И хотя мне достался поистине любопытнейший собеседник, — мистер Скотт вернул чашку на поднос и приблизился к фортепиано, – порою все же не хватает общения с людьми. Как вам наш друг? – Он пробежался пальцами по клавишам, едва касаясь их, но вырвавшийся из инструмента звук невероятно удивил ее своей выразительностью.

— Он прекрасно звучит, – ей не терпелось услышать игру в полную силу.

— В Англии такое фортепиано еще нужно поискать. Вот, взгляните.

Она не спеша подошла к мистеру Скотту и заглянула внутрь фортепиано, последовав его примеру.

– Обратите внимания на струны и на их толщину.

Раньше ей не доводилось видеть фортепиано открытым, и, догадавшись об этом, мистер Скотт пояснил:

– Нынче, когда стало возможным производить фортепиано с литой чугунной рамой, начали использовать более толстые струны, которые и натягивают сильнее, в результате чего инструмент имеет такое мощное звучание.

Мистер Скотт вернулся к инструменту, и, вдохновленный своим рассказом, начал играть. Это была хорошо знакомая ей сороковая симфония Моцарта… И уже вскоре музыка заполнила комнату до отказа. Все требовательней становились звуки, сливавшиеся в неделимую и выдающуюся по своему звучанию мелодию, но и тем более ожидаемой казалась развязка. Она снова вернулась в далекое прошлое, к горам и долгим прогулкам по деревне. Все было так близко, что хотелось протянуть руки и дотронуться до родных сердцу пейзажей. Внезапно сорвавшаяся с черно-белых клавиш симфония пожелала покинуть пределы комнаты и выбраться наружу, в дождь с частыми порывами ветра и сухих листьев, и, как будто чувствуя и предугадывая этот осенний бунт, в тот же миг замерла.

— Браво, – в том восторженном возгласе и после всех тех воспоминаний, она не сразу узнала свой собственный голос. Однако ей достаточно было услышать неповторимую музыку – ноты, близкие и родные ее сердцу, как перед нею предстали столь же живые картины прошлого. Ей почудилось, что ход времени безвозвратно утерян. «Браво», — куда более осознанно и спокойно произнесла она про себя.

— Теперь вы понимаете мое восхищение?

Она была готова ответить мистеру Скотту, когда ее опередил голос вошедшего лорда Элтби.

— Джереми, ты снова собираешь аудиторию?

— Роберт, — мистер Скотт поднялся и направился в сторону лорда Элтби. Тот уже шел ему навстречу. Посредине комнаты они встретились и крепко пожали друг другу руки. Подобная форма обращения удивила ее не меньше, чем внезапное появление лорда Элтби. — Я надеялся увидеть тебя только вечером.

— Мои планы изменились, – лорд Элтби обернулся в ее сторону. – Мисс Оутсон…

— Милорд.

Такое зловещее приветствие лишь усугубило и без того неприглядное положение, в котором она оказалась.

— Мисс Оутсон осталась по моей просьбе, – похоже, ее растерянность передалась мистеру Скотту. – Ты же знаешь, как на меня действует одиночество, – он пытался все перевести на шутку.

— Да, — согласился лорд Элтби, — но знаешь, в последнее время этот человеческий бич охватывает все новые и новые территории.

Это был явный упрек в ее адрес. Выходило так, словно и она, пренебрегая своей новой работой, ищет компании, и, что самое ужасное, на сей раз ее собеседником предстал ни кто иной, как один из уважаемых и почтенных гостей лорда Элтби. Воцарившуюся тишину нарушил мистер Скотт, который успел вернуться на свое место.

— Я предоставил мисс Оутсон возможность первой оценить преимущества нового фортепиано, – и мистер Скотт стал наигрывать незатейливую мелодию. – Ты правильно сделал, что выбрал именно этот инструмент.

Она понимала, что отношения между мужчинами выходят за рамки просто дружеских, и, чтобы позволить подобное обращение к себе, лорд Элтби пренебрег рядом принятых в обществе правил. Но кто как не он, прямо высказывавшийся против такого положения дел, мог без зазрения совести их преступить.

— Вы не смогли бы найти более опытного и тонкого ценителя музыки, чем мисс Оутсон? – Он перешел на «вы». В его тоне пробуждались уже хорошо известные ей нотки негодования, а в глазах читалось нескрываемое недовольство.

— Роберт, дружище, — мистер Скотт ничуть не изменился в лице, а, напротив, искренне улыбнулся в ответ, — как же я по тебе скучал. В Америке мне не хватало твоего задора. Мужчины предпочитают выпивку и женщин, а изысканные беседы им, видишь ли, не по нраву.

За все это время она ни на шаг не отошла от фортепиано, и ей с трудом удавалось следить за ходом беседы.

— Мне кажется, — мистер Скотт тем временем продолжал, — ценителем музыки может оказаться человек и без соответствующего образования. Это же нечто неосязаемое и высокое, ты не согласен?

— Боюсь, что нет, – лорд Элтби перевел взгляд на нее. – В музыке, как и во всем остальном, есть свои критерии оценки. Позволь же узнать, как можно говорить о том, о чем не имеешь ни малейшего представления. – Он прервался лишь для того, чтобы подойти к фортепиано, — мисс Оутсон, что вы скажете на это?

Он взял несколько аккордов.

— Что конкретно вы хотите услышать, милорд? – Она боялась выдать свое замешательство.

— Как вы находите звучание? В исполнении я более чем уверен.

— Более совершенное, нежели то, что мне приходилось слышать прежде.

— Да, это определенно оценка, – лорд Элтби насмехался над ней.

Она выглядела смешно в этом квакерском платье, болтавшемся на ней, как флаг Британии на ветру, с заломленными за спину, как того не подобает, руками, и нелепым ответом на его вопрос.

И поделом, ей давно пора было покинуть хозяина дома и его заграничного друга. А ведь она могла избежать нежелательного разговора, если бы оказалась более расторопной и понятливой. Что же теперь остается, в очередной раз упрекнуть себя за глупость?

— Оценка соответствует моему, как вы, милорд, точно заметили, ограниченному представлению. Боюсь, я высказала исключительно личное и неуместное в этом случае мнение, и если бы меня не спросили о нем, потрудилась оставить его при себе, – она говорила спокойно, не торопясь, произнося с нужной расстановкой каждое новое слово.

Мужчины молчали. Сорвавшиеся с уст слова только подтверждали сказанное лордом Элтби. Однако что-то в ее особой интонации, во взгляде теперь уже таких сосредоточенных глаз выдавало подлинную «ее». Даже полное признание своей несостоятельности прозвучало как вызов. Она плохо помнила, как откланялась и вышла из комнаты, захватив с собою поднос с чайным сервизом.

Еще долго после этого разговора она пребывала в подавленном состоянии, а когда вернулась миссис Глендовер и поведала ей о скором отъезде хозяина и мистера Скотта в Лондон, все также оставалась равнодушной, продолжая очищать картофель от кожуры. Она боялась, что к этому времени ей будет предоставлен расчет, а проще говоря – ее выдворят из дома без лишних объяснений. Она позволила недопустимое подчиненной поведение; она и не думала о том, что кто-то, в особенности лорд Элтби, мог не распознать скрытый смысл, который неведомо по каким причинам ей удалось вложить в свои слова. Нет. Она знала причину, ее удивляла та смелость и решительность, на которую пошла она, некогда так уповавшая на эту работу и желавшая остаться в доме лорда Элтби превыше всего.

В такие ненастные дни темнело рано. В кухне уже зажгли свечи. Миссис Глендовер пыталась завязать с ней разговор, но напрасно. Она довольно коротко отвечала, как и раньше старательно выполняя поручения миссис Ларсон. В какой-то момент ей действительно хотелось поведать миссис Глендовер обо всех своих опасениях после недавней встречи с лордом Элтби, но она так и не решилась – скорее всего, из-за страха вызвать недовольство самой миссис Глендовер. «Боишься, — говорила она себе, — снова боишься,… Зачем ты это сказала?.. Как могла?..». Вопросы теснились в ее голове, и она уже представляла, как все должно произойти. Представляла миссис Глендовер, холодно провожавшую ее, дождливую ночь и неизвестную дорогу… А ведь завтра воскресный день, и ей так не терпелось посетить службу, выбраться за пределы поместья, увидеть неизведанные еще окрестности поселка. Значит, все было напрасно – и те нечеловеческие усилия, которые пришлось потратить на ее ныне уже здоровый цвет лица и мирный взгляд голубых глаз, на спокойный ход ее мыслей, а главное, на первые взросшие в ее душе побеги надежды на новую жизнь.

До позднего вечера ничего ровным счетом не происходило. Она ждала ужина с особым нетерпением, но и после него все оставалось на своих местах. Миссис Глендовер отказалась от затеи выведать источник ее излишней молчаливости. Ведь за прошедшие несколько дней ее подопечная стала общительной, охотно поддерживала разговор за ужином с прислугой дома. И пусть она все еще боялась высказывать свое мнение откровенно вслух, с ней было приятно обсудить домашние дела и предстоящую зиму. Однако миссис Глендовер хорошо помнила, как еще две недели назад эта девушка пугалась дневного света и избегала людей. Что ж, возможно, воспоминания из недавнего прошлого напомнили о себе, а те представлялись миссис Глендовер в самых черных красках.

Пробило десять часов. В доме было тихо, прислуга разошлась по своим комнатам, а хозяин дома и мистер Скотт, отужинав и приготовившись к предстоящей поездке, легли рано. Даже миссис Глендовер пожелала ей спокойной ночи и оставила одну в еще хранившей запахи ужина кухне.

Она сидела на низкой скамье возле плиты, неторопливо перебирая цветную фасоль. Она была готова и ожидала худшего, но никак не могла вынести неясности, которая нависла над ней. Близилась ночь, стало быть, у нее в запасе было время до завтрашнего утра. Вряд ли лорд Элтби выкажет свое решение в столь поздний час, а миссис Глендовер наверняка спит сном младенца. Еще одна ночь в доме лорда Элтби, не так уж и плохо… Она решила, что будет хранить в своей памяти каждый прожитый день в доме с высокими потолками. Прежде чем отправиться спать, она проверила огонь – тлеющие головешки еще поддерживали жар плиты и тепло в кухне. Осмотрев стол и полки с посудой, и убедившись в том, что после нее все останется в полном порядке, она вышла из кухни.

Ее не пугали темные коридоры дома. Она шла без свечи и, касаясь одной рукой стены, уверенно держала путь к своей комнате. Она пыталась ступать бесшумно, не торопясь. Ей так хотелось продлить это сладостное мгновение, в котором она могла по праву бродить по длинным коридорам дома. Не думая о том, куда и как направится завтра, она продолжала жить теми немногими часами, которые провела в обществе миссис Глендовер и Эммы, миссис Ларсон и мистера Скотта – всех тех людей, которые трудились на лорда Элтби. До ее комнаты оставалось совсем немного, стоило лишь повернуть направо и пройти с десяток шагов. Она по привычке осмотрелась по сторонам, но не увидела никого. Казалось, одна ночь была ее верным спутником в это время. Дождь не утихал, силы стихии были практически на исходе, однако он продолжал напоминать о себе, барабаня по крыше, и отзываясь в каждом углу дома. Она уже собиралась повернуть, как неожиданно для себя столкнулась с чем-то или кем-то в темноте коридора. Издав приглушенный крик, она отступила назад. Было бы смешно так испугаться от безобидной скульптуры или того хуже – кустарника из оранжереи. Однако ни то, ни другое не могло иметь столь цепкой хватки. Ею овладел страх, и неизвестно, сколько смогла бы она еще вынести это невидимое препятствие, если бы не услышала где-то сверху:

— Кто это здесь бродит?

«Ах… Лучше бы это был вор или привидение…» — она лихорадочно пыталась выдумать объяснения своей ночной прогулки. А еще больше она боялась услышать от лорда Элтби (а голос принадлежал именно этому человеку) такие нежеланные для себя вести. В эти несколько секунд, которые она молчала, ее посетило множество мыслей… Мыслей о том, как в очередной раз судьба сыграла с ней злую шутку, не дав возможности проститься с комнатой и утренним садом, о том, каким тяжелым для нее будет миг расставания. После минутного размышления она откашлялась и заговорила:

— Милорд, это мисс Оутсон. Я направлялась в свою комнату, – а про себя добавила, — пока свою…

— Почему это вы до сих пор не спите, мисс Оутсон? – он, как и прежде, говорил грубо и довольно громко, впрочем, теперь в его голосе не было слышно уже знакомых нот раздражительности. Она могла бы спросить то же самое, поскольку он оказался с ней в одном месте в это позднее время. Но могла ли она спросить? Конечно, нет, с нее было довольно геройств на один день.

— Я задержалась на кухне, — она хотела выглядеть куда как более учтивой и искренней, нежели сегодня днем, поэтому решила добавить, – перебирала фасоль.

— Мисс Оутсон, от вас не требуют таких жертв, для этого вполне достаточно дня, да и миссис Глендовер вами довольна.

Она уже не слышала дальнейших нравоучений хозяина о ночной работе и недостаточном сне, она летала, касаясь крыльями потолка, которого хоть и не видела под ночным покровом, но чувствовала его хорошо изученную лепку, переплетенье цветов и узоров. Эти чувства теснились, рвались наружу – она остается в этом доме! И пусть ей были неведомы причины, по которым лорд Элтби решился оставить ее после, как ей показалось, такого недостойного поведения, она была счастлива. Сейчас ей стало ясно, как важно жить и работать в этом доме, иметь кров над головой и добрую покровительницу в лице миссис Глендовер. Она была готова мириться со всеми вспышками гнева этого человека, только бы просыпаться в теплой кровати и смотреть каждое утро в окно. Ей и до этого было известно о своих чувствах к большому дому, но теперь они обострились, приобрели новое значение. Отныне она будет куда более осторожна, и сможет доказать, что достойна своего места.

Заставив себя опуститься на землю, она коснулась ногами ковровой дорожки. Возле нее по-прежнему стоял лорд Элтби – он молчал, но его руки все еще держали ее подле себя. А ее особой способности так непринужденно терять нить беседы нельзя было позавидовать.

— Вы меня удивляете, — лорд Элтби вернул ее к разговору, — вы слушаете с отсутствующим видом и все время пребываете где-то далеко от собеседника. И хотя я не вижу ни ваших глаз, ни вашего лица, я уверен, что так оно и есть. Однако стоит вас задеть, как вы тут же обескураживаете. Вопрос заключается лишь в том, это святая наивность или холодный расчет?

Такие слова лорда Элтби не могли не задеть ее. И она решила быть честной до конца.

— Если речь идет о разговоре с мистером Скоттом и вами нынче днем, милорд, то я была неправа, и мое опрометчивое замечание, — ей не дали закончить.

— Поверьте, я это понял, — его тон ничуть не изменился, — я говорил о другом.— Лорд Элтби на мгновение смолк. – Скоро будет светать, мисс Оутсон, ступайте спать.

– Спокойной ночи, милорд.

— Еще одно, мисс Оутсон, удовлетворите мое любопытство, чего бы вам хотелось больше всего? – лорд Элтби не спешил прощаться. – Мне всегда были интересны желания таких людей, как вы.

Кого-то подобный вопрос мог обидеть, а кого-то просто смутить, но только не ее – радость, переполнявшая ее сердце в эту минуту, была больше, чем все вопросы и ответы, жалобы и упреки. Чего бы она хотела после всего этого, что еще может желать ее душа? И она вспомнила…

— Я бы хотела увидеть море, милорд…

Она хотела забраться под одеяло и тихо, чтобы не спугнуть удачу, предаваться мечтам до самого утра.

Лорд Элтби не ответил. Он уже не держал ее, а она даже не заметила, когда именно это произошло.

Наощупь направляясь к своей комнате, она не переставала думать о минувшем дне. Она действительно рассеянна и принимает все близко к сердцу. Пора браться за ум. Лорд Элтби уезжает в Лондон, а она остается в его доме, и может спокойно работать под началом миссис Глендовер.

Умывшись перед сном и облачившись в ночную рубашку, ее тело утонуло во все еще непривычно большой кровати. Она была благодарна этой ночи, законно взошедшей на небесный олимп, осеннему дождю и крику совы, она была готова благодарить всех и каждого за это предоставленное право быть здесь.

Она полагала, что сможет думать о разговоре с лордом Элтби вечность, но ее хватило ненадолго. Она уснула. Эта ночь была коротка. Но ей снились сны, она видела все буйство красок, и пусть лица людей были ей незнакомы, а место казалось чужим, ей снилось море, взволнованное, шумное, но такое близкое, такое… ее…

«О небо, твои бескрайние просторы и твое величие мне по душе, но ты сегодня так далеко от меня. А вы, серые облака, союзники западных ветров, что скажете вы? Вестники дождей и бурь, куда держите вы свой путь, неутомимые странники, молчаливые братья гор?.. Где истинный ваш дом, к пристанищу которого стремитесь вы?». Зима заслуженно вступила в свои права. Дни становились короче, а холмы за проселочной дорогой тонули в молоке тумана. Влажный воздух улицы и мелкий моросящий дождь были надежными провожатыми в это зимнее утро. Дорога, вымощенная камнем, была скользкой, и приходилось часто отрываться от небесной глади и далеких лугов, смотреть под ноги, ступая осторожно и неспеша. Она направлялась по поручению миссис Глендовер в местную лавку за специями и яблочным уксусом. Жизнь в доме лорда Элтби кипела, выплескиваясь на всех жителей поселка. Приближались рождественские праздники – работы было много. Мельники завозили муку, молочницы спешили с молоком и сметаной, во дворе телеги с сукном и пряжей сменялись возами с пушниной, бочковым вином и элем. С самого утра местные жители трудились, не покладая рук. В такие дни можно было заработать хорошие деньги, да так, чтобы и у себя на рождественском столе нашлось место фаршированному гусю или индейке. Хлопотать приходилось с утра и до позднего вечера: уборка, стирка, полировка и глажка – весь дом был поглощен во всеобщий ритм, который мастерски задавала миссис Глендовер. Воодушевленная поддержкой этой женщины, она тоже бралась за любую работу, ей нравилось каждый вечер возвращаться уставшей в свою комнату с чувством выполненного долга, а утром спешить на кухню за новыми распоряжениями. Вот и в это утро, вооруженная списком миссис Ларсон, она готовилась ко дню, полному разных дел.

Прошло две недели со дня отъезда лорда Элтби и мистера Скотта в Лондон. И, так как особых пожеланий лорд Элтби не высказал, миссис Глендовер управляла всем по своему усмотрению. Лишь однажды хозяин дал о себе знать – миссис Глендовер получила короткое письмо, в котором сообщалось о дате приезда господ из столицы. Они планировали провести праздники в загородном доме. Из письма стало известно, что к празднованию Рождества приглашены два семейства: семьи Увелтонов и Келтингов в полном составе прибудут в точности за день до Рождества. Подготовка к предстоящему празднику несколько замедлила начатые ранее приготовления к свадьбе лорда Элтби. Но, по словам все той же миссис Глендовер, до весны было вдоволь времени, чтобы успеть сделать все так, как того требует положение.

Она с легкостью справилась с поручением в поселке и, на радость миссис Ларсон, запаслась столь ценными для новых кулинарных шедевров продуктами. Затянутое небо над дорогой грозило вылиться в проливной дождь. Ей пришлось запахнуть накидку плотнее, а выбившиеся за время прогулки волосы заправить под капор. Ускорив шаг и опасаясь переменчивой погоды, она продолжала свой путь, крепко сжимая в руке увесистую корзину. Близился день возвращения лорда Элтби домой, и она все чаще вспоминала их последнюю встречу. Может оттого, что было так темно, и они говорили не видя друг друга, ей чудилось, что все произошедшее — не более чем заоблачный мираж.

Она часто представляла себе будущую встречу с лордом Элтби, и тайно опасалась своих возможно необдуманных слов. Она будет молчать, и полно с нее откровений. Она и без того не знала, что о ней думает этот человек. Его вопросы всякий раз были неожиданными и вызывали в ней смешанные чувства, отчего она едва ли не теряла контроль над происходящим. Но, несмотря на беспрекословное послушание, отныне ей следует избегать хозяина и только в крайнем случае, если того потребуют обстоятельства, принимать участие в беседе.

Обвившие большую часть фасада и ставшие такими знакомыми изгородь у дома и кустарники роз встретили ее в немом согласии. Ей хотелось так думать. Она пробыла в доме лорда Элтби чуть больше месяца, и за это время ее жизнь круто поменяла свое направление. Теперь она не чувствовала себя никому не нужной, лишенной средств для существования и уверенности в завтрашнем дне. К ней все реже наведывалась бессонница, и она гнала мысли о Генри Оутсоне и его смерти. И лишь что-то в ее порою долгом взгляде или случайном вздохе выдавало непрошеное чувство тоски и одиночества. Она ловила себя на мысли о том, что ее жизнь уже нельзя изменить или исправить, но она не уставала повторять: «Нужно довольствоваться тем, что есть. Ценить и беречь…».

— Лидия, вы уже вернулись? – миссис Глендовер встретила ее у двери дома. – Вы быстро справились.

— …И купила все необходимое, – она была рада встретить миссис Глендовер после недолгого расставания. Обе женщины направились в кухню.

— Миссис Ларсон будет довольна, – уже в кухне миссис Глендовер принялась рассматривать содержимое корзины. – По случаю возвращения лорда Элтби сегодня на ужин готовят бараньи ножки, а без базилика и майорана мне трудно будет представить это блюдо.

— Лорд Элтби приезжает сегодня? – вырвалось у нее. Она отчетливо помнила, что в своем письме лорд Элтби указывал другой день. Неужели она ошиблась?

— Да, разве я не говорила, — миссис Глендовер оторвалась от пряностей и специй и с удивлением посмотрела на нее, — ох уж эта голова.

Женщина улыбнулась.

– Вчера пришло еще одно письмо от лорда Элтби, в котором он и сообщил о новой дате. У него здесь остались дела с управляющим поместья, которые он хочет решить до праздников.

Значит, лорд Элтби возвращается. Что ж, рано или поздно это должно было произойти, так почему бы не сегодня? Чем этот день отличается от остальных? Стоит помнить об одном – она прислуга и знает свое место. Довольно прятать глаза от посторонних, пора встречать каждый следующий миг своей жизни с поднятой головой, как бы трудно это ни было; нужно сломить себя, чтобы выпрямиться, чтобы пройти свой путь до конца…

Она отправилась на помощь к Эмме, которая со всем присущим ей усердием наводила порядок в винном погребе. Миссис Глендовер не рискнула поручить эту работу мужчинам, а вот две покорные девушки, одна из которых была еще совсем дитя, а вторая только оправилась от нервного потрясения, могли справиться с задачей как нельзя лучше. Свежие бочки с элем уже были уложены на прочных деревянных подпорах набок. Впрочем, девушки работали не одни — погребщик лорда Элтби мистер Крилтон, увесистый пожилой мужчина, не подпускал их к самому ценному марочному французскому вину и шампанскому. Спустя некоторое время, когда работа стала монотонной, девушки завязали разговор, но говорили негромко, чтобы не нарушить царящей атмосферы покоя. Первой начала Эмма.

— Мисс Оутсон, на Рождество в поселке будет праздник, и хотя миссис Глендовер не ходит на такие гуляния, я подумала, вы захотите пойти со мной? Будет весело… Здешние люди очень приветливые, вам должно понравиться.

Зимние праздники… Их принято считать лучшим временем года. Она берегла в потаенных уголках своей памяти детские воспоминания о них. Ей все так же виделось, как вся семья украшала дом свечами и ветками омелы, каким вкусным был домашний пудинг, и каким сказочным ожидание подарков. Ее мать всегда пела на Рождество, пела без аккомпанемента, а капелла. У нее был сильный и в тоже время волнующий голос, и она знала множество народных песен. Но такие праздники остались позади. Уже много лет она скиталась по миру, была лишь случайным свидетелем чужих празднеств. Однако в этом году все должно быть по-другому, ей хочется пусть и не изменить эту жизнь, но, по крайней мере, изменить свое отношение к ней.

Она не заставила Эмму долго ждать:

— Я с большим удовольствием составлю вам компанию, — она уже представляла красочные хороводы и песни на главной улице поселка. – И прошу вас, называйте меня по имени.

Девушки еще немного поговорили, обсудив праздничное меню и предстоящий банкет, и снова погрузились в работу. В эту пору она думала о том, как благоприятен для нее такой образ жизни. Ее даже удивляло то, как скоро она смогла восстановить свои силы. В Полмонте над ней бились днями, только бы она заговорила или съела что-нибудь. Но она не поддавалась на уговоры и просьбы, подолгу блуждала по больничным окрестностям, и те несколько месяцев ее свободной жизни у доктора Литхера нынче представлялись неким подобием жизни. В доме лорда Элтби ее можно было принять за обычную девушку своих лет, покорно и смиренно работающую на знатного аристократа. Она смешалась с остальными и тешила себя тем, что была сродни остальным. Не хуже, и не лучше.… Но потом она вспоминала о том дне, когда впервые увидела лорда Элтби. Какой, должно быть, беспомощной и жалкой она казалась, и ее мысли, словно нашедшие самое больное место, пытались отыскать выход. А выходило то, что человек, давший ей новый шанс на будущее, мог уязвить больше, чем кто-либо другой. Ей нужно об этом помнить. И если она сможет подняться и встать во весь рост, она этого не забудет…

Залаяли собаки, с улицы стали доноситься обрывки отдельных слов и фраз. Прошло несколько часов с тех пор, как она присоединилась к Эмме в винном погребе, и работа подошла к концу. И так как мистер Крилтон тоже покончил со своим занятием — он завершил переворачивать бутылки, проверяя состояние горлышек и пробок — все трое направились к выходу.

Выйдя на свет после длительного пребывания в полумраке, она невольно прикрыла рукою глаза. Ей потребовалось время, чтобы осмотреться по сторонам, и уже после взглянуть прямо перед собой. У дома стояла карета лорда Элтби, и, несмотря на то, что фамильный герб был в дорожной пыли и грязи от недавних дождей, эту карету трудно было не узнать. Теперь она могла безошибочно распознать в том или ином предмете принадлежность к лорду Элтби, легко могла угадать его «почерк». Лорд Элтби прибыл незадолго до их появления. Но, ни его, ни мистера Скотта не было видно – похоже, они уже успели пройти в дом.

Она помогла Эмме с бельем, которое пусть и не высохло на влажном английском воздухе, уже вполне годилось для глажки. В доме царила суматоха, во всем чувствовалось возвращение хозяина. Она поспешила на кухню, надеясь там встретить миссис Глендовер. Кухня, пропитанная запахами всевозможных соусов и паштетов, вмещала в это время непривычное для себя количество людей. У дверей толпилось четверо мужчин, — они ожидали своей очереди, и, как она, пытались обратить на себя внимание миссис Глендовер. Женщина стояла в самом центре кухни и бранила провинившегося мальчишку десяти лет, что прислуживал лорду Элтби. Увидев ее, миссис Глендовер оторвалась от поучений и обратилась к ней.

— Мисс Оутсон, а вот и вы… Я вас искала, – она подозвала ее к себе, и протянула нечто похожее на конверт. – Возьмите. Лорд Элтби передал для вас письмо. Можете пока отправиться в свою комнату и прочесть его в полном уединении. И будьте спокойны на свой счет – мне необходимо распорядиться относительно багажа лорда Элтби и мистера Скотта, так что у вас в запасе есть свободных полчаса. Ступайте…

За весь период своего недолгого пути в комнату она так и не решилась взглянуть на конверт. Она не знала от кого это письмо и не могла предположить, каким образом оно попало в руки лорда Элтби. Однако в одном она могла быть уверена наверняка — это письмо из ее прошлого, из той жизни, которую следует стереть из памяти, вычеркнуть по несостоятельности событий. Она редко возвращалась в комнату в столь ранний час — в такую пору еще было достаточно светло, чтобы прочесть письмо без свечи. Решая сесть или остаться стоять, выбирая между окном и местом возле камина, она сознательно тянула время, откладывая чтение письма. Она прошлась по комнате еще раз и остановилась у окна. Конверт был подписан довольно размашистым почерком, и этот почерк был ей знаком. Письмо пришло из Полмонта, Шотландия, а отправителем был доктор Литхер. Это многое объясняло — прежде всего, доктор Литхер знал адрес лондонской квартиры мистера Оутсона, которая отныне, как и все прочее имущество Генри Оутсона, принадлежала лорду Элтби. Первое и единственное письмо от доктора Литхера она получила спустя месяц после своего приезда в Лондон; тогда она написала короткий и несодержательный ответ, и на этом переписка между ними прекратилась. Она не представляла себе возможным дальнейшее общение между ними, и казалось, он придерживался той же линии. Что же могло заставить доктора Литхера, некогда ее лечащего врача, человека ставшего таким близким после смерти родителей, и таким далеким после всех прожитых месяцев в Лондоне, написать ей? Что бы то ни было, доктор Литхер ничего не мог сделать ей, ничего плохо, и ничего хорошего. Она разорвала конверт и принялась читать письмо:

«Здравствуй, моя дорогая девочка!

Позволь мне называть тебя так, словно мы по-прежнему живем среди густых зарослей и извилистых полевых дорог. Я знаю, что прошу неосуществимого, но прошу лишь с той целью, что только так, называя тебя твоим истинным именем, я смогу сказать все. Я не имею права писать тебе, и верь, дорогое моему сердцу существо, я понимаю это как нельзя лучше. Но и молчать, не зная о твоей судьбе ровным счетом ничего, я больше не могу. Мне запрещено говорить о чувствах к тебе, мне — человеку, коему было доверено такую тонкую и чуткую натуру, человеку, посягнувшему на святое, человеку, потерявшему все, но испытавшему счастье. Мне нет прощенья, и пусть мое обещание не искать твоего снисхождения будет нарушено, позволь мне сделать это еще раз. Мне было бы достаточно его, чтобы умереть в мире и покое. Но я жив, и живу… Моя жизнь вся твоя, но она тебе ни к чему — твой дух нуждается в силе, куда более действенной, нежели я могу дать. Знал ли я это до всего случившегося с нами? Знал.… Я буду честным перед той единственной в моей жизни, которая смогла избавить мое сердце от многолетней пустоты, и которой я нанес такую незаживляемую рану. Я знал это с самого начала, знал, но не оставил тебя. А значит, я сломил тебя, как срывают еще зеленые ягоды в лесу, как губят едва набухшие от весенних дождей почки на деревьях…Знай, меня не пугают муки и терзания собственной совести по ночам, ибо даже с самим собой я не так откровенен, но когда я вспоминаю о тебе, мне становится страшно. Я боюсь, что твоя душа не приняла нового мира и чужих людей, боюсь, что ты будешь думать о них скверно и судить излишне строго. Ты имела столь наглядный пример. Я согласен, большинство из них не стоят ни твоего взгляда, ни твоей тени, которую я так любил ловить в воде, но они — твое спасение. Что я пишу? Ты даже представить не можешь, какое это по счету письмо, какая попытка сказать тебе все то, без чего уже невозможно встречать новый день. И решусь ли я отправить это?

Я оставил практику и уединился в своем доме. Ты знаешь, как в нем тихо и спокойно, и никто не может помешать моему затворничеству. Я живу в мире воспоминаний о тебе, самого дорогого наследия, которое досталось мне ценой непомерно высокой, ценою твоего бесчестия. Но я не ищу оправданий, это было бы низко, грубо и слабовольно… Я даже не имею права любить тебя, я не смею чувствовать все то, что продолжает во мне жить на расстоянии и во времени, вдали от тебя. Я запрещаю этому чувству брать вверх, но силы мои на исходе. Я, кажется, проиграл, и, как раненый солдат, который лишился боевого знамени на поле битвы, отныне уже не вижу смысла в своем спасении. Но я хочу верить в то, что ты живешь и смотришь на небо своими большими глазами, той бездной, в которой тонули корабли Корсики и Константинополя. В том море, которое мне уже не забыть.… И когда я возвращаюсь в прошлое, я, как и раньше, не нахожу ни одной причины, по которой ты могла бы остаться со мной — немолодым и неудачливым врачом, лишившим тебя мечты, а себя уважения, и, следовательно, потерявшим всякую надежду на будущее. Ведь жить с прошлым тебе было опасно, и твое прошлое было тому подтверждением. Прости меня во имя любви, так как это чувство нельзя запятнать, прости меня за мою слабость к тебе, за мою безнравственность, прости за все… Да, я не решился признаться в этом во время нашего прощания, мне не хватило духу показать свои подлинные чувства. Мой страх оказался сильнее меня. И что я получил взамен? Я пишу это письмо, то немногое, на что еще способен, только для того, что бы сказать: "Никого и никогда я не любил так сильно, так страстно и безответно, так безгранично, как тебя". Я прошу тебя об одном, если я решусь отправить это признание, а ты сможешь его прочесть — не суди меня строго, прими его таковым и забудь обо мне. Моя незабвенная любовь, твоя жизнь должна быть прекрасной, светлой, тонущей в лучах апрельского солнца. Ты заслуживаешь, как никто другой, на рай на земле, ты обязана жить в любви, и так будет правильно, и не иначе. Твое счастье — это мое спасение, это также и твое спасение, незаменимое лекарство от твоего недуга, и мое единственное желание в этом мире. Пусть же меня терзают мысли о твоей судьбе, но я уже не жду ответа — это было бы нелепо с моей стороны, хотя я так неистово желаю быть услышанным…

Джон Литхер,

5 ноября 18** года"

Она отошла от окна, и еще с минуту обдумывала свое решение, после чего села за стол и вынула чистый лист бумаги. Вооружившись гусиным пером и чернилами, она написала ответ: «Я не ищу виновных в происшедшем, не вините и вы себя больше. Моя вина равносильна вашей, будьте уверены. Пусть каждый из нас несет это бремя прошлого как должное, предназначенное судьбой. Прощайте». Она потрудилась найти среди прочих принадлежностей конверт, в который вложила свое письмо и письмо доктора Литхера и, заклеив его, подписала: Мистеру Джону Литхеру, Полмонт, Шотландия.

Завтра она обратится к миссис Глендовер с просьбой отправить это письмо и больше не будет об этом вспоминать. Вот только сейчас она еще позволяет себе думать о прочитанном, пережитом, первом в ее жизни признании, удивительно странном, как и все, что происходит с ней. Бедный Джон — его отчаяние велико, но она уже не может ему помочь, ей нечего предложить взамен, ведь она сама стала жертвой обстоятельств, попав в чужую, и доселе неизвестную игру. Она не любила его, ее душа не знала этого всепоглощающего чувства сродни безумию. А тело, смутно помнившее ту единственную ночь, не было ей так дорого, чтобы корить и отрекаться от себя. Неужели она, как и ее хозяин, лорд Элтби, отказалась от морали? Нет, вышло так, что у нее своя мораль. Это похоже на некий рок Оутсонов — не имея ровным счетом ничего за душой жить по своим законам, наделять их силой и довольствоваться этим.

Ей пора было возвращаться к своим обязанностям, к работе в доме и миссис Глендовер. Близилось к концу отведенное ей время. Она оставила письмо на столе, еще раз задержала свой взгляд на нем и вышла из комнаты. Возвращаясь на кухню, где-то на полпути ее перехватила Эмма, спешившая ей на встречу.

— Меня послали за вами, Лидия, — она взяла ее руку и потянула в обратном направлении, — лорд Элтби собирает всю прислугу в гостиной.

— И часто такое случается?

— Нет, как правило, такое происходит перед каким-нибудь праздником или торжеством, которое лорд Элтби соблаговолит устроить в поместье.

В гостиной уже собрались миссис Ларсон со своими помощницами, конюхи Питер и Мартин, несколько молодых парней, имена которых она еще путала между собой, дворецкие лорда Элтби мистер Браун и его ученик Томас, мистер Крилтон с супругой, и миссис Глендовер с горничными дома, к которым и направились девушки. В комнате собрались все те, кто работал в доме лорда Элтби. Не хватало только самого хозяина.

Предстоящее собрание отвлекло ее от мыслей о полученном письме, заглушило ожиданием новой встречи с лордом Элтби. Право же, она не надеялась увидеть его нынче вечером, и не успела подготовить себя к этому. Оставалось утешаться тем, что в гостиной собралось достаточное количество людей, и ей не составит большого труда избежать настойчивого взгляда лорда Элтби. Как поспешно она дала себе обещание не бояться этого человека, как просто это было в его отсутствие, и каким холодом веяло из-за закрытых дверей. Ей не приходилось встречать человека с такой силой воли, и дело было даже не в богатстве или наследном титуле, все было значительно глубже. Будь он ремесленником или портным, хотя такое было трудно представить, он скорее бы выбрал путь грабежа и обмана, но и тогда остался бы все тем же циничным человеком, который не идет на уступки и не внемлет просьбам других; он все решает самостоятельно, единолично, полагаясь на исключительную правоту своих убеждений. Все это наделяет его такой силой, таким неоспоримым преимуществом, после которого уже не остается места слабости и страху. Лорд Элтби был лидером, прирожденным и лучшим представителем своего рода.

В гостиной говорили полушепотом. На лицах людей читалось некоторое волнение, и каждый из них сосредоточенно ожидал прихода лорда Элтби. Все собравшиеся, в сущности, были людьми исполнительными, неприхотливыми к себе, но внимательными к своей работе. Она видела, как усердно трудятся на кухне и в доме, как сознательно каждый выполняет свои обязанности, только бы соответствовать всем требованиям хозяина дома.

Прислуга терпеливо ожидала уже около десяти минут или того больше, когда двери в гостиную отворились, и на пороге показался лорд Элтби. Он был не один — с ним был худощавый мужчина неопределенного возраста. Миссис Глендовер успела шепнуть ей на ухо, что это не кто иной, как управляющий поместья лорда Элтби мистер Делпорт. Похоже, перед этим они имели весьма серьезный разговор. Лицо мужчины казалось уставшим и обеспокоенным — все указывало на то, что эта встреча закончилась весьма неблагоприятно для него. Мистер Делпорт прошел в дальний конец комнаты и опустился на стул. Он остался на расстоянии и тогда, когда лорд Элтби начал говорить. Хозяин дома был одет в черный костюм, от чего его образ казался еще более устрашающим.

Она стояла за спиной миссис Глендовер, но едва услышав первые слова, сказанные хозяином дома, незаметно отступила в сторону так, чтобы видеть лицо говорившего. От идеальной тишины, которая восцарила в комнате, ему не приходилось повышать голос. Лорд Элтби говорил с присущим ему натиском, со всей своей уверенностью, останавливаясь и делая намеренные паузы, обращая внимание на то или иное свое высказывание. Он не смотрел на собравшуюся публику, и лишь похлопывал невесть откуда взявшейся перчаткой по свободной руке; его взгляд цеплял свечи люстры, переходя от одной пары к другой.

— Я еще раз обращаю ваше внимание на то, — лорд Элтби намеренно понизил голос, — какое значение имеет для всех нас приезд семейства Увелтонов, с которым в будущем воссоединится мой род, и какое особое отношение к работе в связи с этим я жду от каждого из вас. Я думаю, нет нужды говорить о том, что ваше учтивое поведение и гостеприимство будут залогом успеха нашего совместного предприятия. Миссис Глендовер уже проинструктирована в этом вопросе, все дальнейшие указания будут исходить от нее, и помните — каждый из вас может принести пользу общему делу, тот же, у кого другие намерения – милости прошу, – он указал рукою на дверь. – Есть возражения?

Вопрос был скорее риторическим, и никто не решился обратиться к хозяину, все лишь утвердительно кивали головой и мысленно ожидали конца этого выступления. Лорд Элтби закончил свою речь и откланялся, сделав это, как и принято с прислугой своего дома, надменно и с должным высокомерием. Мистер Делпорт покинул комнату первым. Он вышел молча, не попрощавшись, и оставив после себя неприятный осадок. Каждый из присутствующих направился восвояси, и комната быстро опустела. Миссис Глендовер в окружении своих подопечных выдвинулась на кухню, место, наиболее подходящее для вечерней беседы. До ужина оставалось не более часа, и поэтому миссис Глендовер торопилась, задавая тон всем остальным. Как выяснилось из разговора с ней, на завтра было запланировано торжественное убранство дома по случаю зимних праздников, и хотя лорд Элтби не был сторонником рождественских ритуалов, будущий приезд важных гостей нарушил его привычный уклад жизни.

Миссис Ларсон оставила девушек и вернулась к своему хозяйству – дымящимся блюдам и сочным пирогам. Поводом к приготовлению столь пикантного и изощренного ужина послужило возвращение лорда Элтби домой. К бараньим ножкам и печеному картофелю с лимоном и шалфеем присоединится пирог с курицей и грибами, жареная брюссельская капуста с кунжутом и салат из бекона с тертым сыром. Изюминкой стола станет сметанный соус миссис Ларсон, заправленный чесноком и пастернаком. На десерт были испечены сдобные булочки и кекс. Всем этим, не считая пряного вина и эля, будет сервирован стол в столовой.

После беглого осмотра содержимого блюд, она включилась во всеобщий рабочий процесс на кухне, а когда принялась протирать столовое серебро и посуду, услышала за спиной голос миссис Глендовер.

— Дорогая, я думаю, сегодня вечером вы сможете помочь Эмме во время ужина лорда Элтби и мистера Скотта.

Удивленная таким поворотом событий, она застыла с полотенцем в руках.

– Не стоит так бояться, милорд предпочитает говядину и свинину нежным девичьим ножкам.

Она пропустила шутку миссис Глендовер, продолжая стоять на прежнем месте. Такого рода высказывание можно было смело охарактеризовать как откровенное и даже грубое, но женщина имела определенную склонность к свободной манере общения.

— Ну же, стол уже накрыт, вам остается проследить за сменой блюд и содержимым бокалов. А так как лорд Элтби привык разделывать и накладывать пищу самостоятельно, да и мистер Скотт в силу своего происхождения избавлен от излишних манер, вам не придется себя особо утруждать. Вся трапеза не займет больше часа.

Миссис Глендовер умела убеждать.

– Лидия, вам стоит попрактиковаться, скоро в доме будет много новых людей, а гости лорда Элтби — закоренелые аристократы, и, как он верно заметил, требуют особого к себе внимания, – женщина глубоко вздохнула и продолжила, – а ведь кроме вас с Эммой у меня больше нет таких старательных и исключительно милых созданий.

Слова в свой адрес удивили ее еще больше. «Милое создание» совсем не вязалось с ней. Сама она относила себя к совершенно другому типу людей. Будучи чрезмерно волнительной, склонной к частой смене настроений, она стремилась быть незаметной, и тем самым избегала любой оценки со стороны.

Мгновение спустя ее покинула и эта мысль, воображение уже рисовало новые картины праздничного веселья в доме и образы гостей лорда Элтби. Безусловно, они нарушат обыденный ритм жизни дома, и это напрямую отразится на всех жителях и на ней самой.

В столовой было светлее обычного. Миссис Глендовер была права — стол сиял изобилием блюд и приборов. Лорда Элтби и его друга уже пригласили.

Она поспешила занять место возле Эммы и того паренька, которому изрядно досталось от миссис Глендовер днем. К ужину хозяина он был одет празднично, расчесан по пробору, и только красный нос выдавал в нем недавний воспитательный урок домоправительницы лорда Элтби. Комната весьма преобразилась, нынче было в ней что-то неуловимое, новое, что отличало ее от ежедневных утренних визитов. Оттого, что хрусталь бокалов отражал все то множество ярких бликов от канделябров и огня камина, комната вдруг наполнилась ослепительным блеском. Позволить себе ужинать в такой игре цвета и тени было немыслимо. Ей даже чудилось некое волшебное начало, и свойственная ее натуре манера преувеличивать представляла живущие только в ее сознании сюжеты. Она поймала себя на том, что, будь она хозяйкой этого дома, непременно бы переставила стол дальше от огня, а красный цвет гобеленов столовой потрудилась заменить другим, более "съедобным". Она невольно улыбнулась от того, как непростительно далеко позволила зайти своим безумным фантазиям.

Ее глаза продолжали улыбаться до тех пор, пока не встретились с острым взглядом хозяина дома. Ей стало холодно, и даже тепло от камина не могло растопить надвигавшейся глыбы льда. Она не сразу заметила вошедшего в столовую мистера Скотта. Лорд Элтби слишком выделялся на общем фоне столовой, чтобы увидеть кого-то другого. В эту минуту ее смятение боролось с рассудком, а эти два заглавных героя в ее судьбе часто менялись ролями, отдавая первенство поочередно друг другу.

— Добрый вечер, – мистер Скотт обратился к прислуге и проследовал к своему месту.

Лорд Элтби, не утруждая себя ненужными любезностями, уже располагался за столом. Она осталась неподвижна, а Эмма направилась к мужчинам и разлила вино. Мальчику было трудно сохранять спокойствие — он то и дело брался розовыми пальчиками за тележку, на которой стояли блюда со сдобными пирогами, крутил головой, и даже раз-другой дернул подол ее платья. Вернулась Эмма и, приободрив ее улыбкой, пригрозила ребенку пальцем.

Она пыталась сосредоточиться на происходящем, но напрасно. Ее застали врасплох; лорд Элтби уже не впервые встречал ее в состоянии полной невесомости, на этот раз – парящую среди красных цветов на стенах столовой. Не будь потолка, она могла бы взмыть выше, к мокрым верхушкам яблонь и груш… Такие полеты фантазии были опасны – ей было страшно представить то выражение своего лица, которое удосужилось увидеть лорду Элтби.

Было трудно разобрать, о чем беседовали мужчины. Она видела лицо мистера Скотта, который много говорил и ел с аппетитом. Лорд Элтби сидел спиной к ней, изредка позволяя себе отвлечься от собеседника и тарелки с едой, и смотрел в сторону. Теперь она могла наблюдать за хозяином, не опасаясь встретить его лишенный малейшего приветствия взгляд. Только сейчас она заметила, что в его черных волосах уже встречаются одинокие седые заложники прожитых дней. Он давно не был мальчиком, но сумел сохранить юношеский запал, усилив тот свойственными ему деспотичными чертами характера. Кремень — вот с чем можно было сравнить этого человека. Она не могла не признать решительности его нрава. Как сильно она отличалась от лорда Элтби… Она во всем была подчиненной, утратившей возможность управлять даже своей собственной жизнью. Однако и у лорда Элтби были свои тайны, способные пошатнуть его хладнокровие. К одной из них ей удалось приблизиться на довольно короткое расстояние. Мистер Скотт был в хорошем расположении духа — его глаза светились и расточали этот свет среди всех присутствующих в столовой. Это было также естественно, как и обычная угрюмость лорда Элтби. Она вдруг поняла, что ни разу не видела этого человека не то, что смеющимся, но хотя бы с тенью улыбки на лице, ни разу за все время ее работы в этом доме лорд Элтби не позволил себе подобной слабости. И этим он напомнил ей саму себя, с той только разницей, что ей хотелось жить всей полнотой жизни с ее поворотами и изгибами, впустить в свой одинокий и заброшенный мир вечернюю непогоду, позволить ветру и дождю смыть пыль с ее некогда загнанной в угол безысходности души. А он нарочно выстраивал преграду за преградой, чтобы отделить себя от всего светлого и радужного.

Эмма подала условный знак — в такой неискушенной компании мистера Скотта лорд Элтби мог ограничиться лишь одной сменой блюд, что было бы крайне нежелательно в столь притязательном обществе Лондона. Она помогла измучавшемуся за время ужина ребенку подкатить тележку к столу и принялась за свои обязанности. Она на удивление быстро справилась, избегая взглядом сидевших за столом мужчин, и соорудила на столе новый ароматный ансамбль. И пока Эмма собирала первые тарелки господ, она налила в новые бокалы вино. Они с Эммой без труда понимали друг друга. Достаточно было взгляда или знака рукой, чтобы определить, что делать дальше.

Она присоединилась к остальным после того, как сняла оставшуюся крышку с блюда, на котором оказался порционно нарезанный кекс. При виде столь изысканных яств она обнаружила, как сильно проголодалась. За завтраком перед походом в поселок она выпила чай с сандвичем, и с тех пор не сочла возможным подкрепиться. После ужина хозяина она непременно должна будет перекусить, иначе ее голодный желудок не простит такого отношения к себе.

Время тянулось. Казалось, весь мир, все живое и неживое сосредоточилось в этой комнате, в этих огненных стенах, в избытке излучавших тепло, в этом абсолютном сознании своего превосходства. Голоса мужчин звучали в унисон с потрескиванием поленьев в камине. Беззвучно и почти бездыханно она наблюдала за огнем, который разжигался в камине, затем опускался на каменный пол, подбирался к резным ножкам стола… Он поднимался все выше, тонул в серебре и фаянсовой посуде, и касался сильных рук. Ею овладевало чувство глубоко успокоения, и в этом состоянии было что-то неземное, что-то давно утраченное.

Мужчины один за другим поднялись и вышли из-за стола. На сей раз лорд Элтби снизошел до полуоборота и произнес своим привычным тоном:

— Вы можете быть свободны.

После чего оба устремились к выходу, и уже у самой двери лорд Элтби обернулся к стоявшей прислуге. Что-то заставило его прервать недолгий путь и обратить на себя внимание.

— Надеюсь, мисс Оутсон, вы получаете удовольствие от своих обязанностей…

Нить лазурного шелка, которой удалость заплести пространство вокруг нее, оборвалась и упала к ее ногам, закрутилась незамысловатой змейкой, казавшейся ныне безжизненным и непригодным клубком. Дубовая дверь с шумом захлопнулась, а она все еще видела лицо лорда Элтби, и слышала неприкрытую насмешку в его голосе, который так отчетливо звенел в пустой столовой. Ее взгляд пытался отыскать выход из комнаты.

— Это ничего, — девушка коснулась ее руки, — такое иногда бывает с лордом Элтби, это ничего…

Ее разбудила музыка. Она еще окончательно не проснулась, когда утреннюю тишину дома наполнили чарующие звуки тысячи колокольчиков и арф. Только феи и эльфы, сродни магическим существам, могли так играть, перебирать по золотым струнам, касаясь босыми ступнями влажного мха и папоротника, нестись по неизведанным просторам английских лесов, даря эту музыку случайным свидетелям своих чар. Она нехотя покидала ночное царство сна, утопая в весенних запахах лесной зелени, возвращалась в холодное декабрьское утро. Даже открыв глаза и ясно отличая утренний свет от окна, она продолжала наслаждаться мелодией, которая на самом деле была не более чем человеческой игрой на фортепиано, искусной и захватывающей, однако обретшей вполне реальное звучание. По-видимому, мистер Скотт, как и все в доме, готовился к приезду гостей. Он оставался в поместье лорда Элтби на рождественские праздники, и не исключено, что мог задержаться в качестве почетного гостя и друга будущего семейства до самой свадьбы хозяина с леди Увелтон.

Она села и потянулась на кровати. Сегодня вся прислуга под чутким руководством миссис Глендовер должна будет создать ту ни с чем несравнимую атмосферу праздника, которая обычно так усиливает ощущение приближающегося Рождества. Умывшись, она облачилась в свое серое платье, привела в порядок сбившиеся за время сна волосы и невольно вспомнила о вчерашнем дне. Ей и теперь не удавалось забыть недавний ужин лорда Элтби. Она гнала прочь его прощальные слова, но они возвращались и искали новые пути подступа к ней. Она нуждалась в объяснениях, решиться на которые было невообразимо и даже немыслимо. Что ж, пусть все идет своим чередом — время должно расставить все по своим местам…. Она научилась принимать жизнь таковой, как она была, так пусть же и это неумолимое течение найдет нужную проталину и проложит свой путь.

Она редко вспоминала о городе. Предприимчивые обыватели тоже ошибаются, не всем претила жизнь среди чистых полей и немноголюдных деревенских окраин — были и такие, коим молчание рощ казалось лучшею из музык. Она подошла к столу и взяла конверт, адресованный доктору Литхеру. Ею руководило уже принятое решение отправить письмо, поставив тем самым точку в старой и давно сыгранной пьесе. Сегодня она не будет вспоминать о былом, равно, как и не думать о будущем. В ее распоряжении новый и уже наступивший день.

Во время завтрака все только то и делали, что бурно обсуждали предстоящую работу и необходимые приготовления. Еще до утреннего чаепития она успела переговорить с миссис Глендовер о своем деле, и та охотно взялась ей помочь. Выяснилось, что именно сегодня она планировала отправить письмо лорда Элтби своему отцу. Миссис Глендовер дала понять, что хозяин не доверяет личную переписку управляющему поместья. Впрочем, ей и без того казалось, что для этого человека понятие «доверие» вычеркнуто из словарного обихода за непригодностью. Стоило вспомнить вчерашнее беглое знакомство с мистером Делпортом, чтобы всецело согласиться с предусмотрительным заключением лорда Элтби. Все уже давно закончили с чаем и булочками. При этом прислуга не торопилась расходиться, рассказы миссис Ларсон уже завладели всеобщим женским вниманием на кухне.

— В прошлом году в лондонской резиденции графа и графини Лечестер, где мне довелось работать, была установлена ель. По их словам, такая же ель была устроена и при дворе королевы Виктории и принца Альберта. Графиня искренне гордилась тем, что они не уступают новым веяниям моды. Право, этот новый обычай всем пришелся по душе.

— Боюсь, что ели лорд Элтби уже не перенесет, — миссис Глендовер встала из-за стола, а это могло означать только одно – завтрак окончен, и пора приниматься за дело. — Омелы и плюща будет более чем достаточно.

Томас и Вилли (она узнала имя мальчика, который никак не мог привыкнуть к угрозам миссис Глендовер и ее строгому обращению с ним) несли корзины, полные омелы. Вечнозеленое растение было аккуратно уложено, и лишь белые ягоды выглядывали из плетеных корзин. На шее у Вилли красовалось несколько длинных лиан плюща. Живое украшение даже больше подходило ребенку, чем выглаженный и накрахмаленный воротник. Лицо мальчика светилось радостью — в эту минуту он был целиком поглощен происходящим действом и не пытался улизнуть от миссис Глендовер.

— А где же остролист? — Эмма помогла Вилли с его корзиной, поставив ту на стол. После девушка принялась раскладывать шарообразные кустики, предварительно осматривая ягоды и веточки омелы. – Миссис Глендовер, вы же понимаете о чем я? – Эмма залилась краской и обвила свою шею плющом.

— Эмма, полно шутить, – миссис Глендовер важно прошествовала к окну и выглянула во двор.

В комнате в этот час кроме нее и миссис Глендовер оставались только Эмма и еще одна горничная — девушка была ничуть не моложе Эммы, однако ее серые глаза еще светились отроческой наивностью и искренней непосредственностью. Может, именно за это все звали ее детским прозвищем – Кити. Томас отправился со второй корзиной в библиотеку, а Вилли, едва услышав вопрос Эммы, выбежал из гостиной.

— Лидия, а вы слышали об этом обычае? – пока миссис Глендовер что-то рассматривала в окне, Эмма потрудилась обойти стол и приблизиться к ней.

— Боюсь, что нет, – она нарезала нитки равными частями, пропуская их через омелу, и подавала стоявшей на табурете Кити, а та подвязывала их над дверью гостиной.

— Народная примета гласит, — Эмма выдержала паузу, и продолжила уже тише, – от того, какое растение – плющ или остролист — будет первым внесено в дом, зависит, кто станет в нем главенствовать весь следующий год. И, так как первым принесли плющ, право остается за женой.

Эмма победоносно закончила свою речь и поспешила вернуться к еще полной корзине омелы. Ей оставалось обвить очередной зеленый куст нитью и протянуть Кити. Стоит ли верить в традиции средневековья? Да и если все окажется именно так, как некогда предсказала Эмма, для нее ровным счетом ничего не изменится — кроме, несомненно, того, что в доме будет новая хозяйка, которая поспешит урезать права миссис Глендовер и самостоятельно заняться хозяйством. Можно было предположить, что лорд Элтби с молодой женой возвратится в Лондон, но тогда жизнь в загородном доме приобретет определенную монотонность и однообразие, и уже не будет внезапных всплесков настроения хозяина, скрытых издевок в адрес прислуги, не будет ни гостей, ни праздничных приготовлений, ничего, кроме покоя…

Они украсили гостиную. Над камином выделялся больших размеров венок из остролиста, который Вилли успел сплести еще в прихожей дома, омела украсила высокие потолки комнаты, а искусно оплетенные плющом подоконники, вазы и подсвечники смотрелись утонченно. Миссис Глендовер осталась довольна результатом, и вся процессия направилась в библиотеку.

Ей всего несколько раз удалось заглянуть в святую святых. Миссис Глендовер позволила разжечь огонь в камине, и вскоре комната наполнилась светом. Ее взгляд скользил по разнообразию кожаных корешков книг, которые годами покоились в открытых резных шкафах из красного дерева. Она уже неоднократно порывалась просить о возможности читать книги из библиотеки лорда Элтби, но каждый раз ее что-то останавливало, что-то глубоко в ней протестовало против такого желания, удерживало от разговора с миссис Глендовер.

— Это кресло, пожалуй, тоже нужно украсить, — Эмма пробралась сквозь тесный проход стеллажей, и приблизилась к креслу-качалке. — Черное дерево смотрится весьма уныло и вовсе непразднично.

— Эмма, вас сегодня так и тянет получить порцию нравоучений от лорда Элтби, — миссис Глендовер говорила спокойным и размеренным голосом. Эта женщина не сердилась, черты ее лица были мягкими, и по всему было видно, что она сохранит в тайне все необдуманно высказанное своими подопечными. — Личные вещи останутся нетронутыми – это было неизменным условием лорда Элтби.

Библиотека «пострадала» не многим меньше гостиной. Приняв новое обличие со всей полагающейся ей праздностью, комната смиренно опустела до следующих визитов и встреч. Продолжив начатое украшение дома, миссис Глендовер в окружении девушек и Томаса проследовала в спальню лорда Элтби, затем в покои гостей, в столовую и игровую, не забыла заглянуть в музыкальную комнату и даже на кухню, после чего все направились в левое крыло особняка. Шествуя длинными коридорами, они с Эммой наряжали настенные подсвечники и зеркала омелой. Томаса то и дело посылали за новой порцией омелы и плюща. Вилли успел проглотить несколько выпеченных миссис Ларсон пирожков с капустой, и уже носился по дому с полной охапкой венков темно-зеленого остролиста, сбивая при этом всех встречных с ног.

Работа продвигалась быстро — в картинной галерее, в левом крыле дома трудились с особым усердием. Просторный зал являлся великолепным обрамлением полотен, где на больших портретах были изображены могущественные предки лорда Элтби. Все величие рода, вся сакраментальность единого момента жизни каждого из них оставила свой неповторимый след в этой галерее. Она впервые очутилась в месте, где эпохи сменяли друг друга с той же легкостью, с которой день сменяет ночь. На нее смотрели десятки глаз — немой диалог увековечил их в стенах цвета горных пород, серых оттенков, блеклых тонов и полутонов. Были ли пределы у этих вершин, у неизменных подножий и бескрайних равнин? Она всматривалась в чужие лица, пытаясь отыскать ключ к разгадке наследия лорда Элтби. Казалось очевидным, что несокрушимая сила крепла из поколения в поколение. Нельзя произвести на свет Божий создание во сто крат превосходившее своих родителей в силе ума, твердости духа, или рослости тела, если только то не было гением во плоти. Нет. Здесь не могло быть случайных характеров, и всему было свое объяснение. Пусть значимость их была в прошлом, но могущество оставалось столь притягательным, что даже приняв немой картинный облик они по-прежнему заявляли о себе…

— Вы не находите сходства? – в какую-то минуту миссис Глендовер оказалась подле нее, и та смутилась при виде женщины, которая застала ее за изучением очередного полотна.

Она лишь утвердительно кивнула в ответ.

– Это прадед милорда, вылитая его копия. Те же выразительные глаза, тот же характерный рот и ярко выраженные скулы. Даже с его отцом нет такой близкой схожести, как с прадедом.

Она не могла не согласиться с Миссис Глендовер — высокий мужчина, смотревший на нее с портрета, во многом напоминал лорда Элтби. Единственным отличием был возраст, его седые волосы и не присущие лорду Элтби усы.

— Вы правы, миссис Глендовер, однако я не увидела среди картин портрета самого лорда Элтби, – она как могла осторожно, стараясь не выдать своего любопытства, коснулась интересующей темы.

— О,… это просто объяснить. Портрета не существует вовсе, – миссис Глендовер взяла ее под руку, и они проследовали к остальной прислуге. – Лорд Элтби отказывается позировать. И как не старался отец убедить его в важности такого шага, все безрезультатно. Но это старая история…

И так как она внимала всему сказанному, миссис Глендовер продолжила.

— Граф Элтби оставил родовое поместье и уже давно живет обособленно в английской глуши. Я знала его еще в ранней юности. Да… Это очень старая история.

У миссис Глендовер была поразительная способность увлекать собеседника. Вот и теперь, оставив ее в полном неведении, женщина устремилась к двери, в которой уже показался мистер Браун.

Мистера Брауна всегда отличала военная выправка и безукоризненный внешний вид. Он был человеком в высшей степени почитавшим все законы благопристойности, вежливым и кротким, как того и требовала его кропотливая работа, и который в свои преклонные годы, к довершению всего, мог без зазрения совести гордиться собой.

Мистер Браун поклонился всем присутствующим и обратился к миссис Глендовер.

— Мадам, доставили заказ мистера Руда.

— Прекрасно, — миссис Глендовер вынула из кармана фартука часы, взглянула на время и обернулась к девушкам, — не обманул старый хитрец, доставил в срок, и даже со временем не напутал.

Эмма ответила бурным рукоплесканием – по всему было видно, что эта новость более чем приятна, Юная особа схватила Кити за руку и пронеслась мимо нее. Уже достигнув двери, она обернулась.

— Лидия, вам тоже должно быть интересно, — восторженный голос Эммы эхом разнесся по залу, нарушив его обыкновенно тихий распорядок. – Привезли новую одежду для прислуги. В этом году миссис Глендовер делает для всех нас небывалый подарок к Рождеству, даря не просто отрез ткани, а готовое форменное платье.

— Эмма, вы забываетесь, — миссис Глендовер остановила взволнованную девушку, — это, скорее, подарок лорда Элтби, в котором я приняла небольшое участие.

Все трое с шумом покидали галерею, при этом Эмма продолжала расточать любезности миссис Глендовер, а та лишь отмахивалась рукой. Мистер Браун почтенно прошествовал вслед за дамами. Зал опустел. Она была уверенна в том, что все вышесказанное не могло относиться к ней, слишком малы были ее заслуги перед лордом Элтби, и так мало она проработала в доме, чтобы претендовать даже на такую рядовую для остальной прислуги благодарность. Она осталась и потому, что это место вызвало у нее живой интерес, именно живой, а ей нравилось это чувство.… Боясь выдать себя в присутствии миссис Глендовер, теперь она подолгу и без излишней осторожности всматривалась в незначительные, на первый взгляд, детали, плавные изгибы и контуры, которые то оттеняли, то наделяли характером линии. В этом было что-то возвышенное, что требовало времени и немалых усилий, чтобы проникнуть в суть каждого сюжета и понять его до конца. Если бы она могла изредка приходить в этот большой зал, уединившись, безмолвствовать в окружении старых полотен, если бы ее всю можно было поместить в этом таинстве чужих реликвий…

Она смирилась с тем, что ее радости будут бескровны, а полнота жизни — в заоблачной иллюзии вчерашнего дня, дороги останутся не пройденными, слова — не сказанными. «Нет» и «да» в одном только схожи — ей больше не придется их слышать в том смысле и значении, которое казалось верным. А в ее случае все было без правил, и казалось, что ей уже не выйти на свет, не увидеть того, что можно по праву считать счастьем. Но она ничего не требовала для себя. Ее единственное желание заключалось в том, чтобы остаться здесь. Она готова хранить в себе то апрельское утро, с его выгоревшим солнцем над водой, обломки маренного дерева на рыхлом песке, мокрые одежды, бесцветные глаза, которые уже не видели неба, и резкие порывы дождя с ветром, от которого слезы обжигали ее лицо ледяным огнем. Она согласна жить этим и многим другим, только бы жить здесь.

Она дошла до портрета, на котором был изображен мужчина в военной форме. Тот смирно сидел, облокотившись на спинку стула и скрестив руки на груди. Он как будто изучал собеседника. На вид ему было около сорока или того больше. Его каштановые волосы слегка вились, а уголки рта были приподняты в едва уловимой улыбке. Взгляд его серых глаз был открытым, а выражение лица, было скорее свойственно людям, достигшим желаемых высот. При этом ее поразил не мужчина — он был лишь неким дополнением к чему-то более значительному. На заднем плане картины просматривались выполненные в темно-голубых тонах облака. Художник уделил им небывалое значение — они приковывали зрителя уже тем, что имели столь необычные для себя формы, и тот свет, который сочился из них, был удивителен. Не было сомнений — солнце вот-вот должно выйти из своего убежища, одарив своим теплом земные просторы. Все было в этом ожидании, в шаге до вечного, но так и не наступившего мига. Она отыскала роспись в нижнем углу картины и год – 1821. Прошло больше двадцати лет, но это полотно оказалось последним из всех представленных в родовой галерее Элтби. Несложно было догадаться, что на полотне изобразили отца лорда Элтби. Она вспомнила слова миссис Глендовер: «… это старая история…». А всем старым историям свойственно заканчиваться скверно. Выходит так, что к ее неразгаданной истории добавилась еще одна. Ей было нелегко представить, из скольких таких эпизодов состояла жизнь лорда Элтби.

Она оставила картину и приблизилась к окну. Большая часть дня была позади, серые тучи метались в полуденном небе, в непреодолимом страхе перед непогодой трепетали верхушки деревьев. Каким сумрачным предстало все вокруг, и что самое печальное, этот нерадостный пейзаж грозил задержаться до самого Рождества. Ей вдруг показалось, что она уже прежде была в этом месте, и эта минута, ею прожитая, повторилась. Схожее с нею происходило и раньше, но на этот раз все выглядело куда более доподлинно. Она смотрела на свои пальцы, которые почти не касались стекла, но оставляли при этом чуть заметные следы на прозрачной поверхности, сквозь которые на нее смотрели глаза, большие и такие дорогие ее сердцу. Это были глаза ее отца те самые минуты, когда он подолгу разговаривал, расточая всю свою добродетель на окружающих. Да, так красноречиво и с интересом мог говорить исключительно ее отец. Она больше не встречала подобного дара в людях, благодаря которому он так легко выражал свои мысли, описывал всю многогранность существования, думал, не задумываясь, и так просто это выходило. И такой его способности не нужна была сила власти или подчинения, напротив, он готов был многое отдать лишь потому, что таковым являлся. И объяснений больших этому она не искала. Это был лучший из всех существовавших и существующих ныне людей, которому суждено было покинуть сей мир преждевременно, задолго до назначенного часа. Но сейчас это уже не было тем безумным отчаянием больной девочки, которая утратила смысл жизни, потеряв близких и все, что было дорого ей. Это была глубокая скорбь человека страдавшего, но сохранившего тепло в своем сердце. Время не лечит раны и не притупляет боль, просто к ней привыкаешь, срастаешься и продолжаешь жить.

К ней долго не возвращались. Считанные минуты она была у окна, после чего решила вернуться к работе и закончить всеми начатое дело. Она поспешила к корзине, где принялась отбирать понравившиеся ей растения. Ей удалось справиться с дубовыми подоконниками и стенами галереи без посторонней помощи. Зеленый плющ и омела разбавили серые краски зала и были тем недостающим звеном в единой гармонии, с которым картины смотрелись по-новому, а образы казались мягче. Становилось холодно, и ей все чаще приходилось греть озябшие руки, отчего она дышала на ладони, тщательно растирая их между собой. Пора было покинуть зал с его неизменными, хранившими былую славу и почести героями, самое время ей проститься с нахлынувшими воспоминаниями о семье. Ее ожидало тепло кухни и живая болтовня миссис Глендовер. Она позволила себе проститься с бегущими облаками, которые так пленили ее своей непринужденностью, и вышла из зала.

В доме было на удивление тихо. Вечер, привычно вносивший оживление в жизнь его обитателей, терпеливо ожидал прихода ночи. Она шла скорее на запах, а не на шум, доносившийся из кухни. Похоже, миссис Ларсон была верна себе и готовилась к Сочельнику заранее.

В кухне кроме миссис Ларсон и Эммы никого больше не оказалось. Она оставила корзину с омелой и остролистом у порога и прошла ближе к плите.

— Вы простите меня, Лидия? – она едва ли успела протянуть руки к огню, когда услышала за своей спиной тихий голос Эммы. – Я право совершенно потеряла счет времени, лучше отругайте меня сейчас…

— И если Лидии не удастся с этим справиться, — у порога появилась невысокая фигура миссис Глендовер, — я с удовольствием приду на помощь.

— О, это совершенно ни к чему, — она уже ставила воду на огонь, — я не сделала ровным счетом ничего особенного.

Эмма вернулась к столу и принялась заваривать чай.

— Вам стоит поесть, – девушка решила сменить тему разговора. – Вы, должно быть, проголодались и замерзли.

— Да, но я думала скоро ужин лорда Элтби? – она вопросительно посмотрела на миссис Глендовер.

— Именно, — миссис Глендовер тоже подошла к столу, — но сегодня этим займутся Эмма с Кити. Им будет полезно некоторое воздержание, уж слишком я их разбаловала в последнее время. А вы, Лидия, останетесь с миссис Ларсон. Как видите, работы осталось немного, и вы сможете спокойно поужинать. Кроме того, лучше бы вам пораньше лечь спать. Завтра для всех нас будет трудный день, мы должны отдохнуть и набраться сил к приезду гостей.

Миссис Глендовер все еще с особым трепетом относилась к ее персоне — не было сомнений в том, что пожилая женщина оберегала свою подопечную, и лишний раз не утруждала работой. Но она рада была помочь миссис Ларсон и потому, что все еще с опаской вспоминала о вчерашнем вечере. Она быстро отогрелась у горячих кастрюль и чанов с водой, и уже успела съесть несколько кусков пирога с мясом и овощами. Теперь все ее внимание было сосредоточено на большом тазу с водой — она мыла и перетирала посуду, так увлекшись незатейливым занятием, что не сразу заметила, как вернулась миссис Глендовер.

— Будет вам, Лидия, — она подошла к ней ближе, и уже на расстоянии вытянутой руки, продолжила. – Отправляйтесь к себе в комнату. И вы, миссис Ларсон, — обернувшись к кухарке лицом, миссис Глендовер продолжила, — ступайте отдыхать. Девочки справятся и без вашей помощи, а я за ними присмотрю. Мне все равно не уснуть. В моем возрасте с бессонницей попусту бороться.

Обе женщины пожелали миссис Глендовер спокойной ночи, и удалились к себе.

В комнате ее ожидал еще один сюрприз. На самом краю кровати лежало аккуратно свернутое новое платье. Похоже, это было одно из тех самых, о которых так восторженно ликовала Эмма. Она прикоснулась к ткани — черная шерсть была тонкой и приятной на ощупь. Тогда она решила развернуть платье. Ей понравился крой, а еще больше ее порадовал тот факт, что платье пришлось впору, и, в отличие от нынешнего наряда, смотрелось бы на ней прилично. Но самым неожиданным для нее стал белоснежный воротник из атласа, который в тусклом свете свечи отливал, играя на ее ладони, всеми оттенками молочного и пепельного. Она знала, кого благодарить за такое несказанное внимание к себе — миссис Глендовер в очередной раз подтвердила свое чуткое отношение. Но иначе и быть не могло, в преддверье праздника и приезда гостей миссис Глендовер не могла не заботить мысль о том, в каком виде предстанет прислуга перед гостями лорда Элтби. А, значит, она облачится в это платье уже завтра… Ей давно не приходилось носить новой одежды, еще державшей запах краски и крахмала. Этим вечером она вернулась в те далекие годы юности, когда могла подолгу примерять новые ботинки или часами сидела у большого зеркала, рассматривая свое отображение в нем. Она и думать забыла обо всем этом, но нынче же вечером ей вновь захотелось увидеть себя в зеркале. Она уже давно не обращала внимания на то, как выглядит, ее потускневшие глаза и впалые щеки не будоражили сознание, она свыклась с тем обстоятельством, что утрачены лучшие годы, и блеск молодости ей не вернуть. Вот только это платье, его легкость сегодня заставили усомниться в этом…

Всю ночь она ворочалась на широкой кровати, но так и не смогла уснуть. Сперва ей пришлось отказаться от покрывала — было жарко и не хватало воздуха, а щеки горели огнем. Ближе к полуночи уже холод одолел измученное тело, и она потянулась за одеялом, но, укрывшись, едва ли согрелась. Оставив тщетные попытки забыться, она заняла свой ум любимым делом: размышляла обо всем происходящем и вслушивалась в звуки за окном. Свернувшись калачиком на кровати, она продолжала думать о том, в каком большом доме ей довелось жить. За весь вчерашний день (луна уже закатилась за горизонт) она успела обойти не один десяток комнат, пройти чередой коридоров, но так и не встретилась с хозяином дома. Она знала, что всю первую половину дня лорд Элтби отсутствовал в поместье, но после обеда вернулся. Ее занимал вопрос, чем же он был занят все это время, что его не было слышно до самой ночи? Хотя какая ей разница… Она избежала нежелательного столкновения вечером и могла быть довольна таким поворотом событий. Однако сегодня ей не уйти от встречи ни с лордом Элтби, ни с его достопочтенными гостями. Но было еще одно обстоятельство, волновавшее ее ум – присутствие леди Увелтон. Отчасти ее судьба в скором времени окажется в руках знатной особы, и если ей и были известны помыслы лорда Элтби, то о намерениях его будущей жены доводилось только гадать.

Она все не решалась взять со спинки стула новое платье. На него хотелось смотреть, изучать мастерский крой, расстегнуть ряд крошечных пуговиц, но чтобы подойти и одеть, ей требовалось немалое мужество. Она сидела на кровати с гребнем в руке и не спеша расчесывала волосы, которые отросли еще больше, и теперь покрывали плечи по всей длине. Чепец, который она привычно носила, лежал на столике у кровати, словно дожидался своего заветного часа.

Приближалось неминуемое и такое беспокойное для нее будущее. День занимался, и за каменной изгородью уже рождался новый рассвет. Отложив гребень, она подошла к стулу, еще раз осмотрела обновку и быстро оделась. Платье хорошо село — она не чувствовала себя в нем излишне худой, и, в отличие от серой шерсти старого платья, новая оказалась куда более приятной для тела. Она застегнула все пуговицы и поправила накрахмаленный воротник. Пришло время заплести волосы и, надев поверх них чепец, отправиться к миссис Глендовер.

Внезапный истошный крик извне нарушил молчание, по праву царившее в доме в столь ранний час. Она испугалась. Она не переносила шума, а человеческий крик вызывал в ней самые мучительные переживания, побороть которые было крайне нелегко.… В больнице она была частым свидетелем истерик и душевных срывов и с тех пор избегала шумных мест, но сегодня утром она вмиг откликнулась на пронзительный и неизвестный призыв. Она выбежала из комнаты и пронеслась мимо дверных проемов длинного коридора в сторону кухни, пытаясь рассчитать место, где только что раздался оглушительный звук. Добежав до кухни, она решительно распахнула дверь. В следующие несколько секунд она уже ничего не видела, кроме ребенка на полу. Перед ней лежал Вилли — мальчик корчился от боли, сжимая у груди худощавую руку. Парадная рубашка была в крови. Похоже, он поранился и по тому, как сильно кровь успела пропитать белый хлопок ткани, рана была глубокой. Она первая пришла на зов о помощи, и медлить было нельзя. Опустившись на колени перед ребенком, она схватила первое попавшееся полотенце и перевязала руку чуть выше раны. Рядом с Вилли на полу лежал разделочный нож, который, по всей вероятности, и стал причиной пореза. Мальчик громко всхлипывал, и безустанно вытирал глаза свободной рукой. Рана была на внутренней стороне ладони и, видимо, причиняла ребенку сильную боль.

Она зачерпнула воду в кружку и взяла еще одно полотенце, действуя живо и опасаясь, что Вилли уже потерял довольно много крови. Прошло всего несколько минут с тех пор, как он перестал кричать, а весь его левый рукав уже успел превратиться в большое пятно ярко-алого цвета. Необходимо было немедля остановить кровь. Она вернулась к Вилли и промыла руку. Теперь требовалось обработать рану спиртом.

— Вилли, не плачь, — она пыталась успокоить мальчика, — у тебя всего лишь небольшая царапина, которая скоро заживет.

Но ее и саму охватило волнение, увидев, как стремительно кровь проступила через полотенце. Она уже решила оставить Вилли и отправиться за помощью, когда в кухню вошла миссис Глендовер.

— О, силы небесные, — миссис Глендовер всплеснула в ладони и замерла у порога, — что на этот раз натворил этот проказник?

— Порезался кухонным ножом. Миссис Глендовер, нам нужен спирт, – она помогла Вилли подняться и усадила его на стул, отчего взору женщины предстала истинная картина происходящего. Миссис Глендовер устремилась к мальчику.

В кухню ворвались Эмма и Кити и тоже поспешили подойти к Вилли.

— Отчего ее так много? — Эмма закрыла рукою рот и отошла в сторону. Кити последовала за ней.

— Еще не хватало, чтоб и вам стало дурно, — миссис Глендовер закрыла собою Вилли, и обратилась к девушкам, — Эмма, бегите к Томасу, у него должен быть спирт. Только живее…

— Я умру, — во всеобщем шуме кухни голос Вилли показался еще более жалким, чем следовало ожидать.

— Что за глупости, — миссис Глендовер наполнила стакан молоком, — чего-чего, а этого нам с Лидией не скоро ждать, — и протянула его мальчику, но тот только поморщился.

— Мне кажется, без помощи врача нам не обойтись, — она открыла рану и снова промыла ее водой.

— Лорд Элтби всем нам устроит трепку, и тебе в первую очередь, – миссис Глендовер махнула в сторону Вилли.

Вернулась Эмма. В руках она несла бутылку бренди. Следом за ней в кухню вошли Томас и мистер Браун.

— Мы нашли только это, — Эмма поставила бутылку на стол.

— Думаю, это подойдет, — быстрыми движениями она открыла бутылку и не жалея плеснула на полотенце темную жидкость. – Вилли, сейчас будет больно, но ты должен потерпеть. Ты ведь хочешь быть сильным мужчиной?

В ответ мальчик крепко зажмурил глаза. Ей ничего другого не оставалось, как прижечь рану бренди. Вилли громко ойкнул, однако руки не выдернул, а только громко задышал ей в лицо.

— Вот видишь, все обошлось, — она погладила его взъерошенные волосы и снова вернулась к руке. — Нужно перебинтовать рану. Миссис Глендовер, не найдется ли в доме повязок?

— Лидия, а вы уверены, что кровь остановится? – женщина как можно тише обратилась к ней.

Она безмолвно обернулась к миссис Глендовер. Ее молчание казалось красноречивей любых слов.

В кухне собралось небывалое доселе количество людей. Практически каждый что-то советовал и предлагал, и в этом подобии пчелиного улья было трудно сосредоточиться. Исключением стал мистер Браун. Почтенный мужчина прохаживался у двери в кухню и молча наблюдал за окружающими.

Она была вынуждена признать, что без помощи врача им не обойтись. Глубоко вздохнув и осмотрев рану еще раз, она обратилась к миссис Глендовер.

— Мы перевяжем рану и отправим Вилли с Томасом к врачу, — она пыталась отыскать наилучшее решение.

— Неплохо, но Томас нам будет нужен уже через час, – миссис Глендовер нервно потирала руки, — гости сегодня пожалуют рано, а местный врач живет в двух милях от нас.

— Тогда я могу сходить с Вилли, — ее уже пугала излишняя бледность на лице ребенка. – Хотя я не уверена, что он сможет дойти.

Детское лицо было обращено к ней, и красные от слез глаза мальчика взывали о помощи. Она не могла не откликнуться в ответ.

— Ну же, что за слезы, — она успокаивала Вилли, гладя его по голове, — все будет хорошо, вот увидишь, рука заживет, и ты сможешь снова играть и веселиться с Томасом, — она опустилась перед ребенком на колени. — Подними руку повыше и держи в таком положении как можно дольше, так мы сможем остановить кровь…

Она снова стала гладить Вилли по голове, но ребенок по-прежнему не унимался и продолжал плакать, уткнувшись ей в плечо…

— Что здесь происходит? — в шуме кухни раздался низкий голос с едва уловимой хрипотцой. – Миссис Глендовер, потрудитесь объяснить.

В заполненной до отказа комнате повисло молчание, в котором лишь детское всхлипывание послужило лорду Элтби ответом.

— Мисс Оутсон, возможно вам удастся разъяснить ситуацию? – на сей раз лорд Элтби обратился к ней.

Она попыталась приподняться с колен, но Вилли не желал отпускать свою спасительницу. Усилием воли ей все же удалось повернуть голову, и, чтобы чрезмерно не беспокоить ребенка, ответить лорду Элтби.

— Милорд, прошу простить нас, но нам необходима помощь, Вилли поранился, и довольно серьезно.

Лорд Элтби подошел к ней и осмотрел руку ребенка, на что тот еще сильнее уткнулся в ее волосы.

— Вил, ты говорил, что тебе нравится Заркана? — лорд Элтби встал на одно колено и попытался высвободить больную руку. — И ты хотел бы на ней учиться ездить, ведь так?

Вилли ослабил хватку и поднял заплаканное лицо к лорду Элтби. Было ясно, что его удалось заинтересовать этой темой.

— Милорд, вы говорили, что я очень мал для этого занятия? — ребенок все еще не верил в свою возможную удачу.

— Я думаю, после того, как мистер Рилкот наложит на твою руку с десяток швов, ты без труда сможешь оседлать нашу беспокойную Заркану, — лорд Элтби проверил, как туго перевязана рука мальчика, и обернулся к ней. — Похоже, мисс Оутсон, вы не тратили времени зря в Полмонте. Джереми, боюсь, без твоей помощи нам не обойтись, — он рукой подозвал мистера Скотта к себе. Действительно, среди прочей прислуги дома она увидела друга лорда Элтби. — Мистер Браун и Томас задействованы в сегодняшнем спектакле, не так ли, миссис Глендовер? Не сомневаюсь, что и мне достанется некая роль. Возьмите мою карету, а вы, мисс Оутсон, будьте любезны сопровождать мистера Скотта.

С этими словами лорд Элтби отпустил ребенка и удалился из кухни.

— Ну же, ну же, нечего толпиться, — миссис Глендовер пыталась вернуть кухне прежний вид, — Томас, возвращайтесь к себе, и вы, мистер Браун, прошу… Эмма, Кити, займитесь гостиной. А вы, Лидия, как вы себя чувствуете?

— Со мной все в порядке, — она передала Вилли мистеру Скотту, который одним движением поднял мальчика со стула и проследовал к выходу.

— Я распоряжусь насчет кареты, — миссис Глендовер поспешила за мистером Скоттом.

А она все с той же поспешностью вышла из кухни и направилась к себе. Ей хватило всего несколько мгновений, чтобы убрать распущенные волосы, надеть головной убор и захватить с собой накидку. Карета стояла у входа, а с улицы до нее доносились короткие распоряжения миссис Глендовер. Она на ходу набросила накидку, едва обратив внимание на то, что платье изрядно испачкано в крови; увы, не уцелел даже белый воротник. Но как мало это значило нынче, когда в ней нуждались, и ее участие было полезным.

Четыре пары лошадиных ног неслись по туманным окрестностям деревни. В такое предпраздничное утро черных скакунов лорда Элтби можно было легко принять за некие волшебные создания, коими они и предстали некогда перед ней. Она увидела их впервые в Лондоне, с окна комнаты, в которой уже испускал свой последний вздох Генри Оутсон. Могла ли она тогда представить, что эти животные способны вырвать ее из лап чуждого и жестокого города и доставить в незнакомый доселе дом… Дом, о котором она думала днем и ночью, и от которого ее мысли наполнялись иными, неведомыми ранее чувствами. Вот и сейчас они участвуют в спасении несговорчивого и взбалмошного ребенка, который, прижавшись к ней, терпеливо дожидается встречи с доктором.

— Кажется, вы ему понравились, — мистер Скотт улыбнулся, глядя на них, — а знаете, что говорят в таких случаях? Что дети лучше нашего разбираются в людях. Так что, мисс Оутсон, можете не волноваться на свой счет.

Она знала и другое высказывание — о том, что детям и животным всегда будут близки люди, подобные ей. Но сегодня слова мистера Скотта ей нравились куда больше тех, что она слышала прежде. Да и не все ли равно, кто она и кем ее считают, ведь подле нее слабый и маленький человек, который попал в беду. А она как никто другой знала значение этого слова. Спустя час или того меньше они подъехали к невысокому каменному забору, за которым виднелся небольшой ухоженный дом доктора Рилкота. Навстречу к ним вышла пожилая женщина — как выяснила она позже, его жена.

Мистеру Рилкоту потребовалось чуть больше часа, чтобы справиться с порезом на руке Вилли. После проделанной доктором работы ребенок вовсе ослаб. Он уже не плакал и не вздрагивал от боли — его худое тело беспрекословно принимало все средства мистера Рилкота. На прощание доктор напоил мальчика настойкой валерианы и пожелал скорейшего выздоровления.

— Не стоит тревожиться, я заеду к лорду Элтби после Рождества, — мистер Рилкот помог усадить Вилли в карету, — дети быстро идут на поправку, так что можете не переживать, через неделю-другую от раны не останется и следа. Даже после таких швов у детей остаются едва заметные шрамы. Это уже в моем преклонном возрасте стоит остерегаться острых предметов. Будьте осторожны и вы, и с наступающим вас Рождеством.

Они пробыли у доктора чуть больше часа и теперь спешили вернуться домой. Вилли заснул на ее руках — настойка подействовала, мальчик смог утихнуть после такого беспокойного утра.

Сухую траву у дороги и на полях покрыл тонкий слой инея, было зябко. Близилось самое холодное время в Англии. Она укрыла ребенка подолом своей накидки и вытерла с лица засохшую кровь.

— Вы замерзли, мисс Оутсон, — мистер Скотт говорил шепотом, чтобы не разбудить Вилли. – Вам следует пересесть ко мне, а Вилли я могу взять на руки. До дома еще четверть часа. Вы совсем продрогнете.

Свойственная мистеру Скотту манера общения импонировала ей. Он вел себя предельно открыто и легко, и не имело значения, к кому он обращается — к прислуге дома или ее хозяину. Она была убеждена, что в этом не было умышленного желания породнить представителей высшего света и простой народ. Скорее, это объяснялось привычным для него восприятием мира, где каждый имел право на достойное отношение к себе. Но одно дело понимать сей факт, и совершенно другое — следовать ему.

— Благодарю, сэр, – она постаралась ответить как можно тише. – Но я думаю, не стоит беспокоить Вилли.

— Как знаете, — мистер Скотт едва заметно улыбнулся, — я заходил вчера в музыкальную комнату, и должен вам признаться, был крайне удивлен столь неожиданными переменами в ее обстановке. Полагаю, это вас стоит благодарить?

Было особенно приятно слышать лестные слова и пусть не от самого лорда Элтби, но от его близкого друга. Она также прекрасно понимала, что эта похвала неделима со всеми остальными принимавшими в этом участие.

— Я рада, что вам понравилось, сэр, – она взглянула на Вилли, но тот, как и прежде, мирно спал, — миссис Глендовер хотелось создать праздничную обстановку в доме…

Мистер Скотт больше не проронил ни слова. Он молчал до самого дома, и только его глаза украдкой продолжали наблюдать за ней. Она избегала взглядов напротив и сосредоточилась на предстоящей работе.

Они подъехали к поместью лорда Элтби. День выдался серым, блеклое небо над домом застыло в полуденном безмолвии. У парадной двери дома стояли две кареты. Это означало, что гости прибыли, но судя по тому, что еще не успели распрячь кареты и отвести лошадей в конюшню, было ясно: прибывшие пожаловали много позже назначенного ранее времени.

Едва остановилась их карета, как Томас поспешил спуститься с крыльца и открыть им дверцу. Она передала Вилли в руки юноше, который без лишних слов принял еще сонного ребенка и направился вверх по мраморным ступеням. Она вышла следом за мистером Скоттом. Он предложил ей руку и помог спуститься на землю. Оправив подол своего платья, она проследовала за ним, но в доме их дороги разошлись. Мистер Скотт отправился в гостиную к лорду Элтби, а она продолжала сопровождать Томаса. Комната Вилли была над кухней — мальчик жил с Томасом и остальной прислугой дома. В просторном помещении, куда она впервые попала, уместилось пять кроватей и стол. Томас уложил Вилли на кровать и укрыл одеялом. Она тоже подошла к спящему ребенку.

— Не стоило лорду Элтби привозить мальчишку к нам, – Томас стащил ботинки с Вилли, — от него одни хлопоты и никакого прока.

Она дотронулась обратной стороной ладони до лба Вилли, и тот показался ей горячим. Пока не было особых причин для волнения на этот счет, ведь только недавно над раной трудился мистер Рилкот, но вечером такие симптомы нельзя будет игнорировать. Она повернулась к Томасу.

— Вечером я зайду к вам проведать Вилли.

— Не стоит беспокоиться, мисс, мы присмотрим за ним, – слова Томаса хоть и звучали искренне, но не убедили ее.

— Я все же зайду, Томас.

Она уже спускалась по лестнице для прислуги. Ей нужно было незаметно проникнуть в кухню и отыскать миссис Глендовер.

Ее новое платье пришло в неприглядный вид, коричневые пятна от крови все больше проступали на темной ткани одеяния. Ей было жаль испорченного воротника. Но еще больше она сожалела о предстоящей бессонной ночи Вилли — он проснется под вечер и недуг не даст о себе забыть; у него не будет аппетита, а только пульсирующая рана на руке и тяжелая головная боль. Она должна попросить у миссис Глендовер успокоительных трав и напоить ими Вилли, когда придет время ужина. А пока ей нужно подумать о себе.

В кухне ее встретила миссис Ларсон. Узнав о состоянии мальчика, женщина вернулась к своей работе. Миссис Глендовер, со слов кухарки, была с гостями. Чай уже подали, и хозяин дома развлекал уставших с дороги гостей. Она решила дождаться домоуправительницы на кухне. Пытаясь спрятать пятна, она надела кухонный фартук, после вымыла руки и предложила свою помощь миссис Ларсон. Вскоре миссис Глендовер вернулась из гостиной. Женщина светилась, и было видно, что ей по душе заботы, связанные с приездом гостей лорда Элтби.

— О, вы уже приехали… — изучив ее с ног до головы, Миссис Глендовер продолжила, — идемте со мной, Лидия. У меня для вас найдется еще одно платье. Лорд Элтби с мужчинами направились в библиотеку, а леди Увелтон и леди Келтинг предпочли отдохнуть перед обедом, – миссис Глендовер вела ее в свою комнату. – Увы, сегодняшняя погода не располагает к прогулке на свежем воздухе, тем более леди Увелтон представляется мне такой хрупкой девочкой, совсем непривыкшей к зимней слякоти, что без труда может подхватить простуду. Вот мы и пришли, входите…

Комната миссис Глендовер была по соседству с ее комнатой, и она уже не впервые видела этот старинный комод, большое кресло с вязаньем и письменный стол с грудами книг и журналов. Но особенно в комнате миссис Глендовер ей нравилась картина над письменным столом. Это был не типичный для этого дома вид бескрайних морских просторов, а деревенский натюрморт из яблок и груш, полевых цветов и лесных ягод, от которых так и веяло летом и теплом. Миссис Глендовер прошла к комоду и, выдвинув верхний его ящик, принялась что-то искать.

Она осталась стоять у порога, наблюдая за тем, как ловкие руки женщины с нехарактерной для ее возраста скоростью перебирают вещи. Она уже неоднократно замечала за миссис Глендовер удивительную способность чередовать слабости пожилого человека с бодростью духа и предприимчивостью натуры. Миссис Глендовер нашла, что искала и направилась к ней. В руках она несла сверток с одеждой.

— Вот, взгляните, Лидия, — миссис Глендовер развернула перед ней платье, — я думаю, оно не хуже прежнего, а за свое платье не волнуйтесь, у меня и для него найдется нужное средство.

Она с нескрываемым интересом рассматривала предложенный миссис Глендовер наряд. Женщина не ошиблась — платье не только не уступало ее недавней обновке, но и значительно ее превосходило. В сложившейся ситуации она не решалась сравнивать их между собой, и лишь в изумлении смотрела на синюю материю и драпировку платья, отороченного черным кружевом. Все это не было похоже на одежду прислуги — слишком дорогим казался темный шелк цвета морских глубин, слишком изящными были сборки на груди и рукавах. Она пришла к выводу, что подобные одеяния должны носить знатные особы, но никак не прислуга. Впрочем, если так пойдет и дальше, и с Вилли случится еще одно приключение, то в самый раз заказывать наряды для нее из Лондона.

— Миссис Глендовер, платье чрезвычайно красиво, ничего более элегантного я не видела, но, боюсь, мне не стоит его надевать, — она даже не решалась представить себя в таком убранстве. — Я бы предпочла надеть свое старое платье…

— Этого еще не хватало, — миссис Глендовер подошла к ней вплотную, — что о нас подумают гости лорда Элтби, да и сам хозяин? В каком свете мы предстанем перед ними? Нет уж, не зря же я отпорола расшитый воротник и укоротила манжеты. Таким платье придется вам, как нельзя лучше.

— Что ж, если иначе нельзя… — она все еще чувствовала себя в затруднительном положении.

— Когда-то это платье принадлежало одной моей очень хорошей приятельнице, — миссис Глендовер снимала невидимые пылинки с ткани. – Видите, сегодня оно пригодилось и вам. Но я, кажется, заболталась, нам пора возвращаться на кухню, — женщина глубоко вздохнула и перевела взгляд с платья на нее, — скоро будут сервировать стол к обеду.

— Как же они все хороши и как дружно поработали. Обед поистине выдался на славу. Я уверена, что все остались довольны. Шесть смен блюд, изысканные вина, мясо во фритюре, клюквенный соус, божественно… — миссис Глендовер буквально искрилась перед своими подопечными. Несмотря на день, полный хлопот, ее переполняла целая буря эмоций.

— Миссис Глендовер, чай будет подан в музыкальную комнату.

— О, Стюарт, — она была вынуждена прерваться, — тогда всем нам стоит поспешить. Эмма, отправляйтесь вместе со Стюартом, а вы, Лидия, помогите мне с сервизом, китайский фарфор требует особого внимания.

Миссис Глендовер была уже полностью поглощена предстоящей чайной церемонией. Она же напротив, не разделяла радости миссис Глендовер, и чему и могла быть благодарной, так это возможности помогать на кухне и следить за сменой блюд, не встречаясь с гостями. В ней нуждались здесь среди супов и гарниров больше, чем в гостиной, где обедали гости лорда Элтби.

За обедом их обслуживали трое братьев Стендли. Недавно заглянувший к ним Стюарт был старше и сообразительней остальных, и смело брал инициативу в свои руки. Такое положение дел ее устраивало куда больше возможности знакомства с чужими ее кругу людьми. Но это все еще было неизбежно — она встретится с леди Увелтон, если не за обедом и ужином, так во время завтрашних сборов и приготовлений к празднику. Как ни странно, встреча с избранницей хозяина пугала ее больше всего, и вместе с тем эта особа вызывала у нее неподдельный интерес. Она не раз представляла ее изящные пальцы, с легкостью скользившие по клавишам фортепиано, утонченный профиль и непременно светлые волосы, аккуратно уложенные в высокую прическу. Ее родители, должно быть, восхищались своей дочерью, ее талантами, манерой общения и поведением в обществе.

— Все так по-семейному, – она отвлеклась на миссис Глендовер. – С лордом Увелтоном приехал только его камердинер, а дамы воспользуются услугами наших девочек. Что же касается супругов Келтингов, то это и вовсе простые люди, которые души не чают в своей крестнице. Для них уже большой праздник само присутствие леди Увелтон.

Она внимательно изучала узор из цветов на сахарнице сервиза; леди Увелтон имела все то, о чем только можно мечтать — семью, друзей, благосостояние и будущее супружество. Но при этом всем в рассказах миссис Глендовер неоднократно говорилось о несчастной судьбе леди Увелтон, и лишь потому, что ее избранником стал лорд Элтби. А это, как ей казалось, малая часть горестей, которая может выпасть на долю человека. Что с того, что эта знатная особа свяжет свою судьбу с нелюбимым человеком, ведь это же не лишит ее всех радостей жизни. Неужели она не видит, как прекрасен этот дом, со всеми своими причудливыми «одеяниями», пейзажами морских баталий, геранями и лепестками роз на потолке. Но какое дело леди Увелтон до этого? Раньше она не знала никаких лишений, и, по-видимому, уже не узнает никогда.

Миссис Глендовер проверила все чашки и блюдца из фарфорового сервиза. Убедившись в достаточном блеске серебра чайных приборов и наполнив кувшин молоком, женщина поручила ей отвезти тележку к двери музыкальной комнаты.

— Вам не придется даже входить, – миссис Глендовер еще раз изучила содержимое тележки. – Мальчики сами со всем справятся.

Возле музыкальной комнаты она встретилась с Эммой — девушка стояла у самой двери, и прислушивалась к доносившимся звукам.

— Вы уже видели леди Увелтон? – позволив себе заговорить шепотом, Эмма отпрянула от дверного проема. – У нее сегодня необычайно красивый наряд. Вы должны обязательно его увидеть.

— Мне кажется, нам стоит отойти от двери, — она не разделяла любопытства Эммы по этому поводу. Что и могло интересовать и будоражить ее воображение, так это сама хозяйка наряда.

Эмма уже собралась ей ответить, когда неожиданно для обеих дверь в комнату ожила. Девушке удалось скрыться в тени от посторонних глаз, а ее ожидал яркий свет от камина. Первым, кого она увидела, был Стюарт — он словно перенял у нее эстафету, и с присущей ему ловкостью вкатил тележку внутрь. Все это заняло не больше минуты, после которой она могла считать свое поручение выполненным. Оставалось лишь одно — протянуть руку вперед и закрыть за собою дверь. И в это короткое мгновенье, пока ее пальцы еще не коснулись холодного металла дверной ручки, она увидела все до последней мелочи, все без исключений, все то, что так хотела увидеть…

Пред ней предстали двое седовласых мужей, сидевших по разные стороны шахматной доски и предававшихся раздумьям. Один из них был отцом леди Увелтон, другой — бароном Келтингом, и тоже ее отцом, названным так церковью и волей Божьей. Свет мягко ложился на умиротворенные лица мужчин, придавая их глубоким морщинам у рта и на лбу еще большей выразительности. Она успела заметить склонившегося над доской мистера Скотта — от его обычной и непринужденной манеры поведения не осталось и следа. Похоже, он был целиком поглощен исходом игры, опережая ее главных участников.

Далее, на самом видном месте в центре комнаты восседали две почтенные дамы, в зелени дивана тонуло многообразие оборок, складок и пелерин, искусно обшитых замысловатыми узорами кружев и атласных лент. Дорогие ткани, сливаясь одна с другой, отражали великое множество оттенков, представляя тем самым уникальную по своей красоте картину. Женщины вели неспешную беседу, не обращая ровным счетом никакого внимания на окружающих. Нелегко было угадать, кто из них приходился кровной, а кто крестной матерью леди Увелтон, так были схожи между собой эти дамы. Ее глаза задержались на столе и диковинных в эту пору фруктах и сладостях, после чего проследовали в уже знакомый ей угол. За фортепиано сидела молодая леди Увелтон. Она увидела девушку лишь со спины, и только неповторимая сила музыки могла говорить о ее натуре.

Мгновение уже истекло, но оно позволило ей насладиться минутной слабостью, чужим семейным благополучием накануне Рождества. Дверь уже закрывалась, когда она остановила свой взор на хозяине дома. Лорд Элтби стоял у камина — он, как и она, наблюдал за застывшими человеческими чувствами. Но вот что-то изменилось в его взгляде, выражении лица — он заметил ее, уже ускользавшую за дверью в полумрак коридора. Ее не могла не насторожить эта перемена в лорде Элтби. Она поспешила закрыть дверь в комнату и отойти от нее как можно дальше. Но ей так и не удалось восстановить утраченные силы духа. Дверь, как непослушный ребенок, вновь открылась, и на этот раз из комнаты вышел сам лорд Элтби. Его глаза горели, словно раскаленные угли камина, каждый мускул его лица застыл в немом ожидании. Все это было недобрым знаком…

— Эмма, что вы здесь делаете? — лорд Элтби едва не переходил на крик, — я уверен, вы будете куда более полезной на кухне.

Прислуга не нашла, что ответить. Проскользнув между ней и хозяином дома, Эмма тот час бросилась на кухню. Но лорд Элтби даже не заметил поспешного ухода девушки.

Он схватил ее за руку и потянул в обратном от кухни направлении. Спотыкаясь на всем ходу о каменный пол, она с трудом поспевала за мужчиной. Его рука с силой сжимала ее чуть выше локтя, и она едва понимала, куда они направляются в такой спешке. Пройдя еще несколько шагов, лорд Элтби остановился. Резким движением свободной руки он открыл дверь и втащил ее внутрь. Не смотря на гонку в коридоре, она узнала стены и камин библиотеки. В эту минуту ее вовсе не радовало разнообразие полок с книгами и свет от огня.

— Мисс Оутсон, похоже, вы окончательно лишились рассудка? – как только захлопнулась дверь библиотеки, лорд Элтби буквально набросился на нее. – Я заранее отвергаю мысль о том, что в этом замешана миссис Глендовер. И что бы вы ни замышляли, у вас ничего не выйдет, говорю это вам прямо…

Она не верила своим ушам, отказываясь даже искать причину такого неожиданного нападения лорда Элтби. Ведь она все делала так, как ей говорили, и шага не ступая без надобности или полученного на то разрешения. Так за что же ее упорно продолжают обвинять?

— Вы, верно, забыли о моих возможностях, мисс Оутсон, которые я сумел так наглядно продемонстрировать перед Генри Оутсоном, — его негодованию не было предела. – Откуда у вас это? – он указывал прямо на нее, — и учтите, я не потерплю обмана в своем доме.

— Боюсь, милорд, я вас не понимаю? – она услышала, как дрогнул ее собственный голос.

— Откуда на вас это платье? – не унимался лорд Элтби.

И это все? Причиной такой всепоглощающей агрессии стало обычное платье. Пусть даже оно не соответствовало внешнему виду прислуги, и не было предназначено для нее, это всего лишь платье, а одежда, по ее мнению, не заслуживала к себе такого чрезмерного внимания. Она и сама некогда была против такой идеи, но слова миссис Глендовер имели здравый смысл, отчего она и согласилась.

— Мое платье пришло в негодность, и я не успела его…

— Мисс Оутсон, вы меня не слышите, — лорд Элтби прервал ее на полу слове, — меня не интересует ваше платье, меня интересует то, что надето сейчас. Где вы его нашли?

— Мне его дала миссис Глендовер… — ничего другого, кроме как сказать правду хозяину, ей не удалось придумать.

— Я вам не верю, — его голос еще больше охрип, и теперь, казалось, звучал отовсюду.

Собрав остатки мужества, она заговорила.

— Но это правда, милорд. У меня нет причин вам лгать. Это решение было поспешным, но вынужденным с нашей стороны…

— Довольно, — нетерпению лорда Элтби мог предшествовать разве что его вспыльчивый нрав.

Он стоял вполоборота от нее, на расстоянии вытянутой руки.

— Я запрещаю вам носить это и любое другое отличное от вашей формы платье, – лорд Элтби произносил каждое слово с характерным натиском, — я запрещаю вам слушать миссис Глендовер в делах прямо не касающихся ваших обязанностей, я запрещаю вам… — он не нашел, что добавить, — и потрудитесь отдать платье миссис Глендовер.

— Я сейчас же его сниму, милорд, – она видела единственный выход из сложившейся ситуации в том, чтобы поскорее избавиться от этого платья и облачиться в старое.

Но ее слова вызвали у лорда Элтби неоднозначную реакцию. Он изменился в лице.

— Что?.. Что вы хотите этим сказать?

До нее уже доходил тот нелепый смысл, которым лорд Элтби наделил ее слова. Но как можно было предположить, что она это сделает при нем? По-видимому, он считает ее ничем не умнее Вилли, или того хуже. Он знал о ней слишком много, чтобы делать такие опрометчивые и, по своей сути, возмутительные выводы.

— Я хочу сказать, что немедленно вернусь в свою комнату и сменю его, – она чувствовала, как горят ее щеки, ладони стали влажными, и она тщетно пыталась скрыть от лорда Элтби, в каком стесненном положении оказалась.

— Прежде вы найдете миссис Глендовер, и передадите, с каким нетерпением я жду ее в библиотеке, — усмирив недавний гнев, лорд Элтби возвращал себе утраченное самообладание. – По крайней мере, вы должны были узнать, кому принадлежало это платье?

— Миссис Глендовер заверила меня, что оно принадлежало ее хорошей знакомой, и что в этом нет ничего дурного.

— Мисс Оутсон, ваша болезнь делается заразной, — лорд Элтби изобразил кривую ухмылку на своем лице.

Ей ничего не оставалось, как направиться за миссис Глендовер. У двери ее настигли слова лорда Элтби.

— Платье, которое на вас надето, мисс Оутсон, принадлежало моей матери…

Она стояла под проливным дождем. Мокрые волосы прилипли ко лбу, крупные капли воды стекали по щекам, губы дрожали от холода, тело бил озноб. Она всматривалась в окна дома, пытаясь увидеть в них знакомый силуэт, но сплошная пелена дождя скрывала все видимое перед ней пространство. Минуя дом, она уходила проселочной дорогой и не видела перед собой ничего, кроме темноты и нескончаемых потоков дождя. Она шла наугад, пытаясь разобрать тот нелегкий путь, что выпал на ее долю этой ночью. Промокшие ноги с трудом преодолевали новые препятствия – ветер и спутавшиеся одежды. Ей все чаще приходилось раздвигать ветви деревьев и разросшихся кустарников, а ноги проваливались в мягкий от влаги грунт. Она чувствовала, что заблудилась. Неожиданно к шуму дождя добавился еще один звук, пока отдаленный, но с силой нараставший и становившийся все громче. Это был лай своры собак, которая неслась прямиком на нее. И этот собачий лай приближался к ней столь стремительно, что от страха она потеряла возможность думать и только закрыла лицо руками. Тотчас животные настигли ее и повалили на землю…

Она открыла глаза.… На потолке комнаты гуляли едва заметные ночные тени, а с улицы доносились приглушенные звуки собачьей перебранки. Она приподнялась на кровати. Ее дыхание сбилось, и на лице выступила испарина. Это был всего лишь кошмарный сон, вызванный ужасами минувшего вечера. Она провела рукой по холодному лбу и глубоко вдохнула воздух комнаты, успевшей за ночь остыть… Нет, ей так не уснуть. Она поднялась с кровати и зажгла небольшой огарок свечи. Накинув на себя стеганое одеяло, она стала у окна. Едва ли эту ночь можно было назвать безоблачной, но даже в те редкие минуты, когда луна озаряла землю своим голубым светом, были видны лишь размытые очертания деревьев сада. А те представлялись ей причудливыми фигурами животных, случайно заблудших в эти края. Даже темнота этой, казалось, нескончаемо долгой ночи была ей в тягость, и ныне все напоминало о чем-то бесповоротно ушедшем в ее жизни. Она больше не боялась, что ее могут лишить работы и выгнать из дома лорда Элтби, невесть откуда взявшееся новое чувство говорило о том, что она будет еще долго работать под господским кровом. Однако ее душа все еще не находила покоя. И в этом смятении блуждало ее сознание, как некогда во сне блуждала она сама. Накануне, вернув злополучное платье миссис Глендовер, она твердо знала, что ее ждет бессонная ночь. Но она не противилась ей, готовясь встретить рассвет у окна.

Вчерашний вечер не выходил из ее головы. Она помнила искреннее недоумение на лице миссис Глендовер после разговора с лордом Элтби. По ее словам, она и допустить не могла, что способна так оскорбить глубокие чувства сына, и все твердила, как сама любила и уважала покойную. Но, зная лорда Элтби, она скорее готова была понять реакцию хозяина дома, нежели поведение миссис Глендовер. Она силилась представить чужого ей человека в строгих темным нарядах, которые носила ее мать, и воображение тотчас рисовало всю нелепость такого перевоплощения. Не было сомнений — лорд Элтби чрезвычайно оберегал свое прошлое, чтил память о нем, как о наиболее дорогом наследии. Она не упрекала лорда Элтби, и причина, по которой хозяин так себя вел, была ей очевидна. Более того, она оправдывала и его тон, и его поведение. Ко всему случившемуся, у нее не осталось сил, чтобы проведать Вилли, но, дав себе слово ухаживать за больным, она обратилась к Эмме с просьбой подняться к ребенку и напоить того бульоном.… И это все, что ей удалось сделать в тот вечер.

Она стояла у окна и с грустью думала о предстоящем Рождестве. Этот день будет наполнен праздничным духом и радостными поздравлениями, а ее сердце отчего-то не находит нужных слов даже для самой себя. Ее ноги устали, и она решила присесть на стул. В таком положении она видела лишь верхушки деревьев и еще господствующую на ночном небе луну. Где-то в глубине души, там, где обычно память хранит первые весенние лучи и детский смех, таилось новое волнение, имя которому подобрать ей было не под силу.… Она уснула, но сон был слабым, и уже к утру ее голова налилась свинцовой тяжестью.

Она проснулась от стука в дверь.

— Доброе утро, — голос из-за двери принадлежал Эмме.

Она беззвучно пересекла комнату и отворила засов.

— Надеюсь, я вас не разбудила?

— Доброе утро, Эмма, – она впустила девушку в комнату. – Нет, я рада, что вы пришли.

— С Рождеством вас, — Эмма вся сияла, как и подобает юным созданиям в такой праздничный день.

— И вас с Рождеством, – она все еще пыталась привести себя в порядок.

— Я нарочно встала пораньше, чтобы мы могли проведать Вилли. Он вчера спрашивал о вас, и, я думаю, ему будет приятно, если мы первыми поздравим его.

— Вы правы, – она и сама об этом думала ночью.

— Тогда нам стоит поспешить. Миссис Глендовер собирает всю прислугу в гостиной ровно в восемь.

Они поднялись по лестнице и стали у двери в комнату Вилли. На стук никто не ответил, и Эмма заглянула в комнату.

— Никого нет, идемте.

Эмма вошла первой, а она следом за ней. Закрыв за собой дверь, обе направились к кровати мальчика. Вилли еще спал. Его взъерошенные волосы разметались на белой подушке, а перевязанная рука лежала поверх шерстяного покрывала. Она коснулась лба мальчика — жара не было, и его сон был еще крепким.

— Похоже, он заснул только под утро, – она повернулась к Эмме, — нам лучше зайти после завтрака.

По случаю праздника миссис Глендовер выбрала темно-вишневый чепец и выглядела теперь весьма почтенно во главе обеденного стола. Все гости лорда Элтби отправились в церковь пешком, и пока их ожидали к завтраку, миссис Глендовер не преминула еще раз напомнить о распорядке дня. В заключение своей речи она поздравила своих подопечных с праздником и пожелала всем благополучия в следующем году. И уже спустя минуту комната наполнилась дружескими рукопожатиями и пожеланиями долгих лет.

— А вот и вы, дорогие мои, — миссис Глендовер скоро оказалась возле них, — леди Увелтон привезла пожертвования для деревенских детишек, и ей понадобится наша помощь. А пока гости не вернулись, мы все вместе отправимся пить чай…

Среди всего прочего на столе были книги, журналы и замшевый тубус с картами. Теплые вещи и вязаные носки, уложенные горой на полу, напоминали ей о сельской жизни и безмятежных днях своего детства. А вот куклы в атласных платьях и красочные животные были в диковинку. Они больше привлекли внимание Эммы.

И пока Эмма раскладывала игрушки перед собой, она увлеклась повестями с множеством незатейливых картинок для самых маленьких. Так она ожидала прихода леди Увелтон. Завтрак длился уже больше часа, отчего ожидание становилось все более тревожным. Но вот дверь в гостиную открылась, и на пороге появилась молодая особа в лиловом платье, воздушная ткань которого заполнила весь проем, а голос, последовавший за ней, без сомнений, принадлежал миссис Глендовер.

— Как видите, леди Увелтон, все готово. Мои девочки с радостью помогут упаковать одежду и игрушки.

Она увидела девушку с тонкими чертами лица, большими серыми глазами и безупречной осанкой. Но удивительным было другое: ни выражение этого лица, ни манера держать себя не выдавали в ней, как часто любила говорить миссис Глендовер, панического страха. Ничего, кроме умиротворения и, быть может, едва уловимой печали в глазах. Она, как никто другой, могла распознать в человеке скрытое беспокойство и была твердо убеждена, что волнение трудно прятать за маской безразличия.

С чем она и могла согласиться, так это с особым цветом лица леди Увелтон. Прозрачная кожа была столь бледна, сколь и нежна. Пред ней представилось необычайное сочетание бледных скул и алых губ. Она посчитала это красивым, равно как и саму леди Увелтон, смотревшую прямо, открыто, и без тени смущения.

Прислуга занялась упаковкой книг, игрушек и теплых вещей в плотную бумагу. Присоединившись к общему делу, она продолжила незаметно для остальных изучать леди Увелтон, но та лишь однажды заговорила с миссис Глендовер. Она услышала приятный, мелодичный голос, который хозяйка сумела наделить особой интонацией. Ей все нравилось в этой девушке. Именно такими ей казались лучшие представители высшего света, обладающие ясным взглядом и безукоризненными манерами. И при всем этом лорд Элтби выказывал явное и неприкрытое пренебрежение к скорому браку с леди Увелтон. Она не могла найти ни одного изъяна в мягких чертах лица и тонком стане молодой женщины, окутанном в такие не присущие для зимы цвета и ткани. Подобной возвышенной красотой нельзя было не восхищаться, но привычная требовательность лорда Элтби оказалась выше всей этой юношеской прелести и очарования.

Дверь в гостиную вновь широко распахнулась. На этот раз к ним присоединились две почтенные дамы, в которых она без труда узнала леди Увелтон и леди Келтинг. И если вчера вечером ей не удалось угадать кто из них кто, сегодня утром мать леди Увелтон выдала себя сама.

— Элизабет, дитя мое, тебе не обязательно в этом участвовать, – женщина была так же хороша, как и ее дочь, с той лишь разницей, что ее волосы уже слегка посеребрила седина, а в уголках таких же больших серых глаз собралось множество мелких морщин. Но все это было ей даже к лицу — куда больше, чем неодобрение в адрес благотворительного занятия дочери.

Мать так и не дождалась ответа от дочери. Молодая леди Увелтон снисходительно покачала головой и вернулась к разодетым игрушкам. Похоже, девушка обладала нехарактерной для такого юного возраста выдержкой. Она еще раз уверила себя в том, что леди Увелтон заслуживает искреннего и неподдельного интереса к своей персоне.

— Миссис Глендовер, — леди Келтинг тем временем уже располагалась на диване, — мы слышали, что в доме превосходная семейная галерея?

— О, да… — миссис Глендовер оживилась и принялась охотно отвечать. – На втором этаже в мраморном зале, и я с радостью возьмусь ее вам показать …

— Благодарю вас, но нам бы хотелось получить в провожатые лорда Элтби, — леди Келтинг загадочно улыбнулась и вернулась к изучению оставшихся на столе книг.

И, как по заказу этой великосветской дамы, в гостиную, где каждый из присутствующих уже успел подыскать занятие по вкусу, вошел сам лорд Элтби. Он был как и прежде одет в черный костюм. Этот цвет неделимо преобладал во всей его одежде. Исключением в праздничный день стало то, что костюм был сшит из бархата, отчасти придававшего некоторую мягкость резким чертам его лица. А главное, лорду Элтби удалось сохранить за собой неподдающуюся никаким объяснениям способность выглядеть столь безупречно, чтоб ни у кого не возникло и доли сомнения относительно его исключительного вкуса.

— Дамы, — лорд Элтби обратился к леди Келтинг и леди Увелтон, после чего развернулся к столу, — леди Увелтон.

Молодая особа в это время передавала Эмме очередную порцию книг. Он едва заметно кивнул в сторону миссис Глендовер и направился к столу. Не могло быть и речи о том, чтобы он снизошел до обращения к ней или к Эмме, и это устраивало ее как нельзя лучше. Она, скорее, опасалась неуместного внимания хозяина, нежели смогла бы принять его за честь. Лорд Элтби стоял спиною к ней, равно, как и молодая леди Увелтон, едва достававшая до плеча мужчины в черном. Впрочем, высокий рост лорда Элтби выделялся даже среди остальных мужчин. Теперь она видела в них будущую супружескую пару, скорый союз которой сможет объединить два древних рода, их имущество, земли и, надо полагать, два таких несхожих между собой характера. И что-то ей подсказывало, что исключительный нрав леди Увелтон и ее темперамент способны усмирить неугомонных демонов лорда Элтби.

— Лорд Элтби, вы не могли выбрать более удачное место, — тишину комнаты нарушил глубокий голос пожилой леди Увелтон, — Элизабет, дорогая, ты только посмотри, вы стоите под омелой…

Воздух гостиной казался накаленным. Довольно безобидное высказывание леди Увелтон сиюминутно прервало ход непринужденной беседы. Она увидела, как руки молодой леди Увелтон безжизненно опустились — их больше не занимал большой сверток, из которого все еще виднелись бледно-розовые уши зайца. Она силилась угадать выражение лица лорда Элтби, но тот упорно не желал поворачиваться в сторону дивана, где по-прежнему сидела мать леди Увелтон. Мгновенно ей передалось и всеобщее напряжение. Леди Келтинг отложила книгу, а миссис Глендовер, боясь нарушить тишину в гостиной, продолжала стоять на месте. Из-за стола выглядывали непослушные завитки и синий чепец Эммы, которая, как и она, оставила свой сверток в покое. Все ожидали, что кто-то решится прервать затянувшееся молчание. И в глазах каждого читалась надежда на то, что первым заговорит лорд Элтби.

— Миссис Глендовер потрудилась на славу, не так ли? – лорд Элтби отошел в сторону окна. – В гостиной омелы достаточно, чтобы заключить еще не один сердечный союз. Прошу простить меня.

С этими словами он направился к двери, и уже спустя доли секунды растворился в безлюдном коридоре. Миссис Глендовер тоже покинула гостей, сославшись на скорые приготовления к рождественскому ужину. Вскоре последовала ее примеру и удалилась молодая леди Увелтон, успев перед тем закончить с подарками для местных детишек. И по тому, как скоро дом наполнился музыкой, и зазвучала пятая симфония Бетховена, было не трудно угадать перемену в настроении девушки. Слышать знакомую мелодию ей было непросто, она возвращала едва утихшие в ее сердце воспоминания, но вместе с тем, «тема судьбы» была ей так дорога и близка с детства, что она отдалась на милость случая и безучастно неслась в благозвучном порыве. Так же хорошо играла и ее мать, почитавшая музыку превыше всего, превознося ее на самый высокий пьедестал своего существования.

День выдался холодным. Гости так и не решились на послеобеденную прогулку на свежем воздухе. Затянутое небо то и дело рвалось освободиться от уз, сковывающих его столько дней и ночей, и излить на землю все тяжести нелегкой доли. Утренний эпизод был исчерпан, однако ее не оставляла мысль о причине такого несдержанного поведения лорда Элтби. Она предполагала, что общение с леди Увелтон скорее будет в тягость хозяину, нежели сможет его приятно порадовать, что само по себе было маловероятным. Ее удивляло то читающееся между строк всеобщее и всецелое презрение лорда Элтби. А между тем, леди Увелтон предстала перед ней истинной леди, наделенной благородством и добродетелью. И этого было достаточно для чувства глубокого уважения, которое она теперь испытывала к этой девушке. Она мало знала людей, но их мир, где остаться одной не кажется такой большой потерей, непременно нуждался в исцелении. Она еще могла принять незаслуженное обращение с собой и себе подобными, но леди Увелтон была достойна лучшей участи…

Ни внутренняя борьба, ни желание понять столь непростое отношение к жизни не помешали ей вдоволь насладиться рождественским днем, который несмотря ни на что был насыщен множеством радостных событий. Вилли пошел на поправку. И уже после обеда миссис Глендовер отпустила его вместе с Эммой к конюшне, где мальчик то и дело твердил об обещанном лордом Элтби скакуне. После прогулки Эмма вернулась на кухню. Жизнерадостный облик девушки больше походил на утренний бутон, которому еще предстоит раскрыть нежные лепестки, обнажив свое сердце майскому солнцу. На лице Эммы выступил здоровый румянец, с таким усердием та расхваливала лошадей лорда Элтби. Придя в себя, девушка подключилась к остальной прислуге. На кухне по обыкновению всем заправляла миссис Ларсон. Работы было много, но все трудились слаженно и дружно, отчего атмосфера среди пудингов и мясных рулетов была еще более праздничной.

Между тем Эмма напомнила ей о предстоящем походе в деревню. Девушка заверила ее, что они смогут отправиться вдвоем, как только гости разойдутся по своим комнатам. А это, как она полагала, должно произойти не раньше полуночи. Ночные увеселенья были недопустимой вольностью в ее давно ушедшей юности, поскольку в силу воспитания и семейных устоев претили всем моральным урокам. Однако сегодня все это представлялось ей далекими и безвозвратно ушедшими отголосками прошлого, и после проведенных в одиночестве лет она готова была пересмотреть свое отношение к былым наставлениям.

— На главной улице соберется вся деревня: взрослые, дети и даже умудренные годами седовласцы; местные жители будут танцевать, водить хороводы и угощать миндальным печеньем, — Эмма перешла на шепот, — поверьте, будет куда веселее, чем среди наших гостей. А к тому времени, как мы с вами освободимся, уже потемнеет, и в округе зажгут факелы.

До вечера ей не довелось встретиться ни с лордом Элтби, ни с его гостями. Миссис Глендовер сообщила о том, что все должны быть готовы ровно в семь, когда подадут горячее и соусы.

От белоснежной скатерти стола нельзя было отвести взгляд — все сияло, а запахи яств смешиваясь между собой, поднимались высоко к потолку. И только едва уловимые ароматы специй и пряностей задерживались у самого стола, придавая этому великолепию совершенные очертания. Все остальное время она с Эммой трудилась на кухне. Хорошо изученная дорога из кухни в гостиную была в этот вечер переполнена людьми. Грандиозные приготовления были окончены в срок, и все с облегчением вздохнули. К семи часам, как и полагала миссис Глендовер, стол ломился от изобилия блюд. Воспользовавшись свободной минутой, она вернулась в свою комнату и поспешила привести себя в порядок. Она быстро умыла лицо и шею, наново уложила волосы и надев чепец вновь направилась на кухню. В коридоре она встретилась с миссис Глендовер.

— Все вышло весьма недурно, — миссис Глендовер подхватила ее за руку, и так они вместе направились в сторону кухни, — уже скоро вы с Эммой сможете отправиться в деревню. Я не позволила взять с вами Кити, и думаю, вы со мной согласитесь, что она еще совсем ребенок. — Она едва заметно кивнула в ответ. — Вам же, Лидия, отдых пойдет на пользу. Вы столько недель трудитесь без единого выходного, который по праву имеет каждая из нас. Поэтому веселитесь от души. Единственное, о чем я вынуждена вас просить, так это присмотреть за Эммой. Она хорошая девочка, но порою забывает о том, что работает у почтенной и всеми уважаемой особы. На вас, в отличие от нее, я могу целиком положиться.

В полночь гости лорда Элтби разделились на две группы — мужская ее половина во главе с хозяином дома обосновалась за карточным столом, а дамы предпочли азартной игре высокое искусство. Но то ли от столь насыщенного дня, то ли от отсутствия мужского внимания, надолго их не хватило. Большой дом тонул в тишине, и тем более отчетливо слышались праздничные бравады, то и дело доносившиеся из деревни.

Миссис Глендовер с рвением выступила с напутственным словом перед своими подопечными. Эмма уже не слышала указаний доброй женщины — она была далеко, весь вечер девушка неустанно следила за временем и прислушивалась к звукам, долетавшим из-за дверей кухни.

Они так спешили в деревню, что она едва поспевала за Эммой. Девушка легко преодолевала вымощенную камнем улицу. Выдалась на редкость ясная ночь, и даже пасмурный день и холодный ветер не принесли столь нежелательных перемен в погоде. Вдалеке виднелась собравшаяся толпа. Крики и смех с каждым шагом доносились все отчетливей. Было много света от огня костра и факелов. Приблизившись к толпе практически вплотную, она смогла среди прочего шума разобрать разудалую игру на волынке. Эмму встретила деревенская девушка и увлекла за собой. Чтобы не потеряться из виду, Эмма взяла ее за руку. Большая часть жителей беззаботно плясала, выстроившись длинными шеренгами друг напротив друга. Они остановились у длинного деревянного стола, который теперь служил подмостками для местных рассказчиков и зевак. Лакомства, которые были приготовлены для всеобщего застолья, пришли в негодность. Но внимание остальных к столу по-прежнему подогревалось несколькими большими кувшинами, к которым, то и дело, прикладывалась чья-то рука. Эмма протянула здешней девушке две больших кружки, и та наполнила их темной жидкостью.

— Это эль, — Эмма предложила ей налитый до краев кружки напиток. — Выпейте немного — скоро здесь станет холодно, а это согреет наши ноги и руки.

Она осторожно пригубила пенистый напиток с легким ароматом хмеля и ячменя и горьковатым привкусом. Спустя мгновение внутри нее разлилось долгожданное тепло, которое больше походило на тепло от огня или горячей воды. Она сделала еще несколько внушительных глотков и поставила кружку с оставшимся элем обратно на стол. Эмма тем временем отправилась танцевать, и было так естественно видеть ее охваченной радостным танцем в кругу шумной толпы. Она не могла решиться на такое веселье, но и остаться вовсе равнодушной не было сил. Она принялась хлопать в ладоши. Вокруг танцующих пар собрались люди, которые как и она поддерживали сородичей и друзей, хлопая в ритм музыки.

Ей нравились эти добродушные люди с улыбками на лицах. Ей давно не было так хорошо; достаточно было просто присутствовать среди этого праздника, чтобы хоть на короткий и такой быстротечный миг забыть о своих горестях. Жизнь этих людей ей была близка куда больше, чем нынешняя. Рождественский дух витал в воздухе, напоминая о своей многовековой силе. От всего происходящего, и не исключено, что от выпитого эля цвета стали ярче, а ощущения — острее. Она смеялась, и это была не просто случайная улыбка — это был непринужденный и искренний смех. Как давно этого не происходило с ней, как долго ей не удавалось даже приблизиться к сегодняшним по-настоящему светлым ощущениям. К ней вернулась Эмма, но лишь для того, чтобы перевести дух и утолить жажду элем.

— Вам здесь хорошо? — девушка с трудом говорила, не успев до конца отдышаться после неистовых танцев. — Мне кажется, да. Я не видела, чтобы вы когда-нибудь так смеялись.

Эмме не довелось услышать ответ, коренастый парень подхватил ее под руку, и та снова закружилась в водовороте танца. Девушка не ошиблась — ей было хорошо на деревенском празднике. Она еще раз отпила из кружки с элем, после чего двинулась на поиски музыканта. Ей непременно хотелось добраться до него. Она сумела разглядеть, что тот находился на противоположной стороне. Несмотря на бурное гулянье и изрядное количество выпитого, мужчины были вежливы и почтенны, и не позволяли себе лишнего. Детей в такой поздний час уже давно отправили по домам, за ними следом ушли и пожилые люди. На улице остались все те, у кого было вдоволь сил, чтобы без труда проплясать целую ночь. На волынке играл увесистый детина, которому то и дело подносили эль. От долгой игры на его лбу выступили капли пота. Впрочем, ни усталость, ни холод зимней ночи не могло смутить раззадоренного публикой музыканта. Она могла бы часами наблюдать за работой дюжих и натруженных рук, но подле мужчины музыка звучала с такой оглушительной силой, что она поспешила вернуться на старое место. Все та же знакомая Эммы похлопала ее по плечу. Девушка предложила ей еще немного эля, но она отказалась. Однако та проявила настойчивость, и спустя танец снова коснулась ее плеча. И чтобы на сей раз не обидеть радушную хозяйку, она решила принять предложенный напиток. Она повернулась к ней, но вместо миловидного образа девушки увидела суровые черты мужского.

— Я вижу, вам нравятся танцы, мисс Оутсон, – лицо лорда Элтби было в тени, но голоса ей вполне хватило, чтобы ощутить леденящий тело и душу холод. – Здесь излишне светло и к тому же шумно. Пройдемте в сторону.

Лорд Элтби не имел права так вольно распоряжаться своею прислугой в столь позднее время, но ослушаться этого человека было непросто, более того, это могло привести к самым непредвиденным для нее последствиям. Она направилась следом за ним. После ярких вспышек костра ей потребовались некоторые усилия, чтобы глаза привыкли к сумеркам. Они прошли не больше дюжины шагов и остановились. Впереди их ожидал мистер Скотт, который не без труда удерживал двух лошадей на месте.

— Роберт, мне были бы куда более приятны знаки внимания юных особ, а вместо этого приходится терпеть «нежности» твоей Зарканы, которая на дух меня не переносит.

Услышав свое имя, лошадь вновь попыталась освободиться из «объятий» чужака, резко дернув головой в сторону хозяина, но тщетно. Мистер Скотт и на этот раз удержал поводья. Она могла только предположить, сколько сил и умения необходимо для такого обращения с животными.

— Ты прав, Джереми, – лорд Элтби еще ближе подошел к своей лошади и забрал поводья у мистера Скотта. – Мы привяжем их у столба, — он пальцем указал в сторону деревянной изгороди у края дороги, — здесь их никто не побеспокоит.

Оставаясь неподвижной и не проронив ни звука, она продолжала наблюдать за мужчинами. В темноте они походили на средневековых рыцарей, доблестью которых мог гордиться одержавший победу народ.

— Надеюсь, я не опоздал, — мистер Скотт пребывал в прекрасном настроении, — теперь посмотрим, на что годятся ваши деревенские танцы.

С этими словами он устремился в сторону музыки и веселья. Лорд Элтби предпочел остаться в тени, и едва мистер Скотт оказался на внушительном от них расстоянии, обратился к ней.

— Местные жители не жалеют ног, а между тем, уже сегодня их ожидает тяжелая работа…

Она молчала. Разговор с лордом Элтби не внушал ей особого доверия, и эта позиция ей представлялась наиболее уместной.

— Какие новости от доктора? – лорд Элтби с присущей ему непосредственностью изменил тему разговора. Но, в отличие от предыдущего высказывания, это не вынуждало ее обнажать свои мысли перед лордом Элтби.

— Насколько я могу судить, милорд, хорошие, – желая согреться, она потирала озябшие ладони. Вдали от костра холод брал верх, пробирая ее тело сквозь накидку и платье. – Он передавал поздравления и обещал наведаться к вам после праздников.

— С какой это стати он передает мне поздравления? – внезапно голос лорда Элтби изменился, и эта перемена была ей не по душе. – Вы уже сообщили ему, где живете?

Искренне недоумевая над тем, что произошло, она продолжала смотреть на силуэт мужчины, что как гора возвышался над ней. Можно было подумать, что речь идет о совершенно незнакомом ему человеке, а между тем, именно он направил Вилли к доктору Рилкоту.

— Отвечайте, вы возобновили переписку с доктором Литхером? – лорд Элтби повысил на нее голос и перешел в наступление.

Упоминание о докторе Литхере многое прояснило. Прежде всего, причиной недоразумения оказалась нелепая и, увы, далеко не первая в случае с лордом Элтби ошибка. Она совершенно не подозревала, что лорд Элтби помнит о недавнем письме. Но, как видно, он не только помнил, но и желал знать много больше о его содержании.

— Прошу извинить меня, милорд. Боюсь, я неверно истолковала ваши слова, — она глубоко вдохнула холодный воздух улицы и продолжила, — предположив, что вы справляетесь о докторе Рилкоте, которого, если вы помните, мы некогда навещали с Вилли.

— Деревенский врач меня интересует меньше всего, — он подошел к ней ближе. – Ну, и каковы же ваши отношения с доктором Литхером?

— Я позволила себе обратиться за помощью к миссис Глендовер и отправила письмо с ответом. Но, уверяю вас, милорд, в нем я предельно ясно дала понять, что общение между нами более не может продолжаться.

— Это еще ничего не значит, мисс Оутсон.

Она заметила в руках лорда Элтби короткий кожаный хлыст, которым тот искусно рассекал пространство подле себя.

– Отныне он знает, где вы находитесь, и наверняка воспользуется этим, дабы вовлечь вас в очередное лишенное смысла предприятие. И я могу только вообразить, какими «неоспоримыми» доводами ему пришлось руководствоваться в своем письме.

— Ничего и близко из того, что вы предположили, милорд, в письме написано не было, –разговор между ними отнюдь не соответствовал ее представлению о должном обращении знати со своей прислугой.

— В таком случае, что было угодно этому господину от вас? – лорд Элтби как и раньше требовал от нее объяснений.

Она молчала. У всего были свои негласные границы дозволенного, та черта, переступать которую было крайне рискованно, и к которой лорд Элтби сумел приблизиться вплотную.

— Впрочем, мне и без вашей помощи будет не мудрено угадать смысл его письма, – лорд Элтби все больше увлекался чуждой ему историей. – Люди таких нравственных взглядов и убеждений, как доктор Литхер, способные польститься на малоимущих и больных, могут преследовать лишь одну-единственную цель – прощение. Ко всей прочей низости, они желают выйти из мутной воды чистыми, не замарав себя непозволительными в их положении слабостями. Но мой вам совет, мисс Оутсон, не верьте таким, как он, – лорд Элтби был уже довольно близко, чтобы перейти на шепот. – Он скорее повторит ошибки прошлого, чем усомнится в себе. Так не лучше ли его оставить наедине с собственными муками?…

— Прошу вас, — она силилась не выдать своих чувств перед лордом Элтби, но тот как никто другой был близок к истинному положению дел.

— Не стоит просить, лучше воспользуйтесь моим примером, – дыхание лорда Элтби обжигало ей лоб. – Я убежден, что на нашей бренной земле прегрешивших душ несоизмеримо больше праведных. Ваша компания только вселит в одного из них ложные ожидания на светлое спасение, но, по сути, ни ваше прощение, ни вы не способны ничего изменить.… Тогда ответьте мне, какой прок в таком прощении?

В предутренней дымке тонули крыши деревенских домов. Звезды подобно первому снегу таяли в пробуждавшемся от сна небе. Музыка стихла, но жители поселка не спешили расходиться по своим домам. Они грелись у смирившего свои пламенные языки костра, а одинокий, полный грусти голос разносил по безлюдным окрестностям тревожную историю о несчастной любви.

— Позвольте узнать, милорд, могу ли я надеяться на то, что когда-нибудь мне откроются подлинные причины гибели дяди? – она не ведала, что говорит. Желая убедиться в действительности происходящего, она не спеша провела рукою по горячему лбу. Голос не повиновался ей, а значит, и сердце, молчавшее столько дней, не слушало ропота ее души. В ней говорило то немногое, что осталось от нее самой, то исключительное в своем роде право, не прикрытое множеством обязанностей ее нынешнего положения.

— Отчего вы не спали этой ночью? – лорд Элтби оставил ее вопрос без ответа. Однако и это безучастное молчание вселяло в нее хрупкую, как сам рассвет, надежду. Она наберется терпения и будет покорно ожидать того дня и минуты, когда неведомые ей завесы падут.

– Я видел свет в вашей комнате и неподвижный силуэт у окна. Вас мучает бессонница, мисс Оутсон?

— Да, милорд, но я уже привыкла к ней, – что-то заставило ее поднять глаза и встретиться с открытым взглядом лорда Элтби.

— Я больше предпочитаю ночные прогулки по саду. По крайней мере, они способствуют трезвости разума и ясности мысли. Но вам лучше воспользоваться одним из несчетного множества советов миссис Глендовер, ее травы и наговоры помогут вам избавиться от ночных бодрствований, – в эту минуту лорд Элтби больше походил на провинциального сквайра, который печется о благосостоянии своей прислуги, нежели на грозного вершителя судеб. – Ни к чему вам ломать голову над тем, что свершилось, и чего уже не изменить никому из нас.

— Поверьте, милорд, прошлое не дает мне покоя, – она говорила так тихо, что даже неровное дыхание лорда Элтби могло заглушить ее голос. Благодаря этому и ее собственное дыхание утратило привычный ритм. Она пыталась наполнить легкие воздухом до отказа, но те нарочно не могли утолить свой неуемный аппетит.

— Правда не избавит вас от страданий, мисс Оутсон, – лорд Элтби хотел продолжить, но вовремя остановился.

— Я не боюсь страданий, милорд. И вовсе не стремлюсь к избавлению, – она перевела дух, — от моей жизни так мало уцелело, что я уже не ищу спасения, а всего лишь пытаюсь понять, что стало тому виной.…

Ее тело испытало на себе тяжесть – что-то с силой сжало плечи, лишая ее и без того шаткого равновесия. Она не видела, но отчетливо ощущала сильные мужские руки на своих плечах. Лорд Элтби сковал ее движения, а ей, не желавшей нарушить воцарившееся между ними молчание, не оставалось ничего другого, как покорно принять это неизбежное бремя.

— От чего вы дрожите, мисс Оутсон? От холода или от страха? — его глаза в свете занимавшегося утра походили на две бездонные черные дыры, которые не могли не притягивать своей глубиной, подобно тем морским пучинам, что так привлекали ее внимание на картинах лорда Элтби.

С незримых и далеких горных вершин до них доносился безмятежный шепот странствующего западного ветра. Лорд Элтби ослабил хватку. Мгновение спустя его пальцы легко коснулись ее онемевших ладоней.

— У вас ледяные руки, — он уже давно говорил в полголоса, не заботясь о том, слышит ли собеседник его речь. – Вы замерзли… — лорд Элтби с силой стиснул ее руки. Его рукопожатие было убедительным и жарким. Такому человеку был незнаком холод, как и чувство страха, о котором он так беззаботно упоминал.

— Самое время мне возвратиться к работе, милорд, — она все еще находилась во власти своего хозяина.

— Надо полагать, закончилась еще одна бессонная ночь, мисс Оутсон.

Лорд Элтби круто повернул голову и незаметно отпустил ее ладони. Мистер Скотт и Эмма приближались к ним. Она лишь недоумевала о том, как лорду Элтби удалось их увидеть, ведь все это время лицо мужчины было обращено к ней. Глаза мистера Скотта и Эммы светились от радости и недавнего веселья, ничем не выдавая усталости после долгой ночи.

— Ты знаешь, Роберт, мои ноги еще не скоро забудут сегодняшние танцы, — и как в подтверждение сказанному, мистер Скотт похлопал лорда Элтби по плечу. Но тот не ответил, а, повернув в сторону лошадей, уверенно зашагал прочь. Мужчины проворно оседлали сонных животных, взяли курс к дому и быстро скрылись из виду.

Она встретила рассвет под несмолкаемые разговоры Эммы о празднике на полпути к дому лорда Элтби. Сегодняшний день обещал быть ясным. Но мысли все еще путались в затуманенной голове, и она не до конца помнила все то, что произошло с ней этой ночью. Ей нужно было как можно быстрее добраться до теплой кухни, выпить крепкого чая и услышать спокойный голос миссис Глендовер…

«Как же я, должно быть, никчемно выгляжу перед ним со всей своей робостью, серостью и незначительностью. А он словно нарочно не замечает моего плачевного состояния, или тешит себя этим, искусно скрывая собственный триумф, торжествуя от каждого моего неуклюжего слова, или того хуже, его отсутствия. Значит ли это, что он сознательно заточил меня в своем доме и сковал негласными оковами — заставил увидеть жизнь чужими глазами, глазами тех, чье сердце еще полно надежд на будущее. Но, похоже, пришло время расплаты за неискушенную веру в силу перемен, за то, чему не суждено случиться. Но зачем, спрашивается, это ему понадобилось? Ведь при всех его эскападах и непростом характере, он не был склонен к лишенным смысла поступкам. И что бы ни произошло с ним в прошлом, я никоим образом не была причастна к этому, тогда как жизнь сама истязала меня, не жалея на то средств», – она пыталась найти разумные объяснения событиям прошедшей ночи.

«…Стало быть, движимый дружескими чувствами лорд Элтби вызвался сопровождать мистера Скотта на деревенский праздник. И вполне понятно, что на этом его благодетельное участие закончилось. Не пристало виконту и придворному английской короны пускаться в пляс с хмельными ремесленниками и их женами. Вместо этого он нашел себе более достойное занятие, учинив мне настоящий допрос. А что же я? Невразумительных ответов и препинаний мне оказалось недостаточно, и я позволила себе заговорить о дяде. Могла ли я быть столь опрометчивой и потерять бдительность?.. Но это еще не все. Он не просто повергнул меня в глубокое смятение, избавив от возможности здраво оценивать ситуацию, ему хватило ума и сил предположить то, к чему я безуспешно шла долгие и бессонные ночи, враз доказав свое абсолютное превосходство надо мной. И все же он не учел одного — окрыленному меткими порицаниями чужих жизней трудно увидеть несовершенства своей…Впрочем, что с того, если я не в состоянии высказать собственных предположений вслух? Я не гожусь ему в оппоненты. И он это знает, пользуясь сим беспрепятственно и при любом удобном случае…Что ж, бесполезно искать в нем пороки в оправдание себе. Да, я ошибалась, и все мои промахи были ему заметны. Сегодня я еще слабее и уязвимей, нежели в те первые минуты своего пребывания в доме. И правда заключается в том, что я боюсь потерять эту жизнь так сильно, что страшно себе сознаться…»

Ее беспокойный ход мыслей прервали. В кухню вошла Эмма, которая все утро оказывала посильную помощь миссис Глендовер среди гостей лорда Элтби. А те, не выдумав ничего нового, расположились в музыкальной комнате. Она не желала больше думать ни о гостях, ни о самом лорде Элтби. Но чем сильнее было ее желание, тем меньше удавалось следовать ему.

— Они решительно против прогулки, — Эмма присела подле нее, обреченно облокотившись на кухонный стол.

– А между тем, сегодня солнечно, и ветра нет… Удивительно, — девушка, прикрыв ладонью рот, зевнула. – Разве вы не хотите спать, Лидия?

— Не думаю…. Но вот от прогулки я бы не отказалась.

Обе девушки лукаво улыбнулись. Вернувшись в дом Лорда Элтби, они только и успели заглянуть к себе в комнату на утренний моцион. О большем не приходилось думать — словно шумный улей, не ведающий отдыха и сна, их встретила гостеприимная обитель.

— Лорд Элтби пожелал подать шампанское для наших гостей, — в кухню вошла миссис Глендовер, от хлопот по дому ее щеки горели подобно огню в плите.

— Вы, Эмма, отправляйтесь к мистеру Крилтону в погреб, а вы, Лидия, ступайте со мной, и захватите по дороге Вилли. Леди Увелтон подготовила для него подарок.

По веселому смеху и возне у входной двери она без труда обнаружила Вилли – тот по обыкновению путался в ногах мистера Брауна и, как свойственно всем детям в его возрасте, уже успел позабыть о недавнем происшествии. Теперь лишь перевязанная рука была немым напоминанием о случившемся. Она подхватила ребенка и направилась вслед за миссис Глендовер. Остановившись у дверей в музыкальную комнату, она убрала под свой чепец выбившиеся за время работы на кухне волосы и оправила одежду на мальчике. После миссис Глендовер собственнолично осмотрела Вилли, и, оставшись довольной строптивым воспитанником, отворила дверь.

Ее встретили все те же утонченные и вместе с тем невозмутимые лица гостей. Дамы наслаждались беседой, развлекая друг друга по очереди. Мистер Скотт, вдохновленный чрезмерным вниманием со стороны мужчин, живо о чем-то повествовал, широко при этом жестикулируя и произнося слова с нарочитым ударением. Безучастно оставались двое: Леди Увелтон, которая устранилась с книгой в глубину комнаты, и лорд Элтби, сосредоточенно изучавший облетевшие деревья за окном.

— А вот и наш проказник, — миссис Глендовер подтолкнула Вилли вперед к гостям, от чего мальчик смутился сильнее прежнего и опустил голову. – Вилли уже больше года работает у лорда Элтби, вначале в лондонской резиденции, а теперь и в поместье. Лорд Элтби подобрал его в трущобах Лондона, и, как видите, сегодня он равноправный член нашей большой семьи.

Такая открытая добродетель лорда Элтби стала настоящей неожиданностью для нее. Но, так или иначе, вверять себя этим вновь открывшимся качествам своего хозяина она не спешила. Кто знает, возможно, маленький Вилли, как и она, был вынужденным свидетелем расплаты близких людей тому, чье могущество стократно превышало их собственное…

— В таком случае, ты тем более заслуживаешь подарка, – леди Увелтон поведала об исключительном и от этого еще более радостном событии в жизни ребенка.

Вскоре она и сама показалась, выйдя в центр комнаты с уже знакомым ей бумажным свертком. Девушка, как и раньше, излучала особый свет. Сегодня леди Увелтон была облачена в голубой бархат, и в теплой ткани небесного цвета ее движения имели неземную природу, присущую неким нечеловеческим существам. Лицо все еще оставалось бледным, словно его хозяйка подавляла в себе все эмоции и чувства. Но в этом и была красота леди Увелтон, где за бесстрастным и сдержанным началом не было места лицемерию.

Ребенок в нерешительности протянул руки к подарку, а получив его робко улыбнулся.

— Можете быть уверены, леди Элизабет, что не существует границ детской благодарности, – миссис Глендовер нарочно повысила голос, дав тем самым понять, что и от Вилли требуется подтверждение такой признательности. В ответ на это мальчик низко поклонился новой покровительнице. — Позвольте, я отпущу Вилли — ему, как я вижу, не терпится поближе изучить содержимое подарка.

Миссис Глендовер уже подала ей безмолвный знак увести Вилли из комнаты, когда раздался голос леди Увелтон.

— Я бы хотела воспользоваться услугами молодой мисс, — девушка не сдвинулась с места, — видите ли, я еще не в полной мере выучила симфонию Гайдна.

— О, леди Элизабет, Лидия с радостью вам поможет, – и вновь миссис Глендовер ответила без постороннего участия.

Все это время она ни разу не взглянула на лорда Элтби. Он все еще стоял у окна, но ей не доставало смелости, чтобы посмотреть в его сторону. Она направилась к фортепиано следом за леди Увелтон.

— Я буду говорить вам, когда надлежит переворачивать ноты, – девушка придвинула стул еще ближе к инструменту, и взяла первые аккорды.

Музыка оказалось легкой, такой же воздушной, как и образ ее исполнительницы. От этой перемены хотелось танцевать и нестись в красочном водовороте под струями солнечного света. Леди Увелтон свободно касалась черно-белых клавиш, увлекая за собой в мир несбыточных желаний и сказочных иллюзий. А ей оставалось одно – любоваться красотой леди Увелтон, решительностью ее рук, изящностью шеи и белесой кожи лица.

— Стало быть, вас зовут Лидия?..– леди Увелтон говорила чуть слышно, но среди господствовавшего молчания ее голос звучал отчетливо. — Лидия означает «женщина», в Англии все реже обращаются к греческим именам… — она играла непринужденно, позволив себе лишь однажды вскользь взглянуть в ноты.

– Как мне известно, лорд Элтби предпочитает, чтобы в его имении работала прислуга из Лондона, – вероятно, леди Увелтон не смущало присутствие самого лорда Элтби, и она все меньше походила на робкую, как ее любила описывать миссис Глендовер, особу. – А вы… родом из Лондона?

За два месяца работы в доме лорда Элтби ни миссис Глендовер, ни Эмма, ни суровый хозяин не интересовались днями, прожитыми ею в городе. И если женщины скорее из учтивости не касались ее прошлого, то для лорда Элтби эта тема давно утратила важность.

— Я недолго жила в городе, но мой отец был уроженцем Лондона, – стараясь всеми силами не упустить нужного слова, небрежного знака или жеста головой, она всецело сосредоточилась на леди Увелтон, а та нарочно избегала нот, и только ловила белоснежных ангелов на потолке.

— Большой город – большие надежды. Ведь именно так вы изволите говорить, матушка? — желая услышать ответ, леди Увелтон повернула голову к своей матери.

— Да, дитя мое, ты как всегда права…

— А если так, то не пора ли нам вернуться в столицу? – леди Увелтон с силой «ударила» в инструмент.

В комнату вошла миссис Глендовер. За ней важно прошествовал Стюарт с подносом, на котором уже было сооружено хрустальное изваяние, наполненное до верхов шампанским.

— Стоит ли об этом сейчас, дорогая? — леди Увелтон покинула свое место на диване.

— Я предлагаю тост, лорд Элтби, Элизабет, джентльмены, леди Маргарет, — женщина поспешила поднять бокал с искристым напитком. – За предстоящий союз и за наших счастливых новобрачных.

Она незаметно для остальных покидала комнату, оставляя хрустальный звон и слабый аромат вина – раз, два, три, в сердце продолжала звучать прекрасная и так некогда поразившая ее мелодия.

Сегодняшнему вечеру не суждено было завершиться обычным чаепитием и беседами на кухне. Она порядком устала и с большим нетерпением ожидала конца необычайно длинного по ее меркам дня. Давала о себе знать и бессонная ночь, проведенная на ногах в пылу веселья и холоде беседы. Ближе к ужину она все чаще ловила блуждающий взгляд Эммы, а та прилагала все возможные усилия чтобы казаться внимательной, но только тщетно усердствовала над собой. В отличие от Эммы она не хотела спать, но очутиться одной в своей комнате нынче представлялось ей сокровенней любого другого желания.

Пробило восемь… За ужином миссис Глендовер поведала ей о завтрашнем отъезде гостей лорда Элтби, а с ними и мистера Скотта, у которого в Лондоне имелось дело чрезвычайной важности. Американский гость намеревался всю последующую неделю прожить в столичной резиденции своего друга. Не проронив ни слова о самом хозяине, миссис Глендовер вернулась к разговору о будничных хлопотах по дому. Прощаясь с прислугой, миссис Глендовер пожелала всем доброй ночи. Спустя мгновение, ничем не нарушив установленного в доме распорядка, девушки одна за другой покидали кухню. Эмма чуть заметно кивнула ей на прощанье и поспешила удалиться.

— Лидия, — она успела оставить место у окна, когда ее окликнула миссис Глендовер, все еще восседавшая за столом для прислуги. — Перед ужином я имела беседу с лордом Элтби. Он хочет переговорить с вами. Но будьте спокойны, моя дорогая, у нас с вами нет оснований волноваться.

Несмотря на заверения женщины, она изменилась в лице.

— Во избежание недавнего недоразумения я взяла на себя смелость и спросила о вас, – миссис Глендовер понизила голос, чтобы закончить, — и лорд Элтби меня заверил в том, что не имеет видимых замечаний к вашей работе.

Тон миссис Глендовер ее не убедил, а сказанное не вселило должного доверия. Предвкушение предстоящего вечера в тишине и долгожданном отдыхе рассеялось. Ей вновь предстояло встретиться с лордом Элтби. Она остановила свой взгляд на пальцах. Бледные окончания беспомощно переплелись между собой и теперь напоминали живой клубок, поминутно менявший характер и форму. Она твердо знала, что в случае с лордом Элтби причиной непомерного интереса к подчиненным, вопреки всем убеждениям миссис Глендовер, будет его недовольство, а если говорить о ней, поводом может послужить любое неверное деяние.

Она остановилась у дверей в библиотеку, где по словам миссис Глендовер весь вечер находился лорд Элтби. Излюбленное обитателями этого дома место ожидало ее прихода, и ей даже слышалось: «Войди, войди…». Но вместе с тем, ночь и неизвестность по ту сторону двери вселяли в нее тревогу. Хотелось бежать, жертвуя всем в который раз.… Как бы то ни было, она устояла, повинуясь отчасти своей усталости, а отчасти неизбежности происходящего, и, смиренно увлекаемая течением, отворила дверь.

Приблизившись вплотную к огню, лорд Элтби пристально изучал кованую решетку камина, и поэтому не сразу обнаружил ее появление. Она задержалась всего в двух шагах от него, а после минутного молчания, вынужденно кашлянула.

— Мисс Оутсон, — его выдал рассеянный вид. Впрочем, и немудрено, ведь лорд Элтби, как и она, бодрствовал всю минувшую ночь…. Но нет, по всей вероятности она ошиблась, и он только на краткий миг позволил себе нехарактерную слабость. – Проходите…

Он рукой указал на письменный стол, который в свете огня был вовлечен в беззвучный танец теней.

Она послушалась хозяина и проследовала к массивному дубовому столу, имевшему несколько не менее примечательных и внушительных по размеру стульев-собратьев. После этого лорд Элтби снял с полки свечу и, устроив ее в самом центре стола, погрузился в свое кресло.

— Присаживайтесь, мисс Оутсон, у меня нет ни малейшего желания говорить с вами, когда вы так стоически возвышаетесь надо мной.

Она выдвинула стул, стоявший к ней ближе всего, и присела. Стол заиграл по-новому — ожившее от свечи дерево теперь переливалось в бликах огня, оттеняя темно-коричневыми гранями природные рисунки породы.

— Наверняка вы мучаетесь вопросом, почему я пригласил вас в столь позднее время? — лорд Элтби находился как раз напротив нее. – Пожалуй, я не буду затягивать с мотивом и перейду сразу к делу. У меня сегодня была возможность подумать о вашей просьбе, мисс Оутсон, и я пришел к некоторым умозаключениям. – Он откинул маренную крышку изящной шкатулки, стоявшей подле него на столе, и извлек из нее сигару. – Я решил, что вы имеете право знать то, о чем долгое время так деликатно умалчивал Генри. Трудно судить, что двигало помыслами этого человека, но на его месте я бы тоже унес все подробности случившегося в могилу. Вероятно, это единственный поступок вашего сородича, который я одобряю…

Что-то изменилось в комнате, цвете стен и книжных полок – ветер, дремлющий весь день и вечер, ночью напомнил о себе тихим, убаюкивающим насвистыванием за окном. Она не верила своим ушам. Слова лорда Элтби, на которые она еще вчера была не вправе надеяться, вот-вот нарушат покой библиотеки. А ведь она уже заведомо подготовилась к долгим месяцам ожидания и, собрав оставшиеся крохи самообладания, вверила себя судьбе, так явно принявшей очертания человека по ту сторону стола. В эту самую минуту лорд Элтби с любопытством разглядывал сигару. На нем была темная куртка из грубой шерсти, под которой виднелся ворот белой рубашки. Черты его лица благодаря тусклому мерцанию свечи казались мягче, а выразительные глаза утратили свойственный им холод.

— Но прежде чем я начну свое повествование, мисс Оутсон, я должен вас предупредить, что скажу лишь только то, что посчитаю нужным. Вы встретитесь с моей правдой, и у вас уже не будет возможности сопоставить факты с другой стороны. Кроме этого, я не намерен отвечать на вопросы, что так закономерно могут у вас возникнуть. Вследствие этого вам придется довольствоваться исключительно услышанным. Я все еще убежден, что запоздавшее открытие более ничего не изменит в вашей судьбе, но и избавить вас от права узнать обо всем я не желаю. Посему, мисс Оутсон, обращаюсь к вам еще раз – так ли вы хотите услышать обстоятельства моего прискорбного знакомства с мистером Оутсоном?

— Да, милорд, — она согласилась, не думая.

— Ну, что же, — лорд Элтби невольно вздохнул и устремил свой непроницаемый взор на нее. – Вы сами решили исход нашей встречи.

Он все еще держал сигару в руке, не решаясь закурить.

— Я до сих пор не понимаю, как вышло так, что вы приняли предложение и остались в моем доме. Однако я склонен полагать, что в вашем деле все произошло именно так, как и должно было произойти. Но скажите мне, мисс Оутсон, верите ли вы в судьбу или провидение свыше, указывающее на предназначение человека на этой земле?

— Я не знаю, милорд, — она тихо вздохнула. — Увы, я не пришла к какому-либо однозначному выводу.

— Утрата придала мне сил, мисс Оутсон, в то время как вас – напротив, избавила от них.

На его смуглом лишенном всех человеческих красок лице было непросто что-либо прочесть. Едва ли он был способен понять тяготы простых смертных, но в том, что этот человек говорил ей правду, она не смела сомневаться.

– Я, как и вы, мисс Оутсон, потерял близких. Когда мне исполнилось 13 лет, погибла моя мать, — лорд Элтби возвращался к далекому прошлому. – Она была женщиной благородного происхождения, наделенной природной красотой и богатым духовным миром. Она также обладала всеми земными добродетелями, и вместе с тем ей были чужды условности высшего света. Всецело осуждая расчет в отношениях между людьми, она сама оказалась жертвой «выгодного брака». Наверняка вы знаете, что мой отец жив и ныне, но только не для меня. Граф Элтби погиб в день кончины матери и пал от рук своего собственного безразличия, преклонив голову перед тусклым сиянием английской знати.

Лорд Элтби перевел дыхание и продолжил.

– Спустя долгие годы совместной супружеской жизни моя мать представлялась мне глубоко несчастным и одиноким человеком. И хотя такого рода союзы являются следствием многовековых традиций и принятой нормой для всех нас (тут я имею в виду привилегированную прослойку общества), им так и не удалось придти к пусть даже видимому согласию в семье. Под одной крышей жили совершенно чужие друг другу люди. Неудивительно, что каждый из них искал себя вне этого брака. Отца интересовала политика и война, а мать безраздельно посвятила себя музыке. Так продолжалось до тех пор, пока на пороге нашего дома не появился незнакомец, и, как выяснилось позже, друг моего отца. В тот день я увидел ничем не примечательного мужчину средних лет. Он не отличался особым изяществом и хорошими манерами, но ему было оказано подобающее особе знатного происхождения гостеприимство. Вскоре он стал частым гостем в нашем доме, а моя мать, любившая музыку превыше всего, подолгу развлекала его игрой на фортепиано.

Как вы уже верно догадались, этим некто оказался мистер Оутсон – ваш родной дядя, обходительное обращение которого не осталось без должного поощрения. С его появлением в жизни моей матери произошли видимые перемены. Она все реже закрывалась в своей комнате одна, а ее всегда такие грустные глаза в ту пору стали излучать особый блеск. Она, казалось, была рада тому обстоятельству, что мистер Оутсон находит небезынтересным ее компанию. В результате с моей матерью произошло исключительное по своему значению преображение. Она, как женщина, возродившая в себе веру к первозданным ценностям, полюбила вашего дядю, и эти чувства представлялись ей взаимными. Но их «счастье» продлилось недолго, и виной всему стала темная жидкость, именуемая в народе соком цикуты.

Но какой прок винить беззащитное растение? Главным героям этой пьесы – и моему достопочтенному отцу, который без зазрения совести нанял дешевого комедианта для моей матери, и мистеру Оутсону, выполнившему свою «работу» безукоризненно — тоже есть чем «похвастаться». Но если граф Элтби сам оплатил услуги любовника неугодной жены, то ваш дядя его значительно превзошел. После пылкой страсти и жгучих признаний мистер Оутсон уподобился до шантажа. Уверенный в полной секретности предприятия, он фактически тем и промышлял, что вымогал у моей матери деньги за свое молчание. Ни потерянные деньги и драгоценности, ни угроза скандала в семье не оглушили мать так, как предательство близких ей людей. Она случайно подслушала разговор между отцом и мистером Оутсоном, в котором ваш дядя требовал повысить свое вознаграждение за продолжение отношений.

Жизнь, и до того не имевшая предопределенных целей, для моей матери стала в тягость. Увы, но ребенком я не перевесил чашу разочарований, не смог противостоять ее тоске, и в конечном счете уныние достигло своего апогея… Мисс Оутсон, она отравилась. Доза была так велика, что боли удалось заглушить изнеможенный разум, и, уснув глубоким сном, она покинула суетный мир.

— Это самая быстрая лошадь в мире, — мистер Скотт заботливо похлопал гнедую кобылу по загривку. – Нет ничего быстрее английских скакунов, а эта – лучшая в своем роде. Ее родословная восходит к Эклипсу, предками которого и были те самые жеребцы Востока: Дарли, Годольфин и Беверли.

Возбужденный столь резвым приобретением мистер Скотт, наконец, нашел благодарных слушателей. Приехав из Лондона, он пробыл в доме не больше часа. Он сменил дорожное платье, но отказался от положенного обеда и отдыха и теперь был всецело предоставлен своему новому увлечению. Еще большей находкой для него стало то обстоятельство, что она с Эммой вернулась из деревни, и могла в полной мере разделить с ним радость. Эмма легонько поглаживала животное, касаясь одними пальцами его необыкновенно гладкого и отливающего янтарным светом покрова. В отличие от девушки, она решила остаться в стороне, откуда и наблюдала за исключительной грацией лошади.

— Моя девочка произведет на свет не одну дюжину выдающихся скакунов, которые, вне всякого сомнения, затмят своей прытью и выносливостью тамошних фаворитов. Вот тогда и Америка увидит настоящую силу английской породы, – мистер Скотт пригрозил невидимым конкурентам и в который раз заходил вокруг лошади. – Лидия, Эмма, вы только посмотрите на эти груды мышц, на это поджарое тело… Оно идеально! Эти длинные плечи и неистовые ноги сделают из нее настоящую звезду северного континента.

Нельзя было не согласиться с мистером Скоттом. Благородное животное всем своим видом излучало невероятную мощь, от которой еще больше походило на сверхъестественное и даже эфирное создание. Казалось, оно готово вот-вот вырваться на волю и пуститься вскачь, так трудно было ему устоять на месте.

— Во славу ее нарекли Олимпией, и это имя под стать совершенству ее натуры, – мистер Скотт обратился к ней, все еще крепко удерживая лошадь за уздечку. – Я уверен, лорд Элтби по достоинству оценит мой выбор.

Напоминание о хозяине дома причинило ей острую боль. Она целую неделю не видела лорда Элтби, который все это время жил с ней под одной крышей и незаметно для нее принимал компаньонов, навещал своих соседей и управлял поместьем. Оправиться после ночного приема ей помогли работа и безразличие самого хозяина. В те дни она боялась встретиться с ним наедине в одном из длинных коридоров дома. Но, вопреки ее опасениям, душевные страсти вскоре улеглись, а томительные и гнетущие переживания утихли – она и думать перестала о возможных последствиях встречи с лордом Элтби.

Прошла всего неделя. Ее разгоряченный ум заболел иным недугом, нещадно истязая себя неведомыми предчувствиями. В довершение ко всему, она была убеждена, что хозяин намеренно ее избегает. И тот факт, что миссис Глендовер и прочие слуги, как и раньше, были учтивы и добры, служил для нее лишь слабым утешением. Все эти дни ее преследовала головная боль, от которой нельзя было укрыться даже в ночных сновидениях.

— Единственное, что настораживает меня, это неблизкий путь домой, – мистер Скотт продолжал, — я опасаюсь за молодое и еще не окрепшее здоровье Олимпии. В эту пору дует западный ветер, и океан становится беспокойным. Бурлящие волны так часто приносят к зеленым берегам Северной Америки неутешительные плоды проделок Нептуна. Далеко не каждый капитан рискнет верной командой и кораблем и потревожит своим присутствием необозримое буйство бескрайних просторов.

Ветви одиноких деревьев сада покачивались в такт вечернему ненастью. В небе тянулись бесцветные облака, задевая своими невесомыми крыльями ускользающее с небосвода солнце. На пороге дома показалась миссис Глендовер, которая не преминула по-матерински отчитать мистера Скотта за непослушание. По ее убеждению, ему давно следовало приняться за мясное рагу и бобы. Женщина отметила, что его нерадивое поведение и отказ от приема пищи может привести к самому печальному для него исходу. И ничто не могло остановить энергичную женщину в ее безустанном стремлении к порядку и покорности. Было решено отвести Олимпию в конюшни лорда Элтби, и только после того, как лошадь напоили и накормили овсом, мистер Скотт отправился в дом. Эмма вынуждена была задержаться в конюшне, где уже полным ходом управлялся Вилли, не желая и слушать наставлений и просьб девушки.

Мистер Скотт уединился в гостиной. Он не притронулся к еде и вину, отдав предпочтение сигаре. Он пожаловался миссис Глендовер на то, что не привык обедать в одиночестве, и что с удовольствием присоединится к трапезе, когда вернется хозяин дома. Лорд Элтби уехал еще ранним утром, и гость справедливо надеялся на его скорое возвращение.

Что есть эта бледно-розовая материя, фегфур* старейшин мира, претворяющий сердце Чайны в вечный цветок бытия? И что может рассказать ее золотой узор, рисующий картины прошлого, где дивные линии подчас оживают в руках? Самобытное фарфоровое изваяние, как одинокий луч света в зимний полдень, заигралось на письменном столе… Но вот и он, редкий гость оконных витражей поспешил покинуть чужую обитель. Блеск стекла померк, и чаша утратила свой волшебный лик. Она до краев наполнила ее водой, в последний раз взглянула на убранство комнаты, на кровать со свежими простынями, на вычищенный камин, и вышла.

В музыкальной все выглядело так, словно еще минуту назад великосветские дамы и их мужья вели благовидные беседы. Комната как будто находилась во власти дивных звуков, а клавиши фортепиано, казалось, все еще хранили упорство и безупречность прикосновений леди Увелтон. В воздухе по-прежнему витал аромат табака, дорогих духов, переплетаясь с еле уловимым характерным запахом, так отличавшим дом лорда Элтби от других. Она прошла к большому окну и заглянула в него, но, не увидев ничего примечательного, вернулась к инструменту. Она напрасно прислушивалась к тишине, царившей в доме, — ничто не могло потревожить в сей час размеренное дыхание каменного стража и безмолвного хранителя семейных тайн. И в этом всепоглощающем покое она не находила себе места…

Целую неделю она донимала себя вопросами, которые преследовали ее повсюду. Что же могло произойти, гадала она, чтобы лорд Элтби обо всем ей поведал, и обо всем ли? С какой целью такой предусмотрительный человек открыл ей завесу своей прошлой жизни, за которую, пожалуй, не заглядывали даже близкие ему люди? И были ли такие? Его отец оказался отвергнутым, будущая семья придется не более чем вынужденным родством, слуги вызывали раздражение и неодобрение, а теперь и заграничный друг довольствовался компанией миссис Глендовер и обедом в полном уединении. Но, похоже, мистера Скотта происходящее ничуть не смущало. Он был также весел и приветлив ко всем, такой уж он был человек.

Объяснения же лорда Элтби были неубедительны — он утверждал, что она заслуживает правды, и вместе с тем заявлял все права на нее. Благодаря чему правда становилась уязвимей и слабее, чем сама неизвестность. И все же, нужно было признать, что лорд Элтби предвидел неминуемую развязку. Жизнь не переменила своего отношения к ней, а затравленного зверя так и не удалось выпустить на свободу. Рассказ лорда Элтби только подтвердил ее опасения, за что она и поплатилась сполна.

Дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошли, впустив холодный воздух коридора. Она сумела разобрать чьи-то быстрые шаги за спиной, и не медля ни секунды обернулась. Трудно было поверить, но к ней стремительно направлялась леди Увелтон. Она на ходу сорвала шляпку со своей головы, и в неистовом порыве бросила головной убор на диван. Ее тяжелое дыхание глухо отозвалось в пустынной комнате.

— Миссис Гледовер сказала мне, где вы, – голос леди Увелтон звенел подобно натянутой струне. Молодая женщина смотрела на нее большими полными слез глазами. Бледность лица, которая всегда так подчеркивала ее утонченные черты, сегодня пугала. Губы женщины дрогнули, и она вновь заговорила. — Как вы находите эту комнату, Лидия?

Сделав запоздалый книксен, она продолжила молчать. Внезапное появление невесты лорда Элтби лишило ее дара речи.

— Уютная комната, не так ли? – приблизившись к фортепиано, леди Увелтон провела дрожащей рукой по его закрытой крышке. – Можете мне верить, Лидия, этот инструмент заслуживает к себе особого внимания.

Девушка подняла свое взволнованное лицо к ней.

– Знаете ли вы, что мать лорда Элтби прекрасно играла?

— Мне говорили… — она ответила, опасаясь за состояние леди Увелтон.

— Как же здесь тихо, — девушка опустилась на стул и закачала головой, – это просто невыносимо…

Вне всякого сомнения, леди Увелтон нуждалась в помощи, которую она отчасти от незнания, а отчасти от своего скромного положения, была не в силах оказать.

— Лорд Элтби с минуты на минуту вернется, и вы могли бы его встретить в гостиной, вместе с мистером Скоттом, – она поделилась тем немногим, что сумела придумать.

— Если я последую вашему совету, Лидия, и останусь наедине с мужчиной, будь то друг лорда Элтби или он сам, то от моей репутации ничего не останется, – леди Увелтон грустно улыбнулась. — Как бы то ни было, если все станет известно, мой приезд и без того нанесет урон чести и доброму имени семьи.

Собравшись с силами, она чуть слышно продолжила.

— Все дело в том, Лидия, что я приехала к вам, – леди Увелтон заглянула в окно, где непроглядные тучи по обыкновению долгих зимних недель вконец заволокли вечернее небо. — У моего отца накопилось довольно много вопросов к лорду Элтби, для ответа на которые ему потребуется некоторое время. А миссис Глендовер проследит за тем, чтобы нас никто не потревожил. Присядьте, Лидия, мне необходимо с вами поговорить.

Она охотно приняла предложение от леди Увелтон и села рядом с девушкой.

— Я не уверена, что поступаю правильно. Однако решение принято, и отступать не в моих правилах, – cлова, судя по всему, несколько успокоили леди Увелтон, а необратимость лишь укрепила ее намерения. – Многое из того, что вы услышите, Лидия, наверняка вас удивит. Но я не теряю надежды, что мне удастся все объяснить…

— Лидия, я желаю быть с вами откровенной, но могу ли я рассчитывать на вас? — вздох, полный горечи и отчаяния, служил подтверждением сказанному.

— Я сделаю все, что в моих силах, – она ответила, всецело полагаясь на внутренний голос и не слушая доводов разума. А меж тем, здравый смысл подсказывал, сколь опасным для нее может оказаться данное обещание.

— Выходит, я не ошиблась в вас, – леди Увелтон старательно изучала орнамент изящных перчаток, что покоились у нее на коленях. Молодая особа все еще не решалась взглянуть в глаза той, кого самым странным образом выбрала в собеседницы. — Труднее всего будет начать, но, увы, в моем случае медлить нельзя.

Гостья оставила перчатки, обратив свой взор на нее.

— Прежде я должна вам рассказать о себе. Я не могу, не поведав о том, как жила и чем дышала все эти годы, предать огласке последние месяцы моей жизни. Как видно, вы удивлены, Лидия? Не стоит, прошу вас, я взволнована не меньше вашего…

Она и впрямь была потрясена. Леди Увелтон, решившись на некое признание, выбрала ее для своей исповеди… Даже отбросив все условности неравного положения, бесконечно разделяющего их, она все еще не могла смириться с тем фактом, что выбор леди Увелтон пал на нее.

— Я была долгожданным ребенком…

Не в силах понять, что за роль ей отведена, она отдалась на милость леди Увелтон, которая говорила весьма сбивчиво и то и дело запиналась.

— Первый потомок графа Увелтона так и не увидел свет – мальчик родился мертвым, нанеся сокрушительный удар едва вступившим на нелегкий жизненный путь молодым супругам. Родительское горе не имело границ. Однако подобно тому, как ночь сменяет день, а за промозглой зимой наступает долгожданное лето, так и на смену печали и отчаянию приходит благая весть. Когда я родилась моя мать, равно, как и отец были вне себя от радости. Я росла счастливым ребенком, и память о своем беззаботном детстве по сей день храню, как дорогое наследие. О, Лидия, что это была за жизнь, что не день, то новые приключения и чудеса. Да, да, именно чудеса… — леди Увелтон впервые за весь их необычный разговор улыбнулась. — Отец выдумывал всевозможные игры, и с неуемным рвением, которому мог позавидовать любой, проводил со мною все дни напролет. Мать, невзирая ни на что, всегда оберегала и баловала меня. В юном возрасте я получила столько внимания и тепла, что могла бы довольствоваться им всю оставшуюся жизнь.

Леди Увелтон на мгновение затихла.

– Граф рисковал получить вместо любящей дочери изнеженную и привередливую особу, но я так и не поддалась на искушения, щедро возложенные к моим ногам, и это чистая правда. Еще вчера я с наивным видом бросала вызов всем стихиям и невзгодам, от которых меня укрывали дом и семья, а уже сегодня я глубоко несчастна…

Она отказывалась верить в то, что эта молодая женщина, которая, должно быть, в скором будущем унаследует титул и состояние, может скорбеть о своей участи. И то, что такая особа, как леди Увелтон носит груз печали, было куда более необычным, чем сам разговор с нею.

— Я люблю музыку. Это, если хотите, Лидия, моя слабость, которая окрыляет, увлекая в иной мир, в котором продолжают сбываться самые заветные желания. Без устали и отдыха, изо дня в день я изнуряла себя и своего учителя многочасовыми упражнениями, оттачивая мастерство и технику игры; я желала быть лучшей, играть подобно херувимам, распевающим в поднебесной. И этой моей страсти не было конца. Я упивалась всем многообразием музыки, покуда не произошло то, что заставило меня позабыть и о былом веселье, и о беспечном существовании. Я утратила свой неуемный интерес к музыке и игре, обратив безоблачную реальность в сущий ад…

Она как будто бы слышала свою собственную историю устами чужого человека. Все, о чем говорила леди Увелтон, в равной доле произошло и с ней – любовь родителей и не обремененное заботами детство в один миг изменились до неузнаваемости. Но в случае с ней причиной оказалось роковое и необратимое бедствие, одно на сотни, а может, и тысячи судеб. Что же могло произойти с жизнью молодой графини, ведь родители леди Увелтон были живы и по-прежнему заботились о ней?

— Все мои беды из-за хозяина этого дома, лорда Элтби.

Профиль женщины лихорадочно содрогнулся – по всей вероятности, слова дались ей с большим трудом. Она могла бы догадаться.… Не об этом ли твердила миссис Глендовер? Леди Увелтон не желала брака с человеком жестоким и своенравным, к которому, вероятнее всего, не питала ни дружеских, ни каких иных чувств. Но она убедила себя не торопиться с выводами, сославшись на то, что ее неуместные рассуждения могут оказаться ошибочными и преждевременными.

— Наше знакомство не оставило в моей памяти и следа, — тем временем леди Увелтон вернулась к разговору, — это был обычный, ничем не примечательный день. Я едва ли помню, как в гостиной возник высокий силуэт, сопровождаемый моим отцом. Виконта Элтби представили как будущего партнера графа Увелтона. Ах…, если бы мне тогда знать, что этот человек так бесповоротно изменит всю мою жизнь.… Однако я забегаю наперед, в тот день он остался в нашем доме на ужин, а спустя неделю навестил нас в Лондоне. Он не часто обращался ко мне, но его высказывания были точны и уместны, хотя и, нужно признать, без единого намека на любезность. Уже в те дни он казался мне довольно грозным оппонентом. Я не вступала с ним в разговор, как того и требовал этикет, но с пристальным вниманием следила за ходом беседы лорда Элтби и моих родителей. Вскоре был открыт новый и второй в моей жизни сезон, мы перебрались в столицу и ожидали прихода холодов на Оксфорд-стрит. И где бы ни оказалась наша семья, в театре, в опере или на званом приеме, лорд Элтби был рядом. Он сопровождал нас с присущей ему легкостью, в той ее форме, которая больше походила на безразличие. Он был повсюду, и что самое странное, я свыклась с этим фактом, — леди Увелтон поправила волосы и продолжила. – Не знаю, поймете ли вы меня, Лидия, но никого и близко похожего на него я не встречала раньше…

О да, она прекрасно понимала эту девушку, и должна была согласиться, что в некотором роде у них было много общего.

– Вы наверняка знаете, что я помолвлена с лордом Элтби? Не скажу, что эта новость повергла меня в изумление, скорее озадачила. Дело в том, что никакого признания, а за ним закономерно следовавшего предложения в моей истории с лордом Элтби не было. Мой отец сообщил мне о желании виконта связать со мною свою жизнь, а также обмолвился о том, что лорд Элтби намерен финансировать строительство железной дороги, план которой проходит через наши земли. Лорд Элтби не проявлял ко мне романтичной привязанности (подобные наклонности не в его духе), а всеми силами стремился заполучить пакет акций в новом доходном предприятии. Как видите, Лидия, меня брали в придачу с землей и будущей железной дорогой. Поистине, передо мною стоял непростой выбор, но он был, вот что важно. Я могла отклонить просьбу «руки и сердца» лорда Элтби, и ни отец, ни мать не воспротивились бы моему отказу, но я этого не сделала. Я выслушала сконфуженного отца и поспешила удалиться из комнаты, тем самым заверив свое согласие.

Молодая женщина с тревогой взглянула на свою собеседницу. По правде сказать, ее крайне озадачил поступок леди Увелтон, со слов которой отчетливо следовало, что та имела шанс отказаться от неугодного для нее замужества, но по неясным причинам так и не отказалась.

– Вы можете ничего не говорить, Лидия. Ваш вопрос мне и без того понятен, — леди Увелтон снова улыбнулась, но на сей раз, ее улыбка была омрачена напряженной борьбой внутри себя. – О, если бы вы только знали, сколько всего нелестного я о вас думала, но вы простите меня? Вы непременно должны меня простить… — хрупкая рука девушки накрыла ее ладони, привычно сжатые между собой. – А иначе я не вынесу всего этого.

Она увидела, как одинокая слеза проделала тонкую дорожку на бледном лице леди Увелтон, оставив после себя едва заметный влажный след. Но та лишь задержала дыхание, по всей вероятности, пытаясь таким образом успокоиться. Меж тем ее одолевало множество мыслей – она стремилась собрать воедино полученные от леди Увелтон сведения, но чего-то не хватало в ее сбивчивом рассказе, и это еще больше мешало распутать невидимый клубок.

— Скрывшись ото всех, я задалась вопросом: «Элизабет, зачем ты это сделала, что может быть общего у тебя с этим человеком?» И тогда мое сердце ответило: «Ничего боле в целом мире я не желаю так, как быть с другим сердцем, с тем, что бьется в груди властного и непреклонного существа». Открывшаяся передо мною правда подействовала, как холодное лезвие бритвы, которое одним неправильным движением могло лишить меня жизни, но вопреки всему не лишило, а напротив, возвратило к ней. Что же до взаимности чувств, то я не думала о ней. Виною всему, я так думаю, стало его праздное отношение к людям, и к женщинам в том числе. Ни одна красавица столичного раута или большой сцены не вызывала у него хоть какой интерес, тогда как мои взоры безраздельно принадлежали ему. Я с величайшим рвением изучала лорда Элтби, его повадки, капризы и недовольства, и в результате пришла к выводу, что предстану перед ним другом или сестрой. Я буду верной, доброй и мудрой спутницей. Долгими вечерами я стану играть ему на фортепиано и читать душевные романы, и надеяться на чудо, что спустя годы его холодное сердце оттает и откликнется на мой призыв, – леди Увелтон резко поднялась и зашагала по комнате.

Последовав примеру гостьи, она также оставила мягкий диван с замысловатым рельефом.

— Я непростительно ошиблась, Лидия, – леди Увелтон мерила комнату быстрыми шагами, — приняв самонадеянные домыслы за истину. Однако вы без усилий опровергли мои неверные суждения, тем самым перечеркнув такой, как мне казалось, безукоризненный план.

— Я?.. – Она была не в состоянии удержаться. Предположение леди Увелтон вселяло в нее все больший ужас и подозрение. Уже то, что поведала ей эта молодая особа было невообразимо и исключительно по своему значению, а ее предполагаемая причастность к отношениям лорда Элтби с леди Увелтон и вовсе не укладывалась в голове.

— Может ли быть, чтобы вы не видели, Лидия, — вмиг обернувшись к ней, леди Увелтон привела в движение высокую прическу из армии завитков, — как он смотрит на вас? Как он исследует вас каждый раз, и как все меняется в его обличии и поведении, когда вы говорите, или вот так смущенно смотрите? Неужели же вы не чувствуете его заинтересованности к вам, которую он, по совести говоря, и не пытается скрыть от окружающих?

Придя в себя, она обратилась к леди Увелтон.

— О, леди Увелтон, — комната с незнакомой ей женщиной все еще шла кругом, – вы все неверно поняли. Вы и представить не можете, как ненавистно лорду Элтби уже само упоминание о моем имени…

— Ну что же, — во влажных глазах леди Увелтон застыло то единственное, что значило для нее так много, — все в ваших руках, и лишь вам дано развеять вконец опротивевшие мне подозрения. Никто в доме, включая и миссис Глендовер, ровным счетом ничего не знает о вас. А это значит, что вы одна можете мне помочь… Лидия, скажите же мне, что связывает вас с лордом Элтби?

Связывает? Леди Увелтон ошибалась – целая бездна пролегала между ней и хозяином дома. В каждом их споре им так и не удавалось прийти к хоть какому-то видимому согласию. Связывает?.. Связь только в том и была, что их свела неотвратимая случайность, трагическое событие прошлых лет и перст расплаты, коим столь умело и беспринципно повелевал лорд Элтби. «Их связь» была и не связью вовсе, а, скорее, стечением обстоятельств, не более…

— Боюсь, я не в праве об этом говорить. Причины нашего с лордом Элтби знакомства нераздельны с прошлым, кое и на половину мне не принадлежит, – ей нелегко было признать свое бессилие, едва ли не граничащее с отчаянием самой леди Увелтон. Открыть все означало бы нарушить негласное, но оттого не менее важное указание лорда Элтби.

— Вы отнимаете у меня то малое, на что… — глаза леди Увелтон закрылись, женщина не хотела выдавать за подрагивающими, сомкнутыми веками всю ту боль, что так давно и упорно рвалась покинуть свою телесную оболочку.

— Прошу вас, леди Увелтон, поверьте мне, я всем сердцем желаю вам помочь, – она не могла остаться равнодушной к душевному призыву молодой женщины. – Лорд Элтби знал моего дядю, и этот малоприятный факт имел свои печальные последствия, а я не больше, чем неприятное воспоминание об их прошлом.

— …которое он все же пожелал оставить при себе, – закончила леди Увелтон.

— Я думаю, не пожелал… Скорее, у лорда Элтби не оказалось иного выбора, – читая на белом лице леди Увелтон явное недоумение, она поспешила объясниться. – Я лишь потому сомневаюсь, что не знаю, как все произошло наверняка. Видите ли, леди Увелтон, но время от времени со мною происходит нечто странное, минуты неподвластного мне забвения, после которых я уже ничего не помню…

Незаметно для себя она возвращалась в некогда вселявшее страх прошлое.

— Похоже, что в тот самый день все вышло именно так, и после неожиданной встречи с Лордом Элтби я оказалась в его доме. Мои воспоминания обрывисты, но я и теперь отчетливо вижу кладбищенский лес, и то, как узкий деревянный гроб с телом моего дяди опускают в сырую землю, – она была искренна, и тем платила леди Увелтон за ее прямодушие.

— И часто с вами это случается? – леди Увелтон изучала ее так, словно видела впервые.

— Совсем нет, – ей представился недавний разговор с лордом Элтби, казавшийся по прошествии дней еще более нереальным. Она помнила и то, каким тусклым, несвязным было ее прощание, и с какой опаской она ожидала заявившего о себе приступа. Но все обошлось. Обошлось?.. Как видно, нет. С тех пор она не видела своего хозяина, отчего былые страхи обуревали ее с еще большей силой. – Однако кто знает, что будет в следующий раз? Боюсь, что мне уже не излечиться…

— Я искренне сожалею, – леди Увелтон сочувственно смотрела в ее большие глаза. – Но скажите мне, Лидия, всегда ли вы страдали этим вашим недугом?

Ответа не последовало, но по тому, как она решительно закачала головой, леди Увелтон продолжила.

— Если так, то, возможно, еще не все потеряно?

— С некоторых пор я перестала верить в чудеса.

— И все же, Лидия, надежда нас ведет … Все мы — заблудшие в пути земные создания -стремимся отыскать единственно верный выход. Впрочем, мне странно другое, — лицо леди Увелтон переменилось, а голос утратил недавнюю звучность. – Я знаю лорда Элтби, как человека хладнокровного и беспощадного, и мне трудно поверить в его внезапно вспыхнувшее чувство сострадания, даже в случае, если речь будет идти о такой неискушенной особе, как вы, Лидия. Милосердие также не свойственно виконту, как и прочие человеческие добродетели.

Две одинокие женщины оказались затворенными в безмолвных стенах, и в глухой тишине их мятежные души нуждались в спасении. И если одна из них не находила нужных слов, чтобы выразить свои догадки, другая их попросту не искала.

Нет. Ее сердце желало знать все, и того едва слабого «прикосновения», что ее удостоила леди Увелтон, было достаточно, чтобы разжечь в ней жаркий огонь. Ее мысли понеслись по доселе неисхоженному пути: она по-другому взглянула на бледно-молочное небо и лес, видневшийся из окна комнаты. Леди Увелтон разбудила в ней разноречивые чувства, которые всецело занимали ее разум.

— Глупо было думать, Лидия, что разговор с вами поможет мне решить столь непростую задачу. Однако я вам благодарна за искренность. Вы не просто выслушали меня, но и поделились сокровенным. Я верю, что Всевышний услышит ваши молитвы и избавит от незаслуженных мучений. А пока, Лидия, вы должны помнить, что служите на человека непредсказуемого, человека, который видит злой умысел даже в том, что ни природою, ни любым другим живым существом не было предуготовлено. И если лорд Элтби что-то возжелает, уж будьте уверены – он ни перед чем не остановится, и ни за что не откажется от своих намерений. Я всего лишь хочу вас предостеречь, – леди Увелтон вернулась к ней. – Мне нужно ехать…. Помните, я открыла перед вами сердечную тайну, кроме вас о которой неведомо никому.

Она повернула в сторону двери, но сделав всего несколько шагов, вновь обратилась к ней.

– И еще одно: Миссис Глендовер время от времени мне пишет о том, что случается в доме. Она довольно знает, но уже, конечно, не все…. – она на мгновение умолкла, — вам, Лидия, несвойственно помногу говорить, но отчего-то мне кажется, что теперь я все о вас знаю. Ваше лицо и глаза говорят куда больше, чем может сказать человек…

Она отчетливо слышала стук своего сердца, наполненного до самых краев невыносимой болью. Лорда Элтби «любили» — она невольно задержалась прежде, чем смогла произнести про себя это слово, наотрез отказываясь принимать услышанное за правду. Как можно, думала она, любить тщеславное, грубое, надменное и жестокое? Все это было равносильно тому, чтобы любить горькое или затхлое, и в ее глазах такое сравнение выглядело более чем убедительно. Но как только она уверилась в своей правоте, на ум пришла одна из немногих ее детских шалостей.

Еще ребенком, в самом расцвете незрелого озорства она пробралась к родительскому буфету и тайком вкусила оказавшийся отцовским бренди многолетней выдержки «запретный плод», которым тот потчевал бесчисленное количество своих гостей. Она хорошо помнила, как темный напиток обжог ее горло, и как внутри ее все запылало подобно вулканической лаве. Несколько мгновений сильные спазмы мешали впустить в легкие воздух, но вскоре они остались позади, сохранив по себе лишь горьковатый привкус во рту. Вслед за тем она ощутила несказанный прилив сил во всем теле, беззаботность и оживление, подарившее ей небывалую доселе радость. Но хмельное веселье было недолгим, на смену ему подоспели головная боль и легкая дурнота. Краткий миг счастья задержался в ее памяти на годы, так же как и тягостное похмелье после него. И все же, она должна была признать, что многих так и не уберегли от пагубной привычки ни едкий вкус, ни бессменная утренняя болезнь. Вот и ее дядя, Генри Оутсон, всему предпочитал огненную жидкость и крепкую сигару, ведь те дарили ему опоенную усладу – наслаждение, граничащее со смертью…

Выходит, это она допустила промах, и ее первые предположения были неверными. Не всех восхищает праведность и чистота. Напротив, люди решительно тянутся к палящим языкам костра. Стало быть, она ошиблась в леди Увелтон. Но разве только относительно ее? Миссис Глендовер – «… довольно знает, но уже, конечно, не все» — была о многом осведомлена, и что есть мочи стремилась скрыть доподлинные чувства леди Увелтон, рисуя ее кроткой и несчастной жертвой предстоящей свадьбы с виконтом. А что же лорд Элтби? Как он жил со всем этим, и так ли заботило его самого скорое венчание с леди Увелтон? Он по-прежнему пребывал в тени своей вездесущей и все-опережающей «славы». Но едва ли ее поразили расчетливость и прагматичность предложения лорда Элтби, подтвердившие лишь то, что и всегда – он был таким, каким ему угодно было быть. На нее подействовало другое, куда более непредвиденное обстоятельство – она узнала, что лорда Элтби могли не только бояться, покорно повинуясь и подчиняясь ему, его также могли любить, и любить до того сильно, чтобы осмелиться и преступить условные запреты…

— Вы все еще здесь, Лидия? – в дверях показалась небольшая фигура предприимчивой миссис Глендовер. – Приехал лорд Элтби, и нам было бы лучше воротиться на кухню.

— Да, вы правы. Я совершенно забылась, – она и не заметила, как серый вечер пришел на смену зимнему дню.

Миссис Глендовер подошла к ней вплотную и, зажав ее влажную ладонь в своей худощавой руке, закончила:

— Все образуется, дорогая моя. Вот увидите, все непременно будет хорошо…

Как и некогда леди Увелтон, женщины покинули комнату. В сопровождении миссис Глендовер она держала путь в ту часть дома, в которой ей и надлежало быть.… Прибыл ее хозяин, и все следовало вернуть на свои места: прислугу дома на кухню, медно-желтый закат за горизонт ушедшего дня, темные стены и высокий потолок за тусклый свет горящих свечей, а чувства леди Увелтон, как и ее собственные страхи, глубоко внутри… Двух вечерних спутниц провожало беспрестанное тиканье часов – что-то должно было произойти, и ее угнетало это леденящее душу предчувствие. Вечер только вступал на влажную от беспросветных дождей землю. Близилась ночь…

В холле дома их ждала встреча с почтеннейшим мистером Брауном. Дворецкий ловко управлялся с верхней одеждой хозяина. В это время сам хозяин вознамерился было покинуть холл, однако его опередили – двери с шумом распахнулись, разом приведя в действие несчетное количество изжелта-красных огоньков, искусно обрамляющих стены холла. На пороге показался энергичный гость лорда Элтби. Мистер Скотт весьма театрально раскрыл свои объятия, и обратился к лорду Элтби.

— Роберт, я уж и не чаял тебя застать… – мистер Скотт, как и нынче днем, излучал жизнелюбие.

— Мой друг, ты не поверишь, но меня вновь задержали дела, – лорд Элтби проявил небывалое до сей поры усердие, изобразив на своем лице улыбку. – Но если ты позволишь, мне и четверти часа будет довольно, чтобы присоединиться к тебе в гостиной, после чего я буду в полном твоем распоряжении.

Между тем, она с миссис Глендовер оставалась в тени, где смиренно дожидалась ухода лорда Элтби. Они не скрывались намеренно, но, вместе с тем, в темном углу дома их едва ли могли обнаружить. Спиной она слышала холод безжизненных стен, и лишь тщетно пыталась унять обуявшую ее дрожь. Впервые за долгие часы тягостных и гнетущих раздумий она увидела лорда Элтби. Он был все также неприступен, строг и недосягаем для нее.

— Ты непременно должен ее увидеть, она великолепна, — мистеру Скотту не требовалось называть имя своей новой «избранницы», поскольку он и предположить не мог, что кто-то в эту минуту расценит его слова неверно. – Я не знаю другого такого животного, способного сравниться с ее красотой…

— Тогда потрудись объяснить, для чего же было громыхать с самого Лондона в лишенной всякого простора карете, имея, как ты сам выразился, «такую» лошадь?

— О чем это ты? – изумленный голос мистера Скотта, казалось, раздался совсем близко от нее. – Я прибыл один, верхом на Олимпии.

Лорд Элтби изменился в лице, его уже не заботили восторженные возгласы мистера Скотта, он явно утратил интерес к недавнему предмету разговора.

— Миссис Глендовер, — не обернувшись и не переменив своего месторасположения, лорд Элтби адресовал свои слова к стоящей на почтительном расстоянии от него женщине. – В моем доме были посетители?

Неужели они могли предположить, что этот человек не узнает о визите леди Увелтон? Лорд Элтби знал не только о присутствии миссис Глендовер, он запросто сумел распознать на размытой в тусклом свете гаснущего дня дороге следы от кареты, и уж наверняка не упустит случая допросить миссис Глендовер со всей присущей ему строгостью. Он все видел и слышал, и даже больше, он мог легко сопоставить возникшие у него подозрения с ранее добытыми фактами, и тем самым получить верный ответ. Из всего этого следовало, что уже скоро лорду Элтби будет ясна картина случившегося в его отсутствие. Было верхом самонадеянности думать, что им удастся скрыть правду от своего хозяина, и та малая вера в изворотливый ум миссис Глендовер, что еще секунду назад теплела в ее сердце, угасла.

— О, сегодня было вдоволь посетителей, милорд, – оживленный голос миссис Глендовер вернул ее к жизни. – Из деревни привезли ваш недавний заказ и, так как мистер Дерккот управился раньше положенного срока, я позволила себе (от вашего имени, разумеется) поблагодарить миссис Дерккот и их славных детишек. Ведь вы знаете, как тяжело они трудятся изо дня в день… — лорд Элтби едва ли слышал миссис Глендовер, она продолжала, — Во второй половине к нам пожаловали мистер Гристер с сыновьями. Они хоть и оказались людьми услужливыми, но я вынуждена была им отказать – их мука плохо просеяна, а ее цвет? Этот, милорд, если хотите знать, оливково-серый цвет, ни чем не лучше за белую глину.

Миссис Глендовер перевела дыхание, меж тем, как лорд Элтби, похоже, только готовился к наступлению. Он, весь как есть, повернулся к своей домоправительнице, и сделал шаг в их сторону. Миссис Глендовер последовала примеру хозяина дома и тоже вышла на свет.

– Ах, да.… Я напрочь забыла о докторе Рилкоте – он самолично пожаловал, дабы осмотреть недавнюю рану на руке Вилли, и был приятно удивлен тем, как быстро мальчик идет на поправку.

Все, о ком так красочно говорила миссис Глендовер, действительно навещали дом лорда Элтби в этот день, за исключением одной особы, имя которой пожилая женщина не смела назвать во всеуслышание. Подобным образом миссис Глендовер сообщила лорду Элтби все то, что посчитала возможным. Теперь женщина молчала. Тишину нарушил сам лорд Элтби.

— У доктора Рилкота дела идут определенно хорошо, не так ли, миссис Глендовер? – на сей раз вкрадчивая речь лорда Элтби соответствовала безобидной, и даже задушевной беседе. Но и с этой иллюзией пришлось вскоре проститься. – Еще неделю назад он мог позволить себе изъезженную двуколку, в упряжке которой прихрамывала гнедая кобыла куда старше Вилли. Ни о мистере Дерккоте, ни о мистере Гристере я ровным счетом ничего не знаю, но рискну предположить, что и им «не под силу» содержание экипажа.

Лорд Элтби с натиском закончил свое выступление с той особой интонацией, которая не предвещала ничего доброго. Она вспомнила недавние слова леди Увелтон: «…он видит злой умысел даже в том, что ни природою, ни любым другим живым существом не было предуготовлено». Но с этим человеком нельзя было не согласиться – он обладал чрезвычайным, а порой и вовсе сверхъестественным чутьем.

— Боюсь, Джереми, что мне придется отложить наш разговор, – лорд Элтби вернулся к мистеру Скотту. — Моей прислуге, как видно, потребуется больше времени, чтобы обо всем как следует поразмыслить.

— Если тебе понадобится моя помощь, — мистер Скотт грозил оказаться не к месту услужлив, — ты знаешь, где меня найти.

— Благодарю, Джереми, однако, я предпочитаю собственнолично решать домашние дела, – похоже, что лорд Элтби желал «расправиться» со своей домоправительницей без постороннего вмешательства. – Позволю себе также заметить, что вы, миссис Глендовер, оставляете меня без заслуженного ужина в кругу друзей после трудного дня. Я жду вас на кухне, и верю, что привычная для вас среда и дорогая сердцу обстановка пойдут вам на пользу.

Лорд Элтби удалился, и следом за ним покорно прошла миссис Глендовер. Не издав ни единого звука, вышел и мистер Скотт, оставив раздосадованного мистера Брауна ни с чем. Она отпрянула от холодной стены и поспешила туда, где вершились людские судьбы — к человеку, что беспрепятственно пользовался правом быть мессией.

Она шаг за шагом приближала себя к тому, что было и так неизбежно. Понимая это как никто другой, она бежала от всего, что случилось с ней в доме лорда Элтби, и еще больше от того, что должно было произойти, но на деле выходило, что бежит она по замкнутому кругу. Ее ожидал последний поворот по сумрачным коридорам дома, после которого она увидела свет.

В нескольких дюймах от наглухо запертой двери собрались те, кто, невзирая на поздний час и опасения быть застигнутыми врасплох, оказались небезразличны к дальнейшей участи миссис Глендовер. Среди прочих были кухарка лорда Элтби, миссис Ларсон, Эмма с Кити, Стюарт со своими братьями и другие. Все придерживаясь одного негласного правила и молчали. Редкие попытки кого-то из собравшихся заговорить пресекались.

Все ожидали, чем закончится беседа лорда Элтби со своей домоправительницей… Все, пожалуй, кроме нее. Она наперед знала исход этой встречи и готовилась встретиться с лордом Элтби. И если миссис Глендовер была лишь отчасти замешана в истории с визитом леди Увелтон, то ей досталась ведущая роль, значение которой ей вряд ли удастся скрыть.

Прошло чуть больше десяти минут и дверь отворилась. Хозяин дома вышел к своим подчиненным.

— Полагаю, для всех вас это послужит хорошим уроком, — на ходу, не прерывая свой путь лорд Элтби обратился к прислуге. — Что же касается миссис Глендовер, по моему глубокому убеждению, этот совет уже едва ли окажется для нее полезным.

Она не желала принять настоящее, что как куш ледяной воды окатило ее. Миссис Глендовер и словом не обмолвилась о леди Увелтон, а, следовательно, и о ней. Тем самым женщина пожертвовала собой, своим местом в доме и прожитыми в нем годами.

С нее было довольно бесполезных самоотречений. Она давала обет лорду Элтби и леди Увелтон молчать, но что стоит такое молчание, когда оно разрушает судьбы невинных людей. Нарушив взятые обязательства, она возьмет провинность на себя, и будь, что будет. Спасти миссис Глендовер – это, по-видимому, то немногое, на что она еще способна.

— Милорд, позвольте, возможно, я сумею объясниться за миссис Глендовер.

Она боле ничего не видела вокруг – ни изумленных лиц, озадаченных ее выпадом, ни сурового выражения лица лорда Элтби, ничего…

— Будьте любезны, мисс Оутсон, — лорд Элтби снизошел до того, что обратил на нее свое внимание.

Она решилась на многое, и готова была поведать обо всем, что знала, не смущаясь обступившей ее прислуги. Она уже было открыла рот, чтобы начать, но вовремя остановилась. Ее предупредил хозяин.

— Не думаю, что это подходящее место для нашего разговора, мисс Оутсон. Прошу… – он указал жестом в сторону библиотеки, и теперь она, как некогда миссис Глендовер, кротко проследовала за лордом Элтби.

Спустя еще один поворот, не отставая ни на шаг от мужчины, что всегда шел впереди, она дала себе немой обет. Она сохранит чувства леди Увелтон от лорда Элтби, но если и это окажется невозможным, она не остановится на половине дороги, а преодолеет всю ее до конца. Она непременно должна спасти миссис Глендовер, вернув той заслуженное годами преданной работы место. Но она помнила и другое – то, что своим признанием она губит самое себя, и, отказываясь от будущего, вновь возвращается к прошлому. Однако сегодня вечером ее недавние страхи представлялись иначе – отныне они ее не страшили. Ее лишь томили минуты ожидания, которые тянулись вместе с ней по узким коридорам дома. Лорд Элтби размеренно шествовал своим домом, и ей даже чудилось, что он предвкушает очередное ее заведомо проигрышное выступление.

Что ж… Она облегченно вздохнула, увидев, как открывается перед нею дверь. Желая вконец освободиться от мучительного бремени, она спешила на раз покончить со всем, что связывало ее с домом лорда Элтби.

— Я весь в вашем распоряжении, мисс Оутсон, – тон лорда Элтби не изменял своему хозяину. Он, как и раньше глумился над теми, чьи судьбы так или иначе оказывались в его власти. – Я обернулся на слух, и с нетерпением ожидаю вашего рассказа.

— Вы должны обещать мне, милорд, что миссис Глендовер, останется здесь… — ее первые слова никак не вязались с фривольным настроением лорда Элтби, коим тот без труда мог пожертвовать во имя увольнения подчиненной. Она в полной мере отдавала себе отчет, что, начав таким образом свое повествование, рискует вызвать бурю негодования у хозяина. Но дело было сделано, и так, как лорд Элтби молчал, она закончила:

– Это единственное мое условие.

— Все будет зависеть от вас, и от того, что вы поведаете мне, – он неспешно отвечал ей своим уже привычно низким голосом.

— Я скажу вам правду, милорд, – она прервалась на мгновение только для того, чтобы еще раз обратить на себя внимание, — я вам обещаю.

Выражение лица лорда Элтби переменилось. Беспутствующие во взгляде огоньки озорства покинули его, и он принял свойственный ему облик.

— Мой дом навещала леди Увелтон, — лорд Элтби вновь заговорил с ней. – Можете ли вы ответить что ей было угодно? И боле я вас не держу…

Вот так… Он знал о приезде леди Увелтон, а ничего кроме этого факта миссис Глендовер не могла добавить. Стало быть, настал ее черед говорить, и лишь сказав обо всем, она сможет оставить дом лорда Элтби навсегда. Но, приняв такое непростое решение, ей следует быть наготове. Она обязана уберечь то немногое, что в ее власти, и быть осторожной с лордом Элтби.

— Леди Увелтон пожелала сохранить свой приезд в тайне от вас, милорд, – она готова была рискнуть, и сыграть с ним в его же игру.

— Для этого мне не нужно было вас приглашать, — лорд Элтби переменил позу и продолжил. – Меня не интересуют причины, по которым она столь любезно скрыла свой приезд от меня, напротив, я хотел бы знать, что или кто в моем доме вызывает у леди Увелтон такой неподдельный интерес?

— Возможно, все дело в доме, — она чувствовала, как почва уходит из-под ног, — который в скором будущем окажется ее кровом…

— Все неверно, мисс Оутсон, и, коль я так добр сегодня, вот и вам мой совет – не беритесь за непосильную ношу, – он перевел свой взгляд на камин. — Если хотите, я облегчу непростую задачу, и вам довольно будет ответить на мои вопросы… — лорд Элтби возвращал себе утраченное «расположение духа». – Итак, мисс Оутсон, видели ли вы собственнолично эту особу?

Всем своим видом лорд Элтби показывал, что, играя с ней в «кошки-мышки», именно ему досталась роль упитанного, с наточенными когтями кота… Как же ей хотелось разубедить лорда Элтби в этом!

— В таком случае, предлагаю упустить этот и, вероятно, еще несколько вопросов, и перейти к основному, милорд, – она продолжала сидеть на стуле, что так любезно был указан лордом Элтби. – Леди Увелтон приезжала для того, чтобы поговорить со мною с глазу на глаз. И, так как я ответила на наиглавнейший вопрос, могу ли я рассчитывать на данное вами слово сохранить место за миссис Глендовер?

Лорд Элтби не сразу ответил, однако он оставил языки пламени не у дел, и перевел свой взгляд на нее.

— Вы рискуете потерять ферзя, мисс Оутсон. Ко всему прочему вы забыли еще об одном немаловажном обстоятельстве – моя королева у вас на подступах, – лорд Элтби не изменил положения, но она всем своим существом почувствовала, как неуютно ему было в своем кресле. – Никоими обязательствами перед вами я не отягощен, и в решении вопроса о миссис Глендовер еще рано ставить точку.

Она ожидала подобного ответа, и знала, что ее собеседник так просто не откажется от «победы».

— Миссис Глендовер не вольна отвечать за прегрешения других. Кто и заслуживает на ваш праведный гнев, так это я… – она собралась с мыслями для решающего выпада. – Следовательно, мне и надлежит оставить ваш дом.

— О чем с вами говорила леди Увелтон? – лорд Элтби, казалось, не слышал ее признания. Он стоял на своем. – Я повторю, мисс Оутсон, вопрос: о чем с вами говорила эта особа?

— Я не думаю, что могу вам рассказать об этом, милорд.

— Вы забываетесь, мисс Оутсон. Не стоит вам испытывать мое терпение, – лорд Элтби поднялся с места и направился к ней. – Я рано или поздно обо всем доведаюсь, и ваше упорство не имеет смысла. Поверьте мне на слово, расчет со службы – это далеко не самый страшный исход неудачного предприятия. Вы всего лишь слабая женщина, и будет вам искушать судьбу.

Она зашла в тупик. Лорд Элтби не оставит ее в покое, пока не выяснит все до конца, но ее плачевное состояние в том и заключалось, что ей ни за что не спрятать правду за лживыми вымыслами. Он с легкостью распознает низкопробную фальшь.

— Неужели вы думаете, что леди Увелтон может причинить вам вред? Неужели….

— Полно… – ее прервал, чуть сдерживаясь от обвального гнева, лорд Элтби.

– Я в последний раз даю вам возможность высказаться, мисс Оутсон. Не допускайте одну и ту же ошибку дважды…

— Леди Увелтон говорила о вас, милорд, – вернувшись к тому, с чего и следовало ей начать, она целиком и полностью отдалась на милость случая. Ей никогда не приблизиться к лорду Элтби, он всегда будет за гранью ее досягаемости, и никоим образом не совладать с неравным соперником. Так стоит ли этим терзаться?

— И вас не удивил выбор леди Увелтон? – едва заметил ее хозяин.

После всего случившегося сегодня, что и могло ввести ее в замешательство, так это «ответ» самого лорда Элтби. Какое ему дело до того, что она думает, и разве ему было не любопытно узнать, о чем ей сообщила леди Увелтон? Она оказалась на краю крутого обрыва, под носками ее изношенных ботинок земля осыпалась, угрожая подхватить ее вместе с высохшей и примятой от бесконечных ветров травой.

— Она объяснилась с вами, мисс Оутсон? – лорд Элтби не унимался.

Ей было не по плечу разгадать очередной замысел этого человека, но у нее не было сомнений в том, что лорд Элтби что-то задумал. Она оставила вопросы хозяина без ответа.

— Вы обладаете удивительным качеством, мисс Оутсон: когда вам становится не под силу признаться в чем-то, вы отмалчиваетесь. Но этим-то вы и выдаете себя – ваше безмолвие выразительнее любых слов.

Лорд Элтби растянулся в ленивой улыбке, обнажив белоснежные зубы.

– Итак, вам известны некоторые соображения леди Увелтон. Осталось выяснить малое: как далеко в своих суждениях смогла уйти моя будущая жена?

Она сбилась с толку, утратив ход мысли лорда Элтби. Он же нарочно продолжал ее запутывать. Однако какое ей дело до того, что затевает сей властолюбец, ведь ей уже нечего было терять, и лишь одно, как и раньше занимало ее ум – будущее миссис Глендовер.

— Но если так, и вам, милорд, без особых на то усилий открылись упомянутые факты, справедливо ли думать, что вы перемените свое решение, относительно миссис Глендовер?

— Да что с вами? – лорд Элтби буквально обрушился на нее. – С чего вы вообще взяли, что я намереваюсь выдворить миссис Глендовер?

— Как же так? Вы сами говорили о том, что ваши советы отныне бесполезны для миссис Глендовер, – она недоумевала, отказываясь понимать лорда Элтби.

— И я готов повторить сие перед присяжными, мисс Оутсон, – лорд Элтби миновал ее стул и устремился к окну. – Эта женщина уже давно взяла за правило пренебрегать моими советами, и даже больше, мои распоряжения поддаются ее рачительной критике. Но это вовсе не означает, что я возьму на себя смелость и попытаюсь «избавиться» от нее. Это практически так же невозможно, как и вынудить говорить вот эту статуэтку. – Он издал короткий смешок, и указал на строптивого мраморного ангела, «забавлявшегося» среди бесчисленных томов и сборников книг.

— Почему же вы мне не сказали об этом в самом начале? – ей все громче слышались удары своего сердца.

— А как, по-вашему, я должен был поступить, дабы заполучить необходимые мне сведения? – лорд Элтби снова показался на ее горизонте.

— Это нечестно, вы беспрепятственно воспользовались мной, — она опустила голову и обреченно вздохнула.

— Вы так ничему и не научились, мисс Оутсон. А ведь никто не обещал быть честным… по крайней мере, я, – лорд Элтби вкушал плоды своей изворотливости. – Войдя в эту комнату меньше часа назад, я ничего не знал о том, кто был в моем доме. Не стану скрывать, что вы подтвердили одни только мои догадки, сказав даже больше, чем я мог предположить. И знаете, какой из этого следует вывод? В своем желании спасти миссис Глендовер вы и себя погубили, и выдали леди Увелтон.

— Вам боле ничего не узнать от меня, – ей нелегко было удержаться.

— Мисс Оутсон, а что еще ко всему прочему вы можете добавить, — тень лорда Элтби легла на ее лицо. – Судите сами: леди Увелтон, нарушив нормы приличия и общественный церемониал, навестила вас в мое отсутствие, сознательно предпочла вас в собеседники, и заблаговременно выбрала тему для обсуждения, то есть меня. Неужто сия молодая и образованная особа могла уподобиться до бессмысленной болтовни? Она сообщила вам что-то очень важное, и я склонен думать, что неслучайно. Вы еще следите за развитием моих умозаключений? – она усердно разглядывала подол своего платья. – В таком случае, я продолжу. Наверняка леди Увелтон преследовала собственные корыстные цели, и, поведав вам свою тайну, рассчитывала на ваше откровение взамен. Решив, какую ценность для леди Увелтон представляете вы, мы и ответим на главный вопрос.

— Вы в каждом человеке видите врага, милорд. Леди Увелтон также невинна, как и добродушна, а вы просто не допускаете этого. Ее чувства не запятнаны, но вы нарочно их не желаете замечать, – она осеклась, поспешно прикрыв ладонью свой рот, но было уже поздно.

— Я больше вашего осведомлен о чувствах леди Увелтон, мисс Оутсон, — его голос однозвучно стучал по ее вискам, — я успел познакомиться с ней. Такие люди как она во всем поступают по своему усмотрению. И пусть их целью служат не материальные выгоды, а собственное честолюбие и значимость, это не мешает им выстраивать изощренные планы «захвата и покорения». Но что действительно вызывает мое уважение к леди Увелтон, так это ее проницательность, мисс Оутсон, – лорд Элтби одною рукой оперся о край стола, и заглянул ей в глаза. – Ее пасьянс в точности сошелся с моим раскладом…

Превратные мысли, что выстроились одна за другой, тянули ее ко дну. Лорду Элтби оказались известными переживания леди Увелтон, и он был к ним безучастен. Более того, ее хозяин был увлечен иным занятием, доведавшись о приезде леди Увелтон этим вечером, он вел только ему известную партию. Он был повсюду: в этой комнате, в темноте окна, и в порывах ветра за ним, и, казалось, не было такого места, где бы она могла укрыться.

— Что вы думаете делать, мисс Оутсон? – у лорда Элтби едва ли исчерпался запас вопросов. Но, так как она меньше всего нынче думала о своем будущем, она последовала примеру хозяина, и оставила вопрос без ответа. Лорд Элтби не упрямился, он говорил дальше. – Если вам интересно мое мнение, я готов поделиться им с вами.

Ей было безразлично, однако тот продолжал.

— Как бы вы, мисс Оутсон, не усердствовали, эта работа не по вам. Сознайтесь, ведь я прав?

Он был прав, всегда и во всем. Она успела привыкнуть к подобному обстоятельству, но на этот раз, будь у нее силы, она бы нашлась и дополнила его монолог еще одним признанием. Эта жизнь не по ней, и она устала с этим бороться. Ей хотелось одного: покинуть эту комнату, выйти из дома, и отправиться по разбитой от дождя и лошадиных повозок дороге в неизвестность. Она желала заблудиться в незнакомом лесу, скрыться от людей и мира, и, поскользнувшись на мокрых и опавших листьях, сорваться в пропасть.

— Вам нужен небольшой дом с палисадником, говорящий попугай и сто фунтов в год, – перспективы лорда Элтби поразительно отличались от ее собственных суждений. Внезапно ее взгляд перестал блуждать по комнате, и устремился в сторону хозяина. За то недолгое время, что она оставила своего собеседника без внимания, его черты изменились, и хотя голос был все так же спокоен и сдержан, глаза обратились на две непроглядные прорези, брови сошлись на переносице, а тонкая и без того линия рта чуть ли не растворилась на смуглом лице. Она изучала лорда Элтби так, словно была незнакома с ним прежде.

Высокий мужчина сделал еще один шаг в ее сторону. Их разделял только угол старинного стола, и она отчетливо услышала его сдавленное дыхание.

– Я бы предпочел обо всем вам поведать без вмешательства леди Увелтон, но коль так…

Лорд Элтби смолк. До нее с трудом доходил смысл слов лорда Элтби. Происходило что-то невероятное, что-то, что она никак не решалась принять ни сердцем, ни умом. Она резко поднялась со стула и отступила назад.

– Я не причиню вам зла, мисс Оутсон. И если вы вспомните, я вам уже однажды об этом говорил. Впрочем, ваше смятение мне понятно, хотя лично я его не разделяю. В моем предложении достаточно аргументов, чтобы считать его как нельзя лучше соответствующим вашему случаю. Судите сами, мисс Оутсон, вскоре в этом доме появится новая хозяйка, которой будет непросто мириться с вами, а точнее, с тем особым статусом, коим вы наделены (и с этим уже ничего не поделать). Постоянные придирки и нарекания на работу еще боле ослабят ваш неспокойный дух. Вы окажетесь меж двух огней, ведь при всей любви к вам, миссис Глендовер останется до конца преданной моей законной избраннице. Что же касается города, вы и сами знаете, что это для вас губительно. Но стоит ли себя изводить, когда вы можете всецело подчинить все неуемное буйство красок бытия одной себе? Да, да, себе… жизнь во имя себя не так дурна, мисс Оутсон. Вашими друзьями станут книги, а ваша свобода – залогом мирного существования.

Дом… Неужели он действительно предлагает ей «жизнь», о которой она так безнадежно грезила? Нет, лорд Элтби не имеет права, он не смеет с ней так поступать, ибо он знает, как велик соблазн, и как будет непросто ей удержаться. Ведь она человек из плоти и крови, и обманному существованию будет так нелегко предпочесть «честную» погибель.

— Я в полной мере располагаю сведениями о том, что люди думают на мой счет, мисс Оутсон. И я с ними, как никто, солидарен, – лорд Элтби протягивал каждый слог, отчего его речь походила на одно нескончаемое, мучительное слово. – Но это не значит, что я не могу быть приветливым, и я не стану подолгу обременять вас своим присутствием…

— Зачем? Скажите, зачем вы это делаете со мной? – Ей все было неугодно, от первого до последнего звука, небрежно вырвавшегося из его уст. Лорд Элтби преодолел оставшееся между ними расстояние.

— Так уж вышло, Лидия, что я предпочел ваше общество, — лорд Элтби не шутил. Он, как никогда был серьезен. – И что в этом дурного, позвольте спросить? Я с вами искренен и в своем соглашении не нарушу ни единого пункта, будьте уверены.

— Уверена? – ей было не под силу сдержаться. — Я могу быть уверена лишь в одном – вы обманули меня! О каком соглашении может идти речь? Вы, кто добивается всего любой ценой, использовали обман в корыстных целях. Я поведала вам то, что ни в коей мере не должна была…

— Я сделал так для вашего же блага, что толку скрывать и без того бесполезные факты. Леди Увелтон ничего не добьется, я равнодушен к ней, и так будет всегда. Считайте, что я, как врач, прописал вам иную жизнь…

— Перестаньте, — она не могла больше слушать лорда Элтби, — прошу вас.

Она попыталась вырваться из невыносимого «плена» властолюбия, но тщетно – лорд Элтби удержал ее подле себя.

— Скажите, что вам нужно, назовите вашу цену, – лорд Элтби заключил ее в свои объятия. – Для меня нет ничего неподвластного.

Лорд Элтби протянул свободную руку к лицу молодой женщины и тотчас подчинил его себе. Она напрасно вырывалась, что есть мочи, боролась с острыми пуговицами и воротом куртки, но никак не могла совладать с темными демонами хозяина. Лорд Элтби закрыл от нее тусклый свет камина, и в наступившей темноте она ощутила его. Вся сила этого человека поместилась в прерывистом дыхании, требовательных движениях губ, и длинных пальцах, сомкнувшихся на ее спине. Мгновение спустя, приоткрыв сомкнутые веки, она увидела искаженный рот лорда Элтби, все в той же нестерпимой близости от себя.

— Вы ничем не лучше вашего отца, милорд, – она выдохнула из легких воздух и больше не сопротивлялась – напротив, ее руки крепко сжимали края мужской куртки.

— А чего же вы ожидали, мисс Оутсон? Я сын своего отца… — его губы растянулись в притворной улыбке, – у меня в детстве было множество дурных примеров, и вы как никто другой о них осведомлены.

— Если так, то стоило ли мстить своим обидчикам? – она понемногу приходила в себя, белые кисти ее рук резко выделялись на фоне черной материи, под которой она явно ощущала удары чужого сердца.

— Я не привык быть должным, мисс Оутсон, – лорд Элтби наклонился к ней, и едва касаясь губами ее уха, закончил: – Я возвращаю свои долги даже спустя десятилетия.

Лорд Элтби смолк, но не успокоился. Его несдержанные прикосновения становились все настойчивее, и он все более требовал на них ответа.

— Скажите мне «да», Лидия, дайте мне свое согласие, — лорд Элтби решительно наступал.

— Милорд, я не могу этого сделать…

— А я говорю вам, что можете, — лорд Элтби оставил ее, и вернулся к огню камина. – Что вас держит? Чужие обязательства, репутация или возмездие Всевышних сил? Нет, мисс Оутсон. Вы сами говорили мне об этом, пусть не так открыто, но я хорошо умею слушать и слышать то, о чем молчат. Вы можете мне назвать истинную причину вашего отказа?

— Леди Увелтон… — она не верила себе и словам, которые слетали с ее онемевших уст.

— И только? — лорд Элтби устремил на нее свой испытывающий взгляд.

— Разве вам этого недостаточно, милорд? – она слышала, как кричала сова за окном, — или ей также уготована расплата за стремление к счастью?

— Не приписывайте мне того, мисс Оутсон, чего нет и не было, – лорд Элтби негодовал, и характерная жилка на его шее пульсировала, выдавая в нем несдержанность нрава. – Я не скрываю перед леди Увелтон того факта, что мои чувства к ней ограничены интересами от слияния двух семейных капиталов. Я не приверженец светского общества и его законы мне претят, однако отказаться от них было бы большой глупостью. Мой выбор продиктован исключительно здравым смыслом, но я не намерен стеснять леди Увелтон в будущем.

— Вы думаете, милорд, леди Увелтон в этом нуждается? – она смотрела на высокого мужчину и силилась понять его доводы. – В ваших руках ее счастье, и вы так просто от него откажетесь?

— А знаете, что отличает меня от графа, — лорду Элтби определенно нравилось оставлять ее вопросы без ответа. – У нас разное представление о счастье. Отец однажды предположил, что моя мать «заслуживает» на благосклонность мистера Оутсона, в то время как я убежден, что нет ничего лучше, чем позволить самому человеку сделать свой выбор. Леди Увелтон его сделала, равно, как и я, – лорд Элтби ненадолго замолчал, после чего снова заговорил к ней.

– Но меня интересует другое, мисс Оутсон, какое решение вы бы приняли, не окажись леди Увелтон моей суженой? Вы бы ответили согласием?

Она не знала, сколько еще сможет вот так прямо стоять перед ним и говорить, смотреть в его черные глаза, пытаясь выбросить из головы минуты недавней слабости.

— Вы молчите… — лорд Элтби оторвал свой взгляд от настенных полотен, и обернулся в ее сторону. – Не понимаю. Что было такого у доктора Литхера, чего нет у меня? Я не увидел в ваших глазах ни преданности, ни любви к этому мужчине. Он был слаб, и мне достаточно представить стареющего, флегматичного, и так и не нашедшего себя мученика в его нескончаемых, но тщетных попытках что-то изменить. И этот слабый человек пытался излечить вас? От чего, скажите?

— Мне лучше уйти, – она направилась к выходу.

— Вы всегда предпочитаете уходить на самом интересном месте, мисс Оутсон. Видите, я неплохо изучил вас за эти месяцы, и я не стану скрывать, что это доставило мне некоторое удовольствие, – лорд Элтби невольно вздохнул, и она беззвучно повторила его. — Не будьте так требовательны к себе и обстоятельствам, мисс Оутсон, выберите для себя иную, лучшую участь. Подумайте еще раз над моими словами…

…В ее комнате было тепло – кто-то потрудился и разжег огонь в камине. Сухие паленья созвучно потрескивали, издавая характерный свист. Но разве была она достойна этих «почестей», заслуживала ли жить в этой чудесной комнате одна? Как странно, что поняла она это только сегодня, после неблаговидного предложения лорда Элтби. Раньше ей и в голову не приходило, что ее место с первого дня пребывания в доме отличалось от остальных, к ней было иное отношение, и с ней обходились иначе, чем с прислугой.

Преодолев легкое головокружение, она опустилась на кровать. Теперь ее ничто не тревожило и не угнетало. Ее тело послушно, словно не принадлежало само себе, отдалось на милость ночных судий. Веки ее закрылись, и она тотчас погрузилась в глубокий сон, так и не застав снежной гости, что умело управлялась за окном ее комнаты…

— Лидия, Лидия… — ее разбудил женский крик, — прошу вас, проснитесь.

Комната еще некоторое время раскачивалась на волнах струящегося из окна света, а массивный камин в утреннем танце кружился перед ее глазами. Однако все это действо длилось не дольше одного вздоха – несколько ударов сердца, и вот уже картины одна за другой не спеша возвращались на стены, а стол и стулья привычно занимали свои места. Не было ничего особенного…

— Проснитесь, заклинаю, – перед ней показалась миссис Глендовер. Беспокойный вид женщины заставил ее приподняться на локти. Похоже, что-то случилось. – Нам следует поспешить. Поднимайтесь, Лидия, их нужно остановить…

Она с трудом разбирала слова женщины, которая, ко всему прочему, действовала так же быстро, как и говорила. Миссис Глендовер освободила ее от ночного стража – стеганого одеяла – и протянула одежду. Она покорно подчинилась пожилой особе, и та помогла ей облачиться в бесхитростный наряд прислуги. Едва они закончили с туалетом, как миссис Глендовер подхватила ее под руку и они направились к двери.

— Лидия, вы должны с этим покончить…

Они с шумом преодолели коридор, затем еще один. Она так и не нашлась, чтобы остановить миссис Глендовер и выяснить все до конца. Кроме того, она была убеждена, что в ее случае единственно верным решением остается следовать за ведущим. Не иначе, как она всецело поддалась бурному течению, чтобы то затянуло ее в свой круговорот. Показалась еще одна дверь большого дома, за которой ей, одинокой перелетной птице, откроются новые горизонты. А меж тем миссис Глендовер резким движением руки распахнула дверь, и снежная пелена зимнего утра бросила ей свой устрашающий вызов. Снег укрыл собою все видимое пространство: осиротевшие поля и луга, разъезженные деревенские дороги и давно нехоженые тропки, вдали выступающие верхушки леса и чуть заметные кромки домов, и только тишина по-соседски молчала им вслед.

— Молю вас, поспешите, – голос миссис Глендовер вернул ее к реальности. – Слуги еще спят, но с минуты на минуту дом проснется, и тогда случится непоправимое.

Желая привести свою подопечную в чувства, пожилая особа слегка подтолкнула ту вперед. Белая завеса кружившего в воздухе снега буквально обрушилась на ее руки и лицо. Уже много лет она не видела такого снегопада, что подобно лебединому пуху густо сыпал на землю, увлекая и маня за собой.

Вдалеке показались две живые фигуры – надо полагать, и они являлись всего случайным эпизодом сегодняшнего заснеженного утра. Один из них был высоким, крепким мужчиной средних лет, второй если и уступал первому, то лишь в росте, и выглядел не менее сурово и воинственно среди величия здешних просторов. Она не ошиблась, перед ней предстали двое знакомых ей мужчин – лорд Элтби и мистер Скотт. Однако те не заметили ее появления. По всему было видно, что мужчины всецело увлечены собой. Она остановилась поодаль, боясь нарушить безмолвие. Мистер Скотт сделал шаг навстречу своему противнику и замахнулся. Удар вышел неточным и вряд ли мог нанести лорду Элтби вред. В отличие от мистера Скотта, ответный удар, незамедлительно последовавший от хозяина дома, оказался куда как вернее. В результате бровь мистера Скотта была рассечена и кровоточила, а уже вскоре на белом рукаве его рубашки показались ярко-алые следы от новой раны. На этом лорд Элтби не остановился, а вплотную приблизился к своему другу, и нанес очередной удар. На сей раз кулак пришелся на челюсть мистера Скотта, и видимо доставил ничуть не меньше неприятностей, чем первый. Она не могла уследить за быстрыми движениями своего хозяина, который уже с силой сотрясал сраженного мистера Скотта.

— Остановитесь, милорд, заклинаю вас… — оглушительный женский крик в мгновение ока подействовал на лорда Элтби. Он и впрямь застыл, а его руки отпустили свою жертву.

Высокий мужчина обернулся к ней:

— А, мисс Оутсон, как же… Нам недоставало зрителя, достойного подобного зрелища, – лорд Элтби развел руками, призывая всех еще раз взглянуть на происходящее. Снег под ними смешался с грязью, обернувшись на единую серую массу, одежда лорда в некоторых местах треснула, а вид мистера Скотта вызывал еще большую жалость – рубашка была окровавлена, волосы взъерошены, правый глаз рассечен, губа разбита. – Я от всей души надеюсь, что это послужит нам хорошим уроком, и, прежде всего вам, мисс Оутсон. Как видите, дружественные откровения не приводят ни к чему путному.

— Роберт, замолчи… — Мистер Скотт сплюнул кровь и обтер ладонью искаженный от боли рот, затем сделал попытку ступить, но тело его не послушалось и он пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

— Ну что же, мисс Оутсон, в этой истории роль доброго самаритянина принадлежит ему, — он рукой указал на мистера Скотта, — а мне, по обыкновению, остается довольствоваться малым. Растление, унижение и бесстыдство – вот мой скромный удел…

Лорд Элтби стоял в нескольких метрах от нее, но и в такой близости сильный снег мешал ей разобрать лицо хозяина. Слегка расставив ноги и скрестив руки на груди, он молчал.

— Роберт, нам лучше вернуться в дом, и покончить со всем разом.

После выказанного предложения мистер Скотт обратился к ней, и уже более спокойно продолжил:

— Мисс Оутсон, вам больше нет необходимости жить под крышей этого дома…

— И что же ты ей предлагаешь, Джереми, увлекательную поездку через океан и себя в качестве спутника? Браво… — лорд Элтби разразился бурными аплодисментами, которые, впрочем, также внезапно утихли. – Лидия, вы и теперь искренне верите в могущество правды? Вы только посмотрите, к чему это может привести! Неужели я должен «платить» всем и каждому за свои желания, и, более того, за то, что говорю об этом открыто, не прибегая к лести и тщеславию? А ты, Джереми, разве не ты говорил о свободе человека, о праве его на выбор, не это ли отличает американца от закоренелого англичанина? И что я вижу, справедливости ради, ответь? Ответь, если не мне, так тысячам униженных, ответь сейчас же… Был ли у них такой выбор?

— Ты и впрямь не ведаешь, что говоришь, – мистер Скотт все еще оставался неподвижным.

— Мне лучше остаться со своими убеждениями наедине, – лорд Элтби поднял свои глаза к небу, — не смею вас больше задерживать.

Он резко стряхнул снег с головы и направился к дому. Лорд Элтби двигался быстро, и каждое его движение было совершенным. Она видела, как стремительно он поднимался по запорошенным ступеням. Еще мгновение, и его рука коснулась ручки двери. После чего, мужчина бросил беглый взгляд в сторону леса, и скрылся из виду.

— Вы не можете здесь оставаться, мисс Оутсон, — прошло некоторое время, прежде чем мистер Скотт вновь обратился к ней. – Я поспешно возвращаюсь домой, сегодня в полдень мои вещи будут доставлены на здешний постоялый двор. Олимпия отправится вместе со всем багажом в столицу. Я и вправду могу вам помочь, вы слышите меня?

Она смотрела на фруктовый сад – как же он преобразился после нынешней ночи! Пушистые ветви яблонь низко наклонились к земле, и всем своим видом походили на царственные, исполненные истинного достоинства покои.

— О, благодарю вас, мистер Скотт, — она инстинктивно попыталась сжать свои ладони в кулаки, но озябшие пальцы не слушались ее. – Вы очень любезны. Однако я достаточно путешествовала…

Грустно улыбнувшись, она продолжила:

— Пожалуй, мне пора возвращаться. Вы знаете, этой ночью мне снился родительский дом, моя деревня и длинная изгородь. Мне, как и вам, пора собираться в дорогу…

Она больше не проронила ни слова. Неожиданно взор ее прояснился, и она увидела то, что не могла разобрать так долго. Утренний снег словно озарил ее, и просветление подобно родниковой воде пролилось на ее измученное сердце.

Она так боялась жизни, а теперь узнала то, от чего не страшно умереть. Будь она другим человеком, смелым и решительным, в ее жизни могли бы еще наступить светлые времена. Но так же, как нельзя заставить солнце не покидать небесный небосвод в вечернюю пору, нельзя изменить ход ее мыслей, неровное дыхание и вселенскую тоску за утраченным, пускай и посланным ей свыше.

Последовав примеру лорда Элтби и круто повернув к дому, она оставила мистера Скотта на заснеженном дворе. Она слышала, как мужчина за спиной несколько раз окликнул ее по имени, и как он обещал помочь, если не с жильем, то с работой. Мистер Скотт говорил быстро, боясь не успеть сказать всего, но то ли густая пелена снега, то ли покой здешних мест мешал ей разобрать даже самые короткие слова. Она живо преодолела ступеньки, что еще хранили следы лорда Элтби, и вошла в дом. Ее решение было простым, и, вспоминая себя спустя время, она находила, что действовала правильно, даже в самых, казалось, своих необъяснимых поступках.

Коридор в ее отсутствие преисполнился звуками и шорохами, которые слышны были изо всех сторон – проснувшаяся прислуга выдавала себя короткими перебежками из комнаты в комнату, шарканьем у входа в кухню и беспечной женской болтовней. Съестные запахи, витавшие в воздухе, обещали необычайную усладу. Все было в предвкушении утренней трапезы, а за ней и насыщенного трудового дня, дня, в котором неведомый кто-то уже начал обратный отсчет.

Она не чувствовала своих ног, и лишь обреченно двигалась по хорошо изученному маршруту. Шла тихо, желая скрыться от посторонних глаз. Она была близка к цели. Тело ее прислушивалось к душевным призывам, но напрасно. Она осталась наедине с собой, с одинокой и сокрушенной женщиной, и печальной не оттого, что с ней происходило в прошлой жизни, а оттого, что, пожалуй, так никогда и не случится.

Она остановилась – в эту минуту она безошибочно доверяла своей интуиции. Сомнений больше не было, и ее рука легко взмыла вверх. Сперва негромко, а после все громче и громче она забарабанила в двери. Сущее мгновение показалось ей вечностью, спустя которое за дверью послышался резкий голос.

— Ступайте прочь… — она не ошиблась, лорд Элтби был в библиотеке.

— Неужели я не ясно выразился, — стук за дверью становился все оглушительнее. Тяжелая дверь сдалась под натиском сильных рук, — мне нужно повторить дважды?

Ее глаза застали лорда Элтби врасплох.

— Вам не стоило сюда приходить, мисс Оутсон.

Могло ли это значить, что лорд Элтби ее не гнал, заметив лишь, что ее настойчивость и решительность были для него в диковину? Что бы это ни значило, у нее не оставалось выбора, и она продолжала стоять на месте. Лорд Элтби воротился в комнату, оставив открытые двери скупым «приглашением» войти, и она вошла следом за своим хозяином.

— Зачем вы пришли, мисс Оутсон? – обращаясь к непрошеной гостье, лорд Элтби смотрел в окно, заботясь исключительно о том, как кружит быстрый снег. – Вы сегодня до того чудным образом обрели свободу…

На жестоком лице мужчины показалось некое подобие улыбки.

— Я пришла с вами проститься, милорд, – она следила за мужчиной у окна, который больше ни единым жестом не выдал своего удивления.

— Вы не изменяете себе, — лорд Элтби говорил в полголоса. — Вам непременно нужно быть лучше всех. Нет, — лорд Элтби обернулся к ней, — дело не в положении и внушительном благосостоянии. Вам безразличны человеческие слабости, ваши собственные куда как изысканнее. Но я вас понимаю… Не буду скрывать, вы и меня заразили этой вашей добродетелью.

Лорд Элтби снова улыбнулся и подобно французскому флибустьеру разыграл перед ней не менее театральный, чем сама речь, поклон.

— Вы должны меня простить, милорд… — вот она и подошла к самому главному, однако ей так и не дали окончить.

— Прекратите, — лорд Элтби взревел, — хватит, вы слышите. Я вам этого не позволю.

Лорд Элтби обхватил обеими руками голову, и, что есть силы, надавил на виски.

— Вы не смеете этого делать ни с собой, ни со мной. Простить вас? – он не унимался. — За что?

Лорд Элтби метался по комнате, сбивая на своем пути мебель.

— Простить ВАС? Как вы можете быть столь жалкой, и вместе с тем столь безжалостной? Простить вас – значит признать свое ничтожество, ведь это я разрушил вашу жизнь. Я свел в могилу вашего единственного покровителя, лишив всех средств существования, дал вам работу в обмен на постоянные упреки и недовольство, наконец, я предложил вам роль своей наложницы, не иначе… — его слова глухо отозвались в ее сердце. – Вы-то что сделали, что просите моего прощения?

Он смолк, глаза утратили блеск, а сам лорд Элтби больше походил на бескровное, отказавшееся от жизни существо. Пришло ее время говорить.

– Я ухожу от вас, но прежде должна вам сказать правду, — она говорила размеренно, ведь спокойствию ее духа более ничто не угрожало. – Я прошу у вас прощения вовсе не за то, что делала в прошлом, нет… Я не в силах молчать, и моя слабость пагубна. Я знаю, что обязана была скрыть это от вас, но не могу, ЭТО выше меня…

Она перевела дыхание, и вновь вернулась к беседе.

– Я солгала вам вчера, милорд. Однако лгала я не только вам, но и себе.

В самую пору и ей примерить унылую роль затворника. Лорд Элтби молчал, казалось, что он вот-вот и заполучит в собственные сети заветную птицу, редкую не своим оперением или окрасом, а скорее напротив, своей невиданной доселе незамысловатостью.

— Причиной моего отказа вам послужила вовсе не леди Увелтон, и ваши доблестные похвалы в мой адрес весьма преувеличены. Вы видите во мне иного человека, и говорю я вам это с полным сознанием сказанного, ибо это и есть правда. А она заключается в том, что мне безразлична эта молодая женщина и ее страдания (а они велики, уж будьте уверены), я забочусь по обыкновению о себе. Принять ваше предложение означает для меня проститься с покоем и с тем немногим, что я так беззаветно храню. Сказать вам «да» — все равно, что умереть, но вместе с тем жить дальше. Вы, верно, считаете мои слова нелепыми, – она вглядывалась в бледный образ своего хозяина, но на каменном лице неопытной ей было трудно прочесть что-либо.

Она продолжила.

— Я и сама представляюсь себе нелепой, до того это смехотворно, и до того немыслимо – стоять перед вами и говорить о чувствах к вам, но прошу, — она опередила его еще не сорвавшиеся с уст слова, и остановила рукой приближающегося к ней лорда Элтби. – Прошу вас, милорд, дайте же мне сказать. Все, что держит меня на этой земле, связано с вами, но мне не под силу пройти до конца и отдаться на милость судьбе, что вновь посылает мне испытания. Я не могу отречься от себя, даже во благо. Однажды я потеряла все, и что мы видим – я не стала сильней, как вы, я не сумела побороть своих демонов, они по-прежнему мучают и терзают мою душу. И если я открою вам свое сердце, а иначе мое существование подле вас невозможно, я преднамеренно навлеку на себя погибель. Рано или поздно вы оставите меня, и эта боль утраты пеплом рассыплется по вашим следам.

Неведомые чувства, что отныне живут во мне, милорд, я распознала не сразу. Они так виртуозно примеряли другие формы и обличия, что душевные страдания были мне не по плечу. Я никого прежде так не любила, и то, что было со мной до вас, уже не имеет значения. И только по вечерам я вспоминаю своего отца. Впрочем, его больше нет рядом со мной… Вы же напротив – преследуете, словно тень; и эта тень сумрачна. Вокруг вас, милорд, я не вижу ни единой пастельной краски или полутона. Все в черном цвете, и сей ореол пугает меня. И вместе с тем, неустанно влечет…

В тот день, когда я простилась с доктором Литхером, он поведал мне свою тайну, и я отпустила его. О, какими роковыми были его слова, а я, по своему малодушию и неопытности, не могла его вразумить. Его пытки были мне чужды. Теперь мне известны его мысли, его слабое дыхание и страх в глазах мне близки. И я понимаю его, как никто другой – он избавился от меня, так как знал, что ничто и никогда не переменит моей симпатии к нему.

Она опустилась на стул. Глубокий вдох придал ей сил, но отчаяние мешало ими насладиться. Она посмела любить лорда Элтби, запретив себе даже признаться в этом. Она позволила лишь в редких виденьях быть откровенной. Наконец, она осмелилась обо всем поведать своему хозяину…

Мокрые одежды прилипли к ее спине, и она едва держалась на стуле, избегая взглядом темный силуэт.

— Я не мог не прийти в тот день к Генри. Я ликовал и должен был увидеть его лицо, его впавшие веки и изнеможенный вид. Победа была в моих руках. Мне чудилось, я держу ее так сильно, что уже ничто не изменит этого факта. Как же я был глуп, – лорд Элтби стоял в шаге от стула, на котором сидела она. – Я с отвращением вспоминаю тот серый дом, редких постояльцев и вульгарную хозяйку комнат. В воздухе царил запах сырости и старой утвари. Я с нетерпением ждал, когда закончится темный коридор, и я смогу увидеть Генри Оутсона на смертном одре. Но первым, что довелось увидеть после кромешной тьмы, была женщина. Невысокий силуэт, вылинявшее и сношенное платье, зачесанные на затылок волосы и безразличный пустой взгляд. Эта женщина так напугала меня, как никто до этого в жизни. Я не сразу вошел в комнату – я ждал, когда призрак исчезнет. На долю секунды неведомый образ принял обличье моей матери. Но я также поспешно прогнал безумные мысли. Я знал о существовании племянницы, и кто еще мог быть с мистером Оутсоном в его предсмертные минуты?

Я помню все, точно это было только вчера – ты опиралась о стул, держась за него так крепко, словно он мог ответить на твои прикосновения. Я много повидал людей на свете, но ты была на редкость необычайной. Твои большие глаза на бледном лице, твоя болезненная худоба и упорство, с которым ты встретила незваного гостя… Но больше всего меня удивило твое молчание. Ничего красноречивей за твое молчание я в жизни не слышал. Ведь ты знала, кем я приходился твоему дяде, и ты презирала меня за это. Смерть Генри не принесла мне облегчения, а лишь приумножила мое отвращение к миру. Я все еще жаждал твоей реакции, но ты не придумала ничего другого, как лишиться чувств. Я не мог опомниться после нашей первой встречи. Твердо решив увидеть тебя вновь, я не отступил. Мои люди узнали, где пройдут похороны Генри, и я отправился туда. Я намерен был во что бы то ни стало «разоблачить» твой замысел. По моему тогдашнему убеждению ты не была так удивительна, как хотела казаться, и в доказательство я призвал род Оутсонов и кровь, что текла в твоих венах. Я все еще вижу, как ты не спеша выходишь из лесу, словно ничто в твоей жизни не переменилось со смертью дяди, и направляешься в мою сторону. Осмотрительно глядя себе под ноги, ты и не видишь, как стремительно я сокращаю дистанцию между нами. Но то ли шум моих быстрых шагов, то ли собственное чутье подсказали тебе об опасности. Ты подняла голову и встретилась со мной взглядом. Я ожидал чего угодно, но только не бегства. Я должен был оставить тебя, но я не смог. Мои действия были необдуманными, признаю. Это был импульс, которому я всецело поддался, и я заполучил тебя. Твое слабое тело оказалось в моих руках, но твои глаза по-прежнему не принадлежат никому.

Лорд Элтби опустился перед ней на одно колено.

– Лидия, помнишь ли ты нашу поездку?

Мужские руки слегка коснулись ее плеч. Она чуть заметно закачала головой – ей было тягостно слышать воспоминания прошлого.

– Я так и думал. Сегодня день признаний, не так ли? – он медленно наклонился над ней и едва коснулся своими губами ее холодных рук.

– Я не был уверен в том, что делаю. Я усадил тебя в карету, и та устремилась в мой загородный дом. Я не изменил своему маршруту. После смерти Генри я возвращался к мирским делам, к приготовлениям собственной свадьбы и заключению выгодных сделок… Но подле меня сидела ты, взволнованная и беспокойная. Ты крепко прижималась ко мне, а твои оледеневшие пальцы что есть мочи цеплялись за мою одежду. Всю дорогу ты повторяла всего два слова: «Помоги мне…».

Лорд Элтби опустил свою голову на ее колени, и стальные оковы прочно сжали подол промокшего платья. Она неторопливо провела своей рукой по угольно-черным волосам лорда Элтби.

— Я пал, в тот самый миг я безнадежно пал. И дело было не только в твоем смятенном духе, дело было в тебе. И я желал тебя, я мечтал овладеть тобой, быть твоим голосом и поселиться среди твоих мыслей. Я хотел защитить тебя от всего, и хотел наказать. Наказать за то, что разрушила мою жизнь, сама не ведая того. Глубокой ночью ты уснула, но сон был нездоровым, то и дело ты всхлипывала и ныла как младенец, и все твое тело горело в моих руках. По приезду я собственноручно отнес тебя в дом и в твою будущую комнату. Ранним утром приехал доктор, чтобы осмотреть тебя, но ты все еще не приходила в сознание. Я и сейчас вижу твою белоснежную шею и хрупкие плечи. Освободив тебя от одежды, доктор Рилкот обследовал твое больное тело, и я имел полное право остаться и увидеть женщину, что погубила меня, но я устоял перед соблазном. Тогда я дал себе слово – все, что случится с нами, будет по доброй воле и по твоему согласию, и слово свое я сдержу.

— Замолчите, — она с трудом выдохнула из себя слабый протест.

Лорд Элтби поднял свое уставшее лицо. Он снова приблизился, но на этот раз его подрагивающие уста безошибочно нашли ее. Мягкая ткань болезненно разъедала губы, и она бессильно разжала рот, вынудив лорда Элтби приклонить и второе колено перед ней. Ее руки сомкнулись на шее хозяина, тогда как его – неистово сжимали спинку стула.

Снег за окнами продолжал сыпать. Мир утонул в облаке белого дыма, и лишь однообразное тиканье часов напоминало ей о земной жизни. Лорд Элтби разомкнул объятия, и в его затуманенных глазах она увидела свое отражение.

— Тебе не остановить меня, — горячие пальцы коснулись ее лица. — Мой дом до верхов наполнился тобой, но мне и этого было мало. Я злился и изливал свое скверное настроение на тебя. А ты все мужественно сносила, смиренно принимая каждый мой новый упрек. Ты была так проста, а я никак не мог разобраться в тебе. Ты говорила со мной, и твои немые откровения стали для меня новым смыслом. Я охладел к делам и перестал заботиться о своем будущем, мне с трудом удавалось поддерживать вид занятого человека. Я мог часами оставаться в седле, только бы твой образ был моим верным спутником.

Поддавшись мимолетному воспоминанию, лорд Элтби на мгновение закрыл свои веки.

– Мой дом принял тебя, как и его хозяин. Все в нем с твоим появлением преобразилось: огонь в камине отныне горел ярче, полотна приобрели недостающие цвета, птицы – и те иначе кричали в ночное время. Мир изменился с тобой, и я стал другим, — лорд Элтби все больше распылялся, а на его выточенном лбу выступила испарина. – А ты жила, как и прежде, не подпуская к себе никого, кроме, пожалуй, видений прошлого. В то время как я рассылал десятки тобою написанных приглашений, ты зачитывалась любимыми книгами из моего некогда забытого детства и гуляла подолгу в опустевшем саду. У тебя была потрясающая способность оказываться в самых непредсказуемых местах. Я мог без труда наткнуться на тебя глубокой ночью, и ты, словно призрак, бродивший по дому, мутила мой разум. Я всегда знал, когда ты бодрствовала по ночам, и я тешил себя мыслью, что и ты думаешь обо мне.

С каждым новым днем я все больше открывал для тебя свой мир. И я желал, чтобы ничто не утаилось от твоего взора. Я искренне хотел доказать всю пагубность поступков мистера Оутсона, но правда тебя не удивила. Ты приняла все чудовищные деяния своего родственника, впрочем, как и мои, за должное. И ты не спорила с судьбой, подобно большинство из нас, скорее, ты ей потакала. Как же тебе удалось не потерять себя в этой череде поклонений? Как?

Лорд Элтби дотронулся до ее прохладного лба и продолжил.

— Можешь не отвечать, твоя великая наивность оказалась требовательнее честолюбия. К тому времени, когда мое тело и душу разрывали на части неведомые силы, я уже многое в тебе узнал, безошибочно ощущая, что за твоим безграничным смирением кроется иная натура. И я должен был любой ценой ее пробудить. Открыть заколоченную дверь и выпустить истомленное животное на волю.

Она подняла опущенные веки к своему хозяину. На сей раз что-то помешало ей разглядеть его решительные черты – легкая дымка пролегла между ними, внезапно горячая волна ударила ей в лицо.

— Ты плачешь? – лорд Элтби говорил негромко, опасаясь напугать ее, словно она была маленьким ребенком, заблудившимся в чужом лесу.

— Теперь да, — она громко всхлипнула и уткнулась в плечо лорда Элтби. Неровный женский плач вскоре перерос в смех. Она смеялась, продолжая всхлипывать и вытирая слезы свободной рукой. – Я так долго не могла избавиться от них. Они измучили, извели всю меня.

Лорд Элтби погладил ее взъерошенные волосы.

— Как же я боюсь за тебя, — произнес он шепотом.

Ее отчаянный смех оборвался. Слезы все еще устилали бледное лицо. Ее губы дрогнули и она заговорила.

— Вам не следует так говорить. Я – не больше, чем утренний снег за окном. В меня трудно поверить, меня не существует. Посмотрите… — подняв к свету свои озябшие руки, она разглядывала раскрытые ладони так, словно видела их впервые. – Я не нужна вам больше, милорд, ибо я призналась во всем, и моего признания довольно, чтобы получить от жизни все. Вы заполучили меня, но подумайте прежде, чем на что-то решитесь. Тайная мука непостижимого для вас исчезнет бесследно, ничто не будет тревожить ваш пытливый ум. Однажды вы уже достигли желанной вершины, но это не принесло вам отрады.

— О чем ты говоришь, Лидия? Ты действительно веришь, что мои слова – одна только самоцель? – лорд Элтби с новым запалом вступился за себя. — Нет, это скорее твои слова подобны самообману. Я мог быть кем угодно, и, словно сфинкс, примерял чужие маски, но делал это только с одним твердым намерением.

Лорд Элтби смолк, оборвав пылкие высказывания на полуслове. Что-то смутило его в собственной речи, от былой уверенности не осталось и следа. Хозяин дома поднялся с коленей и сел на стул подле нее.

– Я смолк, Лидия, оттого что ответил себе еще на один вопрос. Ты спросишь, что на сей раз, – лорд Элтби зло улыбнулся. – Я спросил себя: «Роберт, ты откажешься от всего ради нее? Ты сделаешь это? Ведь она так близко и ты всего в шаге от счастья, которого не заслуживаешь, но можешь заполучить». Каюсь, я не смог. Лидия, я не могу отрешиться от земных благ и безбедных прелестей бытия. Я хочу обладать всем этим, и быть с тобой. Я тот, кто не привык жертвовать.

— Вам не придется жертвовать.

Она поднялась со стула и направилась к камину. Ее тело и душа нуждались в тепле больше, чем когда бы то ни было. Она приблизилась к жаркому огню вплотную. От пламени исходил едва уловимый дух древности. За спиной послышались шаги, и она обернулась.

– Для нас все скоро кончится, но я не сожалею ни о чем, и говорю вам об этом без тени сомнения.

Ее пальцы коснулись ворота платья, и теперь пуговицы одна за другой открывали свету белую кожу ее тонкой шеи.

— Остановись, Лидия.

Лорд Элтби неожиданно прервал свое движение. Света комнаты хватило, чтобы изящные изгибы ее еще молодого тела заиграли под фланелевой сорочкой. Струящийся из окон свет, что невольно вобрал весь выпавший поутру снег равнин и полей, тотчас же поглотил ее прозрачную фигуру, опущенные руки, разбросанные по плечам волосы, плотно сжатый рот и отрешенный взгляд.

– Опомнись, прошу…

— Слишком поздно, милорд. Если хотите меня остановить, отпустите, а в противном случае молчите, – она сделала шаг на встречу. – Я выбрала меньшее из зол, предоставив вам право сделать выбор за нас.

— Ты веришь, что я сильнее?

Лорд Элтби силился увидеть ответ в ее неподвижных, застывших во времени чертах.

– Тогда ты и впрямь больна, – лорд Элтби сократил и без того, немногим разделявшее их, пространство. – Безумная…

Его руки коснулись еще влажной пряди волос. Он изучал сей «предмет» так, точно это была дорогая антикварная вещь, поиски которой заняли не один год его жизни.

– Ты даешь мне то, от чего я не в состоянии отказаться, а я не привык ущемлять себя в малом, чтобы удержаться от столь желанного подношения.

Лорд Элтби не спеша убрал волосы с подрагивающих плеч, и наклонился к ее шее.

«Именно так клеймят распутных женщин», — пронеслось в ее голове. Горячее дыхание раскалило ее кожу, и невидимое тавро, оставленное губами лорда Элтби, обожгло. Тонкая ткань сползла с ее плеч и проделав короткий путь упала к ее ногам.

Что значит стыд, когда не уповаешь на прощение? Что значит грех в обете бездушия? Что значит тьма, окрыленная светом надежды? Она узнала об этом мужчине все… И ей казалось, что не было ничего кроме него. Только он один и далекое, позабытое нынче прошлое.

— Твое сердце у меня в груди.

Лорд Элтби говорил медленно, каждое новое слово он протягивал, наслаждаясь его звучанием. Холод только добрался до ее озябших ног. От погасшего камина не было проку, и она боялась пошевелиться, упустив хоть один вздох своего хозяина. Руки лорда Элтби крепко держали ее в своих объятьях. До этого дня большое кресло в библиотеке не нуждалось в представлении. Но все изменилось с приходом зимы. Она желала узнать его имя, родословную, готова была поделиться своими маленькими секретами и роковыми тайнами, и всем тем, что бережно хранилось на груди лорда Элтби.

– Я думал о нас, Лидия, — лорд Элтби продолжал, — наша встреча не была случайностью. Такое не происходит в обычной жизни. Ты ведь не станешь спорить, что нашим душам суждено было быть вместе?

Она молчала в ответ.

– И ты не будешь противиться мне? – хозяин дома бережно приподнял ее лицо за подбородок и привлек к себе.

— Не буду, милорд, – все ее планы на возвращение домой растворились в полуденном свете, как недавний снег один за другим растаяли на горячей ладони. – Я не покину вас, что бы ни сулила мне судьба за это решение…

— Ничего не произойдет.

Лорд Элтби остановил ее, учуяв в еще не высказанных словах скрытую тоску, так присущую ее характеру.

– Со мной тебе не нужно ничего бояться – ни окружения, ни мук совести. Я отыщу ответы на все твои причудливые загадки, буду с утра до вечера услаждать тебя,.. ты только подумай, я изменю этот мир для тебя.

Лорд Элтби смолк. Он не знал, как сказать ей одного – леди Увелтон станет его женой. Пройдет чуть меньше месяца и молодая графиня даст обет верности и примет из уст лорда Элтби священные клятвы. Но он также не сказал, что это ничего не меняет в его болезненной страсти к ней.

— Ты мечтала о море, Лидия. Ты и не знаешь, какая сила и мощь кроется в нем. Ты скоро и сама увидишь бушующие волны, выплескивающие тысячелетний гнев Посейдона. Твои бездонные глаза встретятся с братьями и сестрами бескрайних просторов. Ты должна повидать морскую пучину, манящую, сказочную и завлекающую в свои сети торговые судна и регаты, но дарящую своим жертвам истинный миг блаженства. Тебя зовет иной, дивный мир. Он ждет твоего согласия – скажи ему заветное «да», и он никогда не предаст дочь лестных пересмешников.

— Я говорю вам «да», милорд, — перед ее глазами все еще проносились призрачные картины странствий. – Я говорю вам это, не требуя верности и постоянства. Я отдаюсь вам на милость, и вы вольны со мной делать все, что угодно.

— Мне угодно все… — лорд Элтби притянул ее к себе и впился губами в ее губы.

… Было далеко за полдень. Она то и дело бросала уставший взгляд на лорда Элтби, пока не почувствовала, как ее тело проваливается сквозь глухие стены библиотеки. Сон овладел ее истомленным ласками хозяина телом. Она крепко спала в неразлучном сплетении мужских и женских рук, и ее уже не терзали ни мрачные сновидения, ни блики минувших лет, ни свет окна в предвечернюю пору.

Грязь… Грязь была повсюду, она так крепко въелась ей под ногти и между пальцев, что казалась раскаленным железом. Между тем, было холодно, а вчерашний снег обернулся на талую воду, окончательно смешавшись с опавшими листьями и многолетним мхом. Все ее самые страшные сны сбылись прошлой ночью. Она лежала на земле, скрестив руки на своей груди. Небо сквозь густые ветви голых деревьев уже не представлялось ей таким невероятным, как прежде. Свет этим утром был ей ненавистен. И она как молитву твердила лишь одно.

— За что, Господи? – эхо подхватило слабый крик женщины, она приподнялась, и ее сжатые ладони обратились к Всевышнему. — За что? — уже тихо повторила она.

Мы все живем в полном неведении, пока непостижимая правда бытия не обрушивается на нас. Земля молчала. В предрассветную пору ее дыхание было тихим, подобно сну блаженного младенца. И в этой звенящей тишине она ясно слышала, как много горя и слез уместилось в неподвижных холмах за лесом. Где-то там, за молочным туманом и кромками деревьев она простилась с ночью, и усилием воли заставила себя подняться с земли. Одного беглого взгляда на грязный подол платья было довольно, чтобы вернуть вчерашний вечер, вырвать его из жутких лап беспамятства. Снова и снова слышать крики о помощи: «Ее карета, милорд…. разбилась, поспешите, милорд… очнитесь же…», вновь видеть глаза миссис Глендовер, словно яркое зарево, что не дает удержаться взгляду ни на мгновенье. Что произошло? Лорда Элтби обнаружили с прислугой дома… Она все еще с трудом вспоминала, как очнулась, как быстро оделся хозяин дома и помог одеться ей, как на ходу бросил несколько обрывистых фраз, и приказал не покидать библиотеку.

Карета леди Увелтон упала в обрыв, и молодая женщина оказалась распластанной на высохшей от палящего солнца траве. На платье Леди Увелтон проступила кровь. Пятна быстро пропитывали ткань, превращаясь в один большой кровавый след. Она так отчетливо видела белое лицо женщины, что руки непроизвольно потянулись вперед. Но, впрочем, нет – это было лишь очередное ее кошмарное видение. Как и прочие другие, оно вскоре рассеялось, оставив ее наедине с собой.

Длинные коридоры дома освободили ее тело, но душа осталась преданной пленницей жилища лорда Элтби. Миссис Глендовер не удерживала ее, оставшись неподвижной в проеме кухни. Седые локоны, выбившиеся из белоснежного чепчика женщины, играли на свету. Ее немое прощание осталось позади.

Она продолжила свой путь, не ведая дороги и времени. Она сумеет достигнуть вершины – самой высокой точки, где белый снег касается облаков. Силы ее были на исходе, а значит, конец близок.

«Если я доберусь.… Если я достигну вершины, она будет жить. Моя жизнь в обмен на ее спасение. Разве это не честный обмен, Господи? Неужели же моего раскаяния недостаточно? Я каюсь в содеянном, каюсь в том, что посягнула на чужое счастье, но я оступилась лишь раз, лишь единожды преступила черту. И как люто поплатилась. Но нет, тебе не нужна моя жизнь, ведь так? Сколько раз я пыталась избавиться от нее, но ты был непреклонен, посылая мне все новые испытания. Мой рассудок… забери то единственное, чем я так дорожила, так оберегала от постороннего злого деяния. Я молю тебя, сохрани жизнь этой женщине, коими чувствами я дерзнула пренебречь. Иначе зачем все это? И не говори мне, что я желала ей такой судьбы – я хотела иного. О, как я виновата перед тобой, Господи, я усомнилась в силе и могуществе твоем. Прости меня, прости грешную…»

Лес закончился. Показалась дорога, извилисто тянувшаяся к вершине холмов. Она выбралась из зарослей на свободу, и та вмиг заключила ее в свои объятия. Дул сильный пронизывающий ветер – таков он, ветер морей, думала она, бесстрашный и непобедимый. Она давно не испытывала холода, отказывалась от губительной боли, не принимала обмерзшее лицо, руки и ноги, а в желудке жгло от голода, и вместе с тем ее не покидала дурнота. Она была сломлена, раздавлена под теми же колесами, что и леди Увелтон.

Нынешнее утро было напротив, прекрасное и обновленное. В воздухе витали первые признаки приближавшейся весны. Пройдет совсем немного времени, и холмы покроются сочными травами и полевым цветом, солнце отогреет землю, и та, как радушная хозяйка примет усталых путников, как собственных детей. Жаль, что она не увидит этой гармонии в природе, в каждом ее творении…

Показалась одинокая, как и она, вершина ее бесславного путешествия. Она не ошиблась в выборе – теперь она была в этом убеждена, и только улыбнулась далеким просторам в ответ. Смирение пришло в ее опустошенную душу.

«Она будет жить, я знаю. Ты принял мой скромный дар. О, небеса, никогда вы не были так близки ко мне, как сегодня. Примите ли вы дочь свою, заблудшую душу? Я ни о чем более вас не прошу, и ни о чем отныне не жалею. Муки мои закончились, и я верую в провидение».

Рассудок ее помутился, ноги не ведали, куда идут. Она расплатилась сполна со всеми, кому хоть чем-то была обязана. Она избавилась от невысказанных обещаний, и к ней, как в расплату, вернулась природная добродетель. Узкая дорога, словно новогодняя лента серпантина, вела ее все выше и выше.

Вдалеке раздался чей-то приглушенный крик и, несмотря на то, что все ее внимание было приковано к линии горизонта, она обернулась. Одинокий всадник на гнедом коне стремительно приближался к ней. Воспаленные глаза видели лишь слабое очертание мужчины, но то, как скоро человек настиг ее, заставило усомниться в действительности происходящего. Впрочем, она давно отказывалась верить всему, что окружало ее. Время сбилось с привычного круга, словно тонкая нить белоснежного песка растворилась в молочной дымке полей. Но не верить себе нынче было мучительнее всех ее бед и ненастий. Перед ней был ОН. Человек, которого она ждала превыше всего, и чьи слова, она верила, были призваны исцелить ее бесчисленные раны. Она бросилась к мужчине, заключив того в крепкие объятия.

— Я нашел тебя, Лидия…

В голосе человека было столько нескрываемой и непреодолимой грусти, что ей захотелось утешить и приласкать его. Мужчина все также прижимал ее холодное и полуживое тело. Она твердо знала, что отныне не будет одна. Знакомый голос, словно эликсир вечной жизни, проник в ее сломленную душу. Она еще раз посмеялась над собой и всеми недавними опасениями – она была счастлива.

— Нам нужно спешить, — она хотела о многом ему рассказать, но боялась не успеть увидеть долину и первые лучи солнца. Ее ледяная рука подхватила мужскую и потянула вперед. – Нам нужно туда, к той вершине.

Свободная рука указывала на ряд нестройных облаков, что унылым пятном выделялись на утреннем небосводе.

Мужчина не тронулся с места, и лишь повторил попытку привлечь ее к себе. На этот раз она увернулась, и со всей решительностью и непреклонностью что было духу попыталась привести в действие неподвижный монумент.

— Прошу тебя, отец…

Ей трудно было отыскать нужных слов, но она верила, что и без них сможет поведать о себе. Снова подул холодный ветер, на ее глазах выступили первые слезы. Они мешали ей разглядеть давно изученные черты лица.

— Неужели я опоздал, Лидия?

Мужчина взревел и тотчас оторвал от земли ее беспомощное тело.

— Очнись же, посмотри на меня…

Лорд Элтби неистовствовал, а его голос походил на рев загнанного в ловушку зверя, но он напрасно силился вернуть ее к чувствам. Их не осталось – кроме, пожалуй, одного, как болотный огонек, озарявшего самые сумрачные уголки ее разума.

Она устремила свой взор к небу, где ее привлекли замысловатые и неповторимые по своей красоте узоры. Объемные цветы в ореоле воздушных лепестков, поющий амур с парой воркующих голубей, резные чаши, до верхов наполненные дурманящим молодым вином, нескончаемый рог изобилия – все эти рисунки живо сменяли друг друга, оставляя по себе едва уловимую грусть о том, как бесследно они покидали голубые просторы. Она хотела сохранить их в своей памяти, чтобы те жили в ней, как самые светлые и чистые воспоминания. Их она видела в доме с высокими потолками, такими же безграничными, как и небо.

— Я никогда их не забуду…

Она всем своим существом испытала, что возродилась к совершенной, новой жизни. Ее глаза зажглись новым светом. Лорд Элтби бережно опустил ее на землю. Несокрушимая стихия удерживала неуемную силу подземных вод, готовых вот-вот вырваться наружу, одарив своей живительной влагой бескрайние просторы мира. В воздухе царил покой, на который так уповает каждый странник в длинных, порою неизведанных лабиринтах своей жизни.