Свой меч Костя Росин вложил в ножны, аккуратно завернул в тряпицу и уложил в длинный боковой карман рюкзака. Боевой топорик — в карман с другой стороны. Ну, а что касается щита — то этот диск метрового диаметра спрятать все равно невозможно. С ярко начищенным медным умбоном,[1] с рисунком черной оскаленной медвежьей пасти на алой мешковине он издалека привлекал с себе внимание всех прохожих, но тут уж ничего не попишешь, придется терпеть. Впрочем, висящий на плече щит при поездке в метро или автобусе был отличным подспорьем — с его помощью Костя и толпу без труда раздвигал и, закрыв им угол салона, легко отгораживался от всеобщей толкотни.

Броню Костя тоже уложил в рюкзак, а вот поножи укрепил на голени и спрятал под брюками — а то вечно в толпе кто-нибудь норовит по ноге стукнуть. Широкий ремень с поясным набором не особенно отличался от ремней всякого рода штангистов-металлистов — впрочем, под курткой его все равно не видно. Два тонких шерстяных одеяла хорошо легли к спине, за ними Росин спрятал островерхий шишак,[2] собачий малахай,[3] поверх уложил длинную красную рубаху, годную на все случаи жизни, шелковые шаровары, чистую рубашку и галстук.

В наружный карман запихнул кресало, зажигалку, упаковку сухого горючего на случай дождя, сверху — аптечку, состоящую в основном из бинтов, жгутов и стрептоцида на случай рубленых ран или открытых переломов; аспирина от простуды и укропной воды от неизбежного похмелья.

— Вроде, все… — Константин осмотрелся. На креслах, диване, столе ничего заготовленного в поход не осталось, ничего не забыл, все уместилось в недра пухлого зеленого «Ермака». А, нет! Телефон…

Росин повесил сотовый телефон на пояс, между кистенем[4] и охотничьим ножом, сходил на кухню, перекрыл идущий к плите газ, кран стиральной машины, потом выключил пакетник электросчетчика. Кажется, теперь все в порядке. Протечь или замкнуть ничего не может, а дней через пять он вернется — если, конечно, его не подстрелит ливонский арбалетчик или не проткнет длинная татарская стрела.

Константин закинул рюкзак за спину, повесил на плечо щит, крутанул колесики на панели блока сигнализации и вышел на лестничную площадку. До битвы на Неве оставалось немногим больше суток.

Шея болела так, словно ему свернули голову, и в первый миг Леша подумал, что он умер, и его бездыханное тело лежит на сырой земле. Правда, уже в следующее мгновение он осознал полную несуразность этой мысли: если он умер, то кто ее думает? Именно поэтому младший сержант Алексей Рубкин, сотрудник кировского РУВД, оперся руками о влажную от росы траву, оторвал голову от корня и осторожно выпрямился. Вывернутую из-за неудобной опоры голову удалось благополучно вернуть в обычное положение, милиционер попытался оглядеться, и сознание захлестнуло новым испугом: ослеп! Все вокруг словно задернула матово-белая пелена, сквозь которую не удавалось разглядеть ничего дальше трех-четырех метров. Младший сержант далеко не сразу осознал, что туман вокруг самый настоящий, природный, сочный и густой; свидетельствующей о наступлении теплого солнечного дня. За прошедшие секунды Рубкин раз пять успел дать себе слово насухо завязать с выпивкой, если с глазами все обойдется и на этот раз. Такое обещание он давал себе довольно часто — но выполнить его все как-то не удавалось.

На земле всхрапнули — это Никита Хомяк наслаждался объятиями Морфея, подложив под голову туго свернутый тулуп, и накрывшись куском потертого брезента. При взгляде на собутыльника немедленно прорезалась острая головная боль, и Леша стал пробираться к реке, чтобы засунуть башку в прохладные воды.

Сориентироваться в тумане оказалось не так-то просто. Вскоре патрульный обнаружил, что идет вдоль берега — сперва он наткнулся на загородку рыцарского поля для поединков, а чуть дальше — на спящего на надувном матрасе под шерстяным пледом ливонца. Рядом с ландскнехтом лежали короткий широкий меч и бутылка «Тархуна». Милиционер подобрал и то, и другое, откупорил бутылку и выпил ее в несколько глотков. На душе стало немного легче — Леша воткнул меч в землю рядом с головой безмятежно спящего воина и двинулся дальше, приняв значительно левее.

Однако вскоре со стороны стоящего на взгорке поселка ему померещились странные звуки: какие-то стуки, испуганные и торжествующие выкрики, трудно различимые из-за расстояния. И вряд ли в пять часов утра это были звуки от строительных работ. После короткого колебания Рыбкин быстрым шагом направился на звук. Но когда он миновал индейские вигвамы и стал продираться сквозь неожиданно густые заросли кустарника, впереди раздался самый настоящий жалобный бабий вой — и патрульный рванулся вперед. Несколько десятков шагов — он пробежал мимо плетня и низкого сарайчика, на углах которого плясали языки пламени и увидел четверых одетых в доспехи бородатых мужчин. Они разложили прямо на низкой стоптанной траве жалобно скулящую обнаженную девушку. Двое держали ее за руки — точнее, просто наступили на руки около запястий, один деловито насиловал, а еще один молча наблюдал за этим зрелищем.

— От блин, — тяжело ругнулся Алексей, расстегивая кобуру и доставая своего «Макарова». — Значит, на подвиги все-таки потянуло? Ну-ка, бросьте свои железяги и поднимите руки.

Наблюдавший за сценой насилия воин повернул голову на голос, хмыкнул и двинулся навстречу милиционеру, неторопливо вытаскивая из ножен меч. Одежду его составляла длинная кожаная куртка с большими сверкающими дисками на груди и несколькими металлическими пластинами на подоле. Ноги до колен прикрывали серые сапоги, а выше белела голая кожа. Нечесаная голова насильника настолько поросла волосами, что из черных кудрей выглядывали только кончик носа на лице, да сверкали глубоко посаженные узкие глаза.

— Стоять! Руки вверх, — повысил голос Рубкин и передернул затвор. — Стой, брось оружие! Стрелять буду!!!

Воин все равно приближался, играя узким, чуть изогнутым обнаженным клинком. Патрульный поднял пистолет над головой и выстрелил. Мужчина недоуменно остановился, потом двинулся дальше. Леша выстрелил еще раз. Мужчина опять остановился, вглядываясь в странное оружие, а потом рывком метнулся вперед, вскидывая саблю. Рубкин торопливо выстрелил ему в грудь два раза подряд. От сильных ударов воина откачнуло — но он удержал равновесие и снова тронулся в наступление. Алексей направил оружие на него и принялся давить на спусковой крючок, пока боек сухо не щелкнул в пустое место.

От каждого выстрела мужчину откидывало на шаг, еще на шаг, и в конце концов он все-таки упал на спину, широко раскинув руки. Алексей, видя как двое удерживающих девушку насильников сошли с ее ног, торопливо поменял обойму, передернул затвор:

— Лежать, лицом вниз! — и, не дожидаясь ответа, сделал несколько выстрелов им по ногам.

Оба врага повалились, а последний, сильным ударом в лицо сбив девушку на землю, поднялся, вынул саблю, небрежным движением вспорол обесчещенной жертве живот и повернулся к Рубкину. В этот миг в голове того и вспыхнули слова местного «мастера»: «В голову стрелять надо!».

Милиционер, раздвинув ноги, словно на тренировке, вкинул пистолет, поймал на мушку переносицу убийцы, и плавно нажал на спусковой крючок.

Тах! От головы в стороны полетели кровавые ошметки, а насильник медленно осел вниз.

— Вот так! — Рубкин спрятал оружие, оглянулся на вовсю полыхающий сарай, но в первую очередь подошел к раненым бандитам и, грубо перевернув их на живот, быстро завел заскорузлые руки за спину и сковал наручниками. — Сказал бы я вам про ваши права, но вы их теперь не имеете.

Послышался топот — патрульный повернул голову на звук и увидел еще одного бандита, в металлическом шлеме, кольчуге из больших плоских колец и обмотках. В руках преступник сжимал точно такую же прямую саблю, как и предыдущие.

— В магазине они их что ли покупали? — пробормотал Рубкин, доставая штатное оружие.

Из-за полыхающего сарая на дорожку выскочило двое пареньков в замшевых штанах и куртках. С тем же презрением к человеческой жизни, что и предыдущий бандит, этот полосонул ближайшего мальчишку своим клинком. Бедолага, так и не успев понять, в чем дело, схватился за горло и рухнул в пыль. Его друг, ловко извернувшись, с разворота ударил воина пяткой в голову. Тот небрежно подставил под удар железную шапку, после чего с силой рубанул поднятую ногу клинком. Второй индеец упал на землю рядом с предыдущим.

Алексей, не дожидаясь продолжения, вскинул «Макарова» и с пяти метров несколько раз выстрелил бандиту в лицо. После третьего выстрела тот взмахнул руками и свалился поверх своих жертв.

— Сколько же тут этих сумасшедших? — милиционер извлек обойму. В ней оставалось два патрона. Еще один в стволе. Рубкину стало по-настоящему страшно.

Трое скачущих одвуконь.[22] всадников стремительно пронеслись по тропе между яблоневым садом и капустными грядками, проскочили в ворота огороженного высоким тыном двора и остановились у резного крыльца бревенчатого дома в два жилья[23].

— Никак в нетях все? — усмехнулся русоволосый кареглазый воин, одетый в зашнурованный до горла короткий юшман.[24] Ноги его поверх сапог из толстой бычьей кожи прикрывал темный батарлыг,[25] на правой руке был закреплен ярко начищенный наруч.[26] — Государеву человеку корец[27] поднести некому?

С левой стороны его седла, у самого стремени, под круглым щитом, болталась потрепанная ивовая метелка, с правой стороны, под островерхим шлемом, покачивалась полусгнившая собачья голова. Колчан с луком лежал на крупе вороного коня.

— Смотрите, чудь белоглазую провороните, — он спрыгнул с седла на землю, придержав кривые сабельные ножны.

Только тогда из ворот длинного сарая, у стены которого лежала кипа сена, выбежал боярский ярыга[28] и подхватил коня под узды.

Двое других всадников тоже спешились. Один — совершенно седой, с короткой аккуратной бородой, был одет в старый дедовский колонтарь[29] и полотняные порты, на поясе висел прямой меч и длинный косец. Второй, молодой безусый парень, красовался в одной косоворотке — правда, у седла его также висели продолговатый щит-капелька и ляхская железная шапка с бармицей, а на поясе болталась кривая татарская сабля.

Из дома выбежало еще несколько подворников,[30] а следом за ними появился и сам боярин Харитон Волошин, в синем опашне поверх блестящей рубахи и портков из повалоки.[31]

— Не рад государеву человеку, боярин, — укоризненно покачал головой Зализа. — Не ждешь, не привечаешь.

— Пульхерия, поднеси гостям сбитеню[32] с дороги, — распорядился Харитон. — В горницу их проводи, снеди поставь.

Однако спорить с тем, что гостю он не рад боярин не стал.

Еще ни разу вслух не повздорил боярин.[33] Волошин, считающий свой род со времен великого князя Михаила и владеющий самыми обширными поместьями на Ижорском погосте с опричником[34] Семеном Зализой, целовавшем саблю лично государю Ивану Васильевичу на верное честное служение и получившего на прокорм семь деревенек, откупленных у вотчинника[35] Антелева, как разоренные полным его нерадением[36] Вслух они никогда не спорили — но взаимная неприязнь выступала в мелочах. Никогда еще корец после долгого пути не подносила опричнику дочь или жена боярина Харитона — а только дворовые бабы. Именно бабы — даже девки молодой Волошин к государевым людям не подпускал. Никогда не садился боярин с Зализой за один стол, никогда не кормил вдосталь. Только так, долг свой блюл, и не более.

Зализа же со своей стороны не забывал поспрошать у старых людей, как вели себя дед и отец боярина во время новгородских измен,[37] и слова эти запоминал; примечал, сколько дворов в деревнях боярских, сколько пашни поднято. Правда, боярин пока не обманывал, и по государеву призыву выставлял со своих больше чем двух тысяч вспаханных четей двадцать два всадника.

Хотя, может, и не дичится боярин опричника, а просто родом своим горд без меры. Вон, дочке его, Алевтине, уже шестнадцать лет скоро, а он женихов достойных до сих пор выбрать не может. Вотчинник Коволин сватался — прогнал.

— Что тебя в земли мои привело, человек государев? — вежливо поинтересовался боярин, глядя как поглощает опричник горячий сбитень. — Али дел больше на рубежах государевых нет?

— Верно молвишь, есть дела на рубежах государевых, — Зализа стряхнул последние капли на землю и утер рот. — Да сам знаешь, бояре и вотчинники земские долг свой забыли. Смердов[38] без меры тяготят, за землями своими не следят, порядок не блюдут. Приходится нам, слугам государевым, станишников ловить.

— Это ты здесь их ловить собрался? — скрипнул зубами боярин.

— Нет, возле леса Игнатова, что у деревни твоей, Замежьи. Пришел ко мне намедни афеня[39] почаповский, да рассказал, как у Игнатова леса трое татей его зацапали, товар и деньгу отобрали, да еще и порты сняли. Примету назвал ясную: косарь[40] у станишников с рукоятью из кости резной, на собачью морду похож. — Опричник оглянулся на своих людей: — Агарий!

Седой мужчина снял с пояса длинный нож, протянул своему воеводе. Зализа показал трофей боярину:

— Похожа?

Чья-то умелая рука завершила истертую рукоять оскаленной песьей мордой, старательно прорезав каждую деталь.

— Приметная вещь, — вынужденно признал Волошин.

— И порты у него тоже приметные, — рассмеялся опричник. — Но их я брать не стал, не обессудь.

— Кто же тати?

— Как кличут, мы не испрашивали, боярин. Посекли и оставили волкам на поживу. А поежели ты смердов к осени не досчитаешься, стало быть не те людишки в поместье твое сбиваются, подумай.

— Ништо, я станишникам не скрывщик. Сам повешу, поежели найду.

— Ну-ну, — опричник отдал косарь Агарию.

— Почивать собираешься? Али не притомился? — скромно поинтересовался боярин.

— Нам почивать невместно, — отмахнулся Зализа. — Завтра засечный дозор сменить надобно. Почитай, десять дней в поле.

Уж чего-чего, а ночевать в доме боярина Волошина он не останется ни за что! Государь особо зарок требовал, чтобы с земскими опричным людям не водиться, не разговаривать, на свадьбу друг к другу не ходить. Забыть не могут бояре, как при младенчестве государевом руки над собой никакой не знали, долг Москве отдавать не хотели, под чужую руку земли русские предавали. Нет, к этой заразе государеву человеку касаться нельзя. Его долг измену выгрызать, а предателей — выметать.

К тому же, и до своих деревенек полдня пути осталось.

— Тогда в горницу прошу, чем богаты. Пульхерия, проводи гостей.

Сам боярин за стол к низкородным, по его мнению, людишкам не сел, и ели они в гордом одиночестве. Харитон Волошин, как всегда, разносолами гостей не баловал: холодные щи,[41] со свеклой, запеченная утка, вареная убоина[42] пряженцы,[43] с вязигой[44] да сыта[45] напоследок. И на жадность хозяина сетовать не за что, и не рассидишься особо. Где-то через час приморившие червячка гости вышли на крыльцо. Из раскрытых ворот сарая доносились звуки кнута и жалобные вскрикивания. Зализа улыбнулся. Он знал, что происходит: на конюшне пороли нерадивого дозорного, прозевавшего приезд вооруженных гостей. И правильно пороли: сегодня опричников проглядит, завтра ляхов прохлопает.

— Эй, ярыга, кони кормлены?! — громко окликнул Семен, хорошо зная, что провожать его боярин не придет.

— Сей же час, воевода,[46] веду, — высунулся из ворот конюшни харитоновский человек.

— До темна дома будем, — с удовлетворением отметил Зализа. — Пожалуй, к Неве завтра не с утра поскачем, а после полудня. В поле переночуем, а поутру назад.

Проспал опричник на диво долго — и петухов не услышал, и солнце не ощутил. Впрочем, и не мудрено: почитай, четыре дня в седле провел. Хотел отдохнуть, пока бывшие черносотенцы[57] в засечном наряде, да тати волошинские все планы перепутали. Ну да ничего, все равно в дорогу раньше полудня он не собирался. Зализа поднялся, сладко потянулся, щурясь на пробивающиеся сквозь пергаментную пленку лучи, подобрал лежащую на полу саблю и вышел на крыльцо.

От вчерашнего ненастья не осталось и следа. На чистых бескрайних небесах ослепительно сверкало солнце, ни единое дуновение ветерка не колыхало воздух, от промокшей за ночь земли поднимался видимый простым взглядом пар. Петух, стерегущий пасущихся вокруг овина кур приподнялся на тонких красных лапах вытянул шею и, хлопая широкими коричневыми крыльями, хрипло закукарекал. Неподалеку низким долгим мычанием откликнулись коровы, донеслось конское ржание.

— Молодцы, — кивком принял отчет от своей живности опричник, сбежал по счастливым семи ступеням, у колодца разделся, снял крышку, уцепившись за длинную жердь «журавля», опустил кадушку в темную глубину. Услышав далекий всплеск, поднял наверх и решительно вылил себе на голову:

— А-ах, Пресвятая Богородица и семнадцать ангелов, хорошо!

Еще лучше бы было стопить баньку, но на это простое удовольствие у Зализы уже полторы недели не хватало времени. Подняв из колодца еще ведро, опричник вылил воду в почти опустевшее корыто — для скотины, положил крышку на место и пошел назад в дом.

— Портно[58] чистое дать, Семен Прокофьевич? — встретила его в дверях простоволосая Мелитина.

Зализа никак не мог привыкнуть к ее выпирающему вперед большому животу, но во всем остальном она ничуть не изменилась: слегка подрумяненные щеки, длинная коса, округлые плечи, голубые глаза.

— Давай, — он отдал ей старое исподнее и, не удержавшись, провел ладонью по белой шее.

— Холодно! — испуганно пискнула девица.

Опричник только рассмеялся, уходя в свою комнату, немного попрыгал и помахал руками, разогревая кровь. Спустя минуту скрипнула дверь, Мелитина протянула чистое исподнее. Зализа взял одежду, положил ладонь ей на живот:

— Ну как?

— Брыкается, — смутилась девка. — Наружу просится. Стол накрыть, Семен Прокофьевич?

— Да засечники скоро прискачут. С ними и поем.

— Может, гычки,[59] с юшкой?[60]

— Это давай, это не еда, — махнул рукой опричник.

Наскоро перекусив, он присел на ступенях крыльца, тщательно проверил режущую кромку своей сабли. Потом взял тряпицу и старательно прошелся по пластинам юшмана, по шлему, по наручням, полируя металл до зеркального блеска. Этого неторопливого занятия хватило как раз на два часа: как только опричник отложил доспех, издалека послышался дробный топот. Оба его воина торопились к воеводе, ведя в поводу заводных коней.

— Лукерья, стол накрывай! — крикнул в дом Зализа и пошел на лужок за полем ловить и седлать коней. Точнее, только одного — второй всегда шел за ним налегке. И только после этого пошел одеваться.

День обещал выдаться жарким, но — хочешь не хочешь, а без брони уходить на порубежье нельзя, если сеча случится, облачаться будет поздно; это только шлем быстро накинуть можно. Без плотного поддоспешника от юшмана толку мало, а потому поверх исподнего приходилось надевать рубаху из плотного войлока — и париться в ней днями напролет. По весне и осени такая одежка наоборот, хорошо грела, и опричник нередко радовался, что жребий занес его в Северную пустошь, где весна и осень занимали большую часть года.

За столом Зализа повел себя как настоящий боярин: для каждого из воинов была поставлена своя плошка, а опричник ел и вовсе из меденицы.[61] Кмети,[62] похоже, впервые в жизни видели сарацинское зерно, несколько кебелей,[63] которого опричник из интереса купил у афени из Почапа, а потому, с удовольствием умяв щи, к сорочинской ярмарке отнеслись с немалым удивлением и подозрением. Вместо сыта Лукерья дала засечникам яблочно-клюквенную уху[64] ее же залила и в турсуки[65] на дорогу.

Что домохозяйка собрала ему в дорожный мешок, Зализа смотреть не стал — баба опытная, лишнего не кинет, ненужного не даст. Он проверил только оружие, которое, кроме пики, почти всегда находилось при нем, и взметнулся в седло.

Лукерия перекрестила всадников — Осип и Агарий низко поклонились ей прямо с коней, и маленький отряд углубился в начинающийся в одном гоне[66] от барского дома ельник.

До Тярлево до проскакали примерно за час. Этот спрятанный в глухой чащобе хутор, состоящий из единственной избушки, в которой вековал в одиночку старый бортник,[67] и ограничивал, согласно грамоте, земли Степана Зализы с севера. Опричник его и за деревню не считал, со стариком, про которого ходили самые темные слухи, ни разу не разговаривал. Выглядел бортник так, словно прожил уже не век, а все три, и должен со дня на день попросить разобрать над собой в избе угол — однако каждое лето он дважды трясущейся старческой походкой выбредал из леса, оставлял на крыльце барского дома братину с медом и уходил обратно.

— Эх, помрет бортник, и не станет на земле деревни Тярлево, — в который раз покачал головой Зализа. — А жаль. И деревни жаль, и меда, что отсюда приносят, тоже жаль.

Всадники поворотили коней налево — впереди в паре верст лежало очередное болото. Огибать его пришлось почти два часа, зато перейдя вброд безымянный ручей в косую сажень шириной, засечный отряд выбрался на обширный луг, заболачиваемый по весне и осени, но зато пересыхающий летом — скачи, не хочу! Через пару верст впереди зашелестели кронами березы, окаймляющие два мелких озерца. Проход между ними имелся только один, и отряд снова сбился вместе, втягиваясь на узкую тропу. За озером тропа раздваивалась: налево, на запад, уходила дорожка к Вилози и Инойлову, угодьям служилого боярина Михайлова, и дальше, вкруг болот, на Копорье; и направо, к камышовым берегам Невской губы, к богатым уткой протокам, а если дальше — но и к самой Неве, сквозь здешние комариные топи.

На самом россохе[68] у маленького бездымного костерка сидел на седле кудрявый рыжий воин в простенькой кольчуге с зерцалом[69] и вдумчиво, никуда не торопясь, обгрызал голубиные косточки. Птица явно была не первой, судя по количеству перьев и костей, рассыпанных по траве. Неподалеку два расседланных коня пощипывали травку, густо растущую в редком березняке.

— Ты что здесь, Феня? — удивился опричник, поглаживая ладонью шею коня.

— Василий вчера ввечеру ладью на той стороне губы видел, — воин спешно заглотил последние кусочки мяса, уцелевшие на ребрах, отбросил обглоданный скелет и вытер пальцы о траву. — Он к горловине Ижоры поскакал следить, а я к вам навстречу.

— Кто?

— На свенов похожи, — неуверенно предположил воин. — Голов десять торчало.

— Костер жгли?

— Толку-то? Темнело…

— Седлай своего гнедого, Феофан, — распорядился Зализа, спрыгивая на землю, — поехали.

Пока рыжий засечник собирался в дорогу, остальные немного размяли ноги, позволив лошадям пощипать травку, а затем все вместе устремились по ведущей к Неве неизменно влажной тропе. Верст через пять ручей, ставший немного шире, пришлось пересечь в обратном направлении, перевалить череду поросших низким ивняком холмов. Под копытами больше не чавкало, кустарник сменился березовыми рощами, перемежающимися с небольшими прогалинами. Широкой рысью отряд преодолел последние версты и вышел к Неве точно у устья Ижоры.

Василий Дворкин, так же, как и его напарник, предоставил коней самим себе, и валялся на невысоком берегу среди коричневатых колосков спелой травы. Он настолько расслабился, что скинул не только шлем, но и куяк.

Обернувшись на топот, он выплюнул недожеванную травинку и, недовольно морщась, поднялся.

— Пару часов назад они мимо прошли, Степан. Тринадцать голов, все при доспехах, две пищали. Кто такие, непонятно. То ли чудь, то ли жмудины, то ли свены. На литовцев.[70] озорующих непохожи — драные какие-то, нечесаные. Для корсаров ганзейских струг маловат. В Ладогу не войдут, новгородцы с Орехового острова их сразу на дно пустят. Мачта, опять же, съемная. Думаю, хотят они вверх по реке какой подняться, да селения встречные обхапать[71] Ижору мимо прошли, дальше двинулись.

— Проводник был?

— На местных никто не похож, — покачал головой Василий. — Дайте коням отдохнуть, запарили совсем. Далеко против течения не уйдут.

Зализа послушно спустился с седла, мысленно гадая, куда сунется очередная шайка из разбойничьих западных земель. Выше по течению в Неву впадала Тесна. Речушка широкая, глубокая, для кораблевождения удобная. Но вот течет она через такие топи, что вода в ней черная, как деготь. Первая деревня на ней — аж в уделе боярина Харитона, и так далеко незваным гостям не подняться, терпения не хватит. Хорошо бы шайку понесло туда — тогда их можно просто подождать, а как покатятся вниз по течению, встретить острыми стрелами. Кто-то из татей, может, и уцелеет, но больше на порубежье не появится. Но если их понесет на Мгу… Тогда лихих людей надо ловить на ночлеге и брать на копье…

— Эх, пик-то с собой нет! — хлопнул себя по батарлыгу Зализа.

— Ништо, конями стопчем, — прижался лицом к морде своего гнедого Феофан. — Их всего чуть больше десятка.

— Ладно, седлай заводных, — решил опричник. — Скачем следом.

Река Ижора при впадении в Неву расширялась почти вдвое, но мелела раз в пять. По податливому песку, уложенному течением в длинные продольные волны, пятеро конников перебрались через нее и пустили коней в намет. Горловину Ижоры от Тесны отделяло всего шесть верст лесной тропы, ведущей по сухому, но изрытому оврагами берегу. Это заняло всего полтора часа пути — но к этому времени к невским берегам подкрались сумерки, медленно скрадывая дневной свет. Как ни хотелось Зализе продолжать погоню, но пришлось разрешить привал. Засечники расседлали коней, насыпали им в торбы ячменя, под склоном взгорка — чтобы не увидели с воды — развели костер.

Зализа стал разбирать свой мешок и обнаружил переложенных крапивой копченых лещей. Рыба пришлась как нельзя кстати — не пришлось тратить лишнего времени на жарку-варку. Лещей поделили на всех, запили яблочной ухой и, распределив очередь сторожи, улеглись спать.

— Пожар!!!

Костя повернулся к реке, увидел как сразу несколько человек вытянули руки в сторону деревеньки. Над холмом плясали высокие языки пламени, поднимались густые черные клубы.

— От, блин, да что же там такое! — сплюнул Росин и побежал следом за Никитой, уже одолевшим половину пути от палатки.

Полыхал тот самый сарайчик, в котором милиционеры заперли задержанных — бандитов, что разгромили деревню. Один из патрульных безвольно валялся на земле, второй пытался его растрясти:

— Леха, вставай! Леха, чего тут случилось? Леха, это ты поджег? Леха, ты чего, пьяный, что ли?

Алексей Рубкин только постанывал в ответ, не открывая глаз, да иногда подергивал рукой.

— Что вы стоите?! — поднял милиционер глаза на сбежавшихся людей. — Туши те скорее! Там же арестованные!

— Да нет там уже никого, Стас, — покачал головой Немеровский. — Вон как пылает, не подойти.

— Да сделайте хоть что-нибудь!

Однако при всем желании никто не мог ни принести воды, ни попытаться растащить горящее строение — пожарных щитов в деревеньке не имелось, ведер поблизости видно не было, колонки или даже простого колодца никто поставить не удосужился. А жаркое пламя уже заканчивало пожирать свою добычу, заметно осев и частично рассыпавшись на скачущие по почерневшим стенам угольки.

— Мать моя женщина… — схватился за голову патрульный. — Сколько же их там было? Шестеро? Семеро? Ешкин кот… Все на меня повесят… Ты-то куда смотрел!

Он снова затряс своего напарника, но Рубкин никак не отреагировал даже на пощечины.

— Что вы тут столпились?! — неожиданно перенес милиционер свой гнев на собравшихся вокруг людей. — Все следы затопчите! Покиньте место происшествия! Немедленно!

Росин переглянулся с Немеровским, стрельнул глазами в сторону реки. Миша кивнул, и они стали пробираться в сторону бандитской лодки.

Здесь уже активно ковырялись трое ребят в черных шароварах и свободных серых рубахах — «берсерки» из «Глаза Одина».

— Ну, и чего нашли, викинги? — присел на корточки Росин.

— А, это ты, Костя? — повернулся на голос один из них, с длинным шрамом через весь бок. — Привет.

— Привет, Валентин, — кивнул мастер. — Чего нашли?

Валентина Хайретдинова, он же ярл вольной викингской дружины «Глаз Одина» Руг Хакан, Росин знал достаточно давно. Уже не раз сходились его разбойнички с витязями «Черного Шатуна» на разных фестивалях и ролевых играх — как впрочем, нередко они оказывались по одну сторону поля боя. Был он парнем заводным, легко поддающимся на разные авантюры начиная от банального «выпить» и вплоть до высадки на городском пляжи Луги с целью захвата пленных и «крещения» язычников. По всей видимости, именно такими и надлежало быть настоящим викингам. Судя по тому, что многие добытые буйными северянами сокровища археологи находили в глубинах норвежских болот — то есть, в местах, добыть откуда заныканный клад заведомо невозможно — грабили викинги не корысти ради, а чисто по причине природной непоседливости и чрезмерной гнусности характера.

Клуб «Глаз Одина» даже приступил к постройке своего собственного драккара по добытым в дебрях интернета чертежам, но дело пока двигалось медленно.

— Чья лодка разобрались, Валентин? — поинтересовался Костя.

— Кто-то хорошо постарался, мастер, — покачал головой «ярл». — Весь такелаж натуральный: пенька, конопля, парусина. Гвоздей тоже почти нет, все собрано на шипах. Да чего там гвозди: ни одного полиэтиленового пакета, или бутерброда в фольге нет нигде! В общем, не знаю, кого еще ты приглашал на фестиваль, но подготовились ребята на совесть. Завидую, меня на такую скрупулезность не хватает. Правда, тип суденышка непонятный. Драккаром не назовешь, для кога маловат, для новгородской ладьи тем более. Ботик какой-то, баркас с мачтой.

— Может, все-таки ушкуйники? — неуверенно предположил Росин. — Новгородцы сегодня утром должны были на съемки приехать. Ну, и эти… С яхт-клуба. Только у них лодки стеклопластиковые, я видел.

— Какой там стеклопластик! Ты на это полюбуйся! — Валентин поднял со дна одну из пищалей и протянул Косте. — Натуральный кованый ствол! Это же сделать нужно постараться.

Росин принял тяжелое длинное ружье образца пятнадцатого-семнадцатого веком. Граненый ствол калибром миллиметров двадцать — большой палец влезает свободно. Грубо вытесанный приклад, запальное отверстие сверху. Никакого спускового механизма не имелось. Наверное, чтобы выстрелить, к затравке нужно подносить спичку. Для времени Александра Невского оружие, конечно, неподходящее. Однако штука вполне аутентичная, под пятнадцатый век сделана вполне аккуратно.

— А вот это посмотри… — «викинг» протянул мастеру бархатную куртку.

Росин подхватил ее — и чуть не выронил от неожиданной тяжести.

— Что это?

— Ты посмотри, посмотри…

Костя начал ощупывать бархат, с каждой минутой приходя во все большее и большее изумление: на кожаную толстую основу оказалось наклепано по типу «рыбной чешуи» множество толстых стальных пластин. Броню закрывал нарядный бархат, закрепленный с помощью большого количества заклепок из, как это называется в милицейских протоколах: «металла желтого цвета». Причем металл не потемнел и не позеленел не смотря на то, что куртка имела весьма поношенный вид.

— Да это же бригантина! — присвистнул Костя. — Или бриганта. По-разному называется.

— С золотыми заклепочками, — скромно добавил «викинг». — Как думаешь, сколько такая хрень стоит?

— Вот уж не знаю, — зачесал голову Росин. — Пятьсот лет назад на нее рублей пятьсот серебром отдали бы. А сейчас…

— Тысяч десять долларов, — предположил Немеровский. — А если окажется, что она века пятнадцатого, то и все сто.

— Хорошенькие штуки здесь на палубе валяются, — усмехнулся Валентин. — Хоть бы в газету завернули, что ли. Чай, как новый «Мерседес» «весит».

Костя задумчиво потер одну из заклепок пальцем. Бриганта, это не такая вещь, которая может попасть в чьи-то руки случайно. Пара таких хранится в Эрмитаже, еще десяток в других музеях. Возможно, что-то есть у частных коллекционеров. Трудно предположить, чтобы люди, изготовившие или купившие такой раритет, от нечего делать развлекались мелким разбоем и убийствами. Или, это «новые русские», уверенные, что смогут откупиться от любой уголовщины? Тоже бред: будет всякая уголовная шваль, так легко идущая на преступление, заботиться об аутентичности такелажа и оружия! Для исторического моделирования помимо денег и желания необходимо еще немалое знание и терпение. Просто «под настроение», ради минутной прихоти полное снаряжение с пищалями, палашами и доспехами не соберешь.

— А чего-нибудь еще вам на глаза не попадалось? — поинтересовался Костя.

— Было, — кивнул Валентин, сунул руку себе за пазуху и извлек три светло-желтых пергаментных листка, почти сплошь покрытых замысловатыми рунами.

Больше всего Росина удивили не сами руны — какой только кабалистики не повыдумывали в наше время; и не то, что знаки шли сверху вниз — всякую тарабарщину поклонники Конанов и Толкиенов всегда любили записывать китайско-японским манером. Его поразило состояние пергаментных листков. Они казались совсем новыми, только-только выделанными из тонкой свиной кожи.

— Почему ты спрятал их себе на грудь, ярл Хакан? — с подозрением поинтересовался Костя.

— Да сам не знаю, — пожал плечами Валентин. — Что-то в них знакомое показалось. Хотел потом рассмотреть поподробнее.

— Они лежали отдельно?

— Да, в шкатулке, — неохотно признал «викинг». — Там еще какие-то тряпки валялись и несколько мелких монет.

— Угу, — кивнул Росин, перелистывая мягкие листки и неожиданно для самого себя вздрогнул, наткнувшись на знакомые очертания: Финский залив, Ладожское озеро и широкая изогнутая лента Невы. Примерно посередине оказался любовно вычерченный остров, напротив которого красовалась бурая клякса, странно похожая на высохшую каплю крови. Костя сложил непонятные записи и вернул «ярлу». — Пожалуй, ты прав. Спрячь их подальше.

С холма послышались сердитые крики, ругань. Милиционер яростно отгонял от деревни очередных любопытных, подошедших из лагеря.

— Можно подумать, содержимое этой лодки попало к нам прямиком из тысяча пятисотого года, — тихо произнес «викинг».

— Пошли завтракать, Валентин, — предложил Росин. — Потом обсудим.

Ритмичный звук деревянного бубна, стуки в который подхватывало еще несколько небольших барабанов, привлек к себе внимание всех обитателей прибрежного луга. Но седовласой женщине лет тридцати казалось, совершенно безразличны взгляды окружающих. Она кружилась на прогалине между двух вигвамов, вздымая подол длинной тряпочной юбки, выстукивая разрисованную странными рунами кожу бубна и не забывая подбрасывать в воздух привязанные на длинные шнурки амулеты. В однообразных ударах так же таился свой сакральный смысл — не нарушая ритма, колдунья наносила удары не просто по натянутой коже бубна, а по разным рисункам, внимательно прислушиваясь, чем они откликаются, и то замедляя, то ускоряя вращение.

В конце концов юбка захлестнула ноги колдуньи, и она со всего размаха рухнула оземь — бубен, подпрыгивая, покатился к ближнему вигваму и юркнул под приоткрытый полог. Вождь Длинное Перо выждал несколько минут, затем вышел из толпы соплеменников и присел рядом с женщиной. Та принялась негромко нашептывать ему в ухо. Вождь кивнул, поднялся и степенной походкой направился к палатке мастеров.

Его ничуть не смутило, что здесь никого не было. Он сел за стол на свое утреннее место и замер. Рядом с ним опустился на скамью Мягкая Лапа. Спустя минуту напротив обосновались Костя и Немеровский, потом подошли вместе «ярл» викингов и «Великий магистр» ливонцев.

— Это мертвая земля, — разорвал молчание Длинное Перо. — Старая Лиса разговаривала с духами, и они сказали ей, что здесь нельзя оставаться. Они сказали, что Великий Отец призвал варау к истокам своим, завещал им блюсти родовые земли и могилы предков. Завтра с первыми лучами Солнца мы уйдем отсюда и двинемся к своим землям.

— Куда? — моментально отреагировал Росин.

Длинное перо махнул рукой вниз по течению Невы.

— Вы нашли дорогу?

— В этом мире нет дорог в понимании бледнолицых, — покачал головой индеец. — Мы нашли много следов кованных копыт вокруг стойбища. Злые духи рыщут вокруг и жаждут человеческой крови. Двое наших детей уже нашли последний приют у домов на холме, семеро ваших друзей мертвыми лежат на тропе, идущей вверх по реке. Мертвы все те, кто жил в деревне, и кто пришел за их жизнями. Вы выбрали для своего праздника проклятое место, и теперь все мы будем расплачиваться за это.

— Ты хочешь сказать… — запнулся Росин. — Ты хочешь сказать, что все те, кто ушел утром в Кировск… Что их убили?

— Да, — кивнул индеец. — Они ушли из нашего мира. Хотя… Хотя все мы тоже ушли из него.

— Значит, это другой мир? — понял Росин.

— И очень плохой. Единственное место, где может пройти человек: это тропа вдоль берега. С одной стороны от нее вода, с другой болото. Здесь негде охотиться, не на кого ставить капканы. Здесь нет дров, потому, что старые деревья гниют на корню, а сухие ветви падают в болото, и сразу намокают. Если племя останется здесь еще хоть на день, мы начнем голодать.

— Ну, деревня на холме, положим, жила и не тужила.

— Варау не рыбаки, — гордо вскинул подбородок Длинное Перо. — Варау не ползает по воде, подобно лягушкам, и не хватает холодную скользкую рыбу. Варау — охотники. Вы можете поступать как хотите, бледнолицые, но наше племя завтра уйдет.

Индейцы поднялись со скамьи и вместе покинули палатку.

— Они что, взаправду себя индейцами считают? — хмыкнул оруженосец «Великого магистра».

— В лесных дебрях, где мы очутились, — ответил ему Валентин. — Лучше считать себя индейцем, а не археологом. Больше шансов дожить до старости. Кстати, на том берегу тоже нет ни дач, ни дорог. Пара лесистых холмиков, а между ними — болото.

— И хиппи все пропали, — добавил от себя Немеровский.

— Они-то тут причем? — не понял «викинг».

— Хиппи, это такие существа, которые появляются там, где есть тепло, сытость и всякая «халява». А там, где кисло, рискованно и работать надо — их нет никогда. Когда хиппи пропадают из лагеря, это как крысы с собранными чемоданами полным составом с корабля улепетывают. Думаю, индеец прав. Валить нам нужно отсюда. Поставим лагерь в более сухом месте, а уж потом разбираться станем, что случилось.

— А полевые кухни? Автобус, лавки, рекламные плакаты твои, опять же, — напомнил Росин. — Они ведь по тропинке не пройдут!

— И мой джип, — кивнул Миша. — Тоже не пройдет. Я его закрою и поставлю на сигнализацию. А может, и не поставлю: ну кто его отсюда угонит? Если удастся понять, что вокруг происходит, потом за всем этим барахлом вернемся. Не получится: что же теперь, умирать из-за него? Меня куда больше беспокоит, что мы жрать станем, когда последние два мешка с крупой закончатся? И тушенки всего десять банок осталось.

— Дня на три растянуть получится? — повернул к нему голову Костя.

— Получится, мастер, — кивнул Немеровский. — Урежу немного пайки, и все. У всех кое-какие заначки есть, вот пусть и вытаскивают.

— Тогда я предлагаю двигаться в сторону Питера. Город огромный, бесследно исчезнуть не мог. Хоть что-то должно остаться. Может, удастся хоть что-то понять в происходящем.

— А Кировск? — скромно напомнил Валентин. — Опять же Петрокрепость неподалеку.

— Что случилось с предыдущими любопытными, ты забыл? — поднял брови Немеровский.

— Зачем по тропам лесным ползать? — независимо пожал плечами «ярл». — Лодка же есть!

— Это мысль, — согласился Росин. — Только ночью никуда плыть не надо. Давайте сделаем так: утром дружина викингов уходит в сторону Ладожского озера, а мы по тропе потянемся в сторону Санкт-Петербурга. Вы с местными городками все уясните, а потом вниз по течению нас догоните. Договорились?

— Заметано.

— Вот только на ночь нужно выставить охрану. И предупредите мужиков, что все это серьезно, кто-то вокруг нас натуральным бандитством занимается. У вас в ордене есть ребята, что через «горячие точки» прошли? — поинтересовался Росин у Александра.

«Великий магистр» кивнул.

— Вот их и поставьте. А то в баловство превратят. И мы своих тоже настропалим.

— А может это все сон? — неожиданно предположил оруженосец. — Проснемся завтра, и все будет в порядке.

— Ну так просыпайся скорее! — неожиданно рыкнул Немеровский. — Надоело уже!

— Костя, индейцы уходят! — растолкал Росина Немеровский.

Мастер клуба «Черный Шатун» открыл глаза и с удивлением увидел низко над головой черный закопченный потолок.

— Где я?

Этот вопрос задал не Костя, а проснувшийся рядом на соломенном тюфяке милиционер.

— Сам то ты кто? — не удержался Росин.

— Рубин я, Леша… — патрульный сжал голову ладонями. — Вспомнил, мы у вас на фестивале за порядком следим. Вы даже не представляете мужики, какая мне ночью хрень приснилась!

— Счастливчик, — вздохнул Немеровский. — Ему приснилось. А вот мы, кажется, влипли в эту историю по-настоящему.

Росин с тоской посмотрел на рубленные стены, засыпанный сеном пол, слепленную из камней печь, затянутые пергаментом окна. Ему никак не верилось что сейчас, утром, ничего не прекратилось, что ночной кошмар продолжается.

— Ну как, проснулся? — нетерпеливо поинтересовался Миша. — Короче, я пописать вышел, а индейцы внизу свои вигвамы собирают. Что делать станем?

— Почему собирают?

— Костя, родной! Ты забыл, что им вчера гадалка нагадала? Домой идти! Вот они монатки и складывают. Мы остаемся или вместе с ними с этого дикого места смываемся?

— Бакены на шоссе?

— Бакенов на реке нет, — терпеливо объяснил, Немеровский. — Шоссе я специально не искал, но на его месте кроны лесные колышутся. Соображай быстрее, а то ничего сделать не успеем!

— Ох, тысяча китайцев, пошли! — Росин решительно поднялся.

— Эй, постойте! — поднялся следом патрульный. — Может мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

Облаченные в доспехи воины ратники невесело рассмеялись:

— Нам бы кто объяснил!

Росин вышел на улицу следом за участниками фестиваля, замер, словно наскочил на невидимую стену, медленно обвел взглядом открывшуюся картину: четыре низких, крытых дранкой избы, несколько жердяных сарайчиков, следы двух пожарищ. Мысленно холодея, Алексей расстегнул кобуру, достал «ПМ», выщелкнул обойму: пустая. Он понюхал ствол, еще раз оглядывая деревню:

— Черт! Значит, правда…

Патрульный спрятал пистолет и кинулся догонять ратников.

Длинное Перо уже успел снять брезент со своего вигвама и теперь старательно запихивал его в большой каркасный рюкзак. Рядом его женщина, которую Росин знал только внешне, складывала в другой рюкзак всякую мелочь, вроде подстилок, кастрюль, веревок.

— Уходите? — остановился рядом Костя.

— Такова воля Великого Отца. Он зовет нас на земли предков, — степенно произнес вождь.

— И куда сейчас?

— Дойдем до Петербурга, посмотрим, как обстоят дела с транспортом, — перешел на цивилизованный язык вождь. — Может быть, в этом мире визы уже не нужны. Тогда купим билеты, или наймем корабль. А если нужно оформлять документы, пошлем запрос братьям в Венесуэлу, они оформят вызов.

— Может, хоть позавтракаете?

— Позавтракаем, — милостиво согласился Длинное Перо, покосившись на полевую кухню, из трубы которой вовсю валил дым. — А затем сразу отправимся в путь.

— Я предлагаю возвращаться в Питер вместе, — переглянулся с Немеровским Костя. — Судя по тому, что случилось вчера на холме, здесь попадаются недобрые люди, против которых ваши луки и ножи могут оказаться бессильны.

— Дорога общая, — пожал плечами индеец. — Если хотите разделить ее с нами, мы спорить не станем.

— Подождите! — нагнал их запыхавшийся патрульный. — А это… Степа, сержант, вчера в Кировск уходил… Он где? Еще не вернулся.

Мужчины переглянулись. Вождь отвернулся и продолжил укладывать рюкзак, Немеровский отвел глаза и отчаянно зачесал нос.

— Ты хоть помнишь, что здесь вчера случилось? — вздохнул Росин.

— Вы про этих… Про психов с мечами?

— Про них самых. Понимаешь, Леха… Твой сержант в лесу еще нескольких таких встретил…

— Ну и что?

— Твой сержант, Алексей, на этот раз проиграл…

— Вы хотите сказать?..

— Его зарубили. Насмерть.

— И что теперь? — Рубкин принялся отчаянно растирать лоб.

— Мы все собираемся возвращаться в Санкт-Петербург. Если хочешь, пошли с нами.

— А… А Стас?

— Это еще один? — Росин пожал плечами. — Тут был, от деревни нас отгонял. Не знаю… В «УАЗике» посмотри, может он в машине ночевал.

Патрульный кивнул и пошел к выезду с луга, а Росин оглянулся на холм:

— Миш, а ты Никиту видел?

— Нет.

— Надо же его предупредить, что мы уходим, а то как бы не отстал.

Хомяк перед открытой дверью избы колол дрова, забрасывая полешки внутрь, к печи. Увидев гостей, он легким движением вогнал топор в большой, излохмаченный сверху чурбан и вытер пот.

— Я тут два горшка нашел, чистые. Можно еду готовить. Кабанчик в сарае еле дышал: его вчера эти выродки саблями посекли. Пришлось добить. Вечером можно будет свинину сготовить.

— А почему только вечером?

— Вон в той загородке, — указал Никита на один из жердяных сараев, — сети сложены. Значит, где-то внизу лодки у деревенских должны быть, а на реке — сеточки стоять. Думаю, я их найду. Места уловистые знаю, а снасти на воде прямо всегда заметны, не спрячешь. Себе не наберу, так хоть поросятам подкину. Там еще двое под крышей хрюкают. Я им пока брюквы да пшена сыпанул, но больше ничего у хозяев не нашел. Надо хоть рыбы наловить.

— Ты так говоришь, словно навсегда собрался здесь оставаться!

— Так, а куда я денусь? — пожал широкими плечами бывший сотрудник мэрии. — Моя земля здесь, деревня моя тоже прямо здесь. А дом я отстрою. На работу ездить не надо, леса вокруг хватает. Прямо где был, там и отстрою.

— Э-э, — замялся, видя решительность собеседника, Росин. — А мы все уходить решили. В Питер. Может, ты с нами?

— А хозяйство? — развел руками Хомяк. — Я же тут нынче один. А свиньям не объяснишь, что у тебя выходные. И рыба в сетях протухнет. Не, мужики, никак не могу. Вы лучше потом назад вертайтесь. Расскажете, что нашли.

— Как хочешь, Никита, — протянул на прощание руку Росин. — Надеюсь, свидимся еще. Ты это… В общем, если опять гопота как вчера полезет, на рожон не кидайся, лучше со свинюшками своими в лес уйди, пересиди. И на небо посматривай: если дым черный увидишь, стало быть или кого из соседей жгут, или сигнал тревожный подают. Значит, враги появились: опять же монатки собирай, и в лес.

— А кто сигнал-то подаст? Какие соседи? — не понял Хомяк.

— Так, раз одна деревня есть, значит и другие существовать должны. От них сигнал и получишь. Ладно, не поминай лихом. Мне еще своих нужно в дорогу поднимать.

Простившись с мастером, Никита расколотил два оставшихся полена, перебросил их в избу, сунул топор за пояс и направился вниз к реке. Дверь избы запирать не стал — пусть кислый запах выветрится.

Чуть выше по течению он помнил небольшой заиленный затончик, плохо различимый с реки и малозаметный сверху, со стороны луга и деревни. В детстве они с ребятами прятали там плот, с которого ныряли в реку, когда купались. Никита различил в траве натоптанную полоску, понимающе улыбнулся, уверенно раздвинул густую ивовую поросль и вскоре добрался до знакомого тайника. Так и есть — здесь, наполовину вытащенные на берег и привязанные к стволу плакучей ивы отдыхали целых две узких длинных лодки, сбитые из толстых досок. В лодках лежали весла — по длинной лопасти с короткой рукоятью и поперечиной наверху.

Хомяк удовлетворенно кивнул, отвязал ту из них, которая показалась шире, столкнул на воду, запрыгнул следом и уселся на лавочке. Кажется, на носу — к корме доски сходились более круто. Впрочем, когда гребешь одним веслом, где сидеть — значения не имеет. Он опустил лопасть в воду, потянул на себя, разворачиваясь против течения. Во-первых, поездку всегда лучше начинать с подъема по реке — иногда, спустившись вниз, человек понимает, что назад уже не выгребет. Во-вторых, чуть выше по течению, после сужения русла, он помнил по левой стороне, напротив Невского лесопарка, весьма уловистый плес.

Поутру чухонцы накормили засечников рыбной кашей с грибами, поднесли сладковатого сыта, и стали отгонять с лес пронзительно визжащих поросят, величественно пережевывающих жвачку коров, пузатую лошадь и весь куриный выводок. Все прекрасно понимали, что уткнувшиеся за Кузькиным ручьем в непроходимые болота, неведомые чужаки сегодня пойдут назад.

Дворкину и Старостину, явившимся поутру с довольными, лоснящимися рожами он приказал отвести подальше коней, а сам удобно разлегся за небольшой кочкой, прикрытой с одной стороны широкой лужей, а с другой — густым малинником: незаметно не подберешься.

Сарацины — впрочем, в том, что на берегах Невы объявились именно басурмане, Зализа уже начал сомневаться — сарацины появились задолго до полудня. Видно, ушли от Кузьмина ручья спозаранку. Бестолково столпившись на поляне у часовни, они о чем-то недолго поспорили. Опричник вновь подивился опрометчивости странных ратников, не выставивших дозоров, не поставивших сторожей. В сторону деревни от чужаков отошло несколько бездоспешных, безоружных мужиков, каковые вскоре вернулись. Возник новый спор. Наконец кованые ратники первыми ступили на дорогу на Копорье идущую через Вилы и Храпшу, скрылись среди густого ельника. Следом двинулись безоружные смерды и бабы, а замыкали колонну воины, удивительно похожие на ливонских латников. Похоже, колдуны надеялись уже не только на чародейскую силу, но и на грамотно организованный походный строй.

Немного выждав, дабы чужеземцы успели уйти подальше, Зализа поднялся с земли, перекрестился на гордо вскинутый часовней крест и громко, истошно замяукал на голубое небо. Тому были свои причины: пройди сейчас хоть небольшой дождь, дорога в жилые места Северной пустоши мгновенно размокнет, и до Вил ворогам придется идти не полдня, а недели две, не меньше. Но небо сияло девственной чистотой: господь не желал облегчать жизнь своим преданным рабам.

Вскоре затрещал кустарник, к реке выехали засечники. Опричник поднялся в седло своего коня, пришпорил его, помчался к устью Ижоры. Перейдя речушку вброд, всадники по берегу поднялись на несколько гонов, миновали засеянное гречихой поле, обогнули лесной тропкой небольшое болотце, снова вышли к речушке, пересекли ее вброд, по песчаному руслу ручья поднялись на пересохшее к середине лета болотца и по нему легко обогнали пеших чужаков на несколько верст. У березового россоха отряд повернул налево, проскочил мимо озер и остановился на привал. Коней Зализа велел держать под рукой, а самим засечникам разрешил отдыхать, поглядывая в сторону дороги.

Чужеземцы появились на дороге спустя несколько часов. Россох миновали без остановки и малейшего колебания — и двинулись дальше на Вилы.

— Садитесь им на хвост, ребята, — поняв, что его землям ничего не угрожает, Зализа заметно повеселел и птицей вспорхнул в седло своего верного Урака. — Я в Храпшу, к боярскому сыну Иванову поскакал. Туда и вести везите.

Сам опричник широким наметом обогнул окруженное березами озеро пересохшим болотом, выскочил на дорогу примерное в версте перед чужеземцами и помчался в Вилы. Часа через два он оказался на россохе между вытянувшимися в два ряда шестью русскими избами. Прямая тропа уходила еще к двум ивановским деревушкам и дальше, к Невской губе, а проезжая дорога сворачивала налево, к Храпше и дальше, на Копорье.

В деревне царила полная тишина — видать, Осип успел предупредить местных людишек об опасности. Только у крайнего дома, на самой опушке, сидел, опершись подбородком на клюку, дед Путята. Сколько ему лет, не мог счесть никто, но уже годков десять ноги деда не носили совсем, а от набегов он перестал прятаться еще раньше, считая, что свое отжил. Вот так, на скамейке у избы, он благополучно пересидел аж шесть мелких и крупных набегов. Безобидного старика не тронули ни буйные жмудины, ни дикие свены, ни даже пустоголовые ливонцы.

Зализа спустился на землю, не спеша переседлал коней. Откуда-то со стороны вылетела лопоухая псина и принялась заливисто брехать на государева человека, аж подпрыгивая от старания. Опричник осторожно подтянул к себе колчан, вытянул лакированный татарский лук, тупую охотничью стрелу, резко развернулся и щелкнул тетивой. Собачка коротко тявкнула в последний раз и распласталась в пыли.

Семен подошел к ней, вытаскивая острый засапожный нож, быстро и умело отсек голову, продернул сквозь загривок ремешок.

— Выгрызать измену, как собака, выметать изменщиков, как метла, — негромко пробормотал он государев наказ, и подвесил оскаленную мертвую голову к седлу. Чай не в дикий лес, в поместье княжеского волостника направляется. Значит, выглядеть должен, как настоящий государев человек, а не земский боярин какой-нибудь.

До Храпши оставалось верст десять. Два часа хода неспешной рысью.

На пуховой перине Зализе спалось тепло и мягко — и он поднялся куда позже обычного. Во дворе усадьбы уже позвякивали оружием подошедшие из ближних деревень воины, а к воротам продолжали подъезжать все новые и новые всадники. Поскольку дальнего похода не намечалось, ополченцы собирались без заводных коней. Припасов они также не везли — рассчитывали на прокорм у боярина. Кроме того, с окрестных селений подъезжали так же людишки с женками и детьми. Самые зажиточные прикатили на телегах: до Кипени и Забородья от усадьбы вел хорошо накатанный тракт.

Двое смердов в рубахах с мелкими подпалинами — видать, кузнецы — возились у камнеметательного механизма, крепя новую петлю.[102] Где боярин Иванов добыл это сооружение, опричник не знал — вчера, вроде, не было. На валу смерды проверяли прочность тына и затаскивали на вал крупные деревянные чурбаки: свалить на голову врагу все сгодиться. Подготовку к обороне волостник князя Шуйского наладил хорошо, не в первый раз от всяких шаек отбивался.

Почти всех воинов Дмитрия Сергеевича Зализа знал: кого под Казанью видел, к кому и в деревню заезжал. Опричник прошел по двору, здороваясь с каждым особо, после чего вернулся в горницу боярского дома. Здесь же оказался и хозяин.

— Мои все собрались, Семен Прокофьевич, — не без гордости сообщил волостник. — Причем Алексей Курапов сына старшего привел. Мурат вчера ответил, до полудня подтянется. Успеет до подхода ворога, как считаешь?

— Бог даст, успеет, — перекрестился опричник. — У тебя припасов-то на осаду хватит? Почитай, год заканчивается, скоро новый урожай поспеет.

— Не боись, — усмехнулся боярский сын, — саламату[103] хлебать не придется.

— И то хорошо, — кивнул Зализа.

— Откушаешь с нами, Семен Прокофьевич, али в Копорье поскачешь?

— Откушаю, — кивнул опричник. Он хотел лично убедиться, что странные сарацины сели в осаду вокруг Храпши, а не отправились дальше бродить по Северной пустоши.

На этот раз за столом собралось непривычно много народа: здесь сидело восемь витязей, пришедших защищать крепость от нашествия иноземцев. Правда, каждый из них предпочел бы, чтобы на длинных скамьях было еще теснее. Помолившись, они приступили к трапезе. Обычных шуток и смеха в горнице не звучало: каждый знал, что уже после полудня может оказаться в самой гуще смертельной сечи против куда более многочисленного врага.

— Барин, — кубарем влетел в горницу мальчишка. — Засечник скачет!

— Идут, — понимающе перекрестился волостник. — Как въедет, зови его сюда. Пусть подкрепиться с дороги. А нам пора на стены. Ступайте за луками, братья.

Но луки не понадобились: едва спрыгнув с коня, Василий увидел вышедших на крыльцо воинов и тут же предупредил:

— Не пошли сюда сарацины! К Мухоловке и Горбункам поворотили, к морю.

— Как же так? — с удивлением оглянулся на опричника Дмитрий Сергеевич. — Пошто на Горбунки?

— Упредили, Василий? — растолкав витязей, приступил к перилам Зализа.

— Осип вперед по деревням поскакал. Успеют спрятаться.

— Догонять их надо! — тут же предложил кто-то из ополченцев. — Посечь, пока беды не наворотили.

Боярин Иванов выжидающе смотрел на опричника. Его понять можно: вороги идут по его земле, разоряют его деревни. И хотя иноземцев в двадцать раз больше, это не значит, что нельзя малыми силами вырезать их разъезды и сторожевые отряды. Но хотя хозяин земле Дмитрий Сергеевич, но государев человек здесь Зализа, и его слово может перекрыть волю поместного боярина.

— Мурата с его ополчением дождемся, — решил Семен. — Потом пойдем, попробуем вражий доспех на прочность.

От принятого решения по спине побежали холодные мурашки — не от страха, нет. Просто уже два года ни разу не рубился Зализа в настоящей сече, не шарахался от падающего на голову клинка, не ощущал бессильных тычков бьющих на излете стрел. Предвкушение настоящей, горячей битвы, а не беготни по усадьбам за ополчением заставило сильнее биться сердце и быстрее струиться кровь.

— Копья нам выдай, Дмитрий Сергеевич, — попросил опричник. — Без них по лесу ездить хорошо, а латников колоть трудно. И засыпай торбы. Солнце уже высоко, скоро татарин подойдет.

Задерживающийся боярский сын Мурат Абенович Аваров был дальним потомком одного из суздальских князей. Несколько поколений его отцов служили на Волге казанскому хану, а отец, ногайский сотник, под рукой Менгли-Гирея ходил с Великим князем Иваном Васильевичем воевать Литву.[104] Татарин, одним словом. В Литве, под Опановым, ему по локоть отсекли левую руку. Сотника увезли лечиться в Псков, где прадед нынешнего князя одарил татарина за храбрость тремя деревеньками в недавно отошедших под Москву новгородских землях. Внешне боярин Мурат никак не отличался от прочих русских витязей. Разве только шелом носил с опушкой из чернобурки и совсем без бармицы.[105] Лет ему было уже немало, но рука твердо держала меч и поводья. В поход с собой Мурат выводил не вооруженных смердов, а своих собственных сыновей, и малая дружина его держалась друг за друга очень крепко.

Утром в Вилы прискакал Агарий, радостно перекрестился, увидев опричника:

— Ты здесь, воевода! А я ворога за россохом на тропе ждал.

— Как язык? Не убег?

— Помилуй, воевода, как можно! Этого я к себе привязал и до самого дома не отпустил. Сыну передал, держать наказал крепко. Взнуздали его и в подпол спрятали.

— Из поместья вестей нет?

— Есть, воевода, — Агарий слез с коня и встал рядом, придерживая его за уздечку. — В Еглизи тать приходил, из Никольского болота вылез. Поросенка разинского поймал, крупы себе ссыпал из овина, Матрену обидел по бабему делу.

— Повесили?

— Кому же вешать, Семен Прокофьевич? Ты в отъезде, Никита Разин в поле ушел, жонка его с детьми малыми в подпол спряталась. А Матрена, — дед усмехнулся, — у нее, мобыть, у самой в ентом месте чесалось. Баба здоровая, а одна столько лет векует…

Зализа зло шлепнул себя кнутом по сапогу: ну вотчинник Антелев, прости Господи его душу! Все поместье обезлюдел, смерды наперечет. Матрена два года назад, аккурат к приезду нового хозяина в поместье, овдовела, не успев забрюхатить. Теперь одна бывшее мужнино хозяйство на себе волохает. Хоть бы Никита Разин с ней согрешил, что ли… Глядишь, прибавка бы в людишках пришла, как байстрюки подрастут — двор бы поднялся. Прям, хоть сам поезжай брюхать!

— Как узнал про станишника, Агарий?

— Так Лукерья сказывала, воевода. Я как назад вертался, мимо дома твоего проехал.

Зализа зло сплюнул, и перекрестился, мысленно попросив у Бога прощения за сквернословие. Пока он тут непонятно каких чужеземцев ловит, в собственном доме тать объявился. И поместью убыток, и за станишничество в Северной пустоши все одно с него спросится.

— Может, помощь требуется, Семен Прокофьевич? — поинтересовался подошедший боярин Мурат. — Ты только скажи. Пока все оружные, завернем и к тебе в усадьбу.

— Благодарствую, Мурат Абенович, — коротко поклонился опричник. — Но в болоте конному воинству делать нечего. Сам татя поймаю. А нам выступать пора.

Спустя несколько минут конный отряд втянулся на тропу, ведущую к ивановской деревеньке Мухоловке. В обоих селениях, что лежали между Невской губой и боярской усадьбой, стояло по три двора, так что дорога к ним оказалась более-менее наезженной, однако до тракта, ведущего к Неве и ореховому острову, по которому местами два всадника могли ехать бок о бок, ей было далеко. Над головой постоянно свисали толстые сучья, так что копья пришлось взять в руки и опустить острием вперед, а местами и самим всадникам пригибаться, избегая ударов ветвей по лицу. Тропинка хитро петляла меж толстых стволов, огибала ямы, местами спускалась к ручейкам — в результате конникам приходилось двигаться со скоростью, не намного превышающей скорость пешехода. Разумеется, трое засечников легко шли бы здесь рысью — но требовать того же самого от менее опытных к скачкам по лесным тропам ополченцев Зализа никак не мог. Опричник с горечью начинал понимать, что к вечеру его небольшой отряд доберется только до Горбунков. Там опять придется встать на ночлег: не лезть же в лесную чащобу в темноте?! А раз так, получается, что пешая рать неожиданно вырвалась вперед почти на два дня пути.

Утром Валентин узнал, что «викинг» по имени Петр — то самый, с раной в животе — больше уже никогда не проснется. «Ярл» заметался, готовый зубами грызть подонков, спрятавшихся за высокий частокол, и опять насел на Росина с требованием начать штурм.

— Я сам, лично первым пойду! — горячился он. — Вы только помогите стену перескочить! Мы все как один пойдем!

Костя почувствовал, как у него остро засосало под ложечкой. Он понимал, что начинать нужно, понимал, что все готово — но ощущение неуверенности, сомнения в собственных силах грызло душу. Он смог убедить остальных — но сам все еще сомневался в необходимости того, что собирался делать.

— Ну же, мастер!

— Сейчас!

Всю ночь индейцы пускали на крепость огненные стрелы. Один выстрел — и лучник отбегает в сторону. Выстрел — и опять в сторону. Мягкая Лапа утверждал, что пару раз за стеной занимался пожар, но гарнизону удавалось его загасить. Что ж, если немцам пришлось пробегать — это хорошо. Значит, устали. Сам Росин всю ночь продрых без задних ног, и такое соотношение сил ему нравилось.

С рассветом индейцы ушли к своим вигвамам, а на огневой рубеж вышла Юля. Две стрелы из ее лука уже ушли за частокол, но жертвы явно не нашли: осторожные немцы высовывались разве на мгновение и тут же прятались назад.

— Ну же, мастер, давай, — скулил Валентин.

— Игорь, — окликнул танкиста Росин. — Смущает меня пушка. Один точный залп картечи, и мы потеряем добрый десяток людей.

— А арбалетчики на что? Они своими болтами с этого места частокол пробить могут. Выстави двух лучших стрелков, и дай команду никого к пушке не подпускать. Где Александр?

«Великого магистра» нашли через пару минут. Он признался, что имеет пять действительно хороших арбалетчиков. Трех из них мастер для перестраховки попросил поставить «на пушку», а двоих пустить в общих порядках наступающих — стрелять по всему, что в крепости шевельнется. Арбалетчики, как и все ливонцы, приехали на фестиваль в броне и волноваться за них особо не стоило. Юля составляла «вторую линию» прикрытия, и должна была стрелять во все движущееся с безопасного расстояния.

Пожалуй, для атаки готово все. Все знают свои места, все знают свои цели.

— Ну же, мастер?!

— Начинаем, — дал отмашку Росин.

— Я первый! — во весь голос заорал Валентин, торопливо сдирая с себя рубашку. В воздух взметнулись пергаментные листки.

Костя подхватил их, отнес к рюкзаку, сунул в боковой карман, а взамен отстегнул и надел шелом, поправил упавшую поверх куяка бармицу, проверил, на месте ли топор и кистень. Рука наткнулась на сотовый телефон. Росин усмехнулся и оставил его на ремне.

Вчера в лесу ливонцы заготовили десять шестов. «Викинги» наперебой рвались на штурм первыми — голой грудью на стрелы. Росин согласился. Во-первых, потому, что никто кроме них в драку не рвался вообще, а во-вторых — членов клуба «Глаз Одина» он воспринимал все-таки не так близко, как своих. Своих было жальче. К тому же, у «викингов» все-таки имелись щиты.

Одного не мог себе позволить Росин: послать в пекло схватки других, а самому спрятаться в тени. Раз начал эту заварушку — обязан идти первым! Поэтому крайний шест мастер зарезервировал для себя.

Члены клуба «Глаз Одина» на глазах превращались в берсерков: они разделись до пояса, кружили на месте, потрясая кулаками, малевали углями на теле бессмысленные рисунки, грозно рычали, «заводя» себя для схватки. На берег Невы их приехало два десятка. Пятерых уже потеряли. Значит, первая волна пойдет полностью из «викингов», а во вторую должен присоединиться уже кто-то из своих… Вот когда наступит момент истины!

Костя Росин поднял шест, взял его под мышку. Щит за ремень повесил на плечо, вытащил меч… Неудобно. Одновременно держаться двумя руками за конец шеста, и удерживать в одной из них меч оказалось чертовски неудобно. Мастер тихо выругался, вернул клинок в ножны, минуту поколебался глядя на свой ремень. Прыгать через частокол с пустыми руками, а потом вынимать меч или топорик казалось ему безумством: именно этих секунд может не хватить, чтобы парировать удар. Он вытянул кистень, накинул петлю на руку, перехватил за ремень у самой биты, изготовленной из колесной гайки «Икаруса». Отлично! И места в руке не занимает, и оружие наготове. Росин положил обе ладони на торец шеста, огляделся:

— Ну, все готовы?

Некоторые «викинги» оставили мечи в ножнах, некоторые зажали в зубах, кое-кто ухитрялся держать в руках.

— Все готовы? Впере-ед!!!

Десять отрядов, удерживающих шесты, бряцая доспехами начали набирать разгон. За частоколом заметались, начали высовываться. Засвистели первые стрелы, защелкали арбалеты.

«Рано!» — мысленно выругался мастер, но сделать ничего не мог.

Немцы высовывались из-за частокола, торопливо выпускали стрелу и тут же прятались обратно — но Юля успевала пускать прицельные стрелы. Некоторые из них оставались торчать в остро заточенных кольях, но некоторые проскакивали над ними и улетали в лагерь искать себе жертву. Главного девчонка добилась: не дала защитникам спокойно стрелять в атакующих. И пушка ни разу так и не грохнула.

Послышался знакомый хлопок катапульты — камень мелькнул куда-то за спины. А люди продолжали лихорадочный разгон. До стены оставалось сто метров, пятьдесят, десять…

— О-о-один!!! — дружно завопили «викинги».

Увидев ров, Росин подпрыгнул — шест быстро протолкнул его через препятствие, он ощутил под ногами землю, торопливо побежал дальше, с удивлением видя впереди голубое небо, и ощущая давление шеста на руки, протопал по гулкому частоколу, прыгнул вперед и — разжал руки.

Мгновение невесомости — он упал на бок, перекатился, схватил щит за рукоять, передернул плечом, стряхивая петлю, увидел перед собой человека в тяжело шелестящей кольчуге, взмахнул кистенем. Тот вскинул палаш, пытаясь отбить удар — кистень моментально заметался вокруг клинка, а Росин со всей силы выбросил вперед щит, метясь окантовкой под поднятую руку. Попал, и всем своим существом почувствовал, как тяжелый диск из почти дюймовой прессованной фанеры ломает хрупкие ребра. Немец обмяк и отвалился на спину.

Костя оглянулся и очень вовремя вскинул щит — в него тут же ударила стрела, пробив почти насквозь. Росин бросился на лучника, торопясь успеть до следующего выстрела, почти наугад взмахнул кистенем. Послышался мягкий шлепок, болезненный вскрик. Мастер опустил щит, но вражеский лучник уже убегал, придерживая левую руку. Дальше никого не осталось — он стоял почти в самом углу, на краю стены.

В центре раздавались яростные крики, дробный стук — противники скатились с насыпи вниз и дрались у стен бревенчатых домов. Члены клуба «Глаз Одина» всегда отличались слабой техникой, но молотили мечами с такой скоростью, словно рубили капусту, работали с такой яростью — словно и вправду собирались убить своего врага. Такого напора многие их противники не выдерживали чисто психологически — и отступали. Но с голой грудью против латных?

Росин сунул кистень за пояс, выдернул топорик и кинулся на подмогу.

Очень вовремя: по насыпи к месту схватки бежал воин в кирасе и металлической шапке с широкими полями, явно собираясь ударить «викингам» в спину. Встретившись взглядом с Росиным, он замедлил шаг и удобнее перехватил палаш.

— Фигэт? — спросил немец.

В это мгновение над частоколом появился конец шеста вместе с оседлавшим его Картышевым — и Игорь свалился латнику прямо на голову. Они раскатились в разные стороны, но оба: с насыпи вниз. Немец вскочил на ноги первым, увидел бегущих к месту схватки множество врагов и громко заорал:

— Ратарат!

Он ловко отмахнулся длинным клинком от набежавшего Немеровского, достал кончиком палаша до плеча одного из «викингов». Защитники крепости начали быстро пятиться. Потом резко все вместе сделали рывок вперед. Уставшие викинги подались под их напором — но немцы развернулись и кинулись бежать. Когда подоспевшие на помощь ратники «второй волны» сообразили броситься в погоню, расстояние составляло больше ста метров. К тому же, выскочившие наружу немцы захлопнули ворота — и с разгона отворить их не удалось.

Несколько «викингов» вскарабкалось на земляной вал, но увидели только отваливающий от причала корабль, в котором помимо самих защитников сидели несколько женщин, детей разного возраста и даже недовольно похрюкивали две розовые свиньи.

Окружающие земли начали меняться за много верст от древней крепости. Встречные селения из двух-трех домов стали попадаться все ближе друг от друга, дорога расширилась, и теперь по ней не то что два всадника бог о бок проехать могли, но и неуклюжая крестьянская телега. От вида подобной зажиточности в Зализе каждый раз просыпалось желание сманить хоть несколько семей на свои пустующие земли, но язык не поворачивался — узнают, что чужих смердов смущаешь, позора не оберешься. Опять же, большинство дворов принадлежало несущим службу в крепости стрельцам: государь определил в гарнизон сотню стрельцов и наряд артиллерийский. А эти людишки в своей доле не вольны: куда служить поставили, там и живи.

Копающиеся в грядках смерды выпрямлялись и провожали конный разъезд внимательными взглядами. Опричник знал, что у внешне безоружных работяг между грядок наверняка лежат сабли, а то и бердыши, и завидовал копорскому воеводе лютой завистью: уж тут-то не то что одинокий тать, но и свенская или ливонская банда зубы обломает. Это не его безлюдные деревеньки по полтора мужика в каждой.

Широкая пыльная грунтовка повернула вдоль ручейка в несколько шагов шириной — той самой реке Копорке, что дала название оплоту западных границ. Еще полверсты неспешной рысью, и засечники въехали на мост. Каменный мост почти в гон длиной тянулся к воротам от ближайшего холма в добрых десятке саженей над землей. Из бойниц воротных башен на гостей глядели жерла тюфяков, готовые немедля выплюнуть во врага каменные ядра величиной с человеческую голову или целую бадью железной или гранитной картечи. На верхних площадках, вглядываясь в даль. Зализа бывал там, наверху. Мало того, что башня вздымалась ввысь не менее, чем на тридцать саженей, но и сама крепость также стояла на холме вдвое большей высоты. В тот день опричнику померещилось, будто он забрался на самое небо и, подобно птице, способен обозреть весь мир.

Еще двое стрельцов стояло в воротах. Они узнали порубежников, степенно кивнули государеву человеку, пропуская его внутрь, однако один тут же заторопился в караулку: докладывать о приезде опричника.

Семен же прямым ходом подъехал к невысокой деревянной церкви во имя святого Варлаама Хутынского, спустился с коня, размашисто перекрестился и вошел внутрь. Следом заторопился Василий, а Феофан поневоле остался стеречь лошадей.

Груз деяний последних двух недель давил на плечи опричника грехами смертоубийства, сна без вечерней, полунощной и утренней молитвы, попущением смерти несчастных чухонцев. Ему казалось, что он виновен перед Богом и государем в своей неспособности оборонить рубежи священной русской земли от дикарей и внутренних крамольников, и он уже не надеялся на то, что агнец, принявший на себя грехи всего племени Адамова, дарует ему прощение.

Исповедь Семена оказалась длинной и порой запутанной, но отец Харлам выслушал его внимательно, и грехи отпустил, напутствовав и далее исполнять долг свой не щадя силы и живота своего. Впервые почти за месяц на душе Зализы стало светло и покойно. Он явственно ощутил льющуюся от светлого распятия над алтарем благодать, ощутил добро и любовь спасителя ко всем, даже самым недостойным его рабам.

— В следующий раз я стану более достойным милости твоей и царствия твоего, — тихо пообещал, осенив себя крестом, Семен, прикоснулся губами к пробитым длинным квадратным гвоздем ступням и вышел из храма.

Ждать друзей-черносотенцев опричник не стал. Все равно Феофан тоже захочет покаяться в содеянном, а значит Василию придется в свою очередь смотреть за конями, а крепости они уже не в первый раз, не заблудятся. Зализа взял под уздцы лошадь с полонянином и пошел по узкой улочке к допросной избе.

Не смотря на название, допросная изба скрывалась в стене, в комнатах над Тайниковой башней. Разумеется, на плане название башни было другим, поскольку именно под ней скрывался тайный колодец на случай плотной осады, но все окрестные смерда хорошо знали, чем отличается Тайниковая башня от Средней. Оставалось наедятся, что чужеземцам этого секрета никто из людишек не проболтает.

Уздечку коня Зализа хладнокровно отдал молодому стрельцы, попытавшемуся было загородить ему проход, полонянина спустил на землю и толкнул по ступенькам вниз. Витая лестница уходила глубоко вниз, но уже на втором повороте опричник повернул в узкую щель, отворил дощатую дверь и они оказались в допросной комнате. Сейчас здесь царила тишина и полумрак: солнечный лучик, проникший сквозь узкое высокое окно, пробитое в полутораметровой стене, оказался не в силах разогнать темноты в таком большом помещении.

У стены дед Капитон разбрасывал свежую солому. Судя по тому, что еще непримятые стебли прошлогоднего жита покрывали весь пол, работу он заканчивал.

— Прими, Капитон, — Зализа сильно хлопнул полонянина промеж лопаток. — После обеда подьячего[118] пригласи, допросные листы писать.

— Никак, станишника поймал? — дед повернул к ним лицо. Полупрозрачная русая бороденка, большой нос с глубокими оспинами, оставленная ливонским цепом глубокая вмятина во лбу, над правым глазом, отнюдь не украшали мастера заплечных дел, но работу свою он делал хорошо, без лишней злости, вдумчиво и неторопливо.

— Вот еще, на татей бумагу переводить. Осина да веревка с петлей — вот и все их допросные листы. Этот чужеземец из других будет, чародей иноземный. Запри его покрепче, да снеди дай. Я сегодня еще не кормил.

— Дам, дам, — кивнул Капитон, принимая полонянина. — И сам схожу, Ефпрасинья заждалась ужо. Ну, иди.

Чужеземца повели еще ниже, а опричник стал подниматься наверх. Раз уж он приехал в Копорье, следовало навестить воеводу.

Воевода крепости, Павел Тимофеевич Кошкин, был племянником боярина Кошкина, дочиста разгромившего литовское войско у Дорогобужа,[119] за что Павла Тимофеевича особо отмечал государь и уважали служилые бояре. Сам воевода отличиться ничем пока не успел, но и себя не ронял, честно выполняя долг перед отчизной. Предупрежденный о приезде опричника, он встретил его в дверях, вежливо, как равному поклонился, и пригласил в горницу.

Оказалось, Зализа попал на какое-то празднество: за столом уже сидело шестеро человек: двое стрелецких полусотников, сотник, начальник артиллерийского наряда черносотенец Архип Моловец из Тулы,[120] иерей[121] ближнего к воеводскому дому храма преподобного Сергия отец Петр и еще один незнакомый опричнику священник. Судя по тому, что на столе стояли пироги, Семен попал к самому началу застолья.

— Порубежник здешний, государев человек Семен Прокофьевич, — явно для незнакомого Зализе гостя представил его воевода.

После того, как опричник уселся за стол, воевода Кошкин лично отрезал от большой буханки ломоть хлеба, передал его Зализе, пододвинул к нему солонку.

— Благодарствую, Павел Тимофеевич, — кивнул Семен, однако этим чествование гостя не закончилось. Вернувшись во главу стола, хозяин взял расписную миску, с опричного.[122] блюда наколол два куска залитого густым соусом мяса, передал прислуживающему за столом отроку[123] Паренек поднес миску Семену, с поклоном произнес:

— Чтоб тебе, государь, кушать на здоровие.

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения, — перекрестившись, произнес перед трапезой краткую благодарственную молитву Зализа.

Оба священника одобрительно кивнули.

— Спокойно ли на рубежах у Невы, Семен Прокофьевич? — вежливо поинтересовался воевода, и Зализа невольно поморщился. Боярин Кошкин подцепил ножом пирог с общего подноса, и повторил свой вопрос: — Так как на рубежах у Невской губы, государев человек.

— Варяги деревеньку сожгли на реке, — со вздохом признал Семен.

— Значит, на Ижорском погосте[124] вместо шестидесяти трех деревень осталось только шестьдесят две… — укоризненно попрекнул засечника воевода. Зализа понял, что о его промахе наверняка уйдет грамота в Разрядный приказ.

— Дурное это место, Павел Тимофеевич, — не столько попытался оправдаться, сколько пожаловался опричник. — Ужо который раз беды с ним случаются. Не даром чухонцы деревеньку сию Землей Мертвых называют. Бают даже, навка[125] там живет, смерть на местных людишек наводит. Ну откуда в наших землях варяги взяться могли?

— Может, свены? — не поверил один из пятидесятников.

— Нет, эти совсем дикие. Доспехи древние, неполные.

— Так это ты против них шуйских вотчинников исполчил, Семен Прокофьевич? — проболтался воевода о том, что успел получить о деяниях Зализы достаточно полный донос.

— Нет, Павел Тимофеевич, — покачал головой опричник, — Не на них. После набега варягов объявились там же на берегу чужеземные колдуны числом более двух сотен, из которых сотня кованной рати, навели на варягов чары, заманили их в сарай, да и сожгли живыми.

Над столом повисла мертвая тишина, а Зализа, наконец-то почувствовавший себя спокойнее, подцепил на кончик ножа «опричное» мясо и принялся его неторопливо объедать.

— Ты исполчил двух бояр против двух сотен латной рати?

— Мы завели их в болота к Невской губе, — немного покривил душой опричник. — Заплутав, они перебрались на Березовый остров, изгнали свенов и стали там вместо них.

Гости облегченно зашевелились, их настроение явно переменилось в пользу опричника. Воевода сделал знак прислуге и те унесли блюда с недоеденными пирогами, поставив на их места миски с вареным и жаренным мясом, печеной рыбой и несколькими покрытыми румяной корочкой цыплятами. Зализа подцепил ножом одного цыпленка, прикину на глаз его размер и целиком переложил к себе на широкий хлебный ломоть.

— Почто ты принял их за чародеев, сын мой? — после того, как гости разобрали угощение, поинтересовался отец Петр.

— Платья на них чудного вида, отче, ведут себя странно, шатры с собой носят шелковые, бесовского вида, дым выдыхают вонючий, молитвы не творят, стальные листки, как бы пергаменные с рунами дивными разбрасывают, следы слизней и улиток болотных отвердевают и торбы себе из них делают.

Гости за столом начали испуганно креститься.

— А не могут чародеи сии из Ливонской волости к нам засланы, дабы умы людские смутить и от грехов подданных государевых, от христовой веры отринувшихся, внимание наше отвлечь?

— Не знаю, отче. На многих из них доспех ливонский, но называют они себя русскими, речь нашу понимают зело, и на вопросы отвечают языком понятным.

— Никак ты разговаривал с ними, Семен Прокофьевич, — навострил уши воевода.

— А как же, Павел Тимофеевич? Трех полонянинов я взял из чародеев. Один у меня в деревеньке допроса ждет, одного я сюда привез и Капитону в допросную избу отдал, — с этого момента Зализа почувствовал себя оправданным за разоренную деревеньку полностью, и потому с чистой душой признался в небольшом промахе: — Один из колдунов, допрошенный с пристрастием, душу свою врагу рода человеческого отдал, и вот что после себя оставил.

Опричник снял с пояса кошелек, развязал и передал отцу Петру зеленый, покрытый арабской вязью амулет.

— Никак сарацины объявились? — удивился тот. Зализа промолчал, доедая цыпленка, и священник передал амулет воеводе. Тот взял деревянный кругляшек, поднес к глазам, силясь распознать надпись, но вскоре сдался:

— Не знаю таковых слов. А не могли сарацины с Ливонским орденом дружбу свести? Все нехристи.

Присутствующие промолчали, и тут воевода спохватился, что за словами государева человека забыл сообщить гостям самое важное:

— К отцу Петру гость приехал, отец Анисим келарь[126] Печерского монастыря. Он неделю назад из Ливонского ордена вернулся, недоимки ездил взимать.

— Опять орден с выплатами государева тягла задерживает, — без предисловий вступил в разговор монах. — Недоимки старые не отдает. Магистр Кетлер желает, чтобы я их простил за давностью.[127] Мало того, не просит униженно, как ранее, а требовать пытается. В Колыване,[128] Валке, Веймере лютеране церкви православные порушили, а некоторые и вовсе в костелы безбожные переделали.

Гости задвигались, переговариваясь. Ливонская волость много веков была постоянной головной болью на северо-западе Руси. Пущенные сюда милостью великого князя Всеволода[129] под вечную клятву хранить верность русским правителям, крестоносцы отличались полной неспособностью держать свои обещания, постоянно разбойничали в соседних землях, задерживали выплаты государева тягла. Отпав от Святой Церкви, они насаждали безбожие в души пожалованных им людишек, препятствовали христианским богослужениям. Ранее они сбивались в крупные банды, но после разгрома князем Александром на Чудском озере и бития батогами, орден присмирел и на крупные набеги больше не решался. Впрочем, мелкие ливонские шайки в нарушение всех клятв и договоров время от времени все равно пробирались на Ижорский погост, грабя и разоряя смердов в местных деревнях. Высокомерие, проявленное в разговоре с отцом Анисимом, разрушение христианских церквей могло означать только одно: в крестоносцах опять взыграла дурная кровь, и они собираются сотворить очередную мерзость.

Неслышно появившиеся девки и отроки стали убирать блюда мясные блюда, расставлять мединицы. Это означало, что обед подходит к концу, сейчас принесут щи, а потом и сыто.

— Как считаешь, Семен Прокофьевич, — задумчиво потер шею воевода Кошкин. — Может, исполчить местных помещиков, да и срыть крепость на Березовом острове? Нам непонятные людишки на границе ни к чему.

— Поначалу хорошо узнать, кто их на Неву привел, кто крамолу затеял, Павел Тимофеевич, — покачал головой опричник. — Новгородцы могли опять литовских князей на стол позвать. Тогда их судовая рать вполне может в спину нам ударить. Местная измена еще хуже окажется, если вороги в наших рядах пойдут.

— Тоже верно говоришь, государев человек, — согласился воевода. — Но поежели один из чародеев в допросной избе сидит, правду мы скоро узнаем.

— Следует доподлинно разъяснить, — не удержался от совета келарь Псково-печорского монастыря, — не по наущению ли ливонцев появились они в наших землях, и нет ли тут умыслов литовских!

— Узнаем, — пообещал Зализа без особой уверенности. Уж очень странны казались ему иноземцы, пусть даже чародеи из дальних земель.

Отведав разных щей, гости запили яства сладковатым сытом, поднялись из-за стола.

— Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас, — прочитал сразу за всех благодарственную молитву отец Петр. Гости осенили себя крестом, благодарно поклонились хозяину дома.

Появился хорошо одетый смерд, что-то зашептал на ухо хозяину. Тот выслушал, кивнул:

— А надолго ли ты приехал к нам, Семен Прокофьевич? — поинтересовался воевода.

— То не от меня, то от чародея, да от Капитона твоего зависит, — усмехнулся опричник. — Как заговорит иноземец, так дальше в путь и пущусь.

— В нижние комнаты посели, — распорядился боярин, и Зализа понял, что речь идет о его людях. Он вспомнил про оставленную в руках у стрельца лошадь и понадеялся на то, что ее тоже догадались отвезти в крепостную конюшню. — Так ты сейчас в допросную избу собрался, Семен Прокофьевич?

— Да, воевода.

— Разреши вместе с тобой полюбопытствовать?

— Милости просим.

Во след за опричником из горницы двинулись не только воевода, но и оба священника.

Как известно, на Руси все дороги ведут в Белое море. В Невели, или в Великом Устюге, на Валдае, или в Великих Луках, в Вельске или Каргополе спустит хозяин лодку на воду, нагрузит товаром — а течение все одно вынесет его али прямо к Холмогорам, к Онеге, али к Мезину. Либо вынесет к богатому Новагороду, откуда в те же Холмогоры что ни день уходят крутобокие ладьи. Двина, Печора, Онега, Мста, Шелонь, Ловать, Сухона, Свидь и другие полноводные реки, добирающиеся чуть не до Москвы, позволяли отправить в страны сумрачной Европы свои суда или товары жителям Суздаля и Твери, Галича и Костромы, Ярославля и Владимира. Торговые люди богатых Персии и Индии, Колхиды и Бухары, Аварского ханства и Китая, не распродав шелка и пряности в шумных русских городах, перетаскивали свои корабли по привычным накатанным волокам, и спокойно катились вниз по течению все туда же — в Новгород, Холмогоры и дальше, холодным и страшным для пиратов, а потому безопасным Северным морем на запад, к Англии, Франции, Германии, Португалии. В Белое море ведут на Руси все водные пути — а других дорог и не дал Господь поросшим вековыми лесами землям. По рекам спускаются летом корабли мимо невероятно высоких кедров и сосен, вздымающихся на берегах, мимо густых буреломов и не знающих топора чащоб; а когда приходят морозы — по рекам же прокладывают зимники, и тянутся сани мимо заваленных снегом в рост человека кедрачей и болот.

Однако, отдав все реки северо-западной Руси озеру Ильмень и возвышающемуся над ним древнему Новагороду, Господь лишил их Псковское и Чудское озера. Впадающая в них река с гордым названием Великая, ухватывает лишь самый краешек земель. Себеж, да Вышгородок, Чихачево, Новоржев да Пыталовка — вот и все города, что готовы по этой реке товары свои везти. Крепости есть еще: Остров, Опочка — да какая с крепостей торговля? Соседний Порхов, полсотни верст от псковских стен, да и тот по реке Шелонь свой лен да пеньку в Новагород, а оттуда в Холмогоры отправляет. Вот и получается, что как не стараются псковские купцы да бояре, как их думы головы не ломают, а не сравниться с ближними своими соседями ни Пскову, ни Нарве с Ивангородом, ни тем более Яму и другим селениям.

Но не принимают горькой правды местные бояре, от злости да обиды такие порой указы отписывают, что порой сами потом не рады. Любчане, например, в семь тысяч сороковом году запретили своим купцам торговать в Нарве под страхом отнятия товара, да полного запрета преступившему закон купцу коммерцией потом заниматься. Выгоды от этого указания никто, кроме ливонских купцов, не получил — но когда Зализа застукал в Нарве на торгу любчанского гостя Илью Баженова, тому оставалось только зубами скрипнуть, да улыбку на губы свои натянуть.

Разумеется, торгового человека Баженова опричник на суд не отдал, и даже грамотку для него исхлопотал, в куземские купцы зачисляющую, но с тех пор Зализа стал у Ильи Анисимовича частым гостем.

Поначалу опричник жалел купца, волею судьбы оказавшегося на путях Варяжского моря. Торговля тут, как известно, небогатая, а вот народы, населяющие, берега, дикие — а потому пиратство царит безграничное. Новгородцам до здешних вод интереса нет, московскому государю недосуг, а потому порядка навести некому.

Однако осевший стараниями Зализы в Куземкино, в двух десятках верст от устья Луги, Баженов очень быстро отстроил себе дом в два жилья с теремом,[132] поставил склады и вроде даже заказал себе новую ладью вдобавок к старой, и как-то неожиданно оказался помощником местного посадника. Построенная навроде новгородской ладья помимо груза брала на борт до сорока мужиков, если не сказать прямо — ратников. Сила по дикарским мерам, огромная — и Зализа тихо предполагал, что купцу не раз приходилось вдали от берегов удачно пощипать тех самых пиратов, что зарились на его простенькую с виду лодочку. Впрочем, как общаются торговые люди с лихими на неспокойных волнах Варяжского моря опричника не касалось — у него и на берегу дел хватало. А вот торговая грамота купца и его зарубежные интересы в Германии и Ганзе не раз оборачивались для Семена интересными вестями.

Возможно, Илья Баженов за прошедший год стал в десятки, если не сотни раз богаче Семена Зализы — но Зализа был человек государев, он символизировал собой волю Ивана Васильевича, и за спиной его скрывалось могущество московского царя и всей Руси, а потому именно купец Баженов низко склонился в дверях, перед нищим порубежником.

— Здоровья тебе, Илья Анисимович! — дружелюбно кивнул в ответ Зализа. — Вижу, одна у тебя ладья у причала стоит. Где же вторая? Никак уже с товарами за море ушла?

— Уйдет разве? — не удержался от возможности побрюзжать купец. — Кормчего толкового не найти. Как конопатить закончат, придется сразу двумя ладьями в Ганзу плавать. Да что же ты в дверях стал, Семен Прокофьевич? Проходи в дом, садись у стола. Марья ужо на стол накрыла, тебя ждет.

Разумеется, Зализа мог так же легко, как вывел Баженова в люди, разорить его до гунки,[133] потому купец его все-таки побаивался. С другой стороны, Илья Анисимович в раздорах с тиунами[134] и мытарями[135] нередко прикрывался именем Зализы, и Семен смотрел на это сквозь пальцы. В итоге отношения между купцом и засечником установились дружеские. Дом купца Баженова был одним из немногих мест, где опричник чувствовал себя легко и свободно.

Обитающие в богатом доме купца людишки забрали коней, поднесли гостям сбитеня. Засечники прошли в горницу, где пышная, румяная Марьяна, привезенная купцом из давнего путешествия в Литву, накрывала праздничный стол.

— Так расскажи нам, куда ездил, чем торговал, Илья Анисимович? — предложил Зализа.

— Хорошо съездил, благодарствую, — приложил руку к груди купец. — Был я в Ганзе, в городе Росток. Поторговал хорошо. Ноне пенька, воск, мед, меха разные сильно в цене поднялись. Брожение ноне сильное среди ганзейских купцов. Прослышали они, что моряки английские дорогу проведали по северным водам в русский город Холмогоры, и теперь сами туда плавать станут, убыток датским и немецким пиратам чиня огромный, и Ганзу от торговли с Русью устранят.[136] Хотели они даже новую войну с оной Англией затеять, но англичане к ним в гавани более не заходят. Теперь они натравляют Данию и Швецию военную экспедицию затеять и побережье Белого моря завоевать.

Засечники дружно расхохотались. Новгородцев можно любить, можно ненавидеть: но пытаться отвоевать у них морские гавани — это все равно, что щекотать соломинкой в носу у взбесившегося быка.

— Еще я купил диво-дивное, красоту неимоверную. Пойдем, Семен Прокофьевич, покажу.

Зализа, уже не раз отлучавшийся с хозяином в укромный уголок якобы по пустякам кивнул и поднялся из-за стола. Баженов, по известной купеческой привычке, все дела свои привык обсуждать тайно, и если хотел о чем сообщить опричнику, тоже никогда не делал этого на людях.

Они прошли две комнаты, остановились в третьей. Илья Анисимович открыл большой сундук, достал шкатулку, из которой извлек небольшой кубок из прозрачного камня сочного рубинового цвета. Зализа невольно охнул в восхищении, отошел к похожему на бойницу, высокому и узкому окну, поднял кубок к свету. Пожалуй, это был все-таки не камень, а стекло — но какой яркий, по-царски багряный цвет!

— Настоящий пурпур, Илья Анисимович! Откель красота такая?

— Бают, один монах немецкий их делает, а как — никому не говорит, — принял купец драгоценный бокал, и спрятал обратно в ларец. — Очень много золота за такие кубки ганзейцы просят. Хотел я сам вина из него выпить, но побоялся. Низок я слишком, серебром обойдусь. Мне о пеньке надо думать, а не о пурпуре. Пенька в Ганзе сильно подорожала.

— Разве это не хорошо, Илья Анисимович, — улыбнулся Зализа. — Барыш твой больше станет, корабль новый скорее на воду спустишь.

— За такую цену корабль строить станет некому, Семен Прокофьевич, — покачал головой купец. — Раз на русский товар цена растет, стало быть, Ганза чует, что не станет этих товаров скоро вовсе и они за него еще больше серебра получат.

Опричник с силой удалил кулаком в стену возле окна, но стена не дрогнула. Да и не могла дрогнуть: дом свой купец строил с думой о лихих людях залетных, чтобы отсидеться можно было за стенами, живот свой и товар защитить. Против тюфяков или пушки такая стена не устоит, но тати пушки с собой таскают не часто.

— Что же ты замолчал, Илья Анисимович? — не оборачиваясь, поинтересовался Зализа. — Рассказывай, коли начал.

— Бают в Ганзе, сын магистра Кетлера Иван вернулся из Кельна, где наукам хитрым много лет обучался. Преисполнился этот Иван желания веру свою басурманскую дальше на восток нести на кончике своего копья, и со многими рыцарями разговоры такие ведет. Еще сказывают, что мор во Пскове-городе прошел, обезлюдел он чуть не до последнего человека, и границы русские защитить некому. Многих кавалеров мысли эти смущают от спокойной жизни. Добычу они хотят взять на Руси большую и легкую, и недоимки старые списать.

— Они что, думают, кроме Пскова на Руси иных городов нет?

— Да так и думают, — пожал плечами купец. — Псков знают, да Новгород. За ними Москва стоит, а дальше Великая орда, Индия и Китай.

— Какая еще орда? — удивился опричник.

— Не знаю. Немцы ее Золотой называют. Сказывают, великая сила эта орда, и однажды чуть не до Рима дошла.

— Вот, стало быть, какую крамолу они затеяли… — получив из далекой Ганзы неожиданное подтверждение вчерашнему разговору у воеводы Кошкина, Зализа забыл про мифическую орду сразу после своего вопроса. — А теперь есть у меня к тебе просьба, Илья Анисимович. Пока приказчики твои товары афеням местным распродадут, подними парус на своей ладье, съезди к Березовому острову, предложи тамошним жителям пилы да топоры у тебя прикупить.

— Помилуй, Семен Прокофьевич, — развел руки купец. — Кому там покупать? Гарнизон там свенский стоит, два десятка воев, несколько баб да барон французский, за золото служащий. Голодранцы бесштанные.

— Уже нет, — отвернулся от окна Зализа. — Нет там больше свенов, прогнали их.

— Помилуй, Семен Прокофьевич, — удивленно перекрестился Баженов. — А кто?

Зализа поморщился, тяжело вздохнул:

— Не знаю, Илья Анисимович. В том-то и дело, что не знаю. Да ты не бойся, на погибель тебя не пошлю. Мне же потом ответ перед государем держать. Посмотри, что за люди, потом расскажешь. Может, и корысть какую получишь.

— Подарок я хочу тебе сделать, Семен Прокофьевич, — неожиданно предложил купец. — Пойдем.

Баженов вывел опричника во двор дома, дошел до конюшни, шагнул внутрь. Конюшня у купца была маленькая, его лошади у причала на воде качаются. Тесно прижавшись боками, выбирали мягкими губами овес из яслей скакуны засечников, напротив мялось двое хозяйских меринов.[137] У дальней стенки покачивалась на кипе прошлогодней соломы женщина со спящим ребенком на руках. На шум из-за меринов показался мужчина лет тридцати, отставил в сторону лопату.

— Вот, Семен Прокофьевич, — кивнул на них Баженов. — Мне тут любекский купец один за старый долг семью смердов отдал. Купи, Семен Прокофьевич. За четыре рубля отдам. Неудобный товар, не привык я с ним дело иметь.

— Четыре рубля — задумчиво покачал головой Зализа. Четверть годового жалования. Интересно, а откуда эти смерды вообще взялись у купца? В счет старого долга он бы их просто брать не стал, зачем ему в дорогу такая обуза? А может, Илья Анисимович со своими молодцами просто высадился у какого-нибудь замка, да и погулял для поднятия настроения? Видел опричник его судовых помощников. Четыре десятка таких молодцов, что любую рыцарскую дружину разгонят. Хотя нет, на берегу Баженов опять же полон брать бы не стал. Псков мор чуть не полностью обезлюдел, а больше в Северной пустоши рабами торговать негде. Похоже, взял их купец в море с другого корабля. Может, пираты его догнали, а может — он пиратов. Только не стал бы Илья Анисимович кубки рубиновые за большие деньки покупать — некому их здесь с барышом перепродать, а в Москву-Тверь-Суздаль, али в Казань с Астраханью купец уже давно не ходит.

— За три рубля отдам, Семен Прокофьевич, — по-своему истолковал его колебания купец. — Лишь бы избавиться.

«А он ведь и в море мог их сбросить, — неожиданно подумал Зализа. — Как раз, чтобы избавиться. Грех не захотел на душу брать».

— Денег с собой нет, Илья Анисимович, — отрицательно покачал головой Зализа.

— Помилуй, Семен Прокофьевич! — всплеснул руками купец. — Я тебе и на слово поверю! Потом отдашь.

И тут очень вовремя Семен вспомнил про Кауштин луг.

— Как тебя зовут? — шагнул он к мужику.

— Ждан Поробкин я, раб кавалера[138] Ригольда, из-под Вольмара, — потянулся он снять шапку, но ее на голове не было.

— В закуп на пятнадцать лет пойдешь? — решился Зализа. — Барщиной поначалу не обременю, но оброк положу вдвое против прочих людишек. Подъемными кобылу дам, семнадцатилетку, и топор. Дом сам построишь, на зиму с едой пособлю.

— Господин мой! — упал на колени смерд и кинулся целовать Зализе руку. — Верным рабом стану, детям молить за вас накажу.

— На Руси рабов нет,[139] — отдернул руку опричник. — На пятнадцать лет в закуп пойдешь, за цену свою рассчитаешься. Потом как все станешь: хочешь живи, хочешь уходи.

Опричник с купцом вышли во двор.

— А на Березовый остров ты все-таки съезди, Илья Анисимович. Я сейчас в поместье отъеду, потом людишек своих у засеке у Невы сменю, и обратно сюда. Через семь дней навещу.

Дабы никто не пострадал, бревно поставили посередине причала. Одну из найденных на шлюпке пищалей засыпали порохом, сверху забили пыж. Шомпола, правда, «викингам» найти не удалось, и пришлось выстругать его из дерева. Поверх высыпали горсть мелких камушков, размером с костяшку мизинца каждый — погибшие на Неве бандиты держали их любовно завязанными в кожаный мешочек, забили второй пыж.

— Ну что, кто желает опробовать? — поинтересовался у собравшихся фестивальщиков Росин.

Народ сомневался. Хотя порох для пищали использовали трофейный, захваченный в крепостице, а мерка имелась в мешочке для каменной дроби, никто не мог дать гарантию, что все соблюдено в точности и пищаль при выстреле не разорвет.

— Ну, ладно, — кивнул Костя, — тогда расходись.

— Эй, мастер, — окликнул его Немеровский. — Может, привяжем ее, и издалека…

Костя отмахнулся, приблизился к бревну метров на пятьдесят, вскинул ружье… и тут же опустил. Кованный стальной ствол дюймового диаметра оказался неподъемно тяжел. Росин огляделся, приметил неподалеку пару чурбаков, подволок к себе, поставил один на другой, положил пищаль сверху. Теперь позиция получилась достаточно удобной. Мастер зажег трофейный же фитиль, старательно прицелился, наведя ствол без мушки примерно в центр бревна, затаил дыхание и поднес тлеющий фитиль к запальной дырке. Вверх выстрелил пучок огня, исчез. Росин уже подумал, что произошла осечка, и собрался выпрямиться — и тут грохнуло! Бревно на причале подпрыгнуло, разбрасывая щепы, отскочило немного назад и гулко бухнулось набок. Одновременно сооружение из чурбаков под пищалью рассыпалось, а распахнутые ворота заволокло белым дымом.

Люди радостно кинулись вперед, рассматривая мишень.

— А что, кучность хорошая, — сделал вывод Картышев. Между верхней и нижней пробоиной чуть больше метра. — И дробь глубоко вошла. Если вместо каменной стальную картечь засыпать, то с двадцати метров, думаю, человека в бронежилете насквозь продырявит. Две наших пищали, поставленные рядом, одним залпом снесут с причала все, что двигается. Тут по пятнадцать почти сантиметровых дробин в один выстрел помещается. Это, считай, полмагазина из «Калаша» в одну цель высадить. Пушка, конечно, у них дрянь, а вот этими самопалами можно и в реальном деле попользоваться.

— Отлично! — Росин не удержался, и довольно потер руки. Пороха, приготовленного сбежавшими немцами для своей пушки, пищалям должно хватить на полтысячи выстрелов. За это время крепость наверняка или отобьется, или падет, так что, проблема с порохом никого уже не взволнует. — А с картечью… Наконечники стрел, которыми уже пользовались нужно осмотреть. Те, что с обломанными кончиками, раскалить на углях, да порубить на куски.

В общем, дела в Кронштадте шли неплохо. Во время штурма среди полуголых «викингов», рубившихся с настоящими местными оказалось несколько раненых — но не смертельно. Похоже, берсерков действительно не берут никакие клинки — или просто дуракам везет. Юшкин обещал за месяц на ноги поставить. После того, как люди вывернули карманы рюкзаков и предъявили, у кого что есть, нашлось немалое количество очень полезных мелочей. Например, два куска миллиметровой рыболовной леске по сто метров, прямо в упаковке. После совещания ее решили пустить не на рыболовные снасти, а на силки для мелкого зверя, и теперь что ни день, охотники приносили из леса трех-четырех зайцев и пару косуль. Дважды всем обществом устраивали облаву, и один раз индейцы изрешетили стрелами крупного лося, а другой — арбалетчики завалили кабана. Часть добычи шла в общий котел, часть — засаливалась или коптилась на зиму. Крепостной огородец для двухсот человек был, естественно, мал, но женщины ежедневно ходили за грибами, которые так же засаливались, благо перед случившейся бедой Немеровский спьяну купил столько соли, что весь Финский залив из пресного соленым сделать можно.

Мужчины тоже не бездельничали. Как только люди увидели, что все дома в крепости топятся по «черному», имеют земляные полы и не имеют туалетов, было решено привести все хотя бы в более-менее божеский вид. Собрать жердяные кабинки для уединения труда не составило, камней и глины для перекладки печей вокруг так же хватало. Вот только нормальные полы… Распилить бревно вдоль на несколько досок ручной ножовкой оказалось непосильной задачей — а других пил у участников фестиваля не имелось. В итоге вместо распиловки заготовленных бревен на доски дружно решили поставить на всех одну баню. Пока — с жердяным полом.

Плюс — ежедневные тренировки по владению оружием. Против подобного «курса молодого бойца» не возражал никто.

— Ладно, — решил Росин, — будем строить оборону исходя из залпа двух пищалей, и плотного огня из луков, благо стрел от немцев три десятка пучков осталось.

— Нужно указатель поставить: «атаковать здесь», — рассмеялся Немеровский.

— Запросто, — кивнул Костя. — Делаем так: «викинги» пусть отведут шлюпку на северную сторону крепости, через ворота к пристани с этого момента больше никому не ходить! Завтра прорубим калитку в северной стене. За ворота спрячем двух пищальщиков, но никому не высовываться! Наблюдать за заливом скрытно. Со стороны все должно выглядеть брошенным без присмотра, с открытыми створками. Вот тогда-то каждый захочет выйти на причал и спокойно зайти через ворота, вместо того, чтобы по грязи лезь на стену.

— Корабль, корабль вижу! — закричал, призывно размахивая руками, часовой, сидевший на пушчонке. — Сюда идет!

И все участники фестиваля, тут же забыв отданный минуту назад приказ, высыпали на причал. Росин чертыхнулся, поймал за руку Юлю и попросил:

— Хоть ты, очень прошу, хоть ты возьми лук и встань у частокола наготове. Мало ли что.

Поворачивающее к причалу судно походило на огромный баркас не меньше двадцати метров в длину и пяти в ширину, с круто поднятым, почти вертикальным форштевнем, увенчанным стилизованной головой на высокой доске. На мачте, напоминающей трезубец, выгибался квадратный парус чуть зеленоватого оттенка, с намалеванном на нем почти во всю ткань красным крестом, вписанным в правильный круг.

Вот по палубе забегали моряки, парус дрогнул, и поперечный брус, на котором он был закреплен, заскользил вниз. Стала видна поставленная на корме простенькая дощатая сараюшка без окон, закрепленное на борту недалеко от кормы весло. Инерции корабля хватило как раз на то, чтобы прикоснуться бортом к причалу и замереть. Через борт перемахнуло двое матросов, торопливо закрепили причальные канаты, перекинули сходни. Затем по сходням степенно сошел невысокий крепыш с явственно обозначенным животиком, в шапке с меховой подбивкой и в длинном тяжелом кафтане, неторопливо осенил себя крестом, снял шапку и низко поклонился, коснувшись опущенной рукой причала:

— Здравствуйте хозяева! Я купец из Куземкино, Илья Баженов, сын Анисима Баженова. Плаваю по морю, торгую товаром. Увидел пристань, решил причалить, хорошим людям хороший товар показать.

То, что не смотря на жару, гость парился в кафтане означало, что под длинной одеждой у него или броня, или еще и оружие какое есть. Однако, — прикинул Росин, — а сам бы он решился выйти к незнакомым людям с голой грудью и пустыми руками. Костя выступил вперед, приложил руку к груди и слегка поклонился:

— Здравствуй, гость дорогой. Я Константин Росин, сын Алексея Росина… — мастер запнулся, прикидывая, как назвать свою должность, и решил не называть вовсе: — Милости просим, входите пожалуйста.

И Росин, надеясь, что поступил как минимум близко к местным правилам общения, отступил в сторону.

— Скажите, гость дорогой, — неожиданно заступил дорогу Немеровский. — А какой сейчас год?

— Год семь тысяч шестидесятый от сотворения мира, — не выразив ни малейшего удивления, ответил купец. Миша разочарованно присвистнул и отступил обратно. А гость, бросив на разбросанные внутри крепости домики и собравшиеся в кружок вигвамы рассеянный взгляд, скромно поинтересовался: — Раньше я вас здесь не видел. Вы из каких земель пришли.

— Местные мы, русские, — опять подступил к купцу Немеровский. — Просто предыдущее наше селение немножко… наводнением смыло.

— Это беда, страшная беда, — посочувствовал Баженов. — Рекой смыло, али приливом?

— Знать бы чем, — пожал плечами Миша, — может и назад удалось бы вернуть. А так: приходится здесь обживаться. Вы проходите, проходите.

В доме Росин увидел земляной пол и моментально вспомнил про самое главное:

— Скажите, а пилы продольные у вас есть?

— Есть, Константин Алексеевич, — кивнул Баженов, удивляясь провидческому дару Зализы: как точно угадал!

— Много?

— Пять штук, Константин Алексеевич.

— Так, а еще… — лихорадочно пытался определить насущные потребности маленькой колонии Росин. Тут дверь распахнулась и в дом ворвался «Великий магистр».

— Мастер, ты видел это судно?

— Да, — несколько опешил Росин. — А ты что, не видел, как оно подошло?

— Да я, Костя, не о том. Мы ведь в него, в принципе, все поместиться сможем. Человек тридцать на шлюпку варяжскую, а остальные на корабль.

— Знакомься, Александр, — указал Росин на гостя. — Здешний купец Илья Анисимович Баженов.

Купец встал из-за стола, низко поклонился, с некоторым недоумением посмотрел на протянутую руку и сел назад.

— Короче, мастер, пока есть возможность, нужно рвать отсюда.

— Куда?

— Как куда? В Европу! Что мы здесь забыли, в этой грязной, завшивленой России? Да хотя бы в Прибалтику! Раз уж мы провалились в шестнадцатый век, надо хоть в настоящем Ливонском ордене побывать! Скажите, Илья, сможете вы отвезти нас в Прибалтику?

— Отчего же не увезти, коли заплатят, — пожал плечами купец. — Отвезу. Только что это за страна такая, «Прибалтика»?

— Ну… — замялся Александр. — Орден Ливонский вы знаете?

— Отчего же не знать?

— Вот туда отвезти нас всех сможете?

— Не всех, — покачал головой Росин. — Я не поеду.

— Почему? — несказанно изумился «Великий магистр». — Мастер, ты же образованный, цивилизованный человек. Чего тебе здесь делать? В Европу надо. Там науки процветают, ремесла, искусство.

— Я чистоту люблю, — усмехнулся Росин. — А в твоей хваленой Европе человек только два раза в жизни моется: когда его крестят, и когда перед похоронами обмывают.

Купец одобрительно хмыкнул.

— Ну и что? Зато европейские храмы и дворцы до сих пор своей красотой поражают, университеты с двенадцатого века свою историю ведут.

— Мне Кижи больше нравятся, — лаконично парировал Костя.

— Так что, не пустишь, что ли?

— Почему не пущу? — удивился Росин. — Я никого силком не держу. Хочешь в Европу: плыви.

— Подумай мастер, — покачал головой Александр. — В этой глуши ты ничего не добьешься. Реализовать все имеющиеся у нас знания, наш потенциал мы сможет только на Западе. Тем более, в эту эпоху.

Росин отрицательно покачал головой. «Великий магистр» пренебрежительно махнул рукой и вышел на улицу. Вскоре послышался его зычный голос, ответные возгласы.

— Извините, — кивнул Костя купцу и вышел следом.

— Ты совсем сбрендил, Сашок! — крутил пальцем у виска какой-то «ливонец». — Одно дело на фестивале в рыцарей поиграть, а совсем другое в настоящий орден податься. А если они с Россией воевать соберутся? Ты что, честь отдашь и на коня сядешь?

— Да он ни разу в жизни лошади не видел, поддакнул кто-то еще. Нет, магистр, в свою гнилую Ливонию ты нас не зови. Мы русские!

— Что «русские-русские»? — не менее яростно отругивались несколько сплотившихся вокруг «Верховного магистра» человек. — Так и станете остаток жизни в дерьме ковыряться? Вокруг оглянитесь! «Черные» избы, да грязи по колено. В вашей России до сих пор ни одной дороги в округе нет, забыли? А в Германии хоть сейчас из конца в конец на машине можно ездить! Вы тут под кусточки бегаете, а в Австрии с пятнадцатого века в городах общественные туалеты стоят.

— А ну-ка, стоп! — хлопнул в ладоши Росин. — Вы еще драку тут затейте! До Ливонской войны шесть лет осталось. Вот тогда, если на поле встретитесь, друг другу морды и набьете. А пока: ша! Все мы влипли в одну историю, и каждый пусть ведет себя, как знает. Если они рассчитывают в своей Европе сладкую жизнь найти: скатертью дорога.

Мастер заглянул в дом и позвал купца:

— Извините за такую встречу, но если вы беретесь отвезти нескольких желающих в Ливонский орден, то делайте это сейчас.

— Я готов, Константин Алексеевич, — кивнул купец. — Только кто за это платить станет?

— А вот сюда посмотрите, — Росин повел Баженова к угловой насыпи. — Итак, нам нужны те пять продольных пил, которые у вас есть, и доставить желающих на земли Ливонского ордена. Денег у нас нет, но вот это мы может предложить в качестве оплаты…

Мастер указал на немецкую пушку. Глаза купца радостно блеснули, и он торопливо прикрыл веки.

— Что же, Константин Алексеевич, если денег у тебя нет, то эту баллисту я за труды свои, пожалуй, возьму.

— Кстати, вы не подскажете, чем с вами обычно расплачиваются местные жители? Что вы покупаете, что продаете?

— Жито беру, меха, убоину, лен, кожу, — пожал плечами Баженов. — . Привожу железо, если своего кузнеца нет, сахар, соль, вино, сукно, бумагу, коли грамотный кто. Да я товарищу твоему в доме все рассказал, мне таить нечего. Так я людишек своих кликну? Баллисту забрать?

— Забирайте, — кивнул мастер.

Спустя несколько минут десять невысоких, но широкоплечих моряков, все с саблями или с топорами за поясом, подхватили деревянную калабаху с привязанным к ней коротким стволом и поволокли на ладью. Следом вошли решившиеся уехать ливонцы. Из полусотни членов питерского ордена в эмиграцию за лучшей долей решились податься только два десятка человек и две женщины. Росина это искренне порадовало — не столько из-за того, что в крепости осталось три десятка неплохо вооруженных и бронированных бойцов, но и просто из гордости за ребят, любящих свою землю больше пышных титулов и красочных турниров.

— Ну что ж, — вздохнул мастер, провожая взглядом отвалившую от причала ладью. — Как там, обедом нас кормить сегодня будут? Купец пять пил отвалил, сегодня домки пилить начнем!

До изобретения лесопилок бревна на доски распускали простым, хотя и нудным способом: поднимали заготовку на небольшое возвышение так, чтобы комель находился на весу, затем один пильщик становился наверх, второй вниз, и начинали пилить от одного кончика до другого. «Станок» для распилки островитяне собрали за пару часов, потом начали закатывать бревна наверх. Вот тут Росина и отозвал в сторонку Немеровский.

— Ты нас прости, Костя, — без предисловий сообщил Михаил, — но мы уходим.

— Как это «уходим»? Кто?

— Я и «викинги», — Немеровский постоянно отводил взгляд, но говорил решительно: — я с купцом тему местной торговли слегка пообкатал. В общем, все как всегда: в Новгороде железо, соль покупаешь, здесь на воск и кожу меняешь, в Киле — на олово и кружева, и обратно. Ты не думай, мы вернемся. Гостинцев привезем, инструмент, железо… Чего еще нужно? Ткани привезем, или мех, зимнюю одежду сшить. Валентин за раненых беспокоится. Как окрепнут, забрать с собой хочет. Мы вернемся, Костя, честное слово. Всегда заходить к Кронштадту станем.

— На что товар-то купишь? — покачал головой Росин. — Твою кредитку здесь могут и не принять.

— А вот мой капитал, — любовно погладил бизнесмен свой роскошный бахтерец. — Как думаешь, хорошо такая бронька в Новгороде стоит?

Немеровский был абсолютно прав. Если верить письменным источникам, такой доспех, как у него должен стоить целое состояние.

— Ты же знаешь, Миша, — тяжело вздохнул Росин. — Я никого не держу.

И мастер направился к поднятой на столбы деревянной раме, от которой уже доносились звуки пилы. До ужина удалось «разобрать» на доски полтора десятка бревен. Этого вполне хватило, чтобы настелить пол в одном доме — гвоздей, прибить доски к балкам, не было, а потому их просто уложили вплотную друг к другу. А перед ужином к Росину подошли Длинное Перо и Мягкая Лапа:

— Мы решили покинуть вас, мастер. Не дело индейцам жить в домах, как крысам в норах, видеть вместо неба потолки и вместо травы вытоптанную землю. Индеец обязан жить в пути, дышать чистым воздухом и слушать пение птиц.

— Среди вас что, эпидемия? — развел руками Росин. — Сезон миграций? Ну идите, идите, если вы такие святые, по воде, аки по суху.

— А шлюпка? — переглянулись индейцы.

— Ушла уже шлюпка, — усмехнулся Костя. — Опоздали. Но вы ведь индейцы? Сделайте каноэ.

Вожди, похоже, не поверили и устремились к северной стене, к которой должны были перевести шлюпку «викинги», а к Росину подошел Игорь Картышев.

— Что, и ты тоже?! — не выдержал мастер.

— Что я?

— Уехать решил?

— Куда?

— Ну, не знаю. Сегодня как вожжа всем под хвост попала…

— Да нет, — покачал головой Картышев. — Я вот думаю, может ветряк поставить? Если пять пил через деревянные шестерни прицепить, а бревно под уклоном вниз положить, то оно под собственным весом станет на них сползать. Нам останется только бревна пару несколько раз в день подкладывать, да доски забирать. А сами сможет в это время своими делами заниматься.

— Игорь, у нас пять домов всего вместе с баней. Сегодня на один доски напилили, завтра еще на два напилим. Смысла нет пилораму ставить, нам столько леса не нужно.

— А если на продажу?

— Не знаю, — зачесал в затылке Росин. — Посмотрим…

Небо наконец-то затянуло серой пеленой облаков, принялся мелкий, нудный дождик, больше похожий на крупнозернистый туман. Засечников перемена погоды только порадовала — путешествовать в доспехах стало не так жарко. А вот новоприобретенный смерд с семьей тут же скукожились и начали стучать зубами. Из всего имущества у Ждана имелось только тонкое, потертое шерстяное одеяло — да и то он отдал бабе, которая завернула в него ребенка.

Миновав Замежье, Зализа оставил свой небольшой отряд на поляне отдыхать, а сам на одном коне отправился к Волошинской усадьбе. Не доезжая до нее пару гаков, опричник спешился и, ведя коня в поводу, лесом подошел почти к самому тыну, окружающему боярский дом.

Волошинские подворники и так постоянно ухитрялись проглядеть визиты засечников, регулярно совершающих объезды земель Северной пустоши, на предмет охоты на станишников, догляда за подозрительными чужаками и сбора жалоб местных смердов о случающемся в округе баловстве. Само собой, не заметили опричника и сейчас, когда он подкрался к усадьбе тайно и остановился в зарослях орешника так, чтобы видеть через распахнутые ворота все, происходящее во дворе.

Жизнь в усадьбе текла своим чередом: вот трое подворников поволокли визжащего хряка к дальней стене — видать отжил свое, нагулял сала. Малая девчонка вышла со двора, сыпанула пшена гуляющим за стеной под присмотром гордого сизого петуха курицам, ярыга принялся таскать к конюшне воду темным от времени ведром. Все шло как всегда, как у всех, как в тысячах и тысячах подобных усадеб, раскиданных по Великой Святой Руси…

Зализа и сам не знал, что он ожидал увидеть. Даже если боярин Волошин и вправду крамолу против государя готовит, либо с колдунами знается — не станет же он в своем дворе идолов ставить или капище безбожное устраивать, не станет рать изменническую в своей усадьбе копить. А поежели знался от с чародеями, что на Неве случились, поежели сам их туда тайно привел — про то боярин открыто не скажет, на этой измене его за руку схватить потребно.

Дворню бы его расспросить, смердов али баб бестолковых, которые в крамоле никак замешаться не могут, а проговориться о делах странных, выдать барина своего не по умыслу, по глупости способны — вот это не помешало бы.

Словно услышав мысленную просьбу опричника, Господь откликнулся — и на ведущей к усадьбе дорожке послышались веселые женские голоса. Вот оно, что сейчас нужно — зажать какую-нибудь дворовую девку под кустом, самому согреться, ее потешить, да потом и спросить про разные пустяки: бывали ли чужеземцы у боярина в гостях, да не творит ли он сам чего безбожного, в церковь ходит ли исправно, али отлынивает.

Зализа, успокаивающе погладив коня по морде, отпустил повода и бесшумно переместился к темной от дождя дорожке. Девки шли с большими корзинками, полными грибов. Видать, из леса возвращались. Шесть баб, две уже в возрасте, одна малая, а три оставшихся — в самом соку.

— А ну кто тут с лешим за грибы не расплатился… — с шутливым рыком выдвинулся из кустарника Зализа, прихватил, полуобняв, ближнюю девку чуть ниже пояса и подволок к себе, крепко обняв. Остальные с визгом кинулись в рассыпную. Опричник развернул девку к себе, скользнул рукой по пышной груди: — Так просто из леса уходить нельзя…

— А ну, отпусти, смерд вонючий, — потребовала девка, не сделав ни единой попытки к сопротивлению.

— Что же ты так грубо, красавица? — настроение Семена испортилось, а девка показалась неожиданно знакомой. Однако, в ответ на грубость, отпускать он ее не стал, а крепко сжал горячий зад и стиснул рукой грудь.

— Отпусти, — спокойно, негромко приказала девка. — Сам себя угробишь.

— Почему угроблю? — желание затащить бабу в кусты угасло окончательно, но Зализа по-прежнему ее не отпускал. — Что ты, навка что ли?

— Лучше бы ты навку схватил, — покачала головой девка. — Может, жив бы остался.

— Держи его!

Зализа повернул голову и увидел двух волошинских подворников, бегущих к нему один с оглоблей, а другой с топором в рука. Позади них из ворот показался и сам боярин с обнаженным мечом. Опричник только головой покачал: ополоумели совсем, что ли? Из-за какой-то девки, которую разве только потискают, да отпустят, целую сечу затеять собираются!

Зализа отпустил бабенку, неторопливо вытянул саблю из ножен. Подбежавший парень взмахнул оглоблей, но опричник шагнул вперед, оказавшись рядом с ним и с силой ударил его рукоятью в лоб. Смерд откинулся на спину, уронив оглоблю себе на грудь, а опричник сделал еще шаг, и вытянул руку вперед, едва не коснувшись кончиком клинка горла второго подворника. Схватка остановилась не начавшись — в руках у мужика был обычный, плотницкий топор, с короткой рукоятью — а не боевой топорик на длинной ручке. Своим оружием смерд просто не мог дотянуться до врага.

— Алевтина, иди домой! — яростно дыша, остановился рядом боярин Волошин. Босой, в одной рубахе и портках, он все-таки не рискнул накинуться на бронного опричника, и только яростно сверкал глазами и тискал рукоять меча: — Что ты тут шляешься, сволота[140] угличская? Место твое на цепи, кромешник подлый, на не в стране иудейской! Лапы свои поганые, черные отмой. Вон с моей земли, мерзавец! Все государю отпишу, он-то тебя на кол посадит.

Зализа, сплюнув, молча поворотился и пошел за своим конем. Теперь он понял, почему девка показалась ему знакомой. Не будь боярин Харитон таким заносчивым, не прячь дочь свою от глаз опричника, не случилось бы и всей этой истории. А так — видел Семен его Алевтину пару раз мельком издалека, да и все. И леший еще наверняка попутал, насмехнулся, дабы в следующий раз парень именем его не прикрывался.

— А хороша все-таки дочка у боярина, — усмехнулся Зализа, запрыгивая Ураку в седло и вспоминая ощущение мягкой податливой груди под своей ладонью. — Хороша!

Вернувшись к отогревающимся у костра засечникам, он наскоро похлебал горячий кулеш,[141] и приказал отправляться в путь. В дороге дождь усилился, грозя сделать глинистые дороги и тропы скользкими, жидкими и совершенно непроходимыми, что было совсем не вовремя, учитывая назревающую в Северной пустоши крамолу. Дня три-четыре такого дождя, и не то что помещиков исполчить и к логову изменников вывести — из дома не выйти будет.

Показав купленным у Баженова смердам Кауштин луг, на котором он собирался их поселить, Зализа взял Ждана с семьей с собой в дом — не бросать же их под дождем? Заболеют, потом ни смерда, ни денег не останется. Лукерья, не ожидавшая такого наплыва едоков, засуетилась, достала из погреба не успевших толком просолиться грибов, хрустящей квашенной капусты, копченую рыбу. В итоге ужин оказался не горячим, а холодным, окончательно испортив Зализе настроение. Сгоряча он накричал на Лукерью, что до сих пор не может заменить ему травяной тюфяк на перину или, хотя бы, перьевой матрац и отправился спать.

За грехи гнева и сквернословия Господь наказал опричника бессонницей, и только после полуночи, поднявшись, согласно государеву Домострою[142] и помолившись перед домашней иконой, Семен наконец-то уснул, но и ночью снился ему боярин Харитон, грозящий пальцем с длинным, криво изогнутым черным когтем, бьющий в пол козлиным копытом, а за спиной у него гнусно хихикала дочь Алевтина в алом коротеньком сарафане, из-под которого то и дело проглядывал ничем не прикрытый срам.

Утро порадовало людей вёдром.[143] Настроение опричника сразу же улучшилось, и на радостях помимо обещанных лошади и топора он отвалил Ждану кое-что из старого тряпья, чтобы смерд с женой не замерзли, пока не обстроятся. Черносотенцы, так же как и Зализа не успевшие завести семей, ночевали в доме командира, а потому на этот раз никого дожидаться не требовалось и засечники выступили в путь сразу после завтрака. Заехав в деревню к Агарию, они захватили с собой полоненного чародея и отправились менять стоящий в дозоре наряд.

Обычно Зализа совершал объезд Северной пустоши с Феней и Василием. Домов своих у черносотенцев пока не имелось, зазнобы тоже. Пока хватало им для полного душевного удовольствия ратной службы, да ладных девок, что то тут, то там, в усадьбах или деревнях, где останавливались засечники на ночлег, уделяли им свое пылкое внимание. Агария и Осипа опричник отпускал на несколько дней по домам — в хозяйстве поработать, жен обнять, удачами похвастаться. Однако сейчас, когда под самым боком проявилась крамола против государя, удобством воинов пришлось пренебречь, и после смены страже в устье Невы помчаться с ними и полоненным чародеем в Копорье.

Впрочем, Агария такой поворот в судьбе только обрадовал: стоило им въехать в крепость, как он тут же отпросился к какому-то купчишке продать наструганные за последний месяц ложки. Осипу, соответственно, досталось следить за лошадьми, а сам Зализа, подталкивая впереди себя связанного колдуна, спустился в пыточную комнату Тайниковой башни.

Увидев государева человека, старый Капитон тихо охнул и упал на колени:

— Помилуй боярин, — истово перекрестился он. — Помилуй меня, боярин Семен Прокофьевич, не уберег.

— Чего?

— Языка твоего не уберег, боярин.

— Убег?

— Нет, не убег, боярин, — опять испуганно перекрестился Капитон. — Пожар случился в подземелии. Уж не знаю как, но загорелась солома в склепе, что язык сидел. Угорел твой полонянин, в дыму задохнулся.

Зализа грохнул кулаком по столу, и крепостной тать судорожно сжался.

— Воеводе Кошкину сказывал?

— Сказывал, боярин, сказывал, — торопливо сообщил Капитон. — Десять плетей он мне за полонянина назначил.

— Мало, — искренне пожалел Зализа и хорошим толчком в шею направил очередного чародея по направлению к палачу. — Этого на дыбу повесь, и подьячего позови. Послушаем, что скажет.

— Не надо на дыбу! — испуганно взвизгнул хиппи, помнящий из курса истории, что означает этот инструмент. — Не надо! Я сам все скажу!!!

— Вот как? — удивился опричник. — Ну, хорошо. Капитон, подьячего сюда. И допросные листы прежнего чародея.

Скулящему от ужаса хиппи смотали руки за спиной и подвязали к дыбе, но поднимать пока не стали, дожидаясь, пока он сам не расскажет все или, наоборот, не откажется рассказывать все до последнего слова.

Дождавшись, пока закутанный в темно-синюю рясу дьячок разложит бумагу, поставит чернильницу и выберет перо, Зализа взял в руку допросный лист прежнего чародея, пробежал его глазами, после чего стал задавать четкие и ясные вопросы:

— Служилого боярина Харитона Волошина знаешь, чародей.

— Знаю, — с готовностью подтвердил хиппи, в полунаклоненном состоянии стоящий под дыбой. — Точно знаю. Видел. Сам видел. Это все он, он, Волошин.

— Заговор противу государя плели?

— Плели. Все плели, и Волошин плел. Он главный плел, Точно плел. Я его сам видел.

— Отстранить от московского стола затевали?

— Да-да, затевали. Точно затевали. От стола отстранить, голодом замучить. Точно затевали. Я видел…

— Кого замучить?! — страшным голосом взревел Зализа.

— Его самого, — испуганно заметался на веревке хиппи, учуявший, что сказал что-то не так. — Кого отстранить… Кого от стола…

— Государя хотели голодом извести?! — от осознания того, что крамольники хотели не просто свести царя Ивана Васильевича с престола, но и замучить его до смерти, заморить голодом, в голове опричника помутилось, он кинулся к Капитону и вырвал у него кнут из толстой воловьей кожи. — Государя?!

— Это не я!!! — истошным голосом заорал хиппи при виде кнута. — Это Волошин! Боярин Волошин хотел!

В последний момент Зализа взял себя в руки и бить полонянина не стал, хотя и назад татю кнута не вернул.

— А не врешь?

— Честное слово, Волошин, — опять закрутился на веревке пленник. — Честное-пречестное…

— Новгородцы в крамоле участвовали? — немного остыл опричник.

— Да-да, конечно, — закивал чародей. — Все участвовали.

— Как все? — опешил Зализа. — Весь Новагород?

— В-весь, — осторожно подтвердил хиппи, поняв, что сморозил что-то лишнее.

— Вече собирали?

— Н-н-нет… Только письма писали, — нашелся хиппи. — Весь город, говорили, с нами. А имен не знаю, сам не читал.

— Кто говорил?

— Боярин Волошин… — другого имени хиппи просто не знал.

Однако Зализа, мечущийся от стены к стене в ужасе от услышанного, больше ни о чем спрашивать не мог. Это же надо: государя до смерти умучить! Самого царя со свету изжить!

— Пиши, — остановился опричник у стола. — Пиши: «Сказано сие без пытки любой. Донес полонянин о сей крамоле добровольно, без принуждения». Все. Давай листы.

Вскоре из ворот крепости галопом вырвался всадник, ведущий за собой в поводу двух оседланных коней. Агария и Осипа Зализа оставил в крепости, на попечении воеводского ключника. Сейчас для него была важна только скорость.

На утренней заре Зализа одной точной стрелой убил бездомную собаку, и вместо начавшей подтухать головы повесил свежую. Хотел и обтрепавшуюся метлу поменять, но не успел: опричника нашел отрок из крепости и позвал к воеводе. Далеко идти не пришлось — обещанная полусотня стрельцов гарцевала за воротами, уже собравшаяся привычным походным обычаем: сабля на боку, бердыш за спиной, пищаль у седла.

— Делайте свое дело, — вместо напутствия перекрестил их Кошкин. — С Богом.

Зализа с засечниками занял место впереди отряда, и конная полусотня устремилась вперед.

Однажды Семен уже участвовал с другими опричниками в набеге на поместье опального боярина. В пути его тогда тихо учил уму-разуму боярский сын Толбузин, с которым вскоре развела его государева воля.

— Имей в виду, Семен, нам его не просто напугать надо, чтобы в думе голос против царя не поднимал. Нужно, чтобы проклятым местом его поместье все считали, чтобы коровы не доились, свиньи не поросились, чтобы смерды разбегались, рожь не росла, чтобы золота у него не осталось сторонников себе подкупать, и серебра — голодранцев уличных сманивать. Грабить не хочешь — в землю втаптывая, есть не можешь — собакам отдай: но боярину ничего не оставь!

Здорово они тогда повеселились, стреляя из луков разбегающихся коров, поря смердов, раздевая и отпуская девок, потроша боярскую усадьбу, разоряя конюшни и свинарники. Москва неделю только про это и говорила. Еще на улицах ахали, что полторы тысячи мужиков они перед усадьбой на деревьях развесили — хотя в поместье и полутысячи людишек не нашлось. Опричники не спорили — чем больше страха станется, тем для государя и лучше. А поротые смерды и долго сверкавшие телесами девки от боярина чуть не сразу ушли, не дожидаясь новой напасти.

Пожалуй, сейчас следовало бы научить этому стрельцов — но Зализа не представлял, как подступиться к столь деликатной теме.

— Во время привала предупрежу, — решил он. — Так прямо и скажу, что замешан, похоже, боярин в измене, а дабы в поместье иные крамольники приюта не нашли, разорить его нужно так, чтобы ни есть, ни пить лет десять лет никому ничего не нашлось.

Ввечеру сменив черносотенцев в засеке у Невской губы, Зализа переночевал с ними в поле, а утром отправился домой. Последние дни заставили его изрядно помотаться по Северной пустоши, и он хотел хотя бы полдня просто посидеть в избе, которая, вроде бы, последние два года стала его домом, снять доспех на половину дня и всю ночь, попариться с квасным паром, выпить меда и не бояться что весь мир обрушится, если он хоть одно лишнее мгновение посвятит сну.

— Как тут без меня? — спрыгнул он с коня рядом с Лукерьей. — Мелитина не родила.

— Нет, барин, все ждет, мается сердешная, — покачала головой приживалка, забирая поводья. — А откуда столько лошадей?

— Прибыток случился, Лукерья, — рассмеялся опричник. — Ну, корми нас, пои, баньку нам топи.

— Поставить-то во двор некуда, — сокрушенно оглядела небольшой табун хозяйка. — Разве Бережным часть отогнать.

— Что, в ночное с ними послать некого? — Зализа поморщился: а ведь и вправду могло быть некого. — Ну, ты придумай что-нибудь.

— Барин, — спохватилась Лукерья. — Афеня из Рабитиц заходил, Егор. Передавал, что чужак странный в мертвой деревне поселился, в Кельмимаа. А еще передавал, купец Першин в Почапе послезавтра будет, по уговору.

— Угу, — кивнул Зализа.

Значит, опять чужак на Неве объявился… Проверить его надобно. Купца надобно повидать… Придется завтра опять во весь опор лошадей гнать.

— Барин, — опять окликнула его приживалка. — А еще бают, у Матрены из Еглизей мужик пришлый поселился. Виду странного…

Опричник поморщился. Теперь и вправду все расчеты летели кувырком. То, что у Матрены поселился мужик, это конечно хорошо — но проверить, кто таков тоже надобно! Да еще в своей, собственной деревне… Придется с чужаком на Неве до следующего объезда повременить. Настроение опять оказалось испорчено — теперь пар не пар, а мысли в голове крутится всякие будут. А ну, тать давешний у нее поселился? Тут мужик не мужик, а место ему на суку, у проезжей дороги: чтобы знали купцы — государь не дремлет, баловства на тракте не позволит, и на всякого татя свой опричник завсегда найдется.

— Здрав будь, воевода Павел Тимофеевич, — прижал руку к груди Зализа и вежливо поклонился хозяину дома.

— И ты здравствуй, Семен Прокофьевич, — тем же ответил боярин Кошкин. — С чем пожаловал?

— Вот, Павел Тимофеевич, — протянул опричник собственноручно написанные грамоты. — Потребно изменения в писцовые и в реестровые книги внести.

— Вот, значит, как, — принял крепостной воевода листы, пробежал глазами. — А ну, как иначе подумает государь?

— Словом государевым поставлен я на Северные пустоши и его голосом здесь сказываю! — гордо вскинул подбородок Зализа. — Поежели сделал что не так, перед Иваном Васильевичем за промах отвечу, но от слова своего, мною даденного, государь не отступится никогда!

— Быть посему, — кивнул боярин Кошкин. Хотя, конечно, изменить он ничего не мог. Поставленный на порубежье у Невской губы, Зализа оставался точно таким же воеводой, как и он сам. Просто силы в Копорье стояло больше, да подьячий приказной здесь сидел. Зато земли, под присмотр опричника отданные, в сотни раз наделы стрелецкие при крепости превышали. — Стало быть, один ты теперь по Ижорскому погосту разъезжаешь?

— Не один, — покачал головой Зализа. — Еще одного смерда с земли своей на службу воинскую я поднял.

Опричник отошел к двери, толкнул толстую дубовую створку:

— Нислав! Зайди в светелку.

— Крепок твой ратник, — моментально оценил рост и ширину плеч зализовского человека Кошкин. Странным только показалось платье темно-серое с пришитыми тут и там тряпочными прямоугольниками, да матерчатая на вид кираса, висящая от шеи и ниже пояса. — А это что?

— Тегиляй он себе такой сделал, — пожал плечами опричник. — Размера малого, но крепости изрядной. За живот боится, а руки-ноги не жалеет.

Разумеется, доспех был личным делом каждого воина. Ему в сечу идти, ему живот свой класть. Правда, стрельцам государь наказал кафтаны единообразные носить, но и им кольчужку али зерцало поддеть никто не запрещает.

— Делу-то ратному ты его научил?

Вопрос воевода задал отнюдь не праздный. За исполченого сверх реестра со своего поместья воина Семену Зализе из казны полагалась доплата. Он, Павел Кошкин, этого ратника видел и при надобности подтвердить его существование может. Но если уж слово свое давать — потребно убедиться, что это и вправду воин, а не обычный смерд с мечом на боку.

— Про дело ратное и сказ веду, — кивнул опричник. — Стрелецкий приказ тебе снаряжение на крепость выдает.[165] Продай мне для воина пищаль с бердышом.

Воевода Кошкин весело расхохотался:

— Шутить изволишь, Семен Прокофьевич? Куда смерду в руки пищаль давать? Тебя по недоумию зашибет, сам покалечится. Коли хочешь от сохи к службе пристроить — топор ему дай. Топорами наши мужики любые чудеса вытворять способны, куда там свенам с ливонцами!

— А давай поспорим, Павел Тимофеевич, — хитро прищурился Зализа. — Коли освоится мой ратник с пищалью и бердышом немедля, то ты мне их бесплатно отдашь, а коли нет — заплачу, а брать не стану.

— Ты хоть раз пищаль видел? — повернул голову к смерду воевода.

— На картинке, — честно ответил Нислав. В данный момент мысли его крутились не об оружии, и даже не о том, что он воочию видит самую настоящую русскую пограничную крепость с дежурным стрелецким дозором и родовитым воеводой, а о том, что с непривычки седло до такой степени набило задницу, что он неделю никуда присесть не сможет. Ноги же после двухдневного пути обрели овально-раздвинутую форму по габаритам лошадиных боков и никак не желали сдвигаться.

— Ладно, — хмыкнул на такой ответ Павел Тимофеевич. — Кошель-то у тебя с собой, Семен Прокофьевич? Тогда пойдем.

Разумеется, получение оружия не обошлось без участия уже знакомого опричнику приказного подьячего, который, высунув от усердия язык, старательно вывел в толстой книге с тяжелым кожаным переплетом:

— Выдана пищаль одна, бердыш один, берендейка[166] одна с восемью зарядцами государеву человеку Семену Зализе ради оснащения оной пищалью порубежника Нислава. Получено с государева человека за снаряжение три алтына золотом и две деньги новгородской.

Платить пришлось опричнику, поскольку воевода свой кошель за пояс сунуть забыл. Впрочем, Зализа не беспокоился: спор есть спор, проиграет воевода — отдаст.

Пищали хранилась в хорошо продуваемой через окна верхней комнате левой Воротной башни. Густо замазанные салом, они стояли у стены рядом с уложенными ровными стопками берендейками. В проеме между бойницами тускло отливали сталью и новенькие бердыши.

— Выбирай, — опричник пропустил Нислава внутрь.

Тот вышел на середину комнаты, с усмешкой оглянулся:

— Оружейная комната, блин. Точно как у нас в роте была. Чего выбирать-то, барин? Все одинаковое, — он прихватил первый попавшийся бердыш, повесил на плечо верхнюю сумку, не без усилия оторвал от пола крайний «ствол». — Чем дольше вещь выбираешь, тем хуже попадается.

Воевода Кошкин вывел их из крепости и указал утоптанное место у подошвы холма. Там лежали деревянные мостки, а шагах в ста перед ними, под самым склоном, стояли глубоко врытые, толстые столбы, покрытые множеством белых сколов.

— Ну, Семен Прокофьевич, — предложил он, — пусть теперь твой смерд умение свое нам покажет.

— Угу, — кивнул Погожин, морщась и нервно поводя натертой задницей. — Сейчас, поиграем в мушкетеров.

Перво-наперво он хорошенько воткнул в землю бердыш, чтобы в руках не мешался, затем отошел в сторону, сорвал пук травы и стал тщательно оттирать ствол от сала. Открыл берендейку, осмотрел содержимое, нашел чистую льняную тряпицу, удовлетворенно кивнул:

— Как положено…

Отвязав от пищали шомпол, бывший милиционер обмотал его конец тряпочкой и принялся старательно начищать ствол изнутри.

— Откуда у тебя такие смерды появляются, Семен Прокофьевич? — наблюдая за уверенными действиями Нислава, поинтересовался воевода.

— Да так, — пожал плечами Зализа, — повадился тут к одной бабе в Еглизи бегать. Вот я его в службу и пристроил. А бабе за радение о деле хозяйском недоимки списал…

Вычистив ствол, Погожин соломинкой старательно прочистил запальное отверстие, неудовлетворенно вздохнул:

— Осечка, наверное, в первый раз получится, барин. Сала много на заводе вбухали. Раз пять пальнуть понадобится, пока выгорит.

— Ты, смерд, поди обманываешь, что пищаль никогда не видел? — не удержался Павел Тимофеевич. — А ну, перекрестись!

— Нет, не видел, — повторил бывший патрульный. — Да только кто из нас в детстве самопалами не баловался? А здесь тоже самое, только размером побольше.

Он достал из берендейки деревянный цилиндрик, встряхнул около уха, потом откупорил деревянную же пробку:

— Кажись, порох…

Прижав отверстие цилиндра большим пальцем, он отсыпал чуток пороха в запальный канал, остальное опрокинул в ствол. Нашарил в сумке пыж, старательно вколотил его шомполом, потом из другого цилиндра высыпал полтора десятка круглых крупных дробин, прижал их сверху еще одним пыжом.

— Пожалуй, все… — Станислав отвернулся от бояр, щелкнул зажигалкой, запаливая фитиль: — Куда стрелять будем?

Воевода Кошкин пальцем указал на врытый у склона столб. Зализовский смерд вскинул было пищаль в руках, но пудовый ствол сразу клюнул вниз. Тогда Нислав подступил к бердышу, уложил пищаль в выемку между лезвием и стволом, прижался щекой — и неожиданно выругался:

— От, блин, мушки нет!

— Чего? — не понял воевода.

— Ну, прицел не поставили.

— Так ты… На столб целься, — опять не понял Павел Тимофеевич.

Смерд вздохнул, покачал головой, опять склонил голову, сделал какое-то странное движение пальцем, опять выругался, прицелился в третий раз и ткнул фитилем в запальный канал. Оглушительно грохнул выстрел — из травы, растущей на склоне за столбом, взметнулись земляные фонтанчики.

— Примерно так, — выпрямился стрелок, и опустил пищаль прикладом на землю.

— Откуда только, Семен Прокофьевич, — вытягивая саблю, покачал головой воевода, — на твоей земле такие мужики растут. Может, он еще и бердышом работать сподручнен?

— Бердыш возьми, Нислав, — скомандовал опричник.

Погожин послушно выдернул огромный топор из земли, ухватился за древко, поражаясь тяжести и неуклюжести оружия.

— Ну-ка, постой! — неожиданно напрягся опричник. — Дай сюда.

Зализа подошел ближе, забрал бердыш, перехватил его за древко, что-то осматривая и одновременно шепотом прошептал:

— Ты как его держишь, дурень? Вот как нужно! — и уже во весь голос добавил, возвращая топор: — Нет, все в порядке. Показалось.

Станислав взял бердыш так, как ему показали: левой рукой за рукоять между обухом и приклепанной к древку косицей, правой за древко чуть пониже и… И понял все! В его руках оказался не топор-переросток, а великолепно сбалансированный боевой шест: один конец этого шеста оканчивался остро отточенным стальным наконечником, годным не только на то, чтобы втыкаться в землю, но и пробивать вражеские доспехи; длинное, почти в семьдесят сантиметров, лезвие топора в форме полумесяца тоже оканчивалось острием, позволяя колоть, резать, рубить, парировать удары, а при наличии свободного пространства — и развалить противника пополам со всего размаха. Короче: Шаолинь отдыхает!

Погожин усмехнулся, в который раз за сегодняшний день вспоминая знаменитых мушкетеров. Сюда бы их, с их тонкими шпажечками: разогнал бы всех четверых за милую душу! И, видно, что-то изменилось в его лице, поскольку воевода отступил и вернул саблю в ножны:

— Не стану крутить, Семен Прокофьевич. Проиграл, так проиграл. Ты как, дальше поедешь или допрос Харитона Волошина желаешь лично провести?

— Лично хочу все услышать, — кивнул опричник.

— Ну, тогда я в допросную избу монеты и принесу, — Павел Тимофеевич перевел взгляд на стоящего с бердышом в руках смерда, удивленно покачал головой и отправился назад в крепость.

Отдохнув внизу, у начала винтовой лестницы, монах откинул темный капюшон, скрывавший совершенно лысую, с несколькими бородавками на темечке голову и, придерживаясь рукой за стену, начал тяжело начал подниматься наверх. Уже не один десяток лет, как тихо, во сне отпустил свою душу к Господу игумен Афанасий, наложивший когда-то епитимью на молодого и излишне шумного послушника; уже покинули этот мир монахи, знавшие первого игумена монастыря или помнившие истинный смысл его указаний — а для Иннокентия так ничего и не изменилось: каждый раз, после утренней и дневной трапезы он идет за аналой и по бесконечным ступеням поднимается на самый верх, в небольшую келью на куполе собора, где ноне хранятся монастырские хозяйственные и летописные книги. Епитимья, воспринятая поначалу как наказание, спустя несколько лет стала смыслом жизни монаха, и он даже в самом дальнем, сокровенном уголке своей души не помышлял снести книги вниз, в одну из освободившихся келий, и вести свои записи там, не тратя силы и время на бесконечное каждодневное восхождение.

Закончилась лестница. Узкий коридор устремился направо, к колокольне, а монах, кряхтя, согнулся, пролез в прямоугольное отверстие, обогнул купол по краю и стал подниматься еще выше, к небольшой комнатке под вскинутым к небу крестом. Еще немного, и он толкнул незапертую дверцу и шагнул внутрь. С облегчением опустился на трехногий табурет, стоящий перед квадратным столом.

Один стол, один писец и книги — больше ни на что не оставалось места в этой маленькой каморке. Зато из восьми окон, затянутых тщательно выскобленным бычьим мочевым пузырем текло достаточно света, чтобы монах мог почти весь год обходиться без свечей.

Иеромонах[167] Инокентий, пытаясь отдышаться, взглянул на страницы открытой перед ним книги:

Да, прошедший год оказался долгим и трудным для земель Водьской пятины. Но, волею Божией, вчера закончился и он, год семь тысяч шестидесятый от сотворения мира. Настало первое сентября семь тысяч шестьдесят первого года.

Монах перелистнул страницу, поднял со стола изжеванное гусиное перо, дотянулся остро заточенным кончиком до костяной чернильницы, макнул его в собственноручно изготовленные из тертых дубовых орешков[171] чернила и старательно вывел дату нового дня, а затем изложил принесенные из грешного мира новости:

Стены небольшой комнаты иерея храма преподобного Сергия были полностью обиты светло-зеленым английским штофом. Большой письменный стол, изготовленный из светло-розового ореха тоже наверняка прибыл из Европы, кресло с высокой прямой спинкой сильно напоминало немецкое. О Святой Руси здесь напоминали только толстый том священного писания на углу стола, распятие над головой отца Петра, да высокий складень на полочке в красном углу. Хотя, пожалуй, тяжелый медный пятирожковый подсвечник со свенскими вензелями, тоже напоминал о Руси — наверняка трофейный.

Опустившись на деревянную лавку у стены, Зализа предпочел смотреть вниз, на гладко струганные доски. Не стоило показывать собеседнику свое отношение ко всему этому кричаще изысканному убранству.

— И много их там, сын мой? — задумчиво сложил священник ладони перед лицом.

— Около ста заблудших душ, отче. Нет у них на острове ни храма, ни служителя божьего, ни наставника. Называют они себя христианами, отче, но к таинствам церковным приобщиться не могут и скоро от лона отпадут вовсе.

— Это хорошо, что вы заботитесь о душах православных христиан, сын мой, и помните об их нуждах… — уткнулся носом в кончики пальцев иерей.

— Именно этому наставлял нас государь Иван Васильевич. Никогда не забывать о вере христовой, о нуждах Православной Церкви и Господа нашего Иисуса Христа, — напомнил отцу Петру Зализа. — А потому на землях Северной пустоши, врученных им моему ведению, безбожности я попустить не могу. Посланный на остров купец сообщал, что оставленные без присмотра людишки креститься ноне начали забывать, слова непотребные произносят, неопоясавшись,[181] ходят. Думаю, отче, к ним немедленно следует послать достойного пресвитера[182] дабы вразумить их и наставить на путь истинный.

— Меня радует твоя забота о делах христовых, сын мой, — повторился отец Петр. Необходимость начинать миссионерскую деятельность его явно не радовала, но и отказать в этом начинании после столь настойчивого и прямолинейного приглашения он никак не мог. — Не может ли сие путешествие оказаться опасным для нашего посланника? — поинтересовался иерей.

— Я готов лично сопроводить его на этом пути, отче, — с готовностью предложил Зализа.

— Пожалуй, знаю я иеромонаха, которого не испугают опасности при исполнении долга своего пред Господом, — внезапно вскинул голову отец Петр. — И рыбаки монастырские в Керновке его знают, на Березовый остров отвезут. Ступай, сын мой, и возвращайся утром, он будет тебя ждать. Благослови тебя Господь, раб Божий Семен.

Зализа радостно встрепенулся: он ожидал, что искать лойму для путешествия придется именно ему.

Первое, что всегда делала Матрена, завидев неспешно двигающуюся пару лошадей с одиноким всадником — это затапливала баню. Нислав ввиду дома коней своих никогда не гнал. Один раз свалился, решив похвастать мастерством, больше позориться не хотел. Он спокойным шагом подъезжал к дому, спускался на землю, снимал с седла пищаль, тщательно обтирал ее тряпицей, относил в дом. Затем так же старательно протирал и ставил рядом бердыш. Расседлывал лошадей, заводил их во двор, в конюшню, самолично наливал теплой, из уличной бадьи, воды, насыпал овса.

Затем поднимался в дом. Хозяйка, стараясь не смотреть на мужика, накрывала на стол. Он неторопливо ел, затем отправлялся проветривать баню. Женщина торопливо заканчивала дела по дому и по хозяйству — и вскоре слышала хрипловатый крик:

— Матрена, спинку потри!

Она заходила в жаркую, полную клубов пара баню, скидывала с себя одежду, и уже там они наконец-то здоровались по-настоящему. Здоровались долго, дотемна, а в преддверии полуночи оставляли начинающее остывать помещение баннику с его друзьями: чертями, лешими, овинниками;[183] а сами перебирались на мягкий перьевик.

После двухлетнего поста мужик Матрене попался ненасытный. Он не давал покоя ей весь вечер после бани, на следующий день обязательно заваливал после обеда, и еще хоть раз днем, и только к третьему дню немного успокаивался — но поутру дня четвертого его обычно забирал барин в очередной объезд.

Так случилось и в этот раз. Хозяйка едва успела задать баланды свиньям и загнать в подпол кур, как Нислав зазвал ее в баню, и сам же помог побыстрее скинуть все верхние и нижние юбки. Вторым днем он наконец-то забрался перекрывать крышу и, пользуясь своей близостью, пару раз спускался «попить водички» — и еще кое-зачем. Третьего дня съездил в лес вывезти несколько замеченных накануне сухостоин, а после обеда пилил их на ровные чурбаки. Четвертого дня стал собираться в путь — но барин не появился, и стрелец, приготовив в дорогу оружие, допоздна обкашивал травянистые прогалины неподалеку от дома. Нашлась работа по хозяйству и на пятый день, и на шестой, однако мужчина начал волноваться.

— Вот что, Матрена, — решился Нислав на седьмой день. — Если Семен Прокофьевич появится, скажи, что я к нему в Анинлов поехал. Беспокоюсь, мол, как бы не случилось чего с начальником.

Оседлал он с собой только одного жеребца — все-таки не в дальний поход собрался, а в однодневную поездку. Однако пищаль, бердыш, перекованный из «макаровского» затвора нож и кистень с собой взял. После давешнего случая с вышедшим из леса бандитом он не расставался с ножом и кистенем даже в бане.

Вообще-то имел в душе Станислав Погожин и еще одну мыслишку: съездить на Неву, в Келыму. Поговорить с товарищем по несчастью, узнать как он, чем живет. Посоветоваться о своем житье-бытье. Может, придумать чего на пару. Именно поэтому, поздоровавшись с Лукерьей, испив кислой яблочной ухи с рыбным расстегаем и узнав, что барин уехал в усадьбу и более не возвращался, бывший патрульный не повернул назад, а поехал дальше, к Тярлево, оттуда налево, к двум озерам, на развилке за березовой рощей налево, проехал еще пару километров, и услышал дробный топот.

Из-за поворота тропы вырвался всадник, ведущей в поводу взмыленного коня. При виде стрельца он натянул поводья, останавливая жеребца:

— Ты, Нислав? — тяжело дыша, поинтересовался он. — Семен Прокофьевич где?

— Нету, — всадником был молодой воин, которого Погожин пару раз видел в засеке у Невской губы, но имени не знал. — Сам обеспокоился, решил в округе посмотреть.

— Свены у Невы встали, — выдохнул воин. — Я на Ижоре упредил, а он еще не знает. Семен Прокофьевич с той стороны шел, дружину вел с Березового острова.

— Я не встретил.

— Стало быть, к россоху еще не подошел. Пеший он, на ладье прибыл.

— Там еще деревенька есть… — вспомнил Станислав. — К ним-то гонца посылали?

— На Ижоре костры зажгли, — кратко объяснил воин. — Увидят.

— Ладно, — поняв, что сейчас не до визитов, Станислав повернул коня следом за воином. — Поехали барина искать.

Зализу они застали как раз на распутье у березовой рощи. Следом за ним шли пешими полсотни человек, среди которых Погожин с изумлением распознал несколько знакомых лиц. Следует отметить — члены исторических клубов смотрели на него с куда большим удивлением. Видимо, даже в этом мире им редко встречались верховые люди, одетые в форму сотрудников РУВД, но с пищалью у седла, бердышом в руках и свисающим с форменного ремня, рядом с кобурой, кистенем.

— Семен Прокофьевич, свены! — торопливо выкрикнул засечник. — К Березовому острову лоймы подошли. Много, с пушками. По крепостице палят. Горит ужо крепостица.

— Как горит? Малохин! — обернулся Костя к своим людям. — Ты же говорил, в пятьдесят четвертом война будет!

— Так датировка от сотворения мира шла, мастер, — развел руками бывший учитель. — Могли и перепутать. К тому же, в пятьдесят четвертом наши Выборг взяли, а когда воевать начали, не сказано. Может, они вообще в отместку за этот набег на Выборг пошли!

— Сколько лодок? — уточним у вестника опричник.

— Три десятка, Семен Прокофьевич. Никак не менее.

Три десятка лойм, немногим более десяти ратников на каждой. Почти три сотни воинов получается. Похоже, свены в Ладожское озеро прорваться собрались, хотят ладьи новгородские обхапать. С тремя сотнями на берегу Невы и пограбить с прибытком некого, и прокормиться нечем, и уйти по болотам некуда. Если порвутся мимо Орехового острова, то хорошо, пусть новгородцы с ними разбираются, а коли нет — назад поплывут. Вот тогда и здешних чухонцев «пощипать» не побрезгуют. Еще хуже, если новгородцы лоймы потопят — свены берегом убегать станут. Пеших и чухонцам заметить труднее, не уберечься могут, — да еще, чего доброго, заблудятся свены, по дорогам пойдут бродить, станишничать. Два-три года пройдет, пока всех повыловишь. Прикрыть берег надобно, да пеших свенов сразу побить.

— Нислав, а ты откуда?

— Вас искал, Семен Прокофьевич. Долго не заезжали.

— Хорошо. Слазь с коня.

Погожин пожал плечами, осторожно спустился на землю и тут же прихватил с седла пищаль.

— Константин Алексеевич, — повернулся к клубникам опричник. — Ведите сюда ваших девок. На оседланного жеребца двоих посадить можно, на заводного одну, уставший он уже. Всех не увезут, но все спокойнее.

— Я на это животное не сяду! — немедленно взревела Инга, но вопросы, кому из островитян ехать, а кому оставаться опричника не касалось.

— Баб до Анинлова отвезешь, — распорядился Зализа воину, — там Лукерье оставишь. Сам в Замежье поспешай, пусть исполчаются. Потом к боярину Батову. Сбор здесь, у россоха. Пошел!

— А мы куда, Семен Прокофьевич? — поинтересовался Росин, глядя в спину удаляющимся всадникам. Все три уехавшие женщины оказались из клуба «Ливонский крест». На рыцарских турнирах они успели привыкнуть к лошадям и без страха забрались к ним на спины.

— К Неве, — пожал плечами опричник. — Берег сторожить от свенов потребно, дабы не высадились и деревеньки не пожгли.

Ему не очень верилось, что дикари станут тратить время на разорение убогих чухонских поселений, однако в ратном деле на удачу лучше не рассчитывать. Сто раз стражу поставишь, один раз лазутчика да отпугнет.

— Вы мешки свои снимите, да за холмиком, под кустарником сложите. Здесь места безлюдные, не пропадут. Не дай Бог сеча, вас сразу порубают с таким-то грузом.

Росин, чувствуя, что дело закручивается всерьез, спорить не стал. Клубники охотно расстались с поднадоевшей за долгий переход тяжестью. Многие, пряча свои рюкзаки, доставали из карманов оружие и вешали на ремни. Теперь им не думалось, что оно может «мешать» при ходьбе.

Оставшийся без коня Станислав громко ругался: держать в руках одновременно и бердыш, и тяжеленную пищаль оказалось невозможно. Его пожалел Юра Симоненко, легко поднявший граненый ствол и положивший себе на плечо:

— Она хоть заряжена, или это просто дубинка? А то у меня кроме меча из сыромятины[184] ничего нет.

— Заряжена, — с облегчением кивнул Погожин. — Ты с ней поосторожнее.

Нислав начал осторожно пробираться к своему барину. Он уже успел понять, что в этом мире спокойнее находиться рядом с местным тираном, нежели с доброжелательными пришельцами.

Но у Зализы и в мыслях не возникало того, что кто-то может думать и чувствовать иначе, чем он. Он не был ни жестоким, ни добрым, он не размышлял ни о славе, ни о развитии классового общества и производительных сил, ни о справедливости, ни о гуманизме. Он был просто воином, защищающим свою землю. Опричник дождался, пока уляжется суета, связанная с укладыванием вещей в схрон и первым двинулся вперед, поправив на голове шелом. Хорошо хоть, осень, не жарко. А то бы в шеломе, да подшлемнике быстро упарился.

— Семен! — нагнал воинскую колонну всадник. — Семен!

— Василий? — оглянулся Зализа.

— Зажгли крепость свены, Семен. Высаживаться не стали, к Неве пошли.

— Думаю, в Ладогу хотят прорваться. Ты, Василий, в Храпшу скачи, боярина Иванова да Мурата исполчай. И весточку в Копорье пошли.

— Понял, — Дворкин развернул коня и помчался в обратную сторону.

— Что, дело будет, боярин? — облизнув губы, поинтересовался Погожин.

Зализа не ответил. Он не верил, что свены высадятся, но нутром чувствовал — опаздывает. Пешком до брода через ручей пришлось идти втрое дольше, чем верхом, тропа через поросшие ивняком холмы оказалась скользкой, и пришлось продираться краем, через кустарник. Потом еще заболоченный, поросший березами наволок… Даже поднимаясь против течения, лоймы наверняка успели миновать Ижору.

Тропа пошла вверх, по березовым взгоркам с частыми травяными прогалинами, потом опять опустилась вниз и потянулась вдоль заболоченной поймы ручья, слева огороженная густым ельником. Очередной поворот — и опричник увидел перед собой одетого в кирасу человека. На мгновение оба замерли — потом одновременно схватились за сабли, но первым успел отреагировать Погожин, постоянно таскавший свой бердыш в руках. Милиционер левой рукой толкнул тяжелое лезвие вверх и вперед, правой — рванул на себя, разгоняя и направляя в цель. Промелькнув над плечом опричника, лезвие дотянулось до врага, глубоко врезавшись ему в основание шеи.

— Свены! — Зализа плечом подтолкнул древко бердыша вверх, помогая воину освободить оружие, шагнул вперед и, видя следующего врага, выбросил саблю вперед. Ударившись в покатую сталь кирасы, клинок со скрипом скользнул по ней вверх и вошел под подбородок. — Бей!

Он попытался рубануть набежавшего бородоча в часто простеганном кожаном камзоле по шее, но тот ловко отвел удар длинным мечом, сделал выпад — опричник отбил его наручем, ощущая, как пихаются в спину набежавшие ратники. Свена его товарищи, не видящие схватки, тоже толкали вперед. Скрестившие клинки воины, не успевшие убить друг друга сразу, оказались плотно притиснуты друг к другу.

— Паскуда! — Зализа со всей силы оперся левой рукой на тыльную, не заточенную сторону клинка и медленно вытянул его вверх, прорезая и толстый слой набитого под кожу камзола конского волоса, и человеческую плоть. Глаза свена начали быстро тускнеть, голова повисла вниз. Опричник увидел за ним латника в кирасе с наплечниками, вскинувшего свой палаш, но еще не нашедшего, куда его опустить, повернул эфес своей сабли, ткнул, нажал еще раз, загоняя сталь свену под руку, в открытую беззащитную подмышку. На руку навалилась тяжесть, и вытянуть саблю назад Семен уже не мог. Он висел в воздухе на одном месте, плотно зажатый со всех сторон. Зажатый с такой силой, что два мертвых тела впереди не падали, продолжая стоять на своих местах.

«Зачем они пошли через болото? Что им тут делать? — думал он, поскольку сделать что-нибудь другое, даже просто пошевелить рукой или ногой все равно не мог. — Неужели решили напасть на Северную пустошь с Невы? Зачем, здесь же нечего грабить?!».

Ответ напрашивался сам собой — свены и Ливонский орден стараниями Ганзы сговорились между собой и решили одновременно ударить с двух сторон, чтобы не оставить никаких шансов и без того практически беззащитной Северной пустоши.

Впереди замелькали копья, легли на плечи стиснутых в давке людей. Свены пытались дотянуться ими до русичей из-за спин своих товарищей. Одно острие оказалось нацелено Зализе точно в лицо. Он отвернул голову, и первый удар пришелся в шелестящую бармицу, второй уколол щеку. Опричник крутил головой во все стороны, но деться никуда не мог, а свенский копейщик старательно пытался вогнать наконечник ему в горло. Раз, еще раз. Зализа ощутил острую боль — по шее, под рубаху и поддоспешник потекла липкая горячая кровь.

— Не уберег… — подумал Семен, чувствуя, как давление на тело ослабляется, и он плавно оседает вниз. В голове словно взорвался пороховой погреб, и наступила тьма.

Умбон — срединная железная бляха полусферической или конической формы на щите, защищавшая руку воина от пробивающих щит ударов. Крепится в месте, где находилась рукоять, за которую щит удерживается.

Шишак — шлем из железа, стали или меди; отличается навершием в виде длинного шпиля (шиша — отсюда название). Часто к шишу прикрепляли еловец (или яловец) — кусок красной ткани или кожи (красной юфти) в виде флюгера. Шишак состоит из венца, тулеи и шиша. К венцу шишака иногда крепили козырек, науши, наносник, назатыльник, бармицу.

Малахай — шапка на меху с широкими наушниками и плотно прилегающей задней частью.

Кистень, холодное ударное оружие, состоящее из закрепленного на цепи, ремне, веревке, ленте или иной гибкой основе груза. Другой конец основы крепится к деревянной рукояти, или заканчивается петлей для надевания на кисть руки (отсюда название). По сей день наиболее популярное на Руси оружие. По типу груза кистени различаются металлические, деревянные, костяные и даже глиняные. Встречаются такие экзотические кистени, как кистень с хрустальным шариком в качестве груза или тяжелый медный крест на цепочке, пробивающий с замаха черепа ничуть не хуже вульгарного цепа. Гиря может быть различного диаметра и снабжаться шипами. Как и плетка, кистень может иметь два или три хвоста, обычно одинаковой длины.

Основным преимуществом кистеня является то, что при попытке парирования или отбивания удара он все равно захлестывает за препятствие и почти наверняка наносит травму противнику. От него можно только увернуться — что далеко не всегда удается в плотном строю или тесном помещении.

На сегодняшний день в России наиболее популярны такие кистени, как солдатский ремень с залитой свинцом пряжкой или нунчаки.

Кираса — защитное вооружение из 2 металлических пластин (в древности изготавливалась из войлока и кожи), выгнутых по форме спины и груди и соединенных пряжками на плечах и боках.

Алебарда — обычно алебарда считается разновидностью копья, на конец которого крепится топор или секира.

Косуха — куртка из толстой кожи, одна пола которой захлестывает далеко на другую. Между прочим, это один из видов кожаного доспеха по сей день используемый по прямому назначению: защищает тело мотоциклиста от ран при падении на высокой скорости.

Фибула — металлическая застежка для одежды в виде булавки, заколки со щитком, обычно богато украшенным. Один из самых древних предметов украшения. Использовалась в повседневности аж до 18 века.

Мисюрка — шлем в виде металлической тюбетейки, к которой обычно крепилась бармица или науши, наносник, назатыльник.

Куяк — пластинчатый доспех. Изготавливался путем нашивания прямоугольных или круглых металлических пластин на кожаную или суконную основу. Куяки изготовлялись с рукавами и без рукавов, могли имели полы, как у кафтана.

Ерихонка — высокий шлем с венцом (нижним краем тульи), навершием (верхним краем тульи) и репьем (металлическим украшением) на нем. К венцу ерихонки прикреплялись уши, затылок и полка, сквозь которую проходил «нос» со «щурупцем». Такие шлемы носили богатые и знатные воины, зачастую они отделывая их золотом, серебром, драгоценными камнями.

Бахтерец — лучшее в истории человечества металлическое защитное вооружение. Бахтерец набирался из расположенных вертикальными рядами продолговатых пластин, соединенных кольцами с двух коротких боковых сторон. Боковые и плечные разрезы застегивались пряжками или ремнями с металлическим наконечником. Для изготовления бахтерца использовалось до 1500 пластинок, которые монтировались таким образом, чтобы создать двойное или тройное покрытие. К бахтерцу наращивался кольчужный подол, а иногда ворог и рукава. Средний вес такого доспеха достигал 10–12 кг, а длина — 66 см.

Расположение пластин не позволяло добраться сквозь доспех к телу даже если воин не мог защищаться — лезвие ножа или сабли, просунутого под пластины, оказывалось повернуто параллельно телу. Одновременно бахтерец никак не стеснял подвижности человека, позволяя практически на равных рубиться с легкими степняками и легко истреблять неповоротливых и хуже защищенных западноевропейских рыцарей.

Бахтерец использовался на Руси начиная с 16 и вплоть до 18 веков.

Ятаган — рубяще-колющее оружие, среднее между саблей и мечом, с лезвием на вогнутой стороне клинка. Известен с 16 века в основном как оружие турецких янычар. Но помимо Турции ятаган применялся в армиях стран Ближнего Востока, Балканского полуострова и Южного Закавказья.

Некоторые ятаганы имеют двояковыгнутый клинок, обратный у основания и сабельный у острия. Эфес ятагана без гарды, рукоять у головки имеет расширение («уши») для упора кисти руки. Клинок входит в ножны вместе с частью рукояти. Общая длина оружия — до 80 см, длина клинка около 65 см, масса — до 800 г.

Шестопер — русское холодное оружие 15–17 веков, разновидность булавы с головкой из шести металлических пластин — «перьев» (отсюда название). Первые варианты шестопера, появившиеся в середине 14 века, имели общую длину около 60 см, треугольное сечение ребер, весили 1,8–2,7 кг. Позднее шестопер стал примерно вдвое легче. Шестопер имел рукоять, отделенную кольцом или гардой, иногда на нем ставился крюк для захвата вражеского оружия. Наибольшее распространение получил в 15–17 веках на Руси.

Сафьяновые сапоги — сапоги из тонкой мягкой козьей или овечьей кожи.

Кунг — закрытый автомобильный кузов с окнами и дверьми. Используется для установки оборудования, или под жилье.

Карл Великий (742–814), франкский король из династии Каролингов, получил свое прозвище именно потому, что мог часами рубиться в полном воинском доспехе без отдыха.

Палаш — в дословном переводе с польского: то ли меч, то ли кинжал. Рубящее и колющее холодное оружие с прямым длинным клинком. Может иметь двустороннюю, одностороннюю и полуторную заточку. Длина клинка — до 85 см.

Дранка — деревянные пластины для кровли. Изготавливаются так: берется деревянный чурбачок и аккуратно расслаивается вдоль волокон на деревянные пластины толщиной от сантиметра до трех. Затем получившаяся «черепица» укладывается на крышу. Дранка использовалась для любых домов — от бедняцкой хижины до царского дворца или церковного купола. Хозяева побогаче украшали нижний край деревянных пластин, видимый снаружи, разнообразной резьбой.

Соломенные или иные кровли использовались только в южных, бедных лесом землях Руси.

Трудник — человек, взявший на себя подвижнический обет.

Станишник — тать, рабойник, вор, преступник.

Одвуконь — верхом, и еще с одним заводным (резервным) конем.

В два жилья (дом) — два этажа.

Юшман — это кольчужная рубашка с вплетенным на груди и спине набором горизонтальных пластин. На изготовление юшманов, обычно, шло около 100 пластин, которые монтировались с небольшим припуском друг на друга. Юшман имел полный разрез от шеи до подола, надевался в рукава, как кафтан, застегиваясь застежками — «кюрками» и петлями. Иногда «доски» юшмана «наводились» золотом или серебром; такой доспех мог стоить очень дорого. Вес юшмана: 12–15 кг.

Батарлыг (бутурлык) — воинский доспех, прикрывающий ногу воина от колена до щиколотки.

Наруч — наручи предохраняли руки русского воина, одетого в доспехи, от локтя до запястья. У кистей рук наручи соединялись прямоугольными пластинами — чревцами, к руке они крепились ремешками.

Корец — небольшой ковш.

Ярыга — человек, попавший за долги в кабалу. В отличие от крепостного, он не мог покинуть своего хозяина.

Колонтарь — доспех без рукавов из двух половин, передней и задней, застегивавшихся на плечах и боках латника железными пряжками. Каждую половину от шеи до пояса составляли ряды крупных металлических горизонтально расположенных пластин, скрепленных кольчужным плетением. У пояса прикреплялась кольчужная сеть — подол, спускавшаяся до колен. Спинные пластины колонтаря делались тоньше и меньше грудных.

Русские колонтари очень высоко ценились во всем цивилизованном мире. Стоимость парадного доспеха, украшенного золотой насечкой, гравировкой, прорезным орнаментом, доходила до 1000 рублей. Для сравнения: годовое жалование тогдашнего офицера (служилого боярина) составляло от 4 до 12 рублей. Проще современному лейтенанту новенький «Мерседес» купить, чем тогдашнему — парадный доспех.

Колонтарь использовался в русскими воинами начиная с 14 и по 17 века.

Подворник — бездомный человек, живущий при чужом дворе, батрак.

Повалока — собирательное название для чужеземной (привозной) ткани.

Сбитень — горячий напиток из воды, меда и пряностей.

Боярин — русский князь средней руки, подчиненный вассальной зависимостью более крупному землевладельцу. Водьская пятина, например, входила в состав Новгородской феодальной республики. Соответственно, местный боярин был обязан по призыву явиться в ряды новгородской рати вместе со своими вотчинниками.

Опричник — офицер, подчиняющийся лично государю и выполняющий его указы. За время безвластия (Иван Грозный ступил на престол в возрасте трех лет и, естественно, долгое время не мог являться реальным руководителем) русское дворянство привыкло к бесконтрольности и вело себя наподобие польской шляхты. В 1550 году царь Иван учредил личную тысячу, в которую вошло 6000 вольных людей всех званий, каковая и стала выполнять исконно дворянские обязанности: нести воинскую службу и осуществлять административно-управленческие функции. «Тысяча» подчинялась лично государь, оприч прочих, зачастую враждебно настроенных руководителей.

Принцип опричнины хорошо знаком нашим современникам. Владимир Путин, став президентом, так же учинил опричнину: назначил семерых своих представителей, подчиненных лично ему и способных доводить волю руководителя государства оприч местных властей. Сходство подчеркивается и тем, что термина «опричник» в 16 веке не существовало, его придумали историки намного позднее. Официально опричники назывались «государевыми людьми», ругательно их обзывали «кромешниками» — то есть людьми, балансирующими на границе добра и зла.

Вотчинник — более мелкий дворянин подчиненный вассальной зависимостью местному князю или боярину.

Откупленные деревни — Иван Грозный имел привычку изымать владения у нерадивых хозяев, излишне притесняющих крестьян, неспособных привлечь к себе новых поселенцев, выставить полноценных ратников с «хорошей земли». За отобранные владения выплачивался выкуп.

Новгородские измены — жители Новгорода отличались хронической неуживчивостью с остальной Русью, и с достаточной регулярностью то объявляли о своей независимости, то звали к себе «на стол» мелких приблудных князей. Соответственно, практически каждый великий князь или царь хоть раз, но ходил на Новгород воевать. На момент описываемых событий последний раз новгородцам «вправлял мозги» Иван III в 1471 году.

Смерд — крепостной крестьянин в древнерусском государстве. Позднее — презрительное название всех простолюдин. Предполагается, что название произошло от слова смердеть (вонять, чадить), хотя могло быть и наоборот. Понятие «крестьянин» (христианин) по оценке историков появилось не раньше 17, а то и 18 века.

Афеня (офеня) — коробейник, торговец вразнос. Скрывая торговые дела от разбойников, они придумали разговаривать на своем особом, непонятном окружающим языке (по фене).

Косарь — большой нож, сделанный из обломка косы.

Щи — щами на Руси назывался любой суп.

Убоина — говядина.

Пряженцы — жаренные пирожки.

Вязига — сухожилие красной рыбы, связки, идущие вдоль всего хребта. Для пирогов вязигу варили.

Сыто — разбавленный водой мед, подаваемый в конце застолья. Наесться «до сыта» дословно означает — нажраться до упора.

Воевода — военачальник, совмещавший административную и военную функции. Это слово появилось в 10 в. и часто встречается в летописях. До 15 в. он обозначал либо командира княжеской дружины, либо руководителя народного ополчения. В 15–17 вв. так именовали командиров полков и отдельных отрядов. В 18 в. указом Петра I звание «воевода» было отменено. Помимо чисто военного чина, были и городовые воеводы. Это звание, или скорее должность, появилось в 16 в. Люди, носившие его, были правителями города.

Смага — пожар.

Сажень — мера длины, первоначально равная длине вытянутой руки или большому шагу. Термин происходит от глагола сягать (широко шагать). С 11 в. так стали называть меру в два раза большую — от конца пальцев одной руки до конца пальцев другой. Это так называемая прямая сажень. Косая сажень определялась от пальцев ноги до конца пальцев руки, вытянутой над головой по диагонали. Сажень уточнялась более чем тридцатью различными определениями, которые указывали на разное метрологическое содержание и на сферу применения: сажень аршинная, береговая, большая, великая, городовая, государева, дворовая, землемерная, земляная, казачья, казенная, коловратная, косая, косовая, крестьянская, лавочная, маховая, мерная, мостовая, небольшая, новая, ножная, печатная, писцовая, полная, простая, прямая, ручная, степенная, ступенная, таможенная, трехаршинная, трубная, указная, ходячая, царская, церковная, человечья, четырехаршинная и так до бесконечности.

Верея — луг или поле с поперечными лесными перемычками.

Сорочинская ярмарка — так иронично называли рисовую каша. Наименование «сорочинская» произошло от слова «сарацин» — мусульманин, так как рис привозили из мусульманских стран.

Полть — половина мясной туши, разрубленная вдоль по хребту.

Служилый боярин — дворянин, получавший земельный надел за воинскую службу. Обязанность нести службу передавалась по наследству вместе с наделом.

Ноготь — единица, которая использовалась для определения незначительных расстояний и величин. Выражения «с ноготь», «на ноготь» употребляются в переносном значении «очень маленький», «незначительный». У рыбаков на озерах Волхов и Ильмень термин «ноготь» применялся для измерения ячей сети.

Байстрюк — внебрачный ребенок.

Ношва — большая миска в виде корытца.

Ковкаль — деревянная чаша.

Черносотенец — вооруженный представитель рабочего люда. Это не шутка: в старину городское население для учета делили на сотни. Поскольку большинство горожан были ремесленниками, «черными людьми», сотни, учитывающее население ремесленных слобод, назывались «черными сотнями», так же, как и снаряжаемые ими по военному призыву отряды.

Портно — одежда.

Гычка — салат из свежерубленной капусты.

Юшка — бульон.

Меденица — металлическая посуда.

Кметь — ратник, парень, земский воин. В общем, молодой нормальный человек, не раб, не крепостной, годный к воинской службе.

Кебель — мера объема около литра.

Уха — так на Руси называлась любая похлебка не из мяса. Уха из яблок — яблочный компот.

Турсук — кожаная фляга.

Гон — мера длины. Один гон, это 60 саженей. Примерно 100 метров.

Бортник — пасечник или собиратель меда диких пчел.

Россох — раздвоении дороги.

Зерцала — начиная с шестнадцатого века использовалось на Руси для усиления кольчуги или панциря. Зерцала надевались поверх брони и в большинстве случаев состояли из четырех крупных пластин: передней, задней и двух боковых. Пластины, вес которых редко превышал 2 кг, соединялись между собой и скреплялись на плечах и боках ремнями с пряжками (наплечниками и нарамниками). Зерцало, отшлифованное и начищенное до зеркального блеска (отсюда и название доспеха), часто покрывалось позолотой, украшалось гравировкой и чеканкой. Полный зерцальный доспех состоял из шлема, зерцала, наручей и поножей, но в большинстве случаев воины ограничивались нагрудными пластинами.

Литва — так в средние века называли современную Белоруссию.

Обхапать — ограбить.

Тегиляй — одежда в виде кафтана с короткими рукавами и с высоким стоячим воротником, подбитая ватою или пенькой и многократно насквозь простеганная. Тегиляй обладал достаточными защитными качествами и носился вместо доспехов небогатыми ратниками. В этом случае тегиляй делался из толстой материи и по груди мог обшиваться металлическими пластинками. Из шлемов тегиляю соответствовала «шапка бумажная», которая делалась на вате из сукна и шелковых тканей и иногда усиливалась кольчужной сетью, помещенной в подкладку. Иногда шапка снабжалась железным наносьем.

Наволок — заливной луг, пойма, низменный берег реки, затопляемый в период разлива.

Считается, что дипломатическую неприкосновенность изобрел Чингиз-хан.

Отрубать головы «скорбным вестникам» — одно время в странах пресыщенного Востока бытовал обычай казнить гонцов, привозивших дурные новости.

Вспарывать животы мирным жителям, чтобы найти проглоченные сокровища — деяние широко известного Ричарда Львиное Сердце. После взятия одной из сарацинских крепостей он приказал вспороть трем тысячам пленников животы, чтобы проверить: а не проглоти ли ли они какие-нибудь драгоценности?

«Бритва не касалась головы моей» — цитата из популярнейшей книги средневековой Руси «Ветхого Завета», книга «Судьи» Глава 11. Жители земли русской в шестнадцатом веке ухитрялись не просто цитировать Библию, но и составлять целые письма из одних цитат. И, что интересно, понимали друг друга.

Поршни — это обувь, сшитая из единого куска сыромятной кожи. Изготавливалась следующим образом: в середину достаточно большого куска кожи ставилась нога, края куска поднимались, обжимались вокруг ноги, после чего лишняя кожа отрезалась. Спереди и сзади ноги кожа сшивалась, в результате чего получались простенькие сапоги. Не очень красивые внешне, они изготавливаются всего за полчаса, за десять-пятнадцать минут «утаптываются» по ноге, а потому очень удобны, никогда не натирают, промокают не сразу (в зависимости от качества шва), позволяют передвигаться мягко и бесшумно, нога в них не преет. В случае, если голенища поршней получились слишком широкими — их стягивают, «присборивают» у щиколотки.

Именно поршни, а не лапти всегда являлись самой популярной и массовой обувью на Руси.

Понятие «пехота» на Руси отсутствовало очень долго. Имелась конная княжеская дружина и «судовая рать» перемещавшаяся, соответственно, на кораблях. Пешим бывало ополчение — но это уже не профессиональное воинство.

Навершие (головка, набалдашник) — утолщение на рукояти меча, препятствующее его выскальзыванию.

Не ходить к причастию — согласно канонам Православной Церкви, человек, уклоняющийся от исповеди и причащения к Телу и Крови Господней, теряет право называться христианином.

Анчутка — крылатый злой дух, бесенок, обитающий в болоте, помощник водяных и болотных. Иногда его называют беспятым или беспалым. Хромота вообще одна из основных примет нечистой силы.

Вызь — топь, болото.

Живот — жизнь. С седой древности и до 20 века на Руси считалось, что душа человеческая находится в животе. Соответственно живот и жизнь нередко использовались как слова синонимы. Между прочим, многие страны, также обладающие многотысячеленней историей — Япония, Китай, Корея продолжают относиться к человеческому животу как к вместилищу жизни.

Боярский сын (боярские дети) — один из разрядов служилых людей, появившийся в 15 веке. Это были потомки младших чинов княжеских дружин (отроков) или же представителей обедневших боярских родов. Получая от своего хозяина поместье (землю, деревни), дети боярские не имели права «отъезда», ухода от «сеньора». Помимо князя, детей боярских имели крупные бояре, церковь. В 16 веке дети боярские подразделялись на дворовых (дворцовых), которые составляли часть правящей верхушки, и городовых (провинциальных) дворян — «младший офицерский состав».

Огневица — горячка.

Граба — земля в смысле почвы, тропинок, места, на которое ступает нога.

Скудель, скудельный сосуд — сосуд из глины, земли. На Руси скудельный сосуд символизировал человеческую судьбу.

Муж — это слово на Руси означало не только «супруг», но и просто мужчина, полноценный человек. Как, впрочем, и во многих других языках.

Чага — пленница, рабыня.

Русалка — на Руси это не просто утопленница, а девушка, утопившаяся из-за любви, причем русалка вполне может выйти замуж за нормального человека, если воспылает к нему взаимной страстью.

Зазноба — любимая.

Тягло — налогообложение вольных людей. Продавшись в рабство, можно было скостить часть выплат, договорившись с хозяином о меньшем обложении.

Хлынов — ынешняя Вятка.

За проживающем на русских землях населением в 16 веке велся строгий контроль — не то что сейчас. Так, благодаря писчим книгам мы знаем, например, что 1550 году в поселке, ныне ставшем городом Тосно, стояло два двора, в которых жило двое мужиков: «Бориско Матюков да Мартынко Матюков — сеют ржи восемь коробей, а сено косят пятьдесят копей». В соответствии с этими записями собирались налоги и распределялись прочие «тягла» (на содержание стрельцов, ямское и т. д.).

Летник — дорога, проходимая только летом. Соответственно зимник: дорога, проходимая только зимой. Зимники чаще всего проходили по замерзшим рекам и болотам, летники — по лесам.

Прогонные — плата за перевозку, иногда плата проводникам. Взималась в зависимости от расстояния, версты (верстовые).

Расстегай — пирог с открытой начинкой.

Катапульты, баллисты, пороки — продолжали успешно воевать в средневековой Европе вплоть до 17 века., а местами — и до 18. Пушки, кстати, очень долго назывались баллистами, что нередко приводит к недоумению при чтении старых летописей. Интересная подробность: последний раз катапульты использовались в сражениях во время… Первой мировой войны! На фронте с их помощью метали во врага ручные гранаты.

Завалинка — земляная насыпь или деревянный свес вокруг избы, предохраняющий нижние венцы (фундамент) от дождя и снега.

Как уже говорилось, христианство на Руси настолько въелось в плоть и кровь каждого человека, что русские всерьез называли землю свою землей израилевой (такое наименование встречается, в частности, в письмах Курбского к царю), общались цитатами из библии или ссылками на нее. В данной тираде старика «Старец на осле» — намек на въезжающего в Иерусалим Христа, затем упоминаются «земля израилева», которую следует понимать как священную русскую землю, и, наконец, идет цитата из «Откровений», которая символизирует неминуемую и страшную кару для агрессора.

Петля катапульты — к катапультах снаряды (камни, горшки с зажигательными смесями, ядра) укладывались не на конец рычага, как это любят показывать в исторических фильмах, а в специальную петлю, наподобие пращи, что заметно увеличивало дальность стрельбы.

Саламата — пресная кипяченная болтушка из муки.

Поход Менгли-Гирея под рукой Великого князя на Литву — Война Руси с Литовским княжеством в 1492-94 годах.

Бармица — кольчужная сетка, которая крепится по нижнему краю шлема и ниспадает на плечи, защищая шею от ударов сзади. Ту же роль могут исполнять и металлические пластины назатыльника, высокий стоячий воротник и даже щегольски пристегнутый сзади к шлему конский хвост. Последнюю методику особенно любили гусары и кирасиры куда более позднего времени.

Чалдар — Латы для коня. На Руси изготавливались из нашитых на сукно металлических пластин и обычно защищали грудь, бока и круп коня.

Иерихонская труба — библейскому преданию, когда еврейские племена пришли под стены палестинского города Иерихона и громко затрубили, стены рухнули от звуков «иерихонских труб».

Революция в Голландии — Нидерландская революция (1566–1609), проходила во главе с Вильгельмом Оранским под знаменем кальвинизма и была направлена на ликвидацию испанского господства.

Варфоломеевская ночь — массовая резня гугенотов католиками, количество жертв которой оценивается от 2 до 7 тысяч, в ночь на 24.8.1572 (день святого Варфоломея) в Париже, столице далекой крохотной Франции, настолько потрясло весь цивилизованный мир, что царь Иван Грозный не поленился направить Карлу IX письмо, в котором строго отчитал за подобную невероятную даже по европейским меркам дикость.

Лойма — небольшое скандинавское судно с малой осадкой.

Уже в 13 веке новгородские ремесленники начали строить такие прочные мореходные суда, как бусы, ушкуи, шитики, способные взять в свои трюмы до 200 тонн грузов. Длина новгородского судна составляла около 20 м, ширина 4,5–5,5 кв. м., осадка 2–3 м. На съемной мачте поднимался один прямой парус площадью 70–80 кв. м, орнаментированный стилизованным крестом. В случае безветрия использовались весла. Судно вмещало 25–30 человек экипажа и 15–20 воинов. При преобладающих глубинах Финского залива у устья Невы в 2–3 метра для новгородских ладей он практически непроходим. Если к этому добавить пиратство, процветающее на Балтике, легко понять, почему Новгородцы, как и остальная Русь, предпочитали пользоваться торговыми путями через Северное море. Основные торговые суда Ганзейского союза, одномачтовые коги, имели осадку еще большую, в 3–4 метра. Для них Невская губа представляла и вовсе неодолимую преграду. До тех пор, пока Петр Первый не повелел прорыть судоходный канал к портам Санкт-Петербурга, Балтийское море, как транспортная артерия, не представляло для Руси ни малейшего интереса.

Крокодил — армейское прозвище штурмового вертолета «Ми-24».

Бить баклуши — делать заготовки для вырезания ложек.

Чуга — летняя верхняя одежда, узкая в талии, с короткими, рукавами, из-под которых высовывались рукава нижней одежды.

Твеновский «Янки» — «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена.

Юрьев — нынешний город Тарту.

Пернов — ынешний город Пярну.

Подьячий — канцелярский служащий в приказах и местных государственных учреждениях Руси с16 по 18 века. Иногда так называли и просто грамотного человека, пишущего бумаги под диктовку.

Разгром литовского войска под Дорогобужем — 1500 год.

Начальник артиллерийского наряда черносотенец Архип Моловец из Тулы — в 16 веке во всем мире командирами артиллерийских батарей чаще всего назначали мастера, изготовившего пушки. И не даром — не проходило ни одной кампании, чтобы при стрельбе не разрывало трех-четырех орудий. С повышением качества «стволов» этот обычай сошел на нет.

Иерей — официальное название православного священника.

Опричное блюдо — соотносится с придуманным гораздо позднее термином «опричнина» только названием. Так называлось блюдо, которое ставилось на стол около хозяина дома помимо (оприч) других блюд. Угощением с этого блюда хозяин особо потчевал наиболее дорогих гостей.

Отрок — юноша, подросток. Еще на Руси отроками называли младших дружинников, царских и княжеских слуг. Нередко они выполняли роли послов, сборщиков дани или выполняли другие важные обязанности — из-за разночтения нередко случаются казусы.

Ижорский погост — для объяснения данного термина необходимо вспомнить, что примерно до 15 века Новгородская республика являлась в средневековом мире тем же самым, чем США сейчас. Огромная страна, размерами в несколько раз превышающая даже Московию, не говоря уж про Западную Европу, богатейшая, имеющая обширные торговые и политические связи во всем мире, она простиралась от современной Польши до Урала, а южные границы проходили по современному Татарстану и Московской области. В Новгороде имелись мощеные улицы, канализация, хорошо образованное население. Для простоты управления страна была разбита на пять частей — пятины Бежецкая, Водская, Деревская, Обонежская, Шелонская, а каждая пятина — на погосты. Как ни странно, но маленькой Московии с ее тиранической монархией удалось подмять под себя Великий Новгород с его демократической вольницей. После присоединения новгородских владения старое земельное разделение сохранилось, а потому примерно половина русских областей по 18 век именовались волостями и уездами, а половина — пятинами и погостами. Ижорский погост — западная половина современной Ленинградской области южнее Невы. Современная Новгородская область — маленький огрызочек Водьской пятины.

Навь — духи мертвых, враждебные человеку, существа без плоти, которые движутся, если о них думать.

Келарь — монах, ведающий монастырским хозяйством, кладовщик-эконом.

Ливонский орден недоимки не платит — на 1552 год недоимки с Ливонского ордена по налогам накопились аж за 50 лет!

Колывань — он же Ревель, он же Таллинн.

Вечная клятва крестоносцев хранить верность русским правителям — Всеволод Большое Гнездо, дед Александра Невского, пустил изгнанных из Палестины рыцарей в дальний захудалый уголок Руси по просьбе германского императора Фридриха I Барбаросса, с которым находился в дружеских отношениях. В благодарность крестоносцы обязались служить Москве верой и правдой. Однако вместо честных подданных Русь почти на четыре века получила средневековый вариант Чечни конца 20 века.

Кашу дали, а ложку нет — по стародавнему русскому обычаю, свою ложку каждый человек носит с собой — в голенище сапога или за поясом. Наличие у любого полноценного человека с собой ножа и ложки подразумевалось само собой, так же, как сейчас считается само собой присутствие на теле трусов или ключа от дома.

Неизвестный Арахнагельск — до 1613 года город Архангельск именовался Новохолмогорами.

Терем — на Руси так называли жилое помещение над воротами. Соответственно, наличие в доме терема предполагает и существование внутреннего двора, а стало быть — говорит о достаточно больших размерах самого дома.

Гунка — рваная одежда, выдаваемая в кабаке вместо пропитой. В общем, полная нищета.

Тиун — сборщик «подорожного» налога.

Мытарь — сборщик обычных налогов, начетов и прочего государева тягла. В большинстве случаев эти обязанности выполняли государственные чиновники на местах, местные воеводы. Поскольку тягло в большинстве случаев платилось «натурой», то полученное продовольствие использовалось на месте для снабжения гарнизонов, а «налоговая» рабочая сила — для ремонта крепостей или дорог.

Ганзу от торговли с Русью отстранят — спустя двадцать лет после открытия английскими моряками северного пути к русским портам, великий и могучий Ганзейский союз, потерявший возможность посредничать в торговле между западной Европы с Русью, прекратил свое существование.

Мерин — кастрированный жеребец. Он отличается спокойным нравом, а потому более удобен в работе.

Кавалер — означает «рыцарь».

На Руси рабов нет — крепостных в нашем понимании не было до конца 16 века. Обычного крестьянина следует считать скорее арендатором, вольного идти, куда пожелает, после расчета с хозяином земли — помещиком или государством.

Сволота угличская — в 16 веке сволочь — это не ругательство, а просто человек низкого происхождения.

Кулеш — похлебка, сваренная из пшена, какой-либо другой крупы или муки с салом.

Домострой — свод правил повседневной жизни, был введен в обиход Иваном Грозным. Согласно Домострою, в частности, молиться следовало не только перед сном, но и в полночь.

Вёдро — хорошая погода.

Черпало — поварешка.

Ботвинья — холодное кушанье из кваса, вареной зелени и рыбы.

Жребий — так на Руси называли крупнокалиберную дробь, забиваемую в пищаль. Соответственно, бросить жребий — это выстрелить доброй пригоршней этой картечи в противника с большого расстояния. А уж куда попадет — вопрос чистого везения.

Обернутые пенькой — причина малой дальнобойности первых пушек и пищалей была в плохом качестве внутренней поверхности ствола. Там имелись многочисленные раковины и выступы, что при использовании точно откалиброванного снаряда могло привезти (и приводило) к заклиниванию его в стволе и разрыванию орудия. Поэтому на протяжении нескольких столетий ядро или пулю перед выстрелом обматывали пенькой — и во время выстрела часть пороховых газов прорывалась в щель между снарядом и стенкой пушки. По мере роста качества изготовления стволов этот зазор постепенно уменьшался, одновременно увеличивая дальнобойность артиллерии.

Камазея — шелковая цветная ткань с узорами.

Совня — разновидность копья, представляет собой широкое, утяжеленное на конце лезвие длиной около полуметра и сантиметров десять шириной, с круто изогнутым концом. Можно сказать — меч на очень длинной рукояти.

Стул-сундук — так называемые сундуки-«кассапанка» со спинкой и подлокотниками появились еще в 13 веке, причем зачастую они обивались кожей или тканью. Вот откуда растут ноги у современной мягкой мебели со встроенными ящиками!

Складень — так Руси так назывались все складывающиеся предметы — начиная от ножа и заканчивая складными столиками и походными иконостасами.

Понева — нижняя женская тонкая рубашка.

Дюйм — примерно 2,5 сантиметра.

Зипун — верхняя одежда в виде кафтана без воротника из грубого самодельного сукна, обычно яркого цвета, по швам отделана шнурами другой расцветки.

При штурме не осерчали — именно ради этого в Западной Европе было принято, чтобы города или крепости, у которых осаждающим удавалось сделать пролом в стене, капитулировали не дожидаясь кровопролитного штурма — чтобы не злить врага и избежать грабежей.

Грамоты отчинные — о передаче родового имения в наследство.

Грамоты бессудные — о решение некоего спора без суда.

Грамоты отводные — определяющие границы поместья.

Грамоты рядовые — в наше время это называется — брачный контракт.

Грамоты сотные — это выписки из писцовых книг — справка из «налоговой инспекции» о находящимся во владении имуществе.

Ввозные указы — грамоты на право получения поместья (вотчины).

Купель — церковный сосуд для крещения детей.

Большой наряд — так в 16 веке называли артиллерию.

Сабельные клинки — появились примерно в 12 веке, а к 14 веку сабли вытесняют прямые мечи во всем цивилизованном мире: в Персии, Турции, на Руси, Ближнем Востоке и других странах. Преимущества искривленного клинка для рубки очевидны: наклонное и скользящее при ударе положение лезвия в отношении противника присоединяет к удару рубяще-дробящему еще и режущее свойство ножа. Вместе это позволяет достигать более легким клинком того же эффекта, что и тяжелым рубящим мечом, а рука при пользовании саблей менее утомляется. Однако изготовление сабельного клинка более трудоемко и требует более совершенной технологии: требуется материал более высокого качества и точный расчет в построении дуги, чтобы центр удара был в удобном для руки месте. Распространение сабли заметно сдвигает центры оружейного производства: если с 9-го по 14 века одними из лучших считаются киевские мечи, то начиная с 14 — московские и дагестанские (из Кубачи). Между тем, в Средневековой Европе никогда не умели изготавливать хорошего оружия и брони — даже в начале 19 века французские кирасиры часто жаловались, что в сшибках с турками от ударов ятаганами их клинки разлетаются, как стеклянные. Производство сабель Европе освоить так и не удалось, и она перешла в огнестрельному оружию прямо от алебард и двуручных сплюснутых заточенных ломов.

Стрелецкий приказ — одно из главных правительственных учреждений Руси в 16 веке. Ведал московскими (то есть строевыми) и городовыми (гарнизонная и пограничная служба) стрельцами, их землями, дворами, выдачей денежного и хлебного содержания (жалованья), а также оружия и боезапаса. На Руси, в отличие от дикой средневековой Европы, пушки и пищали делать кому ни попадя, и торговать ими случайным людям не позволялось — производство вооружения было поставлено централизовано, с «госприемкой» и соблюдением единых стандартов. Соответственно, и распределялось оружие централизовано, через приказы. Прикупить себе пищаль на рынке или по случаю было ничуть не проще, чем сейчас — автомат Калашникова. Зато за соответствующее вознаграждение любой приличный кузнец мог превратить вас в танк — одеть в броню с ног до головы, повесить на пояс кистень или палицу, дать в руки саблю, а в другую — рогатину. Именно таким путем и вооружалась поместное ополчение.

Берендейка — наплечная сумка-патронтаж.

Иеромонах — монах, допущенный к вершению церковных таинств.

Двугривенная пищаль — термин означает калибр пищали в 66 миллиметров.

Продать пищали в Германию — по какому-то странному недоумению принято считать, что именно из невежественной Средневековой Европы, только-только выбирающейся из дикости и мелкоплеменного первобытного общества пришли в цивилизованный мир новые технологии и изобретения, хотя на деле все было, естественно, наоборот. Так, например, даже после Великой Смуты конца 16 века именно в России покупала Европа все свое основное вооружение. Вот факты: в 1646 году только Тульско-Каменские заводы поставили Голландии более 600 орудий, в 1647 году 360 орудий калибра 4, 6 и 8 фунтов. В 1675 году Тульско-Каменские заводы отгрузили за границу 116 чугунных (!) пушек, 43892 ядра, 2934 гранаты, 2356 мушкетных стволов и 2700 шпаг. Использование на полях сражений надежного и передового для того времени русского оружия принесло победы огромному количеству известных полководцев.

Хоронить по буям — при церквях.

Дубовые орешки (галлы) — патологические разрастания на дубовых листьях, так и называются: чернильные орешки.

Банник — злой дух, живущий в бане.

Застежка — предмет, похожий на значок, которым скалывались края ткани. Будучи на виду, фибула стала одним из самых древних украшений. И если в воинском костюме в большинстве своем главную роль играет функциональность, то в женских фибулы принимали замую разнообразную форму. Красота страшная сила: парадно-выходной костюм, украшенный парой черепахоподобных фибул по два-три килограмма каждая, широкой манистой из золотых или серебряных монет, наборным поясом со всякого рода цепочками, браслетами, подвесками и всем прочем по весу зачастую превышал вес полного воинского доспеха.

Казней чурается — за свое полувековое царствование Иван Грозный истребил 1111 человек, хотя некоторые недоброжелатели добавляют к этой цифре еще ориентировочно 4000 «неизвестных мучеников». Но даже в таком случае для 16 века, когда счет казням во всех странах мира шел на тысячи в год, если не в месяц, такое правление можно считать образцом гуманизма. Обойти Ивана Грозного по щепетильности к человеческой жизни удалось только одному правителю: императрице Елизавете Петровне (1709–1762), не подписавшей вообще ни единого смертного приговора.

Черевики — кожаная обувь на Руси, сшитая из нескольких кусков, с пришивной мягкой подошвой и краями, закрывавшими всю стопу несколько выше щиколотки. Получила свое название из-за брюха, черевия животного, с которого снимали кожу. На Украине это слово заботливо сохранено, пусть и в слегка измененном виде — «черевички».

Государева подорожная — ямская почта появилась на Руси начиная аж с 9 века. Путь от Новгорода до Москвы на «перекладных» занимал ровно трое суток.

Темляк — кожаная петля, которая крепится к рукояти сабли, шашки или лыжной палки и не дает им сорваться в руки.

Пониток — домотканая полушерстяная ткань.

Бумазея — плотная, мягкая и ворсистая с изнанки ткань.

Засапожный нож — нож с кривым клинком, который носился за голенищем правого сапога.

Ходить неопоясавшись — всякий православный человек опоясывается при святом крещении, после чего всегда должен ходить с поясом. «Распоясался» — для православного человека звучит как ругательство, это значит, что человек потерял всякий стыд и достоинство.

Пресвитер — торжественное наименование священника.

Уступить баню друзьям банника — юбителям парной следует помнить, что в русской бане есть две опасности: моющегося там после полуночи человека банник может погубить — чрезвычайно зловредное существо; в четвертую очередь на Руси всегда моются черти, лешие и овинники. Попадаться к ним в компанию чрезвычайно опасно — запарят.

Сыромятина — низкосортное железо.