Жители двадцать первого века не пропадут и в шестнадцатом. Договорятся с купцами, станут производить первые на Руси стекло и бумагу. Но и воевать придется, потому что к стенам Новгорода движется армия Ливонского ордена, возглавляемая дерптским епископом. Он жаждет обрести бесценную реликвию — крышку Гроба Господня, увезенную монголами хана Хулагу из захваченного ими Иерусалима и подаренную Александру Невскому ханом Батыем. Ради этого епископ готов на все, даже на сделку с демоном Тьмы. Однако демон преследует свои цели. Ему нужно человеческое тело, ведь почти полторы тысячи лет он был лишен возможности вкушать плотские наслаждения, которые доступны смертным. И самым лакомым кусочком демону покажется певунья Инга, выпускница Гнесинки, волей судьбы занесенная в этот суровый век.
По сторонам широкого и ровного, совершенно белого поля высоко к серому облачному небу поднимались темные вековые ели. На их широких, пахнущих едкой свежей смолой ветвях лежали пухлые сугробы поблескивающего чуть синеватым отливом пушистого снега. Кое-где между стволами пытались подставить инею тоненькие веточки ивовые ростки, но на фоне древних многолетних деревьев они почти совершенно не различались. И всю эту картину зимнего лесного покоя накрывала сонная спокойная тишина.
Однако, где-то там, под толстым полуметровым слоем бескрайнего белого покрывала продолжалась жизнь. Тихонько попискивали мыши, подкрепляя силы в своих подземных кладовых и иногда выбираясь на прогулку по проложенным в белом невесомом одеяле ходам. Там же следом за ними рыскали игривые горностаи, пряча свою пушистую, коричневую с белым брюшком шкурку от жадных глаз волков или двуногих промысловиков.
Пытались мышковать среди сугробов и лисицы — но эти хищницы скрыться под снегом полностью не могли, и время от времени их остроконечные уши и рыжие взлохмаченные головы появлялись над белой гладью, черные бусинки глаз настороженно оценивали окружающее безмолвие, после чего усатые мордочки снова скрывались внизу.
Но вот сразу три рыжие морды приподнялись над сугробами неподалеку друг от друга и дружно повернулись в одну и ту же сторону. Замерли, явно пытаясь что-то рассмотреть сквозь густой ельник. Казалось бы, ничего не происходило — но лисы придерживались совсем другого мнения: одна из них нырнула под прижатую снегом к земле еловую лапу и больше не появлялась, а две другие длинными прыжками пересекли ровное поле и растворились среди деревьев на другой стороне.
Еще не меньше получаса ничего не происходило — а затем послышалось громкое недовольное фырканье, и в широком просвете между деревьев показалась продолговатая и широкая лошадиная морда.
— Вот и Луга, — разорвал тишину чуть сипловатый, с посвистом голос и на заснеженный лед неторопливым шагом начал вытягиваться длинный караван.
Первым на гнедом жеребце ехал кряжистый кареглазый воин в простеньком волчьем налатнике накинутом поверх сверкающего наведенными пластинами юшмана. На груди, на кольчужном, панцирного плетения вороте лежала покрытая инеем окладистая русая борода, голову покрывала толстый войлочный подшлемник. Когда всадник поворачивал голову, становилась видна еще не полностью затянувшаяся рана на горле и сбившийся шелковый платок — видимо, долженствующий эту рану закрывать. Руки, которыми воин держал повод коня, ниже локтя защищались блесткими, недавно кованными наручами, а ниже были спрятаны в большие суконные рукавицы, отороченные беличьим мехом. Впрочем, правой рукой ратник больше придерживал не повод, а высоко поднятую рогатину.
С широкого пояса всадника свисала кривая сабля с узкой гардой, тяжелый боевой кистень и нож с резной костяной рукоятью — явно не воинский клинок, а так, для баловства и мелких походных нужд.
Выступающие из-под длинного подола русского доспеха ноги были надежно спрятаны в кольчужные чулки, скрывающиеся в самых обычных валенках, поверх которых темнели высокие татарские батарлыги. У левого стремени, под остроконечным шишаком, болталась изрядно потрепанная метла, у правого, под круглым щитом из легкого тополя, оскалилась промерзшая собачья голова с крупными кровавыми каплями, застывшими на кончике черного носа. Позади, по обеим сторонам седла, почти на крупе жеребца лежали колчан, плотно набитый стрелами и налуч, из которого выступал лайковый лук с уже натянутой тетивой.
В поводу воин вел заводного серого в яблоках коня, на спине у оного лежали пухлая скатка и холщовые чересседельные сумки. Небольшие — такие обычно перекидывают через холку лошади впереди всадника.
Следом двигался второй воин, разительно отличный от предводителя отряда: у седла его смотрела в небо не рогатина, а тяжелая граненая пищаль, за спиной его висел, сверкая остро отточенным полумесяцем, стрелецкий бердыш. Сам всадник, гладко выбритый и ростом почти на две головы превышающий первого, одет был в перетянутый форменной портупеей нарядный синий с яркими желтыми шнурами зипун, широко распахнутый на груди. Из-под зипуна проглядывал светло-синий бронежилет с недавно нашитыми матерчатыми ячейками патронташа и ворот обычного милицейского кителя. Правда, на ногах у него оттопыривались пухлые меховые штаны, а вместо ботинок так же серели грубые потоптанные валенки. Лука и стрел у второго воина не имелось, вместо них на крупе покачивался туго свернутый медвежий тулуп и небрежно прицепленная к нему стрелецкая берендейка. В поводу шла довольно щуплая кобылка, но и груза на ней лежало всего одна котомка.
Дальше отряд составляли обычные русские ратники, собравшиеся в обычный недалекий поход: серебрились инеем бороды, неспешно переступали кони, покачивались круглые и каплевидные щиты, согретые меховыми налатниками, поблескивали колонтари, юшманы, редкие бахтерцы. Впрочем, некоторые воины предпочитали обычные кольчуги, усиленные зерцалами или куяками, а то и вовсе ширококольчатые байданы. Бояре победней обходились тегиляями с нашитыми на груди стальными пластинами, кольчужной подстежкой — а то и вовсе без всякого усиления. Но таковыми в основном были не сами помещики, а оружные смерды, поднятые в поход вместе с барином согласно требованиям писцовых книг. Многие ехали в шлемах — не столько потому, что опасались близкого ворога, сколько ради теплых, густых и красивых мехов, оторачивающих мисюрки и шлемы. Почти все воины придерживали руками рогатины — верный признак похода на немцев. С рогатиной на Руси, как известно, ходят только на медведей и рыцарей — против татар с их прочными пластинчатыми доспехами приходится браться за граненые бронебойные копья.
Головные воины проехали, раскидывая снег копытами коней, несколько гонов, после чего первый всадник неожиданно принял влево, поворотил коня и остановился.
— Что случилось, Семен Прокофьевич? — пристроился сбоку воин, вооруженный пищалью и бердышем.
— Подождем, Нислав, — прикрыв горло рукавицей, ответил первый. — Пусть рать плотнее соберется. Ползем, ако змея, тонкой ниточкой. Нехорошо.
Воинский отряд, заметно сократив шаг, тем не менее продолжал двигаться, но ратники подтягивались друг к другу, становясь по трое-четверо в ряд. Всадники тянулись и тянулись из леса на речной лед, стаптывая снег, и уже к середине колонны по всему руслу от берега до берега он лежал уже не по колено, а от силы по щиколотку.
Нислав, несколько раз отъезжая от опричника и пристраиваясь обратно смог-таки встать рядом с барином так, как надо: по левую руку, и на полкорпуса лошади позади. Теперь все выглядело так, словно командующий армией со своим заместителем принимали парад. Впрочем, примерно так все и происходило: государев человек, посланный следить за порядком в землях Северной Пустоши и оборонять рубежи от недруга проверял исправность конного и воинского вооружения поднятых в ополчение помещиков, за наличием у них полного доспеха, за снаряженными колчанами, статью жеребцов.
Правда, не смотря на суровый внимательный взгляд, мысли государева человека Семена Прокофьевича Зализы были сейчас довольно далеко, и беспокоила его отнюдь не исправность оружия и соответствие воинства сотным грамотам. Он вспоминал про тревожную весть, пришедшую сразу двумя путями: от помилованного царем боярина Волошина и через присланного Андреем Толбузиным гонца.
Государь болен. Бояре сыну его присягать не желают, ищут царя меж собой, а некоторые и на Литву смотрят. Смута грядет, новая смута. Буде беда на рубежах случится — помощи из Москвы ждать пустое, а то и самому придется войско на столицу вести, волю Ивана Васильевича исполнять. Опять смута, опять притихшие было бояре, государеву длань на своих загривках ощутив, возле одра темной немочи воду мутить начинают. Потребно ополчение поместное подальше в леса увести, пока к боярам гонцы не зачастили и грамоты подметные по усадьбам не замелькали.
Ох, Русь Святая, за что Господь так часто испытания на долю твою насылает… Зализа машинально перекрестился и нервно вздрогнул, увидев очередного появившегося из леса конника. Если до этого больше четырех сотен ратников прошли пусть и не одинаковых доспехах, но хоть при полном воинском наборе, то сейчас на лед выезжали непонятно кто.
Прежде всего, из оружия они имели только дедовские широкие тяжелые мечи, а то и вовсе подзабытые на Руси боевые топоры. Доспехи самые разные и неожиданные, начиная от просто куяков и заканчивая кирасами наподобие рыцарских. Одеты всадники были в старые потертые тулупы и шубы, на лошадях держались неумело и даже с изрядным страхом. Кроме того, русские воины испокон веков выходили в походы на двух конях, а если путь ожидался неблизкий — то на трех, а то и на четырех. А здесь каждый ратник сидел на одной кобылке.
Опричник невольно поморщился, вспомнив, что именно эти разношерстные бродяги являлись сейчас его основной надеждой. Этих странных иноземцев, невесть откуда взявшихся на берегах Невы, он на свой страх и риск посадил на пожалованные государем земли. Они не имели ни друзей, ни родичей ни здесь, ни в Москве, могли рассчитывать только на его милость, а стало быть — только на них он мог положиться в полной мере, не ожидая предательства.
Одно хорошо — самый дохленький из иноземцев ростом превосходил его на голову, а некоторые — на все четыре. Да и в стычке со свенами на березовом россохе воинами они показали себя отважными, от ворога не бежали, дрались за русскую землю, как за свою.
Зализа удовлетворенно кивнул, увидев у исполченных иноземцев четыре пищали, но когда бок о бок проехали две бабы — не выдержал, сморщился и отвернулся.
— Ну как, Семен, куда дальше пойдем? — из строя обычных, бородатых и ружных ратников выехал всадник в кольчуге с зерцалами, и в островерхом шлеме, из-под которого выбивались наружу рыжие вихры.
— До Раглиц дойдем, за ними станом расположимся, — тронул пятками коня опричник. — К утру туда вестник ерошинский воротиться должен. Сообщить, что на Пагубе все спокойно.
— А там спокойно? — рыжий голубоглазый ратник пристроился сбоку от воеводы исполченной рати.
— Надеюсь, — пожал плечами Семен, и переменил тему разговора: — Ну и как тебе, Феня, в боярской шкуре?
— Ништо, — широко улыбнулся тот, — все едино.
Всего три года назад все они — Зализа, Феофан Старостин, Василий Дворкин уходили черносотенцами под Казань. Могли ли они тогда даже в мыслях помечтать, что один станет государевым человеком и своей властью наградит двух других землей, возводя тем самым в боярское звание? Сейчас бывший «черный человек», сын кожевенника, а ныне боярский сын Василий Дворкин ушел в засеку рубежи вблизи Невской губы доглядывать, а служилый боярин Феофан должен был не только по призыву явиться при двух конях в броне и с оружием, но и с отведенных ему на кормление шестисот чатей земли еще пятерых ратников выставить.
Пожалуй, на Феню Зализа тоже мог положиться, а значит к трем десяткам иноземцев стоило смело присовокупить и его конников. Получалась почти полусотня заведомо верных людей супротив четырех сотен сомнительных помещиков. Но ведь и они не могли все как один личной вольницы пожелать ценой уничтожения своей отчины? Должны — пусть не все, но должны хоть кто-то ради Святой Руси меч свой поднять, живота своего за государя не пожалеть! А значит — не бросят его одного, встанут плечом к плечу, поддержат.
— А раз все едино, — повеселел от последних раздумий опричник, — может назад в кожевенную слободу подашься?
— Нет, не подамся, — совершенно серьезно покачал головой боярский сын Старостин, — мне ноне седло под задницей привычнее стало, чем на верстаке. А сабля привычней стаместки. Лучше на ночь в караул пойду, а то бояре исполченные от службы поотвыкли, могут чего и не заметить.
— Это хорошо, — кивнул Зализа. — Тогда бери своих смердов и скачи вперед. Выбери место для стана, да с проезжими купцами, коли встретишь, поговори моим именем. Если жалобы есть, али челобитные, прими.
— И-и, ех! — Старостин тряхнул поводьями и его жеребец, уже третий год ходящий под боярином, угадав желание всадника, сразу перешел на широкую рысь. — Сидор, Третьяк, Путислав… А ну, все за мной!
От отряда отделилось еще пятеро воинов и стали обходить остальную рать. Опричник тоже пустил своего коня в галоп и вскоре вместе с Ниславом вернулся во главу отряда.
Пока все шло, как задумывалось. Переночует ополчение за Раглицами, потом еще два дня пути по оживленной Луге, а там повернет войско за Бор, на Пагубу — и ни один гонец никакого боярина в тамошних глухих местах уже не найдет. Так что, не допустит он смуты в Северной Пустоши. Не мытьем, так катаньем, а крамолу помещикам в головы не пропустит.
Головной отряд рыцарской конницы ушел вперед довольно далеко, но обоз как раз проезжал пологую излучину реки и со своих саней Прослав просматривал воинскую колонну на всю длину. Увидел он и появившейся на следующей излучине маленький отряд из трех всадников и трех лошадей, чьи силуэты отлично пропечатывались на фоне высокого заснеженного обрыва.
Русичи сразу поворотили коней и кинулись наутек — но вдруг один из них остановился, опустил копье и ринулся в самоубийственную атаку на более чем тысячную ливонскую армию. От головного отряда крестоносцев отделился рыцарь, который помчался навстречу.
Тяжелые кони молотили речной лед с такой силой, что дробное эхо отдавалось далеко во все стороны, и на миг серву показалось — всадники скачут не вдалеке, а прямо под ним, с обратной стороны толстой ледяной корки. Прослав поднялся в санях, спрыгнул на снег и прошел вперед, взял кобылку под уздцы, сам внимательно вглядывался в разгорающуюся схватку.
Два закованных в железо человека мчались навстречу друг другу все быстрее, быстрее, быстрее… Столкнулись! Промелькнули над головами копья, взметнулись в воздух тонкие лошадиные ноги, покатились по льду, словно кули с зерном, человеческие тела.
Серв испуганно перекрестился и погладил Храпку по теплой морде. Но нет, русич встал, побрел к мелко трепыхающемуся рыцарю.
Прослав повернул лицо к кобылке и, пряча довольную усмешку, поцеловал ее между глаз, ковырнул наросшую в ноздре сосульку и только тут спохватился, что обоз стоит. Он отбежал к саням, подхватил попону, тщательно укрыл свою разгоряченную кормилицу. Опять посмотрел вперед.
Там на одинокого пешего ратника неслось с копьями наперевес сразу три крестоносца. Еще один, далеко огибая опасного врага, возвращался к отряду, роняя с обвисшей руки крупные, заметные даже на таком расстоянии капли крови. Двое других русичей мчались своему соратнику на подмогу, но явно не поспевали.
Серв опять перекрестился, отвернулся. Сходил до саней, сгреб охапку сена, поднес лошади. Не удержался и снова поворотил голову.
Из русских в живых остался уже только один. За его спиной бродило три лошади с опустевшими седлами, а навстречу мчался еще один крестоносец. Прослав закрыл глаза. Он отлично понимал, что не имеющего даже пики ратника сейчас убьют, и не хотел этого видеть.
В памяти всплыло далекое воспоминание о том, как совсем молодым, еще неженатым парнем на лесной дороге, ведущей от Дерпта в Сапиместку он еще с пятью такими же рабами неожиданно встретил одинокого крестоносца. Наверное, все обошлось бы как всегда: они, скинув шапки, склонились бы в поклоне, закованный в железо немецкий дворянин проследовал бы мимо. Но лошадь споткнулась, захромала. Рыцарь начал что-то кричать, зачем-то схватился за меч. И тогда они, сделав вид, что хотят помочь, сбили его с седла и отволокли в лес. А там развели костер, и сначала просто жарили на нем парное мясо заколотого коня, с удовольствием слушая крики беспомощного ордынца, а наевшись, прямо в доспехах кинули его в огонь, призывая, по древнему обычаю, богов Перкуно, Потримпо и Патолло, и спев в их честь песню утренней звезды. При таком жертвоприношении полагалось еще играть на флейте — но флейты у них с собой не было.
Потом они довольно долго боялись, что крестоносца начнут искать — но древним бога жертва, видать, пришлась по душе и они отвели мысли проклятых рыцарей от поисков своего собрата.
Поблизости кто-то громко восхищенно выругался — раб кавалера Хангана не выдержал и опять открыл глаза. Стянул кожаную шапочку с длинными ушами и отер лицо: да, конечно, русский погиб — но и крестоносца в седле тоже не осталось. Серв ободряюще похлопал неторопливо пережевывающую сено Храпку по шее и, не в силах побороть любопытства, пошел вперед.
А там действительно было на что посмотреть. Брезгливо обходя распластавшихся на снегу русских бородачей, кнехты сносили в сторонку и укладывали бок о бок погибших рыцарей. Получалось, что русский дозор в короткой стычке убил двух крестоносцев и одного ливонца. Неподалеку стонал подданный дерптского епископа барон Аугуст де Толли, хорошо знакомый Прославу — дворянин часто приезжал в Кокаверский монастырь. Ему, обрезав кирасу и наплечье, старательно заматывал руку через плечо его оруженосец, щедро подсовывая под тряпку светлый болотный мох. Еще двое рыцарей скрипели зубами, дожидаясь мгновения, когда доспехи снимут и с них. У одного на левом плече от удара тяжелого русского кистеня осталась вмятина, в которую мог бы поместиться кулак взрослого мужчины, у другого такая же вмятина красовалась на правом боку. Единственное, что могло утешить благородных дворян — они, в отличие от барона де Толли, не потеряли ни капли крови.
Громче всех ругался, как ни странно, не кто-то из раненых, а командующий армией сын великого магистра Готарда Кетлера рыцарь Иван. Поначалу выдержанный, уравновешенный и хладнокровный он, по мере развития кампании, все чаще и чаще срывался и начинал повышать голос.
— Успокойтесь, сын мой, — звучно остановил его дерптский епископ. — Зато мы не позволили известию о нашем появлении уйти из этих лесов. Расплата язычников еще впереди.
Кавалер Иван и вправду перестал ругаться и тяжело вздохнул:
— Тут вы правы, господин епископ. Уничтожив русский дозор, мы лишили разведчиков возможности передать своим вождям предупреждение о подходе вражеской армии. К тому же, мы получили еще шесть великолепных боевых коней. Но платить двумя рыцарями за каждого уничтоженного язычника! Это слишком высокая цена…
Крестоносец поморщился, отвернулся от собеседника и взгляд его упал на серва. Прослав моментально склонился в низком поклоне и стал тихонько отступать в сторону. Больше всего он боялся, что командующий сейчас прикажет ему забрать раненых или убитых, и везти в Сапиместку. Это означало, что поход для раба и его лошади окончится навсегда — а воевать Прославу с каждым днем нравилось все больше и больше.
Это раньше, будучи мальчишкой, он все время боялся, что кавалер Ханган загребет его с собою в поход и где-нибудь в Литве такие же братья-славяне изрубят его на куски, истыкают копьями, расстреляют из луков и арбалетов, и останется он гнить в какой-нибудь выгребной яме неизвестного ему города. Однако сейчас его мнение о военном деле изменилось совсем в другую сторону.
За тот месяц, что серв провел при осадившей Гдов литовской армии, он раза три съездил в Сапиместку, отвозя туда раненых, и доставляя назад мороженное мясо, гусей, ядра и кули с порохом для бомбард. За это время он дважды заезжал домой, каждый раз прихватывая по утаенной свиной полти, заполучил настоящий золотой, так же отданный жене, сам каждый день от пуза отъедался мясом и гусятиной, а его Храпка едва ли не впервые в своей жизни ела зерно чаще, чем сено. Кобылка заметно округлилась и повеселела — тем более, что и работой ее в походе сильно не утруждали.
Что же касается убитых — то их серв видел только раз, когда ринувшиеся в проломленную стену Гдова ландскнехты неудачно угодили под залп русских пищалей. Раненые были, это точно. Но пока он вез их в монастырь, сокрушались они куда больше не о боли, а о том, что делить новую добычу товарищи станут без них, да тому, что полученные за поход дублоны уже пропиты и проедены, а новых теперь не дадут.
И чем дальше, тем больше думал Прослав о том, что зимой по хозяйству хлопот совсем немного; что дома ничего, кроме понуканий и работы от замкового начетника его не ждет. А здесь, на войне, он и лошадку до весны хорошо откормит, сам досыта поест да отдохнет, и для дома чего-нибудь наверняка затихарить сможет.
Нет, возвращаться назад серв никак не хотел. Он собирался победить вместе со всеми. Пусть даже волею Господа он оказался на стороне Богом проклятого Ливонского Ордена, а не против него.
Отступив шагов на пятьдесят, Прослав выпрямился, напялил поверх взлохмаченных волос собачий колпак и, поминутно ожидая оклика, направился к своим саням. Увидел свой груз и окончательно успокоился — нет, его из армии не отошлют. При отходе от русской деревни с земляными, залитыми льдом стенами немецкие стрелки кинули к нему за спину примотанную стальной проволокой к толстой доске кургузую бомбарду, несколько кулей пороха и десяток ядер. Не станут же они все это перегружать, чтобы уложить раненых?
Впрочем, мысли командующего армией были куда разумнее пустых опасений простого ливонского раба. Кавалер Иван помнил, что захватить оседлавшую реку деревушку ему так и не удалось, а значит любой отправленный в тыл транспорт — хоть пустые сани, хоть маленький обоз с павшими и тяжелоранеными — будут перехвачены и уничтожены. Вот как откликается нарушение элементарного правила ведения военной компании: не оставлять за спиной вражеских крепостей!
Однако упрямый дерптский епископ не желал признавать никаких правил и законов, и гнал, гнал армию Ливонского Ордена вперед, к Новгороду. А ну, как окажется, что заговор раскрыт, и ливонцев не пропустят в стены древнего города, что тогда? Окрестные деревни и посады армия, конечно, разорит. Но как потом возвращаться с ранеными и добычей по оставшейся непокоренной земле?
Больше всего получившему отличное образование сыну великого магистра хотелось взять священника под стражу, и держать где-нибудь в отдалении, а самому неспешно и правильно провести кампанию от начала и до полной победы, но… Но из идущей сейчас по реке тысячной армии четыре сотни составляли именно епископские, «монастырские» латники и рыцари, именно епископ выделил для похода две пищали и заплатил ландскнехтам, оставшимся осаждать упрямый Гдов. И вряд ли его вассалы так уж спокойно отнесутся к аресту своего господина и станут исполнять приказы орденского командующего. Приходится выбирать между общепринятыми законами ведения войны и численностью своей армии. Откажись он выполнять прихоти проклятого священника — тот сразу уведет половину войска.
Одно хорошо — после этой стычки он сможет посадить на коней еще шестерых ливонских рыцарей. Из числа тех, что начинали поход, переправившись через озеро на лодках, в надежде заполучить лошадей уже здесь, захватить их в богатых конюшнях Гдова и окрестных русских деревень.
— Как вы себя чувствуете, барон? — командующий армией заставил своего жеребца, изрыгающего из ноздрей клубы пара, подступить к Аугусту де Толли.
— На удивление неплохо, господин кавалер, — слегка улыбнулся ливонец. — Ничего не болит. Разве только усталость напала.
— Вы поедете верхом, или мне приказать освободить для вас повозку?
— Конечно, верхом! — возмутился дворянин. — Я пока еще не куль с просом!
— Рад вашей бодрости, — кивнул командующий и повернулся к раненым крестоносцам. — А вы, господа?
— Мы еще и ленц удержать сможем! — за двоих ответил Мартин де Бартельс, которому русский кистень сломал левую ключицу. Кирасу с него кнехты уже сняли, а руку подвязали к груди. Возможно, удержать копье дворянин действительно бы смог, но вот поводья — вряд ли.
— Хорошо, — сделал вывод сын Кетлера. — Тогда починку ваших доспехов мы оставим до вечера, а пока продолжим путь.
Он сделал знак трубачу, легонько тронул длинными шпорами бока своего коня. Над замерзшей рекой прокатился низкий переливчатый гул — похоже, от русских холодов замерзла даже музыка. Передовой отряд, полностью собранный из крестоносцев и их оруженосцев, двинулся дальше по реке.
Стоило всадникам миновать русичей, как оставленные уложить погибших рыцарей на сани кнехты тут же ринулись к погибшим врагам, сдергивая с них валенки, срывая ремни с оружием, шлемы, расхватывая теплые налатники.
Строй следующих за тяжелой конницей оружных сервов тоже рассыпался, все кинулись за своей частью добычи — и к тому времени, когда к месту схватки приблизился обоз, мертвецы лежали уже совершенно голыми. Оказавшийся невольным свидетелем этой сцены де Толли схватил оруженосца за руку. Самому ему в седло было не подняться, требовалась помощь — но при мысли о том, что эта грязная свора станет хватать его своими руками потомственному дворянину становилось и вовсе муторно.
— Пусть уходят, — махнул он здоровой рукой. — Грязные ландскнехты.
Четыре сотни грабителей обобрали трех павших воинов в считанные мгновения и отряд, снова собираясь в строй, побежал нагонять крестоносцев. Потянулся обоз. Первые повозки, груженные пищалями и ядрами, трогать никто не стал — и так слишком тяжелы. А вот сани, заваленный гусиными тушками кнехты остановили, раздвинули мороженную птицу к краям, а посередине положили барона фон Кетсельворда. Второму крестоносцу и ливонскому рыцарю пришлось разделить одну повозку с убоиной.
— Эй, раб! — окликнул серва баронский оруженосец. — Иди сюда!
Бронислав, оглянувшись на орудующих в его санях кнехтов, пошел на зов.
— Помоги господину подняться в седло.
Де Толли, как ливонцу, боевого коня не пригнали, предоставив обходиться трофейной рыбацкой лошадью. Единственное, к чему снизошли крестоносцы, помня древность рода, превышающую всю известную и неизвестную историю Германии, так это позволили выбрать скакуна первому.
Но, хотя рыбацкий жеребец явно имел где-то в прошлом породистые корни, да и сейчас оставался весьма крепок, под седлом ходить не привык и от всадника норовил отступить. Пришлось оруженосецу держал коня под уздцы, пока дворянин, ступив в стремя, пытался с помощью раба подняться наверх — но сил раненого и сноровки взятого в поход монастырского раба на это не хватало.
— Прослав, Харитон, помогите! — позвал в помощь соседей Бронислав.
Сервы неспешно выбрались из саней, благо обоз все равно стоял, а лошади отогревались под попонами, оставили поводья, подошли ближе, скинув с голов кожаные чепцы, низко поклонились:
— Чего желаете, господин барон?
— Вы меня знаете? — удивился дворянин.
— Из Сапиместки мы, — отважно высказался Харитон. — Вы к нам часто наезжаете.
— А, понятно, — кивнул де Толли. — Помогите в седло подняться.
Совместными усилиями дворянина удалось-таки поднять на спину жеребца. Он с облегчением ухватил поводья, собрал их в кулак.
— Зря вы, господин барон, — не удержавшись, покачал головой Бронислав. — Коли без доспеха в седло не сесть, так лучше и вовсе несколько дней полежать.
— Что бы де Толли в боевом походе в повозке отлеживались? — гордо вскинул подбородок рыцарь. — Да мои деды в гробу перевернутся! За последнюю тысячу лет такого ни разу не случалось!
Прослав только головой покачал и зашагал к своим саням. Мертвых крестоносцев уже сложили вместе с мясом, причем три телячьих полти кнехты перекинули из саней Бронислава к нему. Серв спорить не стал, а лишь подумал, что не мешало бы забросать их сеном — авось забудут. Бомбардиры про мясо не думают, а кашевары про повозку с бомбардой тем более могут и не вспомнить. Он скинул попону с Храпки обратно в сани, на туши и тряхнул поводьями, одновременно помогая кобылке тронуться, потянув сани за полоз вперед:
— Н-но, пошла!
Лошадка на удивление легко сдвинула груз и Прослав с облегчением опрокинулся в повозку — на ходу не страшно.
Оруженосец барона тем временем вел жеребца рыцаря под уздцы, не обгоняя обоза, но и не отставая от него. Дворянин, оставшийся без тяжелой кирасы и без копья, тем не менее неустойчиво покачивался в седле, словно оказался в нем впервые в жизни.
— Не доедет никуда барон, — покачал головой серв. — Как есть не доедет. Хотя и гордый. Умрет, но ко мне не ляжет.
К Прославу, на свежее сено, между бомбардой, несколькими чугунными и тремя шматами заиндевевшей телятины барон Аугуст Курт Михаил де Толли действительно не попал. Его положили к Харитону, среди мешков с ячменем. Потому, как примерно через два часа пути он начал клониться вперед и в конце концов тяжело шмякнулся с седла вниз.
Сервы перепугались сильно, остановили сани и, забыв про лошадей, кинулись к дворянину, подняли на руки, отнесли на мешки, укрыли большущим овчинным тулупом, который рыбак взял ради трескучих зимних холодов, но пока обходился.
— Никак помер барон?
Оруженосец, на время забыв разницу в происхождении и положении своем, выхватил меч, поднес клинок к губам господина. Промороженная сталь подернулась легкой дымкой.
— Жив, — с облегчением кивнул воин и размашисто перекрестился. — Видать, кровь все еще сочится, вот и слабеет. Коли сегодня не спечется, к утру преставится. А перестанет истекать — за неделю на ноги станет. Рана сама не страшная. Просто широкая.
Мнение де Толли более никто не спрашивал, поскольку у него не оставалось сил даже стонать, и весь свой дальнейший путь барон проделал на простых мужицких санях.
Скоротечная схватка задержала армию от силы на полчаса. С раненых сняли доспехи, перевязали, убитых сложили на повозки и воинская колонна двинулась в дальнейший путь. Хорошо промерзшая Пагуба, лед которой звонко откликался на удары шипастых подков тяжелых рыцарских коней, еще несколько миль шла прямо на север, а затем круто повернула и повела захватчиков прямо на восток, в глубину русских земель.
Еще несколько часов пути по берегам реки стояли высокие деревья, но постепенно они стали мельчать, раздвигаться в стороны, уступая свое место коричневым колосистым камышам. Вскоре горизонт и вовсе очистился. Лишь отдельные темные рощицы тут и там поднимались над широкими заснеженными полями, да частые густые камышовые заросли указывали на то, что вокруг лежат не ушедшие на зимний отдых пашни, а бездонные, непроходимые большую часть года топи.
Молодой командующий быстро понял: армия рискует остаться на ночь наедине с холодом и объявил привал задолго до заката — как только войско поравнялось с небольшим лесистым островком. Кнехты тут же принялись за дело, срезая охапки камыша, раскладывая его толстым слоем по льду, расставляя поверх островерхие белые шатры. Простым сервам, призванным к оружию по воле своего господина, подобных удобств не полагалось, но они имели полное право зарыться в хрусткие коричневые стебли хоть с головой и норовили приготовить себе постель помягче и погуще. На островке застучали топоры: большой армии требовалось много дров. Сухостоя на всех не хватало но если костер разгорится, то на него можно бросать и сырой лес. Пламя подымит, потрещит, поругается на своем огненном языке — но сожрет все.
Соседи по деревне — Прослав, Бронислав и Харитон, воспользовавшись ситуацией, порубали себе в котел сразу двух жирных гусаков. Возмутившемуся было пожилому кнехту, отвечавшему за припасы, указали на необходимость отпаивать раненого барона горячим густым бульоном, и тот отмахнулся — делайте, что хотите. Оруженосец родовитого ливонца долго маялся, не зная, куда податься: оставаться в одной компании с рабами ему не позволяло благородное происхождение, но и бросить господина и уйти к остальным дворянам он не мог. Преданность победила, он остался — хотя и ходил поблизости, гордо вскинув подбородок и даже пытался отдавать какие-то распоряжения.
Паренек лет шестнадцати, скорее всего, являлся кем-то из дальних родственников, отданных, по древнему обычаю, барону на воспитание. Очень может быть, что для недавнего пажа это был первый поход. Из доспехов он имел только разукрашенную золотыми завитками выпуклую кирасу, новенький «рачий хвост» и прямой меч на широкой кожаной перевязи. Он никак не ожидал чуть не сразу остаться без господина и сейчас толком не знал, что делать: прочие рыцари и в мыслях не имели что-то советовать, а уж тем более — приказывать чужому вассалу. Потому и пытался юный дворянин с дрожью в звонком голосе заставить обозных людишек выполнять свою волю — чтобы убедиться в готовности рабов выполнять призы исходящие от него, а не от господина барона. Сервы де Толли, хотя и кивали, скидывали шапки и приговаривали:
— Слушаюсь, господин, — тем не менее преспокойно продолжали заниматься своим делом.
Однако постепенно все образовалось: пришедшие из общей колонны баронские кнехты привычно поставили шатер, поднесли камыш, дрова. Запылали костры, распространяя вокруг себя волны тепла. Один из воинов, почтительно поклонившись, поднес пажу большую деревянную миску с горячим варевом.
— Господина барона нужно перенести в шатер, — в последний раз попытался отдать хоть какое-то распоряжение юный дворянин.
— Его сапиместкие сервы горячим бульоном отпаивают, господин, — мягко ушел от прямого отказа воин. — Он у них в меховые тулупы завернут, на мягком сене лежит…
— Ладно, не тревожьте больного, — отмахнулся оруженосец, понимая, что его опять не послушаются. — Пусть отдыхает.
Он уже предвкушал, как сейчас по телу растечется горячее тепло от еды и горящих вокруг палатки костров, а воздух внутри самого парусинового шатра станет по-летнему жарким. И тогда он сможет уйти внутрь и лечь спать с поистине королевскими удобствами.
«Распорядиться нужно, чтобы дежурных у костров оставили, — подумал он, но потом махнул рукой. — Сами догадаются».
Неподалеку весело ржали лошади. Распряженные, расседланные, облегченные от доспехов скакуны, отогнанные в сторону от лагеря — чтобы куч своих людям под ноги не рассыпали, сейчас жизнерадостно кувыркались в снегу, дрыгая в воздухе тонкими длинными ногами, наскакивали друг на друга грудью. Впрочем, некоторые уже успели набаловаться и теперь стояли парами, положив морды на круп друг другу.
Примерно так же вела себя и почти тысяча коней, резвящихся на льду Луги в шестидесяти верстах от ливонского лагеря. Шестидесяти: это по прямой. А если следовать хитрым изгибам двух превратившихся в зимние дороги рек — то получалось и все сто двадцать, если не больше.
Зализа довел свой отряд до Раголиц — накатанной за многие века дороге от приморских селений и портов к Новагороду, спустился еще на несколько верст, до облюбованного боярским сыном Старостиным обширного наволока и скомандовал привал. Бояре расседлали коней, отпустив их на отдых под присмотром двух десятков воинов, а сами стали обустраивать лагерь: рубить лапник, подтаскивать бревна сухостоя, разводить огонь.
Иноземцы, быстро поднявшие над еловой подстилкой яркие разноцветные купола вызвали всеобщее веселье — уж больно забавно выглядели домики из китайского шелка высотой от силы по пояс взрослого человека.
— Эй, сарацины, — не выдержал один бояр, ополчение которого подошло в Замежье позже остальных. — Вы, говорят, и избы такой высоты ставите? А коней научили ползком в стойла забираться?
Молод, стар ли насмешник, угадать с виду было невозможно, потому, как оторачивающий шлем мех чернобурки закрывал лицо чуть не до глаз, снизу поблескивали изморозью окладистая бородка и густые усы, и на всеобщее обозрение выставлялись только озорные глаза, да раскрасневшийся, как чисто вымытая редисина, нос.
— Ты внутрь загляни, — миролюбиво предложил Костя Росин. — Там же тепло, как в избе, стоит пять минут подышать.
Надо сказать, что члены клуба «Черный Шатун», провалившиеся в шестнадцатый век в середине лета, до зимы особо разбогатеть не успели, а потому, спасаясь от мороза, кутались кто во что горазд: кое-кто сплел лапти, под которые намотал кучу всякого тряпья, кто-то точно так же приспособил поверх кроссовок поршни. Кто-то догадался набить в штаны обрезки шкур, из-за чего они надулись, как галифе и выпирали множеством углов. Поверх доспехов и летних курток были накинуты старые, никому не нужные волчьи, лисьи и медвежьи тулупы, овчинные душегрейки. Одним словом, сам вид пришельцев из далекого двадцатого века веселил всех окружающих, а заскучавшим за время перехода боярам был нужен как раз не разумный аргумент, а повод для насмешки. Потому-то почти сразу с другой стороны послышался не менее ехидный голос:
— Эй, сарацины, правду говорят, вы в поход баб берете, чтобы за спины их прятаться?
— Да как ты…
Но рык Юры Симоненко, поднявшегося от раздуваемого костра во весь свой двухметровый рост легко перекрыл звонкий девичий голосок:
— А хочешь, я с полсотни шагов с завязанными глазами в кончик носа тебе попаду? — предложила Юля, и перекинул из-за спины колчан.
В отличие от большинства одноклубников, она не поленилась за несколько вечеров сшить себе из подаренных окрестными боярами «сарацинам» старых тулупов и шуб меховой костюмчик из штанов на лисьем меху и короткой куртки такого же меха. Овчинная островерхая шапка была подарена такой, как есть, да еще Юле, одной из немногих, оказались впору чужие стоптанные валенки. Так что, бывший член сборной Союза по стрельбе из лука выглядела заметно лучше своих товарищей.
— А коли промахнешься? — уже менее бодро поинтересовался боярин, не решаясь отступать перед угрозами обычной девки.
— Если промажу, любое твое желание выполню, — пообещала Юля вытягивая лук и накладывая на тетиву свою, привезенную еще из дома стрелу.
— У меня много желаний, — многозначительно предупредил воин.
— А то теперь не важно, — плотоядно улыбнулась Юленька. — Мне глаза кто-нибудь завяжет?
— Нет, это неправильно, — неожиданно встрял в разговор паренек в надетом поверх полушубка просторном колонтаре. — Как можно девицу позорить, если она из лука хуже других стреляет?
Юля презрительно прищурилась в сторону молодого воина, что в Замежье как-то подвозил пущенную в березу стрелу, но боярина уже поддержали другие помещики, вовсе не желавшие смертоубийства:
— Правильно новик латынинский говорит! Девиц позорить нам не с руки! Пусть другую меру назначат!
— Коли девка хуже меня стреляет, — предложил боярин, едва не поплатившийся простреленным носом за длинный язык. — Пусть весь поход при моем костре кошеварит, и место для ночлега застилает!
— Е-ес! — встрепенулась Юля. — А если я лучше, пусть он для меня весь поход жратву готовит! А постель, хрен с ней, сама разложу.
Уговор был поддержан множеством одобрительных выкриков. Теперь, вроде, ни о смертоубийстве, ни о позоре речи не шло — но один стрелок, попавшийся в кашевары другому, обещал стать хорошей темой для будущего веселья, кто бы ни оказался проигравшем.
— Куда стрелять станем? — расчехлил налучье боярин.
— А вон сосна с раздвоенной макушкой на другом берегу, — указала спортсменка. — Вот в развилку метить и станем.
Среди бояр прошел восхищенный гул. Луга вместе с наволоками — заливными лугами, не зарастающими лесом, составляла в ширину никак не меньше двухсот прямых саженей или шести сотен шагов.
— Ты до нее хоть дострелишь? — криво усмехнулся боярин. — И запомни, кашу я люблю разваристую, но без воды. А в убоине костей быть не должно, но хрящи мне нравятся.
— Стреляй, или рыбу чистить отправлю, — посоветовала девушка.
Боярин отбросил бобровый налатник, тряхнул правой рукой, как бы расслабляя ее. Тихо зазвенела двойного плетения кольчуга на коротком рукаве. Наруча воин не носил — лишняя тяжесть, коли долго саблей махать. Меньше устанешь — дольше проживешь. Неожиданно скинув шапку, он подставил морозному воздуху рыжеватые кудри и мгновенно помолодел. Пока на виду оставалась только не очень густая, длинная с проседью борода, да жесткие усы, бледные бесцветные глаза, да кончик носа, боярин выглядел лет за сорок, но теперь больше двадцати пяти он никак не тянул.
Перекинув колчан со стрелами через правое плечо, он взял лук в левую руку, поднес его к груди, внимательно вглядываясь в далекую мишень. Очень медленно опустил правую руку в колчан, плавно извлекая оттуда стрелу, накладывая на тетиву. Снова на мгновение замер, а потом резко вытянул левую руку вперед. Когда она ушла вперед на всю длину, а лук согнулся в крутую дугу, пальцы правой руки разжались, и моментально скользнули вниз, в колчан, выдергивая следующее древко. Рука как раз успела вернуть лук к груди, и заранее выточенный паз лег точно на тетиву.
Вторая и третья стрела успели устремиться к цели еще до того, как первая впилась в разрисованную снежными узорами кору, а за ними умчались четвертая и пятая. Мужчины отряда, столпившиеся у него за спиной одобрительно взвыли.
— Вот так, — кивнул боярин, заканчивая демонстрацию мастерства коротким выдохом. Из пяти стрел две вошли в ствол в оба отростка над развилкой, одна впилась заметно ниже цели, а две исчезли в темном лесу. — И сыто мне разводи погуще! Коли захочу воды похлебать, так и скажу.
Воину было чем гордиться: на расстоянии, в общем-то запредельном для точного выстрела, он вогнал в цель три стрелы из пяти. Ввпрочем, неудивительно — выросший в семье потомственных служилых людей, он уже в три года пытался таскать по избе отцовский кинжал, подражая баловству старших братьев с саблями, в пять был посажен в самое настоящее седло и впервые попытался выстрелить из боевого лука. В десять — достаточно уверено отбивался от взрослых противников, а в шестнадцать — ушел на Литву в свой первый военный поход. И если он смог попасть в цель всего три раза — добросит ли вообще до нее стрелу тощая иноземная девка?
Но боярин даже не подозревал, с какой садисткой жестокостью будут готовить олимпийский резерв в спортивных школах наползающего из далекого будущего Советского Союза. Засунув в обширный карманы на животе грубо сшитые — терпения не хватило — рукавицы, Юля натянула куцые спортивные перчатки: всего два пальца одеты в кожу на правой, и вовсе один — на левой руке. Затем вскинула легкий угольно-черный лук, попробовала пальцами капроновую тетиву. Улыбнулась, опустила колчан на землю выбрав из него белоснежную стрелу из березы с острым граненым наконечником, встала в позицию, широко расставив ноги.
Несколько минут она выжидала, следя за вьющимися над рекой снежинками, принюхиваясь к воздуху и зачем-то высунув язык. Потом легким движением натянула оружие, на несколько мгновений замерла…
Тын-н-нь — тетива пластикового лука не звякнула звонко, как боярская, а низко, басовито запела, а сам лук медленно качнулся вперед, словно не был зажат в руке, а крепился к ней на шарнире. Под самой развилкой, взявшись словно ниоткуда, выросла новая длинная оперенная ветвь.
Юля наклонилась, достала следующую стрелу, натянула лук.
Тын-н-нь — стрела впилась в сосну на расстоянии пары ладоней от предыдущей. Третья — вонзилась чуть ниже, четвертая и пятая — по сторонам от первой.
— Вот так, — укоризненно сказал кто-то в повисшей тишине. — А ты в ста шагах в зайца попасть не можешь.
Мужчины громко, с облегчением, захохотали.
— Это неправильно, — густо покраснел боярин. — Она по одной пускала, а я все дружно!
— Давай, — независимо пожала плечами Юля, аккуратно убирая лук. — Только не забывай: рыбу нужно начинать чистить с хвоста. Судака желательно сперва взять за хвост и голову и хорошенько дернуть в разные стороны. А окуня обварить кипятком.
Боярин что-то тихо неразборчиво пробурчал, кинул колчан на снег, оставив в руках только одну стрелу, начал целиться.
— И потрошить ее надоть, — внезапно вспомнили чуть в стороне.
Воины снова развеселились. Лучник на несколько мгновений закрыл глаза, открыл и отпустил тетиву. Стрела впилась в ствол. Он облегченно перевел дух, взялся за следующую. Есть! Она вошла прямо в середину выращенного девушкой пучка! Но уже третья выпущенная им стрела мелькнула в развилке и умчалась куда-то в глубину леса. Боярин безнадежно махнул рукой — пропал последний довод в оправдание поражения.
Теперь, поддавшись азарту, русичи чуть не все взялись за саадаки, и устроили сосне форменный расстрел. Однако, к стыду своему, большинство было вынуждено признать, что вступивший в соревнование боярин владеет этим искусством куда в большей степени, чем они.
Зализа в общем веселили участия не принимал, усевшись посреди медвежьей шкуры, кинутой поверх толстого слоя лапника и задумчиво поигрывая маленьким ножичком. Немного позади, явно подражая опричнику, сидел, положив на колени бердыш, Нислав. Разве только лапнику под ним было поменьше, да вместо шкуры выручал от холода довольно поношенный медвежий тулуп.
Впрочем, бывший милиционер вел так себя явно не специально. Просто несколько лет службы в патрульно-постовой службе приучили его выполнять порученное дело четко и до конца. Потому, что от этого иногда зависела жизнь совершенно посторонних людей, а время от времени — жизнь товарищей. И еще потому, что невыполнивший приказа мент моментально оказывается крайним в самых неожиданных неприятностях. Разумеется, в прежние времена он иногда позволял себе некоторые шалости вроде как покатать на казенной машине и потискать в темном проулке девок, надавать по шее зарвавшемуся пацану или вытряхнуть у пьяного из кармана явно ненужные тому деньги — но это только в моменты спокойного патрулирования без особых спущенных сверху приказов. Но если ему говорили: до утра смотреть в третье слева окно крайнего дома — он смотрел, каким бы идиотом сам себе при этом не казался.
Шестнадцатый век в этом деле никак не отличался от двадцатого. Тоже патрулирование, те же заморочки. Разве только теперь его отец-командир назывался государевым человеком и смотрел на мелкие «подработки» достаточно спокойно. Разумеется, пьяных с «лишними» деньгами тут не встречалось — царь-батюшка, говорят, позаботился о том, чтобы «пьяные» копейки прямым ходом утекали в казну. Но девки смотрели на патрульного даже с большим подобострастием и не раз ночевали с ним в ароматных стогах. Опричник не то что про «чистые руки» не говорил, но и мелкими подношениями запросто делился. Местные крестьяне иногда еще лично Ниславу то монету, то курицу подсовывали с просьбой жалобу свою барину подробнее пересказать.
Правда, хотя подарки Зализа временами и принимал, но в деле государевом еще ни разу интересов Руси не предал — что при проверке засеки, что при облаве на тропах или дорогах при известии о татях или лихих людях. Здесь опричник и на топоры не моргнув глазом шел, и на просьбы откупиться не поддавался. А лихим людям было за что мошну развязывать: просто подозрительных или под приметы попадающих они в Копорье, в допросную избу свозили, где дыба милиционеру одиножды на глаза попалась и очень не понравилась; ну, а если кто «с поличным» попадался, то ни о каких «КПЗ» и адвокатах разговору и вовсе не возникало… Петля, да сук покрепче — и все недога.
Нислав успел усвоить, что заменил рядом с Зализой целый отряд, ранее ходивший в засеку и патрулирующий окрестные земли — а потому, получалось, доходы получал сразу за всех. Так что, местом своим бывший милиционер дорожил, в полной мере перенес на него принципы прежней службы, да и инициативу порой пытался проявить. Как-никак, здесь и прибыль некоторая есть — что при отсутствии оклада штука весьма приятная, и сам при деле. А коли добавить, что сеять-пахать он отродясь не умел, кроме школы, срочной службы и школы милиции ничего не изучал — то потерять свое место только потому, что окликнувший его опричник вдруг не обнаружит штатного телохранителя за спиной Нислав очень не хотел. Так что на творящееся неподалеку веселье он внимания не обращал, а сам потихоньку зыркал глазами в стороны. Может все вокруг и спокойно — но по службе положено.
Пожалуй, теперь уже и вовсе не существовало более рядового патрульно-постовой службы Кировского РУВД Станислава Погожина, а был служилый человек, поднятый с земли на государеву службу местным опричником. И человек этот уже сам давно называл себя Ниславом.
— Есть будешь, Семен? — подошел Феофан и протянул крупный шмат запеченного над огнем мяса, положенного на длинный ломоть хлеба.
— А это откуда? — удивился Зализа, отвлекшись от своих раздумий.
— Так я вас, почитай, два часа ждал, — усмехнулся боярский сын Старостин. — Стрелять пока не разучился.
— Ну, спасибо, — взялся за угощение опричник, а Феофан перевел взгляд на бывшего милиционера.
— Нислав! А тебя Матрена, никак, решила больше не кормить? Чего не трапезничаешь?
— Готовить некогда, — поморщился милиционер, качнув бердышем.
— Может, тебя тоже на кошт взять? Моим смердам все равно, что на семерых, что на восьмерых варить. Только ты тодыть котомку-то развязывай. Делись, чем в общий котел войдешь.
— Да, — спохватился Зализа. — Там Алевтина тоже снарядила…
— Не, Семен, — вскинул руки Феофан. — С тобой разговор другой. Тебе я, теперича, вроде как сам оброк возить должен. А Нислава пусть Матрена снаряжает, коли в примаки взяла.
— Хороший ты охотник, Фена, — кивнул опричник, прожевывая очередной кусок горячего мяса. — Жениться тебе надо.
— А жениться-то почему?
— Так, нравишься ты мне. Мне бы таких феофанчиков, — Зализа отмерил ладонью над землей немногим больше полусажени, — штучек пять при себе заиметь.
— Ах ты! — бывший черносотенец с места кинулся на своего друга, но опричник, даром что в юшмане и с мясом в руках, успел распластаться так, что боярский сын пролетел над ним, всего лишь сорвав налатник.
Нислав моментально вскочил, вскинув бердыш:
— Что происходит?
— Вот-вот, — довольный реакцией Феофана, кивнул Зализа. — Ты сперва человека моего накорми, а уже потом душегубство замышляй.
— Купцы едут, — скользнул взгляд поднявшегося на ноги боярина по реке. — Гости торговые.
Но если Феофан Старостин сообщил про показавшийся на реке санный обоз с известной долей безразличия, то Зализа недовольно поморщился. Про такую возможность он заранее не подумал, и предстоящая встреча с неведомым пока хозяином ему нравилась.
Даже в обычном селении проходящее мимо войско всегда вызывает беспокойство. Но им хоть сказать можно, что к Гдову выступаешь, далеко на запад и для здешних земель сия тревога безвредна. Однако купца этим не проймешь. Товар в обозах казны стоит немаленькой, стен каменных вокруг него нет. А потому гость торговый — тварь пугливая. Весть о близкой войне способна намертво перекрыть торговлю по реке на половину зимы. И виноватым окажется он, государев человек Семен Зализа со своими глупыми задумками.
Пока обоз подтягивался к воинскому лагерю, по быстро тонущей в сумерках реке, Зализа переместился со своего одинокого места к костру, на котором людишки Феофана уже закончили готовить. Смерды немного передвинули лапник и снова прикрыли шкурами. Теперь опричник мог, по крайней мере, пригласить нежданного гостя сесть погреться у огня, а не морозить его посреди поляны. Да и стемнело уже изрядно, а пляшущие языки огня давали хоть какой-то свет.
Бояре успели настреляться вдосталь, и теперь последние из них возвращались с того берега с собранными вокруг мишени и выдернутыми из ствола стрелами.
Парень в колонтаре, долго круживший вокруг Юли, наконец решился задать вопрос:
— Скажи, боярыня, а вправду амазонки себе правую грудь выжигают?
— А ты, никак, пощупать хочешь? — вскинула брови девушка.
— Нет, нет, — шарахнулся паренек.
— А зря, — хмыкнула Юля. — Ладно, иди сюда.
То ли их разговора никто не услышал, то ли все достаточно поразвлеклись, но никто над латынинским новиком насмехаться не стал. Он послушно приблизился к девушке, не сводя глаз с ее груди.
— Тебя как зовут?
— Глеб Латынин, Никитин сын.
— Ты куда смотришь, Глеб? Вот туда посмотри! — Юля указала на истыканную за вечер сосну. — Лук есть?
— Да.
— Стреляй.
Парень помялся, но спорить не стал. Вытащил из висящего на боку колчана лук, наложил стрелу, сосредоточился и рывком вытянул вперед левую руку. Звонко тренькнула тетива, а стрела мелькнула в чащу где-то далеко, далеко левее сосны.
— Ну и как, Глеб, сильно тебе отсутствие груди помогло?
— Ну, не все так…
— Ты куда смотришь? — Юля, тяжело вздохнув, кивнула. — Ладно. Попадешь с этого места в сосну, дам потрогать.
— Так… Темно уже…
— Ну, извини, — развела руками девушка и повернула в сторону своих товарищей.
— Боярыня!
— Ну, чего тебе еще?
— А вторая… Тоже стреляет?
— Нет, она поет.
Подойдя к выстроившимся полукругом палаткам, Юля нырнула в желтую, извернулась внутри и высунула голову в круглый входной клапан:
— Инга, что-то ты и вправду давно не пела.
— Холодно чего-то, — поежилась та.
Зима заставила-таки певицу расстаться с коротким красным платьем и переодеться в обычное местное одеяние с огромным количеством длинных юбок, душегрейку и тулуп. Правда, но голове ее вместо положенного платка плотно сидел малахай с пушистыми беличьими хвостами над висками. Зато небольшой размер ноги позволил Инге, как и лучнице, одеть местные валенки.
— Вот именно, — поежилась Юля. — Холодно, голодно, повыть охота. У-у-у.
— Ну так поешь, чего скулить-то? — не выдержал Росин. — Каша на всех сварена.
— Не-а. Меня тут и без вас один тип покормить должен, — она перевернулась на спину зажмурилась и негромко запела:
— Ты в ритм не попадаешь, — любезно сообщила певица.
— Ну и что? Зато громко, — и Юля продолжила:
— Поела бы ты, Юленька, — попросил Игорь Картышев.
— Если честный, сам принесет, — улыбнулась девушка:
— А поутру они вставали! — не выдержав глумления над музыкой, продолжила Инга. — Кругом примятая трава. Да не одна трава примята, помята молодость моя!
От природы могучий, да еще хорошо поставленный в училище имени Гнесина голос в вечерней тишине прозвучал так, что казалось, разверзлась небо и на воинский лагерь обрушился глас небесный, мелко задрожали сосны и закружился в морозном воздухе невесть откуда посыпавшийся снег.
— Класс, — удовлетворенно кивнула лучница. — Твоим голосом, Инга, горные породы дробить можно.
— Голос как голос, — обиженно пожала плечами певица. — Ни один нормальный профессионал, между прочим, в микрофон не поет. Нет еще в мира зала, который не перекрывал бы обычный человеческий голос.
— Сейчас — это точно, — с изрядной долей ехидства согласилась Юля. — О, и вправду идет!
Побежденный в соревновании боярин, смущенно приглаживая рыжие кудри левой рукой, в правой нес большой ломоть хлеба с разложенной на нем снедью — похоже, мелко нарубленным мясом. Ноздреватая хлебная мякоть пропиталась мясным соком почти насквозь, и издавала соблазнительный запах богатого застолья.
— Я, пожалуй, вылезу, — решилась Юля, сглотнув слюну.
— Вот, боярыня, — воин протянул ей угощение. — Готовить сегодня все равно уже темно.
— Ничего, поход длинный, — «утешила» его лучница и принялась за трапезу.
Правда, ела она не мясо с хлеба, как все воины, а хлеб вместе с мясом, чем опять смутила боярина — но тому отступать было некуда, и он, немного выждав, пригладил русую курчавую бороду, пощипал себя за усы и спросил:
— А муж-то твой кто?
— Муж, — чуть не подавилась лучница. — С чего ты взял, что я замужем?
— Так, — окончательно запутался боярин, — годов тебе, поди, уже двадцатый. В поход пошла. Не одна же?!
— Слыхала, Инга? — обрадовалась девушка. — Двадцатый, говорят, пошел. Бяда.
В двадцать лет она еще только бросила сборную, порвав с большим спортом раз и навсегда — но хвастаться этим эпизодом своей биографии отнюдь не собиралась.
— Так что мне по-твоему, боярин, в монастырь теперь идти?
Воин промолчал. По его мнению, именно так и следовало поступить честной девушке, которой родители до восемнадцати лет так и не нашли мужа. Если, конечно, она не хотела, чтобы вскоре о ней, как о всякой старой деве, начали расползаться дурные сплетни.
— Тебя звать-то как, кормилец?
— Варламом меня зовут, боярина Евдокима Батова сын.
— Вот и познакомились, — кивнула лучница. — Меня можешь просто Юлей звать, во мне боярской крови нет. Сам-то ты давно женат? Тоже, вроде, не мальчик?
— Рано мне еще, — покачал головой сын боярина Батова. — Не остепенился еще, двором своим еще не обзавелся.
— М-м! — возмутилась Юля набитым ртом, вскинула палец, торопливо дожевала, и только после этого выплеснула недовольство: — Мне, значит, в монастырь, а тебе еще рано?!
— Так ведь мне, — не понял сравнения боярин, — мне еще поместье у государя заслужить надобно, али еще как добыть, дом, двор поставить, хозяйство завести. Это вы, бабы, на все готовое приходите. Вам потребно только дом под руку взять, да детей мужу рожать.
— А кормить? — с этими словами Юля снова вцепилась зубами в хлеб.
— Ну, следить, чтобы готовили хорошо, — у боярина оказался совсем другой взгляд на понятие «домохозяйки».
— Вообще, в этом что-то есть, — неожиданно согласилась спортсменка. — А то мучайся потом в общаге с дитятей и одной стипендией на троих.
— А-а… — боярин Варлам задумался над услышанной фразой, пытаясь уловить ее сокровенный смысл, а лучница доела предложенное угощение и отошла в сторону, вытерла руки о снег. Когда девушка вернулась, воин протянул ей кожаную флягу, спрятанную в шитый бисером мешочек. — Испей, пока теплое.
— Сладкое, — облизнула губы Юля, возвращая флягу. — Спасибо. И чехол красивый. Кто вышивал?
— Была… Знакомая, — сгреб бороду в горсть боярин. — Лихоманка забрала.
— Извини, — впервые за вечер смутилась сама спортсменка.
— Лет пять прошло… — тряхнул головой воин. — У меня просьба к тебе, боярыня Юлия. Не позорь ты меня, возьми другой откуп. К чему тебе мое кашеварство? Ни тебе поесть, ни мне покоя.
— А чего же мне тогда с тебя брать, стрелок? — развела руками лучница. — Это ты для меня сразу много желаний придумал. А мне что просить?
— Назначай, откуп боярыня, — твердо попросил сын боярина Батова. — На все согласен. Избавь…
— Ну, не знаю… — вздохнула Юля. — Ладно. Позорить тебя я и так не хотела. А откуп… Откуп потом придумаю. Согласен?
— Согласен, — с хорошо заметным облегчением кивнул воин и, снизив голос, спросил: — Скажи, боярыня, а как получается у подруги твоей так громко петь?
— Ага, — кивнула Юля, — как откуп разрешили, он сразу про подругу вспомнил!
— Не про нее спрашиваю, — замотал головой боярин Варлам. — Про голос.
— Голос у нее легальный, попрошу без намеков, — заявила спортсменка. — Господом даденый, отцом Никодимом благословленный. Поет она, и очень хорошо. Инга, спой пожалуйста!
— Не буду, — покачала головой девушка. — Холодно.
— Варлам, дай ей свою флягу. Там компотик еще горячий.
Воин вздрогнул — так вот, просто по имени, его называли только дома, в семье. Но вслух ничего не сказал, снял с пояса флягу, протянул Юлиной подруге. Та взяла, немного попила, вернула.
— Спасибо. Привкус медовый, приятный.
— Сыта, — кратко пояснил боярин.
— Спой, Инга.
— Не хочу. Настроения нет.
— Ты же певица, Инга! Ты всегда должна хотеть!
— Нет, — поморщилась та. — В другой раз.
— Ну ладно, — махнула рукой Юля. — Тогда я сама спою. Любишь песни, Варлам?
Боярин, улыбаясь в густую бороду, кивнул.
— Сейчас, — лучница закинула голову к темному ночному небу и старательно заскулила тоненьким голосом:
— Перестань, пожалуйста, — взмолилась певица. — Уши вянут, и слова все переврала.
— А как нужно?..
Зимний день короток. Сумерки неспешно сгущались над покрытой прочным ледяным панцирем рекой. Куда спешить? От тьмы не уйдешь, и она все равно завладеет всем: и реками, и лесами, и заснеженными полями, и огородившимися высокими стенами селениями. Разве только кострам ночь оставит в жертву небольшие светлые круги. Ей не жалко, все равно под ее властью — весь мир.
Зализа сидел у огня на медвежьей шкуре, по-турецки скрестив ноги, и продолжая поигрывать своим маленьким ножом, перебирая его между пальцами, перекидывая из руки в руку, отпуская и снова ловя, не давая долететь до земли. Пламя испарило изморозь с его бороды, согрело доспех и теперь красными отблесками играло на начищенных пластинах юшмана, придавая опричнику невероятно зловещий, кровожадный вид безжалостного монстра.
Подошедший с реки купец, невысокий, но широкоплечий — скорее всего благодаря богатой шубе из пушистой куницы — увидев воеводу, аж поежился и неожиданно низко поклонился, зажав в руке высокую нерпичью шапку:
— Здрав будь, боярин Семен Прокофьевич.
— И тебе здоровия желаю, гость дорогой, — кивнул Зализа. — Садись к огню, угостись, чем Бог послал, расскажи, кто таков, из каких земель, откуда и куда путь держишь?
То, что купец знал его по имени, опричника не удивило. Коли по Луге дела свои торговые ведет — не может не знать.
— Нынче я из Персии, Семен Прокофьевич. Милостью государя нашего Ивана Васильевича, по Волге наши струги ходят ноне невозбранно до самого моря, и торговля стала ох как хороша, — вежливо, без особого подобострастия выразил свое благожелательное отношение к власти купец. — Привез по осени бумагу сарацинскую, доспехи и оружие кузнецов тамошних, а так же шелка невесомые. Хочу, пока зимний путь стал, лишний товар в Ганзу перепродать, а то летом туда ходить недосуг.
Купец засунул руку за ворот огромной шубы, способной вместить никак не меньше трех взрослых людей и извлек резную деревянную шкатулочку, открыл крышку и ловким отработанным движением выдернул оттуда невесомое шелковое покрывало. Покрывало раскрылось в воздухе и, паря над шкурами, стало неторопливо опускаться вниз. Таким же умелым жестом гость сдернул его к себе, не дав коснуться земли и опустил назад в шкатулку. Хлопнула, опустившись, крышка и купец, слегка склонив голову, протянул ее опричнику.
— Прими от меня скромный подарок, Семен Прокофьевич, не чини обиды. Я, Кондрат Логинов, сын Василия, много хорошего о тебе слышал.
— Ну, спасибо, гость дорогой, — принял подношение Зализа. — Стало быть, из Новагорода путь свой держишь?
— Из него самого, Семен Прокофьевич. Волхов, почитай, до самого дна опять промерз, ладьи на берегу весеннего солнца ждут. Вот, решил пока мелочной торговлей побаловаться. Двенадцать саней всего в обозе, да еще пара людишек на подхвате.
«Пара людишек на подхвате» почти наверняка означало двух доспешных всадников при оружии, а то еще и с рогатинами. Да и те, что на санях, наверняка тоже из бывалого люда: трусы за тридевять земель с товаром не ездят. И сразу возник у опричника вполне резонный вопрос: а сам-то торговец нигде по пути не поозоровал? Хотя, если с Новагорода идет, то плохого дела сотворить не мог — негде. Тут всего-то, почитай, полтора десятка верст, да и дорога накатанная. Давно бы погоня по следу шла, дабы татя в допросной избе на дыбу подвесить.
— Что слышно в городе хорошего, Кондрат Васильевич?
— Мор черный наконец-то ушел. Почитай, несколько недель никто не кашляет. Построены две церкви, деревянная на Скудельницах во имя Жен Мироносиц и каменная на Печерском подворье во имя Одигитрии Богородицы.
— А плохих вестей до Новагорода не доходило?
— У низовских опять смута какая-то в Москве, сеча случилась недавно с литвинами. А так все спокойно…
Теперь о роду-племени торгового гостя можно было не спрашивать. «Низовские» — именно так новгородцы называли весь остальной мир. Все московские, киевские и владимирские смуты, войны, татарские набеги проходили у них под одним понятием: «у низовских опять смутно», и они запросто могли не заметить смены хозяина московского трона, или опустошительной эпидемии на всей остальной Руси. И хотя дед нынешнего Ивана Васильевича, Иван Васильевич по прозвищу Грозный привел полвека назад под стены Новагорода немалое войско, научив северян называть себя и своих потомков подданными Москвы, нет-нет, да и вспоминали в вольном городе былые времена.
Пожалуй, впервые в жизни опричника порадовало, а не покоробило чванство новгородца. Про болезнь государя они могли ничего и не знать — просто не обратить внимания — и дурных вестей по земле не разносили.
Звонкий голос, разорвавший тишину совсем рядом, едва не оглушил собеседников. Купец от неожиданности пригнулся, да и Зализа, уже успевший познакомиться с голоском иноземной девицы, тоже вздрогнул.
— Что это? — ошарашено поинтересовался торговый гость.
— Девки балуются, — небрежно отмахнулся опричник. — Про купца Баженова к тебе, Кондрат Васильевич, вестей не доходило?
— Ну как же не доходило! — всплеснул руками гость. — Илья Анисимович немалую артель людей мастеровых с собою увел, скобяного товара скупил несчитанно, одних гвоздей два бочонка, да камни мельничные, да сало и жернова. Зерна еще взял полсотни кулев, и хряков много живьем. Сказывают, намедни еще уходить собирался.
— Странно, почто же я его не встретил? — удивился опричник.
— Может, разминулись? Может, он не ввечеру, а поутру отправился?
— Тогда могли и разминуться, — признал Зализа.
— Вы, Семен Прокофьевич, — осторожно поинтересовался купец, — вниз по Луге, смотрю, рать ведете?
— Ни к чему это, — покачал головой опричник. — Луга река спокойная, на ней отродясь ничего не случалось. Просто на смотр поместное ополчение собрал, благо место здесь удобное.
Торговый гость вежливо кивал, но в глазах его затаилось недоверие — незнамо ему, что ли, как смотры проводятся? Уходить ради этого в леса вовсе ни к чему.
— Я вблизи в круг встану, Семен Прокофьевич, — оставив при себе сомнения, испросился купец. — Рядом с ратью ночевать завсегда сподручнее.
Тут ночную темень опять разорвал девичий голос, заставив Кондрат Васильевича испуганно пригнуться и несколько раз перекреститься:
— Свят, свят…
Похоже, Юле удалось-таки переломить упрямство певицы и заставить ее продемонстрировать свои возможности. Говорить что-либо теперь оказалось невозможно и Зализа выразил свое согласие простым кивком. Купец торопливо направился к саням.
Чистый, звонкий и насыщенный голос перекрывал все звуки, раскатываясь на десятки верст в стороны, и далеко в Раглицах не успевший прикрыть сарай мужик удивленно поднял голову, не понимая, откуда доносится девичий голосок, а деревенские собаки откликнулись дружным лаем.
Утро началось со звонкой песни горна. На этот раз он нисколько не хрипел — похоже, отогрелся за ночь у костра. Кавалер Иван стремительно поднялся, передернул плечами, прикрытыми толстой шерстяной рубахой, перекрестился на стоящий в углу палатки складень. Легко выдохнул — изо рта вырвалось облачко пара. Холодно. Хотя, конечно — высокая жаровня за ночь выгорела полностью, а снаружи разводить костры близко к стенам палатки нельзя, загорятся.
Откинулся полог, внутрь устремились орденские сервы, знающие, что командующий армией всегда встает вместе с сигналом трубача. Следом вошел его оруженосец, Курт де Лекс, мальчишка из семьи бедного австрийского дворянина, рассчитывающий честной службой заслужить-таки право вступить в Орден.
— Ночью в лагере ничего не случилось, мой господин, — поклонился Курт.
«Хитры пути твои, Господи…», — подумал рыцарь, глядя на оруженосца и покачивая головой.
Де Лекс по возрасту отставал от него всего на год, но кавалер Иван был крестоносцем, значимым человеком, властителем, а де Лекс — всего лишь оруженосцем, которых принято считать чуть ли не детьми. Паж происходил из древнего дворянского рода — а его господин ни разу не произнес вслух своей фамилии, и жестоко рубился на мечах с одним нахальным бароном, рискнувшем сделать это в его присутствии. Даже обращение «мой господин» появилось из необходимости как-то обходить этот странный момент. И тем не менее, родовитый, пусть и бедный, дворянин носит потасканную кирасу, взятую из пыльной оружейной комнаты Ордена, и держит в руках покрытый тонкой чеканкой и позолотой нагрудный доспех с большим орлом, выгравированным в самом центре. Доспех, предназначенный не для него, а для сына поварихи, которому подчиняются бароны и графы, крестоносцы простые ливонские рыцари.
А все потому, что помощник Великого Магистра Ливонского Ордена Готард Кетлер оказался излишне честным человеком. Он сохранил католическую веру тогда, когда больше половины рыцарей перекинулись к учению Лютера; он сохранил целибат в то время, как все вокруг рвали свои клятвы и брали жен; он сохранил верность единственной женщине, простой горожанке тогда, когда даже те, кто по своей воле захотел вступить в брак, не помнили имен всех своих дам, а возле каждого орденского замка уже скоро сто лет, как пристраиваются дома терпимости. И в конце концов — он не отказался от собственного сына, в то время как это делал хоть раз в жизни каждый мужчина.
Только благодаря честности крестоносца мальчик по имени Иван смог вырасти в достаточно зажиточном доме, получить отличное воспитание в Кельнском университете, а вернувшись назад — вопреки всем существующим правилам и законам стал рыцарем Ливонского Ордена. И не просто рыцарем: он смог, где с помощью отца, где своей волей, получить золото и набрать армию для похода в русские земли, дабы подтвердить свое право на звания и регалии, полученные с помощью всем известного, но так и не поделившегося своим именем родителя.
— Кнехты поднимаются, или еще ползают по своим подстилкам?
— Поднимаются, мой господин, — кивнул де Лекс.
— Хорошо, — кивнул рыцарь, — оставь мою кирасу и помоги одеть поддоспешник.
Сын Кетлера внял совету отца и вместо красивых и дорогих курток и колетов взял в зимний поход дублет из толстого грубого войлока с застежкой на спине и кольчужными накладками под мышками, на груди, и по бокам. Ради возможности носить этот дублет он пожертвовал даже тонкой турецкой кольчужкой, которую всегда поддевал под доспех — на всякий случай. Пожалуй, теперь только эта войлочная рубаха, одетая поверх шерстяной, и спасала его от лютого холода, не давая промерзшей стали прикоснуться к телу. А что она напоминает грубую попону лошади нищего серва — так под железом все равно никому не видно.
— Ну и где они? — недовольно буркнул кавалер, когда оруженосец перестал возиться у него за спиной.
Полог откинулся, словно кнехты дожидались приказа командующего у входа, внесли и поставили на стол блюдо с обжаренном на костре гусем, украшенный темными сапфирами медный кубок и кувшин с высоким тонким горлышком персидской работы. Рыцарь, стараясь хоть как-то соответствовать древнему облику крестоносца, чурался излишней роскоши и обходился в посуде без золота и серебра.
Присев к столу, кавалер Иван сперва выпил бокал подогретого вина, отвернул гусю ногу, крыло, вспорол кинжалом грудь и отрезал немного мяса вместе с похрустывающей на зубах кожей, поднялся, поманив дворянина:
— Курт, давай.
Рыцарь отлично знал, что если не дать оруженосцу несколько минут для завтрака, то собирающие шатер рабы моментально сожрут все, не оставив де Лексу ни косточки. Тот торопливо перекусил, растер гусиный жир по рукам — чтобы не так мерзли, налил себе вина, выпил. Теперь настала пора заняться одеждой.
Кнехты кинулись убирать стол, походный складень с иконами, сворачивать постель, а Курт тем временем, приложив господину на грудь его красивую кирасу работы итальянских мастеров, поднял наспинник, перекинул через плечи ремни, стянул половинки доспеха поверху, затем по бокам. Отошел за ножными доспехами, а командующий поводил плечами, привыкая к новому состоянию.
Помимо огромной стоимости, любые цельнокованые доспехи объединяла еще одна беда — их следовало изготавливать по фигуре рыцаря. Каждая откованная молотком ремесленника деталь обязана не просто вставать на свое место, а хорошо облегать тело заказчика, не оказаться длиннее или короче, не сжимать и не натирать. Кавалер Иван, а точнее — его отец мог себе позволить выписать из Италии изготовленный по снятым меркам нагрудник, а затем в Саксонии, в самом Дрездене дополнить его всеми остальными, менее заметными, но не менее важными деталями. А вот на оруженосце выданная начетником кираса постоянно съезжала набок, не очень понятно почему. То ли плечи он держал не так, как неведомый уже рыцарь, для которого ее изготавливали, то ли ремни иначе затягивал. При попытке стянуть половинки туже Курт почти совершенно терял способность двигаться, если не стягивать — нагрудник натирал правую ключицу и край шеи сзади, заметно выпирая на левую сторону.
Причем его оруженосец мог хотя бы выбрать то, что подходило ему больше всего остального. А призванным к оружию сервам кирасы выдавались зачастую просто наугад. В лучшем случае они менялись между собой, в худшем — подкладывали под кирасу тряпье или лесной мох, поддерживали ее при ходьбе за края, просто снимали и несли на спине, торопясь одеть только при угрозе схватки. Некоторые и вовсе предпочитали драться беззащитными.
Курт принес латные башмаки с наголенниками, сбоку надвинул их на ноги и с внутренней стороны застегнул на крючки. Хорошие башмаки — если не считать того, что под них можно одеть только пару плотно облегающих ногу суконных чулок, и с началом морозов у рыцаря постоянно мерзли ноги. С налядвенником было проще — фактически он постоянно лежал сверху на ноге и мастер сразу снабдил его толстой, мягкой ватной подбивкой, оказавшейся к тому же и достаточно теплой. Настала очередь латной юбки: она состояла из двух полотнищ, собранных из металлических пластин и крепилась к подолу кирасы шестью широкими ремнями — разумеется, закрывая их сверху от возможного режущего удара. Сын Кетлера плечами чувствовал, как заметно потяжелел, но тут ничего не поделаешь — полный максимилиановский доспех стал единственной достаточно надежной защитой от столь часто свистящих над полем боя мушкетных пуль, да и в сече надежно защищал воина.
Для завершения обмундирования ему оставалось совсем немного: плотный шерстяной подшлемник с нашитой, чтобы не сползала со своего места, кольчугой; широкое стальное ожерелье с воротником, закрывающим шею и широкими краями, спускающимися поверх кирасы. К ожерелью с обеих сторон толстыми ремнями пристегивались наплечники с уже приклепанными к ним наручами и налокотниками. Наруч, кроме того, застегивался еще и сбоку, изнутри. Двадцать две заклепки, ни одна из которых за весь год ни разу не вылетела из своего гнезда и ни приржавела на месте, обеспечивали руке достаточную подвижность.
Оставалось одеть только краги, заканчивающиеся сдвигающимися и раздвигающимися черепицей пластинками, скрепленными еще двадцатью четырьмя подвижным заклепками. Почти все. Теперь можно взяться за шлем — новенький остроклювый армет с выпирающим подбородком, горловым прикрытием, двумя большими заклепками, позволяющими сдвигать забрало, небольшой ручкой, за которую забрало проще ухватить неуклюжей латной рукавицей и трубкой на затылке, чтобы вставлять красочный плюмаж. На этот раз рыцарь решился обойтись без шлема, повесив его на приклепанный справа к кирасе крюк для удержания копья в походном положении.
— Вам помочь дойти до коня, мой господин? — поинтересовался оруженосец, но кавалер только презрительно отмахнулся: еще не хватало!
Уверенной походкой он вышел на улицу, вдохнул оказавшийся после палатки неожиданно морозным воздух, огляделся: без шлема окружающий мир казался неожиданно большим и широким. Одни кнехты, бросив догорающие костры, уже собирались в походную колонну, другие лихорадочно заканчивали грузить на сани свернутые палатки господ рыцарей. Но, что неприятно поразило командующего, дерптский епископ уже возвышался в седле, в своем черном меховом плаще — настолько длинном, что одновременно он мог служить и попоной для гарцующей под седлом лошади. Можно подумать, он ждет пробуждения лагеря чуть не с самого вечера!
Священника окружало семеро конных воинов, одетых в коричневые и синие суконные гарнаши с длинными рукавами. Кавалер подумал о том, что снизу у них наверняка поддеты или кирасы, или кольчуги — но внешне небольшой отряд выглядел подчеркнуто мирно среди сверкающей железом армии.
Кавалер Иван, придерживая левой рукою рукоять меча, решительно направился к своему коню, также одетому в железо, оглянулся на оруженосца и кнехтов. Те подбежали, помогли ему вставить ногу в стремя, потом дружно подняли наверх. Высокая лука седла надежно зажала воина спереди и сзади, приняла на себя часть тяжести доспеха. Сын Кетлера перевел дух, снял с крюка шлем и перевесил его на седло. Курт подал лэнс и побежал к своей лошади. Рыцарь установил копье вертикально, закрепил его за крюк, легонько кольнул шпорой коня, направляя его к священнику.
— Нам еще долго бродить по лесу, господин епископ? — громко спросил он. — Помнится, именно вы взяли на себя обязанности проводника.
— Нам осталось пересечь два озера, господин кавалер и пройти по одной протоке. Я думаю, сегодня к вечеру мы выберемся на Лугу. Если, конечно, не станем ожидать заката здесь.
— Не станем, — на щеках командующего заиграли желваки. — Трубач! Играй поход!
Разумеется, еще не все кнехты успели уложить палатки своих господ на повозки, и часть лошадей все еще бродят без седоков — ничего. Через час-другой нагонят и встанут в общий строй. Впредь наука: укладываться быстро, а не тянуть со сборами до полудня. Покамест армия находится в диких необжитых лесах, можно поменьше беспокоиться о враге и побольше — о дисциплине.
Зализа проснулся от звука коротко тренькнувшей тетивы, откинул край медвежьей шкуры и выглянул наружу. Бояре в большинстве уже успели подняться, тут и там горели костры, над наволоком полз запах горячего варева. Опричник вздохнул и выбрался из теплого логова наружу.
С луком баловался латынинский новик — видать, не давало ему покоя мастерство тощей иноземки. Купец Логинов, выстроивший свои сани в круг на лужском льду, разворачивать обоз явно не собирался и тоже разводил огонь. Оно и понятно. Его полтора десятка людишек от татей али скоморохов, может, и отобьются, но против армии, естественно, не выстоят. А потому пристроиться к поместному ополчению торговому человеку было очень с руки.
— Не отстанет, — понял Зализа. — Пока к Пагубе не свернем, так и останется за спиной висеть.
— Эй, Семен! — окликнул его боярский сын Старостин. — Подходи, каша поспела.
Это дело упускать было нельзя, и опричник немедленно извлек из спрятанной в валенок тряпицы свою изрядно погрызенную, но все равно любимую ложку. Потому, как Нислав тоже оказался принять в общую артель, у котла все восемь человек не помещались, и пришлось строить круг — первый воин зачерпывал гречневую кашу с длинными мясными волокнами, отходил в сторону и, прихватывая губами разваренную крупу, отходил в конец очереди. К тому времени, когда он снова приближался к котлу, ложка как раз опустошалась и пора было зачерпывать новую.
— Ты мои припасы в общий котел тоже сосчитай, — сказал Феофану опричник, когда в котелке показалось дно. Опричник тщательно облизал ложку завернул ее назад в тряпицу и добавил. — Не назад же мне их везти? Только это мы на вечер отложим. А пока пошли седлать.
Бояре разобрали из табуна на реке своих коней, уложили на место скатки и котомки, затянули подпруги и вскоре все поднялись в седло. Зализа неторопливо двинулся вперед, по уже изрядно проторенной купеческими санями дороге.
Торговый гость Кондрат, как он и предполагал, пристроился в хвост колонны, благо излишне погонять упряжных лошадей не требовалось — опричник вперед не торопился. Так, не походным маршем, а неспешным ленивым шагом рать двигалась еще часа два, пока после очередной излучины впереди не открылся довольно протяженный участок реки. Здесь Зализа и вовсе остановился.
Его нагнал Феофан Старостин, остановился рядом, немногим впереди Нислава. Чуть позже подъехали соседи — бояре Мурат и Иванов, пристроились с другой стороны, не решаясь прервать раздумья государева человека.
— А ладно стреляет иноземка, — неожиданно вспомнил Дмитрий Сергеевич. — Хорошо, что мы летом их не нагнали. Половину витязей бы изранила.
Опричник повернул к нему голову, и боярин Иванов тут же поинтересовался:
— Так пошто стоим, Семен Прокофьевич?
— Нислав, — вместо ответа повернулся к своему телохранителю Зализа. — Ерошинского новика найди. Скажи, нужен.
К тому времени, когда бывший милиционер высмотрел в воинской колонне знакомое лицо и поманил паренька за собой, к опричнику успели подтянуться купец Логинов со своими «подхватными людишками» одетыми в толстые тегиляи и еще несколько взрослых, опытных бояр.
— Рассказывай, — приказал Зализа новику, объехавшему его спереди. — С самого начала. Что я приказал?
— Пройти отцу с нами до Гдова. И гонцов посылать, коли все в порядке.
— Откуда?
— От Бора, с Пагубы перед устьем, от Лядов, ну и самому отцу возвращаться, коли все ладно будет.
— Как вы шли?
— Перед Раглицами первый раз остановились, потом в Бору заночевали, и отец меня назад послал. Дальше я не знаю.
— Когда новик вернулся? — поинтересовался боярин Батов.
— Позавчера ввечеру, — ответил Зализа.
— За день Пагубу всю пройти можно, — почесал нос рукоятью плети Феофан. — А то и назад вернуться.
— Это да, — согласился боярин Батов. — День туда, день назад. Вернуться должен уже вестник. Давно вернуться. Что делать станем, Семен Прокофьевич?
Зализа молчал. В памяти его с внезапной ясностью всплыло предсказание невской нежити: «Чую я, кровь проливается на рубежах земли русской, у большого озера в той стороне, где садится ввечеру Ярило ясное. Чую, не остановится ворог у стольного града, пойдет дальше, смерть и муки неся». Опричник не верил в то, что Орден рискнул вторгнуться в русские пределы — но никак, никак не мог вытряхнуть из памяти страшные слова.
Дерптский епископ ехал впереди в гордом одиночестве, и сыну Готарда Кетлера время от времени начинало мерещиться, что ветер под ногами коня священника дует не в ту же сторону, как по всей реке, а начинает кружиться вокруг него, вздыматься вверх и опадать обратно. Да и сам властитель западных берегов Чудского озера с кем-то явно разговаривал. Или он просто молился? Правда, за все время похода одинокий всадник не перекрестился ни разу.
Но вот епископ неожиданно натянул поводья и остановился, оглядываясь на собранный из крестоносцев головной отряд:
— Впереди первое из озер, господин кавалер, — сообщил он и указал на чахлые полупрозрачные заросли за невысоким сугробом. — Оно откроется сразу за ними. Но на этих озерах часто рыбачат местные чухонцы. Они могут нас увидеть.
— Пусть смотрят, — с кривой усмешкой кивнул командующий и громко обратился к дворянам: — Господа кавалеры, настало время дать возможность отличиться нашим оруженосцам. Пропустите их вперед, и пусть покажут, на что они способны.
Отряд замедлил шаг, разомкнулся, давая дорогу полусотне легко вооруженных всадников. Их кони не носили доспеха, сами воины из защитного снаряжения ограничивались только кирасами и, иногда, поножами. Но зато в руках у них красовались смертоносные длинные копья, а на поясах висели длинные мечи.
— Давай, Курт! — приободрил он проезжающего мимо де Лекса. — О нашем приходе в эти земли не должна знать ни одна живая душа!
Кони и люди, успевшие замерзнуть долгим зимним утром, с одинаковым удовольствием перешли на широкую рысь, разгоняясь над замерзшей рекой и вихрем вырвались на широкий белоснежный простор озера Врево. Два темных пятна примерно в миле друг от друга на сахарно-чистом зимнем просторе не увидеть было невозможно, и конники, разделившись на два неравных отряда, ринулись в атаку, стараясь оказаться между чухонцами и недалеким от них лесом.
Рыбаки, занятые вытягиванием из проруби длинной сети и перебором улова, по сторонам особо не смотрели, и никакой опасности от утекающей в глухие необитаемые леса Пагубы не ожидали.
Первыми под удар попались двое рыбаков, занимавшихся своим делом на западной стороне озера. Определить их возраста было невозможно — длинные, но без седины, волосы и бороды у обоих свидетельствовали лишь о том, что они ужо давно не дети, но еще и не старики. Распарившиеся, они скинули тулупы на спину понуро свесившей голову лошаденке, оставшись лишь в кожаных, до пояса, бахилах и коричневых холщовых рубахах с длинными рукавами. Мужики дружно тянули за веревку с множеством крупных узлов — уже затягивая снасть обратно под лед. На санях высокой серебристой горкой лежал свежий улов, и многие красноперые рыбешки все еще продолжали трепыхаться, не веря в свою близкую кончину.
— Ой, а енто сызнова хто? — удивленно выпрямился один, увидев накатывающийся конный отряд только тогда, когда всадники уже огибали его немудреную повозку.
Вместо ответа один из воинов с восторженным выкриком вогнал граненый наконечник копья ему в грудь и промчался мимо, оставив холодное древко в теле еще стоящего на ногах, но уже мертвого врага. Второй рыбак, оглянувшись, успел отреагировать быстрее, поднырнул под копье и кинулся в сторону, бежать, перескочив через узкую установочную прорубь — но он был один, а оруженосцев желающих показать удаль и мастерство — больше десятка. Потому, вместо чистого поля несчастный увидел перед собой сразу трех несущихся на него с копьями наперевес чужаков. От смертного ужаса он заорал во все горло и попытался остановить несущий гибель наконечник руками, и даже вроде смог отпустить его от груди вниз, но копье все равно вошло ему в живот, разрывая и выворачивая на лед внутренности, откинуло в сторону, прямо на прорубь. В чистой прозрачной воде, медленно уходя вниз, стали расплываться бурые кровавые разводы.
— Ты видел? Нет, ты видел? — громко спросил Курт де Лекс, спускаясь со своего коня. — Я вогнал ему лэнс точно в сердце! Он рта раскрыть не успел!
Молодой воин поднял копье, в несколько рывков выдернул его из тела и принялся снегом счищать кровь.
— А мой как орал ты слышал? — захлебываясь от восторга, отозвался другой оруженосец. — Он и крутился, и уворачивался, но я его все равно достал!
Остальные всадники, которым похвастаться оказалось нечем, просто столпились вокруг саней с рыбой и следили за происходящим у другого края озера. Там язычники услышали предсмертный крик, успели осознать опасность и кинулись врассыпную. Один по дикарской своей глупости даже заскочил в сани и принялся погонять лошадь — словно на повозке можно убежать от верхового.
Первым из троих рыбаков погиб тот, что кинулся к близкому лесу. Нагнавший его оруженосец очень красиво, и даже изящно вонзил свое копье ему между лопаток, причем вогнал не на половину древка, как де Лекс, а лишь самый кончик — ровно настолько, чтобы убить, но чтобы ленс не застрял и его удалось сразу вытащить обратно.
Вторым попался тот, что удирал на санях. Пару раз оглянувшись, он понял, насколько быстрее мужицкой повозки скачут преследователи, спрыгнул с нее — но споткнулся, несколько раз перекувырнулся, и больше не вставал, поскольку рядом с ним уже начали стучать в лед кованые копыта. Наверное, язычник надеялся, что с высокого рыцарского седла достать его мечом не удастся, или что его примут за мертвого и не тронут — но один из всадников опустил копье и пришпилил рыбака ко льду — уже без всякого изящества, просто по необходимости.
Дольше всех прожил молодой безбородый и безусый паренек, бездумно кинувшийся бежать вдоль вытянувшегося на несколько миль озера. За ним погнались такой же юный Фридрих фон Фосс, пятый сын в довольно известной дворянской семье и виконт де Поншартрен, которого отец, граф Монфор Симон Адольф желал воспитать настоящим воином, а потому доверил Ордену. Родовитые дворяне, скача в двух десятках шагов позади язычника, долго обсуждали, кому из них надлежит нанести смертельный удар — пока рыбак сам не рухнул на снег от усталости. Оруженосцы приблизились, остановились рядом. Паренек попытался встать, сделал пару шагов, упал на колени, окончательно обессиленный. Атаковать такую жертву по всем правилам воинского искусства ордынцам показалось скучно, поэтому они просто потыкали ему в спину мечами и повернули к своим.
Дорога освободилась — и воинская колонна уже вытягивалась неспешным шагом на лед озера, больше не боясь быть обнаруженной неприятелем.
— Лошадь, что ли из упряжи вырезать? — задумчиво предложил один из оруженосцев. — Будет заводной конь.
— Оставь, — посоветовал де Лекс. — Все равно кетлеровский сын кому-нибудь из пеших ливонцев отдаст. Пусть начетник разбирается.
Рыцарские пажи поскакали в сторону головного отряда.
Ехавший первым дерптский епископ внимательно вглядывался в стену леса по левую руку. Поначалу она казалась неразрывный, но вот внимательный взгляд священника обнаружил просвет, черный всадник повернул туда, удовлетворенно кивнул и призывно махнул рукой. Протока со странным названием Быстрица, соединяющая два озера начиналась именно здесь.
Зализа не верил, что Орден смог проникнуть в русские пределы, никак не выдав своих намерений ни торгующим в Ганзе торговым гостям, ни собирающим в Ливонии дань монахам, ни православным священникам, что наверняка предупредили бы единоверцев о грядущей опасности. Не верил. Но знал он и то, что самые глупые правила поведения рати в походе продиктованы большой кровью, пролитой русскими людьми во многих землях. Одно из них гласило: внезапно исчез разъезд — считай, что там подкрадывается враг. Веришь, не веришь — а обычай соблюдай.
— Боярин Мурат, — повернул он голову к осевшему в Северной Пустоши татарину. — Бери своих смердов и сыновей, да скачите по Луге на день пути вперед.
— Вестника прислать, али как? — хищно оскалился шуйский волостник.
— Вестника ты в Бор зашли, пусть про мой дозор поспрошают. А сам, встретишь, не встретишь, кого всем разъездом к вечеру назад возвращайся.
— Понял, Семен Прокофьевич, — татарин поворотил коня и разбойничьим посвистом стал сзывать своих витязей.
— А ты, Дмитрий Сергеевич, — повернулся Зализа к боярину Иванову, пройди две версты ниже по реки и поставь по обоим берегам ратников в засеку.
— Сделаю, Семен Прокофьевич, — кивнул тот.
— Феофан, разбивай лагерь. В слепую я ополчение не поведу.
— Это верно, Семен, — боярин Старостин отправился выполнять распоряжение.
— Так что, Семен Прокофьевич, — не очень уверенно спросил купец, внезапно ощутивший себя в самом центре военной компании. — Гуляй-город рубить?
— Гуляй-город? — переспросил опричник, и вспомнил еще одно очень важное на войне правило: лучше сделать лишнее, чем оказаться без необходимого. Зализа вздохнул, и уверенно кивнул: — Рубить!
Воинская колонна опять свернула на широкий наволок. Бояре скидывали на заснеженную землю котомки и чересседельные сумки, расседлывали коней, пуская их порезвиться на снежном просторе. А вот купец на этот раз ушел с реки и, высматривая между соснами просветы или срубая невысокую поросль, стал заводить обоз в лес. Углубившись на пару сотен саженей, работники Кондрата Васильевича принялись спешно разгружать товар. Впрочем, несколько людишек уже начали выбирать сосенки в полобхвата толщиной и умело рубить их под самый корешок.
В это самое время на Кауштин луг, рядом с недавно поставленными избами селения опричных иноземцев, ломая растущий по сторонам нахоженной тропки ивняк начали одни за другими выкатываться тяжело груженые сани, послышались громкие мужские голоса, заржали кони. На тихом заснеженном поле внезапно стало шумно и тесно. Нежданные гости накрывали коней попонами, некоторые вовсе распрягали, грмко переговаривались, шутили и смеялись.
Пожалуй, единственное, что утешало стоящего в воротах Сашу Качина, оставленного в опустевшем поселке с пятью женщинами и шестью мужиками — это то, что нежданные гости размашисто крестились на крест поселковой часовни, снимая шапки и низко кланяясь, а не рвались под крыши, следуя извечному русскому правилу: накорми, обогрей, баньку стопи, а уж потом вопросы задавай.
Бани в поселке, впрочем, все равно еще не имелось.
Когда из леса появился, верхом на коне, купец Баженов, Илья Анисимович, Качин наконец-то почувствовал облегчение и даже, поддавшись общему настроению, широко перекрестился.
— Вот и прибыли! — остановившись у края зарослей, приободрил Илья Анисимович все идущих и идущих из заснеженного леса мужиков. — Здесь и отдохнете.
Саша, оглядев массу саней, людей и лошадей, с непривычки показавшуюся несчитанной, двинулся к купцу. К тому времени, когда он добрался до Баженова, тот уже объяснял чернобородому крепышу в красном зипуне и мохнатой бесформенной шапке:
— Лес боярин дозволяет рубить невозбранно. Но дабы на дело шло, а не баловства ради! Скотину хозяевам в сарай пока сгоните, он ноне пустой стоит. Каши и зерно туда же сгрузите, на кошт хозяин вам выделять станет. За пару дней управитесь с делами артельными, и с Богом, за дело.
Заметив Качина, купец неторопливо спустился на землю, вежливо поклонился:
— Здрав будь, хозяин.
— Здравствуй, Илья Анисимович, — постарался точно так же поклониться Саша. — А Кости нет. Его опричник в поход увел.
— Знаю, — кивнул купец. — Через Замежье обоз вел, с боярыней встретился. Неладно, сказывала, на западном порубежье.
Баженов оглянулся на отошедшего к остальным мужикам крепыша и предложил:
— Пойдем в дом.
Из угощения у провалившихся в шестнадцатый век одноклубников имелись только брусничный чай, да печеная рыба — но Илья Анисимович знал, к кому попал, а потому на застолье и не рассчитывал.
— Стало быть, так, — вдумчиво сообщил он Качину, распахнув на груди епанчу и продемонстрировав хозяевам дома атласную с соболиной оторочкой душегрейку: — Пополонок они уже получили, более им ничего не плати, пока дела не покончат. Артельного ты видел, я ему наказывал хозяина слушать во всем.
— Ну да, — засуетился Качин, — я тут прикинул, как все устроить надо.
Купец довольно усмехнулся, увидев, что рисунки начертаны на серой рыхловатой бумаге сделанной в его присутствии. Стало быть — не плоха, пусть иноземцы мануфактуру налаживают, должен пойти товар. Однако смотреть ничего не стал:
— То артельному покажи. У нас уговор: две мельницы по вашему наущению поставить, амбары для товара. Избу большую, какую скажешь, стекло варить. Печник наперво артельщикам очаги сложит, а потом тебе, для стекла, каковую спросишь.
Саша, пожав плечами, положил чертежи на стол. Сейчас он остро сожалел, что всех остальных мужчин отпустил за дровами. Его, как подавшего идею стекловарни и соображающего в строительстве, оставили разрабатывать, как это называется, «эскизный проект». И вот нате вам — вместо инженера внезапно оказался прорабом.
— Скотина и каша твоя, — продолжал загибать пальцы купец. — Коли споро работать станут, выдавай им на кошт по хряку в два дни и три меры крупы на день. Заленятся — пусть и харчуют меньше. Себе можете брать невозбранно, вам о деле думать надобно, а не косых по лесу ловить, али карасей на реке. Сегодня-завтра артель не трогай, пусть устроятся. А опосля к делу ставь.
— Понял, — покорно кивнул Качин.
— Теперь вот, — опасливо оглянулся Илья Анисимович и выудил из-за пазухи два матерчатых мешочка, протянул один Саша. — Это артели по уговору положено. Как все отстроят, отдашь. Две монеты печнику, тоже обговорено. А вот это, — он протянул второй кошель, почти равный по весу первому, — коли сверх уговора нужда в чем застигнет. Только не зевай, какую цену запросят — сбивай вдвое. Вот. А я по реке пущусь, хочу дом навестить. Коли на рубежах неспокойно, надобно Марьяну навестить, жену мою. Саму успокоить, совет какой дать, о деле торговом разузнать. Может, гости приезжали, али грамоту кто присылал. Месяца не пройдет, ворочусь. Думаю, артель к такому сроку едва-едва управится.
— Угу, — Саша подобрал кошели, взвесил в руках. Тот, что предназначался артели, весил раза в полтора меньше.
— Спасибо, хозяин, за хлеб за соль, — со всей серьезность поклонился Баженов, так и не присевший к столу и, нахлобучивая высокую бобровую шапку, поворотил к дверям.
Качин, оглядевшись, торопливо засунул кошели на одну из балок — сучок там выскочил, и получилась изрядная выемка. Выдернул между бревен пук мха, ткнул поверх денег, отступил, посмотрел. Вроде, не заметно. Кинулся на улицу проводить купца, но тот, во главе отряда из двух десятков своих молодцев с зазимовавшей в Замежье ладьи, уже мчался, вздымая снежные вихри, вниз по извилистой Суйде.
Быстрица в длину составляла не более двух миль, и всю ее армия прошла за полтора часа. Когда впереди раскрылся белый простор, епископ опять остановил коня и дождался крестоносцев.
— Впереди, на том берегу, — сказал он, обращаясь к кавалеру Ивану, — стоит деревня Бор. Она как раз посередине между Лугой и озером. Мы сейчас налево повернем, пройдем полторы мили по озеру, и две по протоке, что прямо в Лугу впадает. Если на льду никого нет, то из селения нас не увидят. И по этой стороне, и по той тайно пройдем.
— Господа, — обратился сын Кетлера к дворянам. — Давайте еще раз пропустим оруженосцев. Пусть приобщаются к воинскому делу.
И вновь легкая конница помчалась впереди армии, готовая расчистить дорогу от случайных свидетелей — но на этот раз боги хранили язычников и надоумили не выглядывать в морозный день на широкое рыбное озеро. Следом за легкой конницей двинулась тяжелая. Закованные в железо кони неспешно переставляли по снегу широкие копыта, неся в седлах неподвижные стальные статуи, зажимающие в правых ладонях копья, а левыми придерживающие поводья.
Сын Кетлера, повернув голову, с некоторым недоумением вглядывался в проплывающий над горизонтом крест. Самой церквушки, как и селения, в котором она стоит, из-за расстояния было не разглядеть, но заброшенный на огромную высоту крест явственно доказывал, что здесь живет не пара хуторян, и даже не десяток сервов.
Теперь понятно, почему священник не повел армию к Луге по прямой — из такого селения народ при виде врага не разбежится, как из оставленной три дня назад деревушки. И если за три дня кнехты не смогли прорваться даже в ту земляную крепость, что епископ называл боярской усадьбой, то более крупного города и вправду лучше остерегаться.
Рыцарь поежился. Идти по вражеской земле, оставляя у себя в тылу непокоренные города и селения, тем самым фактически отрезая себе пути отхода и снабжения — и в страшном сне он не мог себе представить, что когда-либо решится на подобное. И чего ради? Ради мифического обещания без боя впустить ливонскую армию в стены Новгорода? Все это выглядело правдоподобным там, в далекой Мяэтагузе, когда он еще не знал, что стены русской приграничной крепостицы вдвое выше стен Кельна, а в земляные валы затерянной среди диких лесов усадьбы можно бить чугунными ядрами месяцы напролет без малейшего толка. И что после каждой, самой мелкой стычки появляются раненые, которых не отправить назад в безопасный лагерь, не расчистив дорогу от подобных крепостей и усадеб, что по мере продвижения вперед обуза становится все тяжелее, что в мерзлой земле не выдолбить могилы для погибших, и они тоже повисают на шее армии непомерным грузом…
Теперь он начал сильно сожалеть, что поддался на угрозы священника и ушел к Новгороду. Ведь силы взять Гдов у него имелись — требовался всего лишь месяц терпения. И усадьбу при правильной осаде удалось бы снести с дороги всего за пару недель. Теперь они, крадучись, обходят новые крепости. Сколько их еще окажется на пути? До Новгорода остается четыре дня дороги. И то, если не выяснится, что какая-нибудь подобная крепостица намертво перекрывает проезд…
Рыцарь легко коснулся шпорами боков своего коня и нагнал проводника:
— Вы уверены, господин епископ, что нам не потребуется на оставшемся пути штурмовать неожиданные укрепления?
— Нет, господин кавалер, — не повернув головы, спокойным тоном сообщил священник. — Сейчас по протоке и по реке мы обойдем Бор. От него и до самых Раглиц на реке нет ни единого селения. Раглицы, конечно, будут куда крупнее Чернево, но их можно без труда обойти. Вокруг них поля, луга. И так до самого Новгорода. Сейчас зима, гиблые места замерзли. Там, где нет леса — пройти можно везде.
— Если нам не откроют ворот города, то нам придется бросить всех раненых и почти весь обоз, — хмуро сообщил командующий. — И даже тогда будет очень трудно дойти назад.
— Откроют, — кивнул священник. — Можете быть уверены.
«Нужно было оставаться у Гдова, — подумал рыцарь. — Пожалуй даже, не стоило вообще соглашаться с прожектами священника. Нужно было дождаться морозов в лагере, пробраться через замерзшие болота между Иван-городом и Ямом, ударить вниз по Луге, а потом вдоль побережья по свежему льду пробраться назад».
Но обратного пути у командующего уже не было.
— Хорошо, сын мой, — негромко начал священник, видя сомнения в молодом крестоносце. — Поскольку план наш близок к завершению, и дабы приободрить вас я открою вам одну тайну. Этим летом мор опустошил Псков и Новгород, и воли к борьбе в этих городах сейчас нет. Мало того, мор поразил и русского царя, а потому сейчас он лежит на смертном одре. Свободный в скором времени трон делит несколько князей, а потому ни один воин из стен Москвы в ближайшие месяцы не выйдет. Как вы видите, наш с вами поход подготовлен достаточно хорошо. Неужели же вы думаете, что покровитель, имени которого нам с вами знать не нужно, не позаботился и о том чтобы не произошло никаких случайностей и в самом Новгороде? Перестаньте сожалеть о невзятых деревнях и недорушенных крепостях. Впереди нас ждет истинная цель, перед которой все прочие победы и поражения блекнут. Для нас главное — просто дойти, и внести в стены города герб Ливонского Ордена. Вы поняли меня, сын мой?
— Да, господин епископ, — рыцарь чуть потянул на себя поводья, и конь замедлил шаг.
Со слов священника сын Готарда Кетлера понял главное: этот поход готовил не только он сам, и не только дерптский епископ, но и куда более весомые силы мира сего. И ему не верилось, что кто-то, кроме его самого или отца мог быть заинтересован в поднятии стяга Ливонского Ордена над башнями русского города. Просто поднятии знамени — поскольку покорять окрестные земли он не имел ни сил, ни времени, да никто и не пытался поставить ему такой задачи. И чем больше крестоносец размышлял над получающимся несоответствием, тем более странным оно ему казалось. По прошествии получаса кавалер Иван отозвал в сторону крестоносцев барона фон Регенбоха и фон Гольца и стал долго и подробно что-то им объяснять.
Протока повернула круто направо, заставив колонну двинуться чуть ли не в обратную сторону, потом стала по широкой дуге заворачивать влево еще полмили пути — и из-под высоких сосновых крон войско стало вытекать на широкую ленту Луги.
— Смотрите! — крикнул литовский рыцарь по имени Хилмун, разворачивая коня, опустил копье и дал шпоры. По правую руку от отряда крестоносцев, всего в сотне шагов, неспешно полз вверх по течению обоз никак не менее, чем из двадцати саней.
Остальные всадники, не дожидаясь приказов, тоже помчались в атаку — но теперь оруженосцы оказались за спинами своих господ. Среди возничих, услышавших за спиной дробный топот тяжелой конницы, началась паника: кто-то, бросив повозку, кинулся бежать к лесу, кто-то, нахлестывая длинными вожжами лошадей, пытался пустить их вскачь, кто-то вскочив на кипы товара, выдергивал из-за пояса топор. Рыцари носились по реке, с хохотом нанизывая визжащих русичей на острия копий, рубя их мечами, затаптывая в снег копытами коней.
Спустя несколько минут развлечение закончилось — тут и там на реке валялись безжизненные, изломанные, окровавленные тела. Лишь на одних санях стоял, вздымая широко расставленные руки с растопыренными пальцами одетый в пухлую шубу купец, да кавалер Хилмун никак не мог наколоть на пику вертлявого русского серва. Тот метался перед конем из сторону в сторону, поминутно оглядываясь и норовя отскочить по левую, неудобную для удара сторону. Одетый в распахнутый на груди тулуп с большими проплешинами в свалявшемся меху язычник шаг за шагом приближался к спасительной черте густого ивняка.
Зарычав от злости, Хилмун отшвырнул лэнс, выхватил меч и направил коня слева от серва, занося сверкающий клинок для завершающего аккорда схватки. В этот миг русич остановился, коротко взмахнул рукой — в воздухе промелькнул темный шарик кистеня и точно ударил в самое уязвимое место каждого рыцаря: в раскрытые ноздри боевого коня, выпирающие из-под ладно откованной маски. Жеребец заржал, пытаясь подняться на дыбы, и тяжело опрокинулся на бок, придавив ногу потерявшему меч ливонцу.
Пока рыцарь, ошалев от удара о землю, хватал руками воздух, злобный коварный серв подскочил ближе, торопливо выдернул из валенка кривой засапожный нож, несколько раз ударил им в щель забрала, потом шустро ощупал пояс рыцаря: шестопер тяжел, кинжал и меч приклепаны на цепочки. Русич вскинул голову, метнул взгляд в сторону столпившихся у обоза ордынцев, тоже растерявшихся от увиденного, приподнял за край кованное ожерелье, резанул под ним ножом, пытаясь попасть по ремням доспеха.
От обоза, обнажив мечи, в его сторону начали разгоняться несколько рыцарей и добрый десяток оруженосцев. Мародер резанул ножом еще пару раз, рванул за край кирасы, увидел подвязанный на тонкую серебряную цепочку кожаный мешочек, ухватил его, рванул к себе и, продолжая сжимать в руке нож, с треском вломился в кустарник, уходя в глубь леса.
Всадники домчались до убитого товарища, но углубляться в непролазную чащу, естественно, не стали. Мужик, отойдя от реки на сотню шагов, остановился, привалился к сосне, пытаясь отдышаться. Немного придя в себя, спрятал нож обратно за голенище валенка, развязал мешочек. Вместо ожидаемого золота там оказался еще сохранивший запах духов кружевной платок, прядь пшенично-золотых волос и ладанка с какими-то опилками. Русич разочарованно сплюнул, отшвырнул его в сторону, успевшую остыть на морозе серебряную цепочку запасливо намотал себе на запястье и, при каждом шаге глубоко проваливаясь в снег, стал пробираться вверх по течению.
— Еще один рыцарь! — в ярости прошептал кавалер Иван и перевел взгляд на сдавшегося в плен купца.
Он кому-нибудь нужен? Проводником выступает епископ, договориться на счет выкупа удастся не скоро, а таскать с собой лишнюю обузу — много дней. Крестоносец обнажил меч и тронулся к пленнику.
— Нет! Не-ет! Господи Иисусу, не надо! — купец понял, что его ждет и упал на колени, закрываясь руками. — А-а-а!
Просвистевший клинок оборвал жалобный вопль, обрубив одну руку и погрузившись от ключицы чуть не до живота. Труп отвалился в снег.
— Надо было шубу с него сперва снять, — разочаровано вздохнул фон Гольц. — Теперь испорчена.
Вид разбросанных тут и там мертвых тел, слегка припорошенных снегом, заставил Прослава поежиться — однако он увидел, как с краю реки рыцарские сервы начинают расставлять шатры и заторопился распрягать уставшую за день Храпку.
— Эй, раб, иди сюда, — подошел заведующий едой кнехт.
— Да нам барона нужно бульоном… — начал было вчерашнюю песню раб кавалера Хангана, но латник небрежно отмахнулся:
— Успеешь. Иди за мной. И ты тоже, — поманил он Бронислава.
Соседи, переглянувшись, послушно двинулись за воином.
— Вот, — подвел их кнехт к паре саней с запряженными в них лошадьми. — Ты за эту отвечаешь, ты за другую. Накормить, напоить, попоной укрыть. В общем, головой отвечаете.
— Понял, господин, — Прослав увидел в одних санях большое кровавое пятно и тут же положил ладони на оглобли других. — Все сделаем.
Поставив порученные ему сани рядом со своими, серв выпряг чужую лошадь, вывел из оглоблей, сунул под морду пук сена. Пошел искать попону. Но вместо попоны рука его наткнулась под сеном в чужой повозке на плотно укатанный тюк. Прослав подтянул его к себе, взглянул и его словно окатило кипятком: парча! Он тут же уронил тюк обратно, испуганно огляделся по сторонам. Но на одного из многих тружеников ливонской армии никто не обращал никакого внимания, всем вполне хватало и своих хлопот.
— Я просто пока отложу, — негромко произнес Прослав, подхватил тюк и, изо всех сил сохраняя спокойствие, перекинул его к себе в сани. Немного выждал… Нет, никто не бежал хватать его за руку, никто не уличал в воровстве и не пытался повесить на дереве.
Он вспомнил, что так и не укрыл конягу, вернулся к чужой повозке, продолжил поиски и наткнулся еще на один тюк. На этот раз — просто холст. Прослав вздохнул с некоторым даже облегчением: невелика кража, и уже почти открыто перенес к себе — должен он навести порядок в доверенных ему санях? Наконец вместо попоны обнаружился донельзя истертый тулуп — им-то и прикрыл от холода незнакомого коня серв, подкинул ему еще сена. Потом отсыпал зерна на постеленную на снег мешковину, а когда лошади захрустели предложенным угощением, прикопал оба найденных тюка на самое днище саней, прикрыл пустыми мешками из-под пшеницы, присыпал сеном. Вроде, если специально не приглядываться, так и незаметно.
Серв мечтательно прикрыл глаза, представляя, какое вызовет изумление, вернувшись домой и выложив на стол этакие подарки! Хотя, наверное, ткань все равно придется продать. Куда им столько? А уж тем более — парчи. Но перво-наперво он все равно похвастается своей богатой добычей.
До чего все-таки хорошо, что он попал на войну! Вот повезло, так повезло! Он вспомнил, как боялся этого ремесла и покачал головой — вот дурень, так дурень! Попросись он с кавалером Ханганом еще в молодости, сейчас, верно, имел бы не одну кобылу, а всю тройку коней, загон для скота поболее, да и дом побогаче. Ну, да чего теперь… В его возрасте в латники подаваться поздно.
Напоив лошадей, он отошел к общему костру, на котором Харитон уже сварил на всех четверых, считая барона, жирную гусиную похлебку. Гусятина опять досталась сервам, а похлебка — дворянину, до сих пор не открывающему глаза, но попадающее в рот варево проглатывающему исправно. Глаза тут же начали слипаться, поэтому Прослав вернулся к своим саням, кинул тулуп рядом с бомбардой, вытянулся во весь рост, положив голову на спрятанные от посторонних глаз тюки ткани, прикрылся другой полой и закрыл глаза.
Но не успел он насладиться забвением, как на плечо легла холодная рука:
— Это твои сани, раб?
— Нет! — испуганно дернулся Прослав и попытался вскочить, решив, что кража обнаружена.
— Тихо! — перед ним стоял рыцарь в доспехах, но без шлема. Над лагерем висела глубокая звездная ночь, со всех сторон слышалось сладкое посапывание. А сено и мешковину над тканью, по виду, никто не трогал.
— Ну, — опять тряхнул его рыцарь, — проснулся? Повозка с бомбардой твоя?
— Моя, господин, — чувствуя в животе наливающийся холодом ком, кивнул серв.
— Запрягай. Только тихо, понял? — крестоносец сложил кулак из толстых стальных пластин и Прослав торопливо закивал. — Запрягай, сейчас выступаем.
— Просыпайся, Семен Прокофьевич, — затряс кто-то медвежью шкуру.
Зализа шумно зевнул, открыл глаза, высовывая наружу голову. Увидел встревоженное лицо татарина и рывком сел:
— Говори, боярин!
— Лагерь ордынский в полдни отсюда, — тяжело дыша, ответил Мурат Абенович. — Немногим ниже Бора по реке.
— От нежить, зараза болотная! — со злостью ударил Зализа кулаком себе в ладонь. — Накликала все-таки!
— Кто? — не понял боярин Аваров.
— Много? — опричник встал, поводил плечами, покрутил руками, развернулся всем корпусом из стороны в сторону, одновременно и просыпаясь, и давая юшману обвиснуть вдоль тела.
— Думаю, больше тысячи будет, Семен Прокофьевич.
— Тебя не видели, Мурат Абенович?
— Как можно? — осклабился татарин. — Я костры посчитал. Две сотни с небольшим. У каждого обычно людишек пять греется. Так и получается, тысяча с небольшим. Палатки видел, но мало. Около двух сотен будет.
— Значит, две сотни рыцарей, а остальное — кнехты, — сделал вывод Зализа, задумчиво покусывая губу.
В общем, соотношение сил его особо не пугало. Если по коннице считать — две сотни ливонской конницы вдвое меньше четырех сотен бояр. Если по кнехтам — то восьми сотням пешцов удара четырех сотен кованной конницы не выдержать. Все вместе — примерно равная сила получается. Пожалуй, даже, ордынцев меньше: после осады Казани, не раз встречаясь с татарскими разъездами и сходив под Тулу, опричник привык, что врага нужно смело атаковать и гнать без оглядки, даже если его больше раза в два или три. Правда, кидаться на ордынцев прямо сейчас смысла не имело. Ночь. Бояр поднимать не выспавшихся, да маршем гнать — устанут. Зачем с усталыми витязями бой начинать, если можно врага прямо здесь подождать, да свежими силами в него ударить?
— Что делать станем, Семен Прокофьевич? — негромко поинтересовался подошедший боярин Иванов.
Хотя ратники, вроде бы, все спали, весть об обнаруженном вражеском воинстве непостижимым образом распространилась среди людей и многие бояре стали подтягиваться к государеву человеку, ожидая его решения.
— А что тут сделаешь, Дмитрий Сергеевич? — усмехнулся Зализа. — Спать будем.
— Как спать? — возмутился кто-то из задних рядов. — Немцы на Руси!
— Спать, — повторил опричник. — Окромя Луги дороги здесь нет, они завтра сами к нам под клинки придут. А коли Бор захотят обложить, оно и лучше. Днем позже подойдем, в спину ударим, а воевода Лютин со стен поможет. Нет пока тревоги, бояре. Людишки Кондрат Васильевича с Божьей помощью гуляй-город срубили из девяти щитов. Завтра поутру Лугу ими перегородим, ливонцев дождемся, да и ударим по ним всею силушкой, до самого Пернова бежать станут.
— Неправильно это.
Бояре поворотились к воспротивившимся плану опричника иноземцам. Костя Росин и Игорь Картышев, выбравшиеся из палатки полураздетыми — просто накинув на плечи даренные тулупы и сунув ноги в самодельные поршни — выглядели рядом с одетыми в железо ратниками не столько странно, сколько забавно. Тем не менее Игорь, кадровый офицер, прошедший Афганистан и успевший «зацепить» Чечню, говорил твердо и уверенно:
— Нельзя так делать, ученые мы уже. Вы им в лоб вдарите, они разбегутся. Потом, как тараканы, из других щелей полезут. Если бить, то насмерть, чтобы никто не ушел. Зачем вам гуляй-город поперек реки? Все равно в конном строю атаковать станете! Его нужно не здесь, его нужно ливонцам за спину выкатить! Чтобы бежать было некуда, чтобы все здесь остались.
— Ладно говоришь, боярин, — задумчиво ответил Зализа, вытаскивая маленький ножичек и принимаясь крутить его между пальцев, потом с огорчением покачал головой. — Ладно говоришь, да трудно исполнить. Коли рано гуляй-город выкатите, ливонцы вас затопчут. Их, почитай, в полсотни раз больше получится. Поздно выкатитесь — и вовсе никакой пользы, ужо разбегутся все.
— Выкатим после того, как вы сечу начнете. Они все вперед смотреть станут, силы туда подтянут. Пока прочухаются, поздно станет.
Но опричник опять покачал головой:
— Две сотни рыцарей, восемь сотен пешцов, да еще обоз. Колонна длинная. Никак не меньше, чем полверсты получается. Вам до начала такого дела еще и в лесу схорониться потребуется. Как на таком расстоянии вы начало сечи услышите?
— Есть способ, — многозначительно улыбнулся Картышев.
— Семен Прокофьевич, — громко попросил бывший милиционер. — Дозволь с иноземцами вместе воевать? На коне с меня пользы мало. Зато в гуляй-городе пищаль к месту окажется. Пять пищалей у нас на всех, отобьемся.
Зализа помолчал еще несколько минут, покусывая губу, потом спрятал ножичек обратно в ножны и кивнул:
— Да будет так! Правым крылом войска командовать я стану, а коли случится со мной что, то боярин Иванов, Дмитрий Сергеевич продолжит. Правым крылом боярина Феофана Старостина назначаю, а коли случится с ним что, боярин Аваров заменит, Мурат Абенович. В гуляй-городе воеводой боярина Росина ставлю, Константина Алексеевича. А буде беда случится, служилый человек Нислав его заменит. Набирайтесь сил, бояре, трапезничайте сытнее. Ратное дело сегодня предстоит. С нами Бог!
Небо начинало потихоньку светать, и ложиться спать Зализа уже не стал. Ему предстояло определить место для предстоящей сечи, вывести в засаду сани с гуляй-городом, обсудить с назначенными в воеводы боярами план будущей битвы.
В утренней суете завтрака и сворачивания лагеря разобраться с численностью и порядком войска было довольно трудно, но когда армия вытянулась в походную колонну, дерптский епископ сразу заподозрил неладное. Поначалу ему показалось, что в колонне кнехтов одетых в плюдерхозы и толстые шерстяные плащи епископских воинов внезапно стало в несколько раз больше. Потом он понял, что все как раз наоборот: меньше стало орденских кнехтов, в их коротких тулупах и широких свободных штанах.
Священник, в сопровождении семи телохранителей, промчался вдоль всей колонны: да, действительно, армия похудела не меньше, чем на две сотни человек! К тому же, рядом с командующим не гарцевали его самые близкие друзья и помощники: крестоносцы фон Гольц и фон Регенбох.
— Демон! — прошептал епископ. — Куда пропали рыцари и кнехты из армии?
— Они торопятся вниз по реке, — детским голоском откликнулся скрутившийся в вихре снег. — Ночью убежали…
Священник оглянулся за следующих по пятам воинов, но они явно ничего не услышали.
— Почему ты не сказал мне про это раньше?
— Ты спал, смертный, — рассмеялась за спиной какая-то женщина. — И ты никогда не приказывал следить за воинами своей армии, — добавил мужской баритон из-под брюха коня.
Дерптский епископ тихо зарычал и пустился в погоню за головным отрядом рыцарей.
— Господин кавалер!
— Я вас слушаю, — юный командующий, понимая, о чем пойдет речь, отделился от крестоносцев и выехал в сторону.
— Я бы хотел узнать, господин кавалер, — сдерживая ярость, негромко спросил священник, — куда исчезли из войска примерно десять крестоносцев и две сотни кнехтов?
— Я вам отвечу, — кивнул сын Кетлера. — Обе сотни Тапской комтурии под командованием десяти опытных рыцарей спустятся вниз по Луге, разорят поселения у самого устья реки и закрепятся там, отрезав крепости Ям и Иван-город от моря. Когда мы захватим Новгород, весь север Руси окажется отрезанным от остальной страны и окажется быстро побежден…
— Ты лжешь! — не выдержал-таки священник. — Тебе безразличны все эти крепости и города! Ты просто отрабатываешь ганзейское золото! Тебе заплатили за истребление плавающих по Балтийскому морю русских купцов, и ради этого ты готов предать высшие цели!
— Да, да, святоша! — так же прямо ответил сын Кетлера. — Я отрабатываю золото Купеческого союза! Мне двадцать лет, святоша, но я не так глуп! Если я нарушу слово и не разорю русские причалы, мне больше никогда в жизни никто не даст на военный поход ни артига! А я не собираюсь становиться нищим бездомным ландскнехтом!
— Глупец! — зашипел, наклонившись вперед, в самое лицо мальчишки епископ. — Ты даже не представляешь, какую миссию нам предстоит выполнить! Твое ганзейское золото — куриный помет по сравнению с этим!
— Какую? Ну, господин епископ, какая миссия может оправдать клятвопреступление?!
Священник осекся. В горячке спора он едва не проболтался о том, что гонит ливонцев к Новгороду не ради пустой славы, а для того, чтобы найти и забрать не очень большую каменную плиту — крышку Гроба Господня, увезенную монголами хана Хулагу из захваченного ими Иерусалима и подаренную Александру Невскому ханом Батыем в знак своего дружеского расположения. Но тогда пришлось бы сказать и то, что ни один из ливонцев живым назад уже не вернется: просто потому, что новгородцы не любят чужих воинов в своем городе. Идущая под флагом Ливонского Ордена тысяча воинов должна удержаться в городе всего несколько дней — до тех пор, пока ошеломленные предательством новгородцы не спохватятся, и не начнут всерьез истреблять впущенных подкупленными боярами, воеводой или купцами немцев. Всего несколько дней — необходимых дерптскому епископу, чтобы найти и вывезти, или хотя бы спрятать священную реликвию.
— Если ваши хваленые лазутчики откроют ворота, — продолжал доказывать свою правоту сын Кетлера, — нам хватит и половины армии. Если нет — нам придется бежать от стен Новгорода вовсе без боя.
Глупец! Он даже не подозревал, сколь могущественные силы тайно поддерживают этот поход, который не может не кончиться успехом. Не подозревал, что твердость его обещаний уже не имеет значения — он все равно почти что мертв. Значение имеют две сотни воинов, уходящие прочь: в стенах города они смогут поддерживать власть Ордена лишних два-три дня — а в деле поиска и укрывания от ортодоксальных священников древней реликвии решающее значение способен сыграть даже один лишний час!
— Немедленно верните кнехтов! — потребовал епископ.
— Нет! — упрямо тряхнул головой рыцарь. — Если я обещал Ганзе истребить русских купцов, они должны бить уничтожены.
— Именем Господа нашего Иисуса Христа приказываю вам, — повысил голос священник. — Немедленно верните уходящие сотни в общий строй.
— Я потом покаюсь и куплю у вас индульгенцию, святой отец, — презрительно хмыкнул сын великого магистра, и дернул поводья, поворачивая морду коня.
— Верни их назад!
— Нет, — рыцарь присоединился к отряду крестоносцев.
— Тогда я сделаю это сам!
Ответа от командующего армией не последовало.
— Верни их, демон!
— Кого? — хихикнул дух Тьмы.
Священник от злости заскрежетал зубами. Демон Тьмы мог целиком и полностью подчинять себе любого смертного — но только одного. Если сын Кетлера достаточно подробно объяснил своим воинам их задачу, то неожиданное требование любого из крестоносцев повернуть назад не произведет на всех остальных никакого действия. Демон может вернуть только одного — но никак не всех! А если кнехты уже знают, что их послали грабить торговые поселения — их сможет остановить только смерть.
— Какой смысл продавать душу, если все приходится делать самому? — прошипел епископ.
— Какова плата, таков и слуга, — рассмеялась в ответ поземка под копытами коня.
«А ведь проклятый рыцарь наверняка рассказал кнехтам далеко не все! — внезапно подумал священник. Посылая отряд разорять мелких речных торговцев, он наверняка не признался, что собирается войти в Новгород! А большой богатый город — это не деревенские коробейники. С городской добычи можно обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь…».
— Нет, я их все-таки верну, — улыбнулся дерпткий епископ, повернул коня и дал ему шпоры, разгоняясь вниз по Луге и увлекая за собой охрану.
По всей видимости, в этом месте в реку впадал какой-то ручей, заболотивший немалую часть наволока и образовавший в лесу треугольную прогалину, ныне скованную льдом. Боярские сотни вошли в нее почти все, до единого всадника. Для боя витязи оставили себе по одному коню, с которых сняли все лишние сумки и котомки. Колчаны, наоборот, набили плотно, насколько было возможно, а многие воины взяли их даже и по два. Рогатины торчали широкими лезвиями вверх за спинами воинов, у кого притороченные к седлу, у кого — закинутые за спину.
Все лишнее — коней, скатки, сумки отвели или отвезли глубоко в лес и оставили под присмотром ерошинского новика и нескольких смердов. Младший сын боярина Ероши пытался спорить и рвался в сечу — но его строго отчитали сразу многие старшие помещики, наказав слушаться приказов государева человека и стоять насмерть там, куда поставили, а не где хочется. Настоящую причину немилости вслух так никто и не произнес: появление ливонского войска и исчезновение боярского разъезда означали то, что отныне и хозяйство вести, и ратников выставлять и продолжать боярский род ерошинский предстояло ему одному — отца со старшими братьями он более не увидит.
Воины молчали. Для большинства предстоящая сеча была не первой сшибкой и, Бог даст, не последней. Но волновались все равно все — теребили темляки сабель, пробовали, насколько хорошо выходит сабля из ножен, на месте ли за поясом кистени, не сбилась ли рогатина у седла, проверяли застежки налатников.
— Идут, — негромко сообщил Зализа.
Из-за далекого речного поворота показалась темная масса, которая неспешно приближалась, с каждым мгновением все четче и четче прорисовываясь в деталях. Вот стали различимы отдельные всадники, вздернутые вверх копья, железные лошадиные маски, сверкающие доспехи всадников и коней, белые длинные плащи.
Следом за передовым конным отрядом двигались на своих ногах пешцы, частью просто с мечами на поясах, частью с длинными пиками, у кончиков которых болтались разноцветные тряпочные кисточки. Красивое зрелище, если не знать, что предназначены они для впитывания человеческой крови — дабы древко после удачного удара в крови врага не пачкалось и по руке не скользило. Дольше полз обоз из нескольких десятков саней.
— Пора, — прошептал опричник.
Он помнил, что по заветам многих и многих воителей воевода в бой идти не должен, а обязан прятаться за спинами ратников и мудрые приказы отдавать. Но Зализа не мог. Не мог он сказать помещику Иванову, вместе с которым не раз парился в одной баньки и мял рыхлых веселых девок, боярину Мурату, с которым самим и его сыновьями сидел за одним столом, боярину Батову, в усадьбе которого не раз оставался на ночлег — не мог он сказать им всем: «идите на смерть!», а сам остаться позади. Первым пойти мог, последним: никогда! Поэтому Зализа сказал просто:
— Пора! — и расстегнул пуговицы налатника.
Меховой плащ скользнул по крупу коня и упал на снег. Примеру опричника последовали остальные бояре, избавляясь от теплой, но слишком тяжелой одежды, которая в бою станет только мешать.
Зализа вытащил из валенка заранее заготовленную стрелу со свистулькой в наконечнике, взял ее в зубы и тронул пятками коня. Послушный вороной жеребец, доставшийся ему еще от боярина Волошина, пошел вперед, выбредая из леса на русло реки и остановился на самой середине, перегораживая дорогу наступающим ордынцам. Вокруг начали молча скапливаться остальные бояре. Русских витязей и закованных в латы крестоносцев разделяло порядка трехсот саженей присыпанного чистым, белым, нежно похрустывающим под копытами пушистым снегом лужского льда.
Колонна ордена не замедлила шага ни на мгновение — просто в ее недрах почти сразу затрубил горнист, и она стала как бы распухать в стороны: тяжеловооруженные рыцари выдвигались из походного строя в сторону, образуя ударный клин, а слабозащищенные оруженосцы прятались в середину, под защиту первых бронированных рядов. Издалека, из самого конца длинного обоза, следуя призыву трубы, помчались вперед, сверкая латами, еще несколько десятков рыцарей — правда, без развевающихся за плечами белых орденских плащей.
Зализа покатал вперед-назад зажатую в зубах стрелу, потом выдернул из близкого колчана другую, с тяжелым и широким — с ладонь — наконечником, наложил на тетиву и метнул ее вверх и вперед. Тут же защелкали тетивы остальных бояр — и небо словно потемнело от множества устремившихся во врага стрел.
На ордынскую конницу обрушился стальной дождь. Падающие с неба стрелы стучали по рыцарским шлемам, спрятанным в железо плечам, по доспехам коней, не причиняя вреда и вызывая только здоровый смех цивилизованного воина над наивным дикарем. Но тот же дождь проливался и на идущих позади оруженосцев, впиваясь в крупы и плечи коней, чиркая по их шеям, рассекая рукава меховых и суконных дублетов, гарнашей и джубонне, чиркая по бедрам и коленям. Со всех сторон стали доноситься болезненные вскрики, беспокойно зафыркали лошади. Во многих местах на снег под копыта начала капать кровь.
Однако внешне особого вреда для латной конницы обстрел не принес. Вновь запела труба — крестоносцы опустили копья и начали разгон. Только после этого Зализа вынул изо рта заветную стрелку, наложил ее на тетиву, и выпустил наугад за спины вражеских всадников.
— Уй-ю-ю-ю-ю! — запела вестница смерти, и тотчас из леса откликнулся другой голос — сильный, звонкий и чистый:
— Со-олнышко!!!
Девичий голос легко перекрыл все звуки и, вроде бы, атакующая ордынская конница на миг даже сбилась с ритма — но тут же его восстановила, слитно метясь сотней копий в грудь государева человека. Теперь русичей и ливонцев разделяло не больше ста саженей, Зализа облизнул пропахший после стрелы березовым соком рот и протянул руку к заднему колчану, полному тонких деревянных палочек, оканчивающихся гранеными бронебойными наконечниками со специально подтупленными кончиками — чтобы жало не ломалось о сталь.
— Со-олнышко!!!
— Кажись, пора, — закрутил головой Росин. — Инга запела.
Именно по команде «солнышко» клубу «Черный Шатун» и примкнувшим к нему купеческим возничим надлежало выкатить на реку гуляй-город, и перегородить ливонцам пути отступления. Почти все получилось, как и задумывали: с началом сшибки шедшие в арьергарде пять десятков рыцарей устремились вперед, несколько поотставших латников — тоже. Вот только выставить щиты предполагалось позади обоза, а они сейчас видели перед собой примерно середину.
— Ты чего, оглох? — пнул его в бок Картышев. — «Солнышко»! А ну, навались!
Игорь, а с ним Юра Симоненко и Малохин Сергей уперлись в сани, толкая их вперед, из леса на наволок и дальше, ко льду. Купеческие «людишки» с саблями и топорами устремились вперед, обгоняя гуляй-город и явно нацеливаясь на шеи заглядевшихся вперед ливонских возничих. Но первой бой начала Юля. В своем плотно облегающим худощавую фигуру меховом костюме она вышла из ельника и подняла лук.
Трудно понять, что творилось в эти мгновения в очаровательной девичьей головке. Возможно, спортсменка представляла себе, что выпускает стрелы в бумажные безжизненные мишени; возможно, воображала на месте ливонцев судей, так ни разу и не пропустивших ее к пьедесталу почета — а может, она в полной мере понимала, что выполняет грязную, но необходимую ратную работу.
Загудела тетива — один из возничих тихо откинулся на спину. Еще выстрел — и у другого между лопаток выросло короткое оперение, еще один — третий схватился за горло, пытаясь удержать льющуюся кровь. С задних саней двое возничих убежали в лес, а еще двоих зарубили на месте купеческие «людишки».
Мужчины из «Черного Шатуна» один за другим выволакивали на реку щиты, собранные из бревен сантиметров сорока толщиной, ставили их в четырех-пяти шагах друг от друга, подпирали жердями, чтобы держались крепче, не опрокинулись. «Торговые» ратники тем временем, прихватывая под уздцы, увели в тыл укреплению пяток ближайших саней, тут же начали в них рыться. На двух оказались мясные туши, на одних — гусятина, еще на одних — овес для лошадей. Наткнувшись в последних санях на двух раненых, разочарованные ратники тут же их зарезали, отошли к бревенчатым щитам и, ожидая неминуемой схватки, затаились за ними.
— Х-ха, х-ха, х-ха, — одну за другой выпустил Зализа три бронебойные стрелы, метясь во второго справа крестоносца, но стрелком оказался никудышным. Лишь четвертая стрела достигла цели: да и та угодила не во всадника, а пробила стальной конский налобник. Ноги лошади подломились, рыцарь кубарем покатился вперед и несколько раз перекувырнулся с боку на бок, разбрасывая латные рукавицы, наплечники, пластины латной юбки.
— Сегодня не встанет, — с удовлетворением понял Зализа. Ливонцем и русичей разделяло уже от силы полсотни саженей, и он громко закричал: — Феня!
Опричник воевал не первый год и успел узнать про законы, по которым русские, ливонские и татарские громили крестоносцев. Основной из них гласил: никогда не подставляться под прямой копейный удар. А потому русская кованая конница испуганно прыснула по сторонам и, продолжая осыпать врага стрелами, стала обтекать его под самым лесом, по наволоку.
С расстояния в полсотни саженей бронебойные наконечники соскальзывали с покатых кирас и округлых шлемов, лишь иногда пробивая наруч и уходя рыцарям в плечо — но зато великолепно прошивали лошадиные бока вместе с навешанными на них тонкими пластинами, а потому благородные животные оседали на снег одно за другим, словно прорастая многочисленными оперениями. Кованная конница шла вдоль вражеской колонны сланом, продолжая опустошать колчаны.
Кнехтов никто не перестраивал в боевой порядок, не успели — да и зачем? Латники все равно не могут атаковать конницу. Но теперь с обоих берегов реки по ним, стоящим в четыре ряда, хлестали бронебойные и обычные, секущие стрелы, и от этого вихря деваться было некуда: только выть, молиться и закрываться руками — щиты в Европе уже почитай полвека, как окончательно вышли из моды. И опять дешевые кустарные кирасы оказались пробиты лишь у нескольких десятков воинов — большинству стрелы или пронзили ничем не защищенные ноги, или изрядно посекли конечности, и теперь кровь, пульсируя, потихоньку выбивалась наружу, пропитывая рукава и штанины, затекая в валенки и сапоги.
Рыцарская конница, с размаху ударившая в пустоту, замедляла ход и разворачивалась, готовясь погнаться за вертким противником, а русичи, поравнявшись с обозом, без всякой жалости принялись расстреливать спокойно сидевших на своих местах возничих и упряжных лошадей. Даже смирные мерины, получив по стреле в круп или в бок, начинали метаться, растаскивая сани по сторонам и в конце концов падали, расстрелянные со всех сторон. Но теперь обоз представлял уже не ровную линию саней, а беспорядочно раскиданные тут и там повозки, в оглоблях которых умирали самые верные друзья человека.
Закончив скачку, бояре один за другим влетали в широкие щели между щитами гуляй-города, успокаивали разгоряченных жеребцов и громко кричали:
— Стрелы, стрелы давай!
«Торговцы» и одноклубники хватали с саней заготовленные пуки и раздавали их конным воинам, которые торопливо заполняли колчаны.
— Снова пойдем, Семен Прокофьевич? — азартно предложил боярин Мурат.
— Обождем немного, Мурат Абенович, — покачал головой опричник. — Посмотрим, что они сами теперь делать надумают.
— Смотрите, пищали! — внезапно встрепенулся Картышев. — Да вон, смотрите, сани боком стоят!
На санях, что стояли ближе к ливонцам поперек реки и тяжело колыхались — лошадь еще билась в оборванных постромках — лежали два длинных толстых цилиндра.
— Убей меня бог, пищали! — Игорь оглянулся за поддержкой к одноклубникам. — Если эти гады их на нас развернут, то одним картечным залпом снесут вместе со всеми деревяшками!
— Не развернут, — пообещала Юля. — У меня лук вдвое дальше бьет. Если кто к ним сунется, аккурат в правый глаз стрелу засажу.
— Ты только сам туда не побеги, — предупредил Росин. — Конник какой-нибудь выскочит, да и насадит на копье, как жука на булавку.
— Точно говорю, пищали, — высунулся между щитами Картышев. — Вроде как сорокагривенные, восемнадцать сантиметров калибр.
— Держите его кто-нибудь, — устало покачал головой Росин. — А то и вправду побежит.
— Проклятый епископ! Чтобы душе его гореть в Аду тринадцать тысяч лет, чтобы его жарили на всех сковородах и заливали пасть расплавленным оловом. Нет, дайте его мне, и я сам привяжу его к четырем коням и прикажу бить их кнутом, пока святошу не разорвут в мелкие клочья! Он говорил — просто дойти!
Мысли кавалера Ивана сейчас крутились отнюдь не вокруг двух лежащих в обозе пищалей. Он думал о том, как теперь ему надлежит поступать.
— Проклятые русские!
Проклятые язычники вопреки всем военным наукам сами ушли у него с дороги, предоставляя возможность спокойно двигаться дальше на Новгород. Но впереди еще три дня пути по диким, необжитым местам — временами, вдобавок, враждебным. Их не пройти без обоза! Не пройти без палаток, постелей, вина, овса и сена, без мяса и гусятины, в конце концов! Иначе они просто вымерзнут на первом же ночлеге от голода и уморят коней! А обоз лежал совершенно разоренный, с мертвыми возничими и издехающими лошадьми между ним, и каким-то диким передвижным укреплением из неошкуренных бревен.
Ладно, он может посадить кнехтов вместо возничих: но для этого сани требуется как минимум перезапрячь. А сделать это под градом стрел из-за укрепления не решится никто. И разогнать конницу, ударить в эти глупые щиты невозможно — весь лед загорожен санями, кони только ноги себе переломают. Обойти сбоку? Рыцари окажутся без строя, по одному. В беспорядочной рубке численность важнее мастерства, а русских всадников больше.
— Эй, кто тут есть? — оглянулся командующий в поисках знакомых крестоносцев. — Мы перехитрим русских. Мы используем их же укрепление для защиты от их конницы. Я почти не видел пеших язычников, а значит за укреплениями их не больше нескольких десятков. Пусть кнехты ударят в эти щиты, вырежут на них русских и не пускают в проходы всадников. Сотня пикинеров — и языческая конница не пробьется через них до второго пришествия!
— Мы потеряли шестерых крестоносцев и три десятка лошадей, господин кавалер, — доложил почему-то ливонский рыцарь. — Почти половина кнехтов легко ранены, полтора десятка убиты, а еще почти полсотни ранены тяжело и не способны идти в бой.
Некоторое время сын Кетлера удивленно смотрел на собеседника, не понимая, почему вокруг оказалось так много ливонцев, потом сообразил: они шли за спинами крестоносцев, а потому почти не понесли потерь.
— Как тебя зовут?
— Кавалер Ханган, — представился рыцарь, — дворянин Дерптского епископства.
— Любое поражение, господин Ханган, — заметил командующий, — можно превратить в победу. Главное: иметь волю разгромить врага. Всем оставшимся без коней рыцарям надлежит возглавить атаку на русские укрепления. Они неуязвимы для стрел и способны показать кнехтам пример личного мужества.
— Да, господин кавалер!
А сын Кетлера думал уже о том, что такое огромное количество раненых ему просто не увезти. И тех, кто окажется неспособен идти сам, придется бросить. Иначе в этой пустыне сгинут все.
Рыцарская конница отступила от обоза и перед дальними санями начали скапливаться пешцы.
— Понятно, — кивнул Зализа и мысленно поблагодарил боярского сына Толбузина за подарок: кольчужные чулки сейчас ему сильно пригодятся. Еще бы очень пригодился чалдар — но его не было.
— Бояре! — оглянулся он на ратников. — У кого бутурлыки на ногах, али у коней на груди пластины, вперед выезжайте.
С ливонской стороны блеснула сталь — рыцари в полном доспехе, сжимая в латных перчатках мечи, двинулись вперед, обходя сани и издыхающих коней. За ними, на небольшом удалении, подступали кнехты. Первыми шли воины с мечами, а следом за ними, в пятых-шестых рядах, пикинеры. Разумеется, ведь сперва они собирались расправиться с засевшими в гуляй-городе иноземцами, а уже потом сражаться с конницей!
Над Лугой опять зловеще зашелестели стрелы.
— Это уже по нашу душу, — Нислав прислонил бердыш к щиту и просунул граненый ствол пищали в узкую щель бойницы. На все санные щиты пищалей не хватало, поэтому каждый из стрелков оказался отделен друг от друга заметным расстоянием и ни о каком договоре по стрельбе залпами или иной общей тактике речи не шло. Бывший милиционер просто выбрал цель — не точно, никаких мушек и прицелов на пищали не имелось. Нислав просто направил ствол в сторону бредущего в центре рыцаря с выпирающем вдоль грудины ребром и ткнул фитилем в запальное отверстие.
Бабах! — ударил в плечо приклад и пространство перед Ниславом заволокло белым дымом. Он отступил, опустил пищаль стволом вверх, торопливо прошелся по стволу палкой с прибитым к концу кожаным лоскутом, выдернул из нагрудного кармашка бумажный патрон, оторвал зубами кончик, сыпанул порох в черный зев, сверху кинул заготовленный заранее пыж, вырубленный из толстой воловьей кожи, с нескольких ударов вколотил его до упора вниз, потом кинул горсть жребия — десяток кусочков порубленного железного прута в мизинец толщиной, еще один пыж, прибил, из тонкого носика самодельной пороховницы тряхнул в запальное отверстие немного пороха: все, заряжено. Когда граненый ствол снова выглянул наружу, до наступающих ливонцев оставалось всего полсотни шагов.
— Проверка паспортного режима! — Нислав, не прицелившись толком ни в кого из плотно наступающей массы, ткнул тлеющим фитилем в запал. Пищаль тут же откликнулась болезненным ударом и выплеснула вперед струю дыма. Он увидел, как двух кнехтов раскидало в стороны, причем в воздух взметнулась и полетела куда-то к лесу оторванная рука, как еще одного ливонца, шедшего за ними, отшвырнуло назад — но тут дым растекся, и бойницу заволокло сизым маревом.
Все, больше перезарядить он не успеет — милиционер аккуратно поставил пищаль к щиту и взял в руки бердыш.
Зализе с коня обстановку было видно куда лучше. Иноземцы владели пищалями неплохо: стрельцы из Копорья успевали давать залпы чуть не втрое реже. Жребий вместе со стрелами выбил четырех наступающих рыцарей из шести, а кнехты опадали под сани и вовсе десятками. Однако пикинеры по-прежнему толкались в задних рядах атакующей толпы, и этим грех было не воспользоваться.
— Бояре! — Зализа спрятал лук в налучник, схватил притороченное к седлу копье. — С нами Бог! Ур-ра-а!!!
Он первым вылетел в щель между щитами гуляй-города и помчался на ливонцев, метясь рогатиной в одного из еще живых крестоносцев. Тот остановился, перехватив меч двумя руками — одной за рукоять, другой за лезвие. Он явно готовился отбить копейный удар, но опричник сделал то, чего его враг никак не ожидал: в паре шагов от рыцаря резко наклонился вперед, всей массой наваливаясь на рогатину. Привыкший к седлам с высокой лукой, не позволяющим всаднику никаких наклонов, немец так и остался стоять с выставленным вперед мечом, когда повернутое вертикально лезвие рогатины врезалось ему в кирасу. Как ни странно, доспех выдержал, но вдавленное всей силой разогнавшегося всадника лезвие скользнуло по кирасе вверх, ушло под ожерелье, на миг отдало в руку тугим сопротивлением — но тут ремни наплечников лопнули, и шлем вместе с ожерельем взлетел вверх. Перед опричником мелькнуло бледное лицо, неестественно вывернутая голова — но конь уже нес его дальше.
Зализа резко опустил рогатину, одновременно и стряхивая с нее ненужное железо, и метясь боковым, остро отточенным краем копейного наконечника резануть шею ливонца во втором ряду, но промахнулся и просто отсек ему ухо, лишь слегка пропоров горло. Ближний ливонец стукнул его мечом в грудь, но без особой силы, Зализа даже прикрываться не стал, а кнехта тут же насадил на рогатину подоспевший сзади боярин.
Слева что-то мелькнуло — опричник выпростал щит, прикрывая грудь коня, ощутил глухой удар. Но что это было — так и не понял. Атака, которая должна была опрокинуть ливонцев, явно выдохлась, превратившись в обычную рубку конных с пешими. Первыми в такой сече гибнут кони, и Зализа очень боялся, что кто-то ткнет пикой не в него, а молодому жеребцу в горло — однако пока обходилось. В образовавшейся давке ливонцам вообще было трудно шевелиться, а вот всадники били кнехтов копьями чуть ли не на выбор. Правда, после третьего удара рогатина опричника застряла внизу, схваченная сразу двумя руками. Он отпустил бесполезное оружие, подставил наруч под удар меча — рука заныла, но осталась целой. Пользуясь выигранным мгновением, Зализа выхватил саблю, сгоряча попытался разрубить кнехту шлем вместе с головой — но тот неудачно дернулся и выверено изогнутый клинок отсек ему руку вместе с мечом.
Мертвые медленно оседали вниз, давая возможность еще живым людям и всадникам сойтись ближе. Теперь бояре резались уже с пикинерами, прикрывая шеи коней, и норовя обрубить или сами пики, или дотянуться до рук, их удерживающих. Ливонцы время от времени просто швыряли свои пики, как сулицы и вытаскивали короткие мечи. Одно из таких копий угодило в боярина слева от Зализы — тот обмяк и свалился вниз, но его боевой конь продолжал топтаться на своем месте, ограждая опричника от ударов сбоку. Боярин справа размашисто работал кистенем, круша все, до чего мог дотянуться — но коня не уберег. Промелькнуло в воздухе сверкающее лезвие, ударил на ливонцев фонтан горячей крови, и скакун прямо на своем месте начал оседать вниз. Боярин попытался выбраться из седла, но в давке не смог. К тому же почти сразу поверх него упало два ливонца, потом попытался пробиться вперед всадник из заднего ряда, еще не потерявший рогатины.
В сече принимали участие не более полусотни бояр. Остальные, так и не успев выбраться из-за стены гуляй-города, снова взялись за луки, быстро и уверенно вгоняя в плотную массу кнехтов одну бронебойную стрелу за другой. Поначалу казалось, что этой стрельбы вообще никто не замечает — но в какой-то миг число кнехтов, уже не способных устоять на ногах из-за потери крови, из-за множества мелких ран, просто из-за усталости превысило число тех, кто напирал вперед, и в ливонской массе появилась слабина. Пешцы начали пятиться, потом все быстрее и быстрее, спотыкаясь о разбросанные сани, падая вниз, под ноги и копыта.
Поначалу бояре из-за тесноты их даже не рубили, а просто выталкивали с дороги, иногда тыкая кончиками сабель, проскакивали мимо, торопясь вырваться на простор. Кнехты растерянно крутили головами, не успевая сообразить, почему их больше не давят и не пытаются убить — но тут накатывала вторая волна кованой конницы, и ужо она не давала пощады никому.
— Пищали! — вспомнил Игорь, хватая Росина за руку и они вдвоем побежали вперед. Следом вышли из-за щитов гуляй-города и двинулись по полю боя другие одноклубники.
Как ни странно, но большинство лежащих на снегу между санями и лошадьми людей были еще живы. Они стонали, хрипели, многие оставались в сознании, пытаясь приставить на место держащуюся на клочке кожи руку, или сгребая к рассеченному животу вывалившиеся наружу внутренности. Кирасы и шлемы не столько спасали жизнь, сколько отодвигали смерть — кровь лилась и лилась из широких ран, впитываясь в снег, дымясь на морозном воздухе, растапливая лед. А вместе с кровью из сотен молодых тел уходила и жизнь, превращаясь в розоватую рыхлую кашу.
— А ну, постой, — схватила Юру Симоненко за руку Юля и присела рядом с одним из бояр. Приподняла сбившийся на лоб шишак. Витязь вздрогнул, приоткрыл глаза.
— Тяжело…
— Помоги, Юра!
Вдвоем с высоким широкоплечим Симоненко, крупным и могучем даже для двадцатого века, они смогли немного сдвинуть тушу коня, так, что она не давила на ратника, откинули в сторону ливонца с остекленевшими глазами.
— Благодарствую…
— Ты смотри, — покачала головой Юля. — При смерти, а как вычурно выражается.
Она присела рядом:
— Что с тобой?
— Бок… — сморщился от боли боярин. — У сердца…
Спортсменка провела рукой по доспеху, сбоку, попыталась подсунуть ее снизу, вытащила, с облегчением показала воину:
— Крови нет. Так что, не вздумай помереть, ты мне еще желание должен, — она оглянулась, потом тихонько постучала ладонью боярину по груди: — Потерпи немного, там еще не кончилось.
Стоптав и побив кнехтов — отчаявшихся выжить, не то что победить, кованая конница прошла почти до начала обоза, но тут столкнулась с ливонцами, не участвовавшими в схватке, и не желающими умирать. Сеча вспыхнула с новой силой, но уже на более широком пространстве, и разбившись на отдельные сшибки.
Картышев и Росин возились вокруг пищалей. Они обрезали постромки издохшей лошади и шарили по ближайшим телегам:
— Банник есть, порох здесь, а картечи или ядер нет.
— Игорь, здесь есть ядра, но калибр не тот, раза в два меньше, — махнул рукой Костя.
— Ну и хрен с ним, закатим штук по пять.
— Стволы низко лежат, не пробанить.
— Сейчас, подложим что-нибудь.
Пожалуй, только наступившей от созерцания окружающего кровавого зрелища тупостью можно было объяснить то, что под тяжелые стволы они подсунули уже порядком окоченевший труп возничего в длинном тулупе. Зато теперь обе пищали можно было прочистить банником от старого мусора и вогнать вместо него заряды пороха.
— Пыжа нет!
— Сейчас, — Росин отрезал от ненужного мертвецу тулупа полу, свернул ее в комок: — Пойдет?
— Давай! И ядра тащи…
Тем временем долгая схватка закончилась. Последние кнехты либо полегли под ударами сабель и рогатин, либо отступили к выстроенному в таранный клин рыцарскому отряду. Перед ливонской кавалерией наконец собралась в единое целое изрядно поредевшая кованая конница русичей. За ней в самом начале истоптанного и залитого кровью обоза стояли три десятка одноклубников «Черного Шатуна», полтора десятка мужиков с купеческого обоза и Нислав с бердышем, которого нельзя было отнести ни к тем, ни к другим.
Сын Кетлера все-таки смог добиться именно того, чего хотел. Перед ним, сохранившим свежий, бодрый отряд, стояли усталые воины с пустыми колчанами, частью раненые, потерявшие больше трети своих сотоварищей. Теперь у русских оставалось только два пути: или просто уйти, оставив ему поле боя вместе с обозом и своим дурацким сооружением, или драться уже на его условиях, врукопашную, на копьях и мечах. И хотя рыцарей по прежнему получалось немного меньше — но они еще не принимали участия в бою, они могли атаковать правильным строем, они все имели копья для первой сшибки — а русские половину оружия уже растеряли.
— Может, предложить им сдаться? — повернул он голову к кавалеру Хангану, но тот, то сжимая, то разжимая латную перчатку на поднятом вверх копье, словно не расслышал слов командующего. — Хорошо.
Крестоносец одел на голову шлем, закрепив его двумя крючочками, опустил забрало. Снова посмотрел в сторону русских и с некоторым удивлением обнаружил, что они еще не ушли.
— Ну, что ж… Трубач, играй атаку!
Юра Симоненко, Сергей Малохин, Юля, Нислав — и еще тридцать членов клуба «Черный Шатун» и полтора десятка торговых людей купеческого обоза не знали, что происходит впереди — не видели за кольчужными спинами кованых сотен. Хотя песню горна услышали и содрогание льда под ногами ощутили. Они считали, что сражение уже давно закончилось — когда русская конница неожиданно прыснула в разные стороны, словно рыбья стая при приближении акулы, и люди вдруг увидели ровные ряды закованных в покрытую изморозью сталь рыцарей, мчащихся прямо на них. Низко опущенные длинные копья со стальными наконечниками, остроклювые шлемы, сверкающие конские налобники с длинными шипами посередине. Можно сколько угодно рассуждать о неуклюжести «железных людей», об их неспособности сражаться дольше тридцати-сорока минут, о том, что упав, они не могут встать без посторонней помощи — но когда на тебя несется с опущенным копьем стальной монстр, не имеющий ни одной открытой для удара щелочки, все эти мысли выветриваются из головы в один момент.
— Мама… — судорожно сглотнула Юля, обеими руками сжимая свой лук.
Несколько купеческих мужиков просто завопили во всю глотку — то ли от страха, то ли поддерживая в себе необходимое для столкновения мужество. Но двое из них не выдержало и кинулось бежать, перепрыгивая с повозки на повозку и на ходу скидывая с себя тяжелые тулупы.
— Ни хера себе, — растерянно произнес Симоненко, широко расставляя ноги и поднимая щит до уровня подбородка. — Дочирикались…
Пятеро рыцарей в первом ряду, семеро во втором, девять в третьем. За плечами развеваются белые плащи, ледяная крошка вылетает из-под шипастых подков, облака пара вырываются из лошадиных ноздрей, словно легендарные драконы готовятся извергнуть на жалких людишек свое истребляющее пламя. Наверное, со стороны это выглядело даже красиво.
— Жопа, — заключил Нислав, прикрывая грудь широким лезвием бердыша.
Зализа никого не предавал и не задумывал никакой подлости. Он просто полностью исполнил вторую заповедь войны с крестоносцами: никогда не бить рыцарей в лоб. Знаменитый рыцарский клин требуется сперва всадить во что-нибудь мягкое, а потом заколотить ударом по затылку так, чтобы мозги по сторонам расплескались. Именно так поступил Александр Невский на Чудском озере, подставив немцам новгородскую судовую рать вместе с обозом и крепким Вороньим камнем, а затем, неторопливо обойдя, ударил в спины крестоносцев рогатинами своей дружины; именно так поступили поляки под Таннебергом, подставив Тевтонскому Ордену легкую татарскую конницу, а затем истребив уставших крестоносцев едва ли не поголовно; именно так поступили турки под Никополем, пожертвовав своими лучниками. Так поступали воеводы у Дурбе, Изборска, Раквере…
Наверное, это было мудро. Наверное, это было правильно. И это
Русская конница опять трусливо шарахнулась по сторонам. Но рыцари не могли остановиться мгновенно. Тем более, что впереди стояло около полусотни растерянных, безоружных, не успевших собраться в строй язычников — и было совсем не плохо истребить хотя бы их.
До крестоносцев оставалось сто метров, семьдесят, пятьдесят.
— От блин, — с искренней жалостью произнес Сергей Малохин. — А я себе куриную ногу на обед оставил.
— Пищали! Ложись!
— Едрит! — Симоненко метнулся в сторону, сбивая с ног Юлю и непонимающих важности подобного клича «торговцев». Точно так же сбил на лед соседнего мужика Малохин, не дожидаясь объяснений неожиданной команде. Нислав оглянулся и, увидев развернутые в его сторону сани с двумя ставосьмидесятимилиметровыми пищалями, длинным прыжком скакнул назад, занырнув под ближайшие сани.
— Разом!
До скачущей в атаку конницы оставалось не больше тридцати метров. Картышев и Росин одновременно ткнули в запальные отверстия фитили — тотчас из них ударили вверх снопы искр, словно в пушки вколачивали не порох, а новогодние бенгальские огни, исчезли, и… Больше ничего не произошло.
Конница промчалась еще десяток метров — рыцари начали поднимать копья, собираясь просто растоптать распластавшиеся перед ними мягкие человеческие тела.
— Порох дерьмо! — выругался Костя, выхватывая меч — и в этот момент оба ствола оглушительно шарахнули огнем!
Над обозом выстелилось густое белое облако, закрыв и людей в начале обоза, и первые ряды конницы; после сильного и неожиданного удара по ушам мир показался утонувшим в абсолютной тишине. Бесшумно вздымались вверх копья и мелькали над облаком лошадиные морды, бесшумно катились по снегу спрятанные в железо тела, бесшумно отворачивали в стороны шедшие крайними справа и слева рыцари.
Залп двенадцатью чугунными ядрами, каждое размером в два кулака, прорубил в атакующем отряде просеку шириной метра в три, а глубиной — все десять метров. И хотя снесено оказалось всего полтора десятка всадников, строй рассыпался. Кто-то по инерции продолжал мчаться вперед, кто-то, наоборот, торопился отвернуть от опасного рубежа, кто-то останавливал коня, не видя пути вперед.
— Теперь живем, — пробормотал Нислав, выползая из-под саней и подхватывая с земли бердыш. Впереди по-прежнему оставалось полторы сотни немецких всадников, но они больше не казались такими страшными.
Разгоняя рукой медленно рассеивающийся сизый дым, он двинулся вперед, нащупывая ногой дорогу — всюду либо сани, либо тела раскиданы, но тут увидел как впереди возвышающийся над клубами рыцарь лупит кого-то невидимого мечом и кинулся туда.
Спасать окровавленного «торговца» оказалось поздно — тот, зажав лицо руками, уже и не пытался сопротивляться, покачиваясь на месте, а под ногами быстро растекалась кровавая лужа.
— Стой, с-сука! — заорал Нислав, отвлекая внимание на себя.
Немец и вправду остановился, подождал, пока он подбежит поближе и со всего замаха, из-за головы, рубанул длинным, почти метровым клинком. Милиционер вскинул бердыш, принимая удар на тыльную сторону лезвия — меч скользнул и уперся в проем между ним и древком.
— Что теперь? — двумя руками Нислав без труда отвел вражеский клинок в сторону, сделал шаг вперед, подныривая под руку и со всей силы вогнал острие своей секиры немцу под мышку. Тот вскрикнул, но бывший милиционер добивался вовсе не этого, и продолжал со всей силы давить его вверх. Рыцарь, не смотря на боль, попытался ударить мечом его по спине — но сквозь «броник» это ощутилось просто как легкий шлепок.
— А вот так? — всадник наконец-то начал поддаваться, заваливаясь на бок. Нислав торопливо обежал коня — увидел как лежащий на спине рыцарь все еще пытается помахивать клинков, подступил к нему со стороны головы и несколькими хорошими ударами обуха расплющил шлем, превратив в бесформенное непотребство. Огляделся.
Дым над рекой рассеялся. У самого обоза двухметровый парень в кирасе, голова которого возвышалась над холкой гоня, удерживал правой рукой копье крестоносца, и стальной окантовкой щита мерно бил всадника в живот, с каждым ударом приближая нагрудник кирасы к ее наспиннику.[1] Рыцарь копья почему-то не бросал, и лишь вздрагивал после каждого удара. Чуть в стороне «торговец», пятясь, кое-как отмахивался саблей от напирающего крестоносца — но его соратник уже успел угодить топором по лошадиной морде, и итог схватки предсказать было совсем не трудно.
Еще дальше, под берегом, четверо одноклубников, прикрываясь щитами от мелькающего в воздухе меча, неуклонно смыкались вокруг немца в кирасе и железной шапке с высоким гребнем и широкими полями. Они уже пытались достать его ноги своими мечами — но на темных штанах пятна крови не различались.
Как-то вдруг получилось, что крестоносцев на всех оказалось мало — и он, справившись с одним, остался не у дел. Нислав, перехватив бердыш под ушицу, трусцой побежал вверх по течению — туда, где разбившись на мелкие отряды, немцы все еще продолжали отбиваться от русской кованой конницы.
Уводя рать из-под удара, Зализа не то что пожертвовал иноземцами — опричник про них вовсе не вспомнил. Он просто свистнул Фене, давая знак, что пора пропускать крестоносцев. Пока промчатся мимо, пока остановятся, пока развернуться: перестроиться все равно не успеют. Он вскачь погнал бояр по наволоку, понимая, что рыцари все видят, все понимают, что они сейчас тоже начнут разворачиваться — но куда они успеют деть прячущуюся за спины бронированных монстров легкую конницу? Вот по ним-то, гарцующим позади, Зализа и стремился нанести первый удар.
Но — не получилось. Словно разгадав его план, идущие сбоку строя рыцари начали поворачивать на бояр, норовя врезаться отряду в бок. Волей-неволей опричнику пришлось разворачиваться навстречу.
— Все равно в лоб получается! — с досадой подумал он.
Хотя — здесь легкую ливонскую конницу прикрывало от кровожадной кованой рати только одна шеренга рыцарей, а отнюдь не четыре, как на острие «клина».
— Ур-ра-а-а-а! — грозно закричал Зализа, размахивая саблей: рогатина осталась где-то далеко позади, в теле одного из кнехтов. Со стороны обоза что-то оглушительно громыхнуло, но ни для него, ни для врага это не имело никакого значения.
Встречный рыцарь ничего не кричал — он просто направил копье ему в живот. Видать, опытный был, и знал, что русские умеют уворачиваться. Опричник, спасаясь от смертельного удара, резко качнулся набок, прикрываясь щитом и, поскольку до самого ливонца все равно не доставал, рубанул саблей по горлу коня. Почти в тот же миг тот своей широкой, увешанной металлическими бляшками грудью врезался в него — от удара перехватило дыхание и Семен вылетел из седла.
Зализа пришел в себя от ожегшего лицо холода, приподнял голову: он лежал на животе, головой в снегу, а металлический лязг сечи слышался где-то в стороне. Разглядев саблю в нескольких шагах перед собой, опричник на четвереньках добежал до нее, сжал в руке и тут же почувствовал себя намного лучше. Он выпрямился во весь рост, расправил плечи, поморщился от боли: сильно саднило левое плечо. Но рука слушалась, и он уверенно пошел к гарцующим друг вокруг друга и размахивающим клинками всадникам. Шагов через десять наткнулся на воткнутую в снег рогатину, тут же спрятал саблю в ножны и схватился за нее — с таким оружием никакой рыцарь не страшен.
Случай проверить это не замедлил представиться: один из ливонцев, выбив из седла наседавшего на него боярина, повернул коня и помчался на пешца, явно рассчитывая на легкую добычу. Дождавшись, пока до врага осталось всего несколько шагов, Зализа резко упал набок, упирая окованное железом древко в лед, а острие вскидывая вверх. Налетевший всей массой на оружие конь сам пробил себе грудь о широкий наконечник и вогнал в себя копье наполовину длины древка. Опричник выдернул из-за пояса кистень и, далеко вытянув вперед руку, ударил стальным шариком теряющего равновесие, а потому не способного отбиваться рыцаря по колену. И пошел дальше — этот враг сегодня драться больше не сможет.
Впрочем, делать на реке было уже нечего — бояре добивали последних остающихся в седлах врагов.
Восемь всадников, одетых в гарнаши, торопливо скакали по краю заснеженной реки. Середину, изрядно исполосованную санными полозьями тут и там покрывали коричневые катыши конского навоза, и дерптскому епископу не хотелось, чтобы его жеребец вступила в одну из этих куч.
Поначалу он гнался за ушедшим вперед отрядом во весь опор, но хвост колонны никак не показывался, и вскоре стало ясно, что он успеет загнать лошадей намного раньше, чем достигнет цели. Пришлось перейти в неспешный намет, давая скакунам возможность отдышаться.
— Да что же это они, еще с вечера, что ли ушли? — удивился священник. — Демон, где ушедший вперед отряд?
— Четверть дня таким же ходом! — прозвучал в левом ухе громкий голос и епископ от неожиданности едва свалился с коня.
— Дьявол тебя побери!
— Кто-о?! — демон Тьмы оглушительно захохотал.
— А в милях ты сказать можешь?
Бесплотный дух на некоторое время растворился в небытие, а потом неуверенным юношеским голосом предположил:
— Десять миль?
Епископ снова чертыхнулся. Десять миль — это всего лишь чуть больше часа быстрой скачки. Но и без того измученные лошади такого испытания просто не выдержат.
Откуда-то издалека донеслись еле слышные хлопки — словно спящий в соседней келье монах размеренно портит воздух. Как все-таки хорошо, что ему больше не приходиться ютиться по монастырям! Мысли перескочили на предстоящую миссию, и священник отпустил поводья, позволив лошади пойти еще медленнее.
От Бора до Новгорода воинской колонне три дня пути. Отставшего отряда сегодня он, похоже, не настигнет. Если догонит завтра и развернет — получится, что между двумя отрядами армии разрыв получится в три дня обычного марша — и к Новгороду он в любом случае опоздает! Впрочем, отряд может подойти и позже — опоздает он сам, тайный посланник Папского Престола, которому и надлежит выполнить главную миссию! Он и так мчится в противоположную от крышки Гроба сторону, и ему самому уже пора наверстывать свое опоздание.
Послышался далекий хлопок, похожий на раскат грома. Священник поднял глаза к серому зимнему небу, удивленно пожал плечами:
— Что это было?
— Это русские стреляют по ливонской армии из твоих пищалей, смертный, — любезно сообщил дух.
— Что-о?! — священник натянул поводья так, что едва не поднял жеребца на дыбы. — И ты молчишь?
— Я не молчу, смертный, — в голосе демона померещилась усмешка. — Я тебе про все рассказал.
— А-а, Господь всемогущий, вседержитель и хранитель наш! — епископ развернул коня и дал ему шпоры, разгоняя вскачь, но спустя несколько минут перешел обратно на широкий размеренный шаг: как бы он не торопился, но если жеребец издохнет — передвигаться быстрее не получится.
— Ой, да осторожнее вы, засранцы! — вскрикнула Юля, когда сильные мужские руки опустили ее в сани.
— Тише, не дергайся! — предупредил ее Юшкин. — Лубки собьешь! Ты здесь не одна, каждую минуту к тебе бегать не смогу.
— Руки вам самим повыдергивать! — и она болезненно застонала.
— А с тобою что, боярыня?
— И ты здесь? — повернув голову, Юля с удивлением обнаружила, что ее уложили на одни сани с рыжеволосым боярином Варламом Батовым.
— Встать не получается, — виновато признался тот. — Лекарь ваш говорит: ушиб. Ежели несколько дней полежать, пройдет. А тебя, никак, ранили?
— Если бы! — сквозь слезы рассмеялась спортсменка. — Юрик, бугай чертов, решил своим телом от копий закрыть! Ногу сломал, паразит косорукий! Ий-е! — болезненно вскрикнула она, ощутив толчок от тронувшихся саней.
— Это тот, который ростом выше лошади?
— Симоненко? Он самый! Отожрался тут на экологической жратве! На хлеб и воду его посадить! На месяц! На год! И курицу копченую перед носом повесить!
— Наверное, люба ты ему, — невольно улыбнулся боярин. — Вот за тебя и спужался.
— Ага, Люба, Надежда, Зоя, Тамара… А ногу в гипс на месяц!
— Куда? — не понял воин.
— А, не важно, — отмахнулась девушка.
Оба замолчали — лишь головы синхронно покачивались в такт движущимся саням.
— Желание придумала, боярыня? — спустя некоторое время спросил сын Евдокима Батова.
— Хочу, чтобы нога срослась.
— Ну, это я не могу, — удивился боярин Варлам.
— Все вы такие, мужики, — капризно хмыкнула девушка. — Сперва наобещаете, а потом начинается — этого я не могу, этого тоже не могу. На вас не угодить!
— Не все, — неожиданно обиделся боярин. — Совсем не все.
Впереди ударил набат: жители селения Бор только сейчас узнали, что находятся в самом центре войны с Орденом.
Потери поместного ополчения оказались огромны: кованая рать лишилась почти полутора сотен бояр. Разумеется, как обычно, на каждого убитого приходилось по пятеро раненых. И хотя некоторые из них не переживут ближайших дней, а некоторые останутся увечными навсегда — большинство отлежится по домам, залечит порезы и ушибы, срастутся переломы, и уже следующим летом они опять появятся на смотре реестровых служилых людей, хвастаясь шрамами и гордясь пролитой за отчую землю кровью. Но сейчас — сейчас войско опричника уменьшилось едва не вдвое против прежнего, а ему еще предстояло продолжать поход.
Зализа начинал верить в предсказание нежити и мог с достаточной ясностью сказать, куда нужно двигаться дальше: на Гдов.
Опричник без всякой жалости выворотил содержимое саней и повозок захваченного обоза на лед, и уложил вместо добычи неспособных удержаться в седле бояр. Впрягать пришлось боевых коней — те обиженно хрипели и не желали слушаться поводьев, иногда начиная брыкать. Раненым доставалось изрядно лишних мук, и утешало только то, что Лугу отделяло от Бора не более двух верст хорошей дороги.
Поелику саней не хватало даже своим, из ливонцев с собой взяли только троих, тех, что выглядели покрепче, и для согрева доставили их прямым ходом в допросную избу.
— Иди, боярин Мурат, — тут же попросил Зализа сопровождавшего их татарина наружу. — Иди, сыновей посмотри.
— Хвала Аллаху, все целы, — небрежно вскинул ладони к небу боярин.
— Все равно иди, — кивнул опричник. — Ты магометянин, тебе этого видеть не надо.
— Чего?
— Тебе вера пленных пытать запрещает, — признался в предстоящем грехе Зализа. — Иди к сыновьям.
— Книги разные, вера одна.
— В моей книге написано: «око за око, зуб за зуб», а потому и молиться мы станем по-разному. Ступай.
Воевода Лютин и тать уже ждали.
— Подьячего нет, Семен Прокофьевич, — извиняющимся тоном сообщил воевода. — При церкви он помогает, записки во здравие писать.
— Это ничего, — кивнул опричник. — У меня вопросов немного, я так запомню. Ты только ливонцев разведи, потому как спрошать их потребно по отдельности.
Связанных кнехтов выволокли в соседнюю комнату, а молодого оруженосца, срезав с него кирасу, стали прилаживать на дыбу.
— Не смейте меня трогать! — взвизгнул он. — Я дворянин!
— О, — обрадовался воевода. — И толмач не нужен.
— Развяжите меня немедленно! Я дам вам слово, что не убегу, и извольте обращаться со мной, как с человеком благородного происхождения.
— Коли ты такой честный, — спросил Зализа, — пошто на земли русские с мечом пришел? Почему руку на Русь Святую поднял?
— Меня повел на язычников мой господин, благородный рыцарь барон фон Кетсенворд!
— А ведомо ли тебе, дворянин ливонский, что ступая на земли здешние, крестоносцы первые клятву на верность Великому Князю Всеволоду принесли?
— Это ложь!
— А ведомо ли тебе, дворянин, как Великий Князь Александр повелел с немецкими рыцарями поступать, клятву сию преступившим? Как человек государев, руку и волю царя Ивана Васильевича в здешних землях исполняющий, приказываю: кат, десять плетей клятвопреступнику!
Палач с готовностью взялся за кнут, и молодой дворянин, явно не привыкший к подобному обращению, взвыл от боли. Отсчитав десять ударов, Зализа продолжил:
— А теперь, тать, пойманный на месте, внимай со тщанием и над словами моими подумай. Хочу я знать, ведомо ли тебе, как и каким путем пришел сюда разбойный отряд, сколько в нем было воинов, где они поставили свой лагерь, не уходили ли еще какие рати в иные места Ижорского погоста. Размысли, прежде чем ответить, ибо ложь я изобличу и отвечать за нее заставлю по всей строгости.
— Ты можешь жечь меня на огне, язычник, но братьев своих я не выдам! — гордо ответил оруженосец.
Зализа, поняв, что допрос получится долгий, прикрыл глаза. У него ныло плечо, рука, он устал не меньше всех остальных бояр, и вместе с ними завтра ему предстояло мчаться на Гдов, снимать с него осаду. А тут вместо простого разумного латника на дыбу попал излишне отважный юноша.
— Я все спрошу, Семен Прокофьевич, — неожиданно предложил воевода. — Чай, не первый год ратным делом занимаюсь. Испрошу все в подробности. Иди, Семен Прокофьевич, отдохни.
Деревня Бор с высокой каменной церковью, высокой земляной китой, со своим воеводой, государевым кабаком, охраняемом стрельцами от женщин и малых детей без особого труда смогла дать приют четырем сотням бояр и тысяче их лошадей. Разве на постели уложили только раненых — уцелевшим в битве воинам пришлось устраиваться на ночлег на полу. Впрочем, после трудного дня возможность снять тяжелый доспех, поесть свежих пирогов и расстегаев, запить их горячей куриной ухой, заснуть в теплой избе сама по себе была в радость.
Но шестнадцать витязей получили приют совсем в другом месте: в обширном зале церкви, пропахшем воском и дымом, пред грозными очами смотрящих с иконостаса святых над ними читал поминальные молитвы престарелый отец Филарет.
В сумерках к разбросанным по реке щитам гуляй-города подъехало восемь всадников. Первый из них, в длинном черном плаще, из-под которого выглядывал такой же черный меховой дублет и поблескивал на груди большой золотой крест, спешился и дальше двинулся в одиночку, осматривая тихое поле боя. От берега до берега лед вперемешку покрывали сваленные кучами красные свиные туши и белые тушки гусей; лежали охапки длинных черенков и тюки тканей; остывали тела множества окровавленных лошадей, разбросанных вместе с упрятанными в кирасы человеческими телами.
Людей было больше всего — со смятыми шлемами и пробитыми нагрудниками, с разбитыми лицами и располосованными горлами, с вывернутыми в самых неожиданных направлениях руками и ногами, а то и просто невредимые внешне кнехты затихли, таращась в небо раскрытыми глазами. Вдалеке потрусили в сторонку низкие, вислобрюхие существа с поджатыми хвостами — волки. Они прекрасно знали, что означали звуки бряцающего по металлу металла и хлопки выстрелов: это означало, что в скором времени в таком месте появится много свежей еды. Вот ворон почему-то не летало. Видать, уже нажрались и скрылись на ночь переваривать сытный ужин.
Дерптский епископ дошел до места последней схватки, остановившись перед грудой рыцарских коней и их всадников с оторванными руками и головами, изломанными телами, огромными дырами в груди лошадей, покачал головой:
— Что же здесь случилось?
— Они скакали сюда, а их убили, — с готовностью пояснил демон. — Сразу всех.
— Кто?
— Русские. Двое. Ты хочешь знать имена?
— Но почему они скакали со стороны Новгорода назад? Ведь сыну Кетлера следовало двигаться совсем в другом направлении? — продолжал недоумевать священник.
— Спроси их самих.
— Кого?
— Кого хочешь-ш… — зашелестел полой плаща демон Тьмы.
Человек медленно повел взглядом по льду и указал одетой в темную рукавицу рукой на лежащего вниз лицом оруженосца, у которого и руки, и ноги, и голова оставались на месте:
— Спроси его!
По реке подул ветер, сдувая снег с немногочисленных мест, оставшихся незалитыми кровью, смел его к молодому ливонцу и закружил над ним, образовав вокруг погибшего белесую стену. Внутри задрожал воздух, как это случается летом над раскаленными солнцем камнями, послышался долгий непрерывный хрип. Из-за темных заснеженных елей голодным воем откликнулась волчья стая. Священник на мгновение отвлекся на них, а когда снова повернул голову к оруженосцу, тот уже стоял, неуверенно ощупывая воздух руками.
— Где я? — странным, булькающим голосом спросил он. — Что со мной?
— Назови свое имя, паж, — потребовал священник.
Юноша резко обернулся на голос, и епископ, содрогнувшись, увидел, что у него нет лица.
— Где я? — испуганно выкрикнул он. — Почему я ничего не вижу?!
— Ты ранен, — облизнув пересохшие губы, солгал священнослужитель. — Тебя привезли в мой дом. Расскажи, как ты… Как тебя ранило?
— Я ослеп, да? — поднес к образовавшемуся на месте лица месиву ладони оруженосец. — Я ничего не вижу!
— Я не смогу помочь тебе, сын мой, если ты не расскажешь, как все произошло, — мягким, отеческим тоном произнес епископ. — Ну же, расскажи…
— Я… Я шел во втором ряду… Язычники сбили первого рыцаря с коня… Я хотел ударить русского над ним копьем, но промахнулся… Потом… Потом… Ничего… Больше ничего не было…
— Подробнее, — вспомнив речь, которой он на протяжении полутора десятков лет обращался с прихожанами, переспросил священник. — Расскажи мне подробнее, сын мой. Начни с того, как вы шли колонной по реке.
— Да, — немного успокоившись, кивнул оруженосец. — Мы шли по реке походным маршем, но тут горнист протрубил сигнал перестроится в боевой порядок. Сверху начали падать стрелы. Одна попала моей кобыле в плечо, а еще одна мне в ногу. Но не глубоко. Она ударила в кость, и я ее сразу выдернул. А потом вдруг послышалось, — паж поднял голову и тонким девичьим голоском пропел: — «Солнышко!». И мимо нас сразу понеслись язычники. Их было много, и они постоянно стреляли. В меня опять попало. По руке. Разрезало рукав и ранило руку. И в кирасу попало, но не пробило. Только кольнуло в грудь.
— Дальше, сын мой, рассказывай…
— Язычники помчались дальше, стрелять перестали. Мы остановились и начали перестраиваться. Сзади русские принялись стрелять из мушкетонов, и господин кавалер Иван послал туда кнехтов. Мы выстроились в боевой ордер, но ждали, пока русские устанут. Они прорубились через ливонских пикинеров, вышли на чистый лед и остановились перед нами. Господин рыцарь приказал начинать атаку, и пошли вперед. Язычники испугались и побежали в разные стороны. Рыцари боковой линии повернули на них, я пошел следом… Но они сбили первого рыцаря с коня. Я хотел его прикрыть и поразить русского копьем…
Оруженосец замолчал.
— Ты выполнил свой долг с честью, сын мой, — осенил павшего воина крестом дерптский епископ. — Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого. Господи, прими душу грешного раба твоего…
— Вы… Вы меня отпеваете?.. — не поверил своим ушам паж, и опять слепо зашалил в воздухе руками. Он сделал шаг вперед, прикоснулся к кружащейся вокруг снежной стене и внезапно вместе с ней обрушился вниз. Сверху, переливаясь в лунном свете мелкими искорками, осели мелкие ледяные крошки.
— Ты хотел этого, смертный? — тихонько подул в ухо дух Тьмы.
Епископ не ответил, бродя из стороны в сторону, перешагивая тела и иногда пытаясь вглядываться в лица. Он еще пытался придумать другую возможность добраться до Новгорода: нагнать уходящий вниз по Луге отряд Тапской комтурии, или забрать от Гдова две сотни наемников вместе с таким же числом кнехтов. Но, продолжая питать надежды на успешное окончание своего дела, каким-то краешком сознания он начинал понимать, что в русскую северную столицу ему уже не попасть.
— Нет, — вслух произнес священник, — фон Гольц и Регенбох просто не поверят, что их маленькому отрядику кто-то откроет ворота Новгорода. Нужно забирать наемников от Гдова.
— Не нужно… — по-змеиному зашипел демон.
— Почему?
— В ближнем поселке твои воина уже рассказали, куда и когда разошлись остальные отряды твоего воинства… Завтра утром по вашим следам на запад пойдет много конницы…
— Вот как, демон?! — закрутил головой, выискивая невидимого собеседника священник. — Теперь ты узнаешь все сам, без моих приказов?
— Твое тело должно жить, смертный, — с предельной откровенностью ответил дух. — Через три месяца оно будет принадлежать мне. Ты не должен умирать…
— Ты обманщик! — выкрикнул дерптский епископ. — Ты плохо мне служишь!
— А я и не должен тебе служить, смертный, — прошелестел в самое ухо демон. — Я обещал лишь выполнять твои приказы.
— Ты обманщик! — епископ в сердцах поддал попавшийся под ногу обломок меча. — Обманщик!
Однако то, что демон Тьмы не стремился служить ему со всей преданностью, а лишь исполнял прямые приказы вовсе не означало, что дерптскому епископу стоило умирать. В конце концов, пока он жив еще оставался шанс добыть реликвию. Хотя, такой возможности, как сейчас: одновременные мор в обоих важных для миссии русских городах, болезнь царя, предательство новгородских бояр, само пришедшее в его руки мощное войско — такого сочетания благоприятных условий больше не случиться никогда.
— Но почему? Почему? — почему пошли насмарку десятилетия, если не столетия кропотливой подготовки, целенаправленных стараний многих очень толковых и хитрых людей, воинов, правителей? Хотя, чего теперь гадать? Поздно…
— Значит, возвращаться ко Гдову мне нельзя, — вслух произнес он. — Бродить по реке, рискуя нарваться на погнавшийся за отрядом фон Регенбоха разъезд тоже опасно. Так как ты собираешься спасать мое драгоценное тело, демон?
С первыми лучами солнца Западные ворота Бора отворились и из них по свежему снегу, покрывающему ведущую к озерам накатанную дорогу широким метом вылетела кованая конница. Сверкающие латы, поднятые к небу рогатины, расстегнутые на груди налатники, суровые лица, отдохнувшие заводные кони. Единственное, что отличало эту рать от той, каковая неделю назад пересекала малоизвестную лесную речушку Замежье, так это мчащаяся позади колонны четверка лошадей, впряженная в сани: положенную поперек оглоблю крепила к передку единственной повозки обоза короткая цепь. Только благодаря такой хитрой упряжи везущим две крупнокалиберные пищали лошадям удавалось выдерживать стремительный темп движения идущий в помощь Гдовскому гарнизону рати.
За ночь по просьбе боярина Росина местные плотники уложили поперек санного задка бревно с двумя пазами под пищали, и теперь артиллерийские стволы смотрели назад и чуть вверх, параллельно земле. Разумеется, при таком креплении их невозможно наводить орудия по вертикали, но Костя и Игорь Картышев и не собирались этого делать. Тем паче, что на санях нашлось место только для шести зарядов — и все они были картечные.
Примерно через час распахнулись и ворота, смотрящие на восток. Из них потянулись одни за другими сани: на Лугу, собирать разбросанные тела, оружие, доспехи, припасы разгромленного войска и накопленную им добычу. Искали, отойдя за ночь от жестокосердия, и раненых. Но если ввечеру их оставалось, видимо, никак не меньше, нежели у русской рати, то за ночь мороз казнил всех до единого.
Только спустя два дня выяснилось, что привезенный вместе с прочими ранеными в деревню бездоспешный, укрытых простым мужицким тулупом, мечущийся в беспамятстве мужчина плохо разумеет русский язык, более охотно изъясняясь на немецком и французском. Он и стал тем единственным ливонцем, что вернулся спустя три года из злосчастного похода домой.
Первую пашню в этом тихом глухом уголке выжег прапрадед Касьяна Тронникова, да упокоит Господь его грешную душу. Место под хутор он выбрал на удивление удачное, одновременно и близкое к торным рекам — Луге и Оредежу, с хорошим подъездом при знании пути — и тайное, недоступное злому человеку. Сама рубленая из толстых сосновых бревен изба возвышалась над довольно широкой рекой Черной, вытекающей из огромного и широкого озера Стреч-на-Вялье. Однако богатое и рыбное это место окружали такие глухие и непролазные топи, что испокон веков не селились на его берегах ни рыбаки, ни охотники, ни бортники. Даже зимой, когда все вокруг сковывала прочная корка льда, добытчики драгоценной пушнины предпочитали обходить эти вязи стороной, предпочитая ставить свои лабазы в более спокойных чащах. Потому и не плавал никто по этой реке, не видел стоящего над излучиной одинокого дома.
Зато сами обитатели хутора: что летом на лодке за пару часов скатывались вниз по течению на шесть верст до Оредежа, а то и прямо до Луги, что зимой приезжали по льду на санях, привозя на продажу большей частью моченую клюкву, бруснику, иногда рыбу али несколько пышных шкурок непуганого лесного зверя. Еще хуторяне запасали мох для конопачивания срубов, благо жили на небольшом сухом островке среди нескончаемых топей. За то и прозвали их соседи замошниками, а деревеньку — Замошье.
Вообще-то, на острове хватало места, чтобы расчистить пашню на три, а то и на четыре семьи — но как-то так складывалось, что каждый раз в роду Тронниковых в семье вырастало по одному сыну, да двум-трем дочерям. Молодухи, подрастая, уходили в чужие деревни, мужчина приводил себе жену, и все возвращалось на круги своя, бесконечным неизменным циклом.
Вот и сейчас у Касьяна, схоронившего в прошлом году отца, подрастала пятилетняя дочь, да раскачивался в колыбельке четырехмесячный, еще не крещеный мальчонка. Другой сын, народившийся три года назад, первого года не пережил — старуха Лихоманка извела.
Утро начиналось как всегда. Поднявшаяся спозаранку Лада затопила печь и, пока прогревалась массивная духовка, взялась за дежу, в которой квасилось оставленное с вечера тесто. Это означало, что сегодня к середине дня в доме будет свежий хлеб, взамен доеденного накануне позавчерашнего. Касьян, поднявшись и опоясавшись, перекрестился на темнеющий в углу образок, потом подался во двор, относя нетерпеливо хрюкающим свиньям настоявшуюся баланду с распаренным с вечера овсом. Задал сена трем своим лошадям, отдельно дал жеребчику немного утаенного от хрюшек овса. Сеном же подкормил трех овец и одну козу — на севере большей отары и не заведешь. В крытом дворе было прохладно, но заметаемый из-под воротины снег потихоньку таял.
Вроде все — курями в подполе занималась жена. Тронников налил скотине по корытам воды, прихватил немного сена и отправился в нужник. Облегчился, присыпал за собой пряной травой от неприятного запаха, еще охапку оставил у стенки для бабы и малой. Выглянул в узкое окошко наружу. По эту сторону от избы, чуть в сторонке, стояли два овина и, на берегу реки, еще не законченная банька: руки все не доходили пару чурбаков на дранку распустить и крышу покрыть. Пожалуй, сегодня этим и стоит заняться.
Он пошел в избу, зачерпнул плавающим в бадье корцом чистой колодезной воды — в реке вода текла бурая, торфяная, потому дед колодец и отрыл. А он два овина поставил. Семь лет назад по осени их овин сгорел, и они всю зиму сидели без хлеба — на одной репе, грибах, моркови, мясе и яйцах. Тот год надолго запал ему в душу, и овинов он поставил два, и регулярно оставлял в подношение овиннику немножко молока, когда коза доилась и краюшку хлеба.
И баню решил поставить тоже он сам. Точнее — Лада уговорила. Они в семье обычно мылись и парились в печи, благо в топке вдвоем поместиться можно, а вот сосватанная ему деваха привыкла к более просторному помещению. Ему лишний сруб ставить и печь класть лениво все было — ну да «ночная кукушка» коли захочет, своего всегда добьется.
Касьян почувствовал, что нужно открыть входную дверь. Без какой-то особой цели, а просто — нужно. Некоторое время смерд непонимающе смотрел на сколоченную из толстых досок створку, а потом ему стало любопытно. Мужик прошел по сеням и отодвинул затвор.
На крыльце стоял высокий худощавый человек с узким, вытянутым книзу скуластым лицом, впавшими щеками и холодным, как осенняя сосулька взглядом. На голове его свисал большими бархаными краями присыпанный снегом берет, натянутый ниже ушей, на груди, под распахнутым плащом, тонул в черном песцовом мехе большой золотой крест. Ноги были упрятаны в коричневые сапоги из толстой кожи.
Касьян попятился. Гость вошел в дом, а следом за ним внутрь побежали одетые в богатые, но однообразные синие кафтаны воины. Почуяв неладное, мужик потянулся к стоящим в углу вилам, но рука внезапно онемела и по ней пополз неестественный холодок. Все, чего теперь мог сделать Касьян — это шагнуть в жилые помещения следом за незваными гостями.
Худощавый человек не торопясь ходил из комнаты в комнату, хозяйственно оглядываясь. Один из воинов его свиты присел на корточки перед маленькой девчушкой и, тихонько цыкая, тыкал ей в живот пальцем. Двое других, не стесняясь хозяина, подступили к его жене. Один тискал обеими руками груди, другой во всю лез под юбки.
— Касьян! — испуганно закричала Лада, но рука мужа, метнувшаяся к топору, снова онемела до полной недвижимости.
— Для серва ты слишком богато живешь, — гость говорил с сильным акцентом, а не ливонским говорком, на котором перекидывалась между собой фразами его свита. — Ступай к скотине.
— А ты погоди, — перехватил молодую женщину третий воин, присоединившийся к двум другим. Ладе задрали нижнюю юбку чуть не на голову и поволокли ее к скамье.
— Касьян!!!
Рука мужика задрожала, он едва не зарычал от бессилия, но непослушные ноги развернули горящее от ненависти тело, вывели его во двор и прошли еще несколько шагов до сеновала. Громко хлопнула дверь, отрезая женские крики, и он упал на доски пола в бессильной ярости колотя по ним кулаками.
Перестав баловаться с неожиданно расплакавшейся девчушкой, воин выпрямился, несколько минут созерцал, как его товарищи развлекаются с распятой у скамьи сервкой, потом повернул голову к господину:
— Я заведу коней во двор, господин епископ?
— Да, ступай, — кивнул священник. — И распорядись на счет завтрака. Я не спал больше суток. Хочу поесть и лечь в постель.
У воина чуть дернулись уголки губ — можно подумать, охрана спала! Но он лишь подобострастно поклонился.
— С вашего позволения, господин епископ, я заведу коней во двор. А на стол пусть баба накроет, после того, как брюхатить перестанут. У нее в печи наверняка что-то есть.
Священник вышел в соседнюю комнату и громко хлопнул в ладоши:
— Прекратить! А ты, — тощий палец указал на женщину, — приготовь еды. И быстро!
Сервка, всхлипывая, встала, оправила юбки, полезла на печь и сняла сверху узкую длинную доску с расстегаями, потом, отодвинув заслонку, ухватом извлекла из горнила очага низкий горшок, узкий снизу и широкий в верхней части. Тоже выставила на стол. Из угла кухни принесла большой кувшин с кисловатой брусничной ухой.
Первым в гордом одиночестве поел священник. Истребив больше половины пирога и не притронувшись к горшку, он ушел в спальню, скинул плащ, сапоги, забрался под шерстяное одеяло и мгновенно провалился в сон. Потом к столу присели его телохранители, доев пирог и вычистив горшок с кашей. Пятеро тут же разошлись по углам, а двое оставшихся на страже подождали, пока баба уберет со стола, а потом опять позвали ее в горницу.
— Смотри, чтобы не звука, — предупредил один, втыкая в сосновую столешницу нож. — Спят все.
Второй подпихнул к столу. Ее ткнули лицом в пахнущие смолой доски, снова задрали юбки. Женщина тихонько постанывала, скребла ногтями дерево, но издать хоть один громкий звук так и не решилась. Заскучавши по женскому телу, ливонцы сменились по три раза, прежде чем насытились и отпустили бабу.
— Давай, обед готовь, — напомнил один. — Чем кормить-то станешь?
— Кашей, — подавилась слезами сервка.
— Не, так не пойдет, — закрутил головой другой. — А мясо?
— Нету…
— Как нет? А хрюкает кто? — хмыкнул второй. — Сейчас, будет…
Он подтянул штаны и направился к дверям.
Свинью разделали быстро и умело, основную тушу велев закинуть на ледник, а окорок запечь на ужин. Женщина пару часов провозилась у печи, выполняя приказ захватчиков, но вскоре ее опять вызвали в горницу и поставили к столу. Удовлетворив похоть, один воин пошел будить смену, а второй предупредил:
— Ты баланду для скотины запарить не забудь, орет уже бедная.
Но залить кипятком крупу она толком не успела: первое, что сделали проснувшиеся ливонцы — так это полезли под юбки.
Сготовить к полудню обед она толком не успела, но никто все равно не проснулся, так что ничего страшного не произошло. Правда, вскоре расплакался ребенок. Лада, повернув спиной к скучающим ливонцам, достала мальчонку из колыбели, поднесла к груди. Тот сперва почавкал, потом снова начал орать. Мамка попыталась дать другую грудь, но ор не прекращался. От постоянного крика начали ворочаться воины.
— Уберите этот вой! — сквозь сон выкрикнул священник.
Женщина, всхлипнув, прижала к себе младенца покрепче и пошла к дверям в избу. Дежурные воины переглянулись, и один тронулся следом.
Лада вышла на улицу и, нежно убаюкивая сыночка, покачивая и негромко ему напевая, открыла крышку колодца.
— Эй, ты чего задумала? — крикнул с крыльца ливонец.
— Так, — всхлипнула мама, — смертный приказал вой убрать…
— Дура, воду испортишь! Хочешь избавиться — в лес неси!
Но гнать смертную в лес демону показалось скучно. Тем более, что ее придется возвращать: должен же кто-то кормить его будущее тело! Он поступил иначе: дохнул на крохотную искорку еще только нарождающейся жизни, вдувая в нее чувство тепла и сытости, и младенец почти сразу блаженно заснул.
Расплакался снова он уже только в следущую смену охранников. Лада, помня недавнее помутнение рассудка, тут же подхватила малютку и метнулась во двор:
— Касьян!
— Лада! — вывалился с сеновала мужик.
— Касьян, у меня молоко пропало!
— Как?
— Да так, на совсем, — расплакалась женщина и передала сына мужу в руки. — Возьми… А то убьют его… Чтобы не шумел…
Она утерла подолом нос и пошла назад — на свою женскую муку. Следящий за порядком ливонец пропустил ее мимо, прикрыл дверь, спросил:
— Корова-то у вас есть?
— Да чтобы ты сдох!
— Я не сдохну, дитятка умрет. Есть молоко?
Касьян промолчал, прижимая к себе сыночка. Ливонец, вздохнув, осмотрел двор:
— Жеребенок! Тоже малой… Ты кобылу когда-нибудь доил?
Не дождавшись ответа, он спустился вниз, пошарил по двору, нашел какой-то ковшик, присев у ворот, отер его снегом и вошел в стойло. Оттуда послышалось тревожное ржание. Спустя несколько минут вышел, неся немного плещущегося в емкости парящего молока:
— Вот, возьми.
Русский промолчал. Ливонец покачал головой, поставил ковшик на пол. Прикинул расстояние: мужик ногой может пнуть, и отодвинул чуток подальше. Положил на край белую тряпицу:
— Вот чистая. С собой брал рану, если зацепят, прикрыть. Ты ее смочи, и в рот пососать давай.
Русский опять промолчал. Воин дошел до двери, остановился:
— Ты от меня ничего не бери, не надо. Пусть твой ребенок от твоей лошади возьмет.
Он вошел внутрь, прихватил кувшин с брусничной водицей, немного попил. Из горницы доносились стоны: его напарник, уложив сервку на спину и удерживая за ноги, старательно пытался пробить ее своим удом насквозь. Поначалу воин отвернулся, рассматривая убранство кухни, но тяжелые равномерные выдохи и жалобные женские стоны никуда не исчезли и потихоньку просачивались в сознание, растекаясь по телу и концентрируясь внизу живота еще совсем не старого мужчины. Плоть его, словно проявляя любопытство к интересному представлению, напряглась и оттопырила штаны, норовя вырваться наружу. Горшки и чугунки занимали внимание все меньше.
— У-у… — простонал сквозь зубы более молодой ливонец, немного постоял у края стола, потихоньку расслабляясь, отступил. — Ты будешь?
— Да, — чуть ли не вопреки своей воли кивнул напарник и перехватил русскую бабу за ноги.
Нет, пожалуй, все-таки — ничуть не вопреки.
Промчавшись через озера, конница втянулась на реку, через несколько часов перешла в намет, пару верст двигалась так, потом вовсе остановилась. Несколько ратников отошли к лесистому островку, обрубая лапник и разводя огонь, над которым тут же повесили котлы с плотно утрамбованным снегом. Остальные тем временем расседлали коней, перекинули упряжь на заводных, поменяли местами чересседельные сумки и котомки. Примерно через полчаса, когда снег растаял, коней напоили, насыпали им в торбы ячменя, дали еще немного времени поесть. Потом бояре затянули подпруги и снова взметнулись в седла. Рать помчалась дальше и остановилась на ночлег только достигнув Лядов.
В деревеньке удалось разжиться сеном, теплой водой. Мужики закололи на всех бычка, так что воины неплохо поели на ночь, а местные бабы приготовили им завтрак еще до рассвета — и с первыми солнечными лучами рать опять помчалась вперед, в следующий раз остановившись на ночлег во все еще переживающем давешний неудачный ливонский штурм Чернево.
Местные жители, отогнав войско Ордена, немедленно восстановили порушенный частокол, на совесть залили водой земляной вал, укрепив его ледяной коркой чуть не в кулак толщиной — но вот направить разведку ко Гдову не догадались. Единственное, чем они помогли рати — это возможностью отдохнуть ночью в тепле и подкрепить свои силы.
— Ладно, на месте все разведаем, — решил Зализа, — не впервой. Там и решим, как поступать.
Новым утром бояре снова поднялись в седла и помчались дальше. До Гдова оставался всего один переход.
Полсотни кнехтов грелись вокруг костров, разложив рядом с собой короткие широкие мечи и длинные пики с гранеными наконечниками. В кирасах из них было всего полтора десятка: какой смысл таскать на себе холодное тяжелое железо, если никаких ратных стычек нет, да и быть не может?
После первого, решительного штурма под рукой сына Готарда Кетлера в крепости остались начисто снесены ворота, и русские сами так плотно завалили проем между надвратными башнями, что там даже собаке не протиснуться. Перед вторым штурмом в стене удалось пробить изрядную брешь — но она обращена к озеру, туда, где точно так же скучают ландскнехты, которым снова задерживают выплату золота, и которые не уходят только потому, что надеются взять в Гдове хоть какую-то добычу. Каждый из солдат знал, что в окруженном высокими каменными стенами селении сидит всего сто стрельцов, может быть — вместе с бабами и несколькими успевшими сбежаться мужиками, а осаждают крепость четыре сотни воинов под командованием двух рыцарей.
Разумеется, лезть на стену никто не собирался — таких дураков больше не появлялось после того, как отряд Ахметской комтурии решил самовольно ворваться в город. Один залп пищальной картечью вдоль стен смел сразу все лестницы и объяснил вчерашним сервам, что нужно слушаться приказов дворян, а не бравировать смелостью. Теперь осаждающие терпеливо ждали, пока две немецкие бомбарды развалят угловую башню и позволят прорваться в уже открытый пролом не опасаясь русской артиллерии и быстро усмирить стрельцов, которых, самое большее, было в четыре раза меньше ливонцев и немецких наемников.
От крепости грохнуло — чугунные шарики вылетели из бомбард и стукнулись в основание башни, выбив хлестнувшую в стороны каменную крошку. Валуны в этом месте уже давно напоминали головки сыра, жадно погрызенные мышами — но кладка еще держалась. И до тех пор, пока она не растрескается и не потечет — можно спокойно сидеть у костра и рассказывать байки из прошлых походов: о том, как один ландскнехт разбогател, расколотив на кухне слишком толстое полено, и обнаружил внутри полный золотых талеров горшок, как другой добился у девчонки признания в том, где ее отец прячет захоронку, поджарив ей ноги в камине, или как третий, вспоров брюхо купцу, обнаружил внутри горсть проглоченных жадиной драгоценных камней.
Со стены Гдова одиноко хлопнула ручная пищаль: на это тоже уже давно перестали обращать внимания: все равно пули до дежурящего на всякий случай отряда не долетают.
— Ого, а это кто? — толкнул локтем в бок своего соседа один из кнехтов, и указал на тяжело выползающие из леса груженные сеном сани. — Откуда?
Успевшие за два месяца безделья облазить все окрестные леса кнехты отлично знали, что на полдня пути в округе никаких селений больше нет. На передке саней, подгоняя запряженную в них пару, сидело трое сервов. Нет — двое!
— Ты глянь, баба! — ливонец, первым заметивший возок, начал подниматься. — Пошли, проверим? Хоть пощупаем…
Второму кнехту, не видевшему женщин с момента выхода войска из Кодавера, мысль понравилась и он тоже поднялся. Конечно, это могли быть рабы одного из рыцарей, посланные за припасом для лошадей, и тогда их желательно «обыскать», а то, может, и просто русские дураки, не зная про начавшуюся войну, везут сено на продажу, и тогда… У воинов сладко заныло внизу живота и они, грозно положив руки на рукояти мечей, двинулись саням наперерез.
Повозка, тяжело скрипя полозьями, никакой нервозности не проявляла — как и сидящие на ней мужики. А вот девка беспокойно крутила головой, похоже прекрасно чувствуя, какое веселое продолжение дня ее ожидает.
— Эй, вы кто такие?
Росин спрыгнул с саней, шагнул кнехтам навстречу и предупреждающе вскинул руки:
— Стойте!
— Почему? Ты кто таков? — остановились ливонцы.
Послышался легкий шелест — тяжелая бронебойная стрела вошла кнехту в ухо и вылезла из другого почти на половину длины. Ливонец, казалось ничего не заметил, не произнес ни звука, лишь моргнул несколько раз и начал медленно заваливаться набок.
Второму досталось намного хуже: ему в тело впились сразу две стрелы, но не убили, и теперь он хрипел, корчился, выдернул меч и попытался накинуться на Росина — но Костя уже бежал назад, к саням, оставив врага извиваться на снегу.
Кованая конница выхлестывалась из леса стремительным потоком и мчалась мимо ворот к лагерю ландскнехтов. На кнехтов у костра почти не отвлекались: просто каждый из бояр, пролетая мимо, выпустил по три-четыре стрелы, и тут же перевел «прицел» вперед — туда, где стояли куда более опасные немецкие наемники, опытные и умелые псы войны. Две с половиной сотни стрелков, тысяча смертоносных деревянных палочек с остро отточенными стальными наконечниками всего на пять десятков так и не успевших понять происходящее ливонцев. Бездоспешные воины полегли сразу, на месте. Те, кто внимая приказам дворян, кирасы на всякий случай все-таки надел — падая и хромая, роняя за собой кровавые капли побежали к лесу.
За кнехтами не гнались: конница, мечя перед собой стрелы и расширяясь в железную лавину, неслась к отдыхающим у костров ландскнехтам в тонких суконных чулочках. Но немцы жарили над огнем ломтики мяса не в тулупах, а в одетых поверх пышных вамсов кирасах и шлемах с высокими гребнями. И при виде вражеской конницы они не заметались в растерянности из стороны в сторону, а стали торопливо застегивать на шлемах ремни, запаливать в кострах фитили и выставлять похожие на высокие рогатки сошки для мушкетонов. Прошла минута-другая, и в сторону боярских сотен громко захлопали торопливые выстрелы. Лошади начали кувыркаться вперед на подламывающихся ногах — но лава все равно продолжала нестись, потеряв лишь десяток своих членов.
Ландскнехты начали отбрасывать бесполезные мушкетоны и выхватывать тонкие длинные палаши. Смешно! Несущуюся в атаку лошадь мечом еще можно убить — но остановить уже нельзя! В считанных шагах от врага бояре начали перехватывать рогатины, и опускать их вперед, метясь в лица врагов или вырезы кирас. Можно, конечно ударить и в саму кирасу, прямого удара ей не удержать — вот только выдернуть потом глубоко засевшее в доспехе копье почти наверняка не удастся.
Конница прошла по лагерю ландскнехтов, из глоток десятков почти одновременно убиваемых людей вырвался общий крик боли — всадники промчались, вырвались на лед Чудского озера, развернулись. Между костров — там, где, казалось, не способно уцелеть ничто, стояло, сжимая окровавленные клинки, шестеро живых и здоровых немцев. А на земле, среди гладких кирас, билось в предсмертных судорогах несколько коней и распласталось четверо воинов в налатниках и кольчугах.
Бояре, вернув рогатины за спины, снова взялись за луки — и истыканные множеством стрел ноги ландскнехтов сразу подломились.
Тем временем медленно ползущие сани развернулись вдоль берега, остановились. Игорь Картышев, зажимая в кулаках от ветра два тлеющих фитиля, нервно оглядывался то на происходящую позади схватку, то на появившуюся далеко впереди толпу. Основные силы осаждавшего Гдов войска, услышав далекую пальбу, расхватали оружие и мчались из обжитой деревеньки к крепости. Может быть, догадались о нападении на дежурные отряды и спешили на выручку, а скорее — торопились принять участие во вновь начавшемся штурме. Какая разница, если путь все равно один: вдоль берега по льду?
Приближающиеся ливонцы на сани с невысоким стожком особого внимания не обращали — сено и сено, дело привычное. Какую опасность способна утаить в себе одна-единственная повозка? Только извращенный ум человека двадцатого века способен воспринять ствол с пороховым зарядом как действительно опасное оружие и потратить немалые силы, чтобы припрятать его в неожиданном месте, готовя противнику сюрприз.
До набегающих воинов оставалось от силы сотня шагов.
— Пора, — сказал Игорь племяннице и наклонился вперед, втыкая фитили в запальные отверстия.
— Со-олнышко!!! — пропела Инга своим умело поставленным голосом так, что слегка оглохшие наступающие враги от неожиданности замедлили шаг.
Зато боярские сотни, услышав заранее обусловленный сигнал, немедленно бросили все, и помчались к саням, на ходу разворачиваясь для новой атаки.
Б-бабах! — сани словно взорвались: сено разлетелось во все стороны, Инга сковырнулась с пищалей на лед, а сами сани скакнули на несколько метров вперед, подрубив задние ноги ни в чем неповинным лошадям. Зато забитые в стволы полторы кадушки стального жребия — кусков железа каждый размером с большой палец руки — мелко просеяли пространство перед пищалями, не оставив ничего живого на полосе шириной в десяток метров и почти на полторы сотни метров в длину.
В воздухе засвистели стрелы, кованая конница, огибая сани справа и слева, стремительно неслась вперед, честно предупреждая о своем приближении громогласным «Ура!».
Первыми побежали кнехты, вовсе не желающие попадать в кровавую мясорубку. Следом, поддавшись общей панике, кинулись наутек ландскнехты, бросая сошки и совершенно бесполезные при незажженных фитилях мушкетоны — а добывать огонь времени уже не оставалось. Русские, подбадривая бегство гиканьем и стрелами, мчались вдоль берега, отрезая врагов от спасительной чащи. Пусть попытаются скрыться на ровном, широком и кристально белом снегу…
— Вы молодцы, бояре, — подошел, ведя в поводу своего жеребца, Зализа. — Никак не ожидал, что от этих дымных и тяжелых громыхалок может статься хоть какая-то польза.
— А чего пешком, Семен Прокофьевич? — удивился Росин.
— Стрелки огненные из седла вышибли, — признал опричник и, открыв полу налатника, показал юшман. — Три пластины погнули. Ударило так, думал кишки из глаз повыскакивают. Спасибо боярскому сыну Толбузину, байдану красивую подарил. Она у меня снизу поддета.
— Ничего себе, — Костя потрогал выбоины на доспехе пальцем. — Ребра-то целы?
— Пока не знаю, лекарь в Бору остался. А вы молодцы. В большой наряд вас ставить надоть, пользы больше станет. С мечами вы, бояре, режетесь не ахти.
— Так ведь, наверное, — указал Картышев на разбегающихся по озеру ливонцев, — закончилось, уже все?
— Двое пленных на дыбе показали, — признался Зализа, — что отряд большой вниз по Луге ушел. Мыслю я, в Яма-городе его должны были перехватить, но надобно сходить проверить. И вас с огненным припасом я теперича с собой возьму. Обязательно.
«Хорошо все-таки, что я попал в этот военный поход!» — уже в который раз порадовался Прослав, засыпая сани свежим сеном. На этот раз в заброшенной деревеньке серв нашел вполне пригодный в дело, еще не сточенный топор и настоящие железные вилы. Инструмент он кинул на дно саней, под бомбарду: уж этим добром его никто попрекать не станет.
Путь двух сотен Тапской комтурии вниз по Луге отмечался длинной чередой черных дымов. Правда, сами ливонцы повинны в них ни разу не были: просто воеводы и посадники крупных селений и старосты мелких деревень, встревоженные созывом поместного ополчения обеспокоились заброшенными было из-за долгого мира наблюдательными постами. В эти дни они вернули засечников туда, где они не появлялись уже несколько десятилетий, а там же, где по старой памяти за дорогами и рекой все же приглядывали бездельные малолетки — поставили более серьезных мужей.
Результат не замедлил себя ждать: за несколько миль до приближения войска к очередному поселку, с берега реки в небо неизменно поднимался черный или сизый дым сигнального костра. Подошедшие ливонцы каждый раз обнаруживали или запертые ворота окруженной земляным валом деревушки, над частоколом которой маячили топоры на длинных рукоятях, а стены поблескивали от застывшей на них свежей воды; либо находили опустевшие хутора, в которых не оставалось ни единой живой души кроме, разве что, мышей, а к ближайшему леску уходила натоптанная колея. Ни одного обоза на своем пути они так же не встретили — купцы тоже умели разбираться в дымах и прятать по непролазным дебрям свое имущество.
Впрочем, маленькая армия не испытывала от этого никаких неудобств: в брошенных деревнях ливонцы ночевали, жарко натапливая печи, подкармливали лошадей сеном, без которого «тягловая сила» могла и заболеть; искали продовольственные захоронки из крупы, репы, капусты и, если находили, охотно разнообразили свое меню. Иногда прячущиеся жители второпях забывали нечто более ценное: вот сейчас, например, раб кавалера Хангана наткнулся на топор и вилы, которые тут же заныкал для своего хозяйства.
Селения, окруженные стенами, ливонцы просто обходили, стараясь держаться западной стороны русла: почти все русские поселки стояли почему-то именно на восточном берегу. Даже когда на виду показывался какой-нибудь зазевавшийся русич, рыцари и сами не пытались его догнать, и воинам подобного приказа не отдавали, позволяя язычнику безопасно скрыться.
Придерживая поводья и глядя вперед поверх головы Храпки, постоянно поводящей по сторонам ушами, Прослав иногда вспоминал соседей, Бронислава и Харитона, ушедших вместе с основным отрядом к Новгороду. Наверное, сейчас они забивают свои сани не топорами, как он, а золотыми кубышками богатых новгородских купцов. Но он не завидовал своим друзьям — у каждого своя судьба. Им повезло получать золото, ему — топоры. Ничего не поделаешь, на все воля Господа. Тем более, что ведущий отряд крестоносец громогласно пообещал: они возьмут добычу куда большую, чем их товарищи. Нужно только не забывать захватывать с собой все встреченные повозки — дабы было на чем ее вывозить. Если это действительно так: то-то вытянутся соседские лица, когда они начнут хвастаться добычей новгородской, а он со всей небрежностью скромно покажет свою!
Прослав усмехнулся и тряхнул вожжами:
— Н-но, родимая! Немного осталось!
От лужской излучины до города Ям отряд дошел за десять дней, ночью прокрался мимо крепости и двинулся дальше.
— Русская рать возвращается в Бор! — неожиданно хлопнул ладонями по столу дерптский епископ. — Обратная дорога мимо Гдова снова свободна от войск и можно спокойно возвращаться назад.
— Откуда вы знаете? — невольно вырвалось у Флора Сивасинова, вот уже осьмой год командовавшего небольшим отрядом личной охраны священника. Воин опустил недорезанную лошадку, торопливо спрятал нож и низко поклонился, прижав руку к груди: — Простите, господин епископ.
— Я слуга Господа, и Господь покровительствует мне, одаряя частыми откровениями, — спокойно и размеренно, словно репетируя будущую проповедь, ответил господин, не выказав никаких признаков гнева.
— Прикажете седлать коней?
— Утром отправимся, — покачал головой священник. — Несколько лишних часов уже ничего не изменят.
— Будет исполнено, господин епископ, — снова поклонился воин и присел обратно на лавку, доставая нож.
— Теперь нашей лошадке нужно очистить ушки, — тихо сообщил он с любопытством наблюдающей за ним маленькой девочке. — Вот смотри: сверху нажмем, раз, раз, раз, вот и ушко у нее топорщится. Раз, раз, раз… Вот и второе. Можно ставить в стойло. Ну, сколько у нас теперь зверюшек во дворе?
— Свинка раз, — принялась девочка расставлять на скамейке вырезанные из липового полена игрушки. — Овечка два, козочка три, лошадка четыре.
— Ну, и кого у нас не хватает?
— Рыбки! — обрадовано сообщила девчушка.
— Рыбки? — удивился ливонец. — Ладно, поймаем мы тебе во двор рыбку. Где тут осколок от нашего чурбачка?
Остальные ливонцы играли в бирюльки. Нарезав из желтой, жесткой соломы много палочек одинаковой длины, они собирали их в пучок, ставили вертикально, отпускали, позволяя им рассыпаться в беспорядочную кучу, а потом по очереди пытались вынимать из кучи по одной соломинке так, чтобы остальные не шевельнулись. Если шевельнулась — неудачник дважды проползал на четвереньках под столом.
Русская баба по-прежнему занималась работой у печи: пекла хлеб, готовила на всех еду и разбалтывала баланду для скота. Утолив первый голод, днем, при священнике, ее больше не трогали, даже тискать давно перестали. Правда ночь, со скуки, дежурные воины по очереди забирались к ней в постель и передавали, тепленькую, от смены к смене.
Больше всех ей доставалось от Эрнста. Это именно он ухитрялся выдаивать понемногу молока от ожеребившейся кобылы, и именно он после этого просился в первую смену и по два — по три раза таранил бабу своим крепким удом. Странно как-то на него общение с кобылами действовало.
— Эрнст! — окликнул воина Флор. — Заколи последнюю свинью, разделай, располосуй мясо на полосы и выложи на мороз. Завтра выступаем. До утра как раз промерзнет, с собой возьмем.
Ливонец, кивнул, поднялся. За ним увязались еще двое — помогать. И не удобно одному, и им хоть какое-то развлечение.
— Значит, говоришь, во дворе обязательно рыбку надо иметь? — вернулся к разговору с девочкой Флор. — А какая тебе больше нравится? Щука или лещ?
— Судак! — уверенно ответила девушка. — Папа завсегда ловит судака!
Касьян все эти дни промаялся во дворе. Иногда он пытался ухаживать за скотиной, иногда в бессилии метался от стены к стене или, уткнувшись лбом в сложенные руки, молча лежал на сеновале. Несколько раз, прихватив вилы, он пытался войти в дом, но каждый раз протянутая к двери рука немедленно немела, и он так ни разу и не смог дотянуться до ручки.
Иногда к нему выходила Лада. Она ничего не рассказывала, только тыкалась ему в грудь головой и плакала, а потом уходила назад. Приносила немного мяса, чищеной моркови, хлеба для ребеночка. Ничего не понимающий сынок время от времени начинал хныкать, но размоченный в молоке и завернутый в тряпочку хлеб поглощал исправно, только давай.
У Касьяна все чаще возникало у него ощущение, что вот так: он во дворе, а Лада в доме с чужими мужиками, они жили всегда, а воспоминание о былом счастье — это всего лишь давнишний сон, несбыточная мечта приравненного к дворовой скотине бесправного раба. Когда однажды не обращающие на него никакого внимания воины вошли во двор, настежь распахнули в снежную зиму ворота и принялись седлать лошадей, он просто не поверил происходящему. Молча ходил за ними по пятам и смотрел, смотрел, смотрел, не доверяя своим глазам.
Ливонцы вывели своих коней, перекинули чересседельные сумки, один за другим поднялись в седла. Последним вышел из дома худощавый человек в плаще, забрался на пегого ширококостного жеребца и, не произнеся ни звука, повел свой маленький отряд вниз по реке. Спустя полчаса последний из незваных гостей скрылся в ельнике, под который подныривала узкая в этом месте Черная.
Касьян неуверенно поднялся на крыльцо, на котором, с таким же неверием во взгляде, стояла Лада, потрогал дверь. Ничего. Рука больше не немела, пальцы уверенно обнимали рукоять. Он открыл дощатую створку, закрыл. Снова открыл, и снова открыл. Ничего…
— Мама, а когда дядя Флор снова приедет? — подергала Ладу за рукав дочка.
Женщина внезапно разрыдалась, закрыла лицо руками, кинулась в дом. Касьян вошел следом и начал бродить по комнатам, не в силах отделаться от чувства, что не видел их уже много, много лет. Потом вспомнил про распахнутые ворота двора и заторопился закрыть скотное помещение от уличного мороза.
Лада находилась там. Она уже успела перекинуть вожжи через потолочную балку, надеть себе на шею петлю. Увидев мужа, торопливо отпихнула из-под ног пустой бочонок, повисла на слегка подпружинивающих ремнях — но Касьян успел, схватил, крепко обнял. Потом приподнял, снимая петлю и унес в дом.
Женщина проплакала весь день — и весь день муж не отходил от нее ни на шаг, сопровождая даже в нужник. К вечеру Лада все-таки немного успокоилась, впервые заговорила с дочкой и сама покормила младенца размоченным хлебом.
Ночью в Замошье пришли волки. Стая в полтора десятка голов ходила от сруба к срубу, громко выла под затянутыми бычьим пузырем окнами, пыталась подрыться под дом и грызла закрытые на прочный завор воротины двора. Но впервые за время из супружества Лада не только не испугалась — вовсе не обратила внимания на злобных лесных хищников.
В родном краю воин втрое сильнее, нежели на чужбине. И не только потому, что дом родной защищает, за каждый кустик, за каждую травинку душа болит. Еще — здесь каждый знал, кто такие бояре, ради чего они на свете живут, ради чего их земля родная кормит, за что пахари им труд свой отдают, а царь никакого тягла не требует. Зализе не нужно было думать ни о раненых и увечных, ни о павших, ни о еде и лошадях. И в Бору, и во Гдове жители приняли в свои дома воинов, кровь за отчину свою проливших, отпели погибших, не пожалели ни сена и овса боевым коням, ни тепла и снеди для ратников. А потому уже на следующее утро после сечи на Чудском озере кованая конница опять легко, словно на крыльях, помчалась по родной стороне, не волоча за собой, словно повешенные на ноги колодки, тяжелого неуклюжего обоза.
«Нужно сидеть на холме и отдавать приказы, — укорял себя опричник, скача вслед за влекомыми четверкой коней санями. — Сидеть за спиной других, и ни в какую сечу не соваться!»
Во Гдове, прежде чем лечь в постель, он снял юшман, войлочную рубаху, байдану и толстый кожаный поддоспешник, надетый на нательную косоворотку. Вся грудь имела цвет спелой сливы, левое плечо — цвет пареной репы, а правый локоть оказался розовым, как недозревшая малина.
Не везло ему в этом году. То за все казанские и тульские кампании ни одной царапины не получил, а тут, в дикой Северной Пустоши: уже и горло успели проколоть, и тело все исколотить, и бессознательным несколько раз повалялся. Нет, больше никаких сшибок!
Однако Зализа прекрасно понимал, что когда дело дойдет до новой схватки, подать команду: «Вперед!» духу у него ни за что не хватить. Потому, что кричать: «За мной!» честному воину всегда намного легче.
— Грустишь, боярыня? — вошел в светелку к Юле Варлам Батов и остановился в дверях.
— Нет в мире справедливости, — покачала головой та. — Ты, вон, скачешь, как конь, хотя неделю назад «мама» сказать не мог, а я лежу, как последняя дура.
— Рана твоя почетная, потому, как в честной сече ты ее…
— Только не надо «ля-ля», — остановила его спортсменка. — Кабы в «честной сече»! А то свои чуть не насмерть затоптали…
Сын Евдокима Батова тряхнул рыжей головой. Своими иногда непонятными, иногда странными высказываниями иноземка успела распугать всех баб и девок, и теперь лежала одна: ей разве что снедь четыре раза в день заносили, да и то с опаской. Однако было в ней нечто…
— Тут еще пока нога заживет, ребра все переломаешь, — ворчливо добавила спортсменка, тыкая локтем в застеленный простыней тюфяк. — Камнями вы их наполняете, что ли?
— Сено скомкалось, — покачал головой воин. — Поменять его нужно. Я передам.
— Тогда еще ладно, — кивнула Юля. — Только не забудь! У меня уже вся спина в синяках.
— Желание придумала, боярыня?
— Придумаешь тут! — возмутилась лучница. — У меня болит все, кроме левой пятки, к вашему сведению! А пятка не болит лишь потому, что я ее не чувствую!
— Государев человек с ратью от Гдова вернулся, собирается вниз по Луге идти. Я ноне в силе, завтра с ним отправлюсь.
— Счастливчик, — Юля попыталась было привстать, но без сил откинулась назад. — Ты бы знал, как мне надоел этот перелом!
— А хочешь, — неожиданно предложил он, — замуж тебя возьму?
— Замуж? — растерялась спортсменка. — Почему?
— Ну, — пожал плечами воин. — Ты хоть и тощенькая, но есть в тебе сила мне неведомая. Чувствую. Сильные сыновья у тебя должны будут рождаться. Хочу, чтобы ты их мне принесла.
— Что-о? Это я-то тощенькая? — Юля закрутила головой по светелке. — Дай скамью!
Боярин Варлам, не предчувствуя подвоха, послушно придвинул к тюфяку короткую с растопыренными ножками скамейку — и тут же получил ею по ногам:
— Ах ты паразит! Это я ему тощенькая! Ну гад!
Воин испуганно шарахнулся к двери, остановился там.
— Ну каков нахал! — продолжала бушевать девушка. — Он хочет, чтобы я за него замуж вышла, он хочет, что бы сыновей ему родила. Можно подумать, это я ему в «бутылочку» дочиста проигралась, а не он мне! И я же при этом еще и «тощенькая»!
— Ну, тогда прощевай, боярыня, — низко поклонился сын Евдокима Батова. — Поутру выступаем.
— До свидания, до свидания, — помахала ему ручкой Юля.
— До чего? — непонимающе переспросил боярин, подошел к постели, присел на край и внимательно посмотрел девушке в глаза.
— Укушу, — неожиданно предупредила Юля.
Окончательно запутавшийся боярин поднялся и пошел прочь из светелки.
— Стой!
— Ась? — обернулся воин.
— На счет сена не забудь! — напомнила спортсменка.
— Не забуду.
И опять лужский лед лег под копыта тяжелых боярских сотен. По реке рать повернула налево, вскоре миновала вытекающую из Черемесинского озера речушку. Луга резко извернулась в сторону Оредежа, но делать нечего — пришлось делать круг. Через несколько верст навстречу попался отряд из восьми одетых в суконные кафтаны всадников. Возглавлял его скуластый худощавый мужчина с большим золотым крестом, висящим на груди. Монах не монах, священник — не священник. Кто их, нехристей, разберет?
— Кто таковы, откуда и куда путь держите? — поинтересовался Зализа, выезжая навстречу путникам.
— Дошла до меня весть, сын мой, — с достоинством ответил всадник, — что здесь, совсем неподалеку, пролилась кровь христианская, полегло множество людей, да простит Господь их бессмертные души. По поручению дерптского епископа я следую из Нарвы, чтобы вознести над телами убиенных поминальные молитвы и успокоить их мячущиеся сущности.
Священник перекрестился.
— Стало быть, до Нарвы весть о сече уже дошла?
Зализа попытался прикинуть прошедшее со дня той битвы время. Семь дней ушло на поход к Гдову, еще день он потерял здесь. Получается, всего восемь дней. Однако быстро католический посланник примчался!
Опричник оглядел нехристя и его свиту: все верховые, без повозок. Сумок и котомок на лошадях почти нет — только-только самое необходимое сложить, не то что добычу какую-нибудь спрятать. Вид чистый, опрятный, явно ни с кем не дрались. А что у всех мечи на боках — так в Европе, как известно, про законы и Разбойные приказы никто никогда слыхом не слыхивал, там без оружия и в городе на улицу высунуться опасно. Потому и ходят постоянно, как на войне. Каждую минуту за жизнь и кошель свой трясутся. К тому же, если всадники из ливонской армии — то где находились столько времени, не пропахнув костром, не извалявшись в снегу, не вымотавшись до синяков под глазами? А если из ушедшего отряда — то почему оказались так далеко от основных сил? Нет, пожалуй эти люди никакого причастия к войне не имеют.
Зализа посторонился, пропуская чужого священнослужителя к месту, где ему предстоит исполнить свой долг, а сам повел рать дальше — добавлять католическим попам лишней работы.
По природе своей человек добр. И никогда не желает зла соседу своему, ближнему и дальнему, знакомому и незнакомому; никогда не причинит другому человеку боли или огорчения. Разве только захочется ему овладеть имуществом соседа своего, изнасиловать жену его, продать детей в рабство, а самого — заставить трудиться на себя не покладая рук. Прошло больше пяти тысяч лет развития цивилизации, прежде чем Homo sapiens додумался, что себе подобных можно уничтожать просто так, без всякого повода и смысла — бомбить с самолетов, забрасывать ракетами, стирать с лица земли вместе с имуществом, женами и детьми. Просто так, ради какой-нибудь абстрактной идеи вроде победы мировой революции, защиты свободы и демократии, или вовсе из-за различий в таком хитром и малопонятном термине, как национальность.
Но до появления современной цивилизации были еще тысячи лет существования других культур — не таких дикарских, не таких злобных, не таких жестоких. И на протяжении многих и многих сотен лет в разных странах и землях, на разных континентах и в разных краях мира поднимались над землей деревянные башни и стены, маленькие бревенчатые крепости и огромные рубленные города. Казалось бы кинь факел — и полыхнет вражеское убежище, исчезнет с лица земли, сотрется и с пути армии, и из памяти народной. Но не бросали: потому, что сожрет огонь и имущество защитников поселения, и жен-детей его, и их самих. И не оставит после себя ничего. А коли нет ни добычи, ни развлечения, ни рабов, ни новых подданных, готовых платить подати и обслуживать победителей — какой смысл начинать войну? Ведь по природе своей человек добр, и никогда не обидит ближнего своего просто так.
Илья Анисимович Баженов, сидя в тереме на укрытом сложенным вчетверо ковром сундуке со своей женой Марьяной, неуверенно улыбался и поглаживал ей живот. Точно так же, как поступали тысячи мужчин до него, и станут поступать тысячи мужчин после. Уже достаточно повидевшему свет и набравшегося разума торговому человеку никак не верилось, что там, внутри его женщины, уже появилась совершенно новая жизнь, которая растет, увеличивается, и скоро превратится в маленького человечка, с ручками, с ножками, с бьющимся внутри крохотным сердцем. Велик Господь, давший бабам возможность свершать столь великое чудо — вдыхать, подобно самому Богу, жизнь в новые существа, вынашивать в себе и дарить мужьям продолжателей рода, наследников имущества и их славных дел.
Нет, не зря он сорвался с Кауштиного луга и помчался домой проведать жену! Как чувствовал, что должен, обязан заехать домой. Видать ангел-хранитель нашептал ему это из-за правого плеча. Надо же, какое событие ждало его после трех лет бесплотного супружества! Сын…
— Сын? — настойчиво переспросил он.
Марьяна молча улыбнулась — ну кто же может угадать такое на четвертом-то месяце?
— Ой! — вздрогнул супруг и испуганно отдернул руку. — Брыкается!
— Илья Анисимович! — кто-то настойчиво забарабанил в дверь.
— Чего тебе?! — нелюбезно огрызнулся купец.
— Илья Анисимович, там рать какая-то на реке!
— Да ну?
Баженов подошел к окну терема. Вздохнул, уставясь в светлую узорчатую поверхность слюды. В памяти всплыли слова зализинского иноземца о том, что в окна нужно ставить пусть дорогие, но куда более прозрачные, нежели слюда, стекла. Через них завсегда происходящее на улице увидеть можно. А пока — он отворил ставень соседнего высокого узкого проема, выглянул наружу и тут же испуганно шарахнулся назад: ливонцы!
— Марьяна, в светелку свою ступай, — изменившимся голосом приказал он.
— Что там такое, Илья Анисимович?
— Ступай! — еще громче приказал он.
Несколько рыцарей, едущих впереди пешей колонны не оставляли никакого сомнения в принадлежности войска — ордынцы. Видать, не зря Семен Прокофьевич поместное ополчение собирал, в поход увел. Неужели разбили немцы бояр? Тогда воистину беда пришла на русскую землю.
— Ой, беда, — вслух пробормотал он, размашисто перекрестился и снял со стены саадак. Непослушная Марьяна подошла-таки к распахнутому окну, выглянула наружу, испуганно вскрикнула, прижав ладонь ко рту, подскочила к мужу, сватила его за рукав:
— Бежать надобно, Илья Анисимович, бежать. Ты посмотри, рать-то какая!
— Куда бежать? Зима! По следу сразу найдут.
— А может, мимо пройдут?
Илья Анисимович снова перекрестился. Он не верил в такую возможность, но тоже надеялся: а вдруг? Однако, надейся на лучшее, а готовься к худшему — он подошел к дверям терема, ударом ноги распахнул дверь, едва не прибив стоящего за ней помощника:
— Степан, людей к оружию зови.
— Да, Илья Анисимович, — развернулся тот и побежал по коридору и вниз, по лестнице.
«А вовремя ладья у Замежья вмерзла, — неожиданно подумал купец. — Ничего с ней немчура не сделает. Хорошо».
И команду он на ней зимовать оставил, тоже хорошо, не побьют. Кормчий толковый, коли случится что — дело знает. Двадцать мужиков судовой рати с собой привел, на коней не поскупился — очень вовремя. Народ проверенный, сколько раз в Варяжском море вместе с ними супротив пиратов рубился, не подведут. Призыва опричника к ополчению испугался, казну собрал, схрон разобрал — тоже хорошо.
— Не боись, Марьяна, хранит нас Господь, — он поймал жену за пояс, подтянул к себе и крепко поцеловал: — Бог не выдаст. Ты, главное, себя береги, не одна ты ноне.
Отпустив женщину, он со всей силы нажал на верхний конец лука, пытаясь зацепить за него тетиву, но для успеха не хватило примерно ширины ладони. Он отпустил оружие, перевел дух, потом нажал еще раз, навалившись на него грудью — и опять без успеха. Тетиву удалось натянуть только с третьей попытки: упершись ногой в середину лука и надавливая на верхний конец весом своего тела.
— Ступай, — опять попытался отослать жену купец и попросил: — Степана ко мне пришли.
Ливонское воинство остановилось на реке перед домом, пешая колонна рассыпалась, рыцари, наоборот, собрались вместе. Теперь стало ясно, что мимо они не пройдут — но и кидаться на дом пока не собираются.
— Звал, Илья Анисимович? — показался в тереме помощник.
— Как там? — не оглядываясь, поинтересовался купец.
— Дворовые твои ворота изнутри телегами да санями заставили, сейчас дровами заваливают. Мужики луки разобрали, рубахи кольчужные одевают. Покамест ждут.
— Стрелы есть?
— Мало, Илья Анисимович, — пожаловался Степан. — На ладье много осталось, а новых пока не покупали. Все до весны откладывали.
На этот раз купец оторвался от окна и внимательно осмотрел своего помощника сверху вниз. На голове Степана красовалась стеганая ватная шапка с нашитыми от краев к середине железными пластинами, позади болталось три пушистых беличьих хвоста. Тело укрывал колонтарь с короткими кольчужными рукавами и несколькими поперечными пластинами на груди, на поясе висел арабский кинжал, да торчал топор на длинной рукояти. Ниже шли широкие атласные шаровары, заправленные в бычьи сапоги. Руки сжимали белый, обмотанный пергаментом лук.
— Ты на меня так не смотри, Илья Анисимович, — предупредил ратник, — казна у тебя. Сам не купил.
— А пошто не напомнил?
— Да вроде ни к чему до весны-то, — пожал плечами Степан. — В море по льду не ходим, а дома войны не ждали.
— Слюду выставляй, — прекратил бесполезный разговор Баженов, указывая на соседнее окно. — Со мной пока останешься.
— Ты бы броню какую одел, Илья Анисимович, — посоветовал судовой помощник. — Не ровен час, заденет.
— Опосля одену, пока не ко времени.
Ливонцы — видать, получив команду, ринулись вперед. Оба торговца, не дожидаясь ни чьих приказов, подступили к окнам и натянули луки, но вражеская атака, не успев начаться, захлебнулась: трое незваных гостей с ходу провалились в вырубленную под вершу прорубь, и все остальные ринулись их выручать.
— Так вам и надоть, — злорадно улыбнулся купец. — Нечего по чужим рекам шляться!
Появившаяся из-за поворота реки крепость вызвала у крестоносцев изрядное удивление: ни про какие города ниже по Луге ниже Яма они не слышали. И тем не менее — засыпанный снегом высокий причал, ровное, расчищенное от леса пространство над ним и высокие, в четыре человеческих роста стены говорили сами за себя: русские поставили новый город.
— Я уже лет пять не видел деревянных крепостей, — признал барон фон Гольц.
— А я вообще впервые в жизни вижу, — в тон ему добавил фон Регенбох.
Бревенчатая стена шириной около ста футов имела всего лишь десяток бойниц и одинокие дощатые ворота посередине фасада. Из-под лежащего на крыше снега местами проглядывала деревянная чешуя кровли. Ни одной башни по углам крепости, никаких надвратных укреплений.
— Язычники обленились вконец, — усмехнулся крестоносец. — Придется преподать им урок, к чему приводит подобная небрежность.
Он обнажил меч и громко скомандовал:
— Вперед, отважные воины! Вас отделяют от женщин и богатства всего лишь одни ворота! Вперед, рубите их!
Латники побросали бесполезные пики и, размахивая мечами, ринулись вперед. Однако троим из них вздумалось пробежать по пухлому слою сена, разбросанного по льду — и они с истошным воплем ухнулись в воду. Остальные воины, забыв про атаку, кинулись им на помощь, раскидали укрывающее прорубь сено, потянули уходящую вниз веревку. На поверхность поднялась крупная верша с барахтающимися в ловушке несколькими плотвицами. Несчастных кнехтов мало того, что мгновенно потянули на дно тяжелые кирасы — еще и течение отнесло в сторону, мешая увидеть их и попытаться подхватить.
— Ладно, — фон Гольц махнул рукой, подзывая к себе оруженосца и своих сервов, спешился. — Дайте мне топор. Эй, кнехты, добыча достанется самым отважным! Третья полусотня, за мной!
Он, медленно переставляя ноги и помахивая зажатым в латной перчатке топором, побрел по пологому склону берега, с хрустом сдавливая искрящийся снег. От крепости прилетело несколько стрел, бессильно ударились о кирасу. Позади послышалось тяжелое дыхание, топот — его догоняли воины третьей полусотни Тапской комтурии. Кто-то вскрикнул: похоже, одна из стрел нашла-таки свою жертву.
— Смелее, воины! — приободрил кнехтов рыцарь, выдохнув из-под опущенного забрала облако пара. — Всего несколько ударов!
Не обращая внимания на то и дело пролетающие мимо стрелы, он добрел до крепости и принялся колотить топором в дубовые створки, пытаясь прорубить проход. Рядом рьяно взялись за дело еще несколько человек.
— Совсем одурели ливонцы! — выпустил в щель еще одну стрелу купец, метясь в щель между шляхтской железной шапкой, аккуратно прикрывающей голову и кирасой, прикрывающей плечо. При взгляде сверху получалась ничем не защищенная полоса шириной в три пальца.
Коротко тренькнула тетива — ливонец вскрикнул и отскочил, схватившись за руку. Получалось, что Илья Анисимович промахнулся — но, в общем, кнехт все равно отскочил от ворот и побежал к реке. Купец наложил новую стрелу, прицелился в другого ливонца, метясь в выставленную вперед ногу, но на этот раз граненый наконечник пробил широкое поле мориона и впился глубоко под шею. Враг сделал шаг назад и отвалился на спину.
Степан пускал стрелы ничуть не хуже Баженова, свалив с ног не меньше трех латников — и кнехты, не желая погибать в считанных шагах от долгожданной цели, предпочли от ворот попятиться. Однако этим они подставили себя под выстрелы из других бойниц — и отступление быстро превратилось в паническое бегство. Один рыцарь, ничуть не смущаясь одиночеством, продолжал рубиться в ворота, успев весьма изрядно расщепить доски. Купец выпустил в него стрелу, другую, третью — все без толку.
— Дозволь я, Илья Анисимович, — перешел на место хозяина помощник, наложил на тетиву бронебойную стрелу. Он примерился к цели, потом резко, со всей силы натянул лук и отпустил тетиву.
Граненый наконечник гулко стукнулся в наплечник, пробил его и ушел вниз на половину древка. Рыцарь болезненно вскрикнул и, бряцая доспехами, тоже побежал назад.
— Да, Илья Анисимович! — радостно закричал судовой помощник. — Да! Отбились!
В этот момент со стороны реки что-то оглушительно грохнуло.
— Никак пищали у них? — встревожено кинулся к окну Степан.
— Бомбарда, — поправил Баженов.
Фон Регенбох и не ожидал, что попытка грубо прорубиться сквозь ворота принесет успех, но мешать своему товарищу не стал: а вдруг получится? Тем более, что через десять бойниц особого вреда атакующим русские причинить не способны. Так и оказалось: ворота лишь слегка повреждены, но это стоило отряду двух убитых и четверых раненых. Сам барон фон Гольц тоже получил легкую рану: русская стрела вошла ему в тело рядом с ключицей, пронзила мякоть плеча и вышла наружу под мышкой. Если не случится заражения — ничего страшного. Зато крестоносец получил примерное представление о боеспособности осажденных, а бомбардиры успели снять и направить в сторону ворот единственный в отряде артиллерийский ствол.
Грохнул выстрел — чугунное ядро угодило точно в ворота и прошило их насквозь, оставив после себя маленькую аккуратную дырочку.
— Еще раз! — потребовал кавалер.
Бомбардиры торопливо перезарядили орудие. За время военного похода они успели хорошо набить себе руку, и для следующего выстрела им потребовалось всего полчаса. Ядро снова точно угодило в цель — и опять оставило в воротине ровную дырочку диаметром в два кулака.
— Еще раз! — зарычал рыцарь.
Новый выстрел — новое попадание, и новая дыра. Сквозь три отверстия просвечивала освещенная предзакатным солнцем внутренняя стена крепости. Внутрь русского укрепления можно было заглянуть, но невозможно войти!
— Черт побери, что происходит? — не выдержал барон фон Регенбох.
— Я всегда не доверял всем этим штучкам, — подошел уже бездоспешный фон Гольц, левое плечо которого топорщилось после перевязки, а рука висела на перевязи. — Нужно вырубить в лесу простой и надежный таран, и мы прорвемся внутрь с одного удара.
— Думаю, вы правы, господин барон, — кивнул фон Регенбох. — Завтра мы начнем именно с этого.
Бомбарда гавкнула на крепость последний раз, пробив еще одну дыру.
— Но почему у сына Кетлера получалось разбить ядрами ворота, а у меня нет? — продолжал недоумевать рыцарь. — Я же видел это собственными глазами!
— Думаю, потому, — предположил фон Гольц, — что ворота Гдова были обиты бронзовыми листами, как и в земляной крепости. Их оказалось невозможно побить, и ворота от ударов ядер ломались. А эти просто протыкаются, как натянутая на барабан ослиная шкура. Ведь никто не режет шкуры на барабан клеймором! Если бы не рана, я прорубил бы их за пару часов.
— Ладно, завтра посмотрим…
На Лугу опускалась долгая зимняя ночь. Сервы уже разворачивали для господ рыцарей палатки, простые кнехты разводили костры и занимались едой, негромко обсуждая добычу, что ждет их в русском деревянном городе. Больше всего они надеялись, конечно, на золото. Или на серебро. Хорошо еще заполучить всякого рода драгоценности — но их не так просто потом превратить в одежду и вино. Торговцы, скупая товар всегда обманывают солдат в несколько раз. Еще сильнее обманывают маркитантки — но за армией сына Кетлера в холодную Русь они так и не увязались.
На худой конец в городе можно взять и иной товар: тряпье, посуду, кули свинца или зерна. Но такой тяжелый груз на себе далеко не унесешь. Его приходится класть в обоз, где он способен исчезнуть без следа. Да и господа рыцари тоже всегда не прочь получить долю в общей добыче — и тюка ткани, например, от их внимательного глаза не утаить.
На рассвете, с первыми лучами солнца, вторая полусотня отправилась в лес за наиболее действенным орудием штурма, а двое бомбардиров, наведя свое оружие на крепость, опять открыли огонь. Барон фон Регенбох внимательно наблюдал за результатами их стараний, и никак не мог понять — зачем вообще они волокли в поход эту тяжесть? При попадании чугунных ядер в стены те даже не вздрагивали — просто в одном из бревен появлялась дырочка наподобие той, что уже красовались на воротах. Попасть на расстоянии шести сотен шагов в воротную петлю оказалось совершенно невозможно, попытка сбить выступающий над воротами балкон успехом так же не увенчалась.
Барон не знал, что в результате его беспорядочной пальбы по всему фасаду одно из шальных ядер насквозь пробило закрытую кольчужной рубахой грудь одного из ратников и оторвало ногу стряпухе — из-за чего та в течение нескольких минут изошла кровью.
После некоторого размышления дворянин указал бомбардирам на угол крепости:
— Вязку бревен видите?
— Да, господин барон.
— Попробуйте попасть в нее, в самый угол.
Кнехты, взятые к бомбарде взамен убитых при разрыве одного ствола наемников, послушно кивнули и принялись выцеливать указанное место. Грохнул выстрел, и первое ядро улетело далеко в заснеженное поле. Воины, испуганно косясь на молчаливого барона, стали торопливо перезаряжать орудие.
Тем временем из леса вернулась отправленная за тараном полусотня. Кнехты приволокли заснеженный полутораобхватный ствол сосны в десять шагов длиной, скинули его на лед и принялись вырубать пазы, чтобы положить таран на слеги из четырех тонких березок. Барон с облегчением вздохнул — значит, после полудня можно будет начинать полноценный штурм, и наконец-то отошел от бомбардиров. У тех дело тут же пошло на лад: очередное чугунное ядро прошло сквозь самый угол стены, да так удачно, что обломившиеся кончики двух бревен выпали наружу, обнажив свежий белый срез. Следующее ядро прошло ниже и немного левее, но концы бревен опять посшибало.
Барон фон Регенбох, дабы поднять кнехтам настроение перед решительным штурмом, приказал на время прекратить военные действия и всем хорошенько пообедать.
— Господин де Шербрек, — обратился барон к одному из приданных командующим отряду крестоносцев, — вы не будете так любезны объехать крепость кругом и оценить обстановку?
— Разумеется, господин барон, — рыцарь тронул коня и, держась подальше от бойниц, по самому краю луга, отделяющего вражескую цитадель от леса, двинулся вперед. Впрочем, по нему все равно никто не стрелял.
Обрадовавшиеся отдыху кнехты сносили к горящим для общего согревания кострам мясо из саней, торопливо устраивали у огня. В воздухе запахло горелым. А дворяне в это время продолжали оценивать обстановку, обсуждая предстоящий штурм.
— Разумеется, я поручил бы это вам, брат, — кивнул фон Регенбох раненому крестоносцу, — но, увы, обстоятельства пока не позволяют вам брать в руки оружие. Господин де Тельвин, брат, я поручу под ваше управление первую полусотню. Как только ворота будут проломлены, вам надлежит ворваться следом за передовым отрядом, и двигаться по левой стороне, вычищая от язычников все строения. А вам, де Кановар, я поручаю четвертую полусотню и правую сторону. Действовать надлежит быстро и решительно, если мы желаем покончить с этим делом до темноты.
— Вы собираетесь командовать сами? — не понял фон Гольц.
— Нет, — покачал головой командир отряда. — Я останусь с резервом.
Де Шербрек уже показался с другой стороны крепости и быстро приближался к небольшому рыцарскому отряду:
— С обратной стороны только четыре бойницы, господин барон, — приблизившись, доложил он. — Слышно конское ржание и хрюканье. Похоже, гарнизон отвел ту сторону под скотный двор. Никаких калиток, ворот, широких окон или иных тайных лазов не видно.
— Очень хорошо, брат, — кивнул фон Регенбох. — Тогда все они находятся в нашей полной власти. Я поручаю вам вместе со второй полусотней выбить ворота и первыми войти внутрь вражеской крепости.
— Благодарю вас, господин барон! — обрадовался рыцарь и поскакал к кнехтам, устроившимся неподалеку от положенного на слеги бревна.
— Вам тоже следует возглавить свои отряды, братья, — обратился к остальным крестоносцам фон Регенбох, — и быть готовыми немедленно поддержать де Шербрека.
Теперь защитников больше всего пугала бомбарда. Ее маленькие чугунные ядра пробивали толстые бревенчатые стены, как стальная игла протыкает ситцевую юбку — насквозь. В людской уже лежали с закрытыми глазами Бажен и Гликерия, горько плакала над своей старой стряпухой Марьяна. По счастью, последние часы ливонцы стреляли куда-то в сторону, лишь изредка задевая дом. Степан даже решил, что от Куземкино к ним идет подмога и бегал на ту сторону дома смотреть — но в чистом заснеженном поле не оказалось ни единой живой души.
Тем временем в стане ливонцев опять зашевелились.
— Илья Анисимович, — схватился Степан за лук. — Подь сюда. Кажись опять начинают.
Первым на склоне появился пеший рыцарь с обнаженным мечом. Не тот, что раньше — у того шлем с остроконечным лицом был, а этот носил шлем округлый, почти шарообразный. За рыцарем и чуть справа плотной толпой бежали кнехты, неся на слегах длинное толстое бревно.
— Илья Анисимович, таран! — громко заорал помощник и принялся торопливо, не считаясь с числом, одну за другой выпускать стрелы.
Так же спешно принялись опустошать кочаны и стрелки у других бойниц — но ливонцы, как заколдованные, неслись вперед, не получая ни царапины.
— Господь всемилостивый, — перекрестился купец, вытащил нательный крест и страстно его поцеловал. — Спаси, помилуй и сохрани грешных рабов твоих… Оборони… Уцелеем, часовню каменную поставлю, клянусь.
Первый ливонец слева вдруг споткнулся, упуская слегу, упал вниз. Налетев на него, упал бегущий сзади. Бревно качнулось, екнуло вниз, уткнулось концов в грунт, гулко тряхнув землю, вновь подпрыгнуло вверх, отлетая в сторону и, словно добившись желаемого, накрыло обоих упавших кнехтов, без труда раздавив кирасы.
— Есть Бог на свете, — изумленно прошептал купец, снова целуя крест.
— Лук бери, Илья Анисимович, — громко кричал Степан. — Стреляй!
Но Баженов молча смотрел на размахивающего мечом рыцаря, на снова поднимающих таран ливонцев, и ему казалось, что все это происходит не у его дома, а где-то далеко, совсем в другом мире, а он взирает на это хотя и с беспокойством, но очень, очень издалека.
— Я видел знак… Бог с нами, Степан, Бог с нами и он любит нас. Он не даст нам погибнуть, ибо все в этом мире по воле Его и с ведома Его.
— Да стреляй же ты, черт меня побери! Илья Анисимович, ворота ведь вышибут!
Наваждение сгинуло так же внезапно, как и появилось, но теперь в душе купца появилась полная, абсолютная, непререкаемая уверенность в том, что ничего плохого случится с ними не может, что они уцелеют — и, может быть, даже все.
Он взялся за лук, наложил на него стрелу, встал над раскрытой вниз бойницей, выглядел кнехта в коричневых портах, резко натянул тетиву. Стальной наконечник со свистом разрезал воздух и впился ливонцу в бедро. Тот неуклюже поддернул ногу со всего размаху распластался на снегу. По нему тут же пробежали, пару раз наступив на спину, но кнехт после этого все равно приподнялся и стал отползать с общего пути.
Еще одна стрела — и опять точный выстрел в ногу. Илья Анисимович не жаждал ничьей смерти. Он хотел лишь того, чтобы никто и никогда не набегал с оружием на его дом.
— Бегом, бегом, бегом!
Ворота приблизились, рубленный на конус конец бревна врезался между створок ворот. Послышался громкий хруст, и они раздались в стороны — только не сами воротины, а доски перед острием тарана.
— Отходи! Назад отходи! — стрела чиркнула по нагрудной кирасе, вторая гулко ударила в шлем, но де Шербрек не обратил на это никакого внимания. — Еще назад! А теперь побежали!!!
Стрела впилась в ногу кнехта, и он с воем заскакал в сторону, но таран продолжал разгоняться. Новый удар! Таран проломил зразу три доски и примерно на шаг проник за ворота.
— Назад его, назад его! Бросай!
Первым в образовавшейся пролом сунулся кнехт — ноги его резко дернулись и он упал на живот. Ближние воины тут же оттащили его назад, перевернули. Из переносицы торчала глубоко ушедшая в голову стрела.
Крестоносец выругался, нагнулся: в проломе были видны в беспорядке набросанные жерди, колеса и колесные оси, доски, санные полозья. Вдобавок шлем опять содрогнулся от прямого попадания стрелы — и рыцарь даже почувствовал, как холодное железо прикоснулось к его лбу. Рядом опять закричал от боли один из кнехтов — и де Шербрек принял единственно правильное на его взгляд решение:
— А ну, рабы, таран взяли! Назад бегом! Быстрее, быстрее!
Он еще немного постоял перед воротами, как бы ожидая вылазки врагов, ощутил еще пару сильных ударов по доспехам, а потом медленно отступил.
— Говорите, брат, — сурово встретил его у лагеря фон Регенбох.
— Ворота завалены, внутри стоят лучники, господин барон, — снял шлем рыцарь, взглянул на него сверху: две небольших вмятины от близких попаданий стрел, и одна сквозная пробоина. По счастью, наконечник в дыру не прошел, а лишь тихонько коснулся лба. Нет, пожалуй обладателя такого шлема никто не посмеет упрекнуть в трусости, и де Шербрек продолжил более уверенным тоном: — У ворот язычники непрерывно стреляют сверху, из машикуля, и со двора. Пока мы взломает створки и разберем завал — они перебьют половину кнехтов.
— Вы потеряли много воинов?
— Двоих задавило тараном, одного застрелили в воротах, еще пятерых сервов ранило на моих глазах, господин барон. Думаю, имеются раненые, которых я не видел.
— Хорошо, брат де Шербрек, — кивнул барон. — Я принимаю ваше мнение.
Он сделал шаг вперед и теперь смотрел на русскую крепость мимо уставшего рыцаря. Язычники не способны устоять против истинного христианина, эта истина безусловна и опровергнута быть не может. Но только как расколоть этот выстроенный ими орешек, чтобы добраться до сладкого ядра? Положить ради взятия мелкой крепостицы половину доверенного ему отряда барон фон Регенбох тоже не хотел. Пожалуй, впервые за все время он пожалел, что рядом с ним нет молодого командующего. Прошедший в Кельне хорошее обучение сын великого магистра помнил наизусть такое количество военных хитростей, что нередко повергал в изумление куда более престарелых и опытных воинов.
— Брат, вы не знаете, кто приказал бомбардирам стрелять в угол здания? — поинтересовался из-за спины фон Гольц. — Они выполняют это распоряжение с похвальным усердием.
Фон Регенбох перевел взгляд левее и невольно улыбнулся, увидев как разлохматили левый угол рубленой стены десяток попавших в них ядер. Часть выступающих наружу концов бревен поотшибало напрочь, имелось несколько сквозных пробоин в стенах рядом с углом. И, самое главное, все это находилось на высоте человеческого роста.
— Пожалуй, сегодня нам всем стоит отдохнуть, — кивнул крестоносец. — Штурм займет несколько часов, вокруг успеет стемнеть. В город войдем завтра.
Штурм вновь возглавил де Шербрек, и повел опять вторую полусотню. Проявленная вчера отвага, по мнению рыцаря, должна быть обязательно награждена правом первыми ворваться в стены города.
— Воины, — кратко и доходчиво пояснил он кнехтам, во главе которых готовился начать атаку. — По приказу кавалера фон Регенбоха город отдан вам с сегодняшнего утра и на три дня в ваше полное распоряжение. Чем раньше возьмете, тем дольше сможете веселиться.
Воины немедленно откликнулись радостными возгласами.
— Тогда чего мы ждем? — спросил де Шербрек, опуская забрало и обнажая меч. — Вперед!
Кнехты подобрали с земли тяжелый таран, приняли его на полусогнутые локти и принялись тяжело разгоняться по порядком утоптанному перед крепостью насту.
— Быстрее, быстрее, быстрее! Давай!
Огромное бревно, разогнанное бегущими людьми до достаточно большой скорости врезалось на этот раз не в ворота: ливонцы ударили им по выпирающим наружу концам шестого и седьмого рубленных венцов — выше и ниже их угловая вязка уже была попорчена бомбардой. Дом содрогнулся и с хрустом покосился — оба бревна попавших под удар венцов с треском вылетели наружу.
— А-а! — на головы латников рухнула огромная холодная масса и они, бросив от неожиданности таран, шарахнулись в разней стороны.
— Стой, куда! — рыцарь поднял забрало и во всю глотку заорал: — Назад! Запорю!
Кнехты, успев повыхватывать мечи, испуганно озирались — но неожиданно напавшим врагом оказалась всего лишь огромная груда снега, соскользнувшая от сотрясения с кровли.
— Сюда! Скорее! — орал, размахивая мечом, де Шербрек. — Еще пара ударов, и мы внутри!
Успокоившиеся воины, убирая клинки, стали собираться назад.
— Да скорее же! — едва не завывал от ярости крестоносец. — Скорей!
Ливонцы снова разбежались, на этот раз держа таран на вытянутых руках, и нанесли удар в нижние венцы. Бревна фасада с треском подались внутрь, боковые — повылезали наружу.
— Последний раз!
Латники разбежались снова, и третий сокрушительный удар выбил со своих мест бревна еще двух венцов. Послышался жалобный треск — весь угол стены начал оседать вниз, готовясь обрушиться на своих обидчиков, но на полдороги замер, пару раз качнувшись и обретя новое состояние устойчивости. В углу крепости зияла дыра немногим ниже человека по высоте, и почти в полтора шага в ширину.
Кнехты тут же ринулись внутрь. Звонко хлопнули две тетивы — первый, из воинов, из пробитой кирасы которого торчало две стрелы, рухнул лицом вниз, но радостного порыва победителей было уже не остановить.
Защитники дома легли спать прямо у своих бойниц, всю ночь по очереди приглядывая за расцвеченным кострами лагерем врагов. Особо не опасались: ночью все равно никто не воюет, а тайный какой тать в надежно запертое и обороняемое жилище не проникнет — разве только он окажется размером с мышку или соловья. Утром Марьяна разнесла по комнатам самолично испеченные за ночь пироги, горячий сбитень. Хорошо ли это у нее получилось, плохо ли — вкуса ратники от волнения почти не почувствовали.
Едва поднялось солнце, как ливонцы, ухватив таран, опять двинулись вперед.
— Куда это они, Илья Анисимович? — удивился Степан. — Вчерась стреляли в сторону, сегодня таран туда же поволокли.
И тут дом содрогнулся от первого тяжелого удара.
— Сломали! — оба обитателя терема сорвались со своего места, ринулись к лестнице, чуть не кубарем скатились вниз. Здесь, в ведущем к правым амбарам коридоре, собралась чуть не половина защитников.
Обширную угловую комнату в доме купца Баженова прозывали «скобяными закромами». Здесь Илья Анисимович держал подковы, гвозди, скобы, петли, засовы и прочий скобяной хлам. Ноне кладовая пустовала — товар он собирался завести на ладье, а та вмерзла у Замежья, и до весны рассчитывать на пополнение припаса не следовало. А потому сейчас здесь гулял только ветер, заносящий через широкую щель чистый пушистый снег.
Двое ратников, сжимая луки, вошли внутрь, готовясь выпустить наружу смертоносные стрелы — но на улице никто не показывался. Еще человек пять выжидало в дверях, готовые или кинуться на помощь, или отступить на свои посты.
Внезапно дом потряс новый удар — и из стены вылетело еще два нижних бревна.
— Все, Илья Анисимович, — схватил купца за руку Степан. — Теперь разломают.
— Макар, — распорядился купец. — Тикай по дому, собирай всех. А вас братцы, — он низко, в пояс поклонился стоящим у дверей ратникам, — Христом Богом прошу, продержите ливонцев хоть полчаса. Больше не прошу, но полчаса дайте.
— Беги, Илья Анисимович, — пригладил бороду один из воинов. — Сдюжим.
Дом содрогнулся от нового удара — и в угловой комнате впервые за все время ее существования стало светло, как на улице. Через широкую щель внутрь сунулся латник — оба стоящих внутри лучника одновременно вскинули оружие, выстрелили. Ливонец упал, но вместо него внутрь уже рвался другой. Один из лучников попытался наложить новую стрелу — но враг от живота вверх полосонул по луку мечом и тут же, обратным движением, резанул стрелка по горлу. Второй лучник догадался метнуться к двери и ее тут же заперли на засов. Изнутри стали доноситься удары, потом затихли.
Ратники заглянули в соседнюю комнату, подхватили сундук с хозяйским бельем, выволокли наружу и подперли дверь. Потом подволокли и поставили сверху еще один.
— Что-то тихо… — прислушался один из воинов. — Может, ушли?
— Да, захотел, — усмехнулся в ответ другой. — За топорами просто побежали. Мечами дверь рубить несподручно.
К «скобяным закромам» начали собираться обитатели огромного дома. Не только баженовская судовая рать, но и конюхи, скотники, просто подсобные дворовые люди. Девок было всего три — Марьяне не нравилось держать в доме лишних баб. Боялась, муж не в ту сторону посмотреть может.
На дверь начали падать тяжелые мерные удары, послышался треск. Девки в голос завыли.
Илья Анисимович в это время, схватив за руку Марьяну, волок ее по двору в сторону свинарника, заскочил в хлев. Степан ждал здесь, придерживая доски над глубокой ямой.
— Я не полезу! — попыталась развернуться баба. — Нет! Не стану! Заживо хороните!
— Не ори! — цыкнул на нее муж. — Услышат! И внизу тихарись, продых там наружу идет. Ну, — он торопливо ее перекрестил, чмокнул в лоб, а потом взялся за руку чуть выше кисти и толкнул вниз.
Марьяна взвизгнула, повисла на руке — он, присев на колени, опустил ее до земли:
— О дитяти думай, люб он мне.
— Не родился же еще… — не поняла жена.
— Все равно уже люб. Держи, — купец принял из рук Степана и опустил в схрон два кувшина и завернутый в тряпицу окорок.
Помощник опустил на яму три широких доски, сверху бросил мешковину, сухой полыни. Вдвоем они начали торопливо засыпать яму землей. Подровняв и затоптав тайник, опрокинули сверху бадью со свиной баландой, добавили оставшиеся после завтрака недоеденные пироги. Хрюшки тут же начали топтаться над женщиной, подбирая угощение и окончательно уравнивая потайной угол со всем остальным загоном.
Купец со Степаном кинулись через двор обратно к дому. Судовой помощник на минуту остановился, почистил штыки лопат снегом, отер рукавом, кинул к воротам, в общий завал.
— Коли сгинем, выберется ли? — внезапно обеспокоился Баженов.
— Главное, раньше четвертого-пятого дня пугаться не стала бы, — Степан выпустил из рукава на запястье кистень. — Цела останется, остальное само решится.
Они вошли в дом, повернули к «скобяным закромам». Двери здесь, можно считать, уже не стало, и ратники удерживали ливонцев только сундуками. Сундуки у Ильи Анисимовича были крепкие, окованные медью — а потому топору поддавались медленно.
— Ну, мужики, — выдохнул Степан. — Дому ноне не устоять. Потому надобно к лесу всем прорываться. Через пролом выскакивать — и в чащобу. Ермил, Прохор, давайте с луками сюда. А мы сундуки сейчас сдернем.
Ждать более было нечего — помощник вместе с еще одним ратником рванули сундук к себе, освобождая дверь. Промелькнула рука с топором — ливонец по инерции наклонился вперед, его тут же втащили внутрь и перерезали горло. Ермил с Прохором пустили стрелы — послышался чей-то стон — и Степан первым ринулся в открытый проем. Следом ратники, потом Илья Анисимович толкнул девок, выхватил саблю, метнулся за ними. Замыкали отряд бросившие луки и схватившиеся за топоры Ермил и Прохор.
— Ур-ра-а! — попавшегося на пути кнехта судовой помощник просто отпихнул в сторону, а бегущие позади ратники добили топорами. По глазам ударил свет — но выжидать, пока стерпится, было некогда. Степан выскочил наружу, его в грудь тут же ударили тонкой пикой с яркими тряпочными кисточками, но колонтарь выдержал, наконечник скользнул по пластине дальше, а ратник взмахнул рукой, и шипастое грузило кистеня с влажным чмоканьем угодило ливонцу в лицо.
За спиной упавшего появился другой ворог, взмахнул мечом — опытный в морских схватках судовой помощник прикрылся чужой пикой, одновременно пуская грузило «по низу». Кистень сам нашел ногу врага — кнехт взвыл. Степан попятился: он пришел сюда не драться один против ста, а просто прикрыть на несколько мгновений купца и уйти следом за ним. Однако справа вырос еще один противник. Ратник кинул кистень ему в голову, но ливонец прикрылся мечом, и ремешок мгновенно намотался на клинок. Прежде, чем Степан успел чего-то сделать, кнехт рванул меч к себе, превращая ремень в несколько обрезков, но ратник, воспользовавшись кратким мигом беззащитности врага, шагнул вперед и вогнал под кирасу длинный нож, сделанный им давным-давно из обломка косы. В этот миг клинок де Шербрека описал сверкающий полукруг, и подрубил ему ноги.
Степан не почувствовал боли — просто вместо того, чтобы идти, он почему-то начал падать на спину. И увидел, как по снегу к светлому сосновому бору убегает два десятка человек. Вот один из ливонцев поймал за длинную юбку последнюю девку, с хохотом удерживает ее, а баба мечется из стороны в сторону, пытаясь вырваться и воет, как оголодавший бык. Оглянулся Прохор, ринулся на выручку, замахнулся топором. Кнехт, отпустив девку, перехватил топорище одной рукой, а другой всадил русичу в живот широкий короткий меч. Потом ливонец погнался за девкой, но все никак не мог дотянуться, а потому в конце концов просто ткнул ей в спину мечом. Первый раз попал в ляжку — девка упала. Но настроение кнехта уже испортилось, и он не стал волочь ее за собой. Засадил несколько раз клинок между ребер и заторопился назад к крепости.
Остальные защитники дома ушли в лес.
Часть горожан вырвалось из окружения и ушла в лес. Преследовать их никто не стал — какой смысл терять время на погоню за полуголыми людьми, если в твоем распоряжении весь город? Кнехты один за другим ныряли в угловой пролом, торопясь первыми ухватить самое ценное. С реки им в помощь торопились остальные полусотни. А де Шербрек стоял, опершись на меч, и ждал подхода барона фон Регенбоха и вполне заслуженного разноса.
Крестоносец прекрасно понимал, что русским удалось уйти только по его вине. Это он держал кнехтов немного в стороне от пролома — чтобы не попали под стрелы, именно он, уже понимая, что крепость вот-вот окажется в его руках, не подозвал подкрепления — только ради того, чтобы воины его полусотни успели попасть внутрь первыми и взять первую добычу. Соберись здесь хотя бы половина отряда, обложи они этот лаз с двух сторон — из язычников не ушел бы не один.
Четверо рыцарей подошли пешими. Де Шербрек снял шлем и опустился на одно колено:
— Я упустил их, господин барон.
— Мы все иногда ошибаемся, брат, — кивнул командир отряда. — Но крепость вы все-таки захватили, — он оглянулся на свою свиту. — Господин де Кановар, брат. Возьмите четвертую полусотню и расчистите ворота от завала. Скажите кнехтам, что после того, как створки распахнутся, город принадлежит им. Дадим воинам господина до Шербрека немного времени, они это заслужили.
— Да, господин барон, — кивнул крестоносец и призывно махнул рукой своему отряду. Кнехты, хорошо зная, что их ждет, помчались со всех ног.
— Однако, я не слышу никаких криков, — удивился дон Регенбох. — Либо наши мужественные воины решили принять целибат, либо…
— Вы думаете, крепость защищало всего двадцать человек? — понял его мысль де Шербрек. — Это легко проверить.
Рыцарь подступил к раненому им русичу, лежащему с переломанными ногами, наступил ему на руку, сжимающую нож, перенес на нее вес всего тела. Язычник громко вскрикнул.
— Сколько гарнизона… стояло… у крепости? — тщательно подбирая слова из языка рабов, спросил де Шербрек.
— Дом это… — морщась от боли, ответил Степан. — Ильи Анисимовича дом. Все до единого ушли, никого вам, выродкам, на потребу не оставили.
— Илия А-ни-си-мов-ич… — по слогам повторил за ним фон Регенбох. — Воивода?
— Руку пусти, — попросил ратник. — Чего боишься, ноги все равно не держат.
— Кто твой хозяин? — повторил вопрос де Шербрек, убирая латный башмак.
— Нет у нас хозяев, — хмыкнул Степан. — Друганы мы все. Дружина у нас.
— Дружина, — это слово поняли все крестоносцы, а фон Гольц тут же сделал и вполне естественный вывод: — Налегке гарнизон улепетывал. Значит, казна войсковая должна остаться. Эй, раб, где твой хозяин прятал казну?
— На Руси рабов нет, — гордо ответил Степан, и тут же получил удар стальным латным башмаком по лицу:
— Вы все рабы, — пояснил де Тельвин. — Просто бесхозные. Где казна?
Ратник попытался ткнуть его ножом, но лезвие лишь бессильно скребнуло по наголеннику. Крестоносец довольно расхохотался и снова ударил его в лицо:
— Запомни это, раб. Вы двуногий скот, созданный Богом нам для прислуги и на потеху.
— Брат, — перебил его фон Регенбох. — Возьмите пару кнехтов из своей полусотни, и узнайте у язычника, где его хозяин хранил казну. А мы пока осмотрим крепость. Я вижу, де Кановар отворяет ворота.
Четверо рыцарей отправились с почетом вступать в побежденный город, а попавшего в плен русича двое недовольно бурчащих кнехтов поволокли в лагерь. Свое возмущение они выражали достаточно громко. Еще бы — все уже давно грабят крепость, а им приходится таскать с места на место чужого раненого! Но ослушаться крестоносца кнехты все-таки не решались.
— Положите его к костру, — распорядился де Тельвин. — Нет, не так: пятками в огонь. Вот и хорошо. Ты помнишь, о чем тебя спрашивали, раб? Ты будешь жариться до тех пор, пока не скажешь, где твой хозяин прячет свою казну.
Дворянин наступил русичу на руку, не давая отползти, а кнехты придержали с другой стороны, мешая вывернуть переломанные ноги из огня. Степан орал во всю глотку и бился головой об лед, но сделать ничего не мог. Терзаемое болью тело, как назло, не желало даже впадать в беспамятство.
— Где казна, раб? — напомнил вопрос рыцарь.
— Говори, — со злобой пнул пленника в бок один из кнехтов и нетерпеливо оглянулся на крепость. — Говори, червь поганый!
— Я… — замотал головой судовой помощник, — я не знаю…
— Подвиньте его дальше в огонь, — распорядился крестоносец.
Воины с готовностью сдвинули пленника так, что на углях лежали уже не только голени, но и бедра. В воздухе запахло паленым мясом.
— Говори, не то я заставлю тебя жрать твои собственные ноги!
— Марьяна… Не-е-ет! — выгнулся от нестерпимой боли Степан. — Не скажу!
— Значит, знает, — с удовлетворением кивнул дворянин и кивнул недавним сервам, чтобы они вдвинули раненого на огонь уже ляжками. — Говори, не то я прикажу тебя перевернуть.
— На скотном дворе… — выдохнул пленник. — На скотном дворе закопана.
— Где?
— На конюшне… У самой стены, слева… Там ясли порченные валяются… — сломанный болью пленник заплакал. — Отпустите.
— Ты раб? — не удовлетворился просто выдачей тайны крестоносец.
— Да, я раб, раб! — закричал Степан. — Снимите! Снимите с огня!
— Нужно говорить: «мой господин», раб, — покачался латным башмаком на руке де Тельвин.
— Я твой раб, мой господин!
— Я могу делать с тобой все, что захочу, раб?
— Да, да, мой господин, все что пожелаете, только отпустите!!! — метался от нестерпимой муки раненый. — Отпустите меня!
— А я не хочу, раб, — отступил в сторону рыцарь, и небрежно приказал: — переверните его.
Кнехты рванули воющего русича за руки, перевернули и кинули его на угли пахом. Пленник выпучил глаза и захрипел. Дворянин с явным сожалением кивнул — развлечение закончилось — и направился к крепости. Кнехты, напоследок еще немного попинав раненого, побежали следом за ним. Степан, из последних сил загребая снег руками, наполовину выполз из огня и с облегчением ткнулся лицом в холодный лед. Он не видел, что ступни его по-прежнему лежат на углях — и все равно этого не чувствовал.
Войдя в распахнутые ворота крепости, де Тельвин остановился, оценивая обстановку. Слева и справа от него из стены во двор выводили несколько широких ворот. Поневоле напрашивался вывод, что там не жили ни люди, ни сервы, а значит, скорее всего, это были амбары. Амбары, занимающие две трети от всего пространства крепости! До такого могли додуматься только язычники…
Впереди слышалось тихое беспокойное ржание, тяжелое перетоптывание; рядом с воротами лежала высокая груда сена. Рыцарь, жестом позвав за собой латников, направился туда, протиснулся в приоткрытую створку. В нос ударило парным теплом, прелым сеном. Повернув налево, дворянин прошел мимо ряда жердяных стойл, остановился в конце. Справа от него, у наружной бревенчатой стены, валялось старое разбитое корыто и несколько толстых палок.
Де Тельвин обнажил меч, несколько раз тыкнул им под корыто, потом подозвал кнехтов:
— Ройте!
Те откинули ясли, принялись торопливо раскидывать клинками утоптанную землю. Вскоре меч одного уткнулся в препятствие. Воины заработали оружием еще быстрее, расчистили смолистую сосновую доску, подковырнули. Под ней обнаружилось углубление, в котором лежало несколько кожаных кошелей.
— Дайте их сюда! — повысил голос рыцарь.
Кнехты подчинились. Де Тельвин попытался развязать один, выругался, протянул правую руку латнику:
— Сними!
Тот быстро отстегнул латную рукавицу, и дворянин получил возможность более-менее спокойно действовать пальцами. Он торопливо развязал найденные кошельки, вытряхнул содержимое на ладонь. В трех оказались золотые монеты: здесь были франки и экю с кривоносым Людовиком, базенские гульдены с Богоматерью и Младенцем, лиондоры Филиппа Доброго со злобным львом, оскалившим огромную пасть, дукаты, несущие на себе изображение епископа с посохом и в митре, неровные, словно покусанные, испанские дублоны и даже огромные флорентийские цехины по двадцать дукатов в каждом. В двух оставшихся — новгородское серебро.
Небрежным жестом рыцарь отпустил воинов и те с явным облегчением ринулись нагонять своих друзей в деле поиска местных сокровищ. Крестоносец вошел в дом, брезгливо морщась при виде роющихся по углам и сундукам кнехтов, дорвавшихся до возможности запустить свои грязные лапы в чужое добро, нашел фон Регенбоха, протянул ему кошельки:
— Русский признался, где они прятали казну, — доложил он. — Она оказалась зарыта на скотном дворе.
— Благодарю вас, брат, — кавалер, приняв находку, взвесил ее в руке, потом один из кошельков вернул рыцарю: — Благодарю вас, де Тельвин.
Дворянин ничуть не обиделся, что ему досталась лишь пятая часть находки. Уж таково правило: самую большую долю по своему выбору получает командир, кнехты хватают все, что только могут унести, а рыцари — рыцари могут приказать сервам запрячь захваченные у врага повозки, загрузить их всем вражеским добром, которое только туда влезет, и потом вывезти это в свой замок. Нечего суетиться понапрасну — пусть вчерашние сервы немного порадуются своей недолгой власти. Обозы с добычей достанутся все равно отнюдь не им.
О стонущем на льду Степане снова вспомнили только перед сумерками, когда фон Регенбох приказал завести обоз во двор крепости и запереть ворота. Русского воина отнесли к проруби и сбросили в воду.
До Яма-города кованная рать дошла за три дня. Воинский обоз по хорошей ледяной дороге за день проходит верст десять-пятнадцать. Конница с заводными конями — втрое больше, а потому опричник был уверен, что сократил расстояние до ушедшего по Луге ливонского отряда почти вдвое. Втайне Зализа надеялся, что обнаружит под высокими стенами построенного ровным прямоугольником города истоптанный снег, слегка присыпанные кровавые пятна, да некому ненужные переломанные древки от копий и стрел — однако лед реки украшали только многочисленные катыши конского навоза, да просыпавшиеся с перегруженных саней пучки сена.
Наезженная колея уходила с реки к городским воротам — туда и поворотил опричник, уводя за собой пять конных полусотен и одни сани с огненным припасом.
Разумеется, пометному ополчению никто препятствия при въезде не чинил, а потому бояре с ходу пронеслись по узким улицам, распугивая кошек и заставляя заливаться лаем собак, и вскоре остановились на небольшой «вечевой» площади перед двором воеводы, возле которого маячило двое стрельцов с высокими бердышами. Зализа спрыгнул с коня и вошел внутрь, ведя жеребца в поводу: как-никак, ямской воевода тоже человек государев, а значит — ровня.
Евстафий Петрович Калабанов, по слухам, откупил место здешнего воеводы еще у Иоана Шуйского, и вот уже почти пятнадцать лет сидел в стенах города, вдали от кремлевских склок и кровавых войн. По уму — давно его стоило отправить под Тверь, в родную вотчину. Но городок в Северной Пустоши барыша особого никому не сулил, никто старого боярина с этого места сковырнуть не стремился — а потому и сидел давний сторонник князей Шуйских головой одной из крупных крепостей. Про него в Москве попросту забыли.
Зализа немного постоял во дворе, поглаживая морду коня и тихо, ласково с ним разговаривая. Он понимал, что хозяину нужно дать немного времени, чтобы собраться и встретить гостя с почетом, не второпях. Вот, наконец, дверь над крыльцом отворилась, и к перилам вышел упитанный, румяный с далеко выпирающей вперед редкой седенькой бородой воевода. Вышел в суконной, подбитой горностаем душегрейке, поверх которой была накинута роскошнейшая соболья шуба — из тех, что даже в Москве дома не снимают. Приторно улыбнулся, развел руки:
— Какая радость! Сам Семен Прокофьевич пожаловал. — Из-за спины хозяина дома показалась не менее пышная и румяная боярыня Пелагея, спустилась с крыльца, держа в руках полный горячего сбитеня ковш, с поклоном подала:
— Испей с дороги, гость дорогой.
Хозяйка дома корец подает — это почетно. Зализа с удовольствием выпил горячий ароматный напиток, перевернул ковш, показывая, что в нем не осталось ни капли, вернул хозяйке.
— Рад увидеть тебя, Семен Прокофьевич, — радушный хозяин спустился с крыльца, так же вежливо поклонился. — Проходи в дом, откушай, чем Бог послал.
Зализа поклонился в ответ, передал повод коня ожидающему рядом подворнику и, позвякивая железом юшмана, пошел вперед. Воевода провел его не в трапезную, а в горницу, что опричника слегка удивило. Разумеется, на пышный стол, ожидающий гостей, он и не рассчитывал — но пироги да расстегаи завсегда есть в любой русской избе: ставь на стол, да сажай приезжего человека. Хотя, возможно, сейчас прислуга торопливо убирает стол после прерванного обеда, чтобы накрыть его снова.
— Давненько я тебя не видел, Семен Прокофьевич, — покачал головой воевода. — Почитай, с самого лета. Слух прошел, остепениться ты решил, жену себе взял боярского рода?
— То еще летом было, Евстафий Петрович, — кивнул опричник. — Боярыня Алвтина, дочь Харитона Волошина за меня пошла.
— Боярина Харитона я знал, знал, — закивал воевода. — То семья хорошая, род старинный…
Зализа понял, что разговор этот может тянуться бесконечно и, поморщившись собственному хамству, собеседника перебил:
— Прости, Евстафий Петрович, но дело у меня ратное, спешное. Вестимо мне, отряд ливонский вниз по Луге от Бора ушел. Скажи, к стенам твоим он подступал, али где-то позади, в лесах схоронился?
— Ну, что ты, Семен Прокофьевич, как можно, — развел руками воевода. — Город-то у меня вырос какой? Полтысячи стрельцов постоянного гарнизону стоит, большого наряду восемьдесят стволов, стены новые, справные. Куда им супротив меня выступать? Их всего-то сотни две мимо прошло, да пять конных и пушчонка одна махонькая.
— Как «прошло»? — не поверил своим ушам Зализа. — Куда?
— Та к морю, Семен Прокофьевич, — небрежно махнул куда-то в бок воевода. — Ночь темную выбрали, да и пробежали потихоньку у дальнего берега.
— И ты их пропустил, Евстафий Петрович? — все еще не понимал собеседника опричник.
— Так они разрешения и не спрашивали, — настала очередь удивляться воеводе Калабанову. — По реке мимо просочились. Кабы на город пошли, это да, я бы им спуску не дал, а мимо: чего не пройти?
— У… У тебя же пятьсот стрельцов в стенах?! Почему не остановил? Почему не посек? Почему не догнал? — зарычал опричник.
— То гарнизон городской! — решительно поднял руку воевода. — Они город должны оборонять, а не по полям шастать! А ну, погибнет кто? Кому пред государем отвечать? Кто на стену, не дай Бог нужда такая придет, встанет? Шли ливонцы мирно, людишек не трогали, палисады не жгли. К чему животы стрелецкие класть?
— Но… Но… — разумность какая-то в словах воеводы звучала. Его и вправду ставили порядок в городе блюсти и стены его защищать, и стрельцы при нем городские. Гоняться по полям и дорогам за всякими татями-станишниками дело не воеводское: то его, опричника дело. И тем не менее Зализа все равно никак не мог понять самого главного: — Но… Но ведь они по нашей, по русской земле шли? Немецкие крестоносцы — по земле нашей?! Разве ты не видел, Евстафий Петрович? Ливонские сотни — по русской земле!
— Так землице-то что? — пожал плечами тот. — По ней постоянно кто-то ходит. Туда ходит, сюда ходит. Людишек наших не трогают, и ладно.
Опричник закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Чем дальше, тем больше он понимал, почему государь отобрал для себя из молодых парней всех сословий личную тысячу служилых людей, оприч прочих подданных, и почему не бояр — почему их, опричников, на рубежи Святой Руси ставит, почему ими Москву и засеки южные бережет.
Сейчас больше всего ему хотелось кинуть клич, поднять в седла поместное ополчение, и помчаться дальше по чистым от скверны широким полям, мимо густых чащоб, по скованным серебряными мостами рекам: прочь, прочь от этой жирной и безразличной боярской немочи, что страну его пыталась плесенью своей охватить — про корни славные никогда не вспоминать, по заветы Божии позабыть, в норки мышиные страну великую превратить и за дверцы крепенькие от всего попрятаться. Хотелось, очень хотелось умчаться прочь из этого города, дохнувшего на него застарелой боярской вольницей, полным к своей отчизне безразличием, ленью безмерной — но шедшая три дня быстрым маршем кованая рать нуждалась хотя бы в кратком отдыхе и пополнении припасов.
— Ополченцев моих на постой разведи, Евстафий Петрович, — проглотив ненависть, попросил опричник.
— Да конечно же, конечно, — заулыбался воевода. — Со всей радостью. Наш город своих ратников завсегда приютит. Ты, Семен Прокофьевич, только скажи, на какой срок? Может, по воину на две избы поставить стоит?
— Завтра поутру дальше пойдем, — хмуро ответил Зализа. — Не люблю я, когда чужие башмаки Русь топчут. Догнать надобно побыстрее. Овес коням в дорогу надобен, да ратникам еды дней на пять. Соберешь, Евстафий Петрович?
— А как же не собрать? — развел руками воевода. — От нас голодным отродясь никто не уходил. Обожди чуток, Семен Прокофьевич, сотника к твоим витязям пошлю.
Пропал воевода Калабанов чуть не на полчаса, но опричник прекрасно понимал, почему: разместить две с половиной сотни воинов и полтысячи коней в крупном городе не так-то просто. Это означало кого-то из жителей стеснить, на кого-то тяготу по кормлению наложить, кого-то обязать припас собрать. В небольших деревнях с этим даже проще: хозяевам считать не нужно, кому легче, кому труднее — вместе и кормят, вместе и поят, и во всех домах воины на сеновалах вповалку спят. А здесь: кому воина, кому тягло. Потом не сочтутся, да и начнутся жалобы, обиды, кляузы в Пушкарский да Разрядный приказы.
Вернувшись, воевода опять расплылся в улыбке:
— Ну, а ты-то, Семен Прокофьевич, надеюсь, не откажешь у меня хлеб-соль принять, в баньку сходить, на перинке поспать? Служба ратная тяжела, ох тяжела! Так почему бы иногда и не отдохнуть от нее в постели мяконькой?
— Польщен буду, Евстафий Петрович, — кивнул опричник.
— Ну так пойдем, откушаешь. У меня как раз и сотники наши собрались, и люди торговые…
Войдя в трапезную, Зализа обнаружил, что на столе стоят блюда с пирогами. Это означало, что обед еще только начинается, впереди будут еще мясные блюда, рыба и птица, потом супы… После трех дней непрерывной скачки по рождественскому морозу такое такое угощение могло означать для опричника только одно: что он разомлеет и заснет прямо здесь, не дожидаясь никаких бань. Хорошо хоть, на боярском пиру такое поведение гостя считается не позорным, а наоборот — почетным и уважительным.
— А теперь, гость дорогой Семен Прокофьевич, — громогласно объявил воевода, отрезая от пышного каравая большой ломоть и щедро посыпая его из солонки, — прими хлеб-соль в моем доме…
Когда Прослав въехал во двор деревянной русской крепости, кнехты уже успели зарезать двух свиней и пытались опалить их факелами, зачерпывая промежду делом расписным ковшом прямо из бочки ярко-красное вино. Факелы упрямо не желали гореть, гасли, чадили прогорклым дымом. К тому же, движения воинов стали уже настолько неуверенными, что они постоянно тыкали факелами в шкуры, наставив несчастным животным, пусть и мертвым, множество ожогов.
Серв выпряг Храпку, завел ее в конюшню, поставил в свободное стойло и приволок несколько охапок сена. Кобылка, заскучав по этакой еде, принялась с охоткой, а хозяин тем временем налил ей воды. Потом, пройдя по рядам, задал корма и остальным лошадям — про них все в доме явно позабыли. Как, кстати и про него — ни про обед, ни про ужин сегодня никто речи не заводил.
Прослав, притворив за собой ворота, вышел во двор. Остановился, наблюдая за поведением воинов и быстро понял, что от них никакой еды в ближайшее время не дождешься. Он поднялся на невысокую приступку возле дома, заглянул в распахнутую дверь. Осторожно просочился внутрь, старательно принюхиваясь: должен же хоть кто-то готовить ужин? Однако столь желанного запаха ниоткуда не доносилось. Зато в ближайшей комнате, вытянувшись во весь рост и замотавшись в шелка, спали четыре кнехта, аккуратно составив бок о бок гребенчатые шлемы.
Серв остановился, огляделся по сторонам. Вроде, все спокойно, никто не видит. Тогда он осторожно, по стеночке, пробрался внутрь и взял из стопки у стены два тюка: синий и красный. Также осторожно выбрался обратно, кое-как прикрыл тюки тулупом и торопливо затрусил к своим саням. Латники продолжали ковыряться со своей свиньей, не оглядываясь по сторонам, а потому он без особой опаски уложил украденное на днище саней, позади ранее запрятанных тюков, присыпал сеном, старательно разворошил.
От баба-то обрадуется! Шелка, настоящие! Жене он позволит отмотать столько, сколько захочет, а остальное, конечно же, продаст. Два тюка шелка! Да за эту ткань лошадь купить можно!
Последняя мысль окончательно сразила серва и он, воровато оглядываясь, побежал прихватить еще пару тюков. Шелк на этот раз попался только белый, разматывать спящих воинов он не решился, а потому вместо второго рулона прихватил ворсистый аксамит. Теперь дно саней оказалось плотно выстелено драгоценными тканями. Жалея дорогую добычу, Прослав скинул с себя тулуп, укрыл нажитое, засыпал сеном погуще.
«Все, больше ничего не брать! — мысленно решил он. — Класть некуда, да и Храпка не уволочет».
Поэтому он решительно миновал комнату с тканями, заглянул в соседнюю. Там несколько кнехтов разворашивали сундуки, и он предпочел двинуться дальше, споткнулся обо что-то тяжелое, наклонился и обнаружил холщевый мешочек с гвоздями, острые концы которых и продолговатые ребра рельефно проступали наружу. Ну разве хоть один хозяин сможет отказаться от такого подарка? Гвозди перекочевали в сани, а Прослав, уже начиная испытывать нечто вроде сладковатого азарта, снова ступил в дом. После осторожного поиска, стараясь держаться подальше от злобно перекрикивающихся воинов, серв наткнулся на мохнатую шубу, пришедшуюся как нельзя более кстати и немедленно накинул ее на плечи. На этом тихая охота остановилась — сгустившиеся на улице сумерки, сделали обнаружение чего бы то ни было совершенно невозможным.
Прослав выбрался во двор. Компания кнехтов благополучно спала вокруг догорающего костра и свиных туш, оглашая ночь оглушительным храпом. Серв вспомнил про голод, подошел ближе, осторожно вынул меч из руки одного воина, с привычной сноровкой оттяпал задние окорока одной туши, переволок к саням: это не в счет, это не груз, это еда. Она кончится, и Храпке станет легче. Потом Прослав подкинул на угли несколько разбросанных по всему двору поленьев, располосовал свинье спину, вырезал длинную полосу мякоти вдоль хребтины и принялся неторопливо обжаривать над огнем. В пламя западали жирные капли, оно откликнулось громким треском. Кнехты зашевелились, зачавкали во сне, но глаза ни один так и не открыл.
Когда вырезка дошла, раб кавалера Хангана уселся пред огнем по-турецки скрестив ноги и не торопясь полностью сожрал лакомство, обычно недоступное никому из крестьян — его или забирал начетник, либо сами хозяева предпочитали продавать на рынке, оставляя себе что подешевле. Запил все это серв двумя ковшами вяжущего язык вина из наполовину опустевшей бочки, отошел к саням, с головой завернулся в шубу и крепко заснул.
Утром пятеро из семи упившихся вина кнехтов не проснулись, а двое выживших здорово обморозили себе конечности. Прослав, затаившись под шубой, все ждал того момента, когда его выволокут на мороз, обвинят в том, что он не укрыл, не согрел, не оттащил в тепло перепившихся воинов — но на него никто опять не обратил внимания. Спит и спит обозный серв — скотинка безмозглая, толку с него никакого.
Правда, с голодухи кнехты довольно быстро разделали свиней до косточек и допили вино, но Прослав, поглаживающий еще полный после ужина животик, особо не огорчился. Он знал, что в ближайшие пять-шесть дней голод ему в любом случае не грозит.
После полудня к свинарнику пришли кнехты и закололи всех пятерых еще остававшихся там свиней. Прослав, не дожидаясь, пока его поставят к делу, выбрался из саней и ушел в конюшню, опять принеся лошадям воды и накидав сена. Потом с видом занятого нужным делом человека подошел к сдирающим с мясных туш шкуры воинам:
— Отрежьте чего-нибудь, господа латники. Со вчерашнего дня не ел.
Один из кнехтов молча отполосовал от ляжки широкий шмат, кинул обознику — и серв тут же отправился к костру.
Весь день его постоянно тянуло войти в дом и еще раз взглянуть — а вдруг встретится что-нибудь еще? И одновременно он боялся этого — сани и так нагружены с избытком. Еще немного — и кобыла вообще не сдвинет их, особенно вместе с привязанной к толстой доске бомбардой и двумя десятками еще нерасстрелянных ядер.
На третье утро кнехты начали выводить из конюшни коней, впрягать их в разбросанные по двору телеги и сани. Одновременно другие воины начали выносить из дома разное добро и загружать повозки. Ткани, посуда, мех, одежда, скобяной товар — воины отряда пытались забрать с собой все. Увы, рухляди оказалось намного больше, чем места, и часть не поместившихся вещей бросили прямо на землю.
Возничими на новые повозки обоза посадили раненых в ноги, но способных кое-как хромать кнехтов, и тронулись в путь. Выезжая один за другим из ворот и поворачивая к реке. Когда сани Прослава выехали на лед, позади послышался громкий треск. Серв оглянулся, и обнаружил что над крышей брошенного дома скачут огромные языки пламени.
Отряд двинулся дальше, за день миновав две явно брошенные деревеньки, а незадолго до вечера остановился перед еще одной крепостью, весьма похожей на предыдущую. Перед ней тоже стоял причал, а на берегу, на трех деревянных козлах, отдыхала громадная ладья, закинувшая мачту куда-то и вовсе на невероятную высоту. Ливонский отряд встал на ночь лагерем прямо перед ней, прикрывшись от ветра крутобоким бортом, а с утра начал осаду. Теперь барон фон Регенбох успел приобрести весьма полезный опыт, а потому сразу приказал бомбардирам ломать угол крепости, а первую полусотню отправил в лес за тараном.
Все получилось с легкостью необыкновенной. Весь первый день ядра крошили угловую вязку, а утром второго дня первая полусотня пятью сильными ударами разворотила там проход чуть не в три шага шириной, сами потеряв от непрерывно летящих стрел всего троих раненых в ноги и одного убитого.
На этот раз из-за стен дома довольно долго доносились крики и лязганье оружия, которые в конце концов сменились только одними криками — женскими. Вскоре отворились ворота, пятеро рыцарей вошли внутрь. Следом потянулся и обоз. Более привычные к войне возничие, тут же бросая свои места, побежали в дом. Прослав, не удержавшись, потянулся следом.
В этой крепости его удивило обилие крови. Казалось, кто-то готовился к приходу Антихриста, а потому заранее помыл липковатой бурой жидкостью все полы и немного покрасил стены. Кое-где валялись тела кнехтов, но куда больше — русичей. Прочные ливонские мечи поразбивали им головы, вспороли животы, кое-кому поотрубали руки, а некоторым и ноги.
Прослав попытался представить себя на их месте: сидишь дома с женой и дочерью, хлебаешь щи — и тут вдруг вламывается огромная толпа закованных в кирасы и размахивающих мечами… А чего это у русского так щека выпирает?
Серв склонился над мертвецов, запустил пальцы ему в рот… Так и есть! Золотой! Прослав тут же запихнул добычу за щеку уже себе и пошел по крепости дальше, внимательно вглядываясь в мертвые тела, а то и просто щупая еще не успевшие остыть щеки. Вторая монета нашлась почти тут же — у одного из погибших кнехтов. Правда, серебряная. Прослав двинулся по крепости, заглядывая в комнаты и тут же нашаривая взглядом мертвые тела. Теперь его больше не смущали рубленые раны и раскиданные по полу кишки. Он знал, ради чего вошел в дом и чего ему хочется.
В какой-то из комнат он наткнулся на голую женщину — расставленные в стороны ноги, черное кудрявое пятно внизу живота, белесая лужица под ним, слегка расползшиеся в стороны груди с розовыми сосками. Разумеется, в первую очередь он посмотрел на щеки — пухлые, обильно выбеленные и снова зарумяненые поверх белил. Он сделал шаг вперед, собираясь проверить рот, но тут же остановился, поняв, что найденное тело шмыгает носом, а из глаз потихоньку вытекают слезы, оставляя от уголков глаз к ушам извилистые дорожки.
— Хочешь побаловаться, серв? — предложил один из сидящих поодаль воинов, и все они дружно рассмеялись.
Но Прослав просто брезгливо отмахнулся и пошел дальше — по сравнению с охватившим его азартом греховная похоть казалась грязной и скучной.
И он нашел-таки еще несколько монет! Они оказались у прибитого пикой к стене дородного бородатого мужика в алом суконном дублете. Правда, не за щекой, а за поясом — но ведь Прослав все равно смог учуять их и найти!
Больше мертвых в доме не имелось, и серв заскучал. Теперь ему нетерпелось двинуться дальше, разгромить еще одну крепость, а потом, крадучись, войти внутрь и двинутся от мертвеца к мертвецу, задавая каждому безмолвный вопрос: а куда ты спрятал свою золотую монету? Она уже моя…
Прослав пошел на двор, выпряг свою Храпку и завел ее в местную конюшню, задал сена, налил воды, а потом, не долго думая, зарылся в накиданную тут же кипу сена и закрыл глаза. После того, как всего за пару часов он смог добыть больше золота, чем зарабатывал за год — ему не хотелось даже есть.
Кованая рать широкой рысью вылетела из-за излучины и, перейдя на шаг, приблизилась к пожарищу. Множество толстых балок еще продолжало тлеть, выпуская к небу тонкие дымные струйки, от земли шел ясно ощутимый жар. Однако, не смотря на это, в пропекшейся земле ковырялось несколько мужчин.
— Ты ли это, Илья Анисимович? — подъехал ближе опричник и спрыгнул с коня.
— Здрав будь, Семен Прокофьевич, — кивнул, тяжело дыша, купец.
— Откуда смага пришла?
— Ливонцы запустили, Семен Прокофьевич, — ответил Баженов, — От Яма по реке пришли.
Он снова вернулся к работе, вместе с другими мужиками разрыхляя топором землю, а потом выгребая ее наружу.
— Что вы там роете? — не сдержал любопытства Зализа.
— Матрена… — не переставая рыть, ответил купец. — В схрон я ее посадил. Побоялся на прорыв сквозь ливонцев тащить, да еще в лесу с нею бегать. Здесь оставил. Кто же знал, что жечь-то станут?!
— Здесь, Илья Анисимович, — крикнул один из мужиков и все ринулись к нему. В несколько мгновений раскидали землю, приподняли толстые доски.
— Марьяна! Марьяна, цела?
В ответ из темной могилы послышался жалобный скулеж.
— Марьяна, — лег на край ямы Баженов. — Марьяна, руку дай!
Он поднатужился, вставая сперва на четвереньки, а потом и вовсе выпрямляясь, вытянул женщину наверх и тут же крепко обнял:
— Слава Богу! Спас, уберег.
— Не нужно ли чего, Илья Анисимович? — спросил опричник.
— Ничего, Семен Прокофьевич, — оторвался от своей благоверной купец, и Зализа увидел светящееся в его глазах счастье. — Все хорошо. Жена цела, казна цела, ладья цела. А дом… Что дом? Дня за три новый поставим…
Тут Баженов запнулся, начиная понимать, что сболтнул лишнее, и торопливо добавил:
— Товара вот только сгорело много, пограбили сильно…
Он снова запнулся, глядя на улыбающегося Зализу.
— Да перестань, Илья Анисимович, ни к чему это. Не солидно. По государеву уложению, коли от набега дом сгорел, от всякого тягла и выплат на три года освобождение идет. Дом сгорел, я вижу. Так что, стройся с чистой совестью, Илья Анисимович, на три года тебе отдушина станется.
Зализа не видел для себя ничего страшного, если отписать в Москву правду о причиненном ливонскими ордынцами разорении. Как-никак, а главный их отряд он уже разгромил, обложение с Гдова снял. Выгнал чужаков за пределы русские. А войны без разора не бывает, тут скрывать нечего.
— Спасибо, Семен Прокофьевич, — поклонился купец.
— Не меня, государя благодари, — покачал головой опричник. — Ливонцы давно ушли?
— Вчерась. Дом токмо сильно горел, не подойти было.
— Это хорошо, — кивнул Зализа. — Стало быть, завтра нагоним.
Эта русская крепость полыхнула так же быстро и легко, как и предыдущая. Отряд, ведя за собой обоз, ставший теперь длиннее чуть не вдвое, тронулся дальше вниз по течению. Кнехты шли неровной колонной, пятеро рыцарей с поднятыми забралами двигались рядом. Впереди показалась очередная деревенька — на этот раз окруженная частоколом. Просто частоколом, и ничем более.
— Два выстрела из бомбарды, — негромко произнес де Тельвин, — и в этом заборе образуется дыра, в которую можно будет въехать верхом или войти колонной.
— Здесь нет причала, — качнул головой фон Регенбох и осторожно потрогал пышные заиндевевшие усы. — Сын Кетлера отдал приказ громить селения, перед которыми на реке стоят причалы для крупных судов. И мы, брат, обязаны следовать этому приказу.
— Мы разнесем эту деревеньку за два часа!
— Дорогой брат, — окликнул де Тельвина барон фон Гольц. — Я разделяю вашу ненависть к язычникам, но что нам брать в этом нищем селении? Лучше потратить два дня на взятие еще одной деревянной крепости, нежели потерять день на разорение этого мышиного гнезда.
— Я одного не понимаю, — встрял в разговор брат де Кановар. — Откуда здесь появилось столько неизвестных ранее крепостей?
— Больше не останется, — рассмеялся де Тельвин. — Думаю, сын Келера послал нас сюда именно потому, что здесь развелось слишком много русских. Этак наше море снова начнут называть Варяжским.
— Смотрите, господа, крепость, — указал вперед де Шербрек. — Их и вправду появилось здесь слишком много.
Возвышаясь над причалом, перед высокими рубленными стенами зимовали, укутавшись снегом, две ладьи. Над крышей селения, вырываясь из четырех труб, тянулся к небу сизый ленивый дымок, изнутри слышалось голодное блеянье. Кнехты остановились, оглядывая с безопасного расстояния будущую добычу. Кое-кто полез на корабли, надеясь отыскать в трюмах или надстройке хоть что-нибудь ценное, забытое хозяевами при постановке на зиму.
К месту лагеря постепенно стягивался длиннющий военный обоз.
— Отложим на утро? — поинтересовался де Кановар. — Или начнем прямо сейчас? Солнце еще высоко.
— Простите господа, вы слышите этот странный гул? — закрутил головой фон Гольц. — Или мне мерещится?
Из-за раны барон не имел на себе никаких доспехов, кроме кирасы. Вместо шлема его голову укрывал лишь стеганный подшлемник, а потому и слышал он намного лучше остальных. Однако вскоре нарастающий гул, словно откуда-то с гор накатывалась на равнинную реку каменная лавина, стал различим и для остальных крестоносцев.
— Конница! — первым догадался де Шербрек. — Сюда идет тяжелая конница.
— Боевой порядок! — фон Регенбох повернул коня к кнехтам и громко закричал, указывая рукой место для построения: — Становись поперек реки! В четыре шеренги! Пикинеры вперед! Обоз дальше отводите!
Прошедшие за предыдущие кампании неплохую дрессуру латники быстро перегородили Лугу ощетинившейся копьями живой стеной, левый фланг которой упирался в причал. На правый фланг встали сами рыцари, надежно прикрывая пеший строй своей одетой в сталь мощью.
Гул нарастал. Из-за заросшего темным ельником обрыва показался темный поток. Он мчался вперед, заполняя собой все русло реки, временами выхлестываясь из берегов, временами сужаясь к середине Луги. Над матово-коричневой массой сверкали широкие наконечники поднятых остриями вверх рогатин — словно серебряное облачко сгустилось над головами русской рати. Или возник один, общий на всех нимб.
Поток, увидев возникшую на его пути платину, стал замедлять ход, растягиваться в ширину, пока, наконец, не остановился в трех сотнях шагов от ливонского отряда.
— У них всего две сотни всадников, — с облегчением вздохнул фон Регенбох. — А у нас большинство кнехтов с пиками. Если не испугаются, сможем отбиться…
Будь у него в строю швейцарская или испанская пехота или, хотя бы, немецкие ландскнехты, голос крестоносца звучал бы куда более уверенно. Эти прославленные храбрые воины не раз громили на полях Европы даже более многочисленную рыцарскую конницу. Но сейчас на Луге стояли всего лишь поднятые в поход по призыву господина сервы, одетые в кирасы, получившие мечи и пики, а так же несколько основных уроков по их использованию. А потому, после короткого колебания, фон Регенбох повернул голову к барону фон Гольцу:
— Брат, поезжайте к русским и скажите, что мы не желаем напрасного кровопролития. Если они дадут слово не нападать на нас, мы просто спустимся до устья реки и по льду вдоль побережья уйдем в земли Ордена.
— Как вы можете, барон?! — возмутился де Тельвин. — Вы что, желаете договариваться с язычниками?
— Мы выполнили приказ, брат, — ответил барон, провожая взглядом тронувшегося вперед раненого рыцаря, — а потому можем возвращаться назад.
Тут фон Регенбох немного покривил душой. Сын Кетлера приказывал разорить
— Господин де Тельвин, — повернул он голову к излишне эмоциональному крестоносцу. — Скачите к обозу и выведите в строй всех раненых в ноги. Им здесь ходить никуда не потребуется, им будет нужно стоять.
Фон Гольц оторвал свой взгляд от русского отряда и поскакал назад.
— Русский воевода сказал, брат, — вернулся на свое место крестоносец, — что если мы немедленно сдадимся, он закует нас в кандалы и отправит в Разбойный приказ. А если нет — повесит прямо здесь.
— Они что, не понимают, что при атаке на правильный строй пикинеров, я перебью у них половину конницы? — удивился рыцарь.
— Скорее всего, не понимают, — усмехнулся фон Гольц. — Ты хоть раз видел пешего языческого пикинера?
Русская конница пришла в движение. Но всадники не кинулись в атаку, а начали как-то странно, хаотично перемещаться на одном месте.
— Я выгнал из обоза всех бездельников, — подъехал к отряду крестоносцев де Тельвин и положил руку на удерживающий копье крюк кирасы. — Что русские? Они нас пропускают?
— Могу вас обрадовать, брат, они желают заковать нас в кандалы и повесить на березах, — любезно сообщил де Шербрек.
— Язычники совсем одичали в своих лесах, — возмутился крестоносец. — Мы же дворяне!
— Предпочитаете клен, брат мой? — саркастически поинтересовался де Шербрек.
— Почему они не атакуют? — нетерпеливо спросил фон Регенбох. — Не могу же я бросать на них пеших кнехтов?!
Из-за кованой рати показались груженые кипой сена сани с двумя сидящими на них сервами, выехали на разделяющую войска снежную полосу.
— Это еще что за рабы? — хмыкнул де Тельвин. — Нашли где заблудиться! О, наконец-то сообразили! Дикари…
Русские мужики, запоздало поняв, что попали куда-то не туда, принялись разворачивать сани в обратную сторону. Один вел впряженную в повозку пару коней под уздцы, другой оставался в санях.
— Игорь, так нормально? — громко спросил Росин.
— Да, — кивнул Картышев и поднес к запальным отверстиям пищалей два фитиля. Повернутый к возвышающимся на конях крестоносцам задок саней отделяло от всадников от силы пятьдесят метров.
Пройдя от начала и до конца вторую казанскую кампанию и часть третьей, Зализа пребывал в полной уверенности, что пользы от пушек на бранном поле нет никакой. Нет, в крепостях стенах они крайне важны — один выстрел каменной или железной картечи из положенного в башне перед бойницей тюфяка способен смести все приставленные к стене лестницы на расстоянии в две сотни шагов. Могут пригодиться они и в осаде. Он видел, как доставившие под Казань свои пищали русские пушкари выкапывали для них ямки, укладывали стволы туда, упирая задком в заднюю стенку, чтобы избавиться от отдачи, подкладывая под передний срез тонкие или более толстые бревна, наводя на цель — и так, подбирая нужное возвышение, выбивали-таки татарские пушки из их бойниц. Но даже проломы в стенах, чтобы начать штурм, все равно пришлось делать все тем же старым, проверенным способом — копать подкопы, да закатывать в них бочки с порохом.
Ну, а в чистом поле — какая может быть польза от пушки в сражении, коли лихая татарская конница успевает перенестись из конца в конец широкого поля прежде, чем пушкарь успевает запальник к отверстию поднести? Да и кованая рать тоже на месте стоять не любит, а потому хитрые турецкие артиллеристы только под крепости русские ходят, от бранных полей шарахаются. Опричник даже не видел их ни разу — лишь от других бояр про советчиков султанских слыхал.
То, что осьмнадцатигривенную пищаль к выстрелу готовить не надо, что можно ее просто на санях вывести, да сразу и палить — такой ловкости опричник и представить себе не мог. Пусть иноземцы стреляли не по правилам: ствола на земле не закрепляли, от отдачи не берегли, сани после выстрела на десятки шагов откатывались и двух лошадей ужо покалечили — но ведь стреляли! В самой гуще сечи картечью плеваться исхитрялись!
Зализа прекрасно понимал: большого расчета на сделанную боярами Росиным и Картышевым повозку возлагать нельзя, потому, как за время боя они лишь раз выстрелить успеют, али два. Но и не воспользоваться новой огненной приспособой не мог. Потому, как и единый сильный удар в бою очень многое решить может.
Лукавые иноземцы, помимо прочего, придумали еще и сеном уложенные пищали маскировать, дабы замысла их никто раньше времени не разгадал, и сие опричник тоже сразу одобрил — пусть их после первого залпа и разгадают, второго выстрела за ту четверть часа, или чуть больше, что длится сеча, все равно ни один пушкарь сделать не успеет.
Собираясь начать атаку на ливонский отряд, подступивший к дому купца Черемисина, Зализа сразу решил зачинать с тайного пищального выстрела, и довольно долго сдерживал бояр, пока Константин Алексеевич откреплял первую пару упряжной четверки, а боярин Картышев чистил запальные отверстия. Зато иноземцы сделали именно то, что нужно было сильнее всего: смели двумя пудами картечи всех пятерых крестоносцев, оставив выстроенных на льду пешцов без единого командира. Сразу после этого опричник взмахнул рукой и в воздух взметнулись сотни стрел, осыпая ливонских латников смертоносным дождем.
Некоторое время кнехты еще стояли — не столько из отваги, сколько от растерянности. Потом начали пятится. То тут, то там из строя с криками боли вываливались на снег люди, корчились, хватаясь за раненые ноги. Еще больше вскрикивали, чувствуя, как широкие наконечники рассекают штанины и рукава, вместе с укрытыми под ними кожей и мясом. Гулко откликались на сильные удары кирасы, которые пока выдерживали удары выпущенных издалека «секущих» стрел. Но ведь в русских колчанах имелись еще и бронебойные стрелы…
— А-а! — закричал кто-то один, выскакивая из строя и бросаясь наутек, и паника мгновенно охватила всех брошенных на произвол в чужой земле людей.
— А-а-а! — они бросали пики, расстегивали пояса. Некоторые даже срезали на себе кирасы: лишь бы избавиться от лишнего веса, лишь бы умчаться со всех ног, лишь бы скрыться от непрерывно сыплющейся с неба смерти. И вот тут кованая конница, опустив длинные, крепкие, хорошо наточенные, остроклювые рогатины с веселым гиканьем и гортанными выкриками начала разбег…
Поутру, обнаружив, что кнехты начинают собирать обоз к выходу — запрягают в найденные в крепости сани взятых здесь же лошадей, перетаскивают из дома найденную там рухлядь, Прослав забеспокоился. С деньгами у него никогда забот не случалось — потому как такую радость видел он всего на пару часов на ярмарке — после того, как распродавал свою птицу али мясо, но еще не успевал потрать вырученные артиги на инструмент или сукно. Подаренный кавалером Ханганом золотой он прятал за щекой, пока не отдел жене. Но сейчас у него имелось целых пять золотых, не считая серебра! Такое за щеку не запихнешь.
Поначалу серв замотал монеты в кушак и подпоясался. Сходил за Храпкой, начал запрягать, постоянно стреляя глазом вниз: а вдруг размотается? А вдруг кушак ослабнет? А вдруг вывернется, и все накопленное золото высыплется в снег, а он даже не заметит? Через полчаса такой муки Прослав выгреб монеты из кушака и засунул за отворот шапки. Вздохнул с облегчением, уселся на передок и подумал о том, что сняв перед кем-нибудь из рыцарей шапку, он рискует выронить всю свою казну на землю. Или шапку может сбить ветром, а то и просто побалует кто-нибудь из кнехтов. Еще он может споткнуться, упасть — шапка сама упадет, или золото с серебром из нее вылетят.
На этот раз его хватило совсем ненадолго — он сцапал монеты из-за отворота, зажал в кулаке, задумчиво оглядел себя с ног до головы… И тут его осенило — портянки! В портянки можно замотать — там и не видно, и не выскочит, и не мешает. А коли выскользнет монетка — так все равно не наружу, а в валенок. Он это почувствует и обратно ее и спрячет.
Прослав, воровато оглядевшись, скинул обувку с левой ноги, размотал мягкий шерстяной лоскут. Положил на передок саней, поставил ногу сверху. Чуть-чуть подождал — приятно все-таки ступне на прохладе. Потом перекинул уголок тряпицы под стопу, туго обернул ее в обратную сторону, перехлестнул лоскут на голень и, начиная заматывать, одну за другой прижал к ноге все восемь монет: пять золотых и четыре из серебра. Замотал, аккуратно подоткнул уголок и поставил ступню в валенок. На душе стало легко и спокойно. И он сразу принялся гадать — как скоро кнехты разгромят очередную крепость? Серву уже нетерпелось начать свою прибыльную охоту с нового начала. Хорошее все-таки дело: война.
Со двора он выехал в числе последних, и даже успел увидеть, как несколько кнехтов, присыпав изнутри стены сеном, стали раскидывать на пересушенную траву горящие поленья из костра. Крепость занималась неохотно и полыхнула под небо только тогда, когда обоз успел пройти больше полумили.
Потянулся обычный долгий переход. Поскрипывал снег под полозьями, тяжело упиралась в лед кобыла, гулко постукивали друг о друга ядра за спиной. Спустя милю серв, поняв, что лошадке и вправду чересчур тяжело, спрыгнул с саней, пошел рядом.
— Ну, же, Храпка, милая, выручай. Вернемся домой, месяц овсом отборным кормить стану, да к хомуту бубенчиков куплю. Держись, не пропадай.
Впереди показалась новая крепость и внутри с надеждой екнуло сердце. Скоро новое приключение. Скорей бы…
Обоз собрался в одну большую кучу, рыцари смотрели на высокие бревенчатые стены и обсуждали предстоящий штурм. Потом вдруг начались крики, и кнехты, вместо того, чтобы кинуться вперед — с перепуганными лицами помчались назад. Прослав привстал на передок саней, глянул в ту строну. За ощетинившимся копьями строем воинов прямо на него накатывала железная лавина русской конницы. Серв понял, что сейчас всадники снесут и вытопчут все, что только есть, спрыгнул вниз и попытался забраться под сани — не поместился, и просто забился под оглобли, позади кобылы, свернувшись калачиком и стараясь стать как можно меньше.
Довольно долго не происходило ничего, и Прослав начал было думать, что все обошлось — но тут оглушительно грохнуло, а потом со всех сторон начали доноситься жалобные крики. Следом послышалось гиканье, восторженный вой, топот. Серв снова попытался забиться под сани — и попытка снова не удалась. Он затаил дыхание, закрыл глаза и надвинул ворот шубы себе на голову.
— Эй, а ты кто таков? — по спине не больно, но достаточно ощутимо ударило что-то жесткое. Серв поднял голову, выглянул из-под воротника, обнаружил нависающего над собой всадника: пофыркивал, открывая и закрывая ноздри, коричнево-рыжий мохнатый конь, поблескивало множеством серебряных гвоздиков седло. Поверх алых, заправленных в шитые катурлином валенки штанов лежала кольчужная сеть, на уровне живота переходящая в тускло поблескивающие металлические пластины. На груди лежала густая с проседью, мелко завивающаяся борода. Плечи согревал подбитый лисой охабень с серебряно-красными бархатными вошвами и рубиновыми пуговицами, а на голове возвышался остроконечный стальной шишак с длинной бармицей, с которого спускался толстый наносник. Глаза смотрели холодно и сурово, а правая рука держала поднятую острием к небу рогатину.
Кое-как выбравшись из-под оглоблей, серв содрал с головы шапку, стиснул ее в руке, упал на колени и ткнулся лбом в землю:
— Прослав я, господин. Раб кавалера Хангана.
— Нет ливонец, — покачал головой закованый в железо русич. — Отныне ты мой раб, смерд боярина Евдокима Батова.
Прослав, не зная, что следует говорить, молча вдавился головой в холодный снег.
— Значит, бомбарды вез? А ядра где?
— На другой повозке были, господин. На моих санях всего шесть штук осталось.
— И то ладно, — кивнул боярин. — У Семен Прокофьевича надо спросить, но, думаю, казне таковые бомбарды без надобности. Размер не по уложению, Пушкарский приказ ядра под них лить не станет. А ты смерд, коли кто подъедет, отвечай, что ты мой, боярина Батова. Запомнишь? Как тебя звать, повтори?
— Прославом кличут, господин.
— Прослав… Некрещеный, что ли?
— Крещен, господин, в церкви Сасуквера крещен.
— Имя странное… Ну, да ладно, — отмахнулся ратник и поскакал дальше.
Прослав с облегчением выпрямился, перекрестился, одел шапку. Огляделся по сторонам. Обоз продолжал стоять на своем месте, впряженные в сани лошади с любопытством поводили ушами и помахивали хвостом. Ни одна из них не хрипела от боли, и не билась в судорогах. В отличие от большинства битв, где на каждого павшего двуногого воина приходится по три-четыре коня, на этот раз сеча прошли мимо этих извечных спутников человека.
Зато мертвые люди были раскиданы везде — они лежали со рваными шеями или пробитыми спинами по берегам в розовых сугробах, они лежали между саней обоза, истыканные стрелами, они удерживались за деревья подступающего к самой реке леска, надеясь не упасть в расплывающиеся под ногами лужи крови. И Прослав отлично знал, что у многих из них за щеками, под панцирями, в штанах бесполезно пропадают золотые и серебряные монеты. Но отходить от саней он все-таки побоялся — как бы не приняли за одного из воинов. Нет уж, лучше в обозе посидеть. Он теперь боярину Батову принадлежит, хозяин смеха ради зарезать не даст — все-таки имущество. Защитит.
Боярин Батов вернулся не один, а еще с тремя воинами.
— Эй, Прослав! Давай, сани с порохом и ядрами ищи! — скомандовал он.
Серв, на этот раз не падая на колени, а просто сняв шапку и низко поклонившись, быстро нашел то, что требовалось — как-никак, постоянно рядом ставили.
— Отгоняйте в сторону, — скомандовал воинам боярин, а сам удалился к гарцующему неподалеку отряду. Иногда оттуда доносились гневные выкрики, иногда — смех. Воины указывали руками в сторону обоза и что-то обсуждали. Наконец боярин вернулся назад.
— Ну что, отец? — спросил один из оставшихся с Прославом бояр.
— Трое саней по жребию ерошинскому новику отдали, — погладил бороду тот, — бомбарду и ядра мне оставили, но за трое саней посчитали. Остальное по жребию по повозке на трех ратников раскидали. Наши вот эта телега, и крайние сани слева. Сейчас, Лука подведет.
Грозная рать поместного ополчения постепенно рассыпалась на небольшие отряды по десять-пятнадцать, иногда двадцать человек с тремя-четырьмя повозками. В большинстве случаев это были группы соседей, вместе возвращающихся назад, но вокруг боярина Батова неожиданно образовалась довольно мощное дружина из четырнадцати человек, трое из которых называли его отцом, а остальные — барином. Незадолго до заката они тронулись в путь, чтобы вскоре встать лагерем неподалеку от остальных — но уже отдельно. А после того, как утром двинулись дальше, больше уже никого из сотоварищей не встречали.
До боярской усадьбы добирались долго: целых четырнадцать дней. Но зато с весельем — воины устраивали скачки, шутливо рубились на саблях, сшибали рогатинами свисающие с елей шишки, перерубали ими тонкие ивовые прутья.[2] Время от времени устраивали в лесу охоту — иногда загонную, а иногда уходя по следам зверя. Скучал только один воин — сын боярина Варлам. Постоянно торопил двигаться дальше, и в конце концов отец не выдержал:
— Сам поезжай, коли невтерпеж! Чего ты только нашел в этой уклее?
Молодой боярин, радостно поклонившись, умчался, а отряд неспешно двинулся дальше: сперва по Луге, потом вверх по извилистой Ящере, а когда она непролазно сузилась — зимником через болото к Оредежу, а уже там последних три версты до обосновавшейся рядом с глубоким и широким оврагом боярской усадьбы — по льду.
Серв, уже успевший понять, что попал в рабство к богатому дворянину, ожидал увидеть огромный каменный замок, может быть даже — с широким рвом и подвесными воротами, но вместо этого обнаружил просто высокий частокол с заросшими мхом бойницами, да большой двухэтажный бревенчатый дом, над крышей которого выступало не меньше пяти печных труб. Похоже, в своей лесной глуши боярин Батов никого не боялся и не видел причин насыпать даже простую земляную крепость. И зачем ему тогда бомбарда понадобилась?
Встретили хозяина и его отряд шумно: с криками, со слезами, с бестолковой беготней подворников и поросячьим визгом — видать, чуяли хрюшки, чем для них обернется человеческая радость. Прослав весь этот гам переждал за воротами: обоз застрял первыми санями между створок, возничие тоже побежали вперед. Взятого же «на меч» серва там никто не ждал, и со своего места он не сдвинулся. Где-то через час повозки наконец-то пришли в движение, поползли вперед.
— Ага Лука, — увидев Прослава, вспомнил боярин. — Смерда я привел, для Лядинского хозяйства. А то совсем, небось, в запустение пришло.
— Завтра отведу, барин, — кивнул сухонький старичок с длинной тонкой бородкой, одетый в накинутую поверх серой холщовой рубахи овчинную душегрейку. — Сегодня до темна не успеть.
— Завтра тоже не успеть, — боярин положил тяжелую руку старичку на плечо и дружелюбно потряс его с такой силой, что казалось: сейчас сломает. — Хлопот много будет, Лука. Победу над ордынцами отпраздновать, добычу разобрать. Определи его пока в людскую, послезавтра деревню покажешь.
В усадьбе боярина Батова Прославу сразу показали лавку, на которой он должен был спать в комнате еще с тремя мужиками, кухню, куда ходить за едой — а потом бросили одного. Кормили неплохо — с утра, правда, всякой размазней из тыквы али пареной репой, но на обед давали кашу с мясом и мясную или рыбную похлебку, вечером — простую каша с жиром или салом. Работать никуда не посылали. Пару раз он сходил, проведал свои сани и Храпку. Бомбарда оказалась на том же месте, что и была, вместе с ядрами, а кобыла бодро жевала сено и выглядела бодренькой.
Третьего утра он решил найти старичка, явно служившего у боярина начетником и попросить себе работу — ни к чему на новом месте славу бездельника наживать. Но Лука, отмахнувшись, велел только после полудня запрячь свою лошадь и ждать его во дворе.
До этого времени Прослав успел вычесать Храпку, поговорить с ней, проверить ноги, вычистить подковы. Она уже застоялась, заскучала и сама просилась в оглобли.
К полудню Лука привел двух кметей, которые бодро перекидали в ближайший сарай ядра, а потом отнесли туда же и бомбарду. Промороженные свиные окорока не тронули, даже не спросили: брать, не брать.
— Ну, пошли, — махнул рукой старик и направился к воротам.
Серв, тряхнув вожжами, послал кобылу следом и завалился в сани. Лука, не оглядываясь, шел по дороге — в лаптях, длинной рубахе ниже колен, в одной душегрейке и с непокрытой головой, и от такого зрелища Прославу становилось холодно даже в шубе и валенках. Он поминутно собирался окликнуть начетника, и предложить сесть в сани, но не знал, как к нему обратиться. По имени? Али по званию? Господин или не господин? Так ни звука и не произнес.
Они выбрались на Оредеж, примерно полторы версты поднялись вверх по течению, потом свернули в лес и довольно долго пробирались по ломающемуся под полозьями насту. Внезапно лес отодвинулся вправо и они оказались с краю широкого открытого пространства — Прослав понял, что здесь и находятся деревенские поля.
А примерно через час впереди показалась огромная, чуть не в полтора раза выше сапиместких домов, изба. В паре мест на ней провалилась кровля, одно из окон оказалось порвано, но в целом она выглядела достаточно добротной.
Старик дошел до крыльца, развернулся.
— Вот она какова, деревня Ляды, — сказал он. — Пашни при ней пять чатей. Там, за пригорком, луг. Дальше — Карловская вязь.
— А с хозяевами что? Мор случился?
— Нет. Никитка дурачком оказался, прошлой зимой его шатун задавил. Стариков дочь к себе, в другую деревню забрала, а земля, видишь, осталась. За хозяйство барин тебе пять лет закупа кладет. До того — два года без оброка и барщины. До реки полторы версты. Себе рыбу можешь ловить невозбранно, но коли на продажу возьмешь — каждую седьмую монету боярину отдавай. Что еще? Ягода-грибы опосля… Колодец тут внизу сам найдешь… Ну что, Прослав? Живи.
Лука обогнул его, пригладив развевающуюся на морозном ветру бороду и по проложенной колее направился назад.
Серв поднялся на крыльцо, прокашлялся, потянул на себя дверь и вошел в дом. Он оказался в сенях — на небольшом балкончике, нависающим над двором. Здесь все было странно, непривычно. В Ливонии внутренний двор обычно огораживают пятью-шестью сараями: хлевом, конюшней, свинарником, амбаром и получается надежно отделенное от прочего мира пространство. Здесь же, наоборот: стоял огромный сарай, под крышей которого разместился и жилой дом, и множество загородок для скота, утвари; между домом и крышей находился обширный сеновал, а снизу, под домом, имелось еще какое-то помещение.
Прослав вошел в жилую часть, прошелся по промерзшим комнатам: перво-наперво надо окна заделать. У печи валялась покрытая толстым слоем пыли вязанка дров, на кухне стояла кое-какая посуда. Вычищать все придется, ох вычищать! Он спустился во двор, отворил ворота, завел кобылу с санями внутрь, выпряг, отвел Храпку в пока незнакомое ей стойло. Положил в ясли сено с саней.
— А воду растапливать придется, ты уж потерпи.
Поднял с саней тулуп, посмотрел на уложенные там тюки ткани. Выгрузил в дом мешок с гвоздями, подобранное в разных местах мелкое барахло, топоры, вилы, забрал окорока. Потом достал завернутое в кушак кресало, выстругал на мох искру, осторожно раздул, зажег тонкую березовую бересту, положил в очаг печи, сверху кинул несколько деревянных щепок, а когда они разгорелись — кинул уже нормальные дрова.
Огонь быстро подрос, заплясал, излучая блаженное тепло. Прослав оглянулся. Только теперь он начал осознавать, что случилось. Это — его новый дом. Сам он — смерд русского боярина. Получается, что он — русский.
А чего, и перетащит! Он ведь теперь совсем не бедняк: в санях столько тканей, что город одеть можно — да тканей не дешевых. У него пять золотых и три серебра в левом валенке, по мелочам тоже кое-что есть. Выкупит!
Эх, хорошее все-таки дело — воинское ремесло. И непостижимо доходное. Нужно узнать, ходит ли в бранные походы его новый господин, и если ходит — обязательно напроситься к нему в кнехты.
Выехав из Замошья, дерптский епископ уверенно повел свой отряд вниз по Черной до Оредежа, при впадении его в Лугу повернул налево, промчался еще около полумили, и вдруг увидел, что навстречу ему катится лавина русской коннцы. Священник даже не испугался. Он просто принял к сведению, что сейчас их всех истребят — просто стопчут походя, и двинутся дальше. На губах сама собой появилась презрительная усмешка: ну и как демон Тьмы собирается теперь спасать столь желанное для него грешное тело?
От русского войска отделился всадник, подъехал ближе.
— Кто таковы, откуда и куда путь держите? — поинтересовался он.
— Дошла до меня весть, сын мой, — с ходу придумал священник наиболее правдоподобное объяснение, — что здесь, совсем неподалеку пролилась кровь христианская, полегло множество людей, да простит Господь их бессмертные души. По поручению дерптского епископа я следую из Нарвы, чтобы вознести над телами убиенных поминальные молитвы и успокоить их мячущиеся сущности.
Епископ перекрестился.
Русич довольно долго размышлял, глядя то на организатора ливонского военного похода, то на его спутников, а потом вдруг, дав шпоры коню, умчался вверх по реке.
— Вот дурачье, — не выдержав, вслух рассмеялся священник. — Дикари! Любой мошенник, как цыпленка проведет.
Он вспомнил про алхимика, дожидающегося его возвращения в недрах «нюренбергской девы». Такой хитрец смог бы обобрать всю эту страну до последней нитки. Прямо хоть выпускай, и отправляй через границу.
Правитель западного берега Чудского озера подпихнул пятками коня, заставляя перейти его в неспешный намет. Путь предстоял долгий и силы лошадей стоило поберечь. У крутой излучины, там где текущая почти на запад Луга вдруг резко поворачивает на восток, отряд одетых в гарнаши людей свернул на неприметную протоку, по ней вышел на Череменецкое озеро, с него на озеро Врево, а дальше, по хорошо заметной, нахоженной нынешней зимой многими ратями дорогой — на речку Пагубу и по ней в сторону Плюссы. Здесь, на речном стыке, их застали сумерки. Отряд остановился, телохранители развели огонь. Мороженая свинина, брошенная в вытопленную из снега воду, сразу дала густой мясной аромат, наверняка сведший с ума всех окрестных хищников, но приблизиться к костру никто из них не рискнул.
— Вы желаете только вареного мяса, господин епископ, — с поклоном спросил Флор, — или мне можно приготовить кашу?
— Если бы ты спросил об этом раньше, — укоризненно покачал головой священник, — я бы предпочел мясо, запеченное над огнем. А теперь мне все равно.
— Простите, господин епископ, — заметно побледнел начальник охраны.
Однако ушедший в свои мысли господин жестом велел ему отойти.
Тем не менее, отложенную в серебряную миску кашу, в которую Флор старательно выбрал побольше мясных кусочков, господин съел с большой охоткой, а затем не менее охотно запил все обычной водой и решительно завернулся с головой в плащ.
— Ты, ты, ты, — по очереди указал на троих воинов начальник охраны, распределяя вахты. — И разведите огонь у господина епископа за спиной.
Флор оглянулся на темный шерстяной кокон, ожидая какой-либо реакции, но ничего не увидел, и с облегчением кивнул.
Зима — не самое лучшее время, чтобы демонстрировать аскетизм. Завернувшись в плащ, пусть даже подбитый мехом, можно проснуться калекой, а то и вовсе не проснуться. Зато два костра, разведенные по обе стороны от спящего человека, прогревают тело со всех боков и позволяют спать хоть вовсе без одежды.
Утром все позавтракали теплой кашей, и сразу поднялись в седло. Быстрый марш по реке позволил конному отряду всего за пять часов домчаться до двух больших рубленых изб, стоящих неподалеку от берега. Господин епископ улыбнулся: он вспомнил про то, что жители этой деревеньки при подходе ливонской армии успели уйти в лес, а стало быть, людей, командовавших войском, видеть не могли.
— Флор, — поманил он к себе начальника охраны, и протянул ему покрытый мелкой арабской вязью золотой алтун, донесенный арабскими купцами на берега северного моря из далекого Стамбула, — скажи здешним сервам, что нам нужен ночлег, еда, сено коням сегодня и пара мешков овса или ячменя с собой.
Воин принял монету, поднес ее к глазам, задумчиво облизнул губы.
— Ты боишься, что я дал тебе фальшивую монету? — вкрадчиво поинтересовался священник.
— За ночлег и два мешка зерна этого слишком много, господин епископ.
— Лучше я переплачу втрое, чем снова останусь ночевать в сугробе, — отмахнулся священник. — Это последняя возможность отдохнуть перед длинным переходом.
— Как скажете, — пожал плечам Флор, и помчался к дому.
Разумеется, их впустили. При всей настороженности и готовности схватиться за постоянно торчащие из-за пояса топоры, при всем недоверии, доходящем до того, что приютивший их мужик отправил всю свою семью — жену, детей и старую бабку — в соседний дом, а сам остался только с братом и старшим сыном; при всем том отчеканенный Сулейманом Великолепным золотой побудил русичей пустить странных гостей в дом, заколоть в их честь молодого бычка, разместить их в чисто прибранных комнатах, всю ночь поддерживать огонь в печи, одновременно приоткрыв ставни — чтобы не было так душно из-за скученности. Поутру гостей до отвала накормили расстегаями, дали с собой пирогов и позволили засыпать в мешки и торбы столько овса, сколько они только могли взять.
После долгого и полноценного отдыха путники без особого труда совершили рывок в пятьдесят миль всего лишь с одной дневкой, и остановились на ночлег всего в нескольких милях от Гдова.
Для дерптского епископа это были опасные места — его могли узнать жители усадьбы Чернево, под стенами которой он открыто ездил на коне, его могли узнать гдовские стрельцы — им тоже доводилось наблюдать за фигурой в черном плаще не одну неделю. Поэтому священник и решил переждать ночь в глухой лесной чащобе, подняться еще до зари и поутру, пока ворота крепости еще закрыты, а ее обитатели еще только опоясывают свои чресла, широкой рысью промчаться по лесной дороге, мелькнуть под высокими башнями и вырваться на широкий ледяной простор Чудского озера.
Несущуюся по заснеженному тракту кавалькаду увидел только одинокий стрелец, прогуливающийся в обнимку с бердышом вдоль высоких зубцов башни. Тегиляй, даром что весь на вате, грел плохо и, чтобы не замерзнуть, караульный слегка притоптывал, передергивал плечами и время от времени приседал — словно ему никак не терпелось пуститься в пляс, но он не решался сделать этого на посту. Первой мыслью караульного при виде мчащихся во весь опор всадников: волки гонятся! Но под лесными кронами позади конников было пусто.
Восьмерка верховых тем временем промчалась над занесенным вьюгой лагерем ландскнехтов и вынеслась на лед.
— Куда вы? — недоуменно пробормотал стрелец. — Озеро, что море, ни края, ни конца. Запорошит, завьюжит, заморозит, закружит. Туда не дойдете, назад не вернетесь…
Он подумал о том, докладывать десятнику о странном отряде, или нет? Если доложить — могут послать искать следы, преследовать, проверять… Нет, лучше не говорить. Может, он в другую сторону смотрел? Эвон, как они быстро шастнули! Нет, холодно больно на улице. Лучше не говорить.
Дерптский епископ, умеряя резвость коня, оглянулся на крепость. Пролом, выбитый с таким трудом едва ли не за месяц, уже закрывала свежая бревенчатая стена. Следов сапы, с помощью которой бомбардиры подкрадывались на расстояние выстрела, тоже не осталось. Даже разоренная деревня в полумиле на север — и та преспокойно красовалась целехонькими избами. Впрочем, там осталась только внешняя оболочка — уж это-то священник знал точно.
Он перевел коня в намет. Пусть отдохнет. До родного берега еще двадцать миль, нечего загонять лошадей раньше времени. По левую руку показался силуэт распластанного человека в кирасе. Именно силуэт — снег превратил ландскнехта в одноцветный контур, края которого размывались на белом листе сугроба. Спустя полмили в пределах видимости оказался еще один скрюченный мертвец. Потом сразу два. Когда на пути отряда попался пятый труп, священник остановился и слез с коня.
Ландскнехт лежал лицом вниз — его цеховую принадлежность надежно подтверждали тонкие суконные чулки и выпирающий над кирасой пышный воротник. Еще из-под бедра выглядывала пороховница из коровьего рога — а дерптский епископ точно помнил, что с мушкетонами в поход отправились только немецкие наемники.
Однако ран на теле видно не было, кровавых пятен под мертвецом — тоже. Тогда отчего же он умер?
Епископ оглянулся на свою охрану, жестом приказал ей отправляться вперед. Несколько минут провожал всадников взглядом, а потом сказал:
— Демон, я хочу знать, отчего он умер?
— Замерз! — оглушило уши детским звонким голоском.
— Почему?
— Холодно было.
— Почему оказался здесь?
— Пришел.
— Демон, — начал злиться на духа Тьмы священник. — Я хочу услышать все это от него, а не от тебя. Оживи его, демон!
— Я не могу оживлять мертвых, смертный, — спокойным, рассудительным тоном ответил дух. — Я могу лишь дать возможность с ним поговорить.
— Так сделай это!
По лицу священника тотчас ударил порыв ледяного ветра. Он дул все сильнее и сильнее, срывая плащ с плеч епископа, выхлестывая его глаза, пробивая меховой дублет вместе со стальными пластинами бриганты, выхолаживая саму душу. Но одновременно — ветер, словно бесчисленными когтями, содрал тонкую ледяную корку с лица мертвеца, вычистил снег из-под тела, отряхнул пышные буфы кальцонов. Послышался тихий треск, и ландскнехт начал отрываться ото льда. Он не вставал — его выламывало в вертикальное положение, словно торос при сильной подвижке льда.
Внезапно рев ветра утих — священник увидел, как ураганное марево ветра вдруг оказалось на расстоянии стены от него. Вьюга плавно обтекала двух встретившихся на озерном просторе людей, оставляя их в состоянии полной тишины и невероятного, смертельного покоя.
— Где это я? — послышался сиплый, простуженный голос. — Я все еще на льду?
— Да, сын мой, — мягко согласился епископ. — Ты не замерз?
— Нет, — с явным удивлением ответил наемник и развел руки, оглядывая свое тело. — Все время мерз, а сейчас почему-то перестал. И бок больше не болит. Можно подумать, я умер, и у меня больше нечему болеть.
Ландскнехт радостно засмеялся своей шутке. Священник тоже вежливо улыбнулся, и осторожно поинтересовался:
— А как ты тут очутился?
— Я? — кираса приподнялась и опустилась. — Мы сидели в деревне и играли в кости. Тут послышалась пальба. Кто-то заорал: «Наши город взяли!», мы похватали сошки и мушкетоны и кинулись к крепости. Я одним из первых бежал, и вдруг слышу: «Солнышко!». Голосок, вроде, девичий, а громыхнул, как иерихонские трубы. Тут прямо в лицо пламенем как полыхнет! И грохот, как из бомбарды в ухо пальнуло. Я понять ничего не могу: бок болит, рядом все мертвые лежат или корчатся, а впереди черные всадники с копьями летят, ако посланцы Апокалипсиса. Тут я маленько струхнул, мушкетон кинул, да и рванул куда глаза глядят… Бегал, бегал. Замерз, как лапландский заяц. Спасибо, на вас наткнулся, святой отец. Теперь не пропаду.
— «Солнышко», — задумчиво повторил епископ. — «Солнышко», и пламя в лицо… И паж у Бора слышал «Солнышко». Откуда оно?
— Девица одна крикнула, — низким, хриплым басом откликнулся демон.
— Ой, кто это? — подпрыгнул от неожиданности наемник.
— Разве ты его слышишь? — с подозрением спросил епископ.
— Слышит? — развеселился демон. — Конечно слышит! Ну конечно же он меня слышит!
Отрезанное от пурги пространство наполнилось громогласным хохотом — и стены его не выдержали. По лицу священника опять ударил жалящий крупинчатый ветер, а ландскнехт так и застыл со вздернутыми руками и немым изумлением на лице.
Епископ закрыл ладонями глаза от ветра, но ураган уже опал к его ногам, и над просторами Чудского озера засияло яркое полуденное солнце. Жалобно заржал конь. Священник немного расслабился, оглянулся. От него и до самого горизонта ослепительно искрился чистый белый наст, немного в стороне нетерпеливо переступал на месте его скакун, в двух шагах впереди стоял во все той же позе сбежавший с поля боя ландскнехт, но лицо его опять покрывала тонкая корка льда, ворот кружевной рубашки наполнился снегом, по кирасе струилась замысловатая изморозь.
— Он говорил правду про «Солнышко», демон? Это правда, что прежде чем погибнуть, все рыцари и другие наши храбрые воины слышали, как некая ведьма насылает на них заклятие?
— Какая ведьма? — обыденным тоном удивился витающий где-то рядом дух. — Просто одна девица громко орала.
— Ты лжешь, демон! — покачал головой дерптксий епископ. — Ты пытаешься укрыть одну из своих соратниц, прислужницу темных сил!
В его голове все наконец-то встало на свои места. Разумеется, язычники не могли остановить армию, движение которой готовили на протяжении десятков и сотен лет тысячи людей — лазутчики Святого Престола, пробиравшиеся под видом беглецов из Европы; лекари, организовавшие мор на всем пути войск и в царском дворце; командиры отдельных армий, нападавшие на города и монастыри и уничтожавшие русские библиотеки; воспитатели будущего командира, внушившие ему стремление к движению на восток и давшие воинское мастерство; ганзейские купцы, давшие золото да и он сам, нанявший сотни немецких наемников. Такого удара не мог остановить ни один смертный! А уж тем более — какие-то дикари. Значит, во всем повинно колдовство, во всем виновата эта проклятая ведьма, насылавшая свои чары перед каждой битвой, переломавшая все планы и выпившая силы способных сразить любого врага солдат!
— Я хочу получить ее демон! — буквально зарычал от ярости священник, сжимая кулаки так, что даже сквозь меховые рукавицы ногти смогли ощутимо вонзиться в ладонь. — Я хочу получить ее к себе в подвал и разорвать своими собственными руками!
— Но она не ведьма, — низким бархатистым голоском корректно предупредил дух Тьмы.
— Ты слышал, демон?! — во всю глотку заорал дерптский епископ. — Я хочу получить ее в свой подвал!
— Получишь, — вкрадчивым женским голоском закружил у самых ног демон. — Но я пока бесплотен, и не смогу ее принести. Я могу лишь сделать так, чтобы она пришла к тебе сама.
— Так сделай!
— Но тогда мне придется вселиться в нее, и я не смогу быть рядом с тобой, и выполнять твои приказы…
— От тебя все равно никакой пользы!
— Ну почему же? — тоненько рассмеялся дух. — Я умею не только приводить девиц, но и показывать дорогу. Поэтому садись на коня и поезжай вперед. Иначе ты закружишься и вмерзнешь в лед где-нибудь рядом с этим солдафоном. А твое тело должно жить… Оно должно жить еще хотя бы десять лет…
— Отправляйся за ведьмой немедленно! — нервно дернул головой епископ.
— Не-е-е-ет… — по-змеиному зашипел дух. — Я хочу убедиться, что твое тело в безопасности…
— Ты обязан выполнять мои приказы!
— Я уйду, когда твои ноги коснутся берега…
— Проклятый демон! — епископ подбежал к коню, заскочил в седло и со всей силы вонзил в бока жеребцу свои шпоры.
Однако лошадям нет дела до человеческого нетерпения или высших целей: через полчаса конь начал задыхаться и священник волей-неволей снова перешел в намет, скрипя зубами от злости, но тем не менее в точности выполняя подсказки демона о том, куда нужно править. Примерно через час впереди проявилась темная полоса, еще через полчаса он разглядел на фоне чистого голубого черный крест над остроконечным, напоминающим испанскую пику, шатром колокольни, что возвышается у монастыря города Кодавер.
— Отправляйся, демон! — потребовал правитель западного берега озера. — Я вижу свою землю. Отправляйся, демон, ты слышишь?!
Тишина…
Дерптский епископ покрутил головой, но никого, естественно не увидел.
— Проклятый дух, — выругался он. — Если он опять не выполнит своего обещания, то я… Я…
Что он сможет сделать, если дух Тьмы опять попытается его обмануть, священник не знал, а потому просто послал коня вперед неспешной рысью и вскоре въехал под поросшие густым мехом инея липовые кроны. Спрыгнул на землю и повернулся лицом назад, к озеру.
Вот и все, поход закончен. Он надеялся, что эти месяцы перевернут новую страницу истории, опрокинут мир, изменят судьбы как его собственную, так и еще очень многих тысяч людей. А получилось что? Ни-че-го. Обычный набег, немного крови и полная пустота.
Но дерптский епископ ошибался. Зимний поход Ливонского Ордена в году семь тысяч шестьдесят первом от сотворения мира имел огромное значение для прибалтийских земель. Девяносто семь ливонских рыцарей и сто семнадцать крестоносцев, бесследно сгинувшие в прилужских лесах, были последними воинами, сохранившими в своих сердцах дух воинственности древних германцев, стремление к движению на Восток и к честной военной добыче. Остальные мужчины выродившегося Ордена предпочитали женщин, вино и верный постоянный доход с полученных в собственность земель. А потому, когда спустя четыре года Иван IV Грозный простым указом распустит Ливонский Орден раз и навсегда, ни один голос не посмеет возвыситься в ответ, и более не поднимется в защиту былой славы ни один меч. Лишь последний великий магистр, Готард Кетлер, будет в панике метаться по пустынным дорогам царской
— Проклятая ведьма! — прошептал священник. — Ничего, она ответит за все.
Он взял коня под уздцы и направился к воротам монастыря.
Юлина нога была плотно затянута в лубки: уложена в корытце из снятой с тонкого деревца кленовой коры, и перевязана поверх этого тряпками. Ходить с таким устройством, естественно, весьма сложно, а потому большую часть времени она валялась на набитом сеном тюфяке, глядя в дощатый потолок и в полной мере вкушала доступные в шестнадцатом веке удовольствия: телевизора нет, радио нет, из книг имеются только молитвенники, и даже в окно не посмотреть — оно затянуто непрозрачной, похожей на пергамент пленкой. Для разнообразия удавалось только крутиться с боку на бок, или пытаться заснуть — но она и так успела выспаться на десять лет вперед.
К раненой воительнице в доме привыкли, но это не значило, что хоть кто-то сидел с нею в светелке: у всех хватало работы и по дому, и по хозяйству. От беспримерной тоски девушка готова была на все — даже, по образцу далеких прабабушек заняться вышиванием и плетением кружев, но не умела толком ни того, ни другого. Оттого появлению в светелке рыжего сына Евдокима Батова обрадовалась она от души.
— Здоровья тебе, боярыня, — низко поклонился он в дверях.
— О, Варлам?! — попыталась Юля сесть в постели. — Ты же с армией уходил?
— Нагнали мы ливонцев у Варяжского моря, — рассказал воин. — Посекли всех. Семен Прокофьевич ополчение сразу и распустил. Домой мы возвращались, вот я к тебе заехать и решил.
— Вот паразит! — охнула девушка. — Вот гад! Да нет, я не про тебя, Варлам, я про Росина. Ты значит, смог заехать по дороге, а он, гад не стал? Да ты заходи, не стой в дверях. Присаживайся…
Она немного сдвинула замотанную в лубок ногу, освобождая место.
— Благодарствую, боярыня, постель тебе обмочить боюсь.
— Чего-чего? — развеселилась Юля.
— Доспех холодный, потечет скоро.
Только теперь девушка обратила внимание на ажурную изморозь, покрывающую нагрудные пластины бахтерца и налипшую на стальные колечки кольчуги. Она поняла, что по мере согревания металла изморозь сперва превратится в воду, а потом начнет капать на пол.
— Какой ты морозный, боярин!
— А про боярина Константина ты зря наговариваешь. Добычу мы взяли большую. Он, видать, ее к вам в Каушту повез.
— Вот паразит! — еще больше возмутилась Юля. — Как в драку, значит, меня первую суют, а как добро делить — так побоку! Ну, Росин, ну, президент! Я ему ухо-то к столбу точно пришпилю!
— А хочешь, я тебя в Каушту отвезу? — неожиданно предложил боярин.
— Нет, не хочу. Я для тебя какое-нибудь другое желание придумаю.
— То не за зарок свой, — улыбнулся воин. — Я тебя просто так отвезу.
— А на чем? С моей-то ногой…
— Конь у меня заводной с собой. Спешить ноне некуда, я тебя на нем и доставлю.
— Так… — девушка опять задумчиво посмотрела на ногу, а потом решительно махнула рукой: — Вези!
Выехали они следующим утром. Боярин Варлам перевесил чересседельные сумки к себе, расстелил на спину заводного коня попону, положил Юлю ему на спину головой на круп, накрыл большой мохнатой медвежьей шкурой. Через шею жеребца перекинул широкий ремень, за который и закрепил лубок сломанной ноги.
— Так хорошо?
— На землю не скачусь?
— Не, — улыбнулся, оглаживая бороду, боярин. — Жеребец, он бабу чует, брыкать под ней не станет. Ластится начнет. Так удобно тебе, боярыня?
— В общем, нормально, — признала девушка. — Как в поезде на верхней полке. Правда, полка немного уже будет. И потверже. И холодная. Но зато ровная.
— Это полати, что ли? — уточнил боярин.
— А что такое «полати»?
Сын Евдокима Батова с некоторым недоумением приподнял брови, потом молча поднялся в седло и взял в спрятанную в меховую рукавицу руку повод ее жеребца.
На улице стоял яркий солнечный день — совершенно чистое прозрачное небо, звенящий мороз, искрящийся множеством синих точечек наст. А под шкурой на мерно покачивающейся спине коня было тепло и уютно, и можно спокойно наблюдать за медленно проплывающими мимо заснеженными елями и высоко-высоко забросившими свои куцые растопыренные сучья соснами.
— Боярыня, а где ты так стрелять научилась? — поинтересовался воин.
— Если я начну рассказывать тебе про детскую спортивную секцию, спортивно-юношескую школу и всякого рода сборы, то это получится очень долго и нудно, Варлам. К тому же, подозреваю, кроме слов «лук» и «тетива» ты все равно ничего не разберешь. Сам-то где тренировался?
— Не знаю, боярыня, — пожал плечами ратник. — Сколько помню себя, всегда стрелял. Маленьким, помню, у меня лук свой был, и сабелька. Но мне моя не нравилась, больно маленькая. Я все время отцовскую пытался утащить. Схвачу, и с нею на двор, — он усмехнулся. — Все собаки как меня с саблей-то увидят, по щелям прятались. Вроде не зарубил ни одной, но все равно боялись.
— А на войну ты уже ходил?
— А как же, боярыня? — чуть ли не обиделся воин. — Под Казань один раз ходил. А при втором походе мы с воеводой Тихониным на жмудь ходили. Под Смоленск, Витебск, Вязьму. Хотели на Полоцк пойти, но потрепали нас литвины, пришлось возвращаться.
— Повтори? — приподнялась на локте девушка.
— Смоленск, Витебск, Вязьму. А до Полоцка не дошли.
— А разве это не наши города, не русские?
— Конечно русские, — согласился боярин. — Почитай, еще дед Ивана Васильевича, великий князь Иван Васильевич Грозный их к Руси присоединил, да жмудины все забыть этого не могут, обратно украсть хотят. Как государь с Казанским ханством войну начал, так Литва опять баловать начала. Сейчас, говорят, жмуть с ляхами снюхивается. Коли вместе сойдутся, тяжело станет на западных рубежах, ох тяжело.
— Не будет скоро вашей Польши, — с мстительным злорадством сообщила Юля. — Там шляхта скоро демократическое общество построит, и такой свободы для себя добьется, что пух и перья полетят. И порежут ее потом на кусочки между Россией и Германией.
— Не будет, стало быть, Польши? — погладил бороду боярин. — Это хорошо.
— Да будет, будет, — поморщилась девушка. — Ленин ее потом восстановит.
— Зачем? — удивился воин. — Вражье ведь королевство?
— Козел потому что, — кратко пояснила Юля. — Так национальный вопрос решил, что страна уже лет десять кровью умывается.
— А кто такой этот «Ленин»? — заинтересовался незнакомым именем ратник. — Князь?
— Скорее, пророк. Будет такой через четыреста лет.
— А откуда ты все это знаешь, боярыня? — оглянулся назад сын Евдокима Батова. — Про Польшу, про пророков будущих? Ты ведунья, да?
— Нет, — покачала головой Юля. — Не ведьма. Скажем так: я чувствую.
— А мое будущее предсказать можешь?
— Могу, — улыбнулась спортсменка. — Все у тебя будет хорошо.
Внезапно боярин отпустил повод ее коня, и пустил своего жеребца вскачь.
— Предсказанию, что ли, обрадовался? — изумилась девушка, приподнимаясь на локте и увидела как впереди, лихорадочно метясь из стороны в сторону, улепетывает к прибрежным ивовым зарослям заяц. Однако, для спасения косому не хватило каких-то считанных метров: нагнавший его жеребец оказался рядом, всадник упал вниз, почти до земли, взмахнул рукой. В воздухе промелькнул шарик кистеня и длинноухий, совершив последний в жизни прыжок, перевернулся в воздухе на спину и шмякнулся в снег. Боярин развернулся, снова упал с седла, подхватывая добычу с земли, вернулся назад, с гордостью показав ее девушке.
— Бедненький, — пожалела зверька спортсменка.
— Что, есть не станешь, боярыня?
— Нет, почему? Стану! И еще, Варлам. Перестань ты называть меня боярыней. Зови просто Юлей.
Вечером заяц оказался целиком на вертеле, и долго обжаривался над огнем, капая в пламя накопленным за теплое лето жирком. Юля лежала на толстом слое лапника, завернутая в большую лохматую шкуру. Это было очень странное ощущение — она отлично понимала, что на улице стоит трескучий мороз, она вдыхала этот холодный зимний воздух и выпускала в него клубы пара — но ей было уютно и тепло. Перед лицом приплясывал жаркими языками костер, доходило до нужной кондиции жаркое, неподалеку всхрапывали, перетаптываясь, кони.
— А сколько ты хочешь сыновей, Варлам? — неожиданно спросила она.
Боярин заметно вздрогнул, поднял на нее глаза. В зрачках заплясало отраженное от костра адово пламя.
— Пятерых, — почему-то с хрипотцой сказал он.
— Ого! Если принять вероятность появления девочек, это примерно десять детей получается. Нет, я не потяну.
— Девочки, это тоже хорошо, — нервно подергал себя за усы боярин.
— Стоп! — предупредила Юля. — Только не нужно делать выводов и засылать сватов! Я амазонка, Варлам. Я не умею стоять у плиты, готовить обеды, подметать пол и вести хозяйство. Я вообще не представляю, как это делать. Меня всю жизнь учили только одному: из лука стрелять.
— Готовить должна стряпуха, — снова опустил глаза к жаркому боярин, и усмехнулся себе в бороду. — Зато какие у тебя должны родиться сыновья!
Путь от Бора до Кауштина луга занял четыре дня — сперва вниз по Луге до Оредежа, потом по нему, уже вверх по течению, до Суйды и, наконец, по самой Суйде до поселка. Но когда впереди показались дома, Юля едва не свалилась с лошадиной спины:
— Ты куда меня привез?
Селения из трех составленных вместе домов и одной часовни более не существовало. На берегу речушки стояло высокое и широкое здание, сверкающее стеклянными окнами, край его нависал надо льдом, и было видно, как сквозь небольшие отверстия в высоких наледях постоянно скользит широкий ремень. Над крышей выступала каменная труба, из которой постоянно валил дым. Немного дальше стояла островерхая ветряная мельница, медленно помахивающая крыльями, еще дальше — огромный загон, в котором бродило несколько коров, пара быков и немалая отара овец. Появилось несколько обширных дровяных сараев — их содержимое проглядывало сквозь широкие щели в стенах. Слышался мерный скрежет пил — это, опять же у реки, работала лесопилка, кромсая на чурбаки скатывающиеся под собственным весом на пилы бревна. То, что на поле появились лишние дома — это было уже как бы само собой. Последний штрих — среди всего этого безобразия возвышалась огромная горка, обычная горка для катания, длинный скат который блестел накатанным льдом.
— Мамочки, держите меня трое! На два месяца людей оставить нельзя — сразу все вверх ногами перевернули!
— Куда тебя вести-то, боярыня?
— Да я уже и сама не знаю… Давай к часовне, может, хоть там избы на месте остались.
Старые дома действительно остались на месте, и Варлам на руках внес спортсменку в тот, из трубы которого валил дым. Там, на кухне, на длинных досках резали на кусочки мясо и скидывали его в высокий кувшин три женщины — розовощекие, упитанные Зинаида с Тамарой и куда более худощавая светловолосая Инга. Увидев лучницу, они тут же закричали от восторга, быстро освободили от деревянных мисок скамейку:
— Сюда, сюда сажай! Сейчас, только протру…
Боярин осторожно опустил девушку на указанное место, выпрямился.
— Ну, и куда ты теперь? — спросила Юля.
— Домой, — пожал плечами ратник. — Тут недалеко, вверх по Оредежу. Верст десять, а то и меньше. Там усадьба отцовская.
— Нехорошо как-то, так, сразу, — неуверенно сказала спортсменка.
— Да, действительно, — подхватила Зина к своим тридцати годам ставшая достаточно понятливой. — Подругу нашу привезли, и сразу уходить? Поели бы сперва, отдохнули. У нас тут теперь несколько домов свободных стоят, еще не отселился туда никто. Так что и переночевать можете, место есть. А завтра с утра и в дорогу.
— Тогда я пойду, коней расседлаю, — кивнул ратник и вышел на улицу.
— Ну, давай рассказывай, — тут же насели на Юлю женщины. — Как он, каков?
— Борода у него густая, — заговорщицки подмигнула Зинаида. — Щекотится, наверное, когда раздетую целует?
— Какую раздетую?! — вспыхнула Юля. — Он ко мне пальцем не прикоснулся!
— Каким из пальцев? — моментально уточнила Тамара и все снова расхохотались.
— Отстаньте, — еще сильнее зарделась спортсменка. — Мороз на улице. Все пальцы отморозить можно, коли глупостями заниматься.
— Может, импотент? — округлила глаза Тамара. — Нормальным мужикам никакой мороз не помеха.
— Сама ты импотент, — обиделась за боярина Юля. — Просто стеснительный.
— Знаем мы этих стеснительных, — ухмыльнулась Зина. — При здешних-то нравах и его обличье — наверняка половину девок вокруг своей усадьбы обрюхатил.
— Вам-то что?
Зина обняла Тамару за плечи, прикрыла глаза и жа-алобным голоском запела:
Инга, не удержавшись, присоеденила и своей могучий голос к общему хору:
За стеной послышался грохот, и спустя минуту на кухню, прихрамывая, вошел Картышев:
— Инга, милая, мне очень нравится, как ты поешь. Но только ты в следующий раз предупреждай, ладно… О, Юля? Откуда?
— Ага! — довольно зарычала спортсменка, — избавиться от меня хотели?
— Да нет, — пожал плечами Игорь, — просто думали, ты там раненая лежишь, лечишься. Юшкин-то после сражения в Бору застрял, пострадавших выхаживать.
— Видела я вашего Юшкина… Всего один раз. Кору мне на ногу намотал, и общий привет.
— Как же ты сюда добралась?
— Да этот, рыжий боярин довез.
— Ну и как он? — улыбнулся Картышев.
— Да пошли вы все! — во весь голос закричала лучница.
Но тут хлопнула входная дверь, и она замолчала.
Вошел боярин Варлам в уже влажном доспехе:
— Случилось чего? Я крики слышал…
— Я молоток на ногу уронил, — тут же признался Игорь.
— Слушай, боярин, — указал сын Евдокима Батова на окно, — а что это за причуда такая?
За то время, пока поместное ополчение бродило по окрестным рекам, Александр Качин успел не только поставить стекловарню, но и сделать несколько пробных плавок. И первые маленькие — в две ладони, стеклышки были, естественно, вставлены в окна кауштинских домов.
— Стекло, оконное, — с готовностью пояснил Игорь. — Мы его трубкой выдуваем, а потом аккуратненько к рамке прилепляем и обрезает по краям. Оно под действием поверхностного натяжения выпрямляется и застывает. Получается прозрачное стекло. Правда, маленькое. Большие мы тоже делали. Для этого стеклянный пузырь разрезать надо, и на верстаке раскатать. Но ровного листа пока никак не получается — верстак неровный, от скалки полосы. Рябит, в общем, не видно сквозь него ничего. Одни силуэты. Но свет хорошо пропускает. Мы пока в баню два поставили.
— Дорогое, наверное? — поинтересовался боярин.
— Ну, терпимо, думаю, — осторожно ответил Картышев. — Сговоримся, коли нужно.
— Я отцу скажу… — Боярин Варлам наклонился и сквозь стекло выглянул на улицу. — Диковинно как-то.
— Слушайте, мужики, — повысила голос Зина. — Коли вам о делах поболтать хочется, идите в мастерские. А мы тут шашлыки замачиваем, да и о своем, бабьем хотим поговорить. Топайте.
Ночевать боярина разместили в одном из новых домов — новгородские плотники, прежде чем начинать строительство, поставили два дома для себя — не в поле же им ночевать? Выполнив подряд, ушили назад, а дома остались. Одноклубники все собирались частично переселиться в них, что бы не так тесно было — но постоянно откладывали. Вот боярин Варлам первым новоселом и оказался.
Правда, одноклубники пытались, отправить вместе с ним и Юлю, якобы одну из свободных комнат занять — но от такой наглой прямолинейности она отказалась наотрез.
Поутру боярина разбудил громкий стук. Воин, по старой походной привычке сразу схватившийся за саблю, спустился с полатей, отворил. Внутрь заглянул встревоженный Картышев:
— Слушай, ты это… Ну, в общем, ты один?
— Ну, да, — не очень понял смысла вопроса сын Евдокима Батова.
— Инги у тебя нет?
— Ты в чем меня винишь, боярин? — повысил голос ратник.
— Черт! Да пропала она, понимаешь… Нет нигде в доме. Ни во дворе, мастерские уже осмотрели. Лучше бы она к тебе прибежала…
— Не может такого быть, чтобы зимой человек пропал, — замотал головой боярин Варлам. — Снег же кругом, следы.
— Да, точно, следы, — встрепенулся Игорь. — Следы должны быть!
Картышев кинулся бежать. Боярин Батов, чуя беду, начал торопливо одеваться. Облачившись в полный доспех, он сходил на двор иноземцев, оседлал коня, вышел на улицу. Солнце уже успело выбраться из-за горизонта, но на небо наползла какая-то пелена, и свет получался не слепящим, спокойным. Вокруг поселка бродили люди, внимательно вглядываясь в наст. Воин поднялся в седло, подъехал туда, нашел Картышева:
— Ну как, боярин Игорь, нашли следы?
— Ничего, — в отчаянии замотал головой тот.
— Значит, по торной дороге куда-то ушла. Куда у вас пути от ворот ведут?
— Одна в лес, мы туда за дровами ездим, а вторая в сторону Замежья.
— Давай так, боярин. Ты со своими другами сторону леса проверь, а я по тракту на Замежье поскачу. Я верховой, мне проще.
— Хорошо, — кивнул Игорь. — Спасибо тебе, боярин!
Воин кивнул и, хлопнув ладонью по крупу коня, помчался вперед. Увы, промчавшись около версты, он обнаружил в одном месте наметенный поперек дороги сугроб, и никаких следов на этом сугробе не имелось. Витязь потоптался на месте, покрутил головой, удивляясь неведомо откуда примерещившемуся смешку, потом повернул назад.
Ходившие в лес мужчины тоже вернулись, не обнаружив ничего.
— Собак бы спустить, — предложил боярин. — У вас нет?
— Не завели еще, — покачал головой Игорь.
— Я могу у отца свору взять, но раньше завтрашнего дня привезти не смогу…
Однако к вечеру, окончательно уничтожая всякую надежду на обнаружение пропавшей девушки, с неба посыпались крупные хлопья снега.
Озорно поглядывая на Юлю, допела Инга — но спортсменка сделала вид, что ничего не поняла. Хотя уши у нее явно порозовели: при мощном голосе выпускницы Гнесинки, боярин в стоящем неподалеку доме наверняка слышал все частушки от первого до последнего слова, и вполне мог догадаться, откуда вдруг всплыла такая тема в вечерних напевах.
Певица вышла в сени, выбрала самый большой тулуп, большую лохматую шапку, надела валенки и вышла во двор. Потом через калитку выбралась наружу и решительно зашагала при бледном лунном свете по дороге на Замежье. Примерно через версту она свернула в заросли и, проваливаясь в снег едва ли не до бедер, стала пробираться через лес. Идти оказалось неожиданно трудно — тут мало было просто передвигать ногами. Ради каждого шага требовалось пробить в слежавшемся насте небольшую расселину, протиснуть ногу в нее, подтянуть, придерживая валенок, оставшуюся позади ногу, и точно так же пробить ее вперед. В результате за два часа постоянных стараний певица смогла преодолеть от силы полверсты, взмокла, устала, как кузнец-молотобоец и уже просто не стояла на ногах. Кое-как ей удалось добраться до высокой раскидистой ели, забраться под нижние, лежащие на снегу лапы и там, в естественной пещерке, она завернулась в тулуп и крепко заснула.
Проснулась Инга только к середине следующего дня. Она долго лежала, хлопая глазами и не в силах понять, где очутилась, потом выбралась из-под ели, огляделась. Вокруг стоял девственный заснеженный лес — огромные вековые ели, сосны, несколько неведомо как затесавшихся в середину глухого бора березок. Куда идти — незнамо, где находится — неведомо, что делать — непонятно. Девушка уселась в снег и бессильно, без слез, завыла.
— Сидиш-ш-шь — зашелестел покатившийся по насту снег. — Не спишь-ш-ш-шь…
Она ощутила легкий, упругий толчок в грудь, тут же поднялась и начала упрямо пробиваться дальше вперед. Через полчаса, когда стало совсем уж жарко, Инга принялась прихватывать горстями снег и запихивать его в рот. Дожидаясь, когда он растает, она глотала талую воду, зачерпывала снег снова и опять растапливала. Утолив жажду, девушка повернула к одной из встречных березок, уверенно разрыла сугроб, сдернула с кочки два высоких, с коричневыми шляпками, подосиновика, тоже засунула в рот. На языке сразу возник подзабытый летний грибной вкус, запахло прелыми травами и мягким мшаником — но сейчас ей было не до сладких воспоминаний. Слегка утолив голод, она опять двинулась вперед, шаг за шагом приближаясь к неведомой цели, и только далеко за полночь позволила себе снова заснуть в снежной норе.
Дорогу на Замежье отделяло от Оредежа всего десять верст, которые по закопанному в снег лесу Инге пришлось преодолевать целых четыре дня. Она ела мороженые грибы, закусывала их снегом, ни разу не задумавшись, не задав себе вопроса: откуда она знает, где растет тот или иной гриб, куда нужно двигаться, и зачем вообще она затеяла свой тяжелый марш-бросок? Единственную эмоцию она ощутила только тогда, когда наконец-то выбралась на лед реки. Постоянно выметаемый ветром, наст здесь едва превышал высоту колена — после леса это показалось чем-то вроде чистого асфальтированного шоссе, и Инга едва не запела от восторга.
На шестой день пути за ней увязалась волчья стая — пятеро поджарых хищников с висящими хвостами трусили гуськом, след в след, немного в стороне, явно раздумывая, кинуться на свою жертву прямо сейчас или отложить ее до ужина? Мысли хищников постепенно склонялись в сторону «прямо сейчас», судя по тому, как неуклонно они сокращали расстояние между собой и девушкой. Но когда волкам оставалось сделать последний прыжок, певица вдруг повернулась к ним лицом, низко наклонилась, глядя вожаку прямо в глаза низко зашипела:
— Х-х-ха-а-а… — и серые моментально отвернули в сторону, не рискуя связываться со страшным и непонятным врагом.
За встретившимся на дороге зайцем она была готова погнаться сама — до такой степени ей успели надоесть мороженные грибы и снег, но длинноухий улепетнул от одинокой путницы куда шустрее волков.
На двенадцатый день пути Инга увидела на высоком обрывистом берегу деревню из четырех домов. Внизу стоял вмерзший в лед, засыпанный снегом и превратившийся в один большой сугроб причал. Рядом темнел прямоугольник небольшой полыньи. От деревни тянулся запах тепла, дыма, запах хлеба и свежих пирогов. Торопливо вскарабкавшись наверх, девушка остановилась у окон одного из домов и жалобно запела:
— Пода-а-айте Христа ради!!!
Евграф Матвеев, черный земледелец, проживал в деревне Усадище уже шесть лет. Место здесь, на берегу Оредежа, ему нравилось — торговые ладьи проплывали довольно часто, купцы и их добры молодцы покушать любили, а потому наловленную в реке и приготовленную в специально построенной коптильне рыбу он продавал или выменивал всегда до последнего хвостика. Так же хорошо уходили и приготовленные женой Агрипиной пироги. Мясо, правда, он продавал редко — каждый раз не поднималась рука резать самолично выращенную со щенячьего возраста козу или телка, и смерд подолгу ходил из угла в угол, не решаясь свершить этого страшного дела.
Правда, зима есть зима, сена на всех хватить не может — а потому третьего дня он выпустил кровь ласковому телку с большими доверчивыми глазами и мягкими горячими губами, каждый раз встречавшего его в хлеву восторженной радостью. И до сих пор стояла у него перед глазами коричневая мордашка с ярко-белым носом, звучал в ушах голос — Евграф чинил сеть, продергивая челнок через крупные ячеи, и все никак не мог правильно затянуть узелка.
— Пода-а-айте! — ему показалось, что кто-то подкрался из-за спины закричал это в самое ухо. Изба наполнилась звуком, словно банная кадка кипятком, и этот жар носился от стены к стене никак не находя успокоения. — Пода-а-айте!
Испуганный мужик выскочил на крыльцо, и увидел стоящую у угла избы нищенку в какой-то потасканной мужицкой шапке, огромном тулупе и валенках не по размеру.
— Ты, что ли, побираешься? — неуверенно спросил он.
— Хлебушка пода-а-айте! — пропела нищенка таким могучим девичьим голоском, что у Евграфа зазвенело в ушах, а попрошайка вдруг добавила низким мужским басом: — И мяса дай от телка, что четыре дня назад зарезал. У тебя кусок вареный на кухне лежит.
— Свят, свят, — испуганно закрестился Матвеев.
Нищенка опять набрала воздуха в легкие:
— Пода-а-айте!
— Не надо больше! — зажал уши ладонями мужик. — Не надо! Сейчас принесу, — он перекрестился еще раз. — Только ты здесь стой! Только не заходи!
Он заскочил на кухню, схватил половину вчера испеченного каравая, кусок вареной убоины, утром принесенный из погреба, выбежал на улицу, отдал все это нищенке и тут же отскочил на пару шагов, не переставая креститься…
— Старуха, старуха, мимо ступай, в дом не заходи, никого не трожь. У нас холодно, у нас голодно. Ступай на летний бережок, спать ложись вдали в стожок. Там живи, а к нам не заходи.
— Что же ты меня, как Коровью смерть заговариваешь? — укоризненно покачав головой, мужским голосом спросила нищенка. — От меня женской бороздой закрываться надо, — и перейдя на чистый девичий голос она добавила: — Спаси-ибо, добрый человек!
У мужика опять заложило в ушах и он, непрерывно крестясь и пытаясь нащупать левой, дрожащей рукой нательный крест, отступил до самого сарая. Нищенка развернулась, спустилась к реке и, попеременно кусая то от каравая, то от куска вареного мяса, потопала вниз по течению.
Хлопнула дверь, на крыльцо выскочила Агрипина:
— Что тут такое? Что случилось, Евграф?
— Уйди отсюда! — во всю глотку заорал мужик, зачерпнул горсть снега и отер пылающее лицо. Кажется, обошлось… Вот только какой опасности ему удалось избежать — Матвеев понять так не смог.
Выпрошенных в Усадище мяса и хлеба Инге хватило на два дня. За это время она как раз дошла до Луги, и повернула налево. По прямой ее отделяло от Пагубы всего десять верст, но демон был не так глуп, чтобы дважды совершить одну и ту же ошибку — а потому певица свернула на протоку, по натоптанной колее прошла через два озера, изрядно напугав своим целеустремленным видом и развевающимися полами халата проверяющих сеть рыбаков, заночевала в камышах, вырыв в наметенном на них сугробе глубокую нору и, совершив петлю в тридцать верст, на следующее утро ступила на реку.
Следующие два дня она опять питалась выкопанными из-под снега грибами, а на третий вышла к Лядам. Голод придал голосу девушки такую силу, что из домов высыпали на улицу все обитатели от мала до велика, а потребованную ей милостыню мужики даже побоялись передавать ей к руки, положив на снег в нескольких шагах перед певицей.
Еще за два дня Инга добралась до Чернево, но в деревню заходить не стала: демона за долгие века его существования дважды сжигали на кострах, и он не собирался рисковать захваченной в свою власть певицей. А потому девушка заночевала в стоге сена, всего в полуверсте от теплого жилья, утром накопала в лесу мороженных грибов и двинулась дальше, пройдя за два дня до самого Гдова и ступив на лед Чудского озера.
Второго марта семь тысяч шестьдесят первого года от сотворения мира и спустя двадцать семь дней после того, как она вышла из дверей дома на Кауштином лугу Инга, усталая и изрядно исхудавшая, с перепутанными волосами, ступила на землю Дерптского епископства.
Едва переставляя ноги, она прошла последние триста саженей от границы берега до ворот Кодаверского монастыря и постучала своим слабеньким кулаком в тяжелые дубовые ворота. Привратник не откликался очень долго, и она упрямо, раз за разом стучала и стучала, пока, наконец, в центре одной из створок не приоткрылось маленькое окошко.
— Чего надо? — грубо спросил монах.
— Я ведьма, которая пришла из Руси по приказу дерптского епископа, — сухим голосом сообщила Инга. — Вам надлежит немедля связать меня, кинуть в телегу и под надежной охраной отправить в Дерпт.
— Пошла вон, шлюха! — окошко захлопнулось.
С минуту певица тупо смотрела в запертые ворота, а потом от ног ее взметнулся густой снежный вихрь и раздался громогласный нечеловеческий хохот. Нищенка отвернулась от монастыря и побрела к церковному лесу — выбирать из-под снега холодные осенние грибы.
Долгий голодный переход через Чудское озеро окончательно подорвал силы девушки, и демон был вынужден дать ей несколько дней на отдых. Все это время она жила под густой красивой елью — в основном спала, укрытая от ветра густыми лапами и снежными стенами норы и согретая теплым волчьим тулупом, а сервка из ближнего двора, сама поражаясь странному наваждению, каждое утро приносила и ставила возле знакомой с детства ели кувшин парного молока. Инга, за последний месяц отвыкшая чему-либо удивляться, выползала из норы, выпивала молоко, и залезала обратно, сворачиваясь калачиком и закрывая глаза.
Спустя пять дней, выпив молоко, девушка не вернулась в нору, а выбрела на дорогу и направилась в сторону древнего города Юрьева. Дороги на землях Дерптского епископства были не в пример лучше русских, но даже по ним последние сорок верст своего нелегкого пути Инга шла два дня, и к замку епископа добрела поздно вечером.
— Ну хоть здесь-то меня пустят, — с сомнением произнесла она и постучала в ворота подвешенным на короткую цепочку дверным молотком.
— Здесь никому не подают, — грубо сообщал привратник, слегка приоткрыв смотровое окно.
— Я русская ведьма, которая явилась по приказу епископа. Проводи меня к нему.
— Шлюхи совсем одурели! — тут же захлопнулось окошко.
— Ну, хорошо, — отступила на десяток шагов Инга, набрала полные легкие воздуха и во весь голос пропела: — Со-олнышко!!!
Выплеснутое наружу слово ударилось в стену, откатилось назад, к высоким соснам близкого леса, отразилось и снова обрушилось на замок. Оно ворвалось в узкие высокие окна, прокатилось по коридорам, громыхнуло в пустых залах, заставило работающих на кухне стряпух поднять головы, а дежурных воинов — кинуться к бойницам.
— Эй, ты чего? — отворив оконце, испуганно закричал привратник.
Но Инга не снизошла до него ответом, молча ожидая реакции замка. Уже спустя несколько минут ворота отворились и к ней стремительной, нервной походкой подошел худощавый, одетый в сиреневую сутану мужчина с большим крестом на груди. Инга скинула с себя шапку и тулуп, опустилась на колени и низко склонила голову, протянув вперед сомкнутые руки:
— Я пришла в ваше распоряжение, господин епископ. Бери меня, смертный.
Конь двигался не спеша, но тяжелое дыхание и пена на губах доказывали, что он проделал на всем скаку довольно долгий путь, и всадник просто дает ему придти в себя перед скорой остановкой. В седле сидел рыжий боярин с ровной, недавно стриженой бородой. Судя по тому, что сабли на поясе всадника не висело — ни о каком ратном деле для него речи не шло. А потому и одет помещик был мирно: округлая меховая шапка с пучком свисающими позади горностаевыми хвостиками; плотно сидящий на широких плечах сиреневый суконный полукафтан, спускающийся немногим ниже пояса и с глубоким запахом на груди; свободные кумачевые шаровары и черные, ярко начищенные сапоги. Пожалуй, он выглядел даже чересчур мирно — но трогать такого нарядного конника не стоило, потому, что у него, как и всякого русского человека, за голенищем наверняка лежал засапожный нож, а в рукаве или за пазухой скрывался маленький незаметный кистень — страшное оружие, с помощью которого можно без труда отбиться и от стаи голодных волков и от других, двуногих хищников.
Подъехав к Кауште, боярин остановился на льду реки, некоторое время прислушивался к происходящему в поселке. Оттуда доносились мерные запевания пил, пыхтение мехов, поскрипывание мельничных крыльев. Похоже, иноземцы взялись за мануфактурное дело всерьез и бездельничать не собирались. Что же, дело хорошее. Он подпихнул коня пятками и заставил его подъехать к небольшому двору с часовней и тремя домами, спрыгнул на землю, завел его под уздцы во двор, подобрал в небольшой скирдочке пук сена, отпустил подпругу и принялся старательно чистить коня. Спустя несколько минут резко скрипнула дверь и послышался девичий голос:
— Что же ты в дом не заходишь, боярин?
— Здоровья тебе, боярыня Юлия, — оставив в покое скакуна, поклонился гость.
— И ты бывай здоров Варлам, — кивнула спортсменка.
— Как нога? Не болит больше?
— Бог миловал. Лубки уже неделю как сняли. Вот хромаю потихоньку. Отвыкла на двух ногах ходить.
— Откуп для меня еще не придумала, боярыня?
— Нет, — улыбнулась Юля. — Все не выбрать никак.
Гость снял со спины жеребца котомку, расстегнул ее и перенес на крыльцо:
— Скажи, боярыня, а не хочешь ты взять с меня норковую шубу? Смотри, тебе в пору будет, — сын Евдокима Батова достал из котомки и накинул девушке на плечи длинную, до пят, бархатную шубу в коричневой подбивкой.
— Теплая, — опять улыбнулась девушка, глядя ему прямо в глаза. — Нет, не хочу.
— А не хочешь взять с меня шапку, тоже норковую? Тебе к лицу будет, — он достал из котомки и осторожно одел девушке на голову шапку со свисающими у висков рыжими, с белыми кончиками, хвостами.
— Нет, не возьму, — отрицательно покачала Юля головой.
— А не возьмешь с меня перстня с камнем яхонтовым? Думаю, в пору тебе станет… — боярин разжал ладонь, на которой покачивался массивный золотой перстень с крупным рубином.
Спортсменка опять отрицательно покачала головой.
— А тогда не возьмешь ли ты все это у меня в подарок, боярыня?
Юля немного подумала, потом молча протянула ему свою руку. Боярин Батов перехвалил перстень поудобнее и нанизал его на средний палец. Лучница поднесла подарок к глазам, посмотрела, как солнце играет на острых гранях.
— Скажи, боярин Варлам, — тихо спросила она, — а как у вас девушка благодарит парня, если очень рада его подарку?
— Ну, «брагодарствую» говорит, — ответил боярин.
— А если очень-очень рада?
— Значит, угодил я тебе, боярыня? — некоторое время гость ждал ответа, потом смущенно закрутился под пристальным взглядом девушки.
— Ты знаешь, Варлам, — неожиданно вспомнила она. — Я из этого дома перебраться решила. Тесно тут всем вместе. Буду теперь вон в том, крайнем доме обитать. Пока одна.
— Не тоскливо одной станет?
— Тоскливо, — согласно кивнула Юля. — А твоя усадьба, говоришь, тут недалеко?
— За час проскакать можно, — кивнул боярин.
— Это хорошо, — кивнула спортсменка, глядя ему в глаза.
— А это… — опять засмущался сын Евдокима Батова. — Помню, девица у вас пропала в прошлый мой приезд. Она как, не нашлась?
— Инга? — Юля вздохнула. — Нет, никаких следов. Как сквозь землю провалилась.
— И ты тоже не смогла найти? Ты же ведунья?
— Я? — удивилась Юля.
— Ну да. Ты же сама мне будущее предсказывала. И про ляхов.
— Черт! — встрепенулась спортсменка. — А ведь точно! Картышев!
Громко зовя Игоря, она выбежала со двора, добежала до стекловарни. Бывший танкист хмуро работал там, выдувая на конце длинной трубки прозрачные зеленоватые шары:
— Картышев, тут мне вещь толковую сказали, про Ингу.
— И что? — поинтересовался тот.
— Ты помнишь этого, детину, с Невы?
— Никиту Хомяка?
— Ну да, — кивнула Юля. — Ты помнишь, как он сюда примчался, потому, что жена его предсказала войну, нападение на Гдов и поход рыцарей по Луге? Она ведь угадала, точно? Значит, может предсказывать! Так почему у нее про Ингу не спросить? Что мы теряем?
— Юра, — окликнул помощника Картышев, — прими стекло.
Симоненко большим ножом подрезал шар у трубки, зацепил клещами, быстро полосонул крест накрест и стал разворачивать получившийся лист на смоченный водой верстак, а Игорь, вытирая руки, озабочено пошел на улицу.
— Костя, Росин! — он направился в сторону бумажной мельницы. — Ты мне нужен.
Девушка вернулась во двор.
— Ну как, боярыня? — поинтересовался гость.
— Я думаю, мужики сегодня или завтра съездят в одно место, постараются решить.
— Я тогда заеду еще раз на третий день, узнаю, как сложилось?
— Приезжай, — кивнула Юля.
— Хорошо, — боярин направился к коню, затянул подпругу, поднялся в седло. — Прощевай, боярыня.
— Варлам! — не удержалась девушка.
— Да, боярыня? — остановил коня тот.
— Я, наверное, сегодня перееду…
— Тогда с новосельем тебя, боярыня.
— Спасибо… — кивнула спортсменка.
Боярин Варлам Батов пустил коня в галоп. Юля проводила его взглядом и разочарованно покачала головой:
— Не приедет, — она вздохнула и добавила: — Импотент…
Никита взял кадушку с похожей на содержимое выгребной ямы баландой и понес ее в соседний дом — свиньям. Смотреть на тошнотворное месиво он не мог даже краем глаза: там плавали какие-то рыбные ошметки, распаренная крупа, полупереваренные брюква, репа, морковь, склизкие соленые грибы и еще какая-то мерзость — но хрюшки ели это с таким удовольствием, что едва не нахваливали человеческим голосом. Как-то, в приступе самостоятельности, он попытался сварить им нормальный суп — жрать не стали.
Он вылил баланду в корыто, нервно передернул плечами, увидев, как розовобокое зверье с радостным повизгиванием накинулось на еду, отвернулся. Потрогал печь — теплая. Стараясь не думать о том, почему так происходит, он вернулся в свою избу, уселся перед окном и принялся законопачивать влажным болотным мхом щели между стеклянной рамой и стенами.
Все рамы и все стекла, которые оставались на автомобилях, провалившихся в шестнадцатый век вместе с людьми, он уже поснимал. Часть спрятал в лесном схроне на случай, если при очередном набеге не успеет снять эти, а четыре рамы со сдвижными стеклами, со своего собственного «Доджа», поставил в окна дома вместо той рыбьей кожи, что была натянута здесь раньше. Теперь изба имела двойные стекла, и тепло держала куда как лучше, нежели раньше. Вот только щели имело смысл забить, чтобы не поддувало.
Хомяк вспомнил все те страсти, которые в школе слышал про ужасы старинного крестьянского быта, и усмехнулся. Помнится, училка рассказывала, что топящиеся по-черному печи дымили в дом, чад разъедал глаза, люди спали по полатям под потолком, спасаясь от угарного газа, и жили с открытыми дверьми, чтобы не задохнуться.
На самом деле все оказалось иначе: печь топили один раз, днем, пока в доме никого нет — все на работах. К вечеру дом проветривался, в нем устаивался свежий и чистый уличный воздух, который быстро нагревался. Вот и все. Массивная печь держала тепло долго — до трех суток, и если ее ежедневно подтапливать, то никаких проблем не доставляла. И чада никакого он не чувствовал, и спал в нормальной постели, сколоченной из досок закрытых набитым сеном матрасом.
Правда, у себя, в Кельмимаа, он нормальный дымоход все-таки выложил. Но лишь потому, что любил иногда у огня открытого посидеть — и о работе в это время не думать. Позади громыхнула посуда — Никита вздрогнул, но не обернулся, и вообще сделал вид, что ничего не заметил. Просто вспомнил о том, как давно не ел банальной яичницы или просто вареных яиц. В доставшийся ему деревне из скотины имелись только свиньи — куриц хозяева почему-то не держали. Соскучившись по банальным яйцам, он хотел выменять несколько хохлушек в соседней деревне, у Ижоры — но после того, как он покаялся тамошнему священнику в общении с нежитью, а потом пошел забирать скотину и не вернулся… С тех пор все местные жители, увидев его, шарахались в стороны, перепугано крестились, и если до сих пор не предали огню — то только боясь сами замараться в нечисти.
Теперь яйца и яичница стали для него навязчивой идеей — но раздобыть в невской глуши нескольких куриц и петушка было негде. Яичница-глазунья: разлившаяся по сковородке белизна, над которой проступают ярко-желтые дрожащие шарики, да еще пара ломтиков прячущегося внизу бекона.
— А-а, — упрямо тряхнул он головой. Сказал бы ему кто-нибудь раньше, что основной проблемой для провалившегося в шестнадцатый век человека станет яичница — ведь в лицо бы рассмеялся!
На столе уже возвышался, наполняя избу ароматным дымком, глиняный горшочек, рядом с которым лежала деревянная ложка. Никита сел за стол, с интересом зачерпнул. В густом белом соусе обнаружилось тонкие рыбные листики — похоже, нарезанные из спины судака — в которые были завернуты перемешанные с луком соленые грибы.
— М-м, вкуснотища-то какая! — ни к кому не обращаясь, похвалил он.
Поев рыбки и запив угощение водой из стоящей у двери бадейки, Никита подпоясался, сунул за пояс топор, вышел на улицу и, опрокинув стоящие у стены сани, поволок их за собой. Позволил себе немного баловства: сел сверху и скатился вниз с холма, а потом впрягся в веревку и направился вверх по реке.
— Эй, Никита!
Он поднял глаза и обнаружил двух размахивающих руками лыжников.
— Постой! — они подъехали ближе, и Хомяк с облегчением узнал ребят из исторического клуба, ухнувшихся сюда вместе с ним. Или, точнее — это он на свою голову со всей этой компанией связался.
— Постой, Никита…
Того, что со шрамами от застарелых ожогов на лице звали, помнится, Игорь, а второго, немного ниже ростом и пошире в плечах, Костей Росиным.
— Ну, здорово, мужики, — кивнул Хомяк. — Как жизнь?
— Хреново жизнь, — без предисловий ответил обожженный. — У меня племянница пропала, Инга. Может, помнишь — в красном платье, пела еще на берегу?
— Не видел, — покачал головой Никита. — То есть, певицу помню, ее не забудешь. Но здесь я ее не видел, не приходила.
— Мы другое хотели узнать, — переглянулись гости. — У тебя жена-то дома?
Хомяк промолчал, и тогда Росин принялся ему горячо объяснять:
— Понимаешь, она ведь у тебя ливонский набег предсказала, с полной точностью. Опричник не поверил поначалу, но ополчение собрал, и на Луге мы на них и напоролись. Значит, может она что-то определять и предсказывать. Давай, пусть она на Ингу погадает… Или, как там она это у тебя делает… Ну, попробует узнать, где девчонка, что с ней, куда пропала? Ты чего молчишь? Мы тебя отвлекаем от чего-то?
— Да вот, сена хотел привезти. Копенку накосил на лугу выше по реке…
— Так давай, поможем?
— Да ладно, в другой раз, — Никита вздохнул и развернул сани.
Они вернулись в Кельмимаа, зашли в дом. Здесь весело потрескивал огонь, от печи накатывали волны жара, после уличного мороза показавшиеся просто обжигающими. В духовке что-то шумно булькало.
— Где супруга-то? — закрутил головой Росин.
— Настей ее зовут, — произнес запретное слово вслух Хомяк, и тут же услышал покашливание.
— Здесь я, — появилась она от дверей с полным чистой невской воды ведром.
— Ой, извините, не заметил, — посторонился Костя и девушка поставила стянутое тонкими железными обручами ведро к печи.
— Здравствуйте, гости дорогие, — поклонилась Настя. — Вам дать горяченького покушать с дороги?
— Простите, что я так прямо, — повернулся к ней Картышев. — Но у меня племянница пропала, уже почти месяц назад. Просто в один из дней исчезла, и все! Может, вы сможете что-то про нее определить? Постарайтесь, пожалуйста, на вас последняя надежда. Вы уж простите, не до еды. Кусок в горло не лезет.
— Тяжко мне так сказывать, — опустила глаза к полу девушка. — Пропащей вашей я не видела, не знала, не касалась даже…
— Я платье ее захватил, — потянулся к заплечному мешку Игорь. — Платье летнее, она его с осени не носила. У нас всякие экстрасенсы по вещам местоположение пропавшего определяли… Если не врали, конечно…
— Зачем лгать, коли утварь в руке держишь, — Настя повернула голову к извлеченному на свет красному свертку. — Скарб про смертного многое открыть может.
— Ну, и? — Картышев помялся, держа платье в протянутой руке, потом прошел в центр комнаты и положил его на стол. Настя, чуть склонив набок голову, скользнула следом, протянула руку, прикоснулась кончиками пальцев к ткани, тихо улыбнулась:
— Жива она, струится жизнь еще, чувствую.
— И где?
— Незнамо мне… — платье приковывало ее внимание, как севшая на ветку птица заставляем впиться в себя взглядом отдыхающая в траве куницу. — Но жива. Мячется душа ее в крепких когтях, вырваться не может, о себе весточку подать.
— Хоть далеко она? Близко? Может, работорговцы увезли?
— Страха в ней нет, боли в ней нет, страсти в ней нет. Мертва душа родичи твоей, смертный, но сама она жива. Оттого и душа возродиться может… А князь, стало быть, поверил мне? Остановил темные силы?
— Разбили мы их, — вместо Картышева ответил Росин. — На Луге. Почитай, уже больше двух месяцев назад. А то и трех… Сбился я со счета.
— Оставь сарафан мне, — мягко, с придыхом, попросила девушка. — Коли почую что, весть тебе пришлю сразу, таить не стану.
— А что вы можете почувствовать? — не очень уверено поинтересовался Картышев.
— Коли проснется душа-то, трудно не заметить. Это как ребенок родился — с крика все начинается.
— Ладно, — махнул рукой Игорь, — пусть остается. Ну, мы пошли.
— Может, хоть поедите? — удивился Хомяк.
— Нет, не хочется…
Возможно, Росин от горячего обеда и не оказался бы, но Картышев пребывал в том состоянии, когда о своих ближних не думают.
— Ладно, мы на лыжах, — словно извиняясь, сообщил Костя. — Часа за четыре до дома добежим.
Он вышел следом за товарищем, оставив супругов наедине.
— Если ты не отвернешься, я не смогу исчезнуть, — тихо сообщила Настя.
— Вот видишь, — задумчиво напомнил Хомяк, присаживаясь на скамью. — Три месяца прошло, но ничего с тобой не случилось.
— Если я прожила три месяца, — покачала головой Настя, — это не значит, что уцелею еще четыре века. Это большой срок даже для меня. Я не смогу вернуть тебя назад, Никитушка. Смогла бы — уже вернула.
— А отчего ты можешь умереть?
— Не могу я умереть Никита, — смущенно покачала она головой, — потому как и не живая я совсем. Уснуть могу, от бескормицы. Совсем уснуть, и не просыпаться более, как отец варягов. Совсем.
— Так, наверное, это и называется смертью?
— Нет, Никитушка. Не смерть это. Потому, как меня всегда поднять можно. Теплой кровью человеческой оживить, коли на могилу мою ее пролить, али на алтарь Перуновский.
— И где могила твоя?
— Не знаю, Никитушка. Право, не знаю. При отце варягов живу, а откуда пришла — неведомо. Знаю, здесь уродилась, здесь смертушку приняла. Может, мертвую меня с любовью в могилку опустили. Может, косточки мои здесь вокруг разбросаны. Давно случилось…
— А алтарь где?
— Зачем тебе это, Никита?
Хомяк хмуро промолчал.
— Знаю я, — кивнула девушка. — Надеешься ты назад, в мир свой вернуться и там меня оживить. Кровью своей алтарь окропить. Да только мало крови той, Никитушка. Жизнь чью-то на камни пролить надо, без жизни кровь — прах земной.
— Не вернусь я, похоже, назад уже никогда, — покачал головой Хомяк. — Никогда…
— Да как же так, Никитушка, — скользнула к нему нежить и опустилась на колени. — Там тебе для меня крови не жалко, а здесь — видеть не желаешь?
— Я как вспомню обличие твое… Что после молитвы опричнинской случилось…
— Каждая женщина, коли юной не умрет, таковой облик примет. Неужто ни на кого теперь не глянешь? — голос Насти заметно отвердел.
— Посмотрю! — жестко ответил Никита. — Дед мой здесь жил, прадед и прапрадед. И фамилия у всех — Хомяки. Скажи-ка мне, Настенька, кто род этот здесь основать смог? Так, получается, я один в этом поселке живым остался. А раз так — дети у меня должны остаться. И внуки. Ты можешь родить ребенка, навь?
— А-а! — перед молодым человеком словно что-то разорвалось, и он невольно зажмурился, а когда открыл глаза, Настя уже исчезла.
— Настя! — вскочил он. — Настя, ты где?
Однако нежить исчезла бесследно. Хомяк выбежал на улицу, посмотрел в сторону острова — но ожидаемого дымка над ним не увидел.
— Куда же ты пропала-то? — Он вернулся в дом увидел лежащее на столе платье исчезнувшей девушки: — Интересно, ты про нее правду сказала, или так наболтала?
— Правду, — отозвалась из-за спины навь. — Коли жив человек, то и скарб его весь жизнью сочится. Коли умер — тускнеет все сразу. Горьким становится, сухим.
— Горьким? — повернулся к ней Никита. — Может, ты просто голодная? Сколько ты можешь обходиться… Ну, без
— Долго… Но слабею… Ведерко пусто поднять — и то сила нужна.
Никиту кольнуло совестью за все те долгие дни, когда он принимал само собой разумеющимися все чудеса с появляющимися на столе обедами, плещущейся в бадье рядом с печью водой, самозапаривающейся баландой для свиней, постоянно чистым полом.
— Может, тогда, ты
— Ты ведь знаешь, Никитушка, как можешь влить в меня жизнь. И другого способа нет.
— Поклянись, что и правда нет другого способа влить в тебя жизнь! — неожиданно потребовал Хомяк.
— Другого не хочу, — просто и ясно ответила нежить.
Никита кивнул и пошел к дверям.
— Ты куда? — испугалась Настя.
— Сена надо привезти, — пожал плечами Хомяк. — У свиней старое вычистить, свежее настелить, у дома перед дверьми кинуть. До темноты еще почти час, успею.
Он остановился, потом подошел к девушке и впервые за три месяца ее поцеловал.
Дерптский епископ, не веря своим глазам, несколько минут созерцал покорно склонившуюся перед ним девушку, потом крепко вцепился ей к волосы и поволок за собой. Низко согнувшись и иногда опираясь руками в пол, Инга пробежала следом за священником через двор, затем по темным коридорам в освещенный камином зал, повернула в дверь за очагом, спустилась по винтовой лестнице. Толкнув ее вперед, в отделанную черепами комнату, епископ запалил от жаровни один за другим два факела, поставил их в держатели. Разгоревшееся пламя осветило подземелье почти целиком.
По ступенькам загрохотали шаги, в пыточную камеру влетел обнаженный по пояс парень.
— Где ты шляешься?! — зарычал на него священник, опять с наслаждением запустил пятерню в волосы девушки и подволок ее к андреевскому кресту. — Распять ее!
Певица встала спиной к кресту, подняв руки и раздвинув ноги — помощник палача быстро притянул их к жердям сыромятными ремешками. Только после этого демон Тьмы наконец-то покинул ее сознание — и только теперь Инга стала понимать, что с ней происходит. Она резко напряглась, выгнулась на кресте всем телом и в ужасе заорала. Епископ отреагировал мгновенно, сильным ударом в живот оборвав крик, и резко наддал пинка помощнику:
— Кляп давай!
Мгновением спустя в рот певице забили большой металлический кляп с трубкой для дыхания, перекинули широкий железный обод ей через затылок и крепко затянули стальным барашком.
— Все, теперь не поколдуешь, — священник удовлетворенно отступил, полюбовался попавшейся жертвой, потом подступил снова и сильным рывком сорвал с Инги всю одежду. Девушка снова бессильно выгнулась, не в силах ничего поделать. Дерптский епископ, едва сдерживая блаженную ухмылку, медленно покачал головой: — Попалась, ведьма!
Настя резко вздрогнула, оттолкнулась от Никиты, протянула руку к столу и положила ладонь на платье:
— Она проснулась!
— Что? — остановленный едва ли не в самый важный момент Хомяк замотал головой. — Кто?
— Она боится, очень сильно… Она вся дрожит от страха… Она так боится, что ее способен услышать даже глухой! Наверное, ее собираются убивать… Люди всегда кричат так громко, когда видят свою смерть.
— Вот зараза! — выругался Никита, постепенно начиная приходить с себя. — И где она находится?
— Это там, — удерживая левую руку на платье, девушка вытянула правую вниз по течению Невы. — За большим озером… Откуда хотел пробраться сюда дух Тьмы… Большой город и еще… Она называла его епископом!
— Кого?
— Того, кому сдалась, — Настя тихонько приподняла ладонь над платьем. — Он считал ее ведьмой, а она его епископом. И она все равно жива. Уста ее замкнуты. Ее все еще не поглотил темный дух, и не истребила злоба смертных. Но ей так страшно, словно она кружится в водовороте, и уже видит яму, в которую ее засосало.
— И что теперь делать?
Настя поднесла левую ладонь к губам сделала глубокий вдох и безразлично ответила:
— Не знаю…
— Вот… трах-тибидох! — Никита поднялся, выглянул в окно: — Вроде, луна сегодня. Ночь светлая. Я наверное, на Каушту тогда побегу, как раз к утру успею. А завтра после полудня вернусь.
— Ты только осторожнее, Никитушка…
— Ничего, у меня газовый баллончик с собой, — покачал перед собой кистенем Хомяк и сунул его за пояс. Сверху надел короткий полушубок — в длинном ходить на лыжах невозможно. — Не грусти, Настена, я быстро.
Парень вышел за дверь, а оставшаяся одной девушка наклонилась над платьем, с наслаждением втянула в себя неощутимый смертному аромат, и на губах ее заиграла легкая сладострастная улыбка.
До Каушты Никита добежал всего за три с небольшим часа — по проложенной недавними гостями колее это оказалось совсем нетрудно — а потому еще до рассвета замолотил кулаком в ворота. Вскоре во дворе скрипнула дверь:
— Кого там по ночам носит?
— Я к Игорю, у меня известие о его племяннице.
В поселке сразу забегали, и уже через минуту через калитку выскочил взлохмаченный Картышев:
— Что?
— Настя сказала, что проснулась твоя Инга, — перечислил услышанное он нежити Никита. — Что она жива, что находится за озером, из-за которого пришли войска, с которыми вы дрались, что ей страшно, что держит ее у себя какой-то епископ, что… Все вроде?
— Епископ? Какой епископ? — не понял Игорь.
— А я-то откуда знаю? Настя говорила, город там. И все. Она, — Хомяк попытался повторить жест своей девушки. — Она через платье как бы только ее ощущения понять может. Знает, что страшно, что епископом называет того, кто захватил. Ага, вспомнил: ведьмой ее считают. Потому, наверное, и выкрали.
— А ее на костре, случаем, не сожгут? — поинтересовался кто-то со двора, и Картышев нервно вздрогнул.
— Настя говорила, жива она пока, — попытался утешить Игоря Хомяк, но тот только еще сильнее побледнел. — Да не пугайся ты так! Ты хоть знаешь теперь, где ее искать.
— Что здесь? — протиснулся к воротам Росин.
— Говорят, какой-то епископ ее захватил, — хриплым голосом пересказал принесенную весть Картышев. — Ведьмой считает.
— За озером, в городе живет, — добавил Хомяк.
— В Дерпте, что ли?
— Откуда ты знаешь?
— Так, при Ордене в Прибалтике всего четыре епископства было, — пожал плечами Костя. — А за Чудским озером и вовсе одно: Дерптское. Других озер в округе нет. Чего ты в дверях стоишь, Никита? Заходи.
— Да я уже сказал вроде все, — развел руками тот. — Так что пойду. Хозяйство у меня.
— И чего теперь делать? — Картышев с надеждой смотрел на Росина.
— Чего-чего? Выручать надо девчонку. К Зализе утром пойдем. Не поможет, сами раздолбаем это епископство к чертовой матери. Слава Богу, не в двадцатом веке живем, высокой политики на уши никто не навешает. Сами пойдем и раздолбаем! Хрен нас кто остановит!
Из похода Зализа вернулся последним. После того, как стало ясно, что последний ливонский отряд стоптан в лед, он сразу распустил ополчение и оставил бояр делить добычу, а сам, прихватив с собой Нислава, торопливо ушел назад, к Гдову. На этот раз, правда, не вокруг, по Луге, а зимником от Кошкино на Иван-город, а там по Нарве, да по озеру. Убедился, что ноне в крепости все в порядке, никто больше у Гдова не показывался и оружием не бряцал, забрал сани с честным трофеем: ста двадцатью мушкетонами и двумя бомбардами. Кирасы да палаши оставил гарнизону — кузнецы на что-нибудь дельное потихоньку перекуют.
Правда, с мушкетонами Зализа промахнулся. Надеялся, что московские — немцы любят русские мушкетные стволы покупать. Но оказалось, что какие-то тамошние, все разные — и длина у каждого своя, и калибр, и отделка. Наверняка ландскнехты какие-нибудь воевали: каждый себе ствол у ближайшего кузнеца покупал, да потом еще и приклад сам резал. В казенный оружейный склад такого мусора, естественно, не сдать, но на дворе боярском попользоваться можно, а не понравится — на гвозди перековать. К тому же, отчитаться за ратный труд перед государем следовало, трофеи взятые предъявить, да и еще имелась у него одна тайная мыслишка…
От Гдова опричник знакомой дорогой подался к Бору, где тоже ждал его взятый в бою ливонский обоз. Припас всякий он с самого начала воеводе Лютину дозволил жителям раздать, у кого раненые бояре лежать остались — дабы со снедью для больных нехватки не случилось, а самим жителям разора. В этот раз, поскольку в спешке нужды не имелось, прогостевал три дня — отдохнул, в баньке попарился, водочку воеводскую попробовал тридцати сортов. За помощь с ранеными, да в подготовке двух походов оставил воеводе двое саней со взятого здесь, на Луге ливонского обоза, да местным бабам повелел еще несколько тюков тканей разных оставить для радости. Сами же ведь товар и собирали, пока он под Гдов бояр водил. Взамен взял изрядно железа ливонского, так же без него на ратном поле собранного.
В итоге за вышедшем одвуконь, да с одним служивым человеком опричником теперь вверх по Луге тянулся обоз из пятнадцати саней. Только после праздника святого крещения, когда в Замежье уже давно прознали про сечу и теперь гадали о судьбе оприченика, Зализа все-таки тоже въехал во двор своей окруженной частоколом усадьбы.
— Ба-арин приехал!!!
Опричник мысленно отметил, что предупреждения о его появлении в доме не получили, а значит человека сторожевого на подъезжей тропе нет. Придется завтра кое-кому из подворников уши хорошенько накрутить, что без хозяйского пригляда дело свое забросили. Сегодня поминать не стоит — праздник.
Во дворе началась обычная по такому случаю суета: всем одновременно понадобилось что-то принести в дом из амбара, либо унести из дома в сарай, смерды побежали на скотный двор выбирать невезучего бычка, именно посреди двора лежала кверху осями неотремонтированная телега. А сквозь ворота въезжали и тыркались в разные стороны в поисках свободного места сани, возчики начинали укрывать лошадей попонами и распрягать. Кто-то с кем-то сталкивался, кто-то не пролезал в оставленное ему место. Самые заботливые хозяева сразу побежали за сеном: муравейник в летний полдень никогда не выглядит таким встревоженным.
Впрочем, все это могло и подождать.
Зализа увидел выскочившую на крыльцо Алевтину в накинутой поверх косыча шугайке и прикрывшую голову красно-синим ситцевым платком, спрыгнул с коня, торопливо шагнул навстречу, схватил сильными руками, крепко обнял.
— Ну, здравствуй, боярин Семен Прокофьевич, — с облегчением прошептала жена.
— Не прижимайся так сильно, обморозишься, — предупредил он ее, сам не решаясь выпускать из рук.
— Подожди, в глаз чего-то попало, — прошептала дочь боярина Волошина, что-то сглотнула. — Ладно, я тебя в доме подожду. Теперь, наверное, недолго осталось?
— Нет, не долго, — он отпустил супругу, проводил взглядом, как она торопливо взбегает по ступенькам, в дверях снова оглядывается на него. Потом вернулся к жеребцу, отпустил подпругу, погладил его по морде: — Этак нам с тобой, милый, до конюшни сегодня не дойти.
Возничие у ворот конюшни уже ухитрились устроить драку из-за бадеек для воды.
— Слушайте меня все! — повысил он голос. — Лошадей распрягать, заводить в конюшню, а самим всем в людскую идти. Сегодня обоз разбирать не станем, никуда он от нас уже не денется. Сегодня пировать станем!
— Ура Семен Прокофьевичу! — немедленно откликнулся кто-то из приезжих мужиков и все остальные тут же подхватили его клич. Кроме своих: бывшие волошинские подворники опричника все еще недолюбливали.
Настроение смердов немного улучшилось. Драться, во всяком случае, перестали. К тому же, каждый понимал, что раньше, чем через пару часов угощения на всех собрать не успеют — а значит, и торопиться смысла нет.
— А ты Нислав? — повернулся к телохранителю Зализа. — За стол в трапезную пойдешь, али к Матрене в Еглизи помчишься?
— Ты не серчай, барин, — улыбнулся бывший милиционер, — но я, пожалуй, к бабе своей поскачу. Давно уже не тискал. Да и дурной я очень, когда выпью. Лучше дома победокурю.
— Ну, смотри, Нислав, — пожал плечами опричник. — А то человек служилый ты честный, с таким за одним столом посидеть не зазорно. Ну, да ладно. И еще: дабы Матрена отлучками долгими тебя не корила, посмотри туда. У тына, под самой стеной, пятеро саней стоит. Они с товаром разным. Бери чего сколько хочешь, порадуй бабу.
— То есть как это «сколько хочу»? — не поверил своим ушам милиционер.
— Ну, сколько увезти сможешь, — уточнил Зализа.
— То есть, просто брать, все чего хочу, и сколько хочу? — все равно продолжал недоумевать Нислав.
— Да.
— И…
— И грузить на свою кобылу, — закончил за него опричник. — Сколько увезешь, все твое.
— Она у меня выносливая, — предупредил бывший милиционер.
— Хоть в поводу веди! — не выдержал Зализа. — Ты, Нислав, вместе со всеми в поход шел, дрался честно, живота не берег, кровь проливал. Стало быть, и часть добычи, на саблю взятой, тоже твоя. От общего дележа я тебя увел, потому, как дела всего еще не закончил. Но теперь: бери сам. Это твое, ратным трудом заслужил. Бери, чего хочешь, и сколько сможешь унести.
— Ну… — Нислав все еще неуверенно смотрел то на обоз, то на опричника. Вот такого, чтобы начальник подвел к куче добра и сказал: «бери, чего хочешь» в его милицейской практике еще не было.
— Ты сколько уже у меня на службе, Нислав? — неожиданно нахмурился Зализа.
— Почитай, месяцев восемь будет, Семен Прокофьевич, — на глазок прикинул телохранитель.
— И чем вы там все это время с Матреной занимаетесь? — возмутился опричник. — Когда на крестины позовешь?
— Э-э-э, — зашевелил пальцами в воздухе милиционер. — Так получается, месяца четыре еще потребуется, Семен Прокофьевич.
— Ну, тогда ладно, ступай…
Зализа неожиданно вспомнил, что в селении иноземцев на Кауштином лугу тоже на четыре десятка мужиков всего несколько баб живет. С этими так просто не разберешься: найти сорок девок на выданье в Северной Пустоши не просто. Тоже морока…
— Нислав!
— Что, Семен Прокофьевич? — с готовностью обернулся телохранитель.
— Ты бы бороду отпустил, что ли? А то не человек, а немец какой-то!
Разборка обоза заняла два дня. Если бы бояре взяли в походе только товар — то его можно было просто приказать перекидать в амбары. Но среди добычи имелось и оружие, и разные вещи хитрые, шкатулки, книги, иноземные грамоты. Поручить различать это смердам опричник не мог, а потому стоял над душой у работающих подворников, указывая, что куда нести. Здесь нашлось и несколько шкатулок с различными непонятными бумагами, которые опричник отложил переслать в Разрядный приказ, и несколько складней с не по-уставному написанными иконами, толстые пергаментные книги, шатры, вымпелы, кошели, ладанки. Много оружия, доспехов. На санях с товаром нашлось несколько тюков ткани, залитых кровью и их Зализа, к радости смердов, отдал им. Половину взятой медной посуды повелел передать отцу Флору, в Замежьинскую церковь.
Отпустив сани, взятые в Бору, Зализа начал разборку добычи снова, уже в обратном направлении. Осмотрев немецкие мушкетоны и выбрав, на свой взгляд, сорок самых лучших, остальные он велел загрузить в сани, туда же положил бомбарды. На другие отобрал самые лучшие рыцарские мечи и доспехи, на третьи повелел сложить ливонские шатры, вымпелы, насколько походных складней. Потом, счев получившийся груз, сел писать письмо с подробным рассказом о проведенном походе. А на следующий день послал смерда за Феофаном, повелев тому явиться в походном снаряжении.
Боярский сын примчался незадолго до вечера, в сопровождении пяти своих оружных смердов. Те уже успели ощутить вкус крови, вкус добычи, а потому искренне радовались новому приключению: боли на их долю пока еще не пришлось.
— Здрав будь, Семен, — кланяться своему боярину Старостин пока так и не научился.
— И ты здравствуй, — повернулся от высокого волошинского бюро Зализа. — Дело у меня есть для тебя очень важное, Феня. Кроме тебя, и поручить некому. Разве только Ваське, но ему, видать, судьба в засеке стоять.
— В чем потреба? — посерьезнел бывший черносотенец.
— В Москву ехать нужно. Грамоту мою о походе свезти, добычи трое саней. Грамота, само собой, на имя государя Ивана Васильевича. Но отвезть ее нужно не во дворец, куда тебя все равно не пустят, и уж само собой не в приказ Разрядный, а к Андрею Толбузину, с которым мы под Казанью татар гоняли. Помнишь боярского сына Толбузина?
— Как же не помнить, — кивнул Феофан.
— Доставишь все к нему. Скажет в приказ везти, стало быть туда повезешь, скажет во дворец — повезешь царю. А велит бросать все и ко мне скакать… — Зализа вздохнул и протянул свернутую грамоту: — Здесь отписано, что везешь, сколько. Восемь десятков мушкетов, бомбарды, полный рыцарский доспех один, пусть в Москве посмеются. Вымпелы, шатры, все. Отписал, что оружия негодного много сразу в кузни скинул, что бомбарду одну боярину Батову отдал для украшения усадьбы и огненного баловства. Отписал, что на Луге возле Бора разбили мы отряд крестоносцев числом четыре сотни да полторы тысячи кнехтов, что у Гдова еще шесть сотен ландскнехтов истребили, а под Куземками нагнали и вырезали еще пятьсот кнехтов с двумя десятками рыцарей. Смотри, не перепутай!
Старостин кивнул, на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Ну и еще всякое оружие в санях есть. Мечи, палаши, кинжалы. Дабы потрогать каждый мог, в руке подержать. Будут расспрашивать: ты сам с нами ходил, все видел. Все понял?
Боярский сын Феофан кивнул.
Обоз ушел на следующее утро, и для Зализы потянулись долгие, очень долгие дни тревожного ожидания. Он водил боярское ополчение, как и собирался, почти два месяца, да еще недели по две они со взятой добычей разбредались домой. За это время московская смута не могла не разрешиться так или иначе. Может, опять боярская вольница силу взяла, царя безвольного на стол крикнули и теперь гуляют. Может статься, дума польского али литовского князя позвала, и теперь он, служилый человек, станет в своей стране первый враг. А может, все же, сыну государя присягнули по его воле. Или, смилостивился Господь, вернул здоровья самому Ивану Васильевичу. Но пуще всего пугало Зализу, коли идет сейчас в Москве резня, и вообще никто ни чужих, ни своих не понимает.
Обозный путь из Замежья на Москву не близкий. Сперва из самой усадьбы через замерзшие болота на Лугу, по ней вниз по течению до Раглиц. Там уже легче, нам накатанный зимник до Новагорода идет, а из самого Новагорода в Москву: уже и вовсе почтовый тракт. Правда, тракт, он для верхового быстрый, а на санях все одно до Москвы еще двадцать дней ехать. А если вспомнить, как все медленно и муторно в самой столице шевелится, так и в ней можно еще на месяц застрять. Так что, раньше апреля Зализа ответа не ждал — и когда четвертого марта у ворот усадьбы спрыгнул с коня довольный собой Старостин и, небрежно кинув подворникам повод коня, широкими шагами поднялся на крыльцо, опричник не поверил своим глазам.
— Здрав будь, боярин Семен Прокофьевич, — неожиданно низко поклонился он вышедшему встречать Зализе. — Здорова будь, боярыня Алевтина.
— И ты здравствуй, Феня, — поддавшись порыву, обнял его Зализа. — Ну, как в Москве, рассказывай?!
— Андрей Толбузин кланяться тебе велел, а говорить ничего не допустил. Сказывал, пусть письмо поперва прочтет.
Старостин вытащил из-за пазухи грамоту, протянул опричнику. Изнутри выкатился и повис на тонкой веревочке массивный золотой перстень со сверкнувшим зеленью камнем.
Зализа отступил к окну, толкнул створку ставня, развернул свиток.
— Что там, Семен? — с тревогой спросила супруга.
— Все хорошо, пишет, — кивнул опричник. — Пишет, царь все мои деяния одобряет, про меня помнит и имя сам называл… Про сечу сию известия ужо дошли и скромность моя удивляет…
Зализа запнулся, перечитал неожиданное место еще раз и губах его появилась улыбка, которая стала становиться все шире и шире, растягивая бороду и усы до такого состояния, что лицо стало напоминать до предела счастливую морду обожравшегося свиной печенкой кота.
— Зимой нынешней поразила нашего любимого государя Иоанна Васильевича, — начал зачитывать вслух Зализа, — черная горячка, от которой он совсем обессилел и слег, и вскорости стал совершенно плох. Дьяк посольский Михаил предложил царю совершить духовную, дабы страну без властителя не оставить и смуту новую не разводить. Царь наш, государь, отписал завещание, объявив сына своего Дмитрия новым властителем. Надлежало честным боярам и князьям немедля присягнуть наследнику, но многие этого делать не хотели. Иоанна Васильевича ужо оплакивали. Никто слышать его слова не желал. Все забыли священный долг: кричали, спорили над самым одром безгласно лежащего больного. На следующий день Иоанн вторично созвал бояр и приказал им присягнуть своему сыну. Многие присягнули, а многие отказывались волю умирающего исполнить. Бояре хотели возложить венец на его брата Юрия, ибо этот несчастный князь был обижен природой, и вольницы их ограничить ничем не мог. И такое потрясение измена боярская в душе государя Иоанна Васильевича возымела, что он, уже дары святые принявший, со смертного одра встал, бил многих людишек посохом на месте, а многих воскрешением своим до стыдного дела испугал. Волю свою царь потребовал исполнить, и ноне о смерти своей более не думает. Изменщиков подлых государь по милости своей простил всех до единого, но имена их запомнил, и доверия этим служилым людям больше не кладет.
Зализа свернул грамоту и поймал в пальцы перстень.
— А меня государь за службу честную благодарит и в знак особой милости своей кольцо это в подарок посылает.
Опричник примерил перстень к своей руке — он садился только на мизинец. Тогда он поднял руку жены и одел кольцо ей на средний палец.
— Не хочу! — попятилась Алевтина.
— Подарок царский, — покачал головой опричник. — Многого стоит.
— Не хочу.
— Не нужно, Алевтина, — он обнял супругу и прижал ее к себе. — Не государь, я твоего отца в измене заподозрил, я в Москву отправлял. А государь его невиновность ощутил и во всем помиловал. Ты меня, меня за это прости, дурака. А царь тут не при чем.
Боярский сын Феофан Старостин предпочел отступить и выйти из горницы.
Поутру Зализа играл с саблей. Не то, чтобы специально приемы какие учил, удары отрабатывал — просто играл. Бродил снаружи частокола, где никто под клинок подскочить не мог, в одной косоворотке да стеганых штанах, благо рана на шее наконец-то затянулась и платков всяких на шею более никто не вязал, и баловался. То сверкающую мельницу вкруг себя рисовал, стальным полупрозрачным веером закрываясь, то почки на ольховых ветках кончиком лезвия срезал, но снежинки на него ловил. Булатный суздальский клинок его, круто изогнутый, почти в три пальца шириной и в полмизинца толщиной на обухе, служил верой и правдой пятый год — даром, что не им самим, а артелью кожевенной был куплен. О ливонский доспех не крошился, любимую татарами толстую бычью кожу резал, как масло; в рубке, подобно стеклу, не лопался.
Но если дедовский прямой меч всегда плечом крепок был, то прочность сабли — уже от руки зависит. Просто научиться в кулаке ее держать — мало. Свыкнуться с ней нужно, сжиться. Продолжением тела должна стать, прирасти к ладони, как еще один из пальцев. Чтобы без раздумий, как кончиком пальца муху надоедливую сшибаешь, али ногой камушек с дороги отбрасываешь — так же и саблей мог и упавшую снежинку поймать, и лист кленовый, кружащийся, пополам разрубить, и сквозь приоткрывшуюся во вражеском доспехе щель успеть до позвоночника дотянуться. Потому-то и играл своей сабелькой опричник при каждой свободной минуте. Что при объезде Северной Пустоши на привале, пока кулеш в котелке дозревает, с нею прогуливался, травяные колоски сшибал, что поутру, пока тело силы еще не набралось, за частоколом игрался. С рогатиной силы попытать — это коня седлать надо, на тропу лесную или иное место тихое отъезжать. А саблю — из ножен деревянных, тисненой замшей обтянутых, вынул — и балуй.
Бывший черносотеннец, Зализа отлично понимал, что стрелять с лука так, как иноземная девица или даже боярин Батов бьют, он никогда уже не сможет. Лук, это такая штука, что с ним еще в колыбели нужно начинать проказничать. А вот сабля или рогатина — другое дело. За пару лет можно так сжиться — в любой сече без страха резаться, любому татарину в глаза глумливо смотреть. Да кистень еще штука привычная — но им работать, отвага куда большая нужна. Раз промахнешься: убьют немедля. Им ведь ни закрыться, ни удара отвести нельзя, да и без замаха силы в кистене нет никакой.
А сабля — сабля хороша. И от чужого клинка прикроет, и сама врага пополам развалить может, и красива — просто глаз порою не отвести.
— Семен Прокофьевич, иноземцы к вам из Каушты прибежали! — издалека, не желая попасть под шальной выпад, закричал подворник. — Не в себе оба, вроде.
— Прибежали? — удивился Зализа. — Почему?
— Так, брезгуют они конями-то, — пожал плечами смерд, — на лыжах все ходють.
— Что у них случилось-то? — как только опричник опустил саблю, к нему под рубаху тут же просочился уличный морозец, и воин невольно зябко поежился. Зализа положил клинок обухом на плечо и зашагал во двор.
В Кауште, на его взгляд, случиться ничего не могло. Самое сердце Северной Пустоши — дикая, невероятная глушь даже по здешним, северным меркам; самый край Ижорского погоста, на котором по новгородским переписным книгам всего-то шестьдесят две деревни, да шесть сотен смердов. Потому и тати-станишники гости здесь редкостные, и рати вражеские через болота по бездорожью ни разу еще не проходили. Боярин Батов, вон, вокруг усадьбы только частокол от волков поставил, и все. Да и у него самого от боярина Волошина тоже тын в полтора роста остался, и вся защита. Кого в этих местах бояться? Это ближе к рекам большим, к западным границам бояре, не желающие усадьбу при набеге бросать, змиевы валы насыпают.
У иноземцев они побывали вместе с купцом Ильей Анисимовичем полмесяца назад. Полюбопытствовали, куда золотишко купеческое ушло. Баженов оказался рад без меры — видать, в душе не верил в успех мануфактурного дела. Но иноземцы уже вовсю варили стекло двух сортов: маленькие прозрачные прямоугольники и большие, тоже прозрачные, но разглядеть что-либо через них было трудно. Наделали посуды всякой изрядно: ковши, миски, бокалы с ручками. Мастеровой все рвался в какое-то Саблино поехать и песок для стекла там копать. Баял, стекло и вовсе прозрачным получаться станет, без цвета всякого, как хрусталь. Еще иноземцы честность свою показать успели: признали, что боярин Батов несколько стекол хотел себе в усадьбу поставить, а по уговору мимо купца Баженова делать этого нельзя.
С бумагой получалось куда как хуже — рыхловатая она шла, с сильной желтизной. Но боярин Росин утверждал: потребно для хорошей бумаги тряпье всякое старое, что хозяева выбрасывать готовы, и Илья Анисимович обещался ко следующему приезду несколько саней этого мусора набрать. Он теперь перед ледоходом возвернуться хотел — ладью свою после зимовки на воду спускать.
Так что, ничего неприглядного в Кауште случится не могло: мануфактура работала, никаких ратей иноземных в округе не ходило, про накатившейся о прошлым летом мор все с облегчением начали забывать. Разве тать какой неподалеку завелся? Так четыре десятка мужчин из-за такого пустяка беспокоиться не должны. Поймать его за гнусным делом, да рядышком на дереве и повесить, благо «Судебник» разрешает, коли на месте пойман. А деревьев вокруг Кауштина Луга много…
— Семен Прокофьевич, — увидев входящего во двор опричника, устремились к нему иноземцы. — Дерптский епископ Ингу захватил! В замке своем держит!
— Так… — Зализа толкнул плечом саблю: она упала вперед и повисла на темляке. Освободившейся рукой опричник задумчиво почесал лоб.
— Ингу захватили! — торопливо повторил боярин Игорь. — Племянницу мою! Ту самую, что сигналы во время сражений подавала.
— Так, бояре, — кивнул Зализа. — Пока я понимаю мало. Проходите в дом и расскажите все без поспешности.
Они вошли в горницу и Картышев, от волнения не способный спокойно сесть на лавку, забегал от стены к стене.
— Она около месяца назад исчезла, — отрывисто заговорил он. — Вечером ложился, не было. Думал, загулялась. Но ночью проснулся: нету. Я еще понадеялся: отлучилась куда, или засиделась у кого, но не показывалась она больше. Ни в доме, ни где. Все обыскались. А тут позавчера сходили на Неву, к Никите. Просили его жену погадать. Она поначалу ничего ответить не смогла, а тут вдруг прямо ночью прислала Хомяка к нам. Он и передал, что у дерптского епископа наша Инга. Что ее в колдовстве обвиняют.
— А почему вы считаете, что она не ошибается?
— Это она поход Ливонского Ордена предсказала, Семен Прокофьевич, — куда более спокойным тоном напомнил Костя Росин. — И права оказалась.
— Коли вы хотите ее назад требовать, слов болотной ведьмаки для этого мало станется. Посмеется епископ, и от выдачи открестится.
— Тут-то хоть веришь, Семен Прокофьевич? — подскочил к опричнику Игорь.
— То не важно сейчас, боярин Игорь, — покачал головой опричник. — Верю я, али нет, но по уложению про судьбу человека русского, в неволю попавшего, забыть не могу. Права такого не имею.
— То есть, не веришь?
— Я и первому известию от нее не поверил. Однако дозор выслал. Обязан был выслать, раз весть о возможном нападении пришла. Остальное вы и сами знаете, бояре.
— Так ведь сейчас не армия чужая на нас идет, Семен Прокофьевич, — Росин поднялся и успокаивающе положил Картышеву ладонь на плечо. — Сейчас в чужой стране одну девушку в подвале прячут.
— Так и что, Константин Алексеевич? — не понял опричник. — Не узнав точно, там ли она, не лжет ли ведьмака, все равно ничего не сделаешь. И себя на посмешище выставишь, коли ошибся, и похитителям истинным себя выдашь. А они ее потом дальше, на запад перепродадут.
— Вы тут рассуждаете! — взорвался Игорь. — А ее там, может, пытают! Или насилуют!
— Прости за слова мои, боярин, — повернул голову к нему Зализа. — Но коли девице твоей суждено муку и позор принять, она их уже испытала. Тут ты сделать ничего уже не можешь. А коли спасти желаешь — тут спешка неуместна, при торопливости излишней любое дело испортить можно.
— Тогда что нам делать?
— Опять потребно так же поступать. Лазутчика выслать нужно. Проведать, истину ли невская нежить глаголет.
— Я пойду! — моментально вскинулся Картышев. — Я в разведку пойду!
— Ты же не купец, боярин? — удивился опричник. — Не монах, не проповедник. Как же ты в чужую землю пойдешь? Не по лесам же поползешь, лешим нарядившись, право слово?
— Игорь, потерпи немного! — не выдержал Росин. — Тогда кто пойдет, Семен Прокофьевич? Илью Анисимовича просить станем?
— Нет, — покачал головой опричник. — Купец Баженов далеко, дом свой, после набега отстроенный, обживает. Нет, к дерптскому епископу потребно более привычного человека посылать. У нас тягло государево с Ливонии келарь Псково-Печерского монастыря собирает. Вот его и нужно просить в Юрьев в ближние дни съездить. Его там все знают, епископ ничего странного не заподозрит. Приходы православные во всем епископстве стоят, тоже могли люди пленницу заметить… Он же право имеет потребовать, чтобы полонянку вернули. Или выкуп предложить.
— А если епископ не отдаст? — тут же спросил Картышев.
— Грамоту гневную отпишем, — кивнул опричник. — Самому епископу грамоту, магистру Орденскому отпишем, у них Союз. Государю о деле таком гнусном сообщу, он римскому владыке грамоту ругательную отошлет.
— Это все бумажки, — снова начал горячиться Игорь. — Тьфу, ветер.
— А что ты предлагаешь, боярин? — поинтересовался Зализа.
— Врезать по этому епископу, — саданул Картышев кулаком по столу, — чтобы мозги по полу размазать! Тогда точно девок воровать перестанет.
— Чем врезать? — холодно поинтересовался Зализа. — Поместное ополчение я без государева приказа созывать не стану. Бояре ижорские Ивану Васильевичу в другом месте понадобиться могут. Разве только рубежи от нападения защищать призову, тут воля моя.
— Сами пойдем! — дерзко ответил Игорь. — Соберемся всем клубом, пищали прихватим, да и разнесем епископский замок по кирпичикам.
— Замок епископский: твердыня крепкая, — покачал головой опричник. — Тремя десятками ее не взять. Тут хотя бы полторы сотни ратников потребуется. Вот тут ужо купца Баженова спросить следует. Он на ливонцев за свой дом и товар попорченный в обиде. Коли судовую рать со своей ладьи даст, это еще два десятка сабель. Нужно среди бояр охотников кликнуть. Девицу вашу голосистую многие помнят. Да и сам я пойду, коли дело так станет.
— Как пойдешь? — не понял Росин.
— Коли охотники соберутся, отчего не пойти? — пожал плечами Зализа. — То не государевым именем рать собранная, за нее перед Иваном Васильевичем спрос нести не надо. А спуску нехристям давать не след. Русские мы, или нет?
— Так ведь ты, Семен Прокофьевич, государем рубежи охранять поставлен? — Костя Росин и не заметил, как невольно поменялся ролями с опричником. — Должен рубежи охранять, за порядком следить. Мир поддерживать. Чтобы беспорядков не было, конфликтов всяких. У Руси ведь мир сейчас с Ливонским Орденом?
— Я, боярин, — поднялся со своего места Зализа. — Государев человек. Именем его здесь поставлен, именем его говорю, и честь государя здесь блюду. А потому именем царя и Святой Руси объявить могу твердо: мир, при котором хоть один русский человек страдать должен, Руси не нужен!
— Все, теперь не поколдуешь, — священник удовлетворенно отступил, полюбовался попавшейся жертвой, потом подступил снова и сильным рывком сорвал с Инги всю одежду. Девушка снова бессильно выгнулась, не в силах ничего поделать. Дерптский епископ, едва сдерживая блаженную ухмылку, медленно покачал головой: — Попалась, ведьма!
Сквозь трубку кляпа хрипло вырывался воздух, в широко распахнутых глазах блестели слезы бессилия. Колдунья еще несколько раз дернулась, проверяя прочность удерживающих ее пут, но ремешки только сильнее стягивались возле ее щиколоток и запястий. Епископ, медленно провел взглядом сверху вниз, наслаждаясь ее ужасом. Тело побледнело, начиная с лица и до самых ступней, словно сама кровь нечестивого существа, вставшего на пути высшей цели, надеялась скрыться от пронизывающего взгляда своего судьи.
— Попалась, ведьма!
Священник все еще не верил, что все-таки смог получить в свои руки русскую колдунью, что проклятый демон, не способный практически ни на какое реальное действие, действительно привел ее к замку Дерптского епископства.
Священник коснулся кончиком пальцем носа пленницы, потом скользнул им девушке по щеке, повел дальше — по шее, ключице, по груди через левый сосок, по животу, выступу бедра, потом запустил пядь в те волосы, которые росли внизу и сильно рванул. Пленница опять дернулась, но ни звука издать не смогла. Ее властелин довольно захохотал:
— Теперь ты заплатишь за все! — он крепко сжал левой сосок и с удовольствием пояснил. — Эту грудь мы прижгем. Сперва приложим к ней раскаленную золотую монету. Все женщины любят золото, и я всегда доставляю им такое удовольствие. Потом этот добрый служитель возьмет в руки раскаленный докрасна прут и станет катать им вокруг получившегося в центре черного обгорелого пятна. И тогда вокруг образуется очень красивый рисунок, напоминающий купол собора Святого Петра. А вторую грудь мы будем жевать. Разумеется не зубами. Для этого у нас есть более изящный инструмент.
Дерптский епископ не поленился самолично сходить к верстаку с пыточным инструментом и вернулся с щипцами, имеющими обычные рукояти, но с другой стороны раскрывались пятью круто изогнутыми когтями.
— Они очень хорошо рвут именно женскую, мягкую грудь, ведьма. Кусочек за кусочком, кусочек за кусочком, — он сомкнул щипцы, прихватив самый кончик соска своей жертвы и довольно расхохотался, видя как она опять забилась в своих путах. В глазах ведьмы читалась такая дикая жуть, каковую она не сможет испытать даже входя в ворота Ада.
— Твое гнездо похоти мы выжжем пламенем, — он опять запустил руку в волосы внизу живота. — Хотя нет, от этого девки слишком часто сразу умирают… Нет, мы поместим туда серебряного ежа. Женщины любят серебро, правда? Он будет сидеть внутри, раздирая все вокруг себя, но не даст там ничему загноиться. Серебро очень хорошо избавляет от лишних язв, причиняя только чистую и красивую, серебряную боль.
Священник перевернул щипцы и заскользил рукоятью от подмышки своей жертвы вниз:
— А потом настанет очередь твоего тела. Мы станем вырезать из него тонкие кожаные ленточки, а раны посыпать солью, и скоро ты станешь похожа на распустившейся бутон лилии, и начноешь постоянно чувствовать каждый свой лепесток. Потом настанет очередь рук. Мы раздробим вначале пальцы. Каждую косточку, каждый сустав, и станем так подниматься выше и выше, пока руки не станут походить на два рукава забытого в лавке платья. Потом начнем дробить ноги, и когда закончим, ты воистину станешь бутоном, потому, что в тебе не останется ни одной кости, а только мягкие, шелестящие лепестки.
Он отнес щипцы назад, потом вернулся к девушке:
— Но ты не бойся, ведьма. Ты не умрешь. Все это произойдет не сразу. Это будет длиться много, много лет каждый день. Вот смотри.
Священник отошел к деревянной коробке, напоминающей очень большую матрешку с оконцем вместо лица, и сильно по ней ударил. В ответ донесся жалобный стон.
— Это нюренбергская дева. Там внутри длинные ножи и один очень хитрый алхимик, хотевший меня обмануть. Он живет в ней уже полгода, зачем-то постоянно молится о смерти, но он не умрет. Ему пока успели раздробить только левую руку и мизинец на правой, так что ученому предстоит еще очень, очень долгая жизнь.
Дерптский епископ вернулся к Инге, приподнял двумя пальцами ее подбородок:
— Но вначале, разумеется, мы вырвем тебе язык. Раскаленными щипцами, чтобы ты не захлебнулась хлынувшей в рот кровью. Чтобы больше уже никогда ты не посмела наводить порчу на воинов Ордена, и прокляла тот день, когда попыталась сделать это впервые.
Ах, как ему хотелось залить ей горло расплавленным свинцом! Нет, это слишком легко: кипящим маслом! А потом благородно сжечь на костре! Или приковать на полу клетки с голодными крысами, и потом долго слушать крики заживо пожираемого существа. Посадить пещерой похоти на кол у себя под окном, и на протяжении многих дней наблюдать за долгой агонией. Или… Ему хотелось сделать с ней слишком многое!!!
Великие силы, ну почему вы создали ее только одной?! Почему ее можно раздавить, порезать на кусочки или сварить на медленном огне только один раз!
Священник подошел к ведьме, еще раз внимательно рассмотрел ее со всех сторон. Что ж, раз она оказалась единственной, придется обращаться с ней поосторожнее.
— Прикажете раскалить щипцы, господин епископ? — поинтересовался помощник палача.
— Нет, — покачал головой тот. — Уже поздно. Я не хочу прерывать удовольствие уже через пару часов. Мы начнем с утра, никуда не торопясь, со свежими силами. Ведь нам никуда не нужно спешить. Так, ведьма?
Он опять приподнял ее голову за подбородок и заглянул в глаза, из которых катились крупные слезы. Она запугана до самого крайнего предела. Это хорошо… Епископ понимал, что ожидание неминуемой пытки само по себе становится не меньшей мукой, нежели испытание, а потому решил и завтра не начинать физическое истязание, а лишь продолжить подготовку к нему. Вот на третий день, когда у ведьмы появится первый проблеск надежды на то, что все обойдется и следует приступить к причинению первой боли. Пожалуй, послезавтра он вырвет ей язык, а потом пару дней выждет, приказав кормить ее гусиной печенью с тертым миндалем — священник наклонил девушке голову набок и потер большим пальцем пульсирующую на шее жилку. А уже потом начнется главное удовольствие…
— Господин епископ… — с усмешкой начал помощник.
— Нет! — коротко отрезал священник, сразу поняв, о чем собирается намекнуть низкородный слуга. — Я запрещаю тебе к ней даже прикасаться! Ей это может понравиться, а она здесь не для того, чтобы получать удовольствие. Ищи себе девок вне замка.
— Простите, господин епископ, — склонился испуганный гневный отповедью помощник палача.
— А если тебе нечего делать, — добавил хозяин замка. — То выжги алхимику нос. Для этого не понадобится вынимать его из девы.
— Слушаюсь, господин, — поклонился слуга и с усердием устремился к жаровне, мысленно проклиная свой длинный язык. Сейчас бы ушел из подвала следом за епископом, и все. А теперь работать придется. Пока нос под корень спалишь, не меньше получаса пройдет.
— Не надо, господин епископ, — взмолился несчастный англичанин. — Господи, пожалуйста, не надо!
Однако священник развернулся и пошел к лестнице. Ведьме будет полезно послушать перед ночью крики без нужды истязаемого дурачка, позарившегося на слишком большой куш. Это прибавит ей лишних приятных мыслей.
В малом зале камин уже погас, за чуть приоткрытыми ставнями темнела ночь. Властитель западного берега Чудского озера прошел в левое крыло замка, где в другом, большом зале, освещенная огнем двух каминов спала на засыпанном соломой полу дворня его замка, вошел в угловую дверь, поднялся по закрученной внутри круглой башенки лестнице. Сюда, через два выходящих в зал, под потолок, окна тянуло снизу ощутимым теплом. Через приоткрытую дверь спальни тепло просачивалось в его комнату, а плотно закрытые ставни не давали ему улетучиться наружу. Над разобранной постелью висело черное деревянное распятие. У изголовья, в скромном медном подсвечнике, догорала толстая восковая свеча.
Дерпский епископ привычно перевернул распятие ногами вверх, перекрестился от левого плеча к правому и снизу вверх:
— Войди в мой сон, Лучезарный, одари меня милостью своей и подари мне свет своих мыслей и желаний.
Священник скинул свою темно-фиолетовую сутану на кресло, поверх тяжелого нагрудного креста, еще раз перекрестился своим диковинным образом и лег в постель.
Проснулся он от какого-то странного, непривычного внутреннего толчка — словно сердце в груди остановилось, а когда все тело от предчувствия близкой смерти ударило в жар, снова начало стучать. Он уже успел прийти в себя, но теперь все никак не мог успокоиться. Что-то случилось. Случилось нечто неожиданное, к чему он не успел подготовиться.
Епископ покосился в сторону окна: еще темно.
— Но рассвет наступает!
Священник нервно вздрогнул: ему показалось, что слова прозвучали прямо в его черепе. И он сразу вспомнил, кто обладает способностями к подобным разговорам.
— Демон?
— Полгода прошло, смертный. Настает рассвет.
— Полгода? — священник ощутил, как его снова бросило в жар: но теперь он знал, почему. — Подожди! Мне… Мне нужно закончить еще некоторые дела. Мне нужно успеть… Предупредить…
Но тут щели ставней из темных превратились в светлые — и он начал проваливаться куда-то вглубь, в непонятный, невидимый и неощутимый колодец. Падал и падал, поражаясь чувству полной невесомости, падал и падал — пока не начал привыкать к этому новому странному состоянию. Он по-прежнему продолжал находиться внутри собственного тела, но не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог произнести ни слова — и даже мысли, казалось, вышли у него из-под контроля. Больше всего это напоминало состояние, будто он не совершает, а всего лишь вспоминает уже совершенные поступки — просто воспоминания эти необычайно ярки. Вспомнил, как сел на постели, как встал; вспомнил, как подошел к окну, как толкнул ставни. Вспомнил, как выглянул наружу. Отныне он существовал только в череде воспоминай.
Господин дерптский епископ встал, подошел к окну, распахнул его наружу. Прищурился, подставляя лицо ярким лучам поднимающегося солнца, полной грудью вдохнул свежий морозный воздух и, ничуть не собираясь сдерживать эмоций, во все горло радостно завопил:
— А-а-а-а!!!
Крик ударился в деревья, отразился назад, потом снова отскочил от каменных стен и вскоре затих в лесной чаще. Священник улыбнулся, поднялся на цыпочки и сладко потянулся.
— Вы меня звали, господин епископ? — влетел в спальню заспанный, перепуганный служка.
— Тебя? — удивился епископ, отступил от окна, обошел вокруг мальчишки, с интересом оглядывая его с ног до головы. — Тебя: нет.
— Вам подать завтрак сюда, — с облегчением спросил служка, — или в малый зал?
— В малый за-ал… — тихонько пропел хозяин замка, оглядывая комнату. Он подошел к креслу, сел в него, положив руки на подлокотники и вытянув ноги, потом прилег на кровать. Поморщился. Взялся за сутану, кое-как натянул ее на плечи. Немного покачался на одном месте и снова поморщился. — Ладно, потом.
Священник вышел из спальни, начал спускаться по лестнице, наткнулся на бредущего навстречу с ящиком под мышкой мужика, ткнул его пальцем в грудь:
— Ты кто?
— Я плотник, — схватился за голову в поисках шапки мастеровой и низко поклонился. — Плотник я, господин епископ.
— Плотник, — задумчиво повторил хозяин замка, словно пробуя слово на вкус. — Нет, плотник мне не нужен.
— Да как же не нужен?! — мгновенно побледнел мужик и упал на колени. — А кровлю починить? Пол там где, али кровать сломается?
— Кровать?! — священник наклонился и крепко сжал ему горло. — Почему у меня постель жесткая, как бамбуковая палка?
Мужик нечленораздельно хрипел, а лицо его быстро наливалось кровью. Господин немного ослабил хватку и смог различить жалобное:
— Начетник…
— Передай начетнику, что постель должна быть мягкой, — разжал руку хозяин замка и стал спускаться дальше.
В большом зале к моменту его появления все уже успели разойтись, и потому он без особых сложностей проследовал дальше, время от времени останавливаясь и внимательно оглядываясь по сторонам. Постепенно его жесты и движения становились все более уверенными и осмысленными. В малый зал, уже освещенный пламенем камина, он вошел вполне естественной, спокойной походкой, уселся на высокий стул у стоящего в центре пола стола, поднял со столешницы серебряный колокольчик и принялся его с любопытством разглядывать.
Отворилась дверь. Вошел служка, на этот раз вполне приглаженный, поставил на стол овальный поднос с высоким медным кувшином, небольшой плошкой и чеканным блюдцем, полным слегка поджаренных белых сухариков.
— Что это? — с некоторым недоумением спросил священник.
— Ваш завтрак, господин епископ.
— Что-о?! — хозяин замка сцапал со стола кувшин, запустил им служке в голову, промахнулся и пустил следом тарелку с сухарями. — Вы как своего господина кормите, смертные?!
— Так… — служка, зажмурившись, покорно принял удар медного блюдца в лоб. — Вы сами… Всегда…
— Что всегда?!
Служка наконец-то справился с шоком и задал куда более правильный вопрос:
— Чего желаете на завтрак, господин епископ?
— Красное керри с серебром, немного манго и кумкуата, ламиметовой воды, и глоток теплого маркаля.
Служка остался стоять с открытым ртом.
— Что еще? — раздраженно поинтересовался епископ.
— Красное… Что?
— Ш-ш-ша! — выдохнул, словно выругался, священник. — А ногу павиана?.. Печень крокодила? Бананы, лаймы, тупаны… У вас есть хоть что-нибудь из нормальной еды?
— Ба… Ба… Телятина есть… Парная… Вчера была парная…
— Тогда пусть мне запекут над огнем нормальный кусок мяса, — выдал свое пожелание хозяин замка. — И подадут… Ах да, тут стоит зима. Хорошо, когда будет готово мясо, пусть мне накроют нормальный стол. А не сухарики, как факиру, подсовывают.
— Да, господин епископ, — кинулся бежать служка и столкнулся в дверях с начетником, волокущим за собой мастерового.
— Вы подумайте, господин епископ, — начал возмущаться главный хозяйственник замка. — Этот негодяй сказал мне, что вы приказали постелить в вашей комнате перину!
— И немедленно, — кивнул священник.
Начетник так же на мгновение замер в недоумении, а потом сильным толчком выкинул плотника за дверь:
— Разумеется, господин епископ, — поклонился он. — Сегодня же будет готово.
Хозяин замка вернулся к созерцанию колокольчика. Поднял его в руке, тихонько встряхнул. Послышался мелодичный звон. В дверь протиснулся служка и доложил:
— Простите, на кухне еще не готовы.
— Мне не нравится этот балахон, — повел плечами священник.
— Прикажете принести вам замковый дублет и штаны?
— Дублет? — хозяин замка на мгновение поджал губы, а потом решительно кивнул: — Да.
Когда спустя час господин епископ садился за накрытый стол, на нем была темно-синяя суконная куртка на тонкой ватной подкладке, плотно облегающая фигуру. На рукавах, на боках и груди имелись длинные разрезы, сквозь которые проглядывал белый шелк. Посередине разрезы скреплялись застежками с умело гранеными сапфирами. На ногах красовались штаны чуть более темного оттенка, которые уходили в высокие, до колен, сапоги. Пожалуй, сейчас никто не смог бы узнать в это щегольски одетом дворянине аскетичного дерптского епископа, и даже оставшийся на груди мужчины крест не наводил на мысль о священническом сане.
— Все свободны, — широким жестом отпустил он служку и повара, собравшихся было прислуживать за столом, дождался, пока за ними закроется дверь, а потом, низко склонившись, с наслаждением втянул в себя мясной аромат. — Жаркое…
Он отрезал ножом тонкий ломтик, наколол его на острие, положил в рот, прижал языком к небу, погонял из стороны в сторону, потом тщательно прожевал, проглотил. Немного выждал, прислушиваясь к сохранившемуся во рту вкусу. Затем склонился к другим блюдам.
Похоже, служка изрядно напугал служителей кухни рассказом о неожиданных запросах господина, поскольку те ухитрились сделать десяток салатов из всех имеющихся в наличии продуктов: яблок, моркови, капусты, как по отдельности, так и в различных сочетаниях. Священник с одинаковым интересом опробовал все, после чего вернулся к мясу, доел его до конца, наполнил вином высокий медный кубок и очень долго, мелкими глотками тянул его в себя.
— Да, — кивнул он, промакивая рот салфеткой. — Пожалуй, здесь тоже хорошо.
Дерптский епископ встал, снова сладко потянулся. Отошел к камину, протянув к огню руки с длинными тонкими пальцами и не меньше получаса жмурился, подставляя теплу то одну щеку, то другую, вытягивая шею, поворачиваясь боком, наклоняясь ближе к огню или отступая. Затем взгляд его упал на дверь рядом с очагом. Священник радостно встрепенулся и шагнул туда.
Помощник палача уже бродил по подвалу, иногда бросая на обнаженную девушку жадные взгляды, но приближаться к ней не рисковал: ослушайся господина епископа хоть в мелочи — и моментально окажешься на соседнем кресле. Пока господин еще не подошел, он успел заменить угли на обоих жаровнях, запалить и расставить по держателям шесть факелов и приготовить еще три десятка на потом, на замену; уложить в низкое синее пламя над углями пару железных прутов и приготовить клещи с вытянутыми губками: для вырывания языков. Наблюдающая за его приготовлениями девушка вся уже извелась: она постоянно плакала, крутила головой, пыталась вырваться из пут, старательно сипела через трубку кляпа, пытаясь что-нибудь сказать. Но тщетно. Инструменты для удержания и истязания человеческой плоти были отработаны веками на тысячах и тысячах жертв, и ни одной слабой женщине еще не удавалось остановить налаженные правила своего мучения.
Наконец, на лестнице послышались шаги. Хозяин замка вошел в пыточную камеру и, не обращая внимания на почтительно склонившегося слугу, с интересом пошел вдоль стен, касаясь кончиками пальцев вмурованных в них черепов. Иногда он останавливался и с интересом вглядывался в темные глазницы той или иной мертвой головы.
— Прикажете раскалить щипцы, господин епископ? — негромко напомнил о своем существовании палач.
— Да, конечно, — небрежно кивнул священник, продолжая свой обход.
Пленница, увидев легший на угли пыточный инструмент, снова забилась на кресте и обратила на себя внимание местного властителя. Епископ направился к ней, остановился в полушаге, протянул руку, пощупал ее грудь, провел рукой по щеке, скользнул по боку до бедер. Опустил глаза вниз, с интересом посмотрев на свои штаны. Чему-то усмехнулся.
— Клещи уже горячие, господин епископ, — сообщил слуга.
— Тогда вынь у нее кляп, — разрешил хозяин.
Палач открутил барашек на затылке, перекинул через верх металлическую ленту, рванул на себя широкую затычку.
— А-а-а!!!
От обрушившегося на него вопля бедный слуга аж подогнул колени, отскакивая в сторону, и закрыл уши руками. Выскользнувший кляп, радостно подпрыгивая, покатился под верстак.
— Козлы! С-суки! Синкопы! Уроды! Твари! Гомики! Сволочи! Кастраты! Отморозки! Жабы прыщавые! Паскудные задницы!
Проезжавший мимо епископского замка серв испуганно натянул поводья и повернул голову: темная каменная громада низко гудела изнутри, словно брюхо голодного нищего, увидевшего хлебную корку. Спохватившись, он наддал кобылу свободным концом вожжей, та сорвала сани с места и понеслась бодрым галопом.
— Я сейчас, господин епископ, — спохватившись, засуетился подмастерье пыточных дел. — Клещи, клещи. Красные уже.
— Нет, каков голос! — изумленно распахнул глаза священник. — Каков! Я слышал, но даже не представлял!
Слуга подскочил ближе, удерживая в рукавицах горячие рукояти пыточного инструмента, попытался зайти с одной стороны, с другой — но хозяин стоял так неудачно, что подступиться к пленнице никак не удавалось. Распятая девушка, провожая взглядом темно-вишневые губки клещей, смолкла.
— Вот это голос! — в восхищении покачал головой хозяин замка. — Вот это стоит услышать! Слушай, смертная: спой мне. Спой, как ты умеешь.
— Не буду! — упрямо вскинула подбородок пленница.
— Почему?
— Почему?! — певица аж задохнулась от возмущения: — Почему? По-че-му? Ты… Вы… Меня… Не хочу!
— А чего же ты хочешь?
— Что б ты сдох! — едва не выкрикнула Инга, но вид раскаленных щипцов успел напомнить ей, что она находится в полной власти этого маньяка. И если его разозлить, это может откликнуться лишними муками. И вместо проклятия она выкрикнула самое дерзкое требование, какое смогла придумать обнаженная, распятая на кресте жертва, уже успевшая выслушать планы врагов относительно своего ближайшего будущего: — Я хочу теплую постель, красного вина и жареную курицу!
Палач весело расхохотался, щелкнув щипцами:
— Сейчас я тебя согрею! Открывай рот сама, а то мясо жевать нечем станет. Чем шире откроешь, тем меньше губы обожжешь.
— Хорошо, — невозмутимо пожал плечами епископ.
Он перехватил у слуги клещи, потянулся к руке пленницы — девушка истошно взвизгнула, но хозяин всего лишь ухватил ими сыромятные ремни. Те жалобно пшикнули, распались. Епископ перекусил ремни на другой руке, на ногах и небрежным жестом вернул инструмент помощнику. Тот, совершенно ошалев от происходящего, ухватился за губки. Пару мгновений рукавицы стойко защищали его руки, потом сдались — слуга вскрикнул от боли и уронил клещи на пол.
— Да, — повернулся к нему господин. — Прикажи на кухне, чтобы зажарили курицу и прислали красного вина. Пойдем.
Последнее слово относилось уже к певице. Оказавшись на полу, он едва не упала — затекшие на кресте ноги ослабли и подгибались в коленях. Священнику пришлось взять пленницу под локоть и поддержать. Немного придя в себя, девушка сделала первые, неуверенные шаги и кавалер осторожно повел ее к лестнице.
Помощник палача долго смотрел на ступени уходящей вверх лестницы, пребывая в состоянии, близком к бесчувственному, потом оглядел подвал. Подошел к тискам, пощупал, словно не веря в реальность их существования. Затем направился к нюренбергской деве и хорошенько ее пнул. Изнутри донесся жалобный стон. Слуга с облегчением кивнул и бодро потрусил к лестнице: что бы ни творилось в окружающем мире, приказы господина епископа должны исполняться быстро и беспрекословно.
В спальне хозяина замка пахло свежей сосновой стружкой, горячим железом и легким морозцем: изрядно напуганный с утра плотник выполнил полученный приказ с невероятной для обычных дней скоростью. Постель заметно преобразилась: под укоризненным взглядом умирающего на кресте Христа теперь стояла широкая кровать с высокими спинками, резными балясинами по углам, и резным амурчиком в ногах. Жесткий соломенный матрац заменила пышная перина, а колючее шерстяное одеяло сменилось воздушным пуховым. На месте остались только кресло, пюпитр и небольшой столик у изголовья с однорожковым подсвечником.
Пленитель подвел свою жертву к постели, откинул край одеяла, помог ей лечь, опустился рядом в кресло.
— Ой, холодно, — поежилась певица, утопая в принесенных с какого-то уличного амбара, а потому насквозь простывших перьях.
— Сейчас будет тепло, — пообещал священник. — Если хочешь, вино тоже можно подогреть.
Инга промолчала. Попав из пыточной камеры на мягкие перины просить чего-то еще она не рисковала — как бы не попасть обратно. В комнату забежал полуголый помощник палача, неся в руках поднос с кувшином вина и двумя кубками:
— Курица будет готова через час, господин епископ, — сообщил слуга, ставя поднос на столик.
Господин епископ молча кивнул, потом наполнил медные бокалы, протянул один пленнице, второй взял себе в руки и откинулся на высокую спинку. В этот миг он забыл обо всем окружающем, вдыхая терпкий, чуть пряный аромат, слегка подогревая вино руками, делая этот аромат яснее, человечнее. Затем поднес кубок к губам и совершил, словно ритуал, один маленький, тщательно отмеренный глоток. Позволил напитку разойтись по рту, прикоснуться к языку, зубам, к небу, отдать свою терпкость и тепло накопленного солнца. Потом разрешил проскользнуть в горло.
Рядом звякнул металл. Хозяин замка вздрогнул, приоткрыл глаз: девушка поставила уже опустевший кубок на поднос. Он осуждающе покачал головой, долил его снова, а потом вновь вернулся к наслаждению вкусом.
Курицу принес служка — на одном большом блюде, запеченную целиком, покрытую румяной корочкой и сверкающую от налитого сверху жира. Инга, сев в постели, восторженно захлопала в ладоши. Мальчишка, повинуясь жесту господина, поставил блюдо перед ней, прямо на одеяло и отступил. Сглотнув слюну, изголодавшаяся девушка моментально принялась выкручивать птичьи ноги и впилась в горячую плоть крепкими зубами.
Хозяин замка внимательно наблюдал за этим зрелищем, сдерживая улыбку, и когда насытившаяся пленница довольно откинулась на подушке, протянул ей свой платок для вытирания рук.
— А теперь пой.
— Ну как? — растерялась Инга. — Ну не могу же я так, сразу? Мне. Мне хотя бы вымыться надо! У меня волосы как пакля, свалялись все. От тела разит.
— Ты сказала, что хочешь постель, вина и жареную курицу. Ты это получила. Теперь выполняй свое обещание и пой.
— Сперва я хочу принять ванну, — капризно надула губы выпускница Гнесинки.
Хозяин широко улыбнулся, поднял ее руку с одеяла и удивленно вскинул брови:
— Ой, а что это за потертость? Здесь, у запястья?
Инга испуганно отдернула руку — не понять намека было трудно, и у нее по спине сразу побежали мурашки. Она набрала воздуха и без подготовки запела профессионально поставленным голосом:
Епископ громко расхохотался:
— Обманула! И песню спела, и слушать нечего! Хотя, с твоим голосом даже марши хороши. Пусть будет так… Значит, теперь ты просишь ванну? Посмотрим, чем станешь платить за нее, — он покрутил головой: — Колокольчика нет. Позови служку сама.
— Служка!!! — оглушительно пропела Инга, и спустя несколько минут перепуганный мальчишка влетел в комнату. Девушка потянулась и сообщила: — Я хочу принять ванну.
— Чего? — не понял маленький слуга.
— Вымыться я хочу.
— Вам полить на руки, госпожа? — в том, что лежащая в постели правителя здешних земель женщина отныне является госпожой, он не сомневался.
— Я хочу помыться целиком.
Служка перевел вопросительный взгляд на хозяина замка.
— Возьмите самую большую бадью, — стал пояснять священник, у которого желание омыть тело удивления отнюдь не вызвало, — поставьте ее в малом зале перед камином. Согрейте воды, наполните примерно до половины, оставьте рядом еще примерно столько же воды для обливания.
Однако предвкушающей полную пышной пены емкость Инге пришлось испытать немалое разочарование: здесь никто не знал не только о шампуни или пенки для ванн — ни у кого не имелось даже кусочка хозяйственного мыла за двадцать девять копеек копеек. Пришлось просто отмачивать покрывшееся за время трудного пути серой коркой тело в горячей воде, а потом долго выполаскивать волосы.
— Ну как, ты получила то, что хотела, Инга? — поинтересовался хозяин.
— Откуда вы знаете мое имя? — вскинулась девушка.
— Тогда пой.
— Мне нужно выбраться отсюда, — шлепнула девушка ладонями по заметно потемневшей воде.
— Выбирайся.
— А где моя одежда?
— Об этом мы не договаривались, — покачал головой епископ.
— Но не могу же я расхаживать голой?
Священник промолчал.
— Вода остыла, я мерзну.
Молчание.
— тоскливым голосом запела Инга. Выслушав песню до конца, господин епископ позвонил в колокольчик и приказал принести еще два кувшина кипятка. Потом самолично вылил их в бадью. Инга с насладжением опустилась в воду по плечи.
— Ну?
— послушно запела девушка. Потом опять плеснулась:
— Мне что, теперь жить в этой бочке? — недовольно поинтересовалась она. — Ну да, порвали вы мой сарафан. Что, другого платья не найти?
Некоторое время она упрямо — и молча — сидела в своей емкости, но когда вода совершенно остыла, сдалась, с демонстративной откровенностью вылезла наружу и подошла к камину, подставив тело огненному жару. Когда вода немного обсохла, на плечи неожиданно лег мягкий мех.
— Это мой плащ, — тихо сообщил священник. — Извини, но в замке действительно нет никакой женской одежды.
— Спасибо, — закуталась девушка в мех.
— Послушай меня, Инга. Давай не станем больше торговаться? Это совсем не то, что нужно. Спой мне просто так. Спой, ты даже не представляешь, сколько веков я не слышал человеческого голоса. Хотя нет: такого голоса я не слышал вообще никогда.
— Ноги мерзнут, — пожаловалась пленница.
— Иди в кресло, — дерптский епископ скинул дублет, оставшись в белоснежной рубашке, расстелил его на пол.
— Я знаю арии из нескольких опер, — длинный плащ оставлял снаружи только самые ступни, и мокрые после купания волосы. — Вы любите классику?
— Я еще не знаю, Инга. Ты только пой, — хозяин замка наполнил кубок взятым из спальни вином и, опустившись перед креслом на колени, поднес его девушке. У Инги приятно кольнуло в сердце. Она еще помнила, как висела распятая на кресте, да и сейчас полностью находилась во власти похитителя, но тем не менее это он стоял перед ней на коленях, а не она перед ним!
— Я учила «Кармен» на четвертом курсе, — приняла девушка медный бокал.
— Клянусь бездной, все что угодно! — епископ отнес кувшин с вином к камину и вернулся назад. — Мне кажется, ты способна спеть даже нологовые листы.
Ингу опять приятно кольнуло в душе. Она отпила немного вина и, прикрыв глаза, запела арию Кармен. Пожалуй, еще никогда у начинающей певицы не было столь благодарного слушателя — и она в полной мере отквиталась за почти девять месяцев вынужденного молчания, не без удовольствия видя в хозяине замка безмерное восхищение своим талантом. К тому же, большой пустой зал с каменными сводами давал такую прекрасную акустику, какую никогда не мог обеспечить никакой микрофон и никакая акустическая система.
Теперь хозяин уже не пытался раздеть ее или пощупать — даже не смотрел в ее сторону, полностью утонув в музыке. Поначалу Ингу это успокоило, но вскоре начало раздражать: в конце концов, она не магнитофон, а живая женщина! И, говорят, далеко не уродец. К себе его она, естественно, больше не подпустит, но мог бы хотя бы посмотреть! И сделать поползновения, которые она решительно отметет.
Ужин служка без всяких вопросов и намеков начал накрывать на двоих. Обнаружив в хозяине ранее неизвестное чревоугодие, повара расстарались, и на столе помимо удивительных для марта свежих яблок, груш и персиков оказались три вида паштетов, мелко нарезанная и сверкающая янтарным жирком буженина, целиком запеченный фазан, растопыривший коричнево-сизые перья, несколько перепелов размером в кулак, но зато покрытых соблазнительной хрустящей корочкой, телятина в чесночном соусе и, конечно же, вино. Сразу шести сортов: четыре красных и два сорта белых вин.
— Ой, как я проголодалась, — захлопала в ладоши Инга. — С ума сойти, как красиво! Вы принц, да?
— Нет, не принц, — покачал головой священник.
— Жаль, — вздохнула, поведя плечом и позволив плащу сползти до уровня груди, певица. — Всю жизнь мечтала о принце.
— Всего лишь? — удивился хозяин замка. — При таком редкостном даре, и всего лишь о принце? До чего глупы и мелочны смертные. Вот, возьми. Выпей теплого вина. Твоему горлу это будет очень полезно.
Девушка послушно осушила кубок, взяла нож — никаких иных столовых приборов на столе не предусматривалось, подцепила немного паштета, переправила в рот.
— М-м-м! Вкусно… — потом она попробовала другой паштет, третий, откусила персика, не смотря на внешнюю красоту оказавшегося суховатым, потянула к себе одного из перепелов.
Горячее вино быстро растекалось по жилам, подернув сознание легкой пеленой, на зубах похрустывала поджаристая кожица, под которой скрывалось пахнущее мятой мясо, длинный плащ согревал тело, а мех приятно щекотал кожу, в высоком камине уютно потрескивал огонь, и Инга неожиданно поняла, что еще никогда ей не было так хорошо. Превратиться из жертвы пыточной камеры в объект поклонения, стать если не хозяйкой настоящего замка, то по крайней мере женщиной, перед которой низко склоняются местные слуги. Теплый мех, сверкающий дорогой посудой пышный стол, терпкое вино — ей казалось, что она внезапно провалилась в сказку, подобно Золушке или Белоснежке испытав немного страха, чтобы затем стать истинной королевой. И она больше не испытывала к худощавому подтянутому человеку никакой вражды. Наоборот — ей хотелось сделать ему что-нибудь приятное. Настолько приятное, чтобы он смог понять и оценить меру ее благодарности за этот день.
— Что такое? — удивилась девушка, поймав неодобрительный взгляд хозяина замка.
— Это не справедливо, — покачал священник головой. — Зачем смертным дана способность чувствовать, если они все равно не способны ее оценить?
— Вы о чем? — не поняла певица.
— Об этом, — указал на стол хозяин. — Неужели тебе не нравится вкус этого мяса, этих паштетов или других блюд?
— Нравится, — и в подтверждение Инга зацепила на кончик ножа примерно со столовую ложку паштета и переправила его в рот.
— Вот именно, — покачал головой епископ. — Главное: побольше сожрать. Ты хоть замечаешь, каков он на вкус? Ты способна это вкус почувствовать? Или думаешь, что все решает количество? Вот смотри…
Владелец замка отрезал небольшой ломтик ветчины, наколол его на кончик ножа:
— Что это такое?
— Свинина, — девушка последовала его примеру.
— И какова она на вкус? Расскажи.
Инга пожала плечами, положила кусочек к себе в рот, прожевала:
— Свежая, хорошая буженина. Вкусная.
— Возьми еще, — попросил ее хозяин. — Возьми в рот, положи на язык. А теперь попытайся представить себе, что ты не человек, который жрет все это фунтами, а дух, ненадолго попавший в человеческое тело. Представь себе, что тысячу четыреста восемьдесят семь лет назад дурная стрела пробила последнее доставшееся тебе тело, и все это время ты витала в бесконечности, предаваясь лишь духовным усладам. Но вдруг тебе представилась возможность ненадолго снова обрести плоть. Снова ненадолго стать человеком. А потом ты опять может на сто, или на тысячу, или на десять тысяч лет снова станешь духом. Что ты ощутишь, вспоминая вот этот самый кусочек буженины? Что ты расскажешь о нем, если духи, так ни разу и не обретшие плоть, станут спрашивать: а каково оно на вкус: то, что тебе когда-то удалось положить на язык? Ну, отвечай!
— Оно чуть солоноватое, с кислинкой, — Инга прижала кусочек свинину к небу, слегка потерла языком, пожалуй впервые в жизни пытаясь понять, что попало к ней в рот.
— Они не знают, что такое: «солоноватое» и «кислинка», — покачал головой священник.
— Оно нежное, чуть бархатистое, — попыталась продолжить объяснение певица. — Словно тает на языке… Вас так интересует еда? — внезапно кольнуло ее легкой обидой. Тоже мне, принц: рядом с ним сидит едва ли не обнаженная девушка, а он рассуждает о вкусе свинины!
— Все остальное вас не интересует? Да?
Инга встала, прошлась перед столом, покачивая бедрами. Выставленная вперед нога выскользнула между полами плаща, оказавшись обнаженной заметно выше колена.
— Вы считаете, что свинной окорок ценнее и красивее?
— Нет, — тоже поднялся священник, приближаясь к ней. — Есть очень много куда более прекрасных вещей. Но не научившись ценить малое, разве можно в полной мере познать великое? Взгляни на себя. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, словно цветение персикового сада. Но разве можно понять это, не оценив красоту первого весеннего рассвета, не умея восхититься нежным цветком, не наслаждаясь обычным ветерком? Жесты твои легки и грациозны, руки тонки и изящны, а пальцы точены, словно изваяны резцом мастера из слоновой кости. Прекрасны линии твоих плеч, соблазнителен подъем груди, изящна талия, манят к себе движения бедер, покатость живота…
Епископ находился рядом, кружил вокруг нее, словно оголодавшая акула, всем своим существом излучая жадное нетерпение. Он находился ближе, чем на расстоянии руки, но не прикасался к ней — а раскрытые ладони порхали на расстоянии считанных сантиметров от ее кожи. Инга ощутила, как по телу растекается горячая волна, словно она опять погрузилась в залитую кипятком ванну, в висках застучало и тело начала охватывать непонятная истома.
— Ноги твои стройны и свежи, как первый луч солнца, а каждый шаг разит, словно лезвие меча, оставляя вечный след в душе любого мужчины. Невероятно прекрасен румянец на прохладных бархатных щеках, загадочен взмах ресниц, поворот головы, сколько гордой грации во вскинутом подбородке! Ты воплощаешь в себе все радости мира, смысл жизни, цель существования, ты создана на счастье и на гибель, ибо даже смерть не страшна, если служит платой за твои объятия.
Теперь девушка уже не боялась — она ждала первого прикосновения, негромко вскрикнув, когда ее обнаженные плечи ощутили прикосновение мужских ладоней, а в порозовевшее ушко продолжили вливаться обжигающие, как расплавленное серебро, слова:
— Каждый миг без тебя растягивается в вечность, и пища не имеет вкуса, и влага не утоляет жажды, воздух давит грудь, сон не дает отдыха, а солнце тепла. Без тебя мир сер и скучен, и я бросился бы в пропасть, если б не знал, что увижу тебя снова, прекраснейшая женщина Вселенной, что коснусь твоего тела, что порадуюсь взмаху ресниц…
За прошедшие сутки руки дерптского епископа касались ее кожи в третий раз. Но если в первый раз она ощущали от этих прикосновений ужас, а второй — брезгливость, то теперь руки священника словно оживляли ее тело, оно само стремилось навстречу им, изгибаясь, стараясь прижаться еще сильнее. Если раньше вынужденная нагота бесила ее, бросала в отчаяние, вызывала стремление прикрыться хоть как-нибудь, то теперь — бесил мешающийся на плечах меховой плащ.
Инга скинула плащ на пол, сама опустившись следом. Столько лет воспитываемое владение собственным голосом, собственным горлом дало трещину — у нее вырывались странные, непонятные звуки, подчиненные не ее желаниям, а прикосновениям чужих пальцев к животу, бокам, груди. А руки сами стали торопливо расстегивать пуговицы мужской сорочки, рванули завязку на поясе штанов. Слава Богу, хоть трусы в шестнадцатом веке не носили!
Священник еще продолжал что-то говорить, пытался ласкать, но она уже плохо понимала слова. Увидев, как напряглось освобожденное от одежд мужское достоинство, она с облегчением откинулась назад, направляя его в нужном направлении и расслабилась, полностью отдаваясь чужой власти. Инга ощутила, как внутрь проникло нечто обжигающее, ощутила первый толчок, и вверх по телу покатилась горячая волна. Новый толчок — и новая волна, еще толчок, еще. Но тут первая волна докатилась до сознания, девушка внезапно потерялась, утратив понимание верха и низа, понимания того, где находится и что с ней происходит. Было только молниеносная вспышка бессмысленного блаженства, осознания истинной цели своего существования и смысла существования всей вселенной — она стала приходить в себя, но тут до сознания докатилась вторая волна, вновь отшвырнувшая ее в небытие, потом третья, вскоре она стала находиться в бесконечности блаженства дольше, чем наяву, а потом и вовсе пропала, размякнув и окончательно потеряв сознание.
Дерптский епископ встал, отошел к камину, прищурился на пляшущий там огонь. Его душило чувство острой обиды на свою долю, на вечность, на вселенную, на великого Создателя, подарившего им, духам, всего лишь бессмертие, а смертным: возможность видеть, слышать, осязать, ощущать вкусы и запахи, продолжать свой род, дружить, любить, ласкать, вступать в телесную близость… И что со всем этим сделали несчастные двуногие уродцы? Они причиняют друг другу боль и смерть, проповедуют воздержание и безбрачие, аскетизм и самоистязание, изнуряют себя постами и оскопляют свои тела! Ну почему, почему эти мелкие выродки владеют даром, оценить который способны только бессмертные?! За что, Создатель? За что ты так поглумился над теми, кого уже больше семи тысяч лет все считают высшими силами?
На расстеленном на полу меховом плаще шевельнулась девушка, застонала. Священник повернул голову. Ну и что? Поняла она хоть что-нибудь из того, что с нею произошло? Инга снова шевельнулась, присела, пьяно улыбнулась, поднесла руку к голове.
— Что же это со мной?
— Может, вино? — поинтересовался епископ.
— Нет, не вино… — она сделала над собой усилие, поднялась и подошла к нему, не стесняясь и не гордясь, а вовсе не замечая своей наготы. — Ты куда страшнее любой водки.
— Наверное, за этим должен последовать какой-то вывод? — спокойно поинтересовался хозяин замка.
— Как тебя зовут?
— Не знаю, — пожал плечами священник, и это было правдой: властелина западных от Чудского озера земель так давно звали просто дерптским епископом, что свое собственное имя он успел подзабыть, а демон… Разве кто-нибудь когда-нибудь давал демонам имена?
— Это все равно, — согласно кивнула Инга. — Просто… Просто я хочу… Я хочу петь для тебя всю жизнь…
— Тогда пой, — приказал священник.
Но чем дальше, тем чаще сильный голос певицы начал срываться, проглатывать слова и целые фразы — потому, что тела ее снова коснулись зовущие мужские руки, снова стали обжигать огнем желания открытые бедра и плечи, потому, что страстные губы начали целовать ее спину.
— Ты даже не представляешь, какое ты чудо, Инга, — прошептал ей священник. — Ты вобрала в себя величайший голос, прекраснейшее тело и самое огромное наслаждение, какое только способна дать женщина. Такой, как ты, нет нигде во Вселенной, такой не рождалось никогда в истории, и не может родиться, потому, что ты неповторима…
— Возьми меня, — сглотнула она в ответ. — Возьми меня, пожалуйста. Возьми… Я хочу быть твоей… твоей…
Спустя полчаса Инга снова потеряла сознание — но на этот раз блаженный обморок перешел в спокойный, глубокий сон. Священник прикрыл распластанное тело полами плаща, на ноги накинул свой дублет. Потом опять отошел к камину, добавил несколько поленьев на начавшие было угасать угли. Пламя снова выросло, заплясало радостными огоньками, словно звало поиграть. Хозяин замка вспомнил, что именно огонь символизирует для смертных ужас загробной жизни и усмехнулся: наивные! Знали бы они, что их ждет на самом деле…
Пламя согревало тело спереди, но по спине пополз неприятный холодок: на Дерпт опустилась ночь. Еписком отошел к столу, подобрал с пола свои штаны, рубашку, оделся. Дублета трогать не стал: будет обидно, если певица застудится и потеряет голос. Причем на те самые полгода, что телом владеет он.
Это воплощение оказалось на редкость удачным. От него не требовалось ни вытаскивать вызвавшего его мага из нищих в правители, не нужно спасать новое тело от неизлечимых недугов или убийц, он не прозябал в каком-нибудь тайном суровом убежище. В его распоряжении слуги, власть, удовольствия. Первый же день принес вкусную еду, прекрасную музыку, сладостную женщину. Жаль только, постоянно приходится бороться с обрушившимся на эти земли холодом — но впереди еще шесть месяцев, а зима не вечна.
Инга застонала во сне, повернулась на бок, закручиваясь в плащ. Хозяин оглянулся на нее, покачал головой: да, процесс оплодотворения женщины — это величайшее и прекраснейшее изобретение Создателя. Это сладостное умопомрачение, которое не приедается ни за что и никогда, к которому стремишься снова и снова. Интересно, в этом мире все девушки так приятны в близости или есть какие-то различия? Может быть, кто-то из них способен доставить еще большее наслаждение?
Увы, проверить свою гипотезу епископ не мог, поскольку женщин в замке не держал. Несколько сервок начетник поставил трудились на кухне, да на стирке его белья — но эти обрюгзшие, потные и вечно засаленные, великовозрастные существа никакого интереса ни у кого не вызывали. Если уж проверять кого на чувственность, то нужно найти такую же чистую, молодую и воспитанную даму, как русская певица.
Взгляд владельца замка скользнул к двери рядом с камином, и епископ шумно втянул воздух: ну да, конечно же! В мыслях глупого алхимика, помнится, крутилось именно то, что ему нужно. Он сдвинулся со своего места, остановился, вернулся к столу, взял с него блюдо с перепелами, и вместе с ним направился в подвал.
В пыточной камере царила полная темнота. Отправленный утром на кухню слуга назад больше явно не возвращался, факела погасли, жаровни тоже. Помещение наполнилось промозглой сыростью, явно не улучшавшей здоровья единственного обитателя этого места. Дерптский епископ дошел в темноте до девы, небрежно постучал по крышке:
— Ты еще жив?
В ответ послышался жалобный хрип.
— Что же, я очень рад. Ты еще не вспомнил, каким образом я могу найти планету Мардук? — епископ довольно рассмеялся. — А хочешь, я расскажу тебе про нее, неуч? Ведь это очень хорошая планета. Просто уникальная. Когда Создатель созидал ваш мир, планет было много. Слишком много. Но одна разрушилась, другая замерзла, третья перегрелась, и осталось только две: Земля и Мардук. И населили эти земли во множестве разные твари, жили они, плодились и размножались. Однако не все вняли завету подчиняться слабым земным копиям Создателя. Иные твари оказались слишком злобны, иные слишком глупы, иные слишком умны, иные слишком живучи. И тогда всех их собрал Создатель на планете Мардук, и отмел далеко в небо. Разве ты не знаешь, про это алхимик?
Дерптский епископ прислушался к слабому хрипу, удовлетворенно кивнул:
— Конечно не знаешь. Про это не знает никто из смертных. Вы не знаете про то, как улетали эти твари во мрак бесконечности, как остывала их планета, а вместе с ней замерзали и они, пока не перестали дышать, двигаться и мыслить. Однако ваша маленькая жадная звезда не отпустила эту планету навсегда, и спустя четыре с половиной тысячи лет от сотворения мира случилось то, о чем ты уже не можешь не знать, ученый. Об этом написано во всех вавилонских, египетских, индийских, арабских, китайских хрониках. Мардук вернулся. Правда, вавилонские мудрецы называли его «отливающей красным планетой Нибиру», китайцы — Белым Драконом, индийцы — Нароттамой, но это уже не имело никакого значения. Потому, что твари согрелись в теплых лучах и начали просыпаться. И устремились в потерянный рай.
— Кто ты? — прошептал алхимик.
— Тогда на этой планете случилось очень много страшного, — не отвечая, продолжил священник. — В иных землях спустившиеся с небес нефелимы стали правителями, в иных спустившиеся демоны истребили все живое, в иных кипели такие битвы, что испуганные реки поворачивали вспять, а солнце боялось подняться на небеса. Но спустя всего пять лет Мардук стал удаляться обратно, твари начали замерзать и прилетали все раже, и только нефелимы, самые мудрые и предусмотрительные, правили здесь еще несколько веков. Ты выбрал очень хорошую планету для покровительства своей трансмутации, алхимик. Про нее слышал каждый образованный человек, но никто не знает где ее найти и не может проверить твоих расчетов. Но тебе будет очень трудно рассказать, дерптскому епископу как найти ее на небе. Она появится на нем снова только через два с половиной тысячелетия. И это станет сигналом к Апокалипсису.
— Кто ты? — уже громче спросил пленник.
— Сейчас увидишь, — пообещал священник. — Я принесу факел.
Хозяин замка нащупал один из сложенных внизу факелов, сходил наверх, зажег его в камине и спустился вниз.
— Господин епископ? — изумленно прохрипел узник нюренбергской девы.
— Неужели? — священник выкинул из держателя сгоревший по самую рукоять факел, вставил свежий. Затем зажег от него два других, отошел и закрепил над стоящим несколько в стороне от пыточных станков широким столом. — О, я вижу чернильница и бумага здесь есть. Так что вы скажете мне в ответ… Как вы себя называли? Анри дю Тозон? Вы показались мне очень толковым человеком.
— Вы… Вы… Вы не епископ! Епископ ничего не знал о планете египетских правителей!
— Вот видишь мой дорогой мальчик, как просто иногда открываются самые сокровенные тайны, — покачал головой священник. — Но ты не беспокойся, господин епископ скоро вернется.
— Спасите меня отсюда! Спасите! Я сделаю все, все, что только пожелаете!
— Делать это нужно было раньше, — назидательным тоном сообщил епископ. — В те дни, пока «Книга Магли» находилась в твоих руках. Ты мог сам произвести обряд моего вызова… Но ты предпочитал обманывать глупых купцов лживыми трансмутациями и копить себе золото.
— Ты демон…
— Сейчас нет, — покачал головой хозяин замка. — Сейчас я человек. Увы, не навсегда. Но я обязательно отошлю «книгу Магли» в одну из столичных библиотек. Рано или поздно, но кто-нибудь обязательно попытается исполнить обряд, и я навещу этот мир снова.
Он взял с подноса одного из перепелов, подошел к окошку железной девы, схрустел поджаристую шкурку и стал неторопливо отламывать и обсасывать ребрышки.
— Но разговор не обо мне, о мудрейший из алхимиков. Речь о тебе. Надеюсь ты не голоден? Насколько я помню, полгода назад тебя было велено кормить каждый день в полдень гусиной печенкой с тертым миндалем. Очень полезное лакомство. Для епископа… — священник рассмеялся.
— Чего ты хочешь, демон?
— Я знаю не только о планете Мардук, смертный, — посерьезнел епископ. — Я знаю и об одной молодой, симпатичной, хорошо воспитанной даме, которая ждет сигнала, чтобы отправиться навстречу с богатым будущим. Если ты вызовешь ее сюда, алхимик, то получишь всех перепелов со стоящего на столе подноса.
— Зачем она тебе, демон?
— Ты не знаешь, зачем нужны женщины, алхимик? — удивился священник.
— Ты хочешь превратить ее…
— Да, — откровенно кивнул его мучитель. — Именно это. Здесь нет ни одной достойной дамы, а я доверяю твоему вкусу. Она будет хороша. Она наверняка будет очень хороша.
— Я не стану этого делать!
— Я вижу, муки не сломили твоего духа, смертный, — дерптский епископ обсосал очередную косточку и щелчком отправил ее в окошко нюренбергской девы. — Что же, пусть будет так. Скажу больше. Когда завтра придет Эрнст, в наказание за то, что он оставил тебя без света и тепла, я посажу его на кресло святого Иллариона.
Хозяин замка похлопал по спинке высокого кресла, сиденье, спинка и подлокотники которого были утыканы гвоздями.
— Я знаю, сейчас ты уже не считаешь это столь уж болезненным наказанием, но он наверняка подумает иначе.
— Правильно, — впервые за все время разговора в голосе пленника прозвучала радость.
— А потом, — продолжил священник, — потребую до вечера узнать от тебя, где проходит линия Ориона, которую так любит пересекать планета Мардук.
— Но я не знаю! — разорвал тишину вопль отчаяния.
— Ну и что? Мне интересно, как перескажет завтра историю Мардука мой слуга. Это наверняка окажется забавным, — хозяин запустил в окошечко очередную косточку и пошел к лестнице.
— Не нужно! Не нужно! Господин епископ, постойте! Демон, я согласен…
— Давно бы так, — вернулся священник к деве. — Как вызвать женщину?
— Я вызову ее… Если ты выпустишь меня отсюда, демон.
— Нет, — холодно ответил хозяин. — Завтра ты подвергнешься допросу, а я поищу иную женщину более простым путем.
— Такой, как она, тебе не найти, демон, — лихорадочно заговорил пленник. — Она чиста, невинна, красива. Хорошо образована. Я искал такую всю свою жизнь. Отпусти меня, и она станет твоей.
— Ты успел услышать то, чего не должен, — покачал головой епископ. — Теперь ты никогда не выйдешь отсюда.
— Но почему? За что? — из-за дверцы послышались всхлипывания.
— Ты плачешь? — удивился священник. — Ты ищешь виновных? А разве ваши пророки не учили вас: «Не укради», «Не прелюбодействуй»? Ты думал путь мимо заповеди ведет к легкому богатству? Он ведет в Ад, смертный. И женщина, которая не захочет изменить своему мужу, тоже никогда не станет гулящей. Считай, что это Бог посылает ей испытание. Она вполне может его пройти. Как ее позвать?
— Я хочу жить!
— Ты можешь получить такую возможность. Дожить до возвращения епископа и еще очень долго жить при нем. Зато я обещаю тебе смерть. Вызови сюда свою женщину, и ты действительно избавишься от мук.
— Я уйду тихо, и никогда в жизни не скажу никому ни слова про этот замок…
— Но ты можешь найти книгу и отомстить ей вместо меня. Нет, смертный. Тебе придется выбирать между пыткой и вечным покоем. И мне начинает надоедать этот долгий разговор.
— Я хочу жить.
— Ты получишь взамен перепелку, — хмыкнул священник. — Целый поднос перепелов сейчас, и самый роскошный обед, какой только сможешь представить, когда она приедет сюда. И смерть до возвращения прежнего хозяина.
— Я хочу жить…
— Пахнущая легким дымком копченая рыба, белая, мягкая, плоть которой сама отделяется от костей и тает во рту; целиком запеченный молочный поросеночек с полупрозрачной кожицей, темными глазками и торчащими вверх ушами; четыре высоких кувшина со сладким, терпким и кислым красным вином, целый поднос яблок, груш, персиков, отливающих бархатистым бочком. Порезанная тонкими, тонкими ломтиками розовая ветчина; горячие, с коричневой хрустящей корочкой перепела. Целая груда. И гусь, на большом подносе, политый жиром и далеко растопыривший лапы с выступающими наружу косточками. Выстроившиеся в ряд белые куриные яйца, нутро которых вместо желтка наполнено нежным паштетом из мяса весенних соловьев; мелко подрагивающий пудинг, осыпанный марципанами… Или маленькие железные тиски?
— Мы договаривались, что получив золото, я просто пошлю понятную ей весть о том, как меня найти, — прохрипел пленник.
— Как? — хозяин отошел к столу, придвинул к себе лист бумаги.
— Можно… Можно послать письмо ее мужу. Поблагодарить за помощь и гостеприимство, пообещать еще раз вернуться. Отписать, что вскорости уеду из замка дерптского епископа дальше. Только про замок и что уезжаю нужно сообщить при ней. Пусть гонец скажет, что привез письмо для Курста Болева, из Гапсоля, женатого на Регине. Они ее позовут, чтобы гонец увидел. Он на словах скажет, что я отсюда уезжаю. Она поймет.
— Они не знакомы с твоим почерком?
— Нет… Я оставил только лист… С цифрами и датами.
— Тогда я напишу письмо сам… — священник ненадолго задумался, потом начал быстро строчить ровным, каллиграфическим почерком.
— Вы дадите мне жареной перепелки, господин епископ? — с надеждой попросил пленник.
— Дам, — кивнул из-за стола хозяин. — Я всегда выполняю свои клятвы. Хотя это вряд ли приведет меня в Рай.
Свернув лист в трубочку, он поднялся, подошел к нюренбергской деве, откинул запорный крючок и распахнул дверь. Раздался душераздирающий вопль, и на пол бесформенным кулем вывалилось тело.
— Н-да, об этом следовало подумать, — покачал головой епископ. — За полгода ножи вросли в твое тело, и извлечь их стало нелегко. Но ведь ты жив? Хотя теперь это неважно…
— Что случилось? — показалась на лестнице встревоженная Инга, завернутая в плащ.
— Мне было так хорошо с тобой… — поднял голову к девушке хозяин замка. — Я решил сделать приятное всем вокруг и принес этому несчастному жареных перепелов, — священник указал на стол.
— Это правда? — певица довольно улыбнулась и протянула ему навстречу свои руки.
— Конечно правда, — кивнул хозяин замка. — А теперь пойдем в спальню. Не станем заглядывать ему в рот.
Новое утро началось с тихого завывания под окнами. Удивленно поднявший голову епископ некоторое время недоуменно крутил головой, потом выбрался из рыхлой перины и подошел к окну. Там стояло на коленях полтора десятка одетых в рванье баб и мужиков.
— Это еще что? — с тоской посмотрел он на неожиданное представление. — Долго эти сервы собираются тут скулить?
Священник поморщился и начал одеваться.
Начетник перехватил его уже во дворе:
— Это рабы из Люмати, господин епископ. За ними недоимки шесть лет числятся.
— Что они делают под моим окном?
— Так, недоимки у них… Я прикажу разогнать.
Хозяин замка остановился, внимательно вгляделся в своего начетника. Малого роста, в остальном он мало отличался от прочей замковой дворни: черная монашеская ряса, медный крест на шее, кожаная шапочка с длинными ушами. Разве только шапка казалась почище, да ряса поновее, да рожа пошире: спал и харчевался хозяйственник явно не в общем зале. И глазки у него бегали воровато…
— Что они делают под моим окном? — повторил вопрос епископ.
— Я за недоимки детей у них взял, которым годков по десять-двенадцать. Шляхте продать.
— А почему детей?
— Так, брать больше нечего. Скотину о прошлом годе отогнали. Лошадей забрать, так пахать не смогут. А на детей тут покупатель пришел. Серебра по три монеты за каждого обещал. А чего не продать? Сервы…
— И они теперь каждый день у меня под окном скулить станут?
— Я разгоню…
— Постоянно гонять собираешься?
— Детей увезут, успокоятся. Это так всегда. Недельку, али месяц похнычат…
— Ско-олько?! — зарычал дерптский епископ, отвернулся и решительным шагом направился к воротам, отодвинул засов, толкнул калитку.
— Господин! Кинутся! — попытался остановить его привратник, но хозяин замка уже вышел наружу:
— Эй, рабы! Слышите меня?
Стоящие на коленях у угловой башни люди повернули головы к нему.
— Недоимки прощаю. Все пошли вон отсюда.
Он вернулся назад еще до того, как сервы успели понять, что произошло, а потому радостные крики слышал лишь сквозь глухую стену.
— Как же так? — слегка подпрыгивая, потрусил рядом начетник. — Недоимки… двести десять монет…
— Я епископ, — остановился хозяин замка. — Я служитель Божий и я ему молюсь. Не желаю, чтобы меня хоть кто-нибудь отвлекал!
— Но ведь казна епископская… На нужды Божии…
— Богу золото ни к чему, — холодно отрезал епископ. — Ему нужна вера. А я не хочу, чтобы в ближайшие полгода хоть кто-нибудь скулил у меня под окнами, кидался мне в ноги, когда я гуляю, плакал по ночам, пытался зарезать в обиде за проданных детей и вообще… И вообще, если хоть кто-нибудь опять придет жаловаться, начетник, ты станешь каждый день обедать только в кресле святого Иллариона!
— Да, господин епископ, — заметно струхнул слуга. — Больше никто не придет.
Но жалобщики приходили. Дважды к ним выбегал начетник, опасливо косясь на окна башенки со спальней епископа, а один раз, после разговора, он сам явился к дерптскому епископу и не без злорадства сообщил, что Кодаверский монастырь наложил на сервов новый налог на кормление раненых. Властителю западного берега Чудского озера пришлось самолично садиться в седло и мчаться в Кодавер, умерять аппетиты монахов. Переодетая служкой Инга ездила вместе с ним и во время службы в монастырском храме пела на хорах. На прихожан этот молебен произвел незабываемое впечатление — но еще большее впечатление он произвел на самого священника, впервые услышавшего настоящий голос под настоящими сводами. После этого впервые за много лет дерптский епископ начал выезжать из замка и лично проводить торжественные службы в разных храмах: в Аадами, Торми, Паламузе, Камбии.
Когда воскресным вечером четвертого апреля после подобного богослужения кортеж правителя возвращался из Лохусуу, епископ с удивлением заметил, что на клене неподалеку от его замка развеваются на ветру какие-то тряпочки.
— Что это? — приостановил он своего коня.
— Это сервы, господин епископ, — пояснил гарцующий рядом Флор. — Они почему-то уверовали, что на вас сошла благодать. А поскольку вы не любите принимать благодарности, то каждый, кто хочет вознести за вас молитву, оставляет здесь тряпочный узелок.
— Вот как? — священник спрыгнул с липкий весенний снег, вошел под крону, огляделся, касаясь отдельных тряпочек руками. — Да их тут больше сотни… Странно… Оказывается это тоже приятно.
Холодная спальня, не смотря на всю прелесть мягких перин, мало нравилась и самому епископу, и его личной певице, а потому они нередко оставались ночевать в малом зале, на раскиданных перед камином медвежьих шкурах. Здесь их и застал начетник, прибежавший с тревожным известием:
— Господин епископ, русский келарь приехал!
— Кто? — прикрыл священник девушку краем шкуры.
— Да отец Анисим, из Псково-Печерского монастыря. Дань для русского царя собирает.
— Почему в такую рань? — покосился в сторону светлеющих окон епископ.
— Так, чтобы отъехать не успели. Вы только ничего ему не давайте, господин епископ, — засуетился начетник. — У нас серебра всего пять бочонков, а золото и того меньше. Сервы платить хуже стали, страха не чувствуют. Совсем доходы упали.
— Ладно, не дам, — поднялся хозяин замка. — Зови его, раз приехал. Только не торопясь. Пусть со стола все вчерашнее уберут и свежее угощение поставят. Мне умыться принесут. И приберут тут все.
Русский келарь по объему превышал дерптского епископа никак не меньше, чем втрое. В двери малого зала он протиснулся бочком, затем сразу приосанился и двинулся вперед, сложив ладони, как на полочке, на животе.
— Дорогой отец Анисим! — широко раскрыв объятия, двинулся навстречу хозяин замка.
Гость от такой нежданной радости попятился, и попытался даже епископа обойти, но вовремя спохватился, и просто поторопился отвесить поклон, выставив вперед, как оружие, высокий клобук.
— Здравствуйте, господин епископ.
— Вы проходите к столу, отец Анисим, присаживайтесь. Покушайте с дороги. Какие дела привели вас в наши земли?
— Да дела все те же, — от приглашения присесть гость не отказался, с тяжелым стоном опустившись на стул и поправив края рясы. — По государеву уложению, должны вы на своих землях по одной немецкой марке с каждого человека в год платить в царскую казну, однако же этот год опять никакого серебра от вас не пришло. Обидно сие сильно и думы нехорошие вызывает. Опять же, недоимки за вами числятся за пятьдесят три года, и никаких поползновений долг сей уменьшить я не вижу.
— Налить вам вина, отец Анисим? — хозяин сделал Инге, переодетой служкой, знак подойти и она тотчас взялась за кувшин, наполняя бокалы собеседников.
Келарь спорить не стал, вина отпил, внимательно наблюдая за слугой, однако обратился к епископу:
— Посему должен вопрос я вам задать сурово: готовы ли вы долг весь выплатить в исправности? Али желаете гнев государев вызвать, каковой немалый разор в ваши земли может внести?
— Долг я готов выплатить с радостью, — почтительно кивнул епископ, — Однако же в сей момент казна епископская совершенно пуста и я прошу вас, отец Анисим, дать мне отсрочку еще на один год.
— Крещен ли ты, сын мой? — неожиданно спросил священник Ингу.
Та испуганно шарахнулась, отрицательно закрутила головой.
— Неужели веры в тебе нет, коли от таинства святого отказываешься?
Певица растерялась, испуганно кидая взгляды то на одного священника, то на другого.
— Именем тебя каким кличут? — продолжал напирать гость.
— Простите, отец Анисим, — несколько повысил голос дерптский епископ. — Если мой служка мешает нашему разговору, я его немедленно отошлю.
— Ну что вы, господин епископ, ничуть. И хочу я сказать, что ни о какой отсрочке речи более идти не может, потому как стремления к честному ведению дела я не вижу.
— Что вы, что вы, отец Анисим, — ласково улыбнулся епископ. — Я искренне уважаю вас и государя московского, а потому, услышав месяц назад о его выздоровлении после тяжкого недуга, на радостях все недоимки сервам простил. Думаю, вы слышали про это, дорогой келарь? Храмов православных в моих землях много, на них это облегчение так же не сказаться не могло.
— Да, я слышал о деяниях ваших по облегчениа гнета на черных людей, — после некоторой паузы признал гость. — Но никак не знал, что связано это с возвращением здоровья государь Ивану Васильевичу.
Тут отец Анисим приподнялся со стула и широко перекрестился.
— Видать, про облегчение рабы наши слышать любят куда больше, нежели о причинах оного, — еще шире улыбнулся хозяин замка. — Однако же прощеные недоимки тяжким бременем легли на казну нашу и теперь она пуста как никогда, дорогой келарь. Разве только, пожелаете вы кару какую придумать за этот жест радости наложить, отец Анисим. Придется тогда прощеные недоимки вашим именем сервам обратно на плечи возвернуть.
— Нет, что вы, господин епископ, — пошел на попятную сборщик податей. — Здоровье государя нашего радость общая, и серебром измерить ее нельзя.
Дерптский епископ, пряча улыбку, пригубил вино. Вот как неожиданно вернулся давнишний широкий жест. И если начетник подслушивает под дверью, он наверняка уже упал без чувств от радости и благославляет давешнюю мудрость своего господина.
— Да, смерды ваши, господин епископ, многое хорошее про вас говорят, — продолжил гость. — И батюшки при церквях плохого слова не произносят. По всей Ливонии ересь странная идет, костелы обезумевшие люди громят, на церкви святые руки поднимают. И только здесь словно длань Божия простерта. Это радует нас, очень радует. Однако же и тревога начала проникать в сердца людей православных. Многие из них, мимо дома вашего проходя, слышали звуки странные, словно замок ваш весь дрожал и заговорить пытался. Странно это все, и мысль нехорошую навевает. Как бы не силы диавольские пытались веру вашу испытать и в сердце епископства вашего проникнуть.
— Я так мыслю, — задумчиво кивнул хозяин замка, — что беспокойство ваше излишне. Вера моя крепка, лютеранскую ересь я в епископство Дерптское не пропущу, а Диавол, — епископ даже рассмеялся. — Диавол мне не страшен, это уж несомненно.
— Но готовы ли мне слово дать, что звуки сии бесовского происхождения не имеют?
— Именем Создателя клянусь: звуки эти вполне мирское предназначение имеют и обычным смертным издавались.
— Кем же должен быть муж этот, чтобы замок весь сотрясать?
Хозяин замка от этого вопроса вздрогнул, слегка покосился на Ингу, потом осуждающе покачал головой:
— Кажется, вы хотели о чем-то спросить, отец Анисим? — голос хозяина стал холодным, как свисающие с крыши замка сосульки.
— Да, — печерский келарь понял, что его хитрость раскрыта. — Ведомо стало нам, что вы, господин епископ, завладели девицей, в деревне Каушта Ижорского погоста проживающей, и в замке своем удерживаете.
— Это не так, отец Анисим, — лаконично ответил хозяин дома.
— Готовы ли вы поклясться в этом именем Господа нашего, Иисуса Христа?
— Клянусь Создателем, я не удерживаю в заточении в этом замке ни одной девицы, — перекрестился священник и хладнокровно поцеловал большой нагрудный крест.
— Что же, я верю вам, господин епископ, — тяжело простонал гость и подозвал к себе служку. — Ох, старость, прости Господи.
Он, поднимаясь, всем весом надавил Инге на плечо — да так, что она невольно вскрикнула, потом поклонился:
— Прощайте, господин епископ, — и побрел к дверям.
— Вот слон какой, — певица, болезненно морщась, принялась растирать плечо.
— Слоны, Инга, звери удивительно умные, — задумчиво произнес хозяин. — Хотя, что это меняет? Спой мне, красивая моя. Спой. Пусть слышит.
Выбравшись из леса на луг, Зализа придержал коня, любуясь открывшейся впереди мощью: неспешно взмахивающая крыльями ветряная мельница, гудящая длинным ремнем стекловарня, истошно взвизгивающая лесопилка. И все это на его земле, под его рукой! И хотя реального прибытка мануфактура сия пока не дала, он не беспокоился: даст. Он пока не голоден, оружие справное, дом не пустует. Так зачем торопиться, лишнюю копейку из нарождающегося дела выжимать? Пусть растет. Бог даст — еще больше разрастется, сыновьям-внукам останется.
Опричник нетерпеливо оглянулся, покачал головой. Наклонился вперед и потрепал жеребца по шее. Тот с готовностью заржал, закрутился на месте.
— Не балуй! — предупредил его всадник и конь снова весело заржал, словно рассмеялся.
На лесной дорожке появились сани — не мужицкие розвальни, а поставленная на полозья кибитка, с кучером на облучке и развалившимся позади под богатой бельковой накидкой господином.
— Как ему не жарко? — удивился опричник.
На улице уже сияло теплое весеннее солнце, и если сверкающий белый наст еще пытался устоять под напором надвигающегося лета, то с темных березовых веток уже начинал капать превратившейся в воду иней, ели постряхивали со своих лап тяжелые сугробы, на ивах, кленах, липах начали набухать почки. Весна!
Скоро опять поднимется наверх вода, превращая Северную Пустошь в непролазное для конного и пешего болото, лодки от низких берегов переберутся наверх, и будут привязываться к крылечкам, к натертым лошадиными поводьями перилам. А скотина во многих хозяйствах со двора переместиться на чердак, недовольно постукивая головами по низким стропилам.
Впрочем, помимо бед половодье всегда несет и прибыток, и развлечение: в огороженных сетями дворах то и дело застревают идущие на нерест бревноподобные лососи; в отдельные старицы и ямы заходит дурная рыба, чтобы потом остаться там до следующей весны — если не переловит летом руками с радостным визгом детвора; переплывают от хозяйства к хозяйству стога, загородки, ворота, а иногда и целые клети. Купцы, пользуясь случаем, заходят на своих лоймах и ладьях в недоступные в иное время места, продавая свой товар и собирая местное рукоделье.
Ну, а ратникам весеннее половодье — время отдыха. По такому времени воевать — все одно, что на море пиратствовать. Ухватить, может, чего и можно, но закрепиться негде: весна.
Зализа пристроился к саням и, указывая дорогу, поскакал к старому двору.
Сани остановились перед воротами, отец Анисим, откинув полог, степенно выбрался наружу, низко поклонился поднятому над шатром часовни кресту, двинулся во двор. Навстречу выступил отец Никодим. Служители Господа троекрато обнялись, поцеловались.
Опричник, не мешая обряду поповского общения, потянул повод, поскакал к стекловарне, постучал рукоятью плети в дверь. Вскоре оттуда выглянул плечистый Симоненко.
— Келарь приехал, — сообщил ему боярин. Симоненко кивнул, а Зализа поскакал к мельнице. Здесь он спустился с седла, накинул повод коня на выступающий из стены сучок, шагнул внутрь.
В широком помещении стоял низкий надсадный гул: опускающийся сверху, от вращающихся крыльев, деревянный вал неторопливо проворачивал огромный жернов — но обо что трется камень, видно не было, поскольку там кружилась вода, в которой мелькали тряпочные лохмотья, куски кожи, отдельные травины сена и палки соломы.
— Только загрузил, — подошел к гостю Росин.
— Тряпье мое на пользу пошло, боярин?
Не дожидаясь, пока с низовьев Луги вернется Илья Анисимович, две недели назад опричник приказал собрать по своей усадьбе старые рубахи, портки, тулупы и прочий мусор и отправил в Каушту.
— Пойдем, посмотрим, — пожал плечами иноземец, провел его в небольшую угловую комнатку и указал на сложенные на чистых досках пачки бумажных листов.
Опричник взял один, тряхнул рукой — тонкая, но плотная бумага зашелестела: гладкая, приятная на ощупь, чисто белая. Зализа посмотрел ее на просвет и обнаружил обещанные боярином по осени буквы: «SZ» — Семен Зализа.
— Неужели ты скажешь, Константин Алексеевич, — не удержался от сомнения он, — что этот лист не далее, как две недели тому назад рукавом моей рубахи был?
— Нет, не скажу, — покачал головой Костя. — Вполне мог статься и штаниной от портов.
— Да ну?
— На самом деле все просто, — вздохнул Росин. — Все то добро, что вы мне поприсылали, я в бочки запихал пополам с дерьмом, извините уж за откровенность, да и кваситься на несколько дней оставил. Стирального порошка-то тут нет.
— У меня мать с куриным пометом стирала, — усмехнулся Зализа, — дело знакомое.
— Ну вот, — кивнул Росин. — Как проквасилось, закипятил, потом на денек в реку, на прополаскивание. Потом еще раз всю процедуру с начала, потом промытую массу под жернова. А как все в кашу размелет, опять в котел, с рыбьим клеем прокипятить. Вот и все. Как остыло, можно ситом вычерпывать, да под пресс. Это вы с Ильей Анисимовичем уже видели.
— Больно просто оно у тебя получается, Константин Алексеевич.
— Да тут не столько разум да трудолюбие, Семен Прокофьевич, сколько терпение нужны, — отмахнулся Росин. — Порцию заквасил — жди, не торопись, чтобы грязь хорошо разъело. Полоскаться в реку кинул — опять же не торопись, пусть промоется хорошо. Под жернова запустил — и снова жди, чтобы размололо на совесть. И делать-то ничего не надо: ветер дует, жернова крутятся. Сам спишь, а дело идет. Ну, а готовую массу ситами вычерпать: так мы с мужиками собираемся, да за пару часов под пресс и перекидываем.
— Тебя послушать, Константин Алексеевич, так любой смерд с этим справится!
— Ну, положим, — пожал плечами Росин, — знаю я поболее смерда любого. Как состав готовый выглядит знаю, и чего добавлять сколько нужно, и где чего поправить. Но если на все готовое: то да, справится.
— А можно, боярин, я немного бумаги возьму? Хочу в Москву, боярскому сыну Толбузину отправить. Пусть посмотрит, что мы здесь, в Северной Пустоши делать научились.
— Хоть четверть, — пожал плечами Росин. — Тряпье все твое, Семен Прокофьевич, с дело ты тоже помогал. Мы так прикинули, если по чести поступать, четверть готовой бумаги тебе отдать надо.
— Четверть? — прищурился на доски опричник. Получалось совсем неплохо в обмен на тряпичный мусор-то. — Ладно, тогда я перед отъездом заберу. Келаря я Псково-Печерского привез, Константин Алексеевич, из епископства он вернулся. Думаю, с отцом Никодимом они уже помолились, теперь и с нами поговорить могут.
К моменту подхода Росина и опричника в средней избе собрались почти все обитатели Каушты. Правда, если раньше они легко и просто рассаживались под крышей двора, то теперь там стояли лошади и коровы, а людям пришлось перебираться в жилье. Естественно, в горнице все не помещались, и теснились в соседних комнатах, заглядывая через головы друг друга.
Зализа с удовлетворением отметил, что выглядели они теперь не в пример опрятнее: новые рубахи, пусть и без вышивки, что на Руси каждый любит, добротные порты, сапоги. Видать, взятая в походе добыча пошла на пользу — либо сами одежу пошили, либо у соседей сменяли. В Новагород, вроде, не ходили: он бы знал.
— Здравия вам, бояре, — с достоинством вошел в избу отец Анисим, перекрестился на красный угол, поклонился, направился к столу на оставленное ему место. Позади, едва ли не в точности копируя жесты келаря, но держась с достоинством двигался отец Никодим. — Здоровья вам всем и мужества.
Он уселся за стол и продолжил:
— Тяжелую весть принес я вам с сопредельной стороны, бояре. Видел я в замке епископством полонянку вашу. Не просто видел: за столом она прислуживала, ако рабыня безродная, слова молвить не смела. Одежды носила срамные, мужицкие.
— Вот, черт! — не выдержал Картышев.
Отец Анисим укоризненно покачал головой, перекрестился и продолжил:
— Слова Семена Прокофьевича выслушал я внимательно, и узнал все в точности. Люди православные, мимо замка епископа проезжая, последние недели часто звуки страшные слышали. Такие громкие, что человек их издать не может. Но отец Никодим заверил меня, что дар сей, воистину чудный, дан был полонянке божьей милостью. И еще сказывали православные, зачастил епископ дерптский в храмы разные службы проводить. И при этом в костелах нехристских такие чудные голоса звучат, что самый последний крестоносец в Господа верить начинает, и искренние молитвы возносить. Мыслю я, страдает в неволе душа полонянки вашей, к Богу рвется. Не может епископ с даром священным совладать, а потому и откупается, в храмы разные пленницу тайно допуская.
Келарь широко перекрестился.
— Был я и в самом гнездовье зла, ибо долг перед храмом и государем меня к таким подвигам обязывает. И видел прислужку странного. Росту он супротив обычного большего несоизмеримо, глаза имеет зеленые, волосы прямые светлые, обличья приятного.
— Инга?! — опять перебил священника Картышев.
— Токмо одежды на въюноше сем были срамные, мужские, не по плечу, и носил он их без умения. Прислуживал сей отрок нам за столом боязливо, голоса подать не решался. Посему пришлось мне на хитрость пойти, боль ему причинив. И голос мною услышанный, явно девице принадлежал, а не мальчику, пусть и безусому.
За столом повисла тишина.
— Потребовал я клятву у епископа тамошнего, что нет у него полонянки в замке, но ответ нехристь дал уклончивый, хитрый. Дескать, в цепях никого не держит, и все. И мыслю я то, что сломили волю вашей родичи, запугали. Держат рабыней, но и отдавать не хотят. А выкуп, Семен Прокофьевич, епископ брать за нее не станет. Потому, как владения своего над ней признавать не хочет. А раз нет полонянки, то и выкупать некого.
— Черт! — опять стукнул по столу Картышев. — Ну, с-суки заграничные, они у меня попляшут!
— И еще об одном упредить хочу бояре, — повысил голос отец Анисим. — Последнее время на епископа дерптского словно милость Божия снизошла: многие тяготы с рабов своих он снял, недоимки старые простил, выздоровление государя нашего от немочи, — келарь перекрестился, — как праздник великий воспринял, начетников и монастыри свои со всей строгостью от притеснения сервов наказал. Потому надеждой наполнились сердца жителей земли пограничной, дышать стали легче, правителя своего возлюбили. Ноне, бояре, от сервов помощи вам ждать не придется. Укрывать вас от латников епископских они не станут, троп тайных к замкам не покажут, да и сами, по недомыслию, на защиту господина встать могут.
— Сами справимся! — решительно отрезал Игорь. — Поможете, мужики?
Со всех сторон послышался одобрительный гул. Девять месяцев жизни в шестнадцатом веке уже успели приучить членов клуба «Черный Шатун» к тому, что оглядываться за поддержкой им не на кого, милиция на помощь не приедет, что идти в сечу бояться только рабы — за что и долю свою рабскую волокут; и что даже ближайшее начальство: государев человек Семен Прокофьевич Зализа в первую очередь на них же самих и опирается. Сам своего друга или соседа из плена не выручишь — никто за тебя этого делать не станет.
— Завтра пойдем!
— Э-э, нет, — встрепенулся Зализа. — Вы что, так с места на ливонцев кинуться собираетесь? Ни подготовившись, ни плана компании обдумав?
— Чего там думать? — громко усмехнулся Симоненко. — Бить их надо!
— Бить ливонцев дело хорошее, — не стал спорить опричник. — Но как вы до них дойдете?
— Чего, дороги не знаем? Мимо Чудского озера, да там и окажемся.
— Как мимо озера? Через Нарву? — поинтересовался Зализа. — Так там пройти можно, коли тысячи полторы ратников ведешь, не тронут. А если три десятка повести — враз кнехты гарнизонные повяжут. За Печерским монастырем у ливонцев тоже заставы пограничные стоят. Тремя десятками не справиться.
— По льду пройти можно, — уже менее уверенно предложил Симоненко.
— Рыхлый уже лед, — покачал головой опричник. — Весна. Конного точно не выдержит, обязательно промоина найдется. Да и пешему лучше не рисковать. А уж про сани с пищалями и говорить нечего.
Он обвел взглядом иноземцев, убедился, что первый порыв маленько остудил, и теперь они станут мыслить более здраво.
— Полагаю, бояре, рваться к Юрьеву прямо сейчас дело пустое. Вся дорога получится то лед, то половодье. Подготовиться следует здраво, каждый шаг продумать. А летом и ударить.
— Лета ждать? — опять сорвался в крик Игорь. — Да вы чего?! Там Инга у них в лапах, а вы кота за хвост тянуть собираетесь!
— Ты племянницу собираешься выручить, или голову сложить, боярин? — тоже повысил голос опричник. — Дерптского епископа мы зимой потрепали, но сотни полторы воинов он выставить еще сможет. Сперва нужно охотников кликнуть, силу крепкую собрать…
— А может, тогда и хорошо, что распутица? — неожиданно тихо предположил Росин. — По бездорожью большому войску двигаться труднее, чем малому отряду.
— Я Варламу про Ингу рассказала, — послышался голос Юли. — Он сказал, что и братья, и отец хоть сейчас на коней садиться готовы. Самоуправство епископу спускать не станут.
— Боярин Батов? — опричник задумчиво подергал себя за бороду. — Коли он все пятнадцать ратников выведет, это уже хорошая сила получится. Идти можно… Но вот что я скажу, бояре: пока лед не сойдет, дороги не будет. По половодью хоть на лодках двигаться можно, а по рыхлому льду и вовсе никак. Ты, Игорь Евгениевич, постой, не горячись. Ты меня послушай. Мануфактура у вас здесь поставлена, бросать ее не след, сил немало положено. Стало быть, решить следует, кто на ливонцев пойдет, кто при деле останется. Потом видел я, что мечи у вас дедовские, старые. В рубке у вас сноровки мало. Зато к огненному делу хитроумия немало высказываете. Посему из добычи зимней я мушкетонов немецких четыре десятка оставил. Мыслю, посмотреть вам на них потребно, да вместо мечей ваших на ратное дело забирать. Купцу Баженову весть послать, может и он дружину свою судовую для этого дела не пожалеет. Посему, поход на три недели надобно отложить. И лед с рек сойти успеет, и ратники не сгоряча, а по разумному в поход соберутся. Ну, бояре, согласны?
— Извини Игорь, — первым ответил Росин, — но Семен Прокофьевич правильно говорит. Очертя голову кинемся, только дров наломаем. И с мечами правильно: слабаки мы против нынешних бойцов. Но вот в ружейном деле они полные лохи, тут нам и карты в руки. Нужно сильные свои стороны использовать, а не слабые подставлять.
Зализа с облегчением перевел дух: его правда взяла.
— Я так думаю, — продолжил Костя, — Юлю нужно в усадьбу к Батовым послать. Если они и вправду с нами пойдут, пусть готовятся. А мы с Игорем в Замежье поедем и мушкетоны посмотрим. Согласен, Игорь?
— Ладно, — сквозь зубы выдохнул Картышев.
— Теперь вот о чем я думаю, — положил ладони на стол Росин. — У нас, как-никак, четыре лишних века за плечами, и знаем мы побольше. Подумайте, мужики, что можно с мушкетонами сделать, чтобы преимущество заметное получить? Чего они тут придумать еще не успели? Только реальные вещи предлагайте, без идиотских глупостей вроде ручного пулемета.
— Мушкетеров или, как их называли в Германии, аркебузеров, при каждом стволе было обычно двое, — неспешно начал вспоминать Сергей Малохин, демонстрируя преимущество высшего исторического образования. — Один наводил, другой запальное отверстие поджигал, заряжать помогал, снаряжение носить. Ну, как в войну с противотанковыми ружьями было. Вооружение: мушкетон, сошка, палаш. Шлем, кираса. Приклад был узкий, изогнутый, при выстреле брался подмышку.
— Ну, помощник для стрельбы нам ни к чему, — сразу решил Росин. — Обойдемся.
— Вместо сошки бердышы нужно брать, — подал голос Зализа. — С них и стрелять сподручно, и в бою хороши.
— Мушек, кстати, нет на пищалях, — вспомнил Юра Симоненко. — Неудобно, зар-раза!
— Мушки-то ладно, — перебил его Картышев, — а вот если кривой приклад на нормальный поменять, то и стрелять раза в два точнее получится. И еще: штык! Штык нормальный только через сто пятьдесят лет изобретут. Даже багинет, и тот через сто. Со штыком и нормальным прикладом ружье даже в ближнем бою штука страшная. А сделать его, как два пальца… В снег засунуть… В любой кузне можно. Юра, ты сорок штыков отковать сможешь?
— Запросто, — развел руками Симоненко. — Кузню только дайте.
— Кузнецы у меня в Замежье и без того хорошие есть, — пробормотал опричник. — Вы только объясните, что делать нужно. Значит, пойдете на ливонцев с мушкетонами?
— Запросто! — рассмеялся Росин. — Пожалуй, и вправду проще, чем с мечами получится. Ну что, мужики, три недели на сборы, и выступаем? Решено?
— Еще как решено, — с облегчением царапнул столешницу ногтями Игорь. — Мы их быстро научим Родину любить. Не забудут.
Аксамит — старинная плотная ворсистая ткань ручной работы из шелка и пряденой золотой или серебряной нити. Аксамит напоминает бархат, и известен на Руси с далекой древности: его ввозили из Византии.
Андреевский крест — или крест Андрея Первозванного, так называемый «косой крест», два одинаковых по размеру скрещенных бревна. По преданию, именно на нем был распят в Греции апостол, один из первых и ближайших учеников Христа, первый проповедник христианства в Приднепровье и Приильменье. Андрей Первозванный считается покровителем России (и Шотландии), а потому крест, на котором он принял свою смертную муку красуется на военно-морском Андреевском флаге.
Битва под Таненбергом (Грюнвальдская битва) — произошла 15 июля 1410 года. Армия Тевтонского ордена имела около 16 тысяч рыцарей, около 50 тысяч пехоты, 3 тысячи наемников. В ходе сражения из них убито 18 тысяч, ранено 40 тысяч. Взято 52 знамени, все бомбарды, обоз.
Польско-русско-литовские союзники потеряли убитыми 3–4 тысячи ранеными — около 8 тысяч человек.
Битва под Никополем — 25 сентября 1396 года. 12 тысяч янычар полностью истребили около 7,5 тысяч крестоносцев.
Битва у Раквере — 1268 год. Просто победа рати Новгорода и Пскова над объединенными силами немецких и датских крестоносцев.
Битва у озера Дурбе — 1260 год. Просто разгром литовцами войск Ливонского и Тевтонского орденов.
Битва на Чудском озере (Ледовое побоище) — 1242 год. Просто разгром объединенных рыцарских войск Прибалтики. В большинстве зарубежных источников эта битва не упоминается вовсе, зато признается поражение Ливонского Ордена в сражении на озере Пейпсиярв. Российскому читателю следует знать, что речь идет об одном и том же событии.
Бутулык (батарлыг) — доспех, защищающий ногу от колена до щиколотки. На Руси использовался достаточно редко, поскольку данный доспех обычно полезен только при схватках конницы с пехотой (см. Судовая рать). Основным противником — как впрочем, и основным союзником русских воинов всегда были татары. А поскольку обе группы народов жили на одной земле по одним законам, практически не сталкиваясь с внешним врагом, то и доспех имели очень похожий: очень хорошо защищенные от стрел и копий грудь, живот и голова, легкое бронирование остального тела, голые руки и голые ноги — в конной сшибке по голени все равно никто бить не станет. Бутурлык одевался для похода «на сторону», когда конникам приходилось рубиться «по колени в пехоте».
Водка тридцати сортов — во многих боярских домах было модно держать водку согласно всех букв алфавита: анисовая, барбарисовая, фисташковая… и так по яблочную включительно.
Вошва — так на Руси называли нашитый на одежду лоскут аксамита, бархата, тафты в виде четырехугольника, круга или чего-то еще, в зависимости от фантазии портного, вышитый золотыми, серебряными, шелковыми нитями, украшенный дробницами, унизанный жемчугом и драгоценными каменьями.
Государев кабак — первые кабаки на Руси появились именно при Иване IV. В них посетителям продавали водку — и ничего, кроме водки. Посещать питейные заведения разрешалось только мужчинам, причем простым постановлением дело не ограничивалось: на входе стояла стража, не пускающая внутрь ни женщин, ни подростков.
Грязные ландскнехты — то бишь наемники. Обычные воины, сражающиеся за господина или по присяге всегда презирали это породу солдат, продающих свой меч за деньги и ищущих только возможности для грабежа. В свою очередь ландскнехты презирали воюющих по присяге, считая себя истинными воинами, а всех прочих — жалкими любителями.
Гуляй-город — в большинстве источников описывается как бревенчатый сруб с бойницами, поставленный на колеса. Русские воины прятались внутри и, толкая все сооружение, в безопасности подступали к врагу, ведя через амбразуры непрерывный огонь. Однако на практике в большинстве случаев изготовлялись как раз не такие примитивные «танки», а большое количество толстых бревенчатых щитов, поставленных на полозья или колеса.
Дежа — квашня, кадка, в которой ставят и замешивают тесто для хлеба.
Завет подчиняться — «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему[3] по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными,[4] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле». Бытие 1:26.
Змиевы валы — так были назывались в народе земляные укрепления, построенные для защиты южных границ Руси в первом тысячелетии до нашей эры. Согласно легенде, один из русских богатырей, поймав Змея-Горыныча, опахал на нем пограничную межу. Отсюда возникло прозвище и иных защитных укреплений в виде земляных насыпей.
Кита земляная — стена, составленная из бревенчатых срубов, заваленных камнями, а поверх присыпанная землей. Иногда часть таких срубов не заполняли камнями, а оставляли пустыми либо размещая в них пушки для стрельбы в специальные амбразуры, либо используя как хозяйственные помещения. Широко известный Китай-город — это не поселение, в котором живут китайцы, а поселение, окруженное подобной стеной.
Клеймор — двуручный меч.
Клобук — головной убор монахов, высокий цилиндр без полей с покрывалом; черный у простых монахов и архиереев, белый — у митрополитов и патриархов.
Книги разные, вера одна — в 16 веке ислам признавал Иисуса в качестве пророка-посланника, наделенного привилегированным статусом, а христиан — «ахл ал-китаб», людьми Книги, держателями Писания, не подлежащими насильственному обращению в ислам, как уже находящихся на духовной стадии «покровительствуемых», почти мусульман. Впрочем, для последователей пророка Мухаммеда этот завет действителен по сей день.
Коровья смерть — дух смерти рогатого скота. Является в образе безобразной, злобной старухи, у которой руки с граблями. По старинному поверью, она никогда сама в село не приходит, а непременно завозится прохожим-проезжим человеком. Чтобы уберечься от Коровьей смерти, деревенские женщины совершают по осени древней обряд опахивания деревни.
Костыч — будничный короткий сарафан.
Красное керри — индийское блюдо из баранины. Обычно употребляется в пищу вместе с тонкой серебряной фольгой.
Кулеш — жидкая кашица, размазня, похлебка, сваренная из пшена, какой-либо другой крупы или муки с салом.
Лайковый лук — просто русский лук. Разумеется, делался он не из лайки. Это сложно-составной лук, основой которого служило дерево твердых пород — можжевельника, березы, ясеня, дуба. Изнутри на основу накладывались пластинки из рога, на внешнюю сторону — вареные сухожилия крупных животных. Эти заготовки склеивали клеем из рыбьей чешуи и помещали под пресс. Потом собранный вчерне лук для лучшей сохранности оклеивали берестой, тонкой кожей (лайка — всего лишь один из вариантов) или пергаментом, покрывали лаком.
Эффективная дальность стрельбы — 200 м (пробивает человека насквозь).
Боевая скорострельность — 10–12 выстрелов в минуту.
Как можно заметить, характеристики лука по сравнению с современным боевым оружием слабые, но отнюдь не позорные. Ну, а для 16 века они были и вовсе исключительными, заметно превосходя огнестрельное оружие. Основной недостаток заключался в подготовке сложности стрелка: натаскать мушкетера можно за пару месяцев, а хорошего лучника нужно воспитывать всю жизнь. Именно поэтому применение лука почти прекращается в европейском вооружении с середины 16 столетия и лишь матерые профессионалы вроде ландскнехтов и английских стрелков применяют его вплоть до середины 17 века. В России лук применялся также до 17 века, а воины Башкирского, Тептярского и Калмыцкого войск пришли с ним в Париж аж в 1814 году. И ничего, никакой ущербности перед всякого рода гренадерами не чувствовали.
Максимилиановский доспех (Maximilian Armour) — современный термин для обозначения широко распространенного в XVI веке тяжелого доспеха с рифлеными или гофрированными плоскостями. От более раннего готического доспеха он отличается массивностью, большим размером пластин, шлемом типа армэ и башмаками с квадратными носами.
Сейчас в отношении это доспеха высказываются прямо противоположные требования начиная с того, что он никогда не применялся в бою и предназначался для выпендрежа на турнирах, и вплоть до того, что он никак не стесняет движения человека. Что касается первого утверждения, следует напомнить, что для турниров изготавливались специальные доспехи, так называемые грангарды и пасгарды, которые крепились поверх (!) обычного доспеха. Что же касается второго утверждения — то знаменитые «шарнирные соединения» представляют собой просто заклепки, соединяющие между собой детали доспеха. Насколько они надежны в полевых условиях — при попадании песка, воды, при выходе на мороз после посещения теплого помещения — в наш век научно-технического прогресса каждый может представить себе сам.
Так же любой желающий может проверить и его надежность. Самый мощный в истории рыцарства максимилиановский доспех имел толщину в один миллиметр (возможны мелкие отклонения в десятые доли). Нетрудно убедиться, что кухонные или перочинный ножи об него ломаются запросто, недостаточно точно направленный или слабый удар соскальзывает не причиняя вреда, но вот сильным тычком стальной отвертки его уже можно пробить насквозь. Правда, рыцари имели дурную привычку отмахиваться в бою мечом и шестопером, а потому с отвертками на них все-таки не ходили.
Маркитанты — мелкие торговцы, сопровождавшие войска в походах в европейских армиях. А маркитантки при случае еще и телом своим приторговывали. Существовали до начала 20 века.
Машикуль — правильное европейское название навесного укрепления, сквозь которое можно было стрелять вертикально вниз. Сейчас в домах на многих дачных участках можно увидеть нависающие над входной дверью полностью застекленные балкончики. Если на них сделать в полу отверстие, чтобы стрелять в того, кто попытается вскрыть снаружи дверь, или хотя бы просто поливать гостей кипятком — это и будет классический средневековый машикуль.
Моритон — тип шлема 16 века, представлял собой железную шапку с расположенным вдоль высоким металлическим гребнем, и полями, вытягивающимися вперед и назад, и слегка заостряющимися. Защита лица и шеи сзади не предусматривалась.
Налядвенник — часть доспеха, закрывающая бедро, вместе с наколенником.
Настоящие железные вилы — в 16 веке только-только начинают получать хождение благодаря развитию металлургии и удешевлению железа. Они до сего времени еще не вытеснили полностью деревянные, изготавливаемые путем расщепления кончика длинной деревянной палки на несколько зубьев.
Небо потемнело от стрел — особенности русского доспеха: кольчужный рукав не ниже локтя, легкий наруч, а то и полное отсутствие оного оставляли руки совершенно свободными. Если к этому добавить входящий в комплект штатного вооружения лук и стрелы — принцип ведения боя русскими витязями диктуется сам собой со всей очевидностью.
Новик — дворянин, впервые вступивший на воинскую службу. В честь этого сословия в начале 20 века была построена серия знаменитых эсминцев, самых мощных для своего времени и принесших немало славы русскому флоту. Головной корабль, спущенный на воду в 1913 году прошел через несколько войн и множество сражений, пока не погиб в 1941 году при переходе из Таллинна (Колывань) в Кронштадт (Березовый остров).
Сейчас воинов, только начинающих службу, называют «салабонами» и кораблей в их честь почему-то не строят.
Ночная кукушка — на Руси шутливое прозвище женщины, с которой мужчина спит в одной постели со вполне определенными целями. Отсюда: «Ночная кукушка дневную всегда перекукует».
Обрезав кирасу — кованые доспехи крепились на теле с помощью множества ремешков, поэтому в экстренных случаях их можно снять довольно быстро, просто обрезав ремни. Это и называлось: «обрезать доспехи».
Овин — помещение для сушки снопов перед молотьбой. При этом зачастую снопы раскладываются на настиле, под которым разводится огонь. В них часто случались пожары, а потому овины всегда строились в стороне от жилья. Пожар в овине, естественно, лишал крестьянскую семью всего урожая зерновых, а потому был очень большой неприятностью.
Овинник(гуменник) — дух, живущий в овине. Весь лохматый, но одна рука голая и длиннее другой. Голой рукой он наказывает нерадивых хозяев.
От удара кистеня образовалась вмятина — что и вызывало такой большой интерес к этому оружию в 15–17 веках. Когда бронирование воинов стало уходить за грань разумного, выискивать клинком щели в доспехах становилось трудновато, а крошить режущую кромку мечей и сабель, грубо прорубая броню, было жалко. Именно тогда и появились шестопер, цеп, боевой кистень. Смысл действия этого оружия прост — не пробивать доспех, а ломать его вместе со всем, что внутри. Не искать щелей в латах, а лупить куда придется — все равно не выдержит.
Обычный кистень отличается от боевого в первую очередь весом гирьки. Кистень со стограммовой костяной (!) гирькой способен легко пробить череп. Килограммовая гирька с шипами и выпирающими во все стороны гранями, подвешенная на стальную цепочку, пробивает все, что угодно. Именно боевыми кистенями плохо обученные и вооруженные гуситы избивали хваленую латную конницу всей Европы, именно с боевым кистенем всегда изображают Яна Жижку.
Правда, у кистеня есть и свои врожденные недостатки — им невозможно фехтовать. А сабля, например, отличалась от предшествующих ей тяжелых прямых мечей именно тем, что давала воину возможность вести сложные поединки. Именно поэтому в конечном итоге сабля кистень все-таки пережила.
Перехватив меч двумя руками: одной за рукоять, другой за лезвие — в Средние века в Европе существовала специальная техника фехтования на мечах «двойным хватом» и ради этого даже выпускали специальные клинки с половинной заточкой — чтобы можно было браться рукой за лезвие вблизи рукояти.
Пополонок(порядное) — деньги или какой-либо подарок в виде драгоценности или домашнего животного, прибавляемый к сумме покупной цены. Такой пополонок (прибавок) полагался по русской традиции, если сумма сделки была значительной. Иногда пополонок использовался в качестве аванса.
«Порох дерьмо!» — хороший порох должен сгорать, давая чисто белый дым, возможно с небольшим сизым оттенком. Никаких искр не должно быть и в помине! Это чужеродная грязь! Впрочем, в любом случае срок между запаливанием отверстия и собственно выстрелом мог превышать секунду, а то и две.
Приказ Пушкарский — руководил производством, учетом и распределением артиллерийских орудий и боеприпасов, пушкарями, казенными кузнецами, контролировал состояние крепостей в большинстве городов.
Приказ Разрядный — ведал служилыми людьми, военным управлением, южными районами государства, жалованьем дворян. Руководил военными действиями, назначением полковых и городских воевод, пограничной службой.
Просто куяков — куяки, как и зерцала, практически никогда не использовались в качестве самостоятельного доспеха. Куяк представлял из себя матерчатую или кожаную жилетку с нашитыми на нее стальными пластинами, а зерцала — набор прочных пластин, защищавших наиболее уязвимые места. И то, и другое снаряжение одевалось поверх обычного доспеха и служило для его усиления.
Против татар с их прочными пластинчатыми доспехами — многослойные пластинчатые доспехи, (колонтари, бахтерцы, юшманы) собрались из отдельных выгнутых упругих стальных чешуек или более крупных пластин, перекрывавших друг друга в два-три слоя и соединенных металлическими кольцами. При этом края наружных пластин опирались на выпуклости нижних, образуя не просто преграду, а как бы тонкую упругую подушку из прочной стали, мягко гасящую удар и распространяющую его по широкой поверхности. Благодаря этому пластинчатые доспехи не только выдерживали удары на порядки более сильные, чем обычные кирасы, но и не стесняли подвижности воина, позволяя ему нагибаться, крутиться, оборачиваться.
Пластинчатые доспехи были распространены на Руси, в среднеазиатских степях, в Сибири, на арабском востоке. В нищей Европе, не имеющей своих квалифицированных мастеров, такие доспехи могли позволить себе только очень богатые люди. При этом отдельные пластины зачастую крепились к основе золотыми или серебряными заклепками, сам доспех обшивался сверху бархатом и парчой, и носил собственное наименование: бриганта (бригантина).
Пластинчатые доспехи, благодаря своей подвижности, позволяли воину легко нести на себе вес в полтора-два раза больший, чем при использовании доспеха цельнокованого, и вести бой намного дольше не испытывая усталости. Таким образом в цивилизованных странах европейская рыцарская конница считалась не столько тяжелой, сколько «средней», что не раз доказывалась кованой татарской конницей, опрокидывавшей рыцарей в лобовых столкновениях.
Прямая сажень — расстояние от конца пальцев одной руки до конца пальцев другой, что колебалось от 152 до 176 см. Стало быть, ширина реки в двести саженей означала, что стреляли лучники на расстояние немногим больше трехсот метров.
Рачий хвост — тип воинского шлема. В середине 16 века, после ряда стычек с русскими войсками, немцы начали в меру своих возможностей перенимать славянский доспех и вооружение. В частности, «рачий хвост», это шлем, который, по русскому образцу, сделан из прочной стальной шапки, с подвешенными к нему железным назатыльником, наушником и лицевой маской из трех толстых стальных прутьев, опущенных вниз и парой тонких прутьев, приваренных поперек. Такая конструкция весила значительно меньше закрытых шлемов типа «армет», обеспечивала куда лучшую обзорность и прекрасно защищал лицо от скользящих ударов — а против прямого удара все равно не способен защитить ни один доспех.
Из Германии этот шлем распространился по всей Европе, вплоть до Англии, где и получил столь ехидное прозвище.
Русские умеют уворачиваться — достоинства каждого устройства есть прямое продолжение его недостатков. Европейские седла с высокими луками очень прочно удерживали в себе всадника, принимали на себя часть веса доспеха, защищали пах, и обладали массой других достоинств — однако практически не позволяли всаднику двигаться, сливаясь с ним в единое целое. Впрочем, в цельнокованом доспехе подвижность все равно невозможна, а потому этот недостаток не был достаточно существенным.
Русское седло маневра не стесняло — в нем можно было распластаться вдоль коня, нагнуться, извернуться в любую сторону. Однако, по свидетельству современников, при таранном ударе русские вылетали из седел намного легче, чем европейцы.
«С нами Бог!» — исконный девиз русского государства и его воинов.
Саадак — на Руси комплект для хранения оружия лучника: налучник (налуч) предназначен для хранения собственно лука и возился с левой стороны коня, колчан — коробка для стрел, справа. Иногда воины пользовались саадаками, предназначенными для хранения и перевозки комплекта из нескольких сулиц — метательных копий.
Любые саадаки практически всегда обшивались дорогой кожей или яркими красивыми тканями.
Слан — (кованная конница шла сланом) — быстрый галоп.
Сточенный топор — это отнюдь не топор тупой. В 16 веке топоры изготавливались путем оборачивания оправки толстой железной полосой и наковывания (наваривания) на него узкой режущей кромки из прочной булатной стали. После стачивания в ходе эксплуатации этой кромки топор превращался в непригодный к работе кусок сырого железа — хотя, безусловно, поддавался восстановлению.
Судебник (Ивана IV) — принят в 1550 году. Заложил основы современного цивилизованного суда и общества. Он лишал наместников права окончательного суда по уголовным делам, передавал многие управленческие функции на местах выборным городовым приказчикам и губным старостам, установил суд присяжных (старосты и «лучшие люди» — по постановлению Судебника обязательно должны были участвовать в наместничьем суде, что означало контроль со стороны выборных от населения за деятельностью наместников), давал право пострадавшему или свидетелям воровства или грабежа без проволочек казнить пойманного на месте преступления уголовника.
Судовая рать — рать, которая попадает к полю боя на корабле, или вообще сражается только на море. Дело в том, что на Руси никогда не существовало пешего войска, и даже термина «пехота» тоже никогда не было. «Кованая рать» — (поместное ополчение) выходила в поход в доспехе и на двух-трех конях; черносотенцы, верставшиеся в армию с ремесленных слобод, снаряжалось за общий счет на том же уровне. И даже если какое-то селение или слободка не могли обеспечить за свой счет всадника — они выставляли не воина, они выставляли на рать коня! Верхом выходили в поход и появившиеся при Иване Грозном стрельцы — хотя на поле боя дрались в пешем порядке.
Несколько особняком стоял Новгород. Разумеется, в «нормальные» воинские походы новгородцы ходили, как и все нормальные люди, верхом. Но, поскольку основная мощь этого города-государства основывалась на флоте (каждая ладья — 20 человек судовой рати не считая моряков), то и на ратное поле возле родного города могла подойти и пешая судовая рать.
Сулейман Великолепный — Сулейман I Кануни (Suleyman I Kanuni) 1495–1566, турецкий султан с 1520 по 1566. При нем Османская империя достигла высшего политического могущества. Завоевал часть Венгерского королевства, Закавказья, Месопотамию, Аравию, территории Триполи и Алжира. Начиная с 1520 года чеканил золотую монету, которая к 1553 году стала известна во всем обитаемом мире довольно широко.
Терем — на Руси так называли жилое помещение над воротами. Неотъемлемой часть терема был выступающий вперед над воротами балкончик. Как и большинство иных архитектурных «излишеств» средних веков, помимо чисто внешней красоты балкон выполнял и чисто практические функции: сквозь щели в полу можно было сверху вниз стрелять по ломающим ворота врагам. Иногда подобные щели делали и в полу самого терема — для стрельбы по агрессорам, уже прорвавшимся сквозь ворота.
Уд — одно из самых древних славянских божеств, дух-покровитель любовной связи, любострастия. Представляется кудрявым молодцом, восседающем на туре. Рога тура повиты венком из калины — символом девичества, а сам Уд держит в руке деревянное копье, к тупому концу которого привязаны две погремушки.
А в просторечии так называют просто член.
Улыбнулся ливонец — на самом деле дворянский род де Толли — это древний шотланский род, представители которого из-за религиозных преследований эмигрировали сперва в Германию, затем в Ливонию. Однако здесь следует помнить о том, что национализм — изобретение чисто демократического общества. До этого вопрос служения Родине решался только в зависимости от места проживания и личной клятвы. Проживающие с 14 века по сей день в Польше и Белоруссии татары честно сражались на стороне своих сюзеренов и против тевтонских ордынцев, и против крымских татар; жители Смоленска в разные периоды истории то мужественно оборонялись от московских войск, то не менее отважно защищали московские рубежи; во время русско-литовских войн и русские люди, и литвины сражались по обе стороны, причем в зависимости от бродящих в результате мирных договоров границ могли в течение жизни повоевать и за тех, и за других.
Представители рода де Толли одинаково честно служили сперва Шотландии, затем Германии, потом России, и памятник одному из потомков Аугуста Курта Михаила, храбрейшему русскому офицеру и полководцу поныне стоит перед Казанским собором. А происхождение — вопрос десятый. Раз живет в Ливонии — значит, ливонец. В России — русский.
Хотя, в члены Ливонского Ордена его, разумеется, не приняли бы — для этого, помимо благородного происхождения, требовалось доказать 16 поколений именно германского или австрийского подданства. Хотя, с другой стороны, крестоносцев местные жители при удобных обстоятельствах зажаривали на кострах (в полном вооружении и вместе с конем), а обычных рыцарей — нет.
Уклея — маленькая речная рыбка с вытянутым тельцем.
Ходя под Тулу — во время осады Казани, под Тулу пришло 30 тысячное крымское войско. Иван IV лично повел на выручку 15 тысячный отряд и наголову разгромил врага. Как сообщают летописи, русские воины «на битву шли, как на потеху». Следующая осада Тулы, уже 60-тысячным войском, обошлась Девлет-Гирею в 60 тысяч коней, 200 аргамаков, 180 верблюдов — все это он бросил, убегая в Крым при известии о том, что русский царь опять идет выручать свой город.
Черный крестьянин — то есть, крестьянин государственный, живущий на казенной земле и платящий тягло (налог) только государю, в казну.
Шугай — женская короткополая кофта.
Шуба русская (что в доме не снимают) — была предметом гордости в Московской Руси. Шилась исключительно мехом внутрь, сверху покрывалась различными тканями, была массивной и длинной, спереди завязывалась шнурками. Рукава спускались почти до пола, спереди до локтя они имели прорези для продевания рук; большой отложной воротник и манжеты были меховые. Таким одеянием гордились до такой степени, что при гостях не снимали его даже в доме.
Юрьев — он же Дерпт, он же Тарту, город на западном берегу Чудского озера, основан Ярославом Мудрым в 1030 году.
Яма-город (он же город Ям, Ямбург, ныне Кингисепп) — отнюдь не был основан Иваном Грозным, как это иногда утверждается, а всего лишь перестроен. Первое летописное упоминание о нем относится к 1384 году. С течением времени он вначале называется городок Яма, потом Ямьский городок, а к концу 15 века — Яма-город. Предположительно, название «Яма» произошло от племени Ямь проживавшего в этих местах.
Автор считает необходимым напомнить, что у провалившихся в прошлое наших современников щиты были сделаны из многослойной финской фанеры. Классический, дощатый щит такого издевательства безусловно не выдержит.
Это не опечатка и не оговорка: рогатинами не только кололи врага, но рубили, используя остро заточенные края широкого, с ладонь, наконечника.
и
и над зверями,