Автобиографический рассказ поэта Алексея Логунова.
Для детей младшего и среднего школьного возраста.
v 1.0: создание fb2 — Corvus
Сыч сидел на школьном крыльце, по привычке втянув голову в плечи, и добродушно поглядывал по сторонам. Круглые очки его с разбитым стеклом отсвечивали на солнце, а на макушке, словно взъерошенные перышки, топорщились волосы. Давно уже начался первый урок, и в открытое окно доносился протяжный голос учительницы, диктовавшей ребятам разные предложения, а Сыч все сидел и сидел…
На дворе была тихая, солнечная осень. Воздух стал чище, чем летом, прозрачнее, а запахи — тоньше. Пахло соломой, осенними грибами, яблоками. Сыч чувствовал еле уловимый запах белой паутины, прицепившейся к загородке.
Он наслаждался тишиной и покоем. Сейчас начнется перемена, он пойдет в класс, и ребята окружат его, загалдят:
— А, Сыч прилетел! Говори, где был: воробьев ловил?
И кто-нибудь обязательно щелкнет его по макушке, дернет за рукав или за ухо. Но больше всего боялся Сыч встречи с Лидией Владимировной.
— И не стыдно, Сычев? — скажет она. — Ведь знаниями по русскому не блещешь, а уроки пропускаешь. Придется матери сказать…
За длинный школьный день больших и малых обид накапливалось так много, что из класса Сыч вылетал, как из клетки, и сломя голову мчался домой. Но обиды эти долго в душе его не держались, и утром он опять с удовольствием бежал в школу.
Резко затрезвонил недавно установленный электрический звонок, и Сыч, согнувшись, побежал в туалет прятаться: решил хоть на перемене не попадаться на глаза учительнице, а там — будь что будет! Переждав несколько минут, он бочком-бочком пробрался в свой класс. Ему повезло: ребят в классе никого не было, все умчались на улицу, и поэтому никто его не дразнил и по макушке не щелкал.
А когда начался следующий урок, Лидия Владимировна задала всем самостоятельную творческую работу: подумать, как лучше оформить свой класс к Дню учителя.
— Подумайте, пофантазируйте, а я вам мешать не буду, — сказала учительница. — Но только не шуметь, через двадцать минут я вернусь.
И ушла. Но какое там не шуметь! Каждому казалось, что его предложение и есть самое лучшее, потому он и старался перекричать других. И только Сыч помалкивал, довольный, что на него никто не обращает внимания. Постепенно он забыл и о пропущенном уроке, и об учительнице и стал прислушиваться, о чем шумят товарищи. Девочки, сбившись в кучку, доказывали друг другу, что нужно найти стихотворение про школу, и чтобы про осень там упоминалось.
— Найти-то можно. А вот если бы самим сочинить…
В груди у Сыча что-то сладко и радостно ворохнулось. Он давно стал замечать за собой, что иногда думает… стихами. В такие минуты ноги его становились самостоятельными и жили отдельной от головы жизнью. Они уводили его куда-нибудь в поле или в овраг, где не было людей, и там он разговаривал вслух разными стихотворными строчками, словно артист на сцене. Кстати, из-за этого он опоздал на урок и сегодня.
В школе Сыч никогда не думал стихами — почему-то не получалось. Да и не хотелось. А тут вдруг его как прорвало — вслух заговорил. Девочки вытаращились на него, а потом схватили ручки и давай записывать. Целых девять строк он им выдал. Мог бы и больше, но пришла Лидия Владимировна, и Сыч снова стал думать, как все нормальные люди.
— Сычев сочинил? — удивилась учительница. — Да он до сих пор «корова» через «а» пишет. Нет, не верю.
Так и не поверила, как ни убеждали девочки. А Сыч обиделся. Ошибок, конечно, он делает много, но…
— Я ее через «у» пишу… — буркнул он.
— Кого ее?
— Эту вашу «курову»…
— Ладно, Сычев, — примирительно улыбнулась Лидия Владимировна, — в конце недели будем сочинение писать, вот тогда и проявишь свои способности.
На следующий день девочки принесли в класс большой, как газета, лист белой бумаги. На нем была нарисована наша Ключевская школа и крупными красными буквами написано стихотворение, которое сочинил Сыч. Лист повесили в классе на стену. Посмотреть на поэта и почитать его стихотворение приходили даже восьмиклассники. А уж о своих и говорить не приходится: Сычу оказывались всяческие знаки внимания. Ему в первую очередь дали списать домашнее упражнение по русскому, его наперебой приглашали играть в мяч и в салочки.
На большой перемене никто из третьеклассников на улицу не пошел. Все окружили Сыча, взъерошенного, по привычке втянувшего голову в плечи, и смотрели на него, как на великое чудо. Ведь он умел делать то, чего никто в классе не умел!
— Сыч, ну скажи что-нибудь в рифму!
— Скажи, чего ты, — просили его.
А Сыч и рад бы был сказать — но не мог.
— Ты на уроке подумай, — подсказали ему.
И Сыч честно старался на всех последних уроках сочинить хотя бы четыре рифмованные строчки, частушку какую-нибудь… Но у него не получилось. И ребята снова отвернулись от него.
— Да свой ли он стих рассказывал? — засомневались они. — Может, содрал где-нибудь?
— Яшное дело, шодрал, — доказывал шепелявый классный физорг. — Ешли я на руках умею ходить, меня хоть ночью ражбуди — я пройду.
И он, действительно, встал среди класса вверх ногами и прошел несколько шагов на руках.
— Кидай Сыча в кучу-малу!
Сыч не успел опомниться, как очутился на полу, на него плюхнулся шепелявый физорг, а сверху все валились и валились другие друзья-товарищи. Из кучи-малы он выбрался весь потный, с расцарапанной щекой и, схватив портфель, помчался домой.
Но вместо дома Сыч очутился в соседней березовой роще: видимо, ноги его в это время опять жили самостоятельной жизнью и голове не подчинялись. Выбрав подходящий пенек, он уселся на него, чтобы собраться с мыслями. Между березовых стволов он увидел корзинку с опенками, затем два красных резиновых сапожка, плащик и две косички, торчавшие из-под синего берета. Все это зашевелилось, задвигалось, и две проворные маленькие руки подбросили в воздух желтый березовый лист. Он закачался, словно крохотная золотая лодочка, покружился и медленно опустился к ногам девочки. Она снова его подняла, и снова золотая лодочка заскользила между березовых стволов. Так она играла и играла, словно зачарованная, забыв про корзинку с грибами, не обращая внимания на Сыча. Тогда он поднялся со своего пенька и пошел прочь.
«Березовый осенний лист, — думал он, небрежно помахивая портфелем, — немножко пахнущий аптекой! Что ты наделал с человекой…»
Сыч усмехнулся: с какой еще «человекой»? Это с девчонкой, что ли?
— Что ты наделал с человекой… — повторил он вслух. — Какое-то слово непонятное. Наверное, в старину так говорили: человек и человека, он и она.
В соседнем молодом ельнике что-то зашевелилось. Сыч обернулся — и обомлел. Из-за темных еловых лап на него уставились большие глаза, похожие на два голубых яйца. Может, это и есть загадочная «человека»? А еловые лапы снова качнулись, треснул, будто выстрел, сухой сучок, и на просеку вышла пестрая корова.
— Ах ты, зараза рогатая! — угадал Сыч колхозную корову Кралю. — Шастаешь тут, а доярки тебя, небось, ищут…
И он, выломав длинный прут, погнал Кралю на ферму.
Домой Сыч вернулся уже впотьмах. Времени было не так уж и много, но откуда-то наползли косматые тучи, завалили, словно гнилой соломой, все небо, и на землю, как мелкая колючая мякина, посыпался холодный дождик. Не перестал он и на другой день, и на третий… Свою прогулку по лесу, девчонку с опенками и березовый лист, похожий на золотую лодочку, Сыч вспоминал теперь, как что-то далекое-далекое. Время для него тянулось медленно и тоскливо. Большой белый лист с его стихотворением ребята хотели снять, но Лидия Владимировна сказала: пусть висит. Только фамилию «Сычев» велела вычеркнуть. Вдруг он действительно где-нибудь прочитал это стихотворение и выдал за свое?
Даже ей, учительнице, трудно было поверить, что Женька Сычев сам сочинил стихотворение. А уж ребятам и подавно не верилось! Все жаждали доказательств, а их-то у Сыча и не было. Вместе с начавшейся слякотью он и сам словно бы раскис и к любым стихам, кроме отвращения, уже ничего не чувствовал.
— Ты не заболел? — спрашивала его мать, щупая прохладной рукой лоб.
— Нет, мам.
— Может, в школе что натворил? — допытывалась мать.
— Да ничего я не натворил…
— А чего тогда ходишь, как в воду опущенный? Смотри у меня! — на всякий случай пригрозила мать.
Ночью вместо колючего осеннего дождика повалил густой снег. На улице сразу же стало светло и чисто, словно в горнице. Ранняя утреняя зорька была похожа на расшитое петухами полотенце. Сыч проснулся — и сразу же побежал к окошку, застыл в изумлении. В груди у него снова что-то сладко и радостно заворочалось.
— Мама! — закричал он. — Зима пришла!
Но матери дома не было: ушла на работу.
Тогда Сыч прошлепал в угол, где на стуле лежал его портфель, и вынул тетрадь по математике. Затем убрал ее, достал тетрадь по русскому, в линейку, выдрал из середины двойной лист, и устроившись поудобнее на подоконнике, зашевелил губами, стал писать — без единой точки и запятой:
Сыч посмотрел в окно, чему-то засмеялся и продолжал:
Он тут же ощутил во рту прохладный, мятный вкус леденца, почмокал губами и снова посмотрел за окно. Вдалеке, за белыми ветлами, Сыч увидел мать: она шла на ферму. Черная шаль ее и фуфайка были густо запорошены снегом, и он быстро дописал еще две строчки:
Сыч перечитал написанное вслух и поставил в конце три больших восклицательных знака.
— Проснулся — а кругом бело! — напевал он, бегая по избе — искал свои валенки.
В душе его нежданно-негаданно скопилось так много радости, что захотелось немедленно с кем-нибудь поделиться. Лучше всего, конечно, с ребятами из своего класса. Но сегодня воскресенье, и в школе никого нет. Тогда Сыч сунул листок со стихами в карман и побежал на другой конец деревни — к учительнице.
На улице от молодого снега было чисто и празднично. Из печных труб выкатывались круглые дымы, похожие на снеговиков. Сыч шагал по деревне — веселый, ладный, крепкий, приветливо здоровался со встречными односельчанами и почти каждому рассказывал, как увидел первый снег:
— Проснулся — а кругом бело!
И в голосе его вместе с удивлением звучала радость.