Один из лучших романов об американских бутлегерах — торговцах спиртным во времена сухого закона. Знаменитый бутлегер Джек-Брильянт достигает высот в преступной иерархии, известности и богатства. Но жизнь преступника недолговечна, и Джек-Брильянт гибнет от рук наемных убийц…
1.0
1.1
Убийц мы любим. Жертвам же если и сочувствуем, то лишь в знак благодарности за то, что они дали себя убить.
— Даже не верится, что он мертв, — сказал я трем своим очень старым друзьям.
— Что-что? — переспросил Барахольщик Делейни. Теперь он страдал водянкой и сохранил никак не больше четырех зубов. Слоновая болезнь перекинулась ему на ноги, и одна ляжка тянула на две. Да, годы берут свое.
— Это он шутит, — сказала Флосси, глубоко затянувшись очередной сигаретой, выпустив дым, запив его глотком муската и как ни в чем не бывало продолжая нескончаемый перечень своих болезней. («У вас в печени тараканы, — сказал Флосси доктор. — В больнице вам делать нечего. Умереть и дома можно».)
Проныра-Келли глянул на меня и понял, что я не шучу.
— Да он и не думает шутить, — сказал Проныра, газетчик со стажем, одет по-прежнему с иголочки, хоть и в двубортном костюме 1948 года. — Только это все, как говорится, чушь собачья. Я-то ведь там был. Ты же знаешь, Делейни.
— Мне ли не знать, — отозвался Барахольщик.
— Я и Скелет Макдоуэлл, — уточнил Проныра. — Скелет на нем верхом сидел.
— Мы в курсе, — сказал Барахольщик.
— Говорить, что Скелет уселся на человека верхом, значит, его память не уважать, — сказал Проныра. — Лично я лучшего репортера не видал. Нет. Скелет бы так ни с кем не поступил. Ни с пьяным, ни с трезвым, ни с живым, ни с мертвым. Ни с покойником Джеком, упокой Господи его душу. Души их обоих — если считать, что у Джека была душа.
— Была, еще какая! — вставила Флосси. — Я свидетельница. И не только душа, уж можете мне поверить.
— Об этом мы в другой раз поговорим, — сказал Проныра. — Я-то вам про Скелета толкую, он ведь вместе со мной первым наверх поднялся, когда фараоны еще не приехали. Поднялись — а в коридоре жена Джека в три ручья ревет. Дверь приоткрыта. Скелет ее распахнул и внутрь заглянул. А внутри темно, свет только с улицы. Тут слышим: фараоны к дому подъехали, дверцей хлопнули, Скелет мне и говорит: «Давай, — говорит, — зайдем посмотрим, пока они нас отсюда не выкинули». Сказал и, только вошел, поскользнулся, дурачина, и задом — на кровать, растянулся прямо поверх бедняги Джека, а тот в одном исподнем лежит и, ясное дело, ничегошеньки не чувствует. У Скелета потом все портки на заду в крови были.
— Проныра, — говорит Барахольщик, — все это вранье от первого до последнего слова. Что от тебя, что от Скелета Макдоуэлла правды не дождешься.
— Так вот, входит верзила Барни Даффи с фонариком и видит — Скелет верхом на Джеке сидит. «Мать моя женщина», — говорит. Хватает он Скелета за шкирку и стягивает с бедняги Джека, точно грязный носок. «Разве ж так себя ведут?» — говорит. «Да я не хотел», — Скелет отвечает. «Где такое видано, — говорит Барни, — чтоб у покойника на грудках сидеть?» — «Да споткнулся я, мать твою! Споткнулся и упал», — говорит Скелет, а Барни ему: «Ты бы мать мою не поминал, да еще в такой ситуации. Постыдился бы». — «Стыжусь, — говорит Скелет. — Крестом на могиле собственной матери поклясться готов». Тут Барни нас обоих из комнаты вытолкал, спускаемся мы по лестнице, я и говорю Скелету: «Не знал, — говорю, — что твоя мать в могиле лежит», а он мне: «И не думает даже, пердунья старая, — зажилась».
— Только не рассказывай мне, что ты труп рассмотрел, — сказал Проныре Барахольщик. — А вот я рассмотрел, как следует рассмотрел, черт возьми. Сам знаешь. Я-то видел, что они с ним сделали, когда его на вскрытие к Кинану повезли. Тридцать девять пуль. Вошли, когда он спал, и выстрелили в него тридцать девять раз. Я дырки от пуль считал. Знаешь, что это значит? Это значит, что у них на двоих семь пистолетов было.
— Как хотите, — сказал я, восхищаясь старческим маразмом Барахольщика и вспоминая вскрытие. Лицо Джека совершенно не пострадало, зато снесено было полчерепа, правда, не тридцатью девятью, а только тремя пулями тридцать восьмого калибра с мягкой насадкой. Первая вошла в нижнюю челюсть справа, порвала шейную мышцу, вошла в спинной мозг и, выйдя через шею, упала на кровать. Вторая вошла в голову возле правого уха и, пробив мозг, застряла в черепе. А третья вошла в левый висок и, пройдя насквозь, застряла чуть выше правого уха. — Как хотите, — повторил я, — а мне все же не верится, что он мертв.
Джек был для меня не просто человеком, с которого брали пример все гангстеры, самым деятельным умом в нью-йоркском преступном мире, а одним из наиболее ярких представителей новой поросли американцев ирландского происхождения, героем Горацио Элджера,[1] Финном Маккулом[2] и Джесси Джеймсом[3] одновременно, тем, кто на собственном опыте доказал, что любой американец способен с помощью пистолета пробиться к славе и богатству. Моим друзьям, которые ставят под сомнение мораль этих несколько необычных мемуаров, я не устаю повторять: «Если вам нравился Карнеги[4] и Кастер,[5] то придется по душе и Джек-Брильянт». В свое время он был почти так же знаменит, как Линдберг,[6] когда тот находился в зените славы. «Самый непредсказуемый рэкетир», — охарактеризовал его нью-йоркский журнал «Америкэн»; «Победитель конкурса «Враг народа», — называла его «Пост»; «Самый обстрелянный человек в Америке», — писала о нем «Миррор».
Неужели кто-то думает, что эти превосходные степени легко ему дались? Ничего подобного. Джек был первопроходцем, создателем первой, по-настоящему эффективной преступной группировки, королем городского преступного мира на протяжении многих лет. Его имя мелькало на страницах всех без исключения бульварных газет — скажете, просто? Он способствовал благородному делу коррупции и порока. Он смочил ссохшуюся гортань миллионов животворной влагой человеческого тепла. Он давал лекарство, которое подымало настроение; делал уколы, снимавшие тревогу. Он помогал людям заявить о себе — и как помогал! И чем же мир отблагодарил его? Ничем. Все, что от него осталось, — это съехавший с постели труп в исподнем; всеми брошенный, одинокий труп.
Это, по всей видимости, и поразило меня больше всего: Брильянт — один; редкое зрелище, невероятное, не укладывающееся в голове событие, горькая ирония. Представьте себе глуховатого мудреца из Помпеи; раскаленная лава стекает с гор, а он, ничего не подозревая, стоит себе, расставив ноги и прикрыв рукой стыд, и мочится украдкой на садовую изгородь. Что ж, он даже не слышал грохота. И ни один археолог никогда не узнает, какие почести выпали этому человеку на земле, каких истин он придерживался, какую любовь снискал и мудрость исповедовал до того мгновения, когда поток лавы увековечил его в качестве Справляющего Нужду. То же и с Джеком-Брильянтом. Пусть бы даже он зарабатывал на жизнь, торгуя туалетной бумагой или бутылками из-под молока, — в любом случае это был оригинальный человек, который заслужил оригинальную эпитафию, даже если эпитафия эта и появилась на полвека позже. Говорю тебе, читатель, это был необыкновенный человек в необыкновенной стране, слияние яркой индивидуальности с ослепительной американской действительностью, с исконно Колумбовым великолепием, осеняющим эту проклятую землю. Джек был для меня загадкой. Общение с ним доставляло мне удовольствие, он умел меня рассмешить. И в то же время нельзя сказать, чтобы я совсем не испытывал страха в присутствии человека, для которого насилие было профессиональным навыком. Да, страх был. Определенно был. Но ведь страх, каким бы мудрым он ни был, — чувство примитивное; я же — по крайней мере, с эмоциональной точки зрения — никогда не считал себя существом примитивным.
Для встречи с Барахольщиком, Пронырой и Флосси я выбрал «Кенмор», потому что если душа Джека присутствует в этом мире, то витает она именно здесь, в этом баре, в старой, давно не используемой комнатушке с облупившейся краской на стенах. Невозможно себе представить, что в двадцатые — тридцатые годы это пустое, заброшенное помещение было ночным клубом «номер один» от Нью-Йорка до канадской границы. Даже во время Великой депрессии здесь приходилось заранее заказывать столик, если вы хотели субботним вечером потанцевать под музыку самых популярных в стране оркестров — Руди Вэлли и Бена Берни, Реди Николса и Расса Моргана, Хэла Кемпа и братьев Дорси, а также всех, кто был до них и после них. Разумеется, Джек, с его громкой славой, в «Кенморе» дневал и ночевал. Так почему, спрашивается, не позвать было туда трех старых друзей, не послушать их воспоминания и не использовать их в моем повествовании?
Первой я позвонил Флосси — с ней нас связывали особые отношения, о чем еще будет сказано. В те дни она была прехорошенькой, похожей на канарейку блондиночкой, нежной, наивной — никогда и не скажешь, что она пользовалась репутацией одной из самых роскошных шлюх к северу от Йонкерса; «Звездная Королева» — так она сама себя величала. «Пэроди-клаб» Барахольщика за несколько лет до этого сгорел, и Барахольщик работал тогда барменом в «Кенморе»; поэтому я и предложил Флосси встретиться именно там и попросил ее связаться с Пронырой. На это Флосси сказала, что Проныра журналистику забросил, но прийти не откажется; он и пришел. В результате мы встретились в «Кенморе», сели за столик, и я стал разглядывать потускневшую от времени настенную живопись Дэвида Литгоу, который изобразил на диптихе сцены охоты. На первой картине восемь всадников в чем-то розовом, в окружении как минимум сорока собак, выезжали из особняка и направлялись в лес; на второй — они уже сидели у огня, пили и смеялись, а один из всадников держал за хвост лисицу. Мертвую лисицу.
— Я сидел на твоем месте, как сейчас помню, — сказал мне Барахольщик, — и видел, как бармен принял у Джека заказ: четыре кока-колы с ромом. Берет он, значит, одну рюмку рома, разливает ее по четырем стаканам и даже не мешает: пей что дают, как говорится. Официант поставил стаканы на поднос, а я бармену и говорю: «Учти, — говорю, — я все видел. Джек-Брильянт — мой друг, чтоб ты знал». Видел бы ты его наглую рожу: позеленел весь. С тех пор я до самой смерти Джека не платил в этом кабаке ни цента.
— Да, его имя имело вес, — сказал Проныра.
— И имеет до сих пор, — добавил я. — Ведь это он свел нас здесь.
И тогда я сообщил, что пишу о Джеке, и они многое в тот вечер мне порассказали — и про самого Джека, и про его жену Алису, и про любовь его жизни, красотку Кики. Была в их рассказах правда, была и ложь, которая, надо сказать, мне пригодилась больше, ведь то, чего не было, — это в истории человека всегда страницы самые яркие.
Моя жизнь переменилась летом 1930 года, когда как-то раз, во второй половине дня, я сидел на втором этаже клуба «Рыцари Колумба», в библиотеке, которая выходила окнами на Клинтон-сквер, что в двух кварталах от «Кенмора». Чтобы убить время, пока соберутся мои карточные или бильярдные партнеры, я читал Рабле, мой личный дар этой библиотеке. Из всех имевшихся здесь книг эта была единственная запрещенная — и единственная, которую я брал читать.
Безделье, которому я предавался, а также книга, что лежала передо мной на столе, навели меня на мысль о том, что существование я веду совершенно бессмысленное и что раблезианская стихия мне бы очень не помешала. И тогда я сказал себе: да, я принимаю приглашение Джека-Брильянта, который позвонил мне утром и пригласил в воскресенье на обед. В то же воскресенье мне предстояло выступить в полиции, на торжественном завтраке в честь первого причастия — в те дни меня охотно приглашали на подобные мероприятия. Ладно, решил я, выступлю — а потом дойду пешком до Юнион-стейшн, сяду в поезд и поеду в Катскилл — надо же узнать, какое может быть дело у загадочного и хладнокровного убийцы к адвокату из Олбани.
Познакомился я с Джеком в 1925 году, когда он со своим братом Эдди собственноручно переправлял спиртное из Канады. Джек даже тогда бывал в «Кенморе», и в тот день он, Эдди и еще несколько человек из его «команды» сидели за соседним от меня столиком и говорили об Эле Джолсоне.[7]
Джеку, судя по всему, Джолсон очень нравился; я также был его поклонником и не без интереса слушал, как Джек с удивлением говорит о том, что, с одной стороны, Джолсону нет равных, а с другой — он ни разу не видел ни одного человека, который бы так любовался собой, как Джолсон. Тут я вступил в разговор и произнес целый монолог. «Он поет, насвистывает, танцует, выдает шутки и репризы — и все это эмоционально, от души, — начал я. — Сколько бы он ни репетировал, все его номера — чистый экспромт. Он так органичен, что не способен сделать ни одного фальшивого хода. Все, что он делает, он делает от себя, той своей сутью, которая уже принесла ему миллион, десять, двадцать миллионов — не знаю, сколько. Это-то в нем и подкупает, и народ готов платить сколько угодно. Подкупают даже его проблемы, ибо они придают его выступлениям разнообразие, пафос, и все это проявляется в его голосе. Абсолютно на всем, что он делает, лежит отпечаток таланта. Да, собой он любуется, но это лишь маска, за которой прячется страх, что все увидят, какая он, в сущности, одинокая, несчастная, облезлая, жуткая гиена, — возможно, он считает, что это и есть его истинный образ, однако не может никому в этом признаться, не погубив свою душу».
Джек ценил красноречие, и в течение часа я пил за его счет. На следующий день он позвонил сказать, что посылает мне шесть литровых бутылок виски, и спросил, не могу ли я сделать ему разрешение на ношение пистолета. Шотландское виски я любил и разрешение сделал.
После этого мы не встречались до 1929 года, когда я защищал Джо Виньолу, проходившего по делу об убийстве в клубе «Высший класс». В результате долгих разговоров с Джо, Джеком и другими я составил себе некоторое представление о происшедшем. Началось все с того, что Бенни Шапиро в восьмом раунде нокаутировал Малыша Мэрфи. Джек, всегда болевший за Бенни, поставил в тот вечер на него пять против семи и выиграл две «штуки».
В разговоре со мной Бенни припомнил, как Джек, войдя после боя к нему в раздевалку, сказал:
— Заезжай вечерком в клуб — отпразднуем твою победу.
— У меня встреча, Джек, — сказал Бенни.
— Бери ее с собой.
— Попробую, но может получиться поздно.
— Мы подождем, — сказал Джек.
Герман Цукман торопился к стойке, когда в клуб «Высший класс» вошел Джек со своей тогдашней подружкой, певичкой Элен Уолш. Раньше единоличным владельцем «Высшего класса» был Герман — теперь же клуб принадлежал на паях Герману и Джеку-Брильянту, решившему, что один Герман «не потянет». Находился клуб на Бродвее, недалеко от Пятьдесят четвертой улицы, на третьем этаже; в клубе имелся джаз-банд из шести человек, к которому в тот вечер присоединился и Джо Виньола, певец, официант и вдобавок скрипач.
Все тридцать столиков возле бара были заняты, несмотря на комендантский час, введенный мэром Уокером, который хотел оградить добропорядочных сограждан от рэкетиров, негодного пива и чудовищной выпивки. Метиловый спирт. Денатурат. Чистейший. Импортированный Джеком из подвалов Ньюарка и Бруклина. Пей — не хочу. Бармены трудились не покладая рук, но было их всего двое, Уолтер Рудолф, бармен со стажем и с больной печенью, и Лукас, человек здесь новый, и они не поспевали. Джек, он был в летнем костюме «палм-бич», скинул пиджак, снял белую соломенную шляпу и, закатав рукава рубашки, пришел барменам на выручку, а Элен Уолш подсела к стойке и стала слушать музыку. «Я влюбленный! Я бродячий влюбленный!» — пел Джо Виньола голосом Джона Гилберта и Оливера Харди. Он отыграл на скрипке припев, а затем побежал разносить напитки.
Коротышка Сол Бейкер, швейцар, сидел у дверей с двумя пистолетами в карманах — один в набедренном, другой в нагрудном — и загадочно улыбался входившим. Вооруженный налетчик, он только что вышел из Синг-Синга и был пригрет Джеком-Брильянтом. «Пусть ни один голодный вор не пройдет мимо моей двери». Только не говорите Солу Бейкеру, что у Джека-Брильянта нет сердца, — он вам все равно не поверит.
В конце стойки сидел Чарли Филетти; как вскоре выяснится, Чарли положил недавно в банк двадцать пять тысяч за один день, часть денег, которые ему, на пару с Джеком-Брильянтом, удалось вытрясти у каких-то маклеров, владевших биржевой конторой и промышлявших сомнительными сделками на фондовой бирже.
— Кто победил? — спросил Джека Филетти.
— Бенни. Нокаутом в восьмом раунде. Малыш не скоро очухается.
— Значит, я проиграл три сотни.
— Ты что, ставил на Мэрфи? — Джек так удивился, что перестал разливать выпивку.
— Ты Бенни доверяешь, а я — нет. И не я один. Многим не понравилось, что он слил Карригану.
— Слил?! Слил, говоришь?
— Я говорю то, что слышал. Мне-то самому Бенни нравится.
— Бенни никому не сливает, запомни это.
— Ладно, Джек, не заводись, я повторяю то, что слышал. Про Бенни говорят, что проиграть его заставить можно, а вот выиграть — нет.
— Не знаю, сегодня все было честно. Если б он сливал, я б на него не ставил. Видел бы ты, как он этого Мэрфи молотил. Живого места на нем не оставил. Мэрфи твой — болван. Руки у него — как сосиски. Бенни его живьем съел.
— Я Бенни люблю, — сказал Филетти. — Но пойми меня правильно: последний раз Мэрфи мне приглянулся. В тот вечер он смотрелся неплохо, я сам видел.
— Ты ничего в этом не смыслишь, Чарли. Не надо тебе на боксеров ставить. Не смыслишь, и все тут. Я правильно говорю, Уолтер? Ведь ни черта не смыслит, а?
— Я за бокс не болею, Джек, — сказал Уолтер Рудолф. — Отучился, пока в тюряге сидел. Последний раз был на боксе в двадцать третьем. Бенни Ленард отделал тогда одного парня, уж и не помню кого.
— А ты, друг? — окликнул Джек Лукаса, нового бармена. — Ты на бокс ходишь? Знаешь Бенни Шапиро?
— Вижу его имя в газетах… По правде сказать, мистер Брильянт, я больше насчет бейсбола…
— Ничего-то вы в боксе не смыслите, — вздохнул Джек. Он посмотрел на Элен. — А вот Элен разбирается, правда, крошка? Скажи им, что ты сказала сегодня, когда мы были на боксе.
— Не хочу, Джек. — Она улыбнулась.
— Давай.
— Мне неловко.
— Плевать. Повтори, что ты сказала, и дело с концом.
— Ладно. Я сказала, что у Бенни получается на ринге не хуже, чем у Джека-Брильянта в постели.
Все сидевшие за стойкой рассмеялись — но не раньше, чем рассмеялся сам Джек.
— Раз так, звание чемпиона ему обеспечено, — сказал он.
Атмосфера в клубе царила приподнятая; несмотря на позднее время, уходить никто не собирался. Джек простоял за стойкой сорок минут, и это ему надоело. В свое время он работал барменом, но владелец клуба заниматься такой работой не обязан. Впрочем, иногда — согласитесь? — бывает приятно делать то, что не обязан. Джек надел пиджак и подсел к Элен. Сунул руку под ее распущенные светлые волосы, обхватил ее за шею и поцеловал. Все отвели глаза — когда Джек целовал на людях своих дам, не смотрел никто.
— Джек тут как тут, — сказал он.
— Я рада его видеть, — отозвалась Элен.
В дверях появился Бенни Шапиро, и Джек, вскочив со своего места, пошел ему навстречу и, обняв за плечи, проводил к стойке.
— Я немного опоздал, — сказал Бенни.
— Где твоя девушка?
— Я встречался с мужчиной. Должен был выплатить страховку.
— Страховку?! Ты одерживаешь победу, ломаешь сопернику нос, а потом идешь платить страховку?!
— За отца. Я и без того уже две недели водил агента за нос. Он ждал. А утром бы страховку аннулировал. Я так понимаю: лучше сразу заплатить, пока все не растратил.
— Чего же ты молчал? Кто этот хрен?
— Все в порядке, Джек. Дело улажено.
— Нет, вы на него посмотрите! — провозгласил Джек, обращаясь ко всем присутствующим.
— Я ж говорю, лично мне Бенни всегда нравился, — сказал Филетти.
— Освободи нам столик, Герман, — сказал Джек. — Бенни пришел.
Герман Цукман стоял за стойкой и считал деньги. Он повернулся к Джеку и с изумлением посмотрел на него:
— Ты же видишь, я занят, Джек.
— Освободи столик, говорю.
— Все столы заняты, Джек. Посмотри сам. Мы и так уже человек тридцать завернули. Если не больше.
— Послушай, Герман, рядом со мной сидит будущий чемпион мира по боксу, он пришел к нам в гости — а ты стоишь и несешь невесть что.
Герман спрятал деньги в сейф под стойкой, а затем освободил один из столиков — пересадил две пары за стойку и поставил им бутылку шампанского.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил у Бенни Джек, когда все сели. — Травм нет?
— Нет, обошлось, голова только немного болит.
— А ты меньше о страховке думай. Нашел из-за чего волноваться.
— Может, у него голова болит, потому что его по голове ударили? — предположил Чарли Филетти.
— Ты тоже скажешь, — усмехнулся Джек. — Да Мэрфи так голову Бенни и не нашел. Искал, искал — и не нашел. Он и собственную жопу не найдет — даже с компасом. Зато Бенни голову Мэрфи нашел. И нос тоже.
— Когда ломаешь противнику нос, это приятно? — поинтересовалась Элен.
— Как вам сказать… — задумался Бенни. — Если серьезно, этого даже не замечаешь. Удар как удар. Иногда чувствуешь — что-то твердое, а иногда — нет.
— Ты что ж, хруста не слышишь? Чего тогда стараться, черт возьми! — буркнул Джек.
Филетти засмеялся:
— Джек любит, чтоб хрустело, верно, Джек?
Джек взмахнул рукой, сделав вид, что собирается отвесить Филетти оплеуху.
— Не зря, значит, говорят: «Не подымай носу — споткнешься», — изрек Филетти и опять засмеялся. — Помню, как богатей один из Техаса, дурак дураком, стал Джека по матери ругать. Здоровый малый, под два метра, но Джек с ним церемониться не стал: берет со стола бутылку, об стену — и рраз ему по голове! То-то смеху было, помнишь, Джек? Сукин сын не понял даже, на каком он свете. Сидит и кровь утирает. На следующий день я ему говорю: «Понял теперь, что бывает, если Джека по матушке ругать?» — а он мне: «Я, — говорит, — извиниться хочу». И протягивает «штуку». «Это, — говорит, — чтоб Джек не сердился». Помнишь, Джек?
Джек улыбнулся.
В клуб вошли братья Риганы, Билли и Тим, — их все знали; дюжие ребята с Лоуэр-Уэст-Сайд, они всю жизнь, с тех пор как поняли, что Господь не зря наделил их физической силой, проработали грузчиками в порту. За глаза Билли называли «Омалоном»;[8] кличку эту он приобрел в семнадцатилетнем возрасте, когда в пьяном угаре бросил несколько каменных плит в осыпающийся кирпичный дом, где сам же и жил. Как показал медицинский осмотр, кровоточащими ссадинами и ушибами по всему телу он не отделался — сломал себе оба плеча. Его брат Тим отличался умом несколько более живым; вернувшись из армии в 1919 году, он сделал открытие, что торговать пивом — работа ничуть не более обременительная, чем грузить корабли, к тому же гораздо более прибыльная. В результате этого открытия Том приобрел пивную, всецело положившись на распространенное мнение, согласно которому, чтобы открыть питейное заведение, нужны одна комната, одна бутылка виски и один клиент.
— Шумная компания, — сказала Элен, когда они вошли.
— Это Риганы, — сказал Филетти. — Не повезло.
— Да, ребята крутые, — согласился Джек, — но ничего плохого в них нет.
— У старшего кулак величиной с арбуз, — сказал Бенни.
— Это Билли, — подтвердил Джек. — Малый не промах. Толстоват малость.
Джек помахал Риганам, и Тим Риган помахал ему в ответ.
— Привет, Джек, как жизнь? — спросил он.
— Каким джином поят в этой дыре? — громогласно спросил Билли у Джо Виньолы. Казалось, сейчас обрушится потолок.
Герман Цукман поднял на него глаза. Посетители с интересом разглядывали Риганов.
— Лучшим английским джином, — ответил Виньола. — Прямо с корабля — специально для запойных, вроде вас.
— Скажи лучше: прямо из таза, в котором Джек ноги моет, — процедил Билли.
— Мы здесь «сучком» не поим, — обиделся Виньола. — Наши посетители получают только чистый продукт. Самогон не варим.
— Не варите — значит, крадете, — гнул свое Билли. Он перевел взгляд на Джека. — Правильно я говорю, Джек?
— Раз говоришь, значит, правильно, Билли, — отозвался Джек.
— С такими разговорчиками и нарваться недолго, — буркнул Филетти.
— Брось, — сказал Джек. — Кто слушает пьяного осла-ирландца?
— Три джина, и чтоб отборный был, — внушительно сказал Билли Виньоле. — И поскорей.
— Одна нога здесь, другая там, — сказал Виньола, закатил глаза, уронил поднос, который держал под мышкой, но в последний момент, у самого пола, поймал его, снова уронил, снова поймал, подбросил в воздух и покрутил на указательном пальце левой руки — жонглер, да и только. Все засмеялись. Все — кроме Риганов.
— Неси джин, черт тебя дери, — сказал Билли Риган. — Тоже мне циркач нашелся. Джин давай.
Джек тут же встал, подошел к столику Риганов, ткнул пальцем Билли в плечо и сказал:
— Какой ты, однако, нетерпеливый. В своем кабаке можешь базарить, сколько влезет, а в чужом наберись терпения.
— Темный он, чего с него взять, — сказал Тим Риган. — Сядь, Джек, не обращай на него внимания. Выпей. Это Тедди Карсон из Филадельфии — познакомься. Мы ему про тебя много рассказывали, ты же сам когда-то в Филадельфии жил.
— Приветствую, Джек, — сказал Тедди Карсон, тоже здоровенный детина. Он пожал Джеку руку с такой силой, что хрустнули суставы. — В Филадельфии тебя ребята часто вспоминают. И Дьюк Глисон, и Ловкач Мейсон. Ловкач говорит, что знает тебя с детства.
— Еще б он не знал. Он мне зуб выбил. С тех пор щербатый хожу.
— Да, он говорил.
— Передай ему привет.
— Обязательно передам.
— Присаживайся, Джек, — сказал Тим.
— Да у меня там компания.
— Зови их сюда — чем больше народу, тем лучше.
Когда Джек вернулся к своему столику, к нему подошел Сол Бейкер.
— Поаккуратней с этими ублюдками, Джек. Хочешь, я их выставлю?
— Все нормально, Сол.
Цирковой номер: коротышка Сол Бейкер укрощает трех слонов.
— Что-то этот горластый мне на нервы действует.
— Не бери в голову.
Джек заявил, что хочет выпить с Риганами.
— Подсядем к ним, — сказал он Филетти, Элен и Бенни.
— Очень надо! — вырвалось у Филетти.
— Если что, я их утихомирю. Ребята они шумные, но мне нравятся. А потом, с ними ведь парень из Филадельфии, у нас с ним общие друзья.
Джо Виньола принес наконец выпивку Риганам, и Джек сделал Герману знак сдвинуть столики.
— И это ты называешь джином? — сказал Билли Виньоле, подымая стакан с виски на свет. — Шутки со мной шутить вздумал? Смотри, доиграешься.
— Джин кончился, — сказал Виньола.
— По-моему, ты ищешь ссоры, — сказал Билли.
— Я ищу не ссоры, а джин, — пошутил Виньола и, засмеявшись, направился к стойке.
— Ну и заведение у тебя, Джек, — прорычал Билли. — Отхожее место.
Герман вместе с официантом придвинули столик Джека к столику Риганов, но сам Джек садиться не торопился.
— Вот что я тебе скажу, Билли, — сказал Джек, глядя на него сверху вниз. — По-моему, ты что-то сегодня разошелся. Я уже говорил, тебе не хватает терпения. Я что, неясно выражаюсь?
— Заткни свою вонючую пасть, сколько раз повторять, — сказал Тим брату, и, когда Билли, кивнув, отхлебнул виски, Джек всех усадил и перезнакомил. Чарли Филетти сидел надувшись. Элен же столько выпила, что ей было совершенно безразлично, где сидеть — лишь бы с Джеком. Джек разговорился было с Тедди Карсоном о Филадельфии, но тут вдруг выяснилось, что все забыли про Бенни.
— Послушайте, — сказал Джек, — я хочу выпить за Бенни, человека, который только что одержал победу и претендует на звание чемпиона мира.
— Бенни, говоришь? — заинтересовался Билли. — А дальше?
— Бенни Шапиро, чурбан, — сказал Тим Риган. — Вот он, перед тобой. Боксер. Джек тебя с ним только что познакомил.
— Бенни Шапиро, — вдумчиво повторил Билли. — Имя-то еврейское. — Он помолчал. — Чтоб еврей был боксером — первый раз слышу.
Все посмотрели на Билли, потом на Бенни.
— Вот бегать евреи умеют, этого у них не отнимешь, — продолжал Билли. — Этот ваш Бенни Карригану слил как нечего делать. Против ирландца такой не годится.
— Ты заткнешься сегодня, Билли? — сказал Тим Риган.
— Подумаешь, Мэрфи! — сказал Бенни, обращаясь к Билли. — Сегодня вечером я его по всему рингу размазал.
— Размазал ты! Расскажи кому-нибудь другому, пархатый!
— Заткни пасть, козел сраный, — не выдержал Джек. — Придурок толстожопый!
— Ты хочешь заткнуть мне пасть? Что ж, попробуй. Может, получится.
С этими словами Билли приподнялся со стула, расставив ноги, но тут Джек выплеснул в него остатки выпивки, а пустым стаканом ткнул в лицо. Билли даже глазом не моргнул; он схватил Джека за руку и, как ребенка, притянул к себе.
Услышав, как Джек выругался, Сол Бейкер выхватил из нагрудного кармана пистолет и стал целиться в Билли. Тим Риган схватил Сола за руку и стал отнимать у него пистолет. При виде оружия женщины завизжали и бросились врассыпную, а мужчины начали переворачивать столы и за ними прятаться. Герман Цукман завопил, чтобы оркестр играл погромче, и посетители стали разбегаться под оглушительную музыку «Джаз-ми-блюз». Элен Уолш попятилась в раздевалку, где уже находились Бенни Шапиро, Джо Виньола и еще четверо. Бармены, все как один, нырнули под стойку.
— Значит, заткнуть мне пасть решил? — сказал Билли, толкнув Джека на стулья. — Попробуй, может, получится.
Тиму Ригану удалось наконец вырвать пистолет у Сола Бейкера, и в это время прозвучал первый выстрел. Стрелял Тедди Карсон. Пуля попала Солу в лоб, чуть выше правого глаза, как раз когда он потянулся ко второму пистолету, лежавшему в набедренном кармане.
Вторым выстрелил Чарли Филетти. Пуля царапнула Билли по черепу и сбила с ног. Филетти выстрелил снова и попал в Карсона, который съехал со стула и свалился под стол.
Джек-Брильянт медленно поднялся, не выпуская пистолета из рук, и смерил взглядом единственного противника, который еще оставался стоять с пистолетом Сола в руке. Джек выстрелил Тиму в живот. Когда Тим упал, он выстрелил вверх, пробив дырку в потолке, а затем, третьим выстрелом, угодил Тиму в лоб. Голова Тима дернулась, и Джек выстрелил в него еще дважды; последние же две пули, трижды перекрутив барабан, он выпустил Тиму в пах, после чего подошел к убитому и посмотрел на него сверху вниз.
Билли открыл глаза, приподнялся, увидел, что брат лежит рядом в луже крови, потряс его за руку и пробормотал «Тимбо», но брат не шелохнулся. Джек ударил Билли рукояткой разряженного пистолета по голове, и тот рухнул снова.
— Пошли, Джек. Надо рвать когти, — сказал Чарли Филетти.
Джек поднял голову и увидел, что на него из раздевалки испуганно смотрит Элен. Лица барменов были цвета их фартуков. Все они не сводили глаз с Джека. Филетти схватил его за плечо и потянул за собой. Джек швырнул пистолет на грудь Билли, и он гулко покатился по полу.
После стрельбы в «Высшем классе» Джек, «самый разыскиваемый человек в Америке», долгое время находился в бегах и в конечном счете обосновался в горах Катскилл. Вряд ли бы я еще раз увидел его, если бы мое участие в деле об убийстве в «Высшем классе» не напомнило ему обо мне — и это при том, что во время слушания дела мы ни разу не встретились лицом к лицу. И вот, в середине лета 1930 года, когда жара стала спадать, а происшедшее в клубе понемногу забываться, Джек, как видно, отыскал меня в каком-то закоулке своей памяти, извлек на свет и пригласил в воскресенье обедать.
— Прости, — сказал он мне по телефону, — с тех пор как мы разговорились тогда в «Кенморе», прошло немало времени, и я запамятовал, как ты выглядишь. Я пошлю за тобой шофера, но как он тебя узнает?
— Я похож на святого Фому Аквинского, — ответил я. — На голове у меня белая шляпа с черной лентой. Видавшая виды шляпа. Такая бросается в глаза сразу.
— Приезжай пораньше, — сказал он. — Я хочу кое-что тебе показать.
Джо Фогарти (по кличке Лихач) ждал меня на вокзале в Катскилле.
— Эдди-Брильянт? — спросил я, увидев его.
— Нет, — ответил он. — Эдди умер в январе. А я — Фогарти.
— Ты похож на него как две капли воды.
— Все говорят.
— Ты шофер мистера Брильянта?
— Джека. «Мистером Брильянтом» его не зовет никто. Да, шофер. И не только шофер.
— Ты, я вижу, ему предан.
— Вот именно, предан. Джек ценит преданность больше всего. Все время об этом говорит.
— Что ж он говорит?
— «Приятель, — говорит, — мне надо, чтобы ты был мне предан. А не будешь — шею сверну».
— Сказано недвусмысленно.
Мы сели в сделанный на заказ двухцветный серо-зеленый «кадиллак» Джека с белобокими автопокрышками и пуленепроницаемыми стеклами, бронированными панелями и потайными отделениями, где хранились пистолеты и ружья. О существовании этих отделений я узнал, впрочем, лишь через год, когда оттуда однажды ночью, в недобрый час, Джек выхватил пистолет. Теперь же я обратил внимание лишь на сиденья из черной кожи да на обшитую деревом приборную доску с бесконечным количеством каких-то неизвестных мне кнопок и датчиков.
— До дома Джека далеко? — спросил я.
— Мы к Джеку не домой едем, он ждет нас на ферме у Бьондо.
— Уж не Джимми ли это Бьондо?
— Вы знаете Джимми?
— Встречались как-то раз.
— Всего один раз? Повезло вам. Недоумок. Недавно с дерева слез.
— Да, и у меня сложилось такое же впечатление. Я встретил его в суде, когда слушалось дело об убийстве в «Высшем классе». Мы с ним обменялись мнениями о моем подопечном Джо Виньоле.
— Джо. Бедняга Джо. — И Фогарти печально улыбнулся. — Есть люди, которым хоть по четыре руки и ноги дай — а все равно не везет.
— Я вижу, ты знал Джо неплохо.
— Когда я был в Нью-Йорке, я ходил в «Высший класс» еще до того, как познакомился с Джеком. Отличное местечко было. До кризиса, я имею в виду. Весело, пьяно, девочки. Я там со своей женой познакомился — мисс Печаль 1929 года.
— Так ты женат?
— Был. Через четыре месяца разошлись. Эта дамочка самого Иисуса Христа из себя выведет.
Когда Фогарти отъехал от станции и направился на запад, в сторону Восточного Дарема, где жил Джимми Бьондо, не было еще и двенадцати. В моем мозгу роились образы Катскилла: и старый Рип Ван Винкль, который, доживи он до наших дней, торговал бы сейчас из-под полы яблочной водкой, а не напивался бы ею; и эти старые голландцы с их волшебными кеглями и джином, от которого впадаешь в забытье; и всадник без головы, что скачет, точно призрак, через Сонную лощину и бросает свою голову в дрожащего от страха Йхобала.[9] Горы Катскилл производили на меня магическое действие своими историями, а также своей красотой; я наслаждался ими, хотя и чувствовал неприятное посасывание под ложечкой: как-никак мне предстояла встреча с одним из самых опасных людей Америки. Мне. Адвокату из Олбани.
— Представляешь, всего два с половиной часа назад я беседовал с целым взводом фараонов.
— Фараонов? Не знал, что в Олбани фараоны по воскресеньям работают.
— Это был торжественный завтрак по случаю первого причастия. Меня пригласили выступить, и я рассказал им несколько поучительных историй, а затем взглянул на их вымытые шеи и до блеска начищенные пуговицы и объяснил, что они — наше главное оружие в борьбе за спасение нации от самого страшного врага в ее истории.
— Какого врага?
— Бандитизма.
Фогарти не засмеялся. На этот раз чувство юмора ему изменило.
Фогарти был единственным человеком из компании Джека, кто не боялся сказать мне, что у него на уме. В нем была наивность, которая превосходила весь ужас, весь страх, все бесчестные дела. И наивность эту культивировал в нем Джек. До поры до времени.
Фогарти рассказал мне, что ему было одиннадцать лет, когда он нащупал свое слабое место. Этим слабым местом был нос. Стоило кому-то ударить ему в драке по носу, как нос начинал кровоточить, а сам Фогарти от вида крови — блевать. Пока он блевал, противник избивал его до потери сознания. Поэтому Фогарти старался уличных драк избегать, когда же это было невозможно, он вставлял в нос вату, которую всегда носил с собой. В драках он редко выходил победителем, однако, разобравшись со своим носом, блевать перестал.
Когда мы познакомились, ему было тридцать пять лет и он только-только вылечился от туберкулеза, которым заболел на последнем курсе колледжа. У Фогарти была пуританская жилка, которая плохо сочеталась с католической церковью, однако книги он читал, любил Юджина О’Нила и мог даже порассуждать о Гамлете, поскольку в свое время сыграл в школьном спектакле Лаэрта. Джек использовал его в качестве шофера, но доверял ему и деньги — Фогарти вел всю «пивную бухгалтерию». Он постоянно был при «хозяине» — в этом, собственно, и состояла его основная обязанность. Он был похож на Эдди, а Эдди умер от туберкулеза.
С Джеком он познакомился, когда работал барменом у Чарли Нортрепа. Сидя по разные стороны стойки принадлежавшего Нортрепу придорожного бара, они разговорились и друг другу понравились. История Джека пришлась Фогарти по душе. В Катскилле Джек был человек новый, и его все интересовало. Что собой представляют местный шериф и судьи? Они бабники? Игроки? Педерасты? Пьяницы? Или просто охочи до денег? Кто еще занимается пивным бизнесом в горах, кроме Нортрепа и братьев Клементе?
Фогарти ответил Джеку на все вопросы, и Джек, подарив ему пистолет тридцать второго калибра с отделанной жемчугом рукояткой, который раньше принадлежал Эдди, уговорил его уйти от Нортрепа и перейти к нему. Фогарти носил пистолет незаряженным — поэтому угроза от него исходила ничуть не больше, чем от «булыжника» весом в сто граммов.
«Вы даже не представляете, ребята, какое грозное оружие вас охраняет, — шутил Фогарти. — Булыжник весом в сто граммов».
— Не хочу соваться в серьезное дело, — объяснил он Джеку, беря у него пистолет.
— А от тебя этого и не требуется, Лихач, — сказал ему Джек. — Не прошу же я своего портного лечить мне зубы.
Такая постановка вопроса полностью устраивала Фогарти. Ведь теперь крутые ребята, с которыми он имел дело, не представляли для него никакой опасности. Не подерешься — нос не расквасят.
Фогарти свернул на узкую грязную дорогу, которая сначала петляла по холмам, а затем, выровнявшись, спустилась на окруженное деревьями плато. Джимми Бьондо занимал старый белый фермерский дом с зелеными ставнями и зеленой, обшитой кровельной дранкой крышей. Стоял дом в конце аллеи, а из-за него, высокого, красивого, выглядывал некрашеный, покосившийся амбар.
На открытой веранде виднелись три человеческие фигуры; все три качались в креслах-качалках; лиц из-за развернутых газет видно не было. Когда Фогарти остановил машину на лужайке перед домом, все три газеты опустились одновременно, и Джек, вскочив первым, сбежал по ступенькам мне навстречу. Женщина, Алиса, опустила газету на колени и посмотрела на меня с улыбкой. Третьим сидевшим на крыльце был Джимми Бьондо, владелец дома; сам он, впрочем, здесь больше не жил, а дом сдавал Джеку. Он оторвался от Болвана Энди[10] и оглядел меня с ног до головы.
— Добро пожаловать в земной рай, Маркус, — сказал Джек. Он был в белых парусиновых брюках, бело-коричневых штиблетах и в желтой шелковой рубашке. Песочного цвета блейзер висел на спинке его кресла-качалки.
— Земной рай, говоришь? — переспросил я. — А Фогарти сказал, что этот дом принадлежит Джимми Бьондо.
Джек засмеялся; улыбнулся и Джимми. Если это можно назвать улыбкой.
— Нет, вы только на него посмотрите! — сказал Джек жене и Джимми. — Адвокат — и с чувством юмора. Я же говорил, что он молодец.
— Против овец, — вновь пошутил я.
Джек засмеялся опять. Ему явно нравилось, как я шучу. А может, его забавляли не мои остроты, а я сам или моя смешная старая шляпа. Стоило Фогарти эту шляпу увидеть, как он меня сразу узнал. В том месте, где я за нее брался, спереди, на тулье и на полях, она совершенно выцвела, поля по краям загнулись, а черная лента кое-где отстала и перекрутилась. Тем не менее это была моя любимая шляпа. Люди не понимают, что для некоторых старое, привычное так же ценно, как новое. Когда Алиса, спустившись по ступенькам, подошла ко мне и задала традиционный вопрос: «Вы завтракали?» — я приподнял в знак приветствия шляпу и ответил:
— Не то слово. Меня угощали католической яичницей и ирландским беконом часа три назад, на торжественном завтраке в честь первого причастия.
— Мы тоже только что вернулись из церкви, — сказала Алиса.
— Да ну? — Впрочем, я не сказал «Да ну?». Я повторил свою речь о бандитизме как о самом опасном враге нации. Джек слушал без тени улыбки, и я про себя подумал: «Господи, неужели и этому тоже отказало чувство юмора?»
— Я тебя понимаю, — сказал он наконец. — От этого врага погибли мои лучшие друзья… — И тут он улыбнулся едва заметной улыбкой, которую можно назвать кривой, или проницательной, или ядовитой, а то и зловещей. Я, во всяком случае, расценил ее именно так, а потому рассмеялся своим коронным адвокатским смехом. Смехом, который все газеты Олбани окрестили «громогласным» и «заразительным» и благодаря которому фраза, брошенная Джеком, воспринималась шуткой года.
Джек встал и потянулся — электрическая дуга, молния, взметнувшаяся над верандой. Тут только я понял, что в этом человеке течет какая-то другая, не такая, как у меня, кровь. Разворот плеч, рисунок рта, цепкие пальцы — все в нем жило какой-то особой жизнью. Ударяя вас, похлопывая по щеке или по плечу, тыкая в шутку кулаком в бок, он, чтобы предотвратить взрыв, словно бы освобождался от электричества, передавал его вам, заряжал вас собой — хотели вы того или нет. Чувствовалось, что внутри у него что-то происходит, какое-то внутреннее горение, и огонь этот вот-вот перекинется на вас, вспыхнет и в вашей собственной душе.
Мне это нравилось.
Все лучше, чем сидеть в библиотеке или играть в карты.
Я поднялся по ступенькам и, обменявшись рукопожатиями с Бьондо, сказал ему, что счастлив встретиться снова. Он ответил мне кивком головы и подрагиваньем ноздрей (каждая подрагивала на свой лад), что я расценил как особое расположение. Джимми похож был на гигантскую личинку, на отвратительную жабу с пудовыми веками и необычайно подвижным носом, который жил совершенно самостоятельной жизнью. Его фигура представляла собой сферическую поверхность; что было внутри, неизвестно; очень возможно, что под чесучовой спортивной рубашкой цвета свежей лососины скрывались не кожа и кости, а дешевый фарш, козлиные уши и свиные пятачки. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы сказать: «Это убийца», но убийцей Джимми не был. Он был рангом повыше.
— Как там твой дружок Джо Виньола? — спросил он и засмеялся кладбищенским смехом, заухал, точно филин: «Ух-ух-ух».
— Дело идет на поправку, — солгал я. (Джо был совершенно не в себе.) Доставлять удовольствие Джимми Бьондо я был не обязан.
— Козел, — буркнул Джимми. — Козел, козел, козел.
— Он никому не причинил зла, — сказал я.
— Козел, — повторил Джимми, покачав головой и издав звук, похожий на вой сирены. — Козел со скрипкой. — И он визгливо захохотал.
— Мне так жалко его семью, — сказала Алиса.
— Свою пожалей, — сказал Джек. — Этот сукин сын на нас на всех стучал.
— Кого хочу, того и жалею, — с затаенной злостью сказала Алиса, что для меня явилось полнейшей неожиданностью. И это говорит жена Джека-Брильянта? С другой стороны, не возьмет же он в жены овцу? Я-то думал, что он подчинит себе любую женщину, с которой пожелает жить вместе. Разве мы не знаем по кино, что одной увесистой оплеухи достаточно, чтобы женщина поняла, «кто здесь хозяин»? «Враг народа», фильм Кэгни[11] со знаменитой семейной сценой, объявили в газетах Олбани «картиной из жизни Джека-Брильянта». Если верить анонсам, в фильме описывались его последние проделки: «Об этом вы прочли вчера на первой странице нашей газеты. В фильме — подробности», и т. д. Но, как и все, что «имело отношение к Джеку в кино», этот фильм не имел к Джеку никакого отношения.
Когда тема Джо Виньолы была исчерпана, Джимми несколько раз хмыкнул («Ух-ух-ух»), встал и объявил, что ему пора. Фогарти должен был доставить его на другой берег Гудзона, где он сядет в поезд до Манхаттана. О чем они говорили с Джеком, сидя воскресным утром на веранде, мне, естественно, не докладывали, а сам я не допытывался. Много позже я узнал, что они были в каком-то смысле партнерами.
После отъезда Джимми мы разговорились, и Алиса сказала, что утром была с Джеком на мессе в церкви Сердца Христова в Кейро, куда она — а иногда и он — ездила по воскресеньям, что Джек дал деньги на новый орган и однажды летом привез туда Техасца Гинана на благотворительный обед на свежем воздухе и что он собирается привезти Эла Джолсона, и т. д. Словом, я узнал для себя немало нового.
В это время к веранде, на которой мы сидели, подошел старый негр.
— Машина готова, масса Джек, — сказал он.
Машина?! Какая еще машина? И сколько их у него? Значит, он хотел продемонстрировать мне какую-то машину?
— Хорошо, Джесс, — сказал Джек, — сейчас идем. А ты пока принеси нам сюда на веранду две бутылки виски и две шампанского.
Джесси кивнул и медленно пошел прочь. Седой, сутулый, он выглядел стариком, на самом же деле ему было не больше пятидесяти. Родом он был из Джорджии, где проработал всю жизнь — сначала в поле, а потом на конюшне. С Джеком его познакомил в двадцать девятом году коннозаводчик из Джорджии, который привез Джесси с собой в Черчилл-Даунз, где использовал в качестве конюха. Оказалось, что в Джорджии Джесси гнал самогон, и Джек тут же предложил ему сотню в неделю с последующим повышением зарплаты в восемь раз, если тот, с двумя сыновьями-подростками и без жены, поедет с ним на север и будет работать водопроводчиком на перегонном кубе для производства яблочной водки; дистиллятор являлся совместной собственностью Джека и Бьондо и с тех пор бесперебойно работал день и ночь в глухом лесу, в четверти мили от того кресла-качалки, в котором я сейчас мирно покачивался.
Итак, старик отправился за виски и шампанским, а я попытался угадать, какое развлечение меня ожидает. Но тут Алиса посмотрела на Джека, Джек — на меня, а я — на них обоих, раздумывая, что бы эти молчаливые взгляды могли значить. И тогда Джек задал мне сакраментальный вопрос:
— Ты когда-нибудь из пулемета стрелял, Маркус?
Мы направились к покосившемуся амбару, в котором, как выяснилось, был оборудован превосходный винный склад; имелись здесь и холодильные установки для пива, и обшитое сучковатой сосной хранилище для вина и шампанского, и просторная крытая стоянка, где без труда размещались три грузовика, — при этом напрочь отсутствовали сено, мухи, амбарный запах, а также коровьи и куриные экскременты.
— Нет, — ответил я Джеку на его вопрос, когда мы еще сидели на веранде. — В отношении пулеметов я девственник.
— Что ж, пора тебе с девственностью расставаться, — сказал Джек и, пританцовывая, словно приглашая меня и Алису следовать за ним, сбежал вниз по ступенькам и повернул за угол.
— Он помешан на пулеметах, — пояснила Алиса. — Ждал вас, чтобы вместе попробовать. Впрочем, если не хотите, можете не стрелять — мало ли что ему на ум взбредет.
Я кивнул: дескать, да, потом отрицательно покачал головой — нет, пожал плечами и, по-видимому, выглядел в этот момент глупейшим образом. Мы с Алисой пересекли лужайку и подошли к амбару, где Джек, приподняв доску пола, вытаскивал из тайника пулемет Томпсона и несколько ящиков патронов к нему.
— Новенький, вчера только из Филадельфии, — сказал он. — Не терпится его испытать. — Джек сдвинул магазин, зарядил его и поставил на место с тем знанием дела, которое сразу бросается в глаза даже дилетанту. — Я слышал, один парень барабан за четыре секунды заменяет, — сказал он. — Может пригодиться. В трудную минуту.
Он встал и направил ствол в дальний конец амбара, где к глухой стене была прибита мишень (Джесси имел в виду не «машину», а «мишень» — только теперь сообразил я.) — чей-то портрет и подпись «Голландец Шульц».
— Я несколько лет назад пару сотен таких картинок напечатал, — пояснил Джек. — Тогда мы с Шульцем не в ладах были. Он и в жизни такой жадный хер. Это я сам рисовал.
— А сейчас ты с ним ладишь?
— Да, у нас опять мир. — И с этими словами он выпустил в Шульца длинную очередь. Две-три пули попали в лоб. — Чуть в сторону, — заметил Джек. — Но ему бы хватило и этого.
— Дай я попробую, — сказала Алиса.
Она забрала пулемет у Джека, который расстался с ним крайне неохотно, и тоже выпустила длинную очередь, изрешетив всю стену и не попав в мишень ни разу. Во второй раз она попала в край рисунка, но сам Шульц остался невредим.
— Из винтовки у меня лучше получается.
— А еще лучше — со сковородой, — сказал Джек. — Пусть Маркус попробует.
— Это не по моей части… — попытался отговориться я.
— Брось. Другой возможности у тебя может не быть — если, конечно, не пойдешь ко мне работать.
— И потом, я ничего не имею против мистера Шульца.
— Ничего, он не обидится. Кто в него только не стреляет.
Джек вложил мне в руки пулемет, и я прижал его к груди, как арбуз. Смех, да и только. Правую руку я положил на рукоятку, левой стиснул вторую ручку, а приклад вогнал себе под мышку. Нелепо. Неудобно.
— Чуть повыше, — сказал Джек. — Упри в плечо.
Я потрогал курок и поднял ствол. Зачем? Скользкий, холодный. Направил дуло на Шульца. Воскресное утро. Тело Христово еще до конца не переварено, память о молитве и святом беконе еще не сошла с языка. Я прижал пальцем курок, упер в плечо ствол. Привычное чувство. Уютное ощущение прижатого к груди оружия. Вспоминается служба в армии, детские игры «в войну». Нажимай же, идиот.
— Черт возьми, Маркус! — крикнул Джек. — Не тяни! Жарь!
И в самом деле — как ребенок. Блюду нравственность. Действует, видать, ирландская католическая магия: рука не поднимается стрелять в настенное изображение. Благослови меня, святой отец, ибо я согрешил. Я выстрелил в изображение мистера Шульца. И попал, сын мой? Нет, отец, промахнулся. Во искупление греха, сын мой, прочти два раза молитву и выстрели в этого ублюдка еще раз.
— Ну же, Маркус! — не выдержала Алиса. — Он не кусается.
Рядовая женского вспомогательного корпуса, член благотворительного общества Молитвы и Поста, сегодня, после утренней мессы, приняла участие в экскурсии с пулеметом. В экскурсии участвовал также адвокат из Олбани. Какая же огромная дистанция между Маркусом и Джеком-Брильянтом. Тысячелетия психологии, культуры, опыта, развращенности. Человек постепенно, посредством естественного отбора, становится изнеженным, мягкотелым. Стал бы я его защищать если бы в амбар ворвались гангстеры? В суде же я защищаю таких, как он. Или суд — дело другое? Имеет ли Джек право на правосудие, свободу, жизнь? Значит ли это, что мы отличаемся только способом защиты? Какое же ничтожество этот Маркус, если изобретение мистера Томпсона повергло его в такую растерянность?!
Я спустил курок. Пули взрывались у меня в ушах, в руках, в плечах. В крови и в мозгу. Блевотина смерти заставила меня содрогнуться всем телом, даже мошонкой.
— Неплохо, чуть выше правого уха, — похвалил меня Джек. — Попробуй еще.
Я выпустил еще одну очередь. Теперь я чувствовал себя увереннее. Никакой судороги. Все просто, легко. Снова прицелился. Выстрелил.
— Попал. В яблочко — то бишь в глаз. Поздравляю с потерей девственности. Лучше поздно, чем никогда. Могу взять тебя на работу — из пулемета стрелять.
Джек потянулся к пулемету, но я не выпускал его из рук — я вдруг почувствовал себя другим, обновленным. Сделай что-нибудь новое — и ты почувствуешь себя обновленным. Как интересно стрелять из пулемета. Я выстрелил еще раз — и изрешетил Шульцу рот.
— Нет, ты погляди, — только и сказал Джек.
Я отдал ему пулемет, и он посмотрел на меня. Вот так-то! Уличный забияка, мальчишка отправил в нокаут профессионала. В первом раунде!
— Как это тебе удалось, черт возьми? — спросил Джек.
— Глазомер, — скромно ответил я. — Вот что значит в бильярд играть.
— Я потрясен, — сказал Джек. Он еще раз с изумлением посмотрел на меня и прицелился. Но потом раздумал. А вдруг промахнется? Он — и промахнется. — Хватит на сегодня. Пошли перекусим и выпьем за твою меткость.
— Нашел за что пить, — возразила Алиса. — Давайте выпьем за что-нибудь более важное, за погожий день, например, или за жаркое лето, или за то, что у нас появился новый друг. Ведь ты наш друг, да, Маркус?
Я улыбнулся Алисе, давая этим понять, что, да, я ее друг, ее и Джека. Я и был тогда их другом, да, конечно, был. Я испытал живейшую симпатию к этой парочке, ведь только что она познакомила меня с существом, которое плюется смертью, изрыгает ее, харкает ею. Полезное знакомство, нечего сказать.
Мы вернулись в дом; Фогарти сидел на веранде и читал «Крэзи-Кэт».
— Я слышал стрельбу, — сказал он. — Кто победил?
— Маркус, — ответила Алиса.
— Я угодил мистеру Шульцу прямо в рот — если это можно назвать победой.
— Поделом ему. Неделю назад этот подонок замочил в Джерси моего двоюродного братишку.
Таким образом, совершив моральное падение, я получил моральную поддержку, отчего испытал радостное возбуждение и вновь почувствовал себя в этот великолепный воскресный день уютно и привольно.
Мы сели в машину и поехали домой к Джеку. Мы с Алисой — на заднем сиденье, Джек — впереди, рядом с Фогарти. Алиса сообщила мне, что будет на обед: жареное мясо с печеной картошкой («Ты любишь мясо? Джек обожает!»), спаржа из их собственного сада (ее выращивает Таму, садовник-японец) и яблочный пирог, испеченный Корделией, чернокожей служанкой.
Розовое летнее платье так обтягивало Алису, что казалось, стоит только Джеку дать знак, как она немедленно из него выскочит. Вся — любовь, вся — пышность, вся — спелость; упадет на постель, или на траву, или на него и будет принадлежать ему — возьми меня, всю. Яблоневый аромат, листья, синее небо, белые простыни; твердые красные соски, полные ягодицы, упоительная влажность в промежности, теплые влажные губы, рассыпавшиеся волосы, неистовая страсть, восторг, чудо — и после каждого раза легкость такая, что кажется: взбежишь на любую гору.
Хороша.
Когда мы приехали, Бычок (полное имя Мендель (Бык) Файнстайн), постоянный кадр, спал на веранде. Бычок был штангистом с бычьей шеей и без задних зубов; он отсидел четыре года за вооруженное ограбление обувного магазина. Такой большой срок Бычку дали потому, что он не только прихватил всю обувь с полок, но и снял туфли с самой продавщицы. И это ему припомнили.
Как только в замке повернулся ключ, Бычок тут же вскочил с дивана. На веранде стояла серебряная клетка с двумя канарейками, и Алиса, по дороге на кухню, остановилась возле клетки с ними поворковать. Когда она вышла, Фогарти сел на диван рядом с Бычком, который знаками показал Джеку, чтобы тот подошел поближе.
— Мэрион звонила. С полчаса, — прошептал он.
— Сюда?! — Джек был явно недоволен.
— Да. Хочет сегодня с тобой увидеться. Говорит, по важному делу.
— Проклятье, — проворчал Джек и прошел в гостиную, а оттуда, перескакивая через ступеньки, побежал наверх. Я остался на веранде с его «мальчиками».
— Мэрион — его подружка, — шепнул мне Фогарти, словно желая удовлетворить мое любопытство. — Видишь этих канареек? Одну он называет Алисой, другую — Мэрион.
Бычок счел сказанное верхом остроумия и расплылся в широченной улыбке, а я, предоставив ему и Фогарти посудачить о личной жизни хозяина, вошел в гостиную. Вкус Алисы чувствовался во всем: в мягкой, обтянутой мохером мебели, в журнальном столике орехового дерева, в настольных лампах с завернутыми в целлофан абажурами, в пышном персидском ковре, который обошелся бы Джеку в целое состояние, если б он его не украл или не купил по дешевке с рук, — хотя роскошь Джек любил, тратиться на нее он особого желания не испытывал. Что же касается мебели, то ее он предоставил выбирать Алисе: все, что Джек приносил в дом сам, его супругу большей частью не устраивало. Стены были увешаны календарями в рамках и иллюстрациями на сюжеты Священного Писания. Например, рисунок сепией: Мадонна возвращается с Голгофы, а также объятое пламенем Сердце Христово, над которым вздымается крест. Одна стена была затянута великолепным синим шелком — память о том времени, когда Джек грабил склады и поезда. На маленькой книжной полке, забитой сочинениями Дзейна Грея и Джеймса Оливера Кервуда,[12] в глаза мне бросились три книги: Рабле, энциклопедия франкмасонства и втиснутая между ними Библия Дуэ.[13]
Когда Джек спустился, я спросил его про книги. Франкмасонство? Да, он масон.
— Полезно для бизнеса, — пояснил он. — Ведь с этими протестантами каши не сваришь. Держат денежки под замком.
А Рабле? Джек снял книгу с полки и погладил ее.
— Мне ее подарил один адвокат, когда в 1927 году я влип в историю. («История» заключалась в том, что люди Лепке устроили засаду, убили Малыша Оги Оргена и выпустили три пули в Джека.) Потрясная книга. Ты читал? По-моему, этот Раблей малость не в себе.
Я сказал, что эту книгу знаю, но на совпадения обращать его внимание не стал: Рабле ведь был не только у Джека, но и в библиотеке клуба «Рыцари Колумба», где я принял решение сюда приехать; кроме того, эту книгу подарил ему не кто-нибудь, а адвокат. Решил, что скажу об этом как-нибудь в другой раз, в более спокойной обстановке. А то получится, что я все это нарочно выдумал — специально, чтобы ему польстить.
Алиса услышала из кухни наши голоса и вошла в гостиную прямо в фартуке.
— Эти чертовы масоны, — сказала она. — Не могу отучить его от этого вздора.
Чтобы ее позлить, Джек повесил наверху, в уборной картину с изображением всевидящего ока внутри треугольника — высшее божество в причудливом масонском представлении. Тема, на которую заговорила Алиса, вызывала, как видно, частые споры между супругами.
— Он смотрит на тебя, Алиса, — сказал ей Джек, — даже когда ты писаешь.
— Мой Бог не смотрит на меня, когда я писаю, — отпарировала Алиса. — Мой Бог — джентльмен.
— Твой Бог, если я правильно понимаю, — это два джентльмена и птичка в придачу.
Он открыл Рабле и начал читать, подойдя к дверям кухни, чтобы Алиса слышала. Читал он о прибытии Гаргантюа в Париж, о том, как он снял колокола Нотр-Дам на бубенцы для своей гигантской кобылы, а также о том, как Гаргантюа уселся на башни собора, взирая сверху на собравшуюся толпу. И тогда он решил напоить их вином.
«С этими словами он, посмеиваясь, отстегнул свой несравненный гульфик, — прочел Джек с притворной напыщенностью, голосом высоким, подрагивающим от волнения, — извлек оттуда нечто и столь обильно оросил собравшихся, что двести шестьдесят тысяч четыреста восемнадцать человек утонули, не считая женщин и детей».[14]
— Господи, Джон, — сказала Алиса, — и как ты можешь читать такое?
— «Оросил собравшихся», — повторил Джек. — Вот мне бы так! — И, не выпуская книгу из рук и снова обращаясь ко мне, он сказал: — Не удивляйся, что она назвала меня «Джон». Мое полное имя: «Джон Томас Брильянт». Звучит? — И он громко рассмеялся.
Джек бросил книгу на диван, быстрым шагом вышел на веранду, спустился к машине и вернулся с двумя бутылками шампанского. Поставил обе бутылки на журнальный столик и достал из буфета четыре бокала.
— Алиса, Лихач, шампанского хотите?
Оба ответили «нет». Бычку же Джек и предлагать не стал. В самом деле, зачем тратить шампанское на человека, который с большим удовольствием выпьет средство от пота?
Джек налил шампанского мне и себе.
— За плодотворное сотрудничество в рамках закона, — провозгласил он.
«Изящно выражается», — подумал я и сделал глоток, а он осушил свой бокал целиком и тут же наполнил его снова. Содержимое второго бокала исчезло так же быстро, как и первого, за вторым последовал третий — за одну минуту Джек управился с тремя бокалами.
— Пить хочется, — объяснил он. — Шампанское — самое оно!
Джек явно переигрывал. Он допил третий бокал и уставился на меня. Я пил маленькими глотками и рассказывал, что бывает, если выпить дешевого шампанского.
— Прости, что перебиваю, — сказал он, терпеливо дождавшись, пока я сделаю паузу. — Ты пройтись не хочешь? Погода сказочная, а мне хотелось показать тебе окрестности.
Мы вышли через заднюю дверь, зашагали вдоль протекавшей параллельно дороге речушки, дошли до того места, где она сужалась, перепрыгнули на противоположный берег и, ступая по ковру из сосновых иголок, погрузились в тишину и прохладу леса. Лес был совсем еще молодой: старые деревья давно уже повалили, а молодые — сосны, березы, клены, ясени, — высокие, но еще не широкие в обхвате, трогательно тянулись к солнцу. Кошка по имени Пуля бежала следом за Джеком, точно хорошо обученная собака. Жила она на улице и к нам присоединилась, когда мы спустились с заднего крыльца, где она уже давно вяло играла с полумертвой белкой, у которой, впрочем, хватало еще сил и ума отбегать в сторону всякий раз, когда Пуля обнажала зубы. Но белка была уже в возрасте, и нередко прыжок Пули заставал ее врасплох.
Джек шел быстро, почти бегом, с кошачьей ловкостью перепрыгивая через поваленные деревья, карабкаясь в гору, спотыкаясь, но так ни разу и не упав. Он то и дело поворачивал голову, чтобы проверить, поспеваю ли я, и всякий раз делал мне один и тот же знак: правой рукой, сгибая пальцы в суставах от себя ко мне — «давай поторопись». Он ничего не говорил, но даже сейчас я помню этот его жест и тревожный взгляд. В эти минуты он ни о чем не думал, кроме меня, цели нашего путешествия и тех препятствий, которые ему и кошке приходилось преодолевать: сгнившего бревна, камней и валунов, сухостоя, поваленного дерева — незахороненных покойников леса. Тут впереди показалась просека, и Джек, поджидая меня, остановился. Он показал пальцем на луг, который издали похож был на приподнятое золотое яйцо, и в центре, точно перевернутая вверх ногами ножка огромного желтого гриба, одиноко возвышалась высохшая яблоня; за яблоней на пригорке стоял старый дом. Туда, по словам Джека, мы и направлялись.
Теперь Джек шел рядом со мной; он успокоился — то ли оттого, что лес кончился, то ли от вида дома; во всяком случае, больше он не торопился, его взволнованное лицо разгладилось.
— Почему ты приехал? — спросил он, и тут только я заметил, что на губах у него играет улыбка.
— Ты меня пригласил. И потом, мне было интересно. Мне и сейчас интересно.
— Я думал, может, уговорю тебя на меня поработать.
— Адвокатом или пулеметчиком?
— Может, думал, ты откроешь в Катскилле филиал своей конторы.
Это меня рассмешило. Еще не сказал, что ему от меня нужно, а уже зазывает к себе под крылышко.
— Не имеет смысла, — сказал я. — В Олбани у меня практика. И будущее тоже.
— И какие ж у тебя планы на будущее?
— Политика. Может, конгресс — если повезет. Тут, кстати, нет ничего сложного. Аппаратные игры.
— На Ротстайна работали два окружных прокурора.
— Ротстайна?
— Арнолд Ротстайн. В свое время я сам у него работал. В его распоряжении был целый взвод судей. Почему ты достал мне разрешение на ношение оружия?
— Просто так. Без всякой задней мысли.
— Ты же знал, что я не пай-мальчик.
— Мне это ничего не стоило. Мы хорошо пообщались тогда в «Кенморе», и после этого ты еще послал мне виски.
Он похлопал меня по плечу. Как током дернуло.
— Признавайся, в душе ты вор, так ведь, Маркус?
— Нет, воровать — не по моей части. Но грешки за мной водятся. Развратник, бездельник, вольнодумец, обжора, нарцисс — и горжусь этим. Это мне ближе, чем воровство.
— Я дам тебе пять сотен в месяц.
— И что я должен буду за это делать?
— Быть под рукой. Оказывать юридические услуги. Решать все вопросы с дорожной полицией. Вызволять моих ребят из тюрьмы, когда они напьются или будут дебоширить.
— И сколько ж у тебя ребят?
— Пять-шесть. Иногда набирается человек двадцать.
— И это все? Не самая тяжелая работа на свете.
— Сделаешь больше — больше получишь.
— Что, например?
— Например, придется решать кое-какие денежные вопросы. Мне сейчас надо открыть счета еще в нескольких банках, а светиться не хочется.
— Короче, ты хочешь, чтобы на тебя работал юрист.
— У Ротстайна был Билл Фэллон. Он платил ему еженедельную зарплату. Знаешь, кто такой Фэллон?
— Еще бы, в Штатах нет ни одного адвоката, который бы не знал, кто такой Фэллон.
— Он пару раз защищал нас с Эдди, когда мы попадали в переделки. Спился, бедолага. Ты-то пьешь?
— Пока нет.
— Правильно. Пьяницам — грош цена.
Мы подошли почти вплотную к старому дому, некрашеному строению с заколоченными окнами и дверьми, к которому сзади прилепился то ли амбар, то ли конюшня с щелями вместо окон и дырками в потолке. Вид отсюда открывался немыслимый — природа предстала во всем своем естественном и необъятном величии. Неудивительно, что Джеку это место так приглянулось.
— Я знаю старика, которому этот дом принадлежит, — сказал он. — И поле тоже. Но продавать его этот сукин сын не собирается. Что там поле — весь горный склон его. Упрямый старый голландец — умрет, не продаст. Я хочу, чтобы ты над ним поработал. На цену мне наплевать.
— Тебе нужен дом? Поле? Что?
— Все, что из него выбьешь, — и гору, и лес. Хочу это желтое поле. Всю землю — отсюда и до моего дома. Сейчас дела у меня идут неплохо, а дальше пойдут еще лучше. Хочу здесь строиться. Поставлю большой дом. Чтобы жить по-людски. Я видел такой же в Уэстчестере, классный дом. Просторно… Его себе один миллионер построил. Он когда-то на Вудро Вильсона[15] работал. Большой камин. Взгляни на этот камень.
И Джек поднял с земли красный камень.
— Их здесь полно, — сказал он. — Камин бы таким выложить, а? А может, и дом облицевать, почему бы и нет? Видал когда-нибудь дом из красного камня?
— Нет.
— Вот и я нет. Поэтому так и хочется.
— Ты, стало быть, собираешься здесь, в Катскилле, насовсем поселиться?
— То-то и оно. Насовсем. В этих местах работы полно. — И он загадочно улыбнулся. — Яблонь хватает. И желающих утолить жажду — тоже. — Он окинул взглядом дом. — Ван Вей — вот как его зовут. Ему сейчас лет семьдесят. Несколько лет назад он тут было фермером заделался.
Джек обошел дом и заглянул в сарай. Внутри росла трава, а под крышей жили мухи, птицы и пауки. Паутина, птичий помет…
— Как-то раз мы с Эдди оказали старику услугу, — сказал Джек, напоминая мне и себе самому (а в каком-то смысле и старику), что когда Джек-Брильянт оказывает услугу, то спиной к нему не поворачиваются. Тут он вдруг пристально посмотрел на меня, и я опять, как полчаса назад, в лесу, увидел в его глазах тревогу. — Так будешь на меня работать?
— Деньги мне пригодятся, — сказал я. — В карты я обычно проигрываю.
Я запомнил этот момент. Солнце пестрым ковром покрывает его плечи, он вглядывается в темную, пустую, загаженную птичьим пометом конюшню, а верная кошка Пуля (позднее Мэрион завела себе пуделя, которого назвала Пулеметом) трется спиной о его брючину, прикладывается головой к его ботинку, и солнце тоже метит ее шерсть черно-белыми пятнами, и Пуля заряжает Джека своим током точно так же, как Джек заряжает всех остальных своим. Я обратил его внимание на то, что, похоже, он вспоминает что-то такое, чего вспоминать не хочет, и он согласился — да, я попал в точку — и рассказал мне о двух связанных между собой событиях, которые он пытался забыть, но не мог.
Одно событие произошло в 1927 году, тоже летом, когда старик Ван Вей спустился лугом мимо яблони, которая тогда еще не засохла, в лес, где Джек и Эдди Брильянты стреляли из пистолетов по прибитой к поваленному дереву мишени — Джек таким образом развлекал Эдди, которому недавно куплен был дом, впоследствии названный «крепостью Джека», а тогда являвшийся чем-то вроде лечебницы для брата-туберкулезника.
Стрельба и привлекла внимание старика, который наверняка догадывался, чем занимаются его соседи, однако кто они, не знал: Джек и Эдди носили в то время фамилию «Шефер», которую Джек позаимствовал у родителей жены; кроме того, Джек тогда не был еще настолько знаменит, слава пришла к нему чуть позже, когда, в том же году, он чуть было не погиб под пулями Лепке. Фермер терпеливо дождался, пока Джек и Эдди отстреляются, а потом сказал:
— У меня кошка с ума сошла. Вы ее не застрелите? А то она покусает мою корову. Мою жену она уже укусила. — И старик замолчал в ожидании ответа. Он смотрел прямо перед собой: нос плоский, усы вислые; он их, как и волосы, выкрасил в черный цвет и от этого похож был на Кистоуна Копа,[16] — возможно, именно поэтому Джек и сказал ему:
— Вы бы лучше солдат вызвали. Или шерифа. Пусть они убивают.
— Это надо быстро, — возразил старик. — Может, она взбесилась.
— А как мы ее найдем? — спросил Джек.
— Я ее загнал вилами в амбар. И там запер.
— А корова тоже там?
— Нет, корова в поле.
— Значит, до коровы она не доберется. Вы ее в ловушку заманили.
— Она может в любой момент вылезти — амбар-то старый.
Братья переглянулись: им предстояло охотиться на сумасшедшую кошку точно так же, как в свое время, в Филадельфии, они вместе охотились на помойке на крыс и сурков. До фермерского дома Эдди бы не дошел, поэтому они вернулись домой, сели в машину и вместе со стариком Ван Вейем доехали до амбара, у которого тогда еще не было щелей вместо окон и дыр в крыше. Братья, достав пистолеты, вошли в амбар первыми, фермер, с вилами наперевес, следовал за ними.
— Что ей мешает перекусить нам глотки? — поинтересовался Джек.
— Надеюсь, вы пристрелите ее до того, как она кинется, — отозвался старик.
Первым кошку увидел Джек: желтая, даже оранжевая, с коричневыми разводами, она лежала на сене и молча смотрела на них. Смотрела и не двигалась, а потом разинула пасть и беззвучно зашипела.
— По мне, так ничего в ней нет сумасшедшего, — сказал Джек.
— Видели бы вы, как она укусила мою жену, прыгнула на абажур, а потом попыталась вскарабкаться по занавеске. Может, она такая тихая, потому что я ее вилами ткнул. Может, что-нибудь у нее там отбил.
— Она похожа на нашего Пушка, — сказал Эдди.
— Знаю, — отозвался Джек, — я и не собираюсь ее убивать.
Сумасшедшая кошка пристально смотрела на людей и молчала. Казалось, она почувствовала, что их появление ничем ей больше не угрожает.
— Можешь стрелять, если хочешь, — сказал брату Джек.
— Не хочу я в нее стрелять, — сказал Эдди.
— Осторожней, — сказал старик Ван Вей и, сделав шаг вперед, ткнул вилами кошку; та взвизгнула, дернулась и попыталась вырваться. Но фермер проткнул кошку насквозь и поднял вилы, словно собирался преподнести ее братьям.
— Теперь стреляйте, — сказал старик.
Джек подбоченился и, опустив пистолет, смотрел, как кошка визжит и извивается. В это время Эдди трижды выстрелил ей в голову, и старик, бросив: «Уважили», сдернул с гвоздя лопату и понес похоронить во дворе то, что еще совсем недавно было безумной кошкой.
И тут Джеку пришел на память другой, тоже связанный с кошкой эпизод, который произошел на восемнадцать лет раньше; Джеку было тогда двенадцать лет, и он сказал Эдди, что хочет обустроить склад, но Эдди его не понял. Склад был огромный, длиннее некоторых городских домов и всегда, сколько они себя помнили, пустовал. Построен он был из рифленого железа и деревянных бревен и имел множество окон, которые можно было высадить, но не разбить. Первым склад обнаружил Джек, и вместе с братом они вообразили, как его огромное пустое пространство со временем заполнится автомобилями, запчастями и здоровенными ящиками с чем-то таинственным внутри. С одного конца склада, на уровне второго этажа, имелась пристройка для офиса. Хотя лестница в офис отсутствовала, Джек нашел способ туда проникнуть; украденную из конюшни веревку он накинул на поперечную балку (все, что оставалось от лестницы) и, часа два провозившись с петлей, вскарабкался наверх. Было это в 1909 году, спустя два месяца после смерти матери, когда брату было всего восемь лет, — на то, чтобы научиться влезать в контору по веревке, у Эдди ушло целых два дня.
Из окна конторы открывался вид на подъездные пути: пустые товарные вагоны, груды шпал, штабеля покрытых креозотом телеграфных столбов. Братья наблюдали за прибытием и отправлением поездов, которые шли в места, известные им лишь по табличкам на вагонах: Балтимор и Огайо, Нью-Йорк Центральный, Саскуэханна, Лакаванна, Эри, Делавэр и Гудзон, Бостон и Олбани, — и они представляли себя в этих городах, на этих реках и озерах. Из окна конторы они однажды утром увидели, как какой-то бродяга открыл изнутри дверь товарного вагона; они видели, как бродяга спрыгнул на пути, как его заметил полицейский и как он за ним погнался. У бродяги был только один башмак, другая нога была обернута в газету и перевязана бечевкой. Полицейский догнал его и избил дубинкой. Бродяга упал и остался лежать. А полицейский ушел.
— Подонок, — процедил Джек, — он бы и нас так.
Но братья Брильянты бегали быстрее самых быстрых полицейских, лучше лазили под вагонами.
Джек принес в контору стул, кувшин воды с крышкой, свечи, спички, рогатку с запасом камней, полдюжины занимательных романов о Диком Западе, подушку и немного красного вина, которое ему удалось отлить из отцовской бутыли. Сохранил он и шляпу бродяги с протертой от частых прикосновений тульей и пятнами крови на полях. Джек снял ее с головы бродяги, когда они с Эдди спустились помочь ему подняться и обнаружили, что он мертв. Бродяга оказался совсем еще молодым человеком, и смерть его потрясла братьев. Джек повесил шляпу в конторе на гвоздь и никому не давал ее надевать.
В тот день, когда пришла оранжевая кошка, братья спали в конторе. Она влезла наверх по одному из деревянных столбов и пробежала по поперечной балке. За ней гналась собака. Она заливисто лаяла у подножья столба. Джек дал кошке воды в подставке из-под свечки, приласкал ее и назвал Пушком. Собака не унималась, и Джек стал стрелять в нее из своей рогатки, а потом спустился по веревке вниз, стукнул собаку по голове толстой палкой, полоснул ее ножом по горлу и выбросил на шпалы.
Пушок стал любимчиком братьев и их самых закадычных друзей, тех, кому разрешалось взбираться по веревке в контору. Кот жил на складе, и все ему приносили еду. Как-то зимой Джек обнаружил Пушка на улице, вмерзшим в лед, с головой, почти отъеденной каким-то неизвестным зверем, и настоял на том, чтобы кота похоронили как подобает, после чего тут же завел другого. Но второй кот вскоре убежал — один из первых уроков вычитания, который преподала Джеку жизнь.
Мы вышли из леса и пошли вдоль шоссе. Нас обогнала машина, и сидевшие в ней мужчина и женщина средних лет помахали и погудели Джеку, который объяснил, что это его соседи и что он с полгода назад отправил их сынишку на «скорой» в больницу в Олбани, миль за тридцать отсюда, когда местные костоправы так и не смогли выяснить, на что жалуется ребенок. Джек оплатил счет за лечение и за нелегальное пребывание в больнице, и малыш вернулся домой здоровым. У другой его соседки, старухи, жившей неподалеку от шоссе, развалился навес для скота и некуда было деть корову, и Джек дал денег на новый навес. Когда про Джека стали писать в газетах, что он кровожадный убийца, многие в Акре и в Катскилле рассказывали такого рода истории.
Когда мы вернулись, Тим, дядя Джека, возился с розами. Лужайка была только что подстрижена, а трава сложена у дорожки аккуратными кучками. На солнечной стороне коричневого, с черепичной крышей дома Тим поливал цветы: большие и малые ноготки, георгины, львиный зев. Цветы разрослись так, что доставали до окна второго этажа, где Джек якобы держал свои пулеметы, о чем впоследствии авторитетно сообщала пресса. Идея «крепости с бойницами» была смехотворна, однако в данном случае не лишена оснований: у Джека был прожектор, который освещал все подходы к дому, а клены на лужайке были выкрашены в белый цвет на уровне человеческой головы — так что всякий, проходивший под деревьями, представлял собой идеальную мишень. Прожектор Джек установил еще в 1928 году, когда враждовал с Шульцем и Ротстайном, сразу после того, как в Денвере трое наемных убийц пытались прикончить Эдди. В Денвер Эдди отправился потому, что в Катскилле ему не удалось вылечить легкие, и Денвер ему, как видно, помог — во всяком случае, когда убийцы открыли огонь, он выпрыгнул из машины и сумел убежать. Убедившись, что Эдди ему не догнать, один из убийц схватил щенка бультерьера, мирно сидевшего на лужайке перед домом, и, вымещая на нем злобу, отстрелил щенку лапу. Затея, мне кажется, довольно странная. А впрочем, каждый развлекается по-своему.
Мы с Джеком стояли на лужайке и любовались ухоженным садом. Семейное счастье. Назад к земле. Сельский сквайр. У меня сложилось о Джеке совсем другое мнение, однако сейчас, когда Брильянт стоял здесь, рядом со мной, нельзя было не признать, что он вполне «вошел в образ».
— Хорошо живешь, — сказал я, зная, что это будет ему приятно.
— Стараемся…
— … И получается неплохо.
— Это все ерунда, Маркус. Ерунда. Дай мне год, может даже, полгода — и ты увидишь такое…
— То есть не дом, а дворец, ты это хочешь сказать?
— Тут все изменится: и дом, и земля, да и весь этот чертов округ…
Он подмигнул и продолжал:
— Это ведь отличное место, Маркус, туристов здесь видимо-невидимо. Знаешь, сколько питейных заведений только в этом округе? Двести тридцать. А отелей? Я и сам не знаю — только еще навожу справки. И в каждой дыре, ты только представь, можно торговать пивом. Можно и нужно.
— А чем торгуют сейчас?
— Какая тебе разница?
— Что значит «какая разница»?! Это же конкуренция.
— Мы этот вопрос решим, — заверил меня Джек. — А пока пойдем выпьем шампанского.
Пуля (она вернулась с нами из леса) занялась тем временем кротом, который, потеряв бдительность, выглянул было из своей норки. Кошка схватила беднягу, отнесла его к заднему крыльцу и принялась играть с ним, расположившись рядом с трупом белки, которая то ли скончалась от ран, то ли была добита Пулей, когда та решила нас сопровождать. С кротом Пуля играла точно так же: сначала давала ему немного отбежать, а потом, одним прыжком, настигала…
Не успели мы войти в дом, как Алиса позвала Джека:
— Подойди на минутку.
Она была на веранде, Бычок и Фогарти по-прежнему сидели на диване. Сидели неподвижно, молча, пряча почему-то глаза.
Алиса открыла клетку с канарейками и спросила у Джека:
— И кого же из них ты назвал Мэрион?
Джек быстро повернулся к Фогарти и Бычку.
— Можешь на них не смотреть, они не проговорились, — сказала Алиса. — Просто я слышала их разговор. Ту, у которой черное пятно на голове, да?
Джек ничего не ответил, даже не пошевелился. Алиса схватила канарейку с черным пятном и стиснула ее в кулаке.
— Черное пятно — это ее черные волосы, так надо понимать? Думал, я не догадаюсь?!
Джек промолчал и на этот раз, и тогда Алиса свернула птице шею и швырнула ее обратно в клетку.
— Вот как я тебя люблю, — сказала она, направляясь в гостиную, но Джек поймал ее за руку, притянул к себе и, схватив свободной рукой вторую канарейку и раздавив ее в кулаке, сунул трепещущее, окровавленное тельце жене за вырез.
— И я тебя тоже, — сказал он.
Проблема — по крайней мере, на уровне канареек — была решена.
В ту же секунду мы покинули дом. «Поехали, Маркус!» — бросил Джек через плечо и сбежал по ступенькам. Фогарти покорно, точно кошка Пуля, последовал за хозяином.
— Хейнс-Фоллс, — бросил Джек срывающимся от гнева голосом.
— Мы не знали, что она подслушивает, а то бы… — проговорил Фогарти, наклоняясь к Джеку.
— Заткни свою вонючую пасть.
Несколько миль мы проехали молча, а затем Джек, словно желая показать, что тема канареек исчерпана, сказал, обращаясь ко мне:
— Я еду в Европу. Бывал в Европе?
— Был — но с экспедиционным корпусом. Штабистов возили в Париж на экскурсию. Я был штабным юристом.
— В Париже я тоже был. В самоволку ради этого ходил.
— И правильно.
— Меня сцапали и отправили обратно в Штаты. Но это все было давно. А я имею в виду недавно. Ты недавно в Европе был?
— Нет, только тогда. Первый и единственный раз.
— Потрясное место эта Европа. Потрясное. Дай мне волю, я бы туда каждый год ездил. Мне нравится Гейдельберг. Если поедешь в Гейдельберг, обязательно пообедай в замке. И Лондон мне тоже нравится. Культурный город. Чувствуется класс. Хочешь поехать со мной в Европу, Маркус?
— Я? В Европу? Когда? На сколько?
— Не все ли тебе равно, черт возьми? Вопросы задаешь какие-то несерьезные! Когда захотим — поедем. Когда захотим — вернемся. Я буду немного бизнесом заниматься, развлекаться будем. Париж создан для развлечений. Создан, понимаешь?
— А как же здешние дела? Все эти отели? Питейные заведения?
— Ничего, этим займутся другие. А потом, думаешь, мы надолго поедем? Каждому человеку, черт возьми, необходима смена впечатлений. Мы же быстро стареем. Взять меня: я чувствую себя стариком, старой развалиной, умереть могу в любой момент. Я и так уже дважды чуть не умер — на волоске от смерти был. Вот я и говорю: чертовски глупо умирать, когда столько других дел есть. Господи, я ведь это давно знаю, еще в Париже узнал от старухи алжирки, горничной. Пальцы у нее от возраста скрючились, спина колесом, каждый шаг — как нож острый. Другая бы от такой боли криком кричала — а эта нет, крутая подруга. Наверно, в молодости шлюхой была… Так вот, мы с Алкашом Диганом, он из Кливленда, отправились в самоволку в Париж — не ждать же, когда нас в этом вонючем окопе пристрелят, и каждое утро беседовали с этой грымзой — она немного знала по-английски. Ходила она в махровом халате — может, у нее и платья-то не было, — с тряпкой какой-то на голове и в шлепанцах — в туфлях бы она и шагу не сделала. Мы оба, и я, и Алкаш, каждый день ей на чай давали, щедро давали, и она нам за это улыбалась, а однажды остановила меня в коридоре и спрашивает: «Мсье, вы развлекаетесь в Париже?» — «Развлекаюсь, — отвечаю. — Очень даже». — «Обязательно, мсье, — говорит. — Это совершенно необходимо». Сказала и серьезно так посмотрела, точно учитель на ученика. Посмотрела и улыбнулась. И я понял, что она хотела сказать: «Да, приятель, сейчас-то я от боли шагу ступить не могу, но когда-то, давным-давно, я свое взяла и до сих пор помню это, хорошо помню».
И Джек развлекался. Сегодня, на моих глазах, он развлекался весь день — сначала с пулеметом, потом с шампанским и с Рабле, потом мечтая о роскошном особняке. Но развлечения эти носили какой-то нервный, исступленный характер — казалось, Джек не столько веселится, сколько расходует энергию, которая, если б он копил ее, разорвала бы его изнутри.
Между тем мы все выше и выше забирались в горы по извилистой, похожей на змею двухрядке. И без того узкая, на краю обрывов дорога казалась ничуть не больше лесной тропинки. В каком-то месте, на самом дне глубокого ущелья, блеснула горная речушка. Слева вздымались горы, дорога с каждой милей петляла все больше… Крутой поворот — и нашему взору открылся низвергающийся с огромной скалы водопад.
— Нет, ты только взгляни! — воскликнул Джек. — Неплохой вид, а?
На следующем крутом повороте он велел Фогарти притормозить, и мы вышли посмотреть, как высоко мы поднялись. Затем Джек показал пальцем в противоположную сторону: горы, громоздясь одна на другую, уходили в поднебесье. Как видно, Джек всегда здесь останавливался — здесь и перед водопадом. Что ж, это были его горы, и ничего удивительного, что он так ими гордился. При въезде в Хейнс-Фоллс мы остановились купить сигарет; в магазинчике продавался экзотический «Рамзес», любимые сигареты Джека с египетским фараоном на пачке. Он подвел меня к прилавку с сувенирами и стал уговаривать обязательно что-нибудь приобрести:
— Купи жене подушечку сухой лаванды или индейский платок на шею.
— Мы с женой разошлись два года назад.
— Тогда тебе действительно нечего ехать в Европу. Может, купишь себе портсигар или пепельницу из соснового дерева?
Я решил, что Джек шутит, но он настаивал: сувенир, любая безделушка скрепит нашу с ним сделку, ознаменует начало деловых отношений. И он стал тыкать пальцем в керамическую и стеклянную посуду с аляповатыми видами Катскилла, в термометры, вделанные в резные деревянные бруски, в футляры для зубных щеток, чернильницы, подставки под лампы, фотоальбомы — все это с выжженными сувенирными надписями, воскрешающими в памяти «дивный отпуск, проведенный в поднебесье». Наконец я остановил свой выбор на стеклянном пресс-папье с изображением индейского вождя в головном уборе из перьев, и Джек купил мне его. Сорок девять центов. Поступок этот показался мне не менее трогательным, чем его отношение к старухе алжирке или к умершему брату, который (о чем Джек не раз говорил мне впоследствии) всегда приносил ему удачу. «Со смертью Эдди мне перестало везти», — признался Джек в последнее лето своей жизни, когда он обучался нелегкому искусству умирать. Таким образом, замена брата на Фогарти носила символический характер. Символом, впрочем, было все: и пресс-папье с индейцем, и память о брате, и воспоминания о ведьме со скрюченными от артрита пальцами, которая в молодости «взяла свое», и старинный Хейнс-Фоллс, самый, по словам Джека, высокогорный городок в Катскилле, в котором — где же еще! — Джек прятал от мира женщину своей мечты, самую красивую женщину на свете.
Джек говорил, что на его глазах Чарли Нортреп толкнул одного парня с такой силой, что тот, перевернувшись в воздухе, перелетел через стол. Чарли походил на гранитную плиту: два метра в длину, один — в ширину. У него была ослепительная белозубая улыбка и прямые и желтые, как солома, волосы, расчесанные, точно у опрятного деревенского парня на свадебной фотографии, на прямой пробор. Когда мы с Джеком вошли в бар Майка Брэдли «Горная вершина», Чарли первым бросился нам в глаза. Он стоял посреди бара: грубые башмаки, спортивная рубашка с огромными пятнами пота под мышками — пьет пиво, беседует с барменом и широко, во весь рот, улыбается. Когда он увидел Джека и их взгляды встретились, улыбка исчезла.
— Мне вчера вечером тебя сильно не хватало, Чарли, — начал Джек.
— Сочувствую, Джек, но с этой нехваткой тебе, боюсь, придется свыкнуться.
— Ты не прав, Чарли.
— Допускаю, но свыкнуться придется.
— Не валяй дурака, Чарли. Ты ведь не дурак.
— Что верно, то верно, Джек. Не дурак.
Лицо Джека в этот момент окаменело, лицо Чарли, наоборот, растаяло. Он стал рассказывать Джеку что-то такое, чего я не понимал, но по его тону догадался, что отношения между ними вполне доверительные. Впоследствии я узнал, что масоном Джек стал благодаря Чарли. В 1914 году оба они «начинали» на Манхаттане, в Уэст-Сайде, были членами «Крысы», воровской шайки, которую возглавлял Оуни Бешеный, пока не сел за убийство. Оба они в 1925 году попали в Бронкс: Чарли вел полулегальное существование, играл «в железку», Джек же к тому времени успел заявить о себе в нью-йоркском преступном мире — отчасти из-за своей непредсказуемости и решительности, а отчасти благодаря покровительству всемогущего Арнолда Ротстайна. Джек тоже открыл свое заведение под вывеской «Театральный клуб в Бронксе», однако гвоздем сезона неизменно оказывался он сам: в клубе Джек вытворял такое, что не снилось даже самому смелому режиссеру. Смелости — во всех отношениях Джеку было не занимать. Да, он был непредсказуем, эксцентричен, но в его действиях, даже самых неожиданных и устрашающих, всегда просматривались логика и здравый смысл. Он снискал громкую славу неустрашимого налетчика, тогда как Чарли трудился в поте лица и вечно сидел без денег. Чарли женился на сестре Джимми Бьондо, и на лето они стали выезжать в Катскилл. Когда же дела в Нью-Йорке пошли из рук вон плохо, он, вместе с еще несколькими мелкими ворами из Нью-Джерси, присмотрел в Кингстоне брошенную пивоварню и стал бутлегером. Со временем Чарли открыл даже собственную распивочную и стал одним из самых крупных распространителей пива в округах Грин и Ольстер. Человек он был жесткий и, если сразу не получал за свой товар денег, спуску не давал. Но, в отличие от Джека, он всегда оставался всего лишь бутлегером, бизнесменом.
— Завтра вечером у меня встреча, — сообщил ему Джек. — Хочу потолковать с теми, кто тянет с выплатой.
— Я занят.
— Так освободись, Чарли. Встречаемся в Аратоге, в восемь. Чисто деловая встреча, Чарли. Чисто деловая.
— Я знаю, Джек, ты всегда был деловым человеком.
— Чарли, старина, не вынуждай меня посылать за тобой, — отчеканил Джек и, повернувшись к Чарли спиной, прошел мимо стойки бара и направился к единственному занятому столику, за которым сидели та самая красавица в белом хлопчатобумажном костюмчике и в белых туфлях-лодочках и одноглазый большеголовый гном. Гнома звали Мюррей (Гусь) Пучински, на Джека он работал уже пятый год.
— Господи, Джек, о Господи, где же ты пропадал? — воскликнула Кики, подымаясь ему навстречу.
Джек прижал ее к себе, поцеловал и сел рядом.
— Она хорошо себя вела, Гусь? — поинтересовался он у одноглазого.
Гусь кивнул.
— Попробуй-ка здесь плохо себя вести! — с вызовом сказала Кики, окидывая меня быстрым взглядом, и я подумал, что такая не сможет себя хорошо вести при всем желании. Это первое, что бросалось в глаза. Второе — безупречные черты лица, которые не могла испортить даже густая, вполне профессионально положенная косметика. Красота — скорее грубоватая, чем изысканная; большие темные глаза, нежный, округлый, чувственный рот и густые волосы, целая копна волос, только не черные, как говорила Алиса, а золотисто-каштановые — великолепная Тицианова грива. Я прочитал в ее глазах какую-то тревожную наивность. Этим словосочетанием я пытаюсь выразить то состояние моральной раздвоенности, в котором она находилась: в какой-то своей части ее нравственные устои безвозвратно рухнули, но в какой-то, и немалой, по-прежнему оставались незыблемыми. Все это читалось в ее глазах; при всей их сексуальности и многоопытности, при всей осведомленности о том, какова нынче цена на красоту, в них таился страх, вызванный тем положением, в котором она оказалась: пленение, отрешенность, подстерегающие ее опасности, возможно, даже насилие — и пьянящее предвкушение греха. Одними глазами, в течение каких-нибудь нескольких секунд, Кики смогла передать мне, как нелегко ей с приставленным к ней Гусем. Едва заметно покосилась на него, потом — на меня, потом подняла бровь, поджала губку — и я понял, что отношения у нее с Гусем далеко не идеальные.
— Я хочу танцевать, — заявила она Джеку. — Джекки, умираю хочу танцевать. Лихач, сыграй нам что-нибудь, чтобы мы могли станцевать.
— Еще рано танцевать, — отозвался Джек.
— Нет, не рано… — И Кики, в предвкушении, повела плечами и бедрами. — Ну же, Джо, давай, пжлста.
— Мои пальцы просыпаются только после девяти вечера, — сказал Фогарти. — Или после шести кружек пива.
— Ну, Джо…
Фогарти еще не садился. Взглянув на Джека, который улыбнулся и пожал плечами, он подошел к стоящему на возвышении пианино и, пробежав пальцами по клавишам, начал, причем вполне профессионально, наигрывать облегченную трактовку «Двенадцатой улицы» в стиле рэгтайм. Кики тут же вскочила и потянула за собой Джека. Джек, поначалу неохотно, взял Кики под руку, но затем, легко и уверенно танцуя на носках, исполнил с ней фокстрот, после чего Фогарти заиграл чарльстон, а затем блэк-боттом, и Кики, отделившись от Джека, принялась выделывать рискованные антраша, задирая юбку и демонстрируя очаровательные ножки.
Хотя от ножек Кики невозможно было оторвать глаз, меня больше интересовал Джек. Неужели Джек-Брильянт станет танцевать чарльстон в баре, при посторонних? После того как Кики от него отделилась, он остановился, некоторое время наблюдал за ней, а затем медленно обвел глазами присутствующих и задержал взгляд на Чарли Нортрепе и бармене, которые не отрываясь смотрели на него.
— Давай, Джекки! — крикнула Кики.
Джек перевел взгляд на нее, на ее вздымавшуюся грудь, и начал перебирать ногами. Налево — выбросил, направо — вперед, направо — назад, налево — назад: четкие, выверенные, размеренные движения. Но вот прозвучала команда Кики: «Ну же, поехали!» — и он забыл про зрителей, начисто забыл. Налево — выбросил, направо — вперед, направо назад, налево — назад, теперь он себя больше не сдерживал, движения стали раскованными, живыми; он, Джек-Брильянт, который все делал хорошо, танцевал — и как танцевал! Он выплясывал чарльстон и блэк-боттом так, как хотела танцевать вся Америка: энергично, четко, с таким же изяществом и профессионализмом, как и его партнерша, которая танцевала эти танцы за деньги, на Бродвее, у Зигфелда,[17] и вот теперь — на горной вершине, с королем гор. Растворяясь в мелодии, плывя в ней, они, король и королева, покорили танец, подчинили себе тело.
Вдруг и музыку, и постукивание ноги Фогарти, и тяжелое дыхание Джека и Кики, и шарканье их ног, и напряженное внимание, с которым все мы, сколько нас ни было, следили за танцем, перекрыл громкий смех. В то, что действительно раздался смех, невозможно было поверить: в баре ничего смешного не происходило; «Мы, наверно, ослышались», — решили, должно быть, все. Однако смех становился все более громким, вызывающим; первое, что пришло в голову, было: кто-то смеется над ними, и тут вдруг вспомнилось, где и с кем я нахожусь, и я (одновременно со всеми) повернул голову и увидел стоящего в конце стойки Чарли Нортрепа: колотит что есть силы ладонью по стойке и надрывно смеется. «Наверно, бармен рассказал ему анекдот», — подумал было я, но тут Чарли поднял руку, показал пальцем на Джека и Кики и, по-прежнему заливаясь смехом, произнес слова, которые в наступившей тишине (Фогарти услышал смех и перестал играть) разнеслись по всему бару: «…танцует… удостоил… какие люди танцуют чарльстон…» Тут остановился и Джек, а спустя несколько секунд и Кики тоже.
— Что случилось? — спросила она.
— Все в порядке, сейчас что-нибудь выпьем, — ответил Джек, отвел Кики под руку обратно к столику, усадил и только тогда направился к бару и что-то вполголоса, так, чтобы никто не слышал, сказал Чарли Нортрепу. Чарли к тому времени уже перестал смеяться и слушал Джека, набрав полный рот пива. Потом он пиво проглотил и что-то с издевательской улыбочкой ответил, но Джек уже шел обратно к своему столику.
— Я дрожу от страха, приятель, — крикнул ему вслед Чарли. — Зуб на зуб не попадает. — Он снова глотнул пива, прополоскал им рот и выпустил струю Джеку в спину. В него он не попал, да и попадать не собирался: Чарли повел себя, как ребенок, который плюется за неимением обидных слов. Затем он повернулся к Джеку спиной, проглотил пиво и тяжелой походкой вышел из бара.
«Хорошенькое дело», — сказал я себе, когда сообразил, почему смеялся Чарли, и увидел струю пива. Я вспомнил, какой страх умел нагнать Джек на любого. Я вспомнил Джо Виньолу, моего подопечного по делу об убийстве в «Высшем классе», — Джо так боялся мести Джека, что даже в камере не чувствовал себя в безопасности. Помню, сидел он на своей койке в «Могильнике»[18] и рассматривал какой-то сложный рисунок, который заключенный, сидевший здесь до него, нацарапал на стене. Испугался, стал пальцем по рисунку водить — что за таинственные письмена такие?
Потом соломку с пола подобрал, она тоньше пальца, ей водить удобнее — нет, все равно ничего не понятно. Тогда, на всякий случай, схватил ложку и поверх рисунка нацарапал на стене: «Джо Виньола никому не сделал ничего плохого, но его все равно посадили». Джо мечтал даже обзавестись в тюрьме пистолетом, хотел, чтобы жена пронесла его в лифчике, но не знал, как к ней с такой просьбой подступиться. А окружной прокурор каждый день твердил ему одно и то же: «Не волнуйся, Джо, по делу об убийстве мы всегда свидетелей под замком держим. Так оно спокойнее. И нам, и вам. Сам понимаешь, Джо, ты ведь здесь в большей безопасности, чем на воле». — «Но я хочу домой», — говорит ему Джо, а прокурор ему: «Что ж, пожалуйста, только это тебе двадцать тысяч будет стоить». — «Двадцать?» — «Двадцать». — «Но я же ни в чем не виноват, вы не того взяли». — «Нет, — прокурор говорит, — того. Того самого. Ты ведь единственный видел, как Джек-Брильянт со своими дружками в «Высшем классе» гулял». — «Нет, я не единственный», — не соглашается Джо. «Верно, Джо, ты не единственный. Есть у нас и другие свидетели. Бармен, к примеру. И Билли Риган — он уже на поправку пошел. Справимся — и не такие дела распутывали».
Через восемь дней после того, как Джо Виньолу посадили, его жене позвонили по телефону и сказали: «Значит, так. Открой «Дейли ньюс» на такой-то странице и посмотри, что случилось с Уолтером Рудолфом». Уолтер Рудолф был свидетелем, который согласился дать окружному прокурору признательные показания и которого вскоре после этого двое детишек нашли неподалеку от Бордентаун-Тернпайк, в районе Саут-Эмбой; Рудолф лежал на мостовой в своем синем костюме из саржи; из лужи извлекли его соломенную шляпу, а из него самого — одиннадцать выпущенных из пулемета пуль.
Тогда-то меня и привлекли к этому делу. Жена Виньолы неожиданно утратила связь с его адвокатом, а мой старый приятель Лью Миллер, который всю жизнь подвизался в шоу-бизнесе, ставил спектакли на Бродвее, финансировал «Высший класс» и знал Джо Виньолу настолько хорошо, что счел возможным за него заступиться, позвонил мне и попросил бедняге помочь.
Хорошо помню свой первый разговор с Джо.
— Зачем ты рассказал полиции то, что видел? Зачем в присутствии присяжных подтвердил, что на фотографиях — Джек-Брильянт и Чарли Филетти?
— Потому что я хотел, чтобы люди знали — я тут ни при чем. Потому что я не хотел, чтобы меня сажали в тюрьму за утаивание улик. А еще потому, что легавый дважды ударил меня по лицу.
— И все-таки почему ты это сделал, Джо? Может, ты хотел, чтобы твое имя попало в газеты?
— Нет, кроме меня, давал показания и Билли Риган, он — главный свидетель, а не я. У полиции было как минимум двадцать пять свидетелей, посетителей клуба, и все они, по словам прокурора, говорили одно и то же.
— Но мы же знаем, что собой представляет Джек-Брильянт и люди вроде него. Неужели ты их не боишься? Тебе что, жить надоело?
— Нет, конечно. Просто я не одобряю убийств, не одобряю таких, как Джек-Брильянт или Чарли Филетти. Я рос в католической семье и ценю честность. Я знаю, как в таких случаях должен вести себя примерный гражданин. Разве в церкви, по радио или в газетах нас всех не призывают быть достойными гражданами? Мы не можем допустить, чтобы эти бандиты взяли власть над Америкой. Если сам не дашь им отпор, разве можно ждать этого от других? Как после этого смотреть на себя в зеркало?
— И все-таки почему ты на это решился? Оставь всю эту бодягу и скажи как есть. Почему?
— Почему? Да потому, что надоело жить поджав хвост. Джек-Брильянт любит называть нас «подопытными кроликами». Так вот, я ему — не подопытный кролик. Джо Виньола — американец итальянского происхождения, и хвост поджимать не будет ни перед кем.
— Ни перед кем, говоришь?
— Ни перед кем.
— Ну и пеняй на себя, придурок.
Я связался с адвокатом Чарли Филетти, которого задержали в Чикаго по подозрению в убийстве в «Высшем классе». Джека же им поймать так и не удалось. Адвокату я сообщил, что бедняга Джо обвинению не понадобится, поскольку, когда начнется суд, он уже все забудет, и что мне хотелось бы связаться с кем-то из людей Брильянта, чтобы передать эту информацию Джеку — пусть знает, что Джо, хоть и не хочет «жить поджав хвост», опасности для него не представляет. Адвокат связал меня с Джимми Бьондо, с которым я встретился как-то вечером в «Серебряной туфельке» на Сорок восьмой улице. Вот к чему свелась наша беседа:
— Ты гарантируешь, что он не «наседка»?
— Гарантирую, — сказал я.
— Как?
— Любым способом, только не в письменном виде.
— Ублюдок он, вонючий ублюдок.
— Не бойся, он ничего не скажет. И перестань угрожать по телефону его жене. У них трое детей. Он славный парень, итальянец, как и ты. Он никому не причинит вреда. Сосунок.
— Душить бы таких сосунков при рождении, — заявил златоуст Джимми.
— Вреда не причинит — гарантирую. Что ты от меня-то хочешь? Я — его адвокат. Уволить меня он не может. Он еще ни разу не платил мне.
— Собачий сын, я ему…
— Спокойно. Он ничего не скажет.
— Я ему скажу…
— Гарантирую.
— Гарантируешь?
— Гарантирую.
— Смотри…
— Сказал же, гарантирую. А когда я говорю «гарантирую», значит, гарантирую.
— Дело другое…
— Вот именно, Джимми. Слово даю. Джо ничего не скажет.
— Мразь.
Вскоре после этого Джо рассказал мне, что как-то ночью Джек-Брильянт, переодетый бойскаутом, проник за решетку его камеры и встал у его койки. «Пора тебе проткнуть ушки», — сказал он и с этими словами вонзил свой бойскаутский нож Джо в левое ухо. «Помогите! — завопил Джо, чувствуя, что из дырки в ухе вытекают на пол мозги. — У меня мозг из ушей вытекает!» — «Заткнись, псих ненормальный», — отозвался чей-то голос из-за стенки.
Но сам Джо себя «психом ненормальным» не считал, и, когда психиатр поинтересовался, почему он прячет пищу под матрас, ответил:
— Это я Джеку-Брильянту еду припасаю. Придет голодный, а дать мне ему будет нечего — беды потом не оберешься.
— А тебе не приходило в голову, что, если прятать еду под матрац, она испортится и будет вонять?
— Ну и что, что испортится. Мое дело — предложить.
— А зачем ты накрыл голову одеялом?
— Хотел быть один.
— Ты и был один.
— Я не хотел, чтобы ко мне приходили посетители.
— Значит, если спрятаться под одеяло, посетители не придут?
— Нет, почему же, я их все равно сквозь одеяло увижу. Но так все-таки спокойнее.
— А ложку зачем ты спрятал?
— Чтобы посетителям было чем есть.
— Тогда зачем ты царапаешь ею каменный пол?
— Я хотел выкопать в полу ямку и в ней спрятаться, чтобы посетители меня не нашли.
— Когда ты поранил себе пальцы?
— Когда у меня отобрали ложку.
— Ты что, бетонный пол пальцами копаешь?
— Я понимал, что на это уйдет много времени, — ногти ведь ломаются и приходится ждать, пока они отрастут.
— Кто тебя навещал?
— Брильянт приходил каждую ночь. Приходил перерезанный пополам Герман Цукман, внутри полдюжины железных прутьев; чтобы прутья не вывалились, живот проволокой обмотан. Весь в водорослях, изо рта жижа сочится…
«Чем ты им насолил, Герман?» — спрашиваю. «Евреям никогда легко не жилось», — отвечает. «А ты думаешь, итальянцам жилось?»…
— Кто еще?
— Уолтер Рудолф приходил поднять мне настроение. Сквозь дырки от пуль в его теле солнечные лучи пробиваются — сам видел.
И только когда из фрака Германа выпали мертвые рыбки, на Джо надели наконец смирительную рубашку.
На четвертом судебном заседании судья признал Филетти невиновным, заявив, что прокуратура штата так и не смогла представить доказательства его вины. Имя Джека, которого найти не удалось, на процессе не упоминалось. Из пятнадцати свидетелей, согласившихся дать показания, не нашлось ни одного, кто бы видел, как Филетти стрелял. Джо Виньола, которого представили главным свидетелем обвинения, сказал, что, когда началась стрельба, он дремал в соседней комнате и ничего не видел. Речь его большей частью была бессвязной.
Билли Риган показал, что выпил двадцать стаканчиков джина и был так пьян, что ничего не помнит. Что же касается последних слов Тима Ригана, который якобы во всем обвинял Брильянта и Филетти, то, как заявил один из детективов, покойник никого не обвинял, а просто выругался.
Джек находился в бегах восемь месяцев, и за это время почти все его люди, отчасти старожилы, а отчасти те, кто остался от еврейской банды с Лоуэр-Ист-Сайд под началом Малыша Оги Оргена, разбежались и примкнули к другим группировкам. Впрочем, банда Джека особой монолитностью никогда не отличалась. Джек возглавил ее после нападения на него и на Оги конкурирующей группировки рэкетиров. Оги в перестрелке был убит, а Джек-Брильянт только ранен: убить Джека было делом непростым.
Эдди-Брильянт умер в январе 1930 года, а в апреле, по-прежнему находясь в бегах, Джек познакомился в клубе «Аббатство» с Кики Робертс и тут же бросил Элен Уолш. Все эти месяцы он продолжал конфликтовать с Голландцем-Шульцем, из-за чего поплатились жизнью еще с десяток представителей преступного мира.
Вместе с такими знаменитостями, как Эл Смит, Дэвид Беласко, Джон Макгро и другие, Джек присутствовал на стадионе «Янки» на боксерском поединке между Джеком Акулой и Томми Логреном. Такое событие Брильянт пропустить не мог, но, чтобы его не узнали, ему пришлось отпустить усы и сидеть на самом верху. Он поставил на Логрена, такого же, как и он, ирландца из Филадельфии, однако победу одержал Акула, моряк из Бостона.
Стрельба в «Высшем классе» нанесла Джеку непоправимый урон. Все, что он налаживал почти десять лет: производство и распространение пива и спиртного, рэкет рабочей силы, которым он занимался при поддержке Малыша Оги и который от него Джеку и достался; выкуп, который он регулярно получал от внебиржевых маклерских контор, водивших за нос неопытных брокеров, — наследство, доставшееся ему от Ротстайна; выход на рынок наркотиков и (что было обиднее всего) стремление стать королем преступного мира, в каком-то смысле продолжателем дела Ротстайна, — все это было похоронено вместе с убитыми в «Высшем классе».
Болван, ты что же, убиваешь людей в своем собственном клубе?
Оуни Бешеный, наставник Джека еще со времен «Крысы», тихий, незаметный человечек, который, отсидев за убийство, вышел из Синг-Синга в 1923 году и как-то неожиданно для всех стал главным мафиози Нью-Йорка, сосредоточив в своих руках всю пивную и политическую власть городского преступного мира, связался с Джеком и сообщил ему общее мнение верхушки городской мафии: «Уходи из Нью-Йорка, Джек. Можешь беситься, сколько влезет, — только не здесь. Уходи по-хорошему. А то нам придется тебя убрать».
Выстрелы в «Высшем классе» подвели черту под целым десятилетием, поставили точку на определенном этапе его жизни. С кем только Джек не вел войну: и с Шульцем, и с Ротстайном, и с еще десятком менее крупных главарей банд в Бронксе, Джерси и на Манхаттане, — но воевать в одиночку против всех гангстеров Нью-Йорка даже он был не в состоянии и поэтому перебрался в Катскилл. Кое-что из всего этого я знал уже тогда (а Чарли Нортреп наверняка знал много больше), поэтому пускать струю пива в спину Джека, смеяться ему в лицо едва ли могло быть в интересах Чарли.
После того как Чарли покинул «Горную вершину», Кики заявила, что ей здесь надоело и что она хочет поехать куда-нибудь «словить кайф». Джек — «ловец кайфа» сказал «о’кей», мы вышли из пивной, съели по хот-догу (любимое блюдо Кики) и отправились играть в кегли. Надо сказать, что воздушный кегельбан поразил не только ее, но и меня — я такой видел впервые в жизни. На длинном тросе был подвешен настоящий шар для боулинга, а внизу, в отдалении, выстроились кегли; шар летел, вращаясь (или это только так казалось?) со скоростью пушечного ядра, и сбивал — или не сбивал — кегли в зависимости от удачи и сноровки играющего. Кики набрала шестьдесят восемь очков, чуть не размозжив служителю голову преждевременным ударом; Джек — сто четырнадцать, и я, выбив сто шестьдесят четыре очка, одержал убедительную победу. Думаю, в тот день Джек зауважал меня еще больше: мало того, что законы знает, — еще и бьет без промаха.
Отстрелявшись в боулинге, мы поехали играть в малый гольф и играли до восемнадцати очков. Для того чтобы загнать мяч в некоторые лунки, приходилось подыматься по ступенькам и катить мяч под гору. Кики била по мячу первой, и, когда мы с Джеком стояли сзади, ожидая своей очереди (Фогарти и Гусь в это время пили где-то «шипучку»), все ее прелести были как на ладони: шелковые чулочки с черными, отделанными оборками подвязками дюймов на пять выше колена, тончайшие кружевные трусики из всех, какие мне только приходилось до сего времени лицезреть, а также самые нежные, самые аппетитные ляжки, какие только можно было отыскать в горах — да и в долине, пожалуй, тоже.
Такой я ее и запомнил. И сейчас вижу, как она закидывает одну обтянутую шелком ножку на другую, прозрачно намекая на заветные, до времени скрытые сокровища, на недоступные тайники, наполненные невиданными драгоценными камнями, сулящие разгул, вседозволенность, порочность — быть может, с подкрашенными лиловой помадой сосками и сокровенной тайной, что становится явью, когда она, просовывая пальчик за тугую резинку, стягивает с себя тончайшие из тончайших. Они захватили мое воображение, эти темные, нежные, гладкие полушария. Средоточие жизни этой обворожительной женщины.
Тогда я еще не знал, какое значение в жизни Кики будет иметь все то, что так захватило мое воображение: ее тело, ее прозрачные трусики. Не знал я и того, что в те самые минуты, когда закапали, прервав наши состязания, первые крупные капли дождя, Джек принял решение хорошенько потрясти хозяев сосисочных лотков и площадок для гольфа в округах Грин и Ольстер.
Однажды Кики показала мне сохранившуюся у нее вырезку из журнала, где в каком-то смысле предсказывалась ее судьба. Хохмы комика Уинчелла и в самом деле оказались пророческими:
«Точка-точка-палочка — вот вам и русалочка».
«Цент украл — попал в централ. А за мат — в каземат».
«Денег в обрез — заряжай обрез».
«Чем вино белее — тем кусает злее».
«Джек и Билли — два простофили»…
Журнал этот Кики купила накануне того самого дня, когда познакомилась с Джеком на вечеринке в ночном клубе; кроме того, вот-вот должны были начаться репетиции нового мюзикла с участием Кики под названием «Простофиля»…
Вспоминаю, как Кики у меня на глазах превращалась в женщину-русалку, женщину-богиню, женщину-ведьму. Своей ослепительной красотой она привораживала Джека, однако делала это с таким безразличием, что красота превращалась в незаметное, даже тайное оружие. Я так подробно остановился на эпизоде в придорожном баре «Горная вершина» именно потому, что сразу бросалось в глаза: Кики было совершенно безразлично, с кем танцевать. Она хотела одного: отдаться своему ремеслу, которое она выбрала неслучайно и в котором отразилась вся ее сущность, — танцовщицы на пустой сцене. «Я должна поработать», — не раз в моем присутствии говорила она, после чего, поймав на портативном приемнике, подарке Джека, подходящую музыку и выключившись из происходящего вокруг, она пускалась в пляс, «раз-два-три, раз-два-три», отрабатывая непостижимо сложные в своей простоте технические приемы. При этом танцовщицей она была самой заурядной — не примой, а обыкновенной статисткой. Статисткой во всем, не только на сцене (Зигфелд говорил, что она являла собой идеальный пример сексуальной неразборчивости), но и в жизни: фотогенична, косноязычна, откровенна с газетчиками, всегда готова сказать пошлость, пустить пыль в глаза, сгустить краски, расписать, как она любила Джека, чтобы свои мемуары пристроить в бульварные газеты (дважды), а себя самое — в бульварное шоу, пока не увянет ее красота и не забудется громкое имя Джека. Ее призвание ощущалось и в походке, и в дыхании, и в том, как она откидывала назад голову, и в той непосредственности, с которой она могла либо отказать любовнику, либо угодить ему, и в готовности потворствовать греху, который она не одобряла, в желании соответствовать столь превозносимому в двадцатом веке стереотипу статистки, который воплотили в образ Зигфелд, Джордж Уайт, Нилс Т.Грэнленд, братья Минские и многие другие, делавшие бизнес на женском теле, и который превратили в миф Уолтер Уинчелл, Эд Салливен, Одд Макинтайр, Дэмон Раниен, Луис Собол и многие другие, делавшие бизнес на рассуждениях и сплетнях об этом же самом, воплощенном в образ теле. А потому, точно так же, как Джек любил пистолеты, винтовки, пулеметы, любил их звук, вес и силу, ту мощь, которую они ему передавали, их гладкость, их техническое совершенство, их промасленную поверхность, служившую бальзамом для его изъязвленной гангстерской души, — он боготворил и «огнестрельные» прелести Кики, которая, подобно оружию, принесла ему не только любовь, но и несчастье. Познакомившись с Джеком, Кики еще не знала, что так бывает, но, пожив в горах под присмотром Гуся, она начала прозревать, обрела мудрость, горькую мудрость, подсластить которую способна только любовь.
После гольфа, на обратной дороге в Хейнс-Фоллс, мы попали в грозу, короткую летнюю грозу, и какое-то время ехали под проливным дождем. Опять зашла речь об обеде, однако я отказался, сославшись на то, что пора возвращаться в Олбани. Нет, нет, Джек об этом даже слышать не хотел. Из-за канареек, что ли, аппетит пропал? Или шампанского перепил? Мы заехали в «Горную вершину» передохнуть перед обедом, и Джек пустил меня в комнату Гуся, а сам заперся в соседней комнате с Кики — «возлечь на ложе любви», решил я и собрался тем временем немного вздремнуть. Но стены были тонкими, и вместо сна мне довелось услышать на редкость откровенный разговор.
— Я возвращаюсь в Нью-Йорк, — заявила Кики.
— Шутишь?
— Мне не до шуток. Можешь делать что хочешь, но в этой тюрьме с твоим придурком я больше не останусь. Слова от него не добьешься.
— Верно, говорить он не мастак. Другие вещи у него получаются лучше. Как и у тебя.
— Ненавижу телохранителей.
— Хранить твое тело — одно удовольствие.
— Без тебя знаю.
— Ты что-то сегодня не в настроении.
— Какой ты наблюдательный, черт подери!
— Я тебя понимаю, только не ругайся. Женщины не должны этого делать.
— Ты бы в постели почаще вспоминал, что женщины должны делать, а что нет.
— Сейчас мы не в постели.
— К сожалению. Целых два дня не приезжал, а потом заявился, да еще не один, и даже не хочешь со мной уединиться.
— Хочешь, значит, в постель, да? И что, интересно, я там увижу?
— А ты угадай.
— Наверно, что-то из чистого золота.
— Кому она, золотая-то, нужна.
— Твое золото — мой брильянт.
— Люблю целовать твои шрамы, — раздался через некоторое время голос Кики.
— Думаешь, от твоих поцелуев они исчезнут?
— Зачем? Я люблю тебя такого, какой ты есть.
— Ты — совершенство. Лучше тебя нет на свете. Отличная мы с тобой пара. Вот только шрамов у тебя нет.
— Один есть.
— Где?
— Внутри. Изранишь меня всю, кровь пустишь, а потом бросишь и к жене вернешься…
— Когда-нибудь я женюсь на тебе.
— Женись сейчас, Джекки.
— Не получится. Не могу ее оставить. Она последнее время что-то в плохом виде. Хандрит, болеет.
— Пусть в кино ходит. Жир растрясет.
— Я положил на ее имя много денег.
— Смотри, как бы она с ними не убежала. Не надула тебя.
— Далеко не убежит.
— Ей-то ты доверяешь, а вот меня одну не оставляешь.
— Ее — тоже.
— Зачем она тебе. Чем она лучше?
— Не знаю. Животных любит.
— Я тоже люблю.
— Врешь — не любишь. У тебя никогда ни кошки, ни собаки не было.
— Ну и что? Я все равно их люблю. Вот возьму и заведу себе собаку. Или нет, кошку. Тогда женишься?
— Женюсь, но не теперь.
— Но любишь-то ты меня?
— А кого ж еще?
— А я откуда знаю?
— Не дури. Если б хотел — все бабы мои были. И в Катскилле, и в Олбани, и в Нью-Йорке. В любом городе. Всех бы перелюбил. Сколько б ни было.
— Мне, знаешь, хочется такие яички китайские. Металлические.
— Яички? Где ты их видела?
— Мало ли. Не всегда же я на приколе была, как теперь.
— Зачем они тебе?
— Как зачем? Носить. А когда совсем от одиночества невмоготу станет, вставлю их — все легче будет.
— Может, лучше все-таки не китайские, а ирландские? Брильянтовые?
— А я смогу за них подержаться?
— Я подберу тебе подходящие.
— Да уж, пожалуйста.
«У нас с Джеком тогда все как в сказке было, — признавалась мне Кики много позже, вспоминая это замечательное время. — Каждый раз я видела его как будто впервые: спину, или живот, или просто голую кожу… Кожа у него была вся в шрамах и ссадинах от поножовщины — это когда он еще мальчишкой был. В него ведь и стреляли, и чем только не били: и ногами, и дубинками, и досками, и железными трубами… Мне даже как-то взгрустнулось, когда я все эти раны рассмотрела. Но он сказал, что они уже не болят, и чем больше я на них смотрела, чем больше их щупала, тем больше его тело казалось мне каким-то особенным, не похожим на другие. Не белое, гладкое, упитанное, как у некоторых, а тело мужчины, который чего только в жизни не испытал. У него на животе, прямо над пупком, был длинный красный шрам — ножом ударили, подрался из-за девчонки, когда ему пятнадцать лет было. Еле выжил… Я провела по шраму языком — горячий; представила вдруг, как ему, бедному, больно было, когда его пырнули, что это для него значило. Для меня-то это значило, что он жив и что убить его не так-то просто. Некоторые палец на ноге порежут и от потери крови помрут. А Джек никогда не сдавался, ни он, ни его тело…»
В результате мы все же пообедали в горах, но сразу после обеда я собрался уезжать.
— День получился замечательный, — сказал я Джеку, — хотя и немного странный.
— Что же в нем странного, не пойму?
— Сюрпризов много. Одно пресс-папье с индейским вождем чего стоит.
— А по-моему, день как день, — сказал Джек, и я даже решил, что он шутит. — Приезжай обедать на следующей неделе. Алиса нам с тобой опять мясо пожарит. Я на днях позвоню — договоримся. И о Европе подумай.
Я обещал, что подумаю, и повернулся к Кики, с которой за весь день не сказал и двух слов. Сказать не сказал, но оценил ее, испытал к ней живейшую симпатию.
— Может, еще увидимся, — сказал я ей.
— Обязательно увидимся, — ответил за нее Джек. — Она отсюда никуда не денется.
— Никуда не денусь — слыхали? — хмыкнула она, и мне тут же вспомнился язвительный тон Алисы. Я протянул Кики руку, и она — незабываемое мгновение! — пожала ее.
Когда я стоял и разговаривал с ними, все представлялось мне вполне реальным, но я знал: стоит только вернуться в Олбани, как события прошедшего дня покажутся плодом больного воображения. Ощущение было такое, будто я перепил виски и грежу наяву. Даже автомобиль, в котором я должен был спуститься в долину — вторая «карета» Джека, шикарный кремовый «паккард», двухместный, с открытым верхом, тот самый, в котором Гусь возил Кики кататься в горы, — и тот издавал какой-то странный, резонирующий звук.
Теперь-то я знаю, в чем было дело. Но только теперь, когда я пишу эти строки. На то, чтобы установить связь между Джеком и Гэтсби,[19] у меня ушло сорок три года, хотя сообразить, что эта связь существует, я мог бы и раньше: Джек говорил мне, что познакомился с Фицджеральдом в 1926 году, на пароходе, когда отправился через океан за наркотиками, стоившими ему потом больших неприятностей. Мы никогда не говорили с ним про Гэтсби — только про Фицджеральда, с которым они встречались дважды и который, по словам Джека, производил впечатление двух совершенно разных людей, в первый раз — развязного юнца, который напился и дерет нос; во второй — человека стеснительного, хорошо воспитанного. «Паккард» Джека, длинный, светлый, с двойным ветровым стеклом и с отделением для инструментов, с сиденьями из желтой (а не из зеленой, как у Гэтсби) кожи, являл собой — в этом у меня нет никаких сомнений — точную копию автомобиля Гэтсби.[20] По всей видимости, Джек читал «Великого Гэтсби» точно так же, как он читал все газетные статьи, книги и смотрел фильмы о гангстерах. Я знаю, например, что «Преступный мир» фон Штернберга он смотрел дважды, — мы с ним этот фильм обсуждали. И делал он это вовсе не потому, что хотел прослыть культурным человеком, а из чисто профессионального интереса. Как-то он при мне издевался над Рохлей Гордоном за то, что тот расставил по стенам многотомные собрания сочинений Эмерсона и Диккенса в сафьяновых переплетах. «Книжки для него — вроде обоев», — сказал тогда Джек.
Между Джеком и Гэтсби есть сходство еще и потому, что Джек знал Эдварда Фуллера,[21] соседа Фицджеральда по Лонг-Айленду, прототипа Гэтсби. Когда Джек был телохранителем Ротстайна, Фуллер и Ротстайн всерьез занялись акциями, ценными бумагами и спекулятивными биржевыми конторами. Кроме того, Фицджеральд высмеял в романе Ротстайна; в книге он носит запонки из человеческих зубов и говорит с сильным еврейским акцентом[22] — и это тоже могло привлечь внимание Джека к роману.
Я сидел рядом с Гусем в «паккарде» и без особого успеха пытался вести с ним светскую беседу:
— Джека давно знаешь?
— Ага, — отозвался Мюррей и последующие три мили не проронил ни слова.
— Где познакомились?
— В армии, — ответил Мюррей; казалось, он экономит на каждом слове.
— И с тех пор вместе работаете?
— Нет, я ведь сидел. И Джек тоже.
— А…
— У меня девять детей.
С этими словами Мюррей покосился на меня, и я, выдержав паузу, переспросил:
— Правда?
— Не веришь?
— С какой стати мне тебе не верить?
— Обычно не верят, когда я говорю, что у меня их девять.
— Раз говоришь, значит, так и есть. В таких случаях не врут. Да, много их у тебя.
— Я их не вижу. Хорошо, если раз в год. Зато посылаю им немало.
— Угу.
— Они и не знают, чем я занимаюсь.
— Да?
Еще пару миль мы проехали молча, глядя на всполохи молний, прислушиваясь к раскатам грома и дроби дождя по крыше. Вцепившись в руль, Мюррей медленно ехал вниз по узкой, петляющей среди гор дороге. На вид ему было не меньше сорока пяти, но я мог и ошибиться. Возможно, он выглядел старше своих лет из-за той угрозы, которая от него исходила, даже когда он говорил о своих детях. Его рот кривился в ядовитой ухмылке, а единственный глаз походил на сжатую пружину: тусклый, прищуренный, он мог раскрыться в любую секунду и, зловеще вспыхнув, обжечь собеседника. В банде Джека Гусь, видимо, был записным убийцей — я вычислил это, как только его увидел. Бычок, разумеется, тоже пролил в своей жизни немало крови, однако это был один из тех громил, что забьют вас насмерть, но не по злому умыслу, а по ошибке. Костюм был Мюррею маловат, и гном выпирал из него, точно колбасный фарш из кишки. На пиджаке, брюках и даже на глазной повязке виднелись пятна от томатного сока. «Не станет же этот матерый убийца расхаживать с пятнами крови на одежде?» — с опаской подумал про себя я. Сомневаюсь, чтобы Джек допустил такое.
— Ты сейчас на Джека работаешь? — прервал молчание Мюррей.
— Условно, — ответил я и, решив, что неясно выразился, добавил: — На сегодняшний день вроде бы работаю.
— Юморист он, этот Джек.
— Да?
— Псих.
— Правда?
— Потому я на него и работаю. Никогда не знаешь, что он выкинет.
— Логично.
— Он и в армии психом был. Всегда был не в себе.
— Не он один.
— После того, что он со мной сделал, я сказал себе: этот малый — псих, следи за ним в оба, иначе он такого натворит…
— Что же он с тобой сделал?
— Что он со мной сделал? Что он со мной сделал?
— Да.
— Когда я служил в Форт-Джей, меня посадили за изнасилование полковничьей жены. Подставили, можно сказать. Я ведь и не думал ее насиловать, она меня сама спровоцировала. Забрался я к ним в дом, а она меня застукала, ну, я ей и врезал — она упала, юбку задрала и кричит: «Ты, — кричит, — раздеть меня собирался. Раздеть и изнасиловать!» Взяла, как говорится, меня в оборот. Пришили мне, значит, изнасилование плюс ограбление плюс избиение часового. Сижу я в предвариловке, а со мной Джек — тоже военно-полевого суда ждет.
«За что тебя?» — спрашиваю.
«За дезертирство и ношение оружия».
«Плохо твое дело».
«Ничего не поделаешь, — говорит. — Придется отсидеть. Поимели они меня».
«И меня тоже», — говорю и рассказываю ему мою историю.
«Ты чем до армии занимался?» — спрашивает.
«Дома грабил», — отвечаю.
Ему это понравилось — он, оказывается, тоже, когда был мальчишкой, этим промышлял. Разговорились мы, и Джек берет у капрала — он наши постели проверял — пинту виски и мне предлагает.
«Я это дерьмо не пью», — говорю.
«А дождика испить не хочешь?» — спрашивает.
В тот день дождь лил, как сейчас… Ну вот, берет Джек чашку и выставляет ее за окно. Пока она наполнилась, Джек все виски выпил, почти все. Наполнил он чашку дождем и протягивает мне.
«Не хочу я твоего дождя, — говорю. — Грязный он».
«Кто сказал, что он грязный?»
«Все говорят».
«Неправильно говорят. Это самая чистая вода, какая только есть».
«Вот и пей ее, — говорю. — А мне твоего вонючего, сраного дождя даром не надо».
«Черт возьми, говорю же тебе, что дождь не грязный. По-твоему, стал бы я пить дождевую воду, если б она грязная была?» — И отпил из чашки.
«Тот, кто пьет дождевую воду, и в церкви срать сядет», — говорю я ему.
«Как ты сказал? В церкви срать?!»
«Да, насрет в церкви, а потом еще говно в проход выложит».
«Врешь, сука, я в церкви никогда срать не сяду».
«Если выпьешь дождевой воды, сядешь как миленький».
«Я — никогда. Никогда не буду срать в церкви. Слышишь, паскуда, никогда!»
«Все, кто пьют дождевую воду, срут потом в церкви».
«Нет, я — не сру. И потом, с чего ты это взял?»
«А с того, что не было еще ирландца, который бы не посрал в церкви, знай он, что это ему сойдет с рук».
«Ирландцы в церкви не срут. Запомни это».
«Я сам видел четырех ирландцев, которые сидели и срали в церкви».
«Поляки срут в церкви. Поляки, а не ирландцы».
«Я раз видел, как ирландец прямо в сосуд со святой водой насрал».
«Врешь ты все, подонок».
«А еще я видел, как два ирландца срали в исповедальне, а остальные, человек десять, таскали говно к алтарю. Видел, как один ирландец на похоронах срал. Чего с них взять, с ирландцев-то».
Я все это время на койке лежал. Тут Джек не выдержал, подошел и как даст мне в правый глаз — глаза как не бывало. Надо же до такого додуматься! Я даже не ожидал. Пришлось мне его как следует проучить — все ребра ему переломал, так отделал — еле жив остался… Меня с трудом оттащили. Я б его убил, если б знал, что глаза нет, но тогда-то я этого еще не знал. Когда я его через неделю увидел, он передо мной на коленях ползал, прощения просил. «Сука ты, Джек», — сказал я ему и ушел, а он так и остался на коленях стоять. Но потом мы пожали друг другу руки, и я говорю: «Ладно, кто старое помянет…» Сказать сказал, но сам-то ему этого не забыл. Дали мне целых шесть лет — это потому, что часовой, которого я ногами избил, концы отдал, — а когда я вышел, то отправился Джека искать — пусть, думаю, меня теперь трудоустраивает. Он-то считал, что меня изувечил, а я так понимаю: если привыкнуть, что один глаз, что два — без разницы. Главное привыкнуть. А на службу я не жалуюсь, не все ли равно, на кого работать. Работа есть работа.
На полпути вниз Мюррей вдруг резко нажал на тормоз, но было уже поздно, и мы, наехав юзом на оползень, врезались в валун, который, как видно, только что упал на дорогу, — другие камни, поменьше, посыпались из-под колес. Мы оба стукнулись головой об ветровое стекло; я набил себе здоровенную шишку и четыре дня ходил с головной болью, а Мюррей рассек себе лоб — здоровенный рубец протянулся у него до переносицы.
— Надо ехать, а то нам еще какой-нибудь умник в зад врежется, — сказал Мюррей. Мне эта мысль даже в голову не пришла — должно быть, от боли. Он включил заднюю скорость, но машина сдвинулась с места с трудом, издав какой-то странный скрежещущий звук. Гусь вышел под дождь, и я последовал его примеру. Прямо подо мной, буквально в шаге от моей ноги, разверзлась пропасть футов в четыреста глубиной, и я, осторожно забравшись обратно в машину, вылез слева, через дверь Мюррея. Нагнувшись, он пытался выправить переднее левое крыло, которое погнулось и царапало колесо. Несмотря на свой небольшой рост, Мюррей обладал огромной физической силой — крыло ему удалось выправить с первой же попытки. О край крыла он порезал правую руку, но, когда я протянул ему носовой платок, он отрицательно мотнул головой и, подняв с земли горсть глины, приложил ее сначала ко лбу, а затем к рассеченной ладони.
— Садись, — сказал он, оттирая со лба темно-красную жижу — грязь вперемежку с кровью.
— Я поведу, — предложил я ему.
— Сам справлюсь.
— Тебе не доехать.
— Это не ваша машина, мистер, — сказал он тоном, не терпящим возражений.
— Как знаешь. Тогда сначала подай задом и развернись. Ты стоишь у самой пропасти — свалимся, костей не соберем.
Уже стемнело. Промокнув до нитки и рискуя быть заживо погребенным под еще одним оползнем, я стоял в кромешной тьме, в глуши и руководил действиями залитого кровью, одноглазого психопата, который, вертя одной рукой руль автомобиля неземной красоты, пытался задним ходом въехать обратно на заколдованную гору.
Да, библиотека клуба «Рыцари Колумба» осталась далеко позади.
Джек заехал ко мне в Олбани через четыре дня после приключений в горах. Он только и говорил, что о Европе и о ее красотах, о лечебных курортах Бад-Хомбурга и Висбадена, о рулетке и баккара в казино, где крупье говорят на шести языках, о находчивости и обаянии парижских шлюх. Пришел он ко мне в контору вместе с Фогарти — был в городе по делам, которые мы не обсуждали, но которые, по всей вероятности, были связаны с поставкой пива его обширной клиентуре. Он вручил мне пять сотен наличными в качестве первого гонорара.
— И что я за эти деньги должен сделать?
— Купить себе билет в Европу.
— Джек, мне незачем ехать в Европу. У меня нет там никаких дел.
— Что ты все — «дел» да «дел». А отличное вино и вкусная еда — это, по-твоему, не дела?
— Что ж, может, ты и прав, — сказал я. Интересно, зачем я ему там? Что он задумал?
Джек обещал, что свяжется со мной на неделе, и с этим удалился.
Но связался он со мной гораздо раньше: позвонил в три утра и сообщил, что решил ехать в Нью-Йорк немедленно, а не на следующей неделе, как собирался, и, если удастся достать билеты, отбудет в тот же день дневным пароходом. «Ты готов? — спросил он. — Или целую неделю думать будешь?» Это значило, что в десять утра мне надо было быть на Манхаттане и в срочном порядке заниматься покупкой билетов и отменой деловых встреч. «Ну? Ну? Что скажешь?» — не отставал он. И тогда, вопреки здравому смыслу, я сказал: «Ладно, едем», а он воскликнул: «Ты молодчина, Маркус!» — и положил трубку, после чего я перевернулся на другой бок, поспал еще пару часов, а затем четырьмя телефонными звонками прекратил свое олбанское существование и поездом «десять тридцать» выехал в Нью-Йорк.
Фокстерьер, решив, по всей видимости, покончить жизнь самоубийством, прыгнул за борт. Произошло это в тот самый день, когда по пароходу распространилась новость, что испачканный кровью «бьюик» Чарли Нортрепа найден в гараже на Шестьдесят шестой улице, возле Бруклинской армейской базы. Гараж принадлежал Окороку Хиггинсу, дружку Джека и крон-принцу торговцев ромом на Лонг-Айленде. Бычка и одну бруклинскую парочку (жена была подружкой Алисы) взяли прямо на их квартире, где хранился целый склад оружия: гранаты со слезоточивым газом, боеприпасы, ракетницы, пистолеты «авторучка», бронежилеты и такое количество взрывчатки, что можно было взорвать целый квартал. «Война Бруклина с Капоне», — сделали вывод газеты. Бычок сказал лишь, что он спал на веранде дома Джека в Акре и что двое неизвестных разбудили его и посулили пятьдесят баксов, если он отгонит «бьюик» в Нью-Йорк и там его утопит. Полиция видела, как он и еще какой-то тип подозрительно долго торчали у причала на Пятьдесят восьмой улице, и Бычок признался, что «бьюик» набили камнями, чтобы легче было его утопить, скинув с моста.
Мы уже два дня находились на борту «Бельгенланда», шедшего из Нью-Йорка в Плимут и в Брюссель, когда вдруг нашей четверкой — Джеком, графом Дюшеном, Красавчиком Уилли Грином и мной — заинтересовались. Джек путешествовал под именем Джона Нолана, коммерсанта, занимающегося морским импортом, и никто на борту ничего не заподозрил до тех пор, пока по радио не выступил специальный уполномоченный нью-йоркской полиции, вздорный старик ирландец Дивейн, который заявил, что Джек совершил гнусное преступление и в настоящее время находится на пути в Европу, где собирается закупить партию наркотиков.
В розыске Джек не находился, но Дивейн считал своим долгом предупредить народы Европы, что исчадие ада приближается к европейским берегам. О машине Нортрепа ежедневно сообщала корабельная газета, и по мере того, как рос интерес к тайне исчезновения Чарли, росла и популярность Джека. Пассажиры фотографировали его, просили дать автограф и заверяли, что никогда не поверят, чтобы такой очаровательный человек мог быть замешан в таком чудовищном злодеянии.
О фокстерьере. Он появился, когда я стоял, облокотившись на перила, на спортивной палубе, а Джек неподалеку упражнялся в стрельбе. За собакой, насколько я мог разглядеть, никто не гнался, мимо меня пронеслось вдруг бело-коричневое пятно. Что-то все-таки, видимо, произошло, ибо пес либо перепугался, либо просто взбесился. Резко повернув, он, не снижая скорости, врезался в шпангоут, развернулся и, перемахнув через перила, полетел вниз, вращаясь в воздухе, точно акробат, падающий с каната на натянутую внизу сетку. Я видел, как его морда показалась в воде, скрылась под волной, появилась вновь, а затем исчезла. Вряд ли кто-нибудь еще заметил это.
Вскоре ко мне быстрым шагом подошел какой-то мужчина и спросил, видел ли я его собаку. Да, сказал я, видел, она только что прыгнула за борт.
— Прыгнула за борт? — переспросил он, потрясенный моим заявлением до глубины души.
— Именно. Прыгнула за борт.
— Ее не бросили?
— Никто ее не бросал, уверяю вас. Она сама прыгнула.
— Собака ни за что не стала бы сама прыгать за борт.
И он метнул на меня подозрительный взгляд, решив, вероятно, что это я утопил его собаку. Я объяснил, что и сам вижу такое впервые, но все обстояло именно так. Тут он что-то высмотрел за моей спиной и, прошептав: «Это же Джек-Брильянт», тут же напрочь забыл про фокстерьера и повернулся к стоявшему рядом пассажиру поделиться своим открытием. Через несколько минут на палубе собралось человек десять посмотреть, как стреляет Джек. В это время он как раз перезаряжал дробовик и, прежде чем опять приложить его к плечу, повернулся и обнаружил, что вокруг собралась целая толпа. Он выстрелил — промахнулся, выстрелил — промахнулся. По толпе пробежал смешок, но Джек окинул собравшихся пристальным взглядом, и смех смолк. Он выстрелил снова, снова промахнулся, снова выстрелил, снова промахнулся и в сердцах ткнул дробовиком в служителя, в обязанности которого входило вывешивать тарелочки для стрельбы. После этого мы с Джеком быстро спустились вниз, в салон, где Красавчик Уилли и граф, оба одетые с иголочки, совместными усилиями обыгрывали в покер четырех пассажиров, решивших было приумножить отложенные на отпуск сбережения. До того как я вместе с Джеком ступил на палубу «Бельгенланда», ни графа, ни Уилли мне видеть не доводилось; как выяснилось, граф был международным компаньоном Джека, его главным и самым сведущим торговым агентом, который говорил по-французски, по-немецки и по-испански и не терял голову, даже когда перед ним на столе лежало несколько вилок, а не одна. Что же до Красавчика Уилли, то этот был карточным шулером, который специализировался на океанских лайнерах, сейчас же представлял интересы Джимми Бьондо в приобретении и сбыте наркотиков. В тоненьких, точно нарисованных, усиках Уилли было что-то заискивающее, что, впрочем, не мешало ему, как говорили, срывать злобу на своем работодателе.
Во всем этом я разобрался гораздо позже; в начале же мне казалось, что оба они, и Уилли и граф, работают на Джека.
Я задал Джеку вопрос насчет Бычка и «бьюика», и он сказал:
— За такого козла, как он, я, когда он действует без моего ведома, ответственности не несу.
— Черт возьми, Джек, сначала ты втягиваешь меня в самое громкое дело об убийстве, которое только имело место в штате Нью-Йорк за последнее время, а потом еще пудришь мне мозги!
— Я тебя втянул?! Да я даже себя, если хочешь знать, не втянул…
— Только не рассказывай мне сказки. Ты к этому делу причастен. Послушай радио…
— Завтра будет землетрясение в Перу, и по радио скажут, что и в нем я тоже виноват.
— Не вешай мне только лапшу на уши…
— Засунь ее себе в жопу, эту твою лапшу, — сказал Джек и удалился.
Однако не прошло и часу, как он вернулся и сел в соседний шезлонг; я сидел на палубе и читал Эрнеста Димне[23] в тщетной надежде научиться у него лучше разбираться в людях.
— Ну что, поутих? — поинтересовался он.
— За это время ничего не изменилось.
— Больно ты беспокойный, Маркус. Нельзя так. Будешь беспокоиться — попадешь в беду.
— Уже попал. И потому, что беспокоился недостаточно.
— Пойми, тебе нечего бояться. Никто тебе хвост не прищемил. Никогда еще такого не было, чтобы адвокат вроде тебя — и не отговорился. Вашего брата голыми руками не возьмешь. Все обойдется — главное, головы не теряй.
— В машине были следы крови, а возле машины ошивался Бычок. Бычок — твой человек.
— Подумаешь, у кого-то кровь носом пошла. Отвяжись ты со своей кровью!
И он опять встал и ушел.
Два дня мы не разговаривали, разве что за столом: «Передайте, пожалуйста, соль». — «Спасибо». Про себя же я решил, что сойду в Плимуте и следующим пароходом вернусь домой. Я наблюдал за Джеком со стороны: люди забывали, за чем они шли, и подолгу смотрели, как он играет в карты, сидя за столом в рубашке с закатанными рукавами. Я видел, как библиотекарша, хорошенькая блондинка, пригласила его танцевать и стала у всех на глазах с ним заигрывать. Он был бутлегером, а значит — знаменитостью; вдобавок общественный строй дал ему право убивать, калечить и осквернять закон — ведь Джек выступал от имени масс. Системе было одинаково выгодно сначала, пока Джек играл возложенную на него роль, смаковать его подвиги, а потом, когда он сложит не нужную больше голову, проливать по нему крокодиловы слезы. Такого рода мысли немного умерили мой пыл — в конце концов, смерть бутлегера была естественным следствием бандитской разборки; что же касается оценки нравственного падения этих людей, пусть ее дают другие.
Джек станцевал танго с библиотекаршей, смазливой, крашеной блондиночкой из Миннеаполиса, которая носила строгие твидовые костюмы, зато под ними — блузки с глубоким вырезом, которые, правда, бросались в глаза, только когда она, разгорячившись от танцев, скидывала пиджак. Джек пригласил ее за наш столик, стал за ней ухаживать и проследил за тем, чтобы никто из нас за кофе не засиживался.
Но в один прекрасный день библиотекарша почему-то на обед не явилась. Никто не обратил внимания на ее пустой стул, пока сам Джек не ткнул в него пальцем и не сказал:
— Она потребовала, чтобы я оставил автограф у нее на трусиках.
Я никогда не знал, что Джек владеет искусством эвфемизма.
Все, даже я, от души рассмеялись — уж больно яркий получился образ.
— Я вставил ей пистон, — продолжал Джек, и я похолодел, так как в первый момент воспринял его слова буквально, — а она мне говорит: «Форма его меня устраивает, а вот размер — нет». А я ей: «Не устраивает — раком вставай».
Мы расправлялись с уткой в апельсинах, когда библиотекарша, с раскрасневшимися щечками, без пиджака, подошла к нашему столику и села, демонстративно отвернувшись от Джека.
— Животное, — только и сказала она.
Джек кивнул и отправил в рот солидный кусок.
Утром по радио сообщили, что поиски Чарли Нортрепа вылились в самую большую полицейскую облаву за всю историю штата Нью-Йорк. Скорее всего, возникло предположение у полиции, он убит — вот только где? В тот же день Красавчику Уилли пришла телеграмма от Джимми Бьондо, по поводу чего в каюте Джека состоялась незапланированная встреча нашей четверки. На встречу Уилли явился вооруженным — я, во всяком случае, видел его с пистолетом впервые. Заподозрив недоброе, я поднялся, собираясь уйти. Но Джек сказал: «Останься», и я остался.
— Сделка отменяется, Джимми против, — сообщил Уилли Джеку. Раньше о сделке разговор не заходил.
— Как так?
Уилли протянул Джеку телеграмму, и тот прочел ее вслух. «Передай нашему другу, что у него мы остановиться не сможем», — говорилось в телеграмме.
— Не понимаю, что его смущает?
Красавчик Уилли промолчал.
— Ты знаешь, что он имеет в виду, Уилли?
— Речь идет о деньгах. Он хочет, чтобы я их ему вернул.
— Наши деньги?
— Джимми считает, что, пока мы не купим товар, это его деньги.
— Пока
— Ты же понимаешь, что я хочу сказать, Джек.
— Нет, Уилли, если честно, не понимаю. Ты ведь карточный шулер, а карточные шулера скорее умрут, чем ясно выразятся.
— Джимми, должно быть, решил, что ты на подозрении и с тобой лучше не связываться. По радио передали, что в Англию тебя не пустят.
— А я в Англию и не собирался.
— Ты знаешь, о чем я, Джек.
— Кажется, да, Уилли, я знаю, о чем ты. — Теперь Джек говорил лениво, растягивая слова. — Но я скажу тебе правду, Уилли. Больше всего меня заботят не деньги. Больше всего меня заботят драгоценности.
— Какие еще драгоценности?
— У меня с собой бриллиантов на восемьдесят тысяч, и я не знаю, как их переправить на берег. Меня ведь с микроскопом досматривать будут.
— Пусть тогда их возьмет твой друг Маркус, — сказал Уилли. — Он-то чист.
— Нет уж, спасибо, — поспешил сказать я.
— А что, Маркус, мысль интересная, — оживился Джек.
— Может, она и интересная, но я на себе проносить контрабанду отказываюсь. Ничего не возьму. И не просите.
— Если Маркус говорит «нет», значит, «нет», — сказал Джек. — Придется искать другие способы.
Думаю, Джек уже придумал, как ему поступить с драгоценностями, меня же он просто проверял. Среагировал я незамедлительно, и он, видимо, понял, что уговоры бесполезны. Меня же, признаться, куда больше интересовала роль во всем этом деле Красавчика Уилли.
Если бы Бьондо хоть что-то соображал, он бы никогда в жизни не послал карточного шулера, хлыща, известного по кличке Красавчик Бруммел[24] с Сорок восьмой улицы, следить за таким матерым волком, как Джек.
— Джимми хочет, чтобы в Англии я сошел на берег и вернулся домой с деньгами, — сказал Уилли. — Ведь в случае чего я должен был поступить именно так. Джимми сказал, что говорил с тобой об этом.
— Да, теперь припоминаю, что-то в этом роде он действительно говорил, — признал Джек. — Но откуда я знаю: а вдруг ты заграбастаешь чужие денежки и отправишься с ними не в Нью-Йорк, а на Фиджи? Я ведь уже говорил тебе: карточным шулерам я не доверяю, Уилли. Не могу же я рисковать деньгами Джимми, посуди сам? Нет, мы поедем в Германию, совершим там сделку и домой вернемся в лучшем настроении, чем уезжали. Правильно я говорю, граф?
— Пиво в Германии хоть куда, — уклончиво заметил граф, большой дипломат. — Разбавлять его спиртом не требуется.
Джек говорил всем (и мне в том числе), что в Германию он едет за спиртным, которое переправит из Бремена на какой-то склад недалеко от Лонг-Айленда. Но это была официальная версия; Дивейн был прав, в действительности Джек ехал вовсе не за спиртным, а за наркотиками, за героином, который он покупал в Германии с 1926 года, когда всю операцию финансировал Ротстайн. После того как полиции удалось распутать сложную цепочку, по которой героин доставлялся в Америку и в которой Джек был главным звеном, федеральные власти предъявили ему обвинение в распространении наркотиков, однако доказать его вину так до сих пор и не смогли. Целью же нынешней поездки был Франкфурт, откуда Джек, закупив «товар», намеревался отправиться на неделю в Париж. Хорошо помню, что, когда мы вернулись в Штаты, один миллионер, наживший на наркотиках целое состояние, во всеуслышание заявил, что бизнес, который Джек делает на торговле спиртным, смешно даже сравнивать с теми «грошами», что он зарабатывает на наркотиках. Но на эту болтовню люди внимания не обращали. В их представлении Джек был бутлегером, а потому никакого отношения к наркотикам иметь не мог.
Где только не встречался Джек с прессой: и в Нью-Йорке, и в Филадельфии, и в Олбани, и в Катскилле. Помню, какую агрессивность всегда проявляли по отношению к нему газетчики, как они стремились во что бы то ни стало загнать его своими расспросами в угол и в то же время продемонстрировать ему свое расположение: его появление встречалось аплодисментами, любая его острота вызывала нарочито громкий, натужный смех. Джек был человеком, которого они любили наказывать, которого они наказывали любя. Когда, по прибытии в Плимут, представители британской прессы поднялись на «Бельгенланд», около тридцати журналистов и фоторепортеров устремились в каюту Джека. Виновник торжества встретил их в дверях собственной персоной: черные домашние туфли, небесного цвета шелковая пижама в белую полоску, темно-синий шелковый халат, в зубах дымящаяся сигарета «Рамзес». Английские журналисты, надо сказать, вели себя ничуть не лучше своих заокеанских коллег; правда, в том, что он бесчестит нацию, на этот раз Джека не обвиняли: для англичан он как-никак был иностранцем. Зато лицемерия хватало. «Почему Америка терпит гангстеров?» — недоумевали они. «Вы давно занимаетесь преступной деятельностью?», «Мистера Чарльза Нортрепа убили по вашему приказу?», «Как вы думаете, отмена сухого закона положит конец гангстеризму?», «Сколько человек вы убили за свою жизнь?», «Существует ли связь между Капоне и вашим бруклинским складом оружия?».
Джек обращался с ними, как с детьми, их просьбы представить подробный перечень жертв вызывали у него гомерический смех. «Начнем с того, ребята, что никакой я не гангстер — я бутлегер. В Америке нет гангстеров — способов разбогатеть и без того хватает. Я цивилизованный человек, а не злодей и убийца. Самый обыкновенный человек, который пытается заработать доллар-другой. А сюда приехал подлечиться. С желудком нелады, вот мне и посоветовали съездить в Виши и в Висбаден — на воды. Склад оружия в Бруклине? Да у меня сроду в Бруклине никакой недвижимости не было! Когда-то Капоне работал на меня, шофером грузовика был, но я его уже много лет не видал. Все эти разговоры о бандитских разборках — чушь. Я с людьми лажу. Я законопослушен. Вы, газетчики, науськиваете на меня фараонов, а они несколько дней подержат меня и отпустят — видят, что вины за мной нет. Вы только не подумайте, я на вас не в обиде, но я что-то не вижу аршинных заголовков в газетах, когда меня отпускают, когда у них концы с концами не сходятся. Надоела мне ваша трескотня, ребята, честно вам скажу. Поэтому я и приехал в Европу. Отдохнуть от сенсаций, от шума-гама, побыть наедине с самим собой, на воды съездить, подлечиться. Неужели непонятно, ребята?»
Ребятам было понятно.
В те дни Джек пользовался колоссальной популярностью. Около четырехсот англичан пришли на причал в половине седьмого утра, чтобы хоть мельком увидать своего кумира. Пресса всех западных стран подробно, день за днем, информировала своих читателей о нашем морском путешествии; имя Джека не сходило с первых страниц газет, как будто он был Бэрдом или Пири,[25] и интерес вызывало ничуть не меньший. Одна охочая до сенсации английская газетенка за два дня до нашего прибытия в Англию напечатала интервью с Джеком, которое он «дал нашему корреспонденту по телефону». «Я нахожусь в Лондоне с тайной миссией», — заявлял Джек в выдуманном от начала до конца телефонном разговоре.
Таким образом, газетчики, вознося Джека до ранга королевских особ, героев и кинозвезд, прославляя его, создали его словно бы заново. В каждом посвященном ему материале они придумывали нового, непохожего, все более устрашающего Джека, заставляя его совершать преступления, которые он не совершал, приукрашивая историю его жизни, облагораживая его, пытаясь разобраться не в нем самом, а в том образе, который они же сами создали. За то время, что мы пересекли океан, Джек-Брильянт словно бы размножился, стал плодом коллективного творчества. Всю свою жизнь Джек сам вершил себе славу — теперь слава вершила его самого. Спустя год он говорил журналистам, уже другим, что «реклама помогает новичку», вполне отдавая себе отчет в том, сколь пагубной может оказаться такая помощь. Тогда же он искал славы, жаждал ее, ловил ее пересохшими губами, алкал всенародной любви, умирал от желания стать наконец всеобщим баловнем.
Через пятнадцать минут он закончил пресс-конференцию, заявив, что ему пора одеваться. Журналисты поднялись на палубу, и вскоре Джек к ним присоединился; на этот раз на нем был голубой, в полоску костюм, широкополая белая фетровая шляпа, черные спортивные туфли крошечного размера, фиолетовый галстук, а в петлице — значок члена Американского общества франкмасонов.
— Привет, ребята! — сказал он. — Какие проблемы?
Они поговорили еще минут пятнадцать, в том числе и о масонском значке, по поводу которого после ухода журналистов Джек рассказал мне следующее.
Оказывается, масоном он стал благодаря Чарли Нортрепу. Как-то, это было еще в середине двадцатых, Джек играл в карты в задней комнате своего роскошного, расписанного оранжево-черными цветами «Театрального клуба» в Бронксе. Чарли тоже присутствовал, но не играл. Во время игры Джека почему-то заинтересовало, с какой это стати валета называют «джеком», и Чарли объяснил ему, какова символическая роль валета, то есть кавалера, в придворной иерархии.
Рассказал Чарли Джеку и о масонах, их символике, чем буквально раскрыл ему глаза на мир. Джек требовал от друга все новых и новых подробностей, а затем настоял, чтобы тот рекомендовал его для вступления в орден. В масоны Джек вступил без сучка и задоринки, но готовился тщательно, изучал таинственные письмена, которые приходилось запоминать наизусть. Масонские книги, которые достались мне после его смерти, пестрят его пометками и записями на полях.
Под одним из разделов старинного обряда посвящения в члены ордена тамплиеров, где совершается христоподобное паломничество через красную, синюю, черную, а затем, напоследок, белую завесу храма, Джек подписал: «Здорово. Напоминает один мой сон».
После встречи с английскими журналистами Джек пожаловался мне на чесотку: его руки были покрыты маленькими красными пятнышками, из которых при нажатии вытекала бесцветная жидкость; лопнувшие гнойнички саднили, как будто на кожу капнули кислотой. Один пассажир, упражняясь в стрельбе по тарелочкам, ухитрился отстрелить себе три пальца на ноге и обвинил Джека в том, что тот сглазил его ружье. Вдобавок библиотекарша из Миннеаполиса вскрыла себе вены, но в последний момент решила не умирать и позвала на помощь. О ее несчастной любви знал вскоре весь пароход. После этого я увидел Джека на палубе с четками в руках — никогда не знал, что он носит четки. Он не молился — накрутил четки на пальцы и смотрел на них с отсутствующим видом, как будто видел этот предмет впервые в жизни.
Вечером, когда мы приближались к Плимуту, в каюту Брильянта спустился стюард и передал ему, со слов капитана, что британские власти объявили Джека персоной нон грата. Иными словами, «проваливай, шпана!». Эта информация окончательно выбила Джека из колеи, ведь все наши планы оказывались под угрозой. Как теперь попасть в Бельгию? А в Германию?
Джек зашел ко мне и позвал подняться на палубу поговорить. «У стен есть уши», — любил повторять он. Мы поднялись наверх на прогулочную палубу, где в это позднее время прохлаждались, жадно вдыхая свежий морской воздух, лишь несколько страдающих бессонницей пассажиров. Мне запомнилась больная ревматизмом старуха аристократка, которая свято верила в лечебные свойства свежего воздуха, а потому покидала свой шезлонг только во время шторма или еды, а также чтобы немного поспать и, уж наверно, справить нужду. Она жевала табак и то и дело сплевывала маленькие кровавые сгустки в оловянную плевательницу, стоявшую рядом с ее шезлонгом. Плевалась она по-женски, не раскрывая рта, сквозь крепко сжатые тонкие губы.
Аристократка была единственной свидетельницей нашего с Джеком ночного разговора; мы ходили взад-вперед по опустевшей палубе, беседовали и вслушивались в тишину, которая периодически нарушалась лишь старухиными плевками да плеском волн за бортом. Вначале мы только и говорили, что о нежелании английских властей впустить Джека, но затем он решил перейти к делу.
— Маркус, окажи мне услугу.
— Законную?
— Нет.
— Я так и думал. Драгоценности. Я же сказал, чтобы вы меня в это дело не впутывали.
— Послушай, это ведь большие деньги. Ты веришь в деньги?
— Верю.
— И я верю.
— Но я не хочу из-за них садиться за решетку.
— И много ты знаешь адвокатов, которые сели за решетку?
— Кое-кого знаю. И потом, мы же с тобой сейчас не в Олбани.
— Я уже давно тебе говорил, что в душе ты вор.
— При чем тут это? О воровстве же речь не идет.
— Верно. Я просто тебе предлагаю. Можешь не соглашаться, если не хочешь.
И Джек достал из внутреннего кармана пиджака длинную изящную коробочку и, остановившись под фонарем, раскрыл ее: брильянты, кольца, ожерелья. Какой-то вор украл их, продал, и они попали к Джеку, вездесущему Джеку, который теперь хотел перепродать их в Европе. Я понимал, что сам он эти драгоценности не украл. И не потому, что Джек был выше этого, — просто занимался другим. Грабежом он больше не промышлял; подростком воровал, но неудачно и со временем выучился тому ремеслу, что больше всего соответствовало его таланту, — не воровать, а угрожать.
— Много места они не занимают, — сказал Джек.
Я кивнул и ничего не ответил.
— Хотел сбыть их в Брюсселе, но держать их столько времени у себя опасно… Нет, ты только взгляни! — И он вынул из коробки рубин. — Знаменитая, говорят, штука, а владелец вроде бы еще более знаменит, чем камень.
— Нет, это не для меня.
— В моем чемодане для этих игрушек есть специальное отделение. Пронести их через таможню ничего не стоит. Только не мне. Мне сейчас рисковать никак нельзя.
Я подбросил рубин на ладони. У ПРЕУСПЕВАЮЩЕГО АДВОКАТА ШТАТА НЬЮ-ЙОРК ОБНАРУЖЕН ЛЮБИМЫЙ РУБИН МИССИС АСТОР.[26] А может, миссис Карнеги?[27] Или вон той харкающей старухи аристократки?
— Если не возьмешь, я их утоплю. Прямо сейчас.
— Утопишь?!
— Выброшу за борт.
— Господи, зачем? Почему не спрятать их куда-нибудь в люстру, а потом преспокойно забрать? Обычно ведь это так делается?
— Пропади они пропадом! Не хочу больше возвращаться на эту проклятую посудину, будь она неладна. Она мне приносит несчастье. Кто-то, видать, меня здесь сглазил.
— Сглазил? Ты что же, веришь в сглаз?
— Еще бы. Хорош бы я был, если б не верил. Короче, берешь или нет?
— Нет.
Он направился к поручням, и я поплелся за ним, ожидая очередной уловки. Должен же он сыграть на моей любви к деньгам?
— Хочешь посмотреть? — подозвал он меня и, не успел я подойти, как он наклонил коробочку, и драгоценности, одна за другой, попадали в море, исчезая в темноте задолго до того, как они долетали до воды. Джек перевернул коробочку верх дном, и еще несколько камней растаяли во тьме. Вытряхнув из коробки все ее содержимое, он посмотрел на меня, а затем, по-прежнему не сводя с меня глаз, швырнул за борт и ее. Коробка запрыгала по воде, перевернулась (она была белая, и мы ее видели), и чернота за бортом ее поглотила.
Поднявшись на следующее утро в ресторан, я застал Джека в одиночестве сидящим за карточным столиком, где Красавчик Уилли по вечерам раздевал «клиентов». Поев, я подошел к Джеку, который раскладывал пасьянс, сел напротив него и сказал:
— Я собирался сойти в Англии и вернуться домой, а теперь передумал: останусь.
— И правильно. А почему передумал?
— Не знаю. Может, из-за драгоценностей. Я решил, что тебе можно доверять. Я ошибаюсь?
— Мне можно доверять во всем, кроме двух вещей: женщин и денег.
— И все-таки я хочу, чтобы ты мне ответил на вопрос: «Что случилось с Чарли Нортрепом?» Ничего, что я спрашиваю?
Джек помолчал с минуту, а затем очень серьезно сказал:
— Думаю, он мертв. Но точно не знаю. Если даже он и мертв, это не убийство. В этом я уверен.
— Ты говоришь правду?
— Даю слово… Говорю то, что знаю.
— В таком случае придется тебе поверить. Сдай карты.
Он взял колоду и помешал ее. «В очко?» — спросил он и сдал втемную себе и мне. У меня было восемнадцать, у него двадцать, что он мне тут же, не успел я сделать ставку, продемонстрировал. Я с изумлением посмотрел на него, но он произнес только одно слово: «Смотри», после чего сдал в открытую шесть раз, мне и себе. За все шесть сдач я ни разу не набрал больше семнадцати, а он — четыре раза двадцать и дважды — «очко».
— Недурно. Тебе всегда так везет? — поинтересовался я.
— Карты крапленые, — ответил он. — Никогда не играй в карты с шулером. — Он подбросил колоду, откинулся в кресле и посмотрел на меня. — Думаешь, это я убил Нортрепа?
— Ты же говоришь, что не ты. Я тебе верю.
— Ты меня не убедил.
— Вот видишь, а ты меня, наоборот, убедил.
Он надел пиджак и встал.
— Пошли на палубу. Я расскажу тебе пару историй.
Я последовал за ним, и мы пришли на то самое место, где он выбросил в море драгоценности. Кроме сидевшей в шезлонге старухи, той самой, кругом, как всегда, никого не было. Лучшего места для конфиденциального разговора было не найти.
— Как поживаете, мадам? — спросил Джек у старой аристократки, которая сдвинула было брови, сочтя, очевидно, этот вопрос оскорбительным, но затем успокоилась и взглянула на Джека как на пустое место. Джек пожал плечами, и мы, облокотившись на поручни, стали смотреть на волны и на пенящийся след за кормой.
— Я как-то из-за крапленых карт утопил одного парня, — сказал Джек.
Я кивнул, ожидая продолжения. Джек некоторое время молча смотрел на море, а затем начал рассказывать:
— Играли в карты. В отеле. По-крупному. Тогда-то, кстати, я и познакомился с Ротстайном. Я только из тюрьмы вышел и работал у Малыша Оги — морды бил кому не попадя. Шпана, одним словом. Да, шпана. «Хочешь, — говорит мне Оги, — поработать вышибалой?» — «Давай», — говорю. Посылает он меня, значит, в этот отель, а там Ротстайн, пидар этот. «Что это у тебя с головой?» — спрашивает. «А что у меня с головой?» — «Прическа, — говорит. — Ты, — говорит, — похож на освежеванного кролика. На плохо освежеванного кролика. Постригись, сделай милость». Каков сукин сын, а? У самого в кармане семьдесят шесть штук, он сам мне сказал, а мне говорит: «Постригись». Подонок, думает, он лучше всех. Насчет прически-то, положим, он был прав. Постригли меня — хуже некуда. Жуть. Говорю же, я тогда уличной шпаной был и выглядел соответственно. Но он меня этим своим замечанием, считай, по стенке размазал…
Играют они, значит, а тут объявился какой-то пижон, назову его Уилсон, — норовит с Ротстайном сыграть. Там и другие игроки были, но ему, видишь ли, Ротстайна подавай — король как-никак. Сел он с ним, с Ротстайном, играть и на первой же сдаче одиннадцать тысяч выигрывает, на второй — восемь, а на третьей, когда банк поделили, — еще пять. А у Ротстайна двое его людей сидят в нужнике и колоды Уилсона изучают — не крапленые ли? Так и есть, нашли крап, маленькие такие мушки на рубашках, в углу. Работа — не придерешься, первый класс. Ротстайн смотрит, такое дело, и объявляет перерыв, но виду не подает, а мне говорит, чтобы я, если что, Уилсона приструнил. «Хорошо», — говорю — мне же за это деньги платят. Сдает он Уилсону втемную, Уилсон идет на все — и проигрывает. Расплачивается, а А.Р. ему: «Проиграл втемную — бывает, только зачем же фальшивыми расплачиваться? Несолидно как-то». Только Уилсон встал — тут я ему и врезал. Убить не убил, но приложил как следует. Приходит он в себя, а мне говорят: отвези его отсюда куда-нибудь, чтоб не говнился. Убей — не сказали. Отвез я его на машине к реке и отвел к причалу. Он предложил мне четыре штуки, все, что у него осталось, и я взял. Взял, выпустил в него три пули и утопил. Потом оказалось, у него трое детей было. Он, конечно, жулик был, но жилось ему несладко. Посмотрел он на меня и говорит: «Ты что?! Я ж тебе четыре штуки дал!» Трудная у него жизнь была, с тремя-то детьми, а я его взял и замочил. Уж больно мне эти его четыре штуки нужны были, а я знал, что у него они есть. До него я никого не убивал, он первый. А знаешь, кто виноват? Ротстайн. Может, я б его и не убил, если б А.Р. мне про стрижку не вклеил, после этого я себя сразу шпаной, шестеркой почувствовал. Нет, я и сам знал, что я шпана, но не думал, что это так заметно. А с четырьмя штуками я шпаной быть перестал. Справил себе новый костюм и постригся — и не где-нибудь, а в «Уолдорф-Астории».
Эти четыре тысячи воодушевили Джека. Вместе с братом Эдди он познакомился с Тузом О’Хейганом, который работал шофером у Верзилы Билла Дуайера, торговца ромом номер один. На Дуайера кто только не работал: и береговая охрана, и весь Джерси-Сити, и часть Лонг-Айленда. Узнав все это, Джек дает Тузу полсотни, чтобы тот и его работать устроил к Дуайеру. Туз звонит Дуайеру прямо из бара, он там в это время с братьями Брильянтами выпивал, но Билла не застает — тот, говорят, где-то гуляет и вернется нескоро. Тогда Джеку пришла в голову другая идея, и он, когда они втроем в машину сели, Эдди за руль, а Джек с Тузом сзади, вставил пистолет О’Хейгану в ухо и потребовал адрес дуайерского склада со спиртным — любого, лишь бы без особой охраны.
«Говорить Туз отказался, — рассказывал мне потом Джек, — и я ему шарахнул дулом пистолета по носу, да так, что тот всю машину кровью залил. Едем в Бронкс, там, я слышал, грузовик достать можно. «Если не скажешь, — говорю Тузу по дороге, — я тебе пятки дотла сожгу, так и знай». Тут он наконец раскололся, забили мы ему ноздри туалетной бумагой и поехали на самый маленький склад Дуайера в Уайт-Плейнз. Там я сочиняю историю, что нас послал с грузовиком миллионер по имени Райли, — я знал, что Дуайер дела с ним делал, — и Туз подтверждает, что так оно и есть. Уговаривает двоих ребят, которые склад стерегли, чтобы они загрузили в грузовик шотландского виски и шампанского, а на обратном пути в город мне говорит: «Дуайер убьет тебя». А я ему: «Брось ты, Билл отличный парень, такие, как он, поощряют инициативу».
Потом мы отвезли Туза в больницу, и я заплатил, чтобы ему нос выправили. Мы с Эдди решили: пусть поживет у нас, пока я не придумаю, что дальше делать. Будит он как-то ночью Эдди и говорит: «Он что, собирается убить меня?» А Эд ему: «Нет, вряд ли. Если б он хотел тебя убить, с какой стати ему было платить за твой нос?»
После этого Джек отправился с деловым предложением к Ротстайну.
— Послушай, — говорит, — у меня есть спиртное. Много спиртного.
— И что дальше? — Ротстайн, как видно, очень удивился, что у Джека может быть что-нибудь ценное, кроме пистолета. — Сколько ты за него хочешь?
— Чем больше, тем лучше.
— Спиртное стоит по-разному. Зависит от качества.
— Можешь попробовать.
— Сам я пью мало. Разве что на бармицве или на свадьбе. Но у меня есть друг, он и сам пьет хорошо, и разбирается в том, что пьет.
Отвозит Джек Ротстайна с его другом в гараж в Уэст-Сайде, где стоял грузовик со спиртным. Друг пробует и хвалит. «Отличный, — говорит, — продукт».
— Насколько я понимаю, ты ввез этот товар сам? — спрашивает Джека А.Р.
— С каких это пор Арнолда Ротстайна заботят такие мелочи?
— Видишь ли, мне не совсем безразлично, в чьих карманах копаются мои друзья.
— Могу сказать правду. Это товар Дуайера.
Ротстайн покатился со смеху.
— А ты, я смотрю, не робкого десятка, — говорит, — раз связался с самим Верзилой. Но знаешь, что самое-то смешное? Самое смешное, что Билл должен мне несколько ящиков виски (он под них взял у меня в долг), — поэтому не исключено, что ты хочешь всучить мне товар, который и без того мой.
— Дуайер не обязан знать, что ты купил этот товар.
Ротстайн снова засмеялся — ушлый же ему попался парень.
— Если б у меня было еще два грузовика, — осмелел Джек, — я бы тебе втрое больше привез. У меня, кстати, еще одно предложение: дай мне два хороших грузовика, и ты в виски купаться будешь.
— Не все сразу, — говорит ему А.Р.
— Нам, молодым, сразу все подавай.
В результате Ротстайн перестал иметь дело с Дуайером благодаря Джеку-Брильянту, arriviste[28] — преступнику, который на следующий же день после того, как Ротстайн купил ему два грузовика, вновь наведался на склад в Уайт-Плейнз и при поддержке новых помощников, а также их новых, только что сделанных обрезов подчистил помещение до последней бутылки.
В 1925 году Джек уже пользовался репутацией одного из самых жестоких налетчиков, а также — богатого чудака, владельца «Театрального клуба», личного друга самого Ротстайна и вдобавок — человека, чьи враги размножаются со скоростью кроликов.
«Еще выстрела не слышал, а уже что-то обожгло; вижу, из окна проезжавшей машины обрез высунулся, и уж потом только — боль. Съехал я боком вниз с сиденья, а то думаю: так они через стекло меня добьют, а так им через металлическую дверь стрелять придется. Свернулся в три погибели, слышу, тормоза визжат, надо рвать когти, думаю, а тут чувствую: пуля в правую пятку угодила. Я только потому ни в кого не въехал, что кругом пусто было: ни перекрестка, ни машин припаркованных. Подъезжаю я к Сто шестой улице и вижу — тронулись. Надо, значит, остановиться, пусть думают, что я в ауте. Съезжаю к бордюру, голову на сиденье откинул — вроде как отключился. А сам весь в крови, пятка проклятая болит… Какая-то женщина в машину заглянула, испугалась — и бежать. Вижу, их тачка в квартале от меня на Пятую улицу свернула, — наверно, возвращаются назад — узнать, чем дело кончилось. А вот моя заглохла, повернул ключ зажигания, смотрю: шляпа-то на полу, новая, соломенная, с одной стороны поля отстрелены, как не бывало. Поднял ногу, стараюсь, чтобы пятка пола не касалась, выжал сцепление, газ… Болит — сил нет… Народ видит, я весь в крови, перепугались, за припаркованные машины попрятались. Пришлось сматываться, делать нечего, сворачиваю на Пятую, к голове руку приложил — и тут кровь, а боль такая, что… Еду в «Гору Синай», единственную больницу, которую я в том районе знал, на Пятой, всего в нескольких кварталах. «Только бы пальцы ног не свело, — думаю, — а то вести машину не смогу. Не думай о крови, — говорю сам себе. — Двигай пальцами». И знаешь, о чем еще я подумал? «Интересно, — подумал, — а искусственные пятки продаются?» Они меня не преследовали — может, поняли, что убрать меня не удалось, и струсили. Тут боль чуть поутихла, мозги прояснились. «Только не вырубись, козел, — говорю сам с собой. — Уже почти приехали». И тут, как назло, — красный свет. «Если проеду на красный, — думаю, — меня наверняка стукнут, уж тогда точно костей не соберу». Стал я ждать зеленого, а на полу — целое море крови, на полу, и подо мной, на сиденье. Вся жопа в крови, костюм загубил, и шляпу тоже. Лица за обрезом я не разглядел, а вот шофера видел. Туз О’Хейган. Радуется небось, паскуда, вспоминает тот вечер, когда сам у меня в машине кровью плевался. «Ничего, заплатит сполна, — думаю, — никуда не денется. И скажет, кто стрелял. Туз расколется — он боли боится. Перед тем как на тот свет отправиться, он, сукин сын, еще новый костюмчик мне прикупит, костюм и шляпу». Я уже возле самой больницы был и тут только вспомнил, что у меня ведь пушка в кармане. Достал и в окно выбросил — еще только не хватало на этом попасться! Как сейчас помню, открываю я дверцу, а сам думаю: «Господи, а исподнее-то у меня чистое?» Представляешь? Придвинулся к двери, ногу кое-как волочу, из машины вывалился и захромал. Вот она дверь, уже близко… Как дошел, сам не знаю…»
«Это шпана с Бронкса, их рук дело, я у них из-под носа партию наркотиков увел. Их главаря-то я вычислил — вскоре его из Ист-Ривер выловили, с ворованными часами. Ребята, которых я за ним отрядил, для верности в фараонов переоделись. О’Хейган, сучонок, тоже далеко не ушел. Ему рыбки все пальцы отъели, все до одного. И стрелявшего он назвал — раскололся, наложил в штаны, как я и предполагал. Стрелял один итальяшка из Сент-Луиса. Его я в борделе отловил».
Историю про бордель я узнал уже после смерти Джека. Ее мне рассказала Флосси, когда мы с ней как-то вечером сидели в Олбани, в «Пэроди-клаб» Барахольщика Делейни, в забегаловке, которую облюбовал себе Джек в последние годы жизни. Флосси подрабатывала у Барахольщика певичкой, а также — по совместительству — жрицей любви. У нас с ней секретов не было — ни в профессиональной, ни в интимной сфере.
«Луис был просто красавчик, — начала свой рассказ Флосси. — Волосы — как у Валентино,[29] блестящие, черные, такие черные, что синевой отливают. Может, потому его и прозвали Синим — Синий Луис из Сент-Луиса или Синий Лу из Сент-Лу. Сомневаюсь, чтобы его на самом деле звали Луис, — он был итальянцем, как Валентино. Веселый такой, разговорчивый — со стороны кажется, свой парень, но я-то не девочка, слава Богу, со школы знаю, что свои парни вытворить могут. С этими «своими» беды не оберешься — у каждого ведь «свои» фокусы. У Синего они тоже были — как потом выяснилось. Но мне это в голову прийти не могло. Мне даже не могло прийти в голову, что у него пистолет есть, такой он был обходительный, хорошенький.
Я тогда у Лоретты работала, на Восточной Тридцать третьей улице, в ее собственном доме, где она жила одна с тех пор, как ее мужа двое парней насмерть забили — он их в кости нагрел. В молодости Лоретта тоже погуливала, а после смерти мужа пустилась во все тяжкие, собственное заведение открыла. Место было неплохое: старый городской дом, старинные керосиновые лампы, переделанные в электрические, картины с видами старого Нью-Йорка, целая коллекция чайников для заварки, которые Лоретта собирала в замужестве. Мы были на хорошем счету, и клиенты к нам ходили в основном солидные, хотя попадались и гангстеры — такие, как Лу.
— Как тебя зовут? — спрашивает.
— Звездная Королева, — отвечаю.
— Звездная Королева, которой нет равных, — говорит. — Мне тоже нет равных. В любви. Сейчас увидишь.
Моего настоящего имени никто никогда не знал — и не узнает. Флосси — это тоже не мое собственное имя. Мой старик отец умер бы со стыда, узнай он, чем я занимаюсь, и я не хотела его огорчать — хватало и того, что было. Поэтому, когда Лоретта спросила, как меня зовут, я сказала: «Звездная Королева». Я сначала хотела назваться «Брильянтовой Королевой», но потом подумала: в жизни у меня не будет настоящих брильянтов, и точно, как в воду глядела, — одни фальшаки. Вот я и сказала: «Звездная Королева», ведь на звезды все имеют равные права, верно? Лоретта сказала: «О’кей», и мы взялись за работу. Будь она неладна, эта работа! Держали нас в строгости, даже за полотенца взыскивали. А еда? Стоило все столько, точно это был дворец, а не бордель. У нас отбирали половину всего заработанного, а с тем, что оставалось, податься было некуда. А еще попробуй убеги. Марлен один раз попробовала, и ее так дубинкой в кустах отделали, что она и думать о побеге забыла. Один раз они даже Лоретту избили, когда та пожаловалась, что с больно многими делиться приходится. Выход был один: забудь обо всем, вкалывай и не пытайся у них деньги клянчить — все равно не дадут. Подонки они были, все до одного, таких бедной девушке не разжалобить. Я-то откладывала, сколько могла. «Накоплю, — думаю, — немного и тогда уйду». Но так и не ушла — куда уходить-то?
Да, так вот, Синий Лу всегда называл меня полным именем. Некоторые звали меня «Королевой», большинство же — «Звездочкой», а Синий, тот только полным именем. Мне он нравился, а остальные, почти все, — нет, я на них даже не смотрела. Лу был хорошенький. Красавчик. Посадит на край туалетного столика и войдет в меня. Войдет, а в руке пистолет держит, вставит мне его в рот и говорит: «Соси». Представляешь? Я — ни жива ни мертва. Сосу, на вкус он кислый, маслянистый какой-то, а сама думаю: «Не дай Бог, когда кончать будет, возбудится и нажмет на курок — все мозги мне вышибет». А что было делать?
— Нравится он тебе, мой пистолет? — спрашивает.
Что на такой вопрос ответишь? Да я все равно ничего сказать не могла, с его пушкой-то во рту. Пытаюсь улыбнуться, киваю — а ему нравится. Такой красавчик — а вшивый. Мы с ним, можно сказать, любезностями обменялись: одной мандавошкой он меня наградил, другой — я его, моя ему под самые яйца забралась. Сижу я на постели и смотрю, как он по комнате носится и, точно индюк, кулдыхает.
Сижу я, значит, на туалетном столике, Лу своим делом занимается, во рту у меня его пистолет, как вдруг дверь открывается, и входит Джек-Брильянт и еще двое, один из них Гусь, одноглазый, а другой толстяк, Джимми Бьондо. Достают они — Гусь и Джимми то есть — свои пушки, а Джек — нет, этот только комнату оглядел, двери, стены, все, и тут Гусь выстрелил, раз, другой. Одна пуля в зеркало на моем туалетном столике угодила, а другая — Лу в правое плечо. Выпустил он пистолет, тот выпал у меня изо рта и упал на пол, губу мне порезал. Пистолет-то упал, а сам Лу — нет. Повернулся и на них уставился, а сам — в чем мать родила, один презерватив.
Джек посмотрел на меня и говорит:
— Все в порядке, Звездочка, не переживай.
Не переживай! Перепугалась я до смерти, но Лу мне все равно жалко было: такой красавчик, даром что вшивый. Стала я со стола слезать, а Гусь говорит: «Сиди как сидишь», ну я и осталась сидеть — более злобной рожи, чем у этого Гуся, я за всю свою жизнь не видала. А Джек смотрит на Лу, а сам краской наливается. Сразу видно, злой как черт. Злится, но молчит. Глаз с Синего не сводит, а потом, ни с того ни с сего, выхватывает из кармана пистолет и Синему три пули в живот выпускает. Лу падает боком ко мне на кровать, кровь на новое желтое одеяло так и хлещет. Мне за это одеяло незадолго до того пришлось одиннадцать долларов выложить — старое один гость все, сверху донизу, обоссал, и запах мочи, как ни стирала, не выветрился.
Тут вбегает Лоретта и давай кричать.
— Какого хрена, — кричит, — вы это устроили?! Что мне теперь с ним делать?! И что ты себе думаешь, Джек, мать твою…
А Лу что-то мычит, тихо-тихо, вот я и села к нему на кровать — просто чтобы быть к нему поближе. Смотрит он на меня, как будто хочет, чтобы я что-нибудь для него сделала, доктора позвала или кого еще, а я-то ничего сделать не могу, только гляжу на него и головой киваю, так мне страшно. «Уйдут — тогда я ему помогу», — думаю.
— Мы его с собой возьмем, — Джек говорит. — Заверните его.
Гусь и Бьондо подошли к кровати и нагнулись над Лу. А у того глаза открыты, лежит и на меня смотрит.
— Сейчас мы его подровняем малость, — Гусь говорит, вынимает из кармана ледоруб и раз пять Синему в висок бьет — сначала с одной стороны, потом с другой. Произошло это так быстро, что я даже ничего не заметила. Потом они с Джимми Бьондо завернули Лу в мое желтое одеяло и снесли вниз, а оттуда через черный ход на задний двор. А у Лу, представляешь, все еще стоит, и презерватив надет. Я говорила ему, что я незаразная, что регулярно проверяюсь, а он все равно надел. После этого я ни Гуся, ни Бьондо много лет не видела, а с Джеком встречалась часто, очень часто. Это ведь он покровителем нашим был. Так, во всяком случае, они его называли. Тоже мне покровитель! Это он и его люди избили Лоретту и Марлен — скоты, сначала руки распускают, а потом с ласками лезут. Правда, это их заслуга, что никто нас ни разу не тряс и не арестовывал. Уж не знаю, как это ему удавалось, но фараонов Джек от нас отвадил, и за всю жизнь у меня ни одного привода не было — разве что по пьяному делу. Но принадлежали мы не Джеку. Ходили слухи, что — Ротстайну, но точно не знаю. Лоретта нам никогда ничего не говорила. Со временем у Джека свои заведения появились, пристроил же он меня в Монреаль в «Дом всех наций», которым владел на паях еще с кем-то. Мне там как блондинке полагалось разыгрывать из себя либо шведку, либо голландку. А через пару лет Джек привез меня сюда, в Олбани, с тех пор я здесь…
До того как он Синего Лу укокошил, я его почти не знала, видела пару раз в нашем заведении, и все. А потом, как-то вечером, примерно месяц спустя, приходит он и угощает меня настоящей выпивкой, не сравнить с помоями, которые нам на клиентов, козлов этих, Лоретта выделяла. Джек ставил нам выпивку что надо.
— Прости, что так получилось, Звездочка, — говорит, — но нам надо было расквитаться. Твой дружок полгода назад убить меня хотел.
Сказал, взял рукой мои пальцы и провел ими себе по затылку — там, говорит, до сих пор следы от пуль остались. У него за левым ухом и правда какая-то шишка была.
— Ты испугалась, Звездочка?
— А ты думал? Больная с тех пор хожу. Уснуть не могу.
— Бедняжка. Прости, что так вышло.
А руку не отпускает. Потом волосы потрепал, а дальше, я и сама не заметила как, мы с ним ко мне в комнату поднялись и уж там познакомились как следует. Близко познакомились, очень близко. Ближе не бывает!» Все эти истории: про Уилсона, Ротстайна, О’Хейгана, Синего Лу — рассказывались с такой непосредственностью, что я сказал:
— Теперь я верю тебе насчет Нортрепа.
— Иногда даже я говорю правду.
— Этого я не знаю. Зато я знаю, зачем ты рассказал мне все эти истории.
— Я хочу, чтобы ты знал, на кого работаешь.
— Похоже, ты мне доверяешь.
— Если проговоришься — тебе не жить. Но есть люди, которые болтать не станут. Ты — такой человек.
— Спасибо за доверие, но я вовсе не стремлюсь овладеть какой-то информацией. Ни сейчас, ни в будущем.
— Знаю. Ты бы из меня ни одной запятой не вытянул, если б я сам не хотел ее тебе дать. Говорю же, хочу чтобы ты знал, с кем имеешь дело. Кто я теперь и кем был раньше. Я переменился, ты это понял? Я проделал длинный путь. Длинный, черт возьми, путь. Не всю же жизнь шпаной быть!
— Я понимаю, что ты хочешь сказать.
— Думаю, понимаешь. Слушаешь ты неплохо. Людям надо, чтобы их слушали.
— Я за это деньги получаю.
— Сейчас не о деньгах речь. Я не о том.
— А я о том. Такой, как я, покупается и продается. Поэтому я и изучал законы. Я слушаю не за бесплатно. Большей частью. Бывает, правда, я слушаю по причине, которая к деньгам не относится. Ты-то имеешь в виду именно этот случай, я знаю.
— И я знаю, что ты знаешь, сукин ты сын. Знаю с того самого вечера, когда ты раскусил Джолсона. Я знаю, что говоришь ты на моем языке. Поэтому я и послал тогда тебе ящик виски.
— Какой же ты прозорливый.
— Еще бы. А что это слово значит?
— Тебе знать не обязательно.
— А не много ли ты на себя берешь, сморчок судейский?
Но слова эти он произнес со смехом.
Мои воспоминания о первых днях Джека в Европе похожи на почтовые открытки с видами. На первой он спускается с «Бельгенланда» в сопровождении двух вежливых, но нервных бельгийских жандармов в погонах и в эффектных, похожих на ведра картузах. Он рассчитывал улизнуть с корабля в одиночестве и встретиться с нами позже, однако услужливые пассажиры показали на него полицейским, и те задержали его у трапа.
Джек за ними последовал, однако не обошлось без словесной перебранки, в которой он стойко, с невинным видом профессионального мошенника отстаивал свои права американского гражданина. На этой «открытке» Джек — в бежевом костюме и в белой шляпе, полицейский держит его за левый локоть, чуть отведя его в сторону. Сам полицейский идет чуть сзади, второй же, офицер, держится поодаль, так, словно он тут ни при чем. Первое, что бросается в глаза, — это головные уборы: полицейские картузы и широкополая белая шляпа Джека. Полицейские отвели негодующего гангстера в авто, посадили на заднее сиденье, а сами сели по бокам. Вокруг собралась небольшая толпа. Проехав по набережной, машина свернула за угол — навстречу целой армии, готовой встать на защиту Фландрии от боша-бутлегера. Целые поля алых маков и кресты на надгробиях встали плечом к плечу, чтобы дать захватчику достойный отпор. Поодаль стояли четыре бронетранспортера, а также шесть машин, таких же, как та, в которую посадили Джека; в каждой — по четыре человека, и еще как минимум полсотни патрульных, вооруженных дубинками или винтовками.
Вот какую угрозу представлял собой Джек. Бельгию мы покинули на следующий день — «эти хамы», как назвал их Джек, приняли наконец решение: Джек должен выехать из страны на поезде. Местом назначения Джек избрал Германию, и мы купили билеты. Американское посольство, как говорится, палец о палец не ударило, и Джека вывезли на границу в район Аахена, где бельгийская полиция осталась позади, а ее сменила немецкая Polizei.[30]
Открытка номер два: Джека держат за руки двое дюжих немцев в штатском, а он повернулся ко мне, лицо искажено злобой, кричит: «Черт возьми, Маркус, достань мне адвоката!»
Вместо того чтобы отдать деньги Красавчику Уилли, Джек передал сто восемьдесят тысяч мне — часть зашив в пояс, от которого у меня сразу же начались рези в желудке, а часть вложив в томик моего Эрнеста Димне «Искусство думать», откуда мы предварительно вырвали большую часть страниц. В книге я спрятал тридцать тысяч тысячными купюрами, а саму книгу положил в карман клетчатого спортивного пиджака, где она пролежала до самого Олбани. Деньги, которые не уместились в книгу и в пояс, мы сложили в сверток и припрятали в потайное отделение чемодана, предназначенного для провоза драгоценностей. И чемодан этот тоже достался мне.
Полиция тем временем упорно продолжала зондировать дно в озерах по всему Катскиллу, пренебрегая разумным советом осмотреть участок дороги длиной в шесть миль возле Соджертис, который заасфальтировали на следующий день после исчезновения Чарли.
В доме Джека был обыск. Алиса куда-то подевалась. Обрез и винтовку, найденные в чулане, конфисковали. В доме полицейские застали полураздетого Фогарти с пышногрудой (и тоже полураздетой) официанткой из Катскилла.
Жизнь продолжалась.
Я заметил, что от Джека в какие-то минуты, когда, например, он стоит в тени, словно исходило свечение. Вероятно, я и сейчас не в своем уме, ибо хорошо помню, что свечение это усилилось, когда Джек сказал, что я должен иметь при себе пистолет для самозащиты (на самом-то деле, чтобы защищать его собственные деньги). Он протянул мне пистолет, но я отказался.
— Деньги я возьму, — сказал я, — но защищать их не стану. Если ты боишься, что у меня они не будут в безопасности, отдай их графу, пусть везет деньги домой он.
Что же до исходившего от Джека свечения, то я где-то читал о попытках доказать, что в этом феномене нет ничего мистического. Ученые утверждают, что им удалось сфотографировать энергию, исходившую от цветов и листьев. Сначала они фотографировали живые цветы, а потом срезали их и фотографировали вновь и вновь в процессе умирания. По мнению ученых, интенсивный свет, излучаемый живым цветком или листьями, и есть энергия, и по мере высыхания растения его свечение постепенно тускнеет, пока наконец не прекращается вовсе.
Я уже говорил об энергии, которую излучал Джек в то памятное воскресенье в Катскилле. Свечение явилось лишним доказательством этой энергии, что в конечном счете убедило меня: в действительности миром правят вовсе не таланты, а энергетики. В результате одиночества или поражения некоторые впадают в меланхолию, даже в кататонию, распространенным симптомом которой является неподвижность. Джек же, несмотря на участившиеся поражения и одиночество, был неудержим: с раздражением реагировал на удары судьбы, пытался как мог убеждать, подкупать, улещивать, угрожать. В Аахене он пустился в спор с немецкими полицейскими: да, говорил он, зовут меня так же, как и знаменитого гангстера, но мы — разные люди. Когда же ему не поверили, он, поразив всех, исполнил в проходе вагона первого класса настоящий индейский танец. Вот она, творческая мощь негодующего лжеца!
Надев пояс с деньгами, я тоже ощутил — хорошо это помню — небывалый прилив энергии, которая хранилась до времени в тайниках моей психики. Из стороннего наблюдателя я превратился в соучастника — и последствия этого превращения оказались самыми неожиданными. Я испытал потребность напиться, расслабиться, что и сделал.
В баре я обнаружил женщину, за которой приударил пару дней назад, и уговорил ее спуститься ко мне в каюту. Меня охватил такой приступ желания, что я не стал раздевать ни ее, ни себя, а просто задрал ей платье, приспустил трусы и, не дав ей даже лечь, вошел в нее, порвав до крови и ее, и себя. Я даже не знал, как ее звали. Не помню ни цвета ее волос, ни черт лица, ни слов, которые она говорила, — зато в память навечно врезался ее лобок, цвет волос на лобке, его форма — в то мгновение, когда я его штурмовал.
Никто, даже Красавчик Уилли, не мог заподозрить, что Несметные Богатства припрятаны у меня. Когда мы ехали в поезде из Бельгии в Германию, я, словно бы невзначай, задал Красавчику этот сакраментальный вопрос.
— Кстати, — спросил я, когда мы сидели в баре и выпивали, — Джек так и не отдал тебе деньги Бьондо?
Красавчик пристыженно, по-собачьи взглянул на меня, в эту минуту он весь как-то сник, поблек, с него разом сошли весь лоск и красота — мелкий жулик, и только.
Берлинского адвоката, с которым я связался, когда Джека задержали в Ахене и посадили на четыре дня в тюрьму, называли Шварцкопфом[31] с легкой руки одного немецкого детектива, который испытал к Джеку симпатию и говорил с ним по-английски, называя его der Schack,[32] странной кличкой, закрепившейся за ним в немецкой прессе. (Французы называли его «Джек-мсье-Дьяман, а итальянцы — «Джованни Дьяманте»,[33] для англичан же он был «Пройдохой Джекки»).
Шварцкопф оказался одним из самых крупных берлинских юристов, ведущих уголовные дела, однако и ему не удалось отложить высылку Джека хотя бы на день. Не удалось ему и посадить Джека на пароход, который отплывал из Бремена и на который я уже заказал нам с Джеком билеты. Когда выяснилось, что Германия — «не проходной двор», на пароходе тоже сказали «нет».
Джек тем не менее с поражением не смирился и, заплатив Шварцкопфу тысячу долларов, уполномочил его подать в суд на немецкое правительство за дурное обращение и издержки, а также «дать кому надо», чтобы иметь возможность, когда страсти улягутся, вновь приехать в Германию. Джек не сдавался даже в тех ситуациях, когда любой на его месте прекратил бы сопротивление.
В сад с пальмами бременского отеля, где остановился Джек, Шварцкопф пришел не один; он привел своего племянника, молодого полупьяного драматурга по имени Вейссберг, который, в свою очередь, привел уличную (уличней не бывает) девицу, неопрятную шлюшку с маленькой грудью, без лифчика и со жвачкой во рту, — за все время шлюшка произнесла лишь три слова — в самом конце беседы она погладила шелковистые черные усы Вейссберга и назвала его «Mein shӧner Scheizekopf».[34]
Вейссберг был автором нашумевшей пьесы из жизни берлинских грабителей, сводников и воров, однако с преступником столь высокого ранга, как Джек, ему прежде встречаться не доводилось, и он упросил Шварцкопфа их познакомить. Скрипач и аккордеонист исполняли Штрауса, который идеально соответствовал атмосфере сада с пальмами, а мы сидели под открытом небом и пили шнапс и Dunkelbock.[35] Столики были небольшие, и Красавчик Уилли и граф (на этот раз при пистолетах были оба) сидели, как в свое время Фогарти и Гусь, отдельно от нас. Джека, как и расположившихся вокруг немецких аристократов, отличало тонкое классовое чутье.
В подавленном настроении Джек пребывал потому, что получил отказ плыть первым классом, — так, во всяком случае, казалось мне. Однако я ошибался: его заботили куда более серьезные вещи. Свою неспособность проследить ход его мыслей я объясняю тем, что он скрывал их и от себя самого. В конечном счете вывел его из себя Вейссберг. Начал он с вопросов, которые, при всей своей проницательности, мало чем отличались от тех, что задавали Джеку газетчики.
— Герр Брильянт, сеть ли в преступном мире люди с совестью?
— Я не знаю преступного мира. Я всего лишь бутлегер.
— Что вы думаете об умышленном убийстве?
— Стараюсь его избегать.
— Я знаю людей, которые украдут, но калечить человека не станут. Я знаю людей, которые могут искалечить, но не убить. И наконец, есть люди, которые могут убить — но под горячую руку, а не умышленно. Такова, по-вашему, моральная структура преступного мира?
Судя по всему, вопрос Джеку понравился. Возможно, он думал над ним много лет, но никогда не формулировал его так точно. Он подмигнул драматургу, который говорил, не выпуская сигареты изо рта; пепел падал, куда придется: на грудь или в шнапс, а иногда, когда Вейссберг шмыгал носом, — и на пол. «Наверняка позаимствовал эти повадки у представителей преступного мира», — подумал про себя я.
— Всегда найдется кто-нибудь, кто сделает грязную работу за вас, — глубокомысленно заметил Джек.
— Но каков ваш предел? Есть ли что-то, чего даже вы не сделаете?
— Не было такого, чего бы я ни сделал как минимум дважды, — ухмыльнулся Джек. — И сплю после этого, как сурок.
— Wunderbar![36] — Вейссберг откинулся на стуле и выбросил верх руки, словно желая этим жестом сказать: «Эврика!»
Все замолчали. Мы слушали вальсы Штрауса, пили «законный» алкоголь и следили за тем, как драматург, молча, с улыбкой, переваривает услышанное. Наконец он смахнул с губы то, что осталось от сигареты, и придвинулся к Джеку.
— С удовольствием бы написал пьесу о вашей жизни, — начал он. — Я хочу приехать в Америку и пожить с вами. Мне безразлично, что будет происходить в вашей жизни, и я не удивлюсь, если вы убьете меня, решив, что я доносчик. Я хочу видеть, как вы едите и дышите, спите и работаете, как вы торгуете спиртным, воруете, грабите и убиваете. Я хочу быть свидетелем всего этого и написать великую пьесу, и я все отдам вам: всю славу, все деньги. Я хочу только одного — воплотить свою старую мысль, что между великим художником, великой шлюхой и великим преступником есть сходство. От великого художника остается его творчество, великая шлюха живет в памяти благодаря колоссальной чувственной удовлетворенности, которая надолго переживет любовную связь. У любви — своя красота, у искусства — своя. Шлюха — это извращение любви, подобно тому как искусство — это изысканное извращение реальности. И для шлюхи, и для художника награда — это деньги и слава; чем больше славы и денег, тем выше награда. Но и великий преступник — это ведь тоже извращение, отклонение от нормы, это готовность переступить через самые высокие моральные барьеры (а что такое мораль для шлюхи, для художника?). И художник, и шлюха, и преступник целиком отдаются своей профессии. Все трое, добившись признания, отличаются от толпы изысканным стилем поведения. В самом деле, что отличает великого преступника от притаившегося в кустах бандита? Великую шлюху от рядовой потаскухи? Только стиль. Да, герр Брильянт, да! Две вещи — самоотречение и стиль! Эти две вещи делают вас великим, сделают меня великим! Вот почему мы пьем сейчас вместе в этом изысканном отеле, вот почему слушаем эту изысканную музыку, пьем этот изысканный шнапс!
Мой поросеночек, — продолжал он, повернувшись к своей шлюшке, которая не понимала ни слова по-английски и грудки которой были похожи на два жареных яйца, — ничего не знает про стиль и навсегда останется уличной девкой. Она — грязная женщина, и мне это нравится. Мне нравится платить ей, а потом выкрадывать у нее эти деньги. Мне нравится заражать ее своими болезнями, а потом платить ее врачу. Мне нравится выкручивать ей соски, пока она не закричит. У меня нет с ней никаких проблем, ибо она глупа и абсолютно меня не знает. Она даже представить не в состоянии, как ведут себя великие германские шлюхи. Со временем они тоже будут принадлежать мне. Но сейчас мой поросеночек — это моя услада, это именно то, что нужно юному организму.
Вы же, сэр, великий человек. Вы добились очень многого. Я вижу по вашим глазам, что вы преодолели все моральные и социальные барьеры, что вы не находитесь более в плену убеждений и догм. Вы умный человек, герр Брильянт. Вы живете умом, а не только улицей, где свистят пули и льется кровь. Я тоже живу и умом, и сердцем. Мое искусство — это моя душа. Это мое тело. Все, что я делаю, помогает моему искусству. Мы живем, вы и я, герр Брильянт, в высших сферах. Каждый из нас переступил через свое многотрудное «я». Мы с вами существуем в мире воли. Мы создали мир, перед которым мы можем встать на колени. Это я цитирую Ницше. Вы знаете Ницше? Он ясно говорит, что тот, кому надлежит быть творцом добра и зла, вынужден сначала быть разрушителем, вынужден ниспровергать ценности. Мы оба разрушали, герр Брильянт, вы и я. Мы оба ниспровергали отжившие ценности. Мы оба перешли в высшие пределы, где обитают сверхчеловеки, и мы всегда будем торжествовать над ничтожествами, что пытаются стащить нас вниз. Вы позволите мне жить с вами и описать вашу жизнь — нашу жизнь? Вы сделаете это, герр Брильянт?
Несколько секунд Джек молча разглядывал Вейссберга, его кустистые черные брови, из-под которых выглядывали горящие лихорадочным блеском глаза. Затем он подошел к столику графа и вернулся обратно с маленьким, 25-го калибра пистолетом, на который не обратил внимания ни один из двух десятков посетителей, убаюканных Штраусом, пальмами, колышущимися в кадках, и пьянящей нежностью первых за вечер бокалов. Джек подсел вплотную к Вейссбергу, так, что колени их почти соприкасались, и только тогда, разжав руку, показал драматургу пистолет. С минуту он молча держал пистолет на ладони, а затем, злобно прищурившись, с гримасой лютой ненависти, до неузнаваемости исказившей его лицо, опустил пистолет дулом вниз и выстрелил в траву, Вейссбергу прямо между ног, просвет между которыми был всего несколько дюймов. Поскольку выстрел был направлен в землю, а калибр пистолета был очень мал, к тому же звук выстрела заглушался штаниной Вейссберга и музыкой Штрауса, — никто не обратил на него внимания. Несколько человек, правда, повернулись в нашу сторону, но, поскольку сидели мы совершенно спокойно, никак не реагируя на происшедшее, собравшиеся в саду решили, что это разбился бокал. Джек же оставался совершенно невозмутим.
— Сосунок, придурок, — процедил он.
В следующий момент Джек уже стоял, пряча пистолет в один карман и вынимая целый ворох немецких марок из другого, чтобы расплатиться за выпивку.
— Мой очаровательный дурачок, — сказала грязная шлюшка, гладя усы Вейссберга, насквозь мокрые от слез. Насквозь мокрыми, впрочем, были не только его усы, но и брюки: юное дарование, представьте, обмочилось.
Джек уже два дня находился на грузовом судне «Ганновер», которое отплыло из Гамбурга и на котором он был единственным пассажиром, когда он впервые услышал какой-то мелодичный, но беспорядочный шум, доносившийся из-под палубы. Джек брел длинными коридорами, спускался по трапу и наконец обнаружил четыреста пятьдесят канареек, которые «Ганновер» вез за океан американским любителям пернатых. Стоило Джеку войти в их тюрьму, как желтые и зеленые уроженцы Гарца петь перестали, и он подумал: «Разнюхали они меня». Но Джек был не прав: обоняние у канареек хуже некуда, зато по части слуха и любви равных им нет. В птичьей тюрьме было влажно и душно, и Джек вспотел. Матрос, который кормил птиц, посмотрел на него и сказал:
— Птиц вот кормлю.
— Вижу.
— Если их не кормить — подохнут.
— Да ну?
— Жрут они будь здоров.
— По ним не скажешь.
— Я тебе говорю.
— Есть всем надо от пуза, — сказал Джек.
— Особенно канарейкам.
— Помочь тебе их кормить?
— Не. Ты им не подходишь.
— С чего ты взял, что я им не подхожу?
— Они знают, кто ты такой.
— Канарейки меня знают?!
— Видел, как они перестали петь, когда ты вошел?
— Я решил, они людей боятся.
— Людей они любят. А тебя — боятся.
— Засранец ты, — сказал Джек.
— От засранца слышу, — откликнулся матрос.
Джек открыл клетку и поманил канарейку. Она клюнула его в палец, он поднял птичку и обнаружил, что она мертва. Джек сунул ее в карман и открыл другую клетку. На этот раз канарейка молча вылетела наружу и взлетела на самую высокую клетку — без лестницы Джеку было до нее не дотянуться. Усевшись на клетку, канарейка повертела хвостом и нагадила на пол, прямо под ноги Джеку.
— Вот видишь, — сказал матрос, — они не хотят иметь с тобой ничего общего.
— Чем это я им не угодил?
— Спроси их. Если в музыке разбираешься, то сообразишь, что они говорят. Знаешь, почему они научились так хорошо петь? Потому что слушают флейты и скрипки.
Джек прислушался, но ничего не услышал. В птичьей тюрьме стояла тишина. Канарейка снова нагадила ему под ноги. «Мать вашу, птички!» — обругал Джек канареек и пошел обратно наверх.
От радиста Джек узнал, что он по-прежнему «новость номер один» и весь мир знает: в данный момент Брильянт пересекает океан вместе с четырьмястами пятьюдесятью канарейками, а труп Чарли Нортрепа до сих пор не найден. Как-то утром матрос, кормивший канареек, поднялся на палубу, и Джек обратил внимание, что он чем-то похож на Нортрепа: такая же напряженная линия губ, уголки рта приспущены, никогда не улыбается. Когда матрос поднял люк, Джек услышал птичье пение. Он подошел поближе — пение зазвучало громче, мелодичнее, и, прислушавшись, Джек ощутил вдруг свою несостоятельность. А какую песню пел он? И в то же время ему почему-то приятно было ощущать себя ничтожеством на этих бескрайних морских просторах, была в этом какая-то высшая справедливость; то, что сейчас пели канарейки, было гимном справедливости. Джек вспомнил, как приятно было слышать свист пуль, находиться на самом краю небытия, истинного небытия. Он вспомнил свои прикосновения к шелковой ляжке Кики, к твердому лбу Алисы: Да! Это было нечто! И гулкий окрик приказа. Да, такое не забывается. «Вылезай», — сказал он однажды ночью, на дороге в Лейк-Джордж черномазому шоферу грузовика, и черномазый, глупый черномазый, показал ему нож, и тогда Джек одним выстрелом прострелил ему голову. Когда Мюррей открыл дверцу, черномазый вывалился наружу. Власть! А когда они разделались с Оги — у Джека от радости даже сердце заныло. Бах! И нет! Бах! Бах! Фантастика! «Встань же смело на работу, отдавай все силы ей…»[37]
— Как птички? — спросил Джек матроса.
— Грустят, — ответил матрос. — Поют, чтобы забыться.
— Птицы поют не поэтому, — сказал Джек.
— Поэтому.
— Точно знаешь?
— Я с птицами живу. Я и сам отчасти птица. Видел бы ты мою кожу. Как перья.
— Не может быть.
Матрос закатал рукав и показал Джеку руку, покрытую бурыми птичьими перьями.
— Убедился?
— Надо же.
— До того, как стать моряком, я же был ласточкой.
— Ну, и кем лучше быть?
— Ласточкой веселее.
— Я мог бы побиться об заклад, что так ты и скажешь, — сказал Джек.
Когда я, по возвращении в Штаты, поднялся на «Ганновер», один немецкий морячок мне рассказывал:
— Странный челофек этот твой Шак, но мне он понрафился. Компанейский, рассказыфает — саслушаешься, энеркии — на тесятерых хватит. Свой парень. Снает даше, где сосвестие Польшой Пес нахотится. Стоит, на перила облокотился, смотрит на фолны, не твикается. Смотрит, сам трошит. Тершит себя за плечи, точно шеншину. Посылает меня капитан к нему в каюту спросить, почему он к савтраку не вышел, а у него на столике у койки три канарейки лешат, все мертвые. А Шаку не мошется. Кофорит, пудет только суп. Три дня просидел у себя в каюте, а перет самой Филательфией потхотит ко мне и кофорит, что хочет купить три канарейки — томой взять. «Они — мои трусья», — кофорит. Принес я ему птиц, он хочет со мной расплатиться, а я ему кофорю: «Нет, Шак, — кофорю, — это тепе потарок». Иту к нему к каюту посмотреть, кде мертвые канарейки, — а их нет…
Домой я вернулся раньше Джека, и, хотя в Гамбурге я сел на пароход только через полтора дня после него, я обогнал его «плавучий скворечник» еще в Ла-Манше. Деньги «доехали» до Америки без всяких происшествий, и мое возвращение представлялось мне таким же незаметным, ведь я во всей этой истории был теневой фигурой, бесплатным, так сказать, приложением к зловещей славе Джека. Однако моя тень бежала впереди меня, и когда я вернулся в Олбани и завел в банке сейф для наличности, то обнаружил, что стал знаменит. Оказывается, в Германии меня фотографировали вместе с Джеком, и фотографии эти теперь широко улыбались со страниц местных газет. Несмотря на всю мою осторожность и предусмотрительность, закулисные юридические ходы, предпринимаемые мною в Европе, стали достоянием гласности благодаря стараниям немецких газетчиков, которые, разумеется, не преминули поделиться находкой со своими американскими коллегами.
В Гамбурге, когда мы с Джеком обменялись рукопожатиями на трапе «скворечника», я обещал ему, что мы с Фогарти его встретим. Однако Фогарти, как я выяснил по приезде, не имел права выезжать за пределы штата — Джек же приплывал в Филадельфию. Федеральные власти задержали Фогарти и обвинили его в трех мелких правонарушениях, пытаясь пришить ему налет на пароход с грузом рома общей стоимостью сто двадцать пять тысяч долларов; налет, который был совершен в Брайерклифф-Мэнор за неделю до нашего отъезда в Европу. И о налете, и об аресте Фогарти я слышал впервые. Фогарти сидел в грузовике и ждал, когда пароход с ромом пристанет к причалу. Взяли Лихача при попытке к бегству и предъявили ему обвинение в трех «коронных» грехах: бродяжничестве, превышении скорости и утаивании сведений о себе — мое любимое правонарушение.
— Налет они мне не пришьют, — сказал мне Фогарти по телефону из Акры. — Я к этой посудине близко не подходил. Я в грузовике сидел — дурью маялся.
— Алиби — лучше не придумаешь. Это был ром Джека?
— А я почем знаю?
— Скажу тебе как ирландец ирландцу: я тоже тебе не верю.
Пришлось мне ехать в Филадельфию одному.
Оказанный Джеку прием, возможно, и не сравнится с тем, как Америка встречает своих героев-полярников, однако лично я ничего подобного с окончания войны не видал. Вместе с дюжиной самых пробивных корреспондентов, авангарда столпившихся на причале масс, я уговорил таможенного инспектора пустить меня на катер, который направлялся на Маркус-Хук, куда, для карантинного досмотра, пристал «Ганновер».
Джек стоял на мостике рядом с капитаном, который, когда таможенник стал подыматься на борт, закричал: «Никакой прессы! Никакой прессы!» «Первому же репортеру, который подойдет ко мне, я размозжу голову», — поддержал его Джек. Журналисты остались на катере и, ворча, начали щелкать фотоаппаратами, а я, воспользовавшись тем, что Джек меня увидел, поднялся на палубу.
— Птичьим кормом не поделитесь? — пошутил я, пожимая Джеку руку.
Выглядел Джек, как на рекламе морского вояжа: загар, широкая улыбка, синий двубортный костюм (его любимый), светло-серая шляпа, голубой галстук, белая шелковая рубашка.
— Меня теперь с этими птичками водой не разольешь, — сказал он. — Некоторые насвистывают не хуже Джолсона.
— Вид у тебя что надо.
— Путешествие было — лучше не придумаешь. — Врал он, как всегда, вдохновенно: и капитан — «мировой парень», и кормили — «выше всяких похвал», и морской воздух — «сказка», и живот не болит…
Я предупредил его о приеме, который его ожидал; многое, впрочем, он уже видел и сам: буксиры, полицейские моторки, шлюпки, специально нанятые прессой, катер таможенного досмотра, на котором приплыли мы, — весь этот «флот» сопровождал нас, пока мы поднимались по Дэлаверу к 34-му причалу. Джек-Брильянт принимал военно-морской парад.
— Не меньше трех тысяч человек и еще сотня фараонов, — прикинул я.
— Три тысячи? И что же они будут бросать? Конфетти или камни?
— Пальмовые ветви.
Я рассказал ему про то, что Фогарти «ограничен в передвижении», а затем спросил:
— Это было твое спиртное?
— В основном да, — ответил Джек. — У меня был партнер.
— Потеря ощутимая: сто двадцать пять тысяч долларов.
— Больше. Добавь еще двадцать пять.
— А ты там присутствовал?
— Нет, на причале меня не было. Я был в другом месте. Ждал. Но никто не появился. Это все мой старый дружок Чарли Нортреп подстроил.
— Он был твоим партнером?
— Он навел фараонов.
— Ага, вот, значит, с чего все началось. Понятно.
— Ничего тебе не понятно. Что Джимми Бьондо?
— Он мне звонил. Хочет получить свои деньги.
— Хотеть не вредно.
— Он угрожал мне. Подозревает, видно, что они у меня. Я думал, он глупее.
— Угрожал, говоришь?
— Сказал, что отправит на тот свет.
— Меньше слушай всю эту херню.
— Меня не каждый день хотят отправить на тот свет.
— Ладно, я с этим сукиным сыном сам разберусь.
— А почему бы тебе, собственно, не отдать ему деньги?
— Потому что я возвращаюсь в Германию.
— О Господи, Джек, и когда ты образумишься?
Когда он обсуждал с Шварцкопфом возможность «дать на лапу» кому надо, чтобы приехать снова, я расценил этот разговор как болезненную реакцию человека, потерпевшего поражение. Я не мог себе представить, что Джек рискнет потерпеть второе подряд международное фиаско. Но я-то рассуждал с точки зрения здравого смысла, Джек же руководствовался совсем другими соображениями: верой в свою способность взять верх над враждебными силами, нежеланием смириться с неудачей, пусть даже она изо всех сил ударила его ногой в пах, и, не в последнюю очередь, любовью к деньгам. Как стороннему наблюдателю мне в его поведении могло импонировать все, кроме, пожалуй, любви к деньгам, однако в теперешней ситуации, когда за спиной у меня маячил Бьондо, да и сам Джек тоже, такую его настойчивость я воспринял как открытое приглашение к убийству.
— Скажу тебе начистоту, Джек. Мне не по себе.
— А кому по себе, черт возьми?!
— Раньше было спокойнее. Я хочу избавиться от этих денег, я хочу избавиться от Джимми Бьондо. Я поехал с тобой в Европу проветриться, а получилось все совсем иначе. Ты даже себе не представляешь, как раздули дело Нортрепа. Газеты пишут об этом каждый день. «Самые масштабные поиски трупа за последние годы». В результате я вновь должен задать тебе все тот же проклятый вопрос: труп Нортреп или нет? На этот раз я действительно должен знать.
Мы стояли на передней палубе, наблюдая за тем, как снизу наблюдают за нами. Капитана и матросов поблизости не было, однако Джек, прежде чем ответить, долго озирался по сторонам.
— Да, — сказал он наконец так тихо, что не было слышно и в двух шагах.
— Браво. Вот так новость!
— Моей вины тут нет.
— Нет?
— Произошла ошибка.
— Спасительная ошибка.
— Не язви, Маркус. Сказал же, ошибка.
— Ошибка, что я здесь.
— Тогда мотай отсюда.
— Непременно — но только когда дело будет закрыто. Я своих клиентов не бросаю.
Думаю, уже тогда я знал, что мы не расстанемся. Разумеется, такую возможность я не исключал, ведь в Европе изменилась не только жизнь Джека, но и моя собственная. В результате нашего с ним сотрудничества мои отношения с представителями деловых кругов Олбани зашли в тупик. Они могли целый год покупать у Джека пиво, однако после воскресной службы сетовали на то, что «город в руках мафии». А значит, на выборах в конгресс они не могли голосовать за человека, который требует справедливости для такого «зверя», как Джек. «О конгрессе забудь», — намекнули мне в баре «Олень» после моего возвращения из Германии. Теперь, когда я думаю, что больше помогло бы мне разобраться в премудростях американской жизни — пребывание в конгрессе или общение с Джеком, я всегда выбираю Джека. В конгрессе я бы понял, каким образом элементарное лицемерие превращается в патриотизм, в национальную политику и в закон и как лицемеры становятся народными кумирами. Общение же с Джеком навело меня на мысль, что политики подражали его стилю, не понимая его, не отдавая себе отчета в том, что и продажность их была лицемерной. Джек же в роли лицемера оказался совершенно несостоятелен. Он был, конечно, лжецом, лжесвидетелем и все такое прочее, но в то же время в своей продажности он был искренен, ибо всегда сознавал свою незащищенность перед лицом наказания, смерти и вечных мук. Одно дело быть продажным; совсем другое — вести себя так, чтобы ощущать психологическую ответственность за собственные грехи.
Как и в Бельгии, полиция поднялась на борт, имея при себе ордер на арест Джека. Джек боялся, что на него набросятся, но полицейские решительно вклинились в толпу, взяв его в плотное кольцо. Кольцо, правда, то и дело, прорывали, люди протискивались вперед, кричали: «Привет, Джек! С возвращением!» — а некоторые даже протягивали ему блокноты и карандаши — дай автограф! Когда это не удавалось, его почитатели тянулись к нему — коснуться рукава, пожать руку. Одна женщина не смогла до него дотянуться и в сердцах ударила по плечу газетой, за что извинилась: «Хотелось подержаться за тебя, красавчик», а какой-то молодой человек попытался поймать Джека за лацкан пиджака, вместо Джека поймал полицейского и, как и женщина до него, получил удар дубинкой по голове.
— Убийца! — выкрикнул кто-то.
— Ступай восвояси, нам ты не нужен!
— Не обращай на них внимания, Джек!
— Ты бесподобно выглядишь, Брильянт!
— Да он птица в золотой клетке!
— Улыбнись, Брильянт! — крикнул ему фоторепортер, и Джек на него замахнулся, но ударить не успел.
— Привет, братишка! — Повернув голову, Джек увидел своего двоюродного брата Уильяма, рабочего-металлурга, и упросил полицейских пустить его подойти поближе; Уильям, здоровенный детина с красным, расплывшимся от пива лицом, протиснулся к машине, куда подвели, предварительно оцепив ее полицейским кордоном, и Джека.
— Каким ты франтом заделался, Джек, — сказал Уильям.
— Про тебя этого не скажешь, Уилл.
— Что это у тебя в петлице?
— Масонский значок, Уилл.
— Черт побери, Джек, они же протестанты, нет разве?
— Нужно для дела, Уилл.
— Я смотрю, ты и религию в ход пустил.
— Скажи лучше, Уилл, как там тетя Элли?
— В порядке.
— Ей ничего не нужно?
— От тебя — нет.
— Ладно, рад был повидаться, Уилл. Кланяйся от меня могильным червям.
— Обязательно, Джек. Они просили тебе передать, что ждут тебя с нетерпением.
Джек сел в машину.
— Что вы думаете об убийстве сотрудника ФБР, которое произошло вчера в Ньюарке, на пивоварне «Восход солнца»? — спросил Джека репортер, заглянув в кабину.
— Первый раз слышу. Ничего глупей не придумаешь. Дело теперь на месяц встанет.
— В Европе много денег спустил? — поинтересовался другой репортер.
— Не больше, чем спермы, дружок, — ответил Джек, и репортера как ветром сдуло.
— Как тебе Европа?
— Сошел на берег — вот тебе и Европа.
— В Гамбурге вас видели с какой-то блондинкой. Кто она?
— Медсестра. Мерила мне пульс.
— Вы хорошо знали Чарли Нортрепа?
— Лучше некуда.
— Полиция считает, что убили его вы.
— Никогда не верьте фараонам и женщинам.
Полиции это надоело, толпу репортеров раздвинули, образовался коридор, и машина тронулась. Джек помахал мне на прощанье; он улыбался с счастливым видом человека, которому вновь грозит опасность…
Иногда в моем подсознании начинает почему-то звучать музыка, и, написав последнее предложение, я услышал вдруг, непонятно с какой стати, знакомую мелодию. Проиграв ее про себя всю, до конца, я сообразил, откуда она: сорок два года назад Джек улыбался мне на прощанье из окна полицейской машины, а на причале наяривал джаз-банд. Отчетливо слышу этот рэгтайм:
В тюрьме Джек провел двадцать часов. Его тетушка прислала ему коробку пирожных с патокой, а я два сандвича: солонина на черном хлебе. Специальный уполномоченный Дивейн звонил из Нью-Йорка, чтобы в Филадельфии Джека задержали, однако улик против него не нашлось, и к середине следующего дня я подготовил выписное соглашение. Мы заявляли, что уезжаем из Филадельфии, заверив жителей, что чужаки на сферы влияния местных группировок претендовать не собираются. Джек попросил, чтобы ему дали два часа на посещение родственников, судья не возражал, после чего начался судебный ритуал, продолжавшийся ровно четыре минуты. «По мнению суда, — заявил судья, — внимание, уделенное вам как прессой, так и собравшимися на пристани, является типичным примером помутнения массового сознания, которое имеет обыкновение превозносить то, что никакой ценности не представляет. Хочу сказать вам от имени всех добропорядочных горожан: Филадельфия нуждается в вас ничуть не больше, чем Европа. Убирайтесь из нашего города и больше сюда не возвращайтесь».
В машине Джек осовело смотрел по сторонам. Репортеры ехали за нами следом, и он сказал мне:
— Плевать на родственников, езжай в Нью-Йорк.
Последний репортер отстал от нас лишь километрах в тридцати от города. Стояла прекрасная летняя погода, и, хотя было облачно, все вокруг казалось окрашенным в какие-то новые, небывалые цвета. Но вскоре начал моросить дождь, и на дорогу опустился туман. Тут Джек немного воспрял духом и заговорил про двух своих женщин. Канареек он оставил на «Ганновере» и хотел теперь что-нибудь купить Алисе и Кики, поэтому мы остановились в Ньюарке, который Джек знал ничуть не хуже Манхаттана.
— Надо собаку, — сказал он. — Алиса любит собак.
Мы побывали в трех зоологических магазинах, прежде чем нашли парочку серых брюссельских грифонов. Джеку они понравились — можно будет сказать, что приобрел их в Бельгии. Всего щенков было четыре, и я предложил двоих подарить Кики.
— Она либо их потеряет, либо загубит, — сказал Джек, и за восемьсот долларов мы купили Кики в ближайшем ювелирном магазине брильянт изысканной огранки. («Брильянт от моего Брильянта», — сказала она, принимая подарок.)
Я думал, что по приезде Джек, в зависимости от настроения — драчливого или умиротворенного, — будет выделять либо Кики, либо Алису, однако он не отдавал предпочтения ни той, ни другой, с одинаковым нетерпением хотел видеть обеих, сохранить обеих, нести одну на одном плече, другую — на другом в гнездышко, где упоительный любовный хоровод исключает выбор: «либо одна, либо другая», а признает лишь альтернативу куда более щедрую: «и та, и другая». Сил тебе, старина!
Но когда мы выходили из ювелирного магазина, Джек не производил впечатления человека, полного жизненных сил. Сев в машину, он взглянул на меня и сказал:
— Ты когда-нибудь ощущал себя мертвецом?
— В полной мере — нет. Как-то я проснулся и ног не чувствую. Не то что покалывает или онемела — просто отмерла. Дальше этого дело не пошло.
— А вот у меня такое чувство, будто я умер неделю назад.
— Ничего удивительного — последнее время тебе здорово не везет.
— Такого не было, даже когда я по-настоящему умирал.
— Надо как следует выспаться. Мне, например, помогает, когда все наперекосяк идет.
— Кокаинчику бы…
— Я остановлюсь у аптеки.
— Давай-ка лучше выпьем. Поверни направо, поедем к Наннери.
Мы свернули и вскоре остановились возле кабачка, где Джек знал швейцара и добрую половину постояльцев, встретивших его на ура.
— А о тебе десять минут назад по радио говорили, — сообщил ему Томми Наннери, маленький, чистенький лысый ирландец с большими ушами. Он долго хлопал Джека по спине, а затем поставил перед нами на стол бутылку ржаного виски. — Тебе, видать, там здорово досталось, Джек? — предположил лопоухий.
— Все было совсем не так уж плохо, — возразил Джек. — Меньше слушай эту газетную трескотню. Я хорошо провел время. Поздоровел — на морском-то воздухе.
— Да я и не слушаю, — отозвался Наннери, — я как раз вчера одному парню говорю: с Джеком, говорю, не так-то просто справиться. У Джека, если что, и наверху друзья найдутся. Правильно?
— Правильно, Томми. За моих друзей.
Я не осилил и полпорции, а Джек успел уже пропустить целых три, да еще неразбавленных. Он выложил на стойку двадцатку и сказал, что берет бутылку с собой.
— Я угощаю, Джек, я угощаю, — сказал Наннери. — Рад тебя видеть в Ньюарке.
— Вот что значит друзья, — сказал Джек. — Спасибо, Томми.
Перед уходом он выпил еще два стаканчика, а в машине поставил бутылку себе под ноги и по дороге то и дело к ней прикладывался. Когда мы доехали до Манхаттана, от его депрессии не осталось и следа; как, впрочем, и от контроля над собой — машину ведь вел старый добрый Маркус. Я твердо решил, что высажу его в городе, а сам поеду прямиком в Олбани. Поиграли — и хватит. Пора ставить точку. Все получилось глупо: и нелепый приступ тщеславия, который понес меня в то воскресное утро в Катскилл, и потребность развивать отрицательные стороны своей девственно белой ирландской души, и упрямое желание во что бы то ни стало измазать дегтем и извалять в перьях свою совесть. Ребенок. Вечный мальчик. Мошенник, не без того. Непредсказуемый Маркус. Безвременная кончина моей политической карьеры, о которой я, пусть и не очень серьезно, задумывался в прошлом, реальная перспектива получить пулю в лоб, утоление похоти, весьма напоминающее изнасилование, убедили меня в том, что в моей жизни произошли радикальные перемены, о которых, впрочем, я не очень-то сожалел. Вот только что со мной будет дальше? В глубине души я сознавал, что по-прежнему честен, по-прежнему сохраняю пусть и зыбкое равновесие — «либо, либо», тогда как Джек, со своими бриллиантами и щенками, штурмовал двуглавую вершину «и, и». Я вдруг почувствовал себя ребенком.
Я взглянул на Джека и увидел, что тот побелел. Может, попалось плохое виски? Вряд ли — иначе бы он не прикончил всю бутылку. Его вдруг совершенно развезло, и, не проронив ни звука, не повернувшись даже к окну, он сблевал себе на колени, на сиденье, на педаль сцепления, на коврик, на открытую пепельницу, на мои туфли, носки, брюки и на номер «Филадельфия инкуайрер», который я купил по дороге в суд; Джек с газетной фотографии с изумлением смотрел на Джека в машине, которого неудержимо рвало на самого себя.
— Проклятый океан… — с трудом выговорил он и, повалившись назад с закрытыми глазами, понес какую-то ахинею — я же во все стороны вертел головой в поисках спасительной бензозаправки. По его словам, в Германии ему предложили полторы тысячи в месяц за выступление в кабаре, за его автобиографию английский газетный синдикат готов заплатить двадцать пять тысяч, а «Дейли ньюс» — выдать чек на предъявителя. Все это я слышал еще в Германии и с нетерпением ждал, когда же на Одиннадцатой авеню, по которой мы ехали, появится наконец вставшая на дыбы красная лошадь[38] — только она одна могла избавить меня от блевотины.
— Представляешь, если б они обратились к Ротстайну? — говорил Джек, не открывая глаз и с трудом выговаривая слова. — Представляешь, что б он с ними сделал, а?
— Нет, не представляю, — рассеянно ответил я.
— Что? — Джек приоткрыл глаза.
— Не представляю, говорю.
— Не представляешь что?
— Ротстайна на сцене кабаре.
— Где-где?
— Не важно.
— Эту шпану они б никогда на сцену не выпустили, — сказал он и снова закрыл глаза.
В себя он пришел только после того, как, отыскав заправку, я обдал его водой из шланга, и, когда мы подъехали к отелю «Монтичелло», где нас ждала Кики, Джек был пьян, дурно пахнул, зато отмыт добела: доморощенное американское средство избавило его от дурных последствий океанского просоленного воздуха и старушки Европы. А старый добрый дядюшка Маркус бережно и в то же время брезгливо вел Джека к лифту. Пусть подымется наверх, ляжет на кровать и задумается о той отраве, которая из него вышла, и тогда, быть может, он поймет то, что уже понял его организм: его слава не ответила на главный вопрос, вопрос, над которым он бился всю жизнь. Бился и бьется.
Джимми Бьондо нанес Кики визит за три часа до того, как мы постучали в ее номер. Результат этого визита еще не сошел с ее лица. Кики вместе с Джеком часто встречалась с Бьондо и, когда он назвался, тут же его впустила. Джимми вошел и как был в шляпе, не отерев даже обильно струившийся на галстук-бабочку пот, рухнул всем своим раздутым, лягушачьим телом в единственное кресло, которое было в номере.
— Где твой дружок Брильянт?
— Еще не звонил.
— Только не ври, красотка.
— Не имею такой привычки. И я тебе не красотка. Бревно!
— Твой дружок нарывается.
— В смысле?
— Скоро у него в брюхе прореха появится. Большая-пребольшая.
— Скажи спасибо, что он тебя не слышит.
— Услышит. И очень скоро.
— Послушай, мне с тобой говорить не о чем, уйди лучше.
— Побежал.
— Сгинь.
— Заткнись, паскуда.
— Смотри, все Джеку расскажу.
— Давай. А заодно напомни, что у него мои деньги. И не забудь сказать, что зря он так обошелся с Чарли Нортрепом.
— Как «так»? Ничего он твоему Чарли Нортрепу не сделал.
— Много ты знаешь, паскуда. Думаешь, он такой паинька, Брильянт твой? Мухи, думаешь, не обидит? Могу, если хочешь, рассказать, какой он у тебя хороший и какие на него хорошие ребята работают. Слыхала про Джо Булыжника? Так вот, люди Джека завели Булыжника в лес, и, когда он отказался платить выкуп, Мюррей-Гусь помочился в тряпку и тряпкой этой завязал Джо глаза — Джо и ослеп, у Гуся-то и триппер, и сифилис в наличии имеются — вот тебе твой дружок Джек-Брильянт. А знаешь, почему я тебе все это рассказываю? Потому что Джо Булыжник был моим деловым партнером. Хочешь знать, что твой дружок сделал с подружкой Морана? Самого-то Рыжего Морана он сжег вместе с тачкой на пустыре в Ньюарке, а потом, когда выяснилось, что его телка в курсе дела, Джек твой любимый привязал ее к канализационной решетке и в реке утопил. Рвалась, руками-ногами била — все без толку. Вот какой у тебя дружок! Ну как, паскуда, нравится тебе Джек твой Брильянтовый?
— Ой, ой, ой — вырвалось у Кики, когда Джо вышел из комнаты.
Когда Кики кончила рассказывать, Джек сунул мне пятьдесят долларов и, буркнув: «Не хочешь с хорошенькой девушкой в ресторан сходить?», кому-то позвонил и, предупредив нас, что вернется через несколько часов, исчез. Все произошло настолько быстро, что я не успел сообщить ему, что мы с ним в расчете. Не могу сказать, что общество Кики меня не устраивало, но меня охватила какая-то робость. Я уже говорил о ее красоте, так вот, в эти минуты она была как-то особенно хороша. К приходу Джека она приоделась и, употребив все мастерство, на какое только способна сексуальная и тщеславная женщина, сделалась похожей на цветок, который я назвал про себя «Бродвейской Гарденией». Ее инструментами были карандаш для бровей, тушь для ресниц и точный расчет: какой длины должна быть челка и где должен выбиться «непослушный» локон. Это была красота одновременно естественная и искусственная, она-то и породила этот обворожительный цветок кордебалета. С ней не могли сравниться ни беспечная красотка из Атланты, ни обветренная, с волосами цвета спелой пшеницы девственница из Канзаса, ни жгучая восточная красавица, ни длинноногая парижанка. Красота в конечном счете — понятие не универсальное. Хорошо помню, как превозносили немцы своих розовощеких фроляйн. Для них розовощекие, а для меня — красномордые.
— Ты что же, меня одну оставляешь? — надула губки Кики, когда Джек поцеловал ее на прощанье.
— Я скоро вернусь. — За какие-нибудь десять минут он совершенно протрезвел.
— Я не хочу больше быть одна. Он может прийти опять.
— С тобой — Маркус.
В этот момент он и сунул мне пятьдесят долларов. Кики села на кровать, посмотрела на дверь и, убедившись, что Джек возвращаться не собирается, сказала: «Ладно, черт с тобой», встала, подошла к зеркалу, посмотрелась в него, достала черный воск, который, как я узнал впоследствии, называется «бисер», нагрела его на чайной ложечке и, с помощью зубочистки, наложила на веки. Ее глаза не нуждались в подобных ухищрениях, но когда она повернулась ко мне, я обнаружил во всем ее облике что-то новое, не только не лишнее, но еще больше подчеркивающее ее красоту. Волшебство в квадрате. Я не знал ни одной женщины в мире, которая бы пользовалась этим «бисером», и только одну, которая знала, да и то понаслышке, что такой существует. «Бисер» Кики хранила в своей таинственной косметичке, вместе со всевозможными кремами, пудрой, карандашами, щеточками, помадой, и, глядя на ее туалетный стол, заставленный бутылочками и флакончиками, я подумал о том, что все это хозяйство высвечивает нечто очень для нее характерное: неодушевленность красоты, объект любви, красивая игрушка, вещица, которая принадлежит Джеку. Эту неодушевленность подчеркивал и стоящий на туалетном столике радиоприемник: она лежит и ждет Джека, всегда ждет Джека — или Джек, или музыка; розовый резиновый шланг душа был еще одним свидетельством того, что Кики — это не более чем предмет ласк, податливое вместилище для Джека.
Покончив с бровями, она встала и стянула через голову платье — облегающее, атласное, в блестках на груди; Джек любил блестки. Вместе с платьем задралась и комбинация, перед моим восхищенным взором вновь мелькнули заповедные прелести, и у меня — хорошо это помню — даже вырвалось восхищенное «Ух!». Она засмеялась, а я встал и направился к двери.
— Подожду вас в холле, — сказал я.
— Почему?
— Чтобы вас не смущать.
— Не смеши меня. Оставайся, мне надоело быть одной. Ты все равно не увидишь и половины того, что видел бы, если б пришел на мое выступление. Уж и переодеться нельзя, дело большое!
Как была в комбинации, она подсела к туалетному столику и причесала растрепавшиеся волосы, затем повернулась, метнула на меня быстрый взгляд, приподняла комбинацию, продемонстрировав бедро и подвязку, и я подумал: «Ого, если я сделаю то, на что она меня подбивает, меня ждут неприятности, очень большие неприятности». И еще я подумал: «Отомстить ему хочет!» Но я ошибался.
— Знаешь, — сказала она, — сама не знаю, что я здесь делаю.
— В этой комнате или на этой земле?
— В этой комнате. Сидишь тут и ждешь, когда этот сукин сын заявится. Приходит, когда ему вздумается, ничего в голову не берет. Рассказываешь ему про Джимми Бьондо, а он и в ус не дует.
Я подумал, что Кики заговорила со мной об этом, ибо, сняв платье, ощутила свою силу. Без платья она была секс-символом, а в платье — всего лишь хрупкой красоткой. Демонстрируя мне свои прелести, она в действительности демонстрировала свою силу. Теноры вдребезги разбивают голосом посуду. Силачи гнут подкову. Секс-бомбы демонстрируют источник своей взрывной мощи. Это вселяет в них уверенность в силе — и в слабости — своего секретного оружия, в своей значимости, в том, что нескромные взгляды, которые стремятся проникнуть в тайну тайн, не случайны. Этим взглядом возжелаю тебя. Желанная. Да, да, видите? Я желанна — и все будет в порядке. Она чувствовала свою силу и говорила поэтому начистоту, как есть.
— Вы теперь на него постоянно работаете, мистер Горман? — Это «мистер Горман» развеяло мои фантазии, будто она меня соблазняет. Я испытал разочарование и облегчение одновременно.
— Да, кое-что я для него делаю.
— Помните Чарли Нортрепа? Вы его видели в баре, в горах.
— Конечно, помню.
— Вы думаете, Джек и правда что-то с ним сделал?
— Достоверной информацией я не располагаю.
— Этот Бьондо говорит, что Джек убил его, а я не верю. И про то, как они ослепили этого парня и девицу в реке утопили, тоже не верю. Не пойдет Джек на такое.
— Безусловно.
— Если б он это сделал, я б с ним не могла…
— Понимаю.
— Я бы прямо сейчас ушла, если б знала, что это его рук дело. Не могу же я любить человека, который такое вытворяет, верно?
— Но вы ведь сказали, что это дело рук Мюррея, разве нет?
— Так Бьондо говорит, но он сказал, что Джек знал об этом.
— Мало ли, что сказал Бьондо.
— Вот именно. Джеку Чарли Нортреп нравился, я точно знаю. Он тогда пустил в спину Джеку струю пива, и Джек вечером мне сказал: «Если б я его так не любил, ему бы не поздоровилось». Все почему-то думают, что Джек злой, а он ведь ласковый, добрый, мухи не обидит. Джек — настоящий джентльмен, более нежного, ласкового я не встречала — а встречаться мне довелось со многими, уж вы мне поверьте. Были и хорошие, а были такие… Я сама видела, как они с Чарли Нортрепом разговаривали, как гуляли во дворе, на ферме. Сразу видно было, что Джек его не обидит. Врут эти газеты, я-то знаю.
— Они гуляли и разговаривали до или после того дня, когда мы встретились в горах?
— После. Через пять дней. Я считала дни. Я всегда считаю дни. На ферме у Бьондо. Джек сказал, что нечего мне в горах сидеть, это, мол, слишком далеко, и переселил меня на несколько дней на ферму.
— Как насчет обеда?
— На ферме? Мне Джесси готовил. Старый негритос, тот самый, который самогон гонит.
— Вы меня не поняли. Сейчас мы обедать пойдем?
— А, сейчас. Я готова, только платье надену.
Кики закрыла врата любви и встала.
— Знаешь, — сказала она, — а ты мне нравишься. С тобой можно разговаривать. Только не подумай чего такого.
— Ты хочешь сказать, что мы друзья?
— Именно это я и хотела сказать. А то, бывает, скажешь человеку хорошие слова, а он с приставаниями лезет…
— А я тебе нравлюсь, потому что не пристаю?
— Потому что собирался пристать и не стал, а возможность у тебя была лучше не придумаешь.
— А ты проницательная.
— В смысле?
— Смотришь в корень.
— Я смотрю не в корень, а как на меня смотрят, только и всего.
— Ты, я вижу, в людях разбираешься.
— Я сразу поняла, что с тобой можно иметь дело. Когда с тобой говоришь, себя куклой не чувствуешь.
Пока мы с Кики сидели в ресторане, Тони (Малыша) Амаполу уложили четырьмя выстрелами в голову и в шею, а затем утопили в реке недалеко от Хэкенсека. В газетах написали, что Тони был закадычным дружком Джимми Бьондо, а Бьондо — доверенным лицом Капоне, что не соответствовало действительности. В конечном счете сошлись на том, что Малыш явился «очередной жертвой очередной пивной войны», однако, на мой взгляд, Тони пострадал из-за неумения Джимми вести себя с дамами.
Дождавшись Джека, который вернулся около полуночи, я сел в машину и поехал в Олбани, не сообщив ему о своем решении поставить точку. Когда же на следующее утро я пришел в контору, мне передали, что звонил Джесси Франклин, который просил меня прийти к нему поговорить. Если бы Кики не обмолвилась накануне, что Джесси готовил ей, когда она жила на ферме, я бы вряд ли его вспомнил. Я позвонил ему, и оказалось, что живет Джесси в ночлежке для негров в Саут-Энде. Я предложил ему прийти в контору, но Джесси заупрямился, сказал, что не может, и спросил, не приду ли я. Мне никогда еще не доводилось встречаться со своими клиентами в ночлежке, и я согласился.
Размещалась ночлежка на первом этаже здания, где когда-то был извозчичий двор; в комнате стояло с десяток коек, из них заняты были лишь две; на одной лежал и что-то хрипло и бессвязно бормотал пьяница в белой горячке, а на другой восседал издали похожий на скорбную бронзовую статую Джесси, старый негр с усталым лицом и курчавыми седыми волосами. Одетый в затасканный комбинезон, он сидел на кровати, уставившись в пол, где, вокруг его грязных башмаков, резвились здоровенные тараканы. Джесси жил в ночлежке уже фи недели, выходил только купить себе поесть, а потом возвращался обратно, спал и ждал.
— Вы помните меня, мистер Горман?
— Вчера вечером мы как раз говорили о тебе с Кики Робертс.
— Красивая дамочка.
— Да, в этом ей не откажешь.
— Она не видела того, что видел я. То, что видел я, никто не видел. Я хочу рассказать, что я видел. Вам рассказать.
— Почему мне?
— У меня есть деньги. Я могу заплатить.
— Верю.
— Своих ребятишек-то я отправил, а вот сам уезжать не хочу. Не знаю куда. То есть я, конечно, могу вернуться обратно на ферму, к мистеру Джеку, но туда я возвращаться не хочу. После того, что я видел, я туда в жизни не вернусь. Боюсь я этих людей. Я знаю, полиция меня тоже ищет, они спрашивали про меня у мистера Фогарти, пока его еще не посадили, а я с полицией дела иметь не хочу, вот и подался сюда, в Олбани, здесь ведь, я точно знаю, цветных хватает, а меня никто знать не знает. Я понимаю, деньги у меня скоро кончатся, и придется отсюда все равно сматываться, тут-то они меня и сцапают, как пить дать сцапают. Сижу я тут, думаю, что же мне делать, и тут вспоминаю, что у мистера Джека есть друг-адвокат в Олбани. Три недели я тут сидел и пытался припомнить ваше имя. И вот вчера этот старый пьяница входит и прямо передо мной на пол падает, вот здесь, где таракашки ползают, лежит, а у самого из кармана газета выглядывает, смотрю, а там ваша фотография и фотография мистера Джека. Вот он, тот, кто мне нужен, думаю, вот он. Джентльмен, которому это заведение принадлежит, дал мне ваш телефон, слова не сказал, я и позвонил, решил, может, вы мне поможете.
— Помогу, если смогу, но для этого я должен знать, что же произошло.
— Вам расскажу, а больше никому. Ни за что. То, что я видел, лучше не вспоминать. Часов в пять кончил я работу на кубе, солнце садится, только я решил голову приклонить, отдохнуть от трудов праведных, как слышу, машина к амбару подъехала. А окна мои на задний двор выходят. Смотрю: мистер Фогарти открывает двери амбара, мистер Фогарти, а с ним все остальные, кто с мистером Джеком обычно ездит, открывают, значит, они амбар, и машина прямо внутрь въезжает. Я такое первый раз вижу. Мистер Джек ведь в этом амбаре пиво держит, виски и не разрешает, чтоб там машины разъезжали — только грузовые, а я-то вижу, что это не грузовик никакой. Но Джесси не дурак, не его это дело говорить им, что нельзя в амбар на машине. Ладно. Заходит в дом мистер Фогарти, а потом он и мисс Кики с мистером Джеком уезжают. Смотрю в окно, вижу: в гараже свет. Никто оттуда не выходит, никто не входит — ну, думаю, свет и свет, не твое это, Джесси, дело, подумал и пошел опять лег. Только задремал — слышу опять машину завели, а видеть ничего не вижу — темно. Ладно, входит мистер Фогарти, берет старые газеты, много газет, и Джесси окликает: «Спишь, что ли?» — «Не сплю», — говорю, а он говорит: «Мистер Джек передал, чтоб ты сегодня вечером близко к амбару не подходил, понял?» — «Хорошо», — говорю, а почему не спрашиваю: Джесси не такой человек, чтобы мистеру Джеку и его друзьям вопросы задавать. Уносит, значит, мистер Фогарти газеты, проходит минут двадцать, слышу: опять мотор заработал. Сел я на постели и думаю: ладно, что сделано, то сделано, выглядываю из окна, смотрю, в гараже темно, окликаю мистера Фогарти, он не отзывается, никто вообще не отзывается, а я-то знаю: ребятишек моих все равно не дозовешься — спят как убитые, вот я и задумался: что ж это они такое в гараже делали? Думаю и ничего придумать не могу. А сам себе говорю: Джесси, говорю, ты должен знать, что здесь делается, ведь ты как-никак живешь здесь, а может, они такое задумали, к чему тебе лучше касательства не иметь? Беру я тогда фонарь, спускаюсь потихоньку по лестнице, выхожу, смотрю, в гараже и правда света нет, обошел вокруг — зайду, думаю, сзади — на всякий случай, если кто сторожит. Захожу: все как всегда, только на полу две-три газеты валяются, да тачка в углу стоит. И в леднике тоже все на месте, на стене тигровая шкура мистера Джека — висит как висела, на скамейке инструменты сложены. Все, короче, по-старому. И тут вижу: в углу ледника какой-то тюк лежит, только его увидел, сразу понял, раньше его тут не было. Свечу на него своим фонарем: похож на ковер, свернутый ковер, только это не ковер, это холстина, ею мы бочки с пивом накрывали, когда у нас крыша в первый раз потекла. Подхожу и толкаю тюк ногой — чувствую, внутри что-то твердое. Так я и думал. Тут Джесси волноваться начал: а что, если его с этой штукой засекут? Джесси сразу догадался, что там внутри, но решил, дай все-таки проверю. Ткнул ногой — на ощупь не совсем то, что я думал, тогда набрался я храбрости и рукой потрогал. Нет, вроде не то. Приоткрываю тюк с одного конца — хочу изнутри пощупать, поглядеть, что же там такое внутри, — а оттуда голова взяла вдруг и выпала. Сама по себе, без тела. Выпала, откатилась чуток и замерла… Как я жив остался, сам не знаю. Кинулся опрометью из этого амбара, бегом к себе наверх — и скорей под одеяло: прикинуть, что дальше делать. Лежу и все думаю, думаю. А в доме тихо — никто не возвращается. Я сам себе и говорю: Джесси, говорю, если кто вернется, тебе не жить. Ведь голова-то лежит не там, где ей лежать положено, вот они и догадаются, что кто-то из дому вышел и в тюке копался. Догадаются, придут сюда и скажут тебе: «Джесси, — скажут, — ты зачем это в амбар ходил и с головой баловался?» И что ты им тогда скажешь, старинушка? Ладно, встал, спускаюсь вниз, иду в гараж, и больше всего на свете боязно уже не головы этой, а того, что, не дай Бог, фары дорогу осветят… Хоть и боязно, а себе я сказал: «Джесси, — сказал, — тебе надо пойти и положить голову обратно, туда, откуда ты ее брал». Иду я, значит, обратно в ледник, свечу фонарем и вижу: лежит голова в трех футах от тюка и на меня смотрит. Гляжу я на это лицо, во все глаза гляжу, а узнать не могу, да и никто бы на свете это лицо не узнал, потому как изувечено оно до того, что и лицом-то его не назовешь. Не лицо, а котлета рубленая. Жалко мне стало беднягу — досталось ему крепко, очень крепко. Но я сказал себе: «Джесси, — сказал, — будешь этого парня жалеть, когда к себе в комнату вернешься. А сейчас, чем жалеть, запихнул бы голову обратно, где она лежать должна». Что делать, беру я эту голову, приподымаю холстину, чтобы ее обратно положить, а там… Боже правый, да там две руки и нога рядышком лежат — у живого разве ж такое бывает?! Заглядываю внутрь и глазам своим не верю: он, бедолага этот, прости Господи, на десять — пятнадцать частей разрублен! Как увидел — в глазах помутилось, сейчас сам ноги протяну, думаю. Сунул я его голову туда, где ей быть положено, и тюк перевязал. Потом весь пол осмотрел — не оставил ли я где следов крови, но нет, вроде бы не оставил. И они тоже не оставили — небось все газетами подтерли, теми самыми, что мистер Фогарти в доме брал. Не приведи Господь такое увидеть! Вышел я из ледника и иду обратно в дом. Теперь-то уж, думаю, меня не найдете, ни за что не найдете: все лежит, как лежало, когда я туда первый раз вошел. Но меня теперь другое заботило: как бы себя да ребятишек своих из этой мясорубки вызволить? Сейчас-то, прикидываю, бежать мне никак нельзя, а то они сразу догадаются, что я что-то такое знаю, чего знать не должен. Лежу я в кровати и раздумываю, когда же можно будет мне с моими мальчишками ноги отсюда унести? А еще раздумываю, куда нам податься, ведь такой работы, как здесь, у нас сроду не было. Но меня не так работа волновала, как то, что я могу в тюрьму угодить, — что тогда мои ребята без меня делать будут? Никак эти мысли у меня из головы не шли, как вдруг слышу, опять машина во двор въезжает, смотрю — это мистер Мюррей и кто-то еще, я не разобрал кто; въезжают они в гараж, только не на легковой, а в грузовике. Минут пять внутри побыли, выехали, дверь закрыли — и до свидания, только их и видели. И не только их — соображаю, — но и этого несчастного, его они тоже наверняка с собой прихватили. Понять-то я это понял, но шагу в амбар не сделал, решил: уже светает, и никто в этот день Джесси Франклина в амбаре видеть не должен: ни мистер Джек, ни его люди, ни чужой кто, ни сам Джесси — ни одна живая душа. Джесси будет держаться от этого старого амбара подальше, пока туда кто-нибудь другой по делу не зайдет. А когда все уляжется, возьмет Джесси своих ребятишек и уйдет отсюда куда подальше. Нет, плохие они люди — разве ж хорошие станут так кромсать человека? Как, интересно знать, он, бедолага, теперь перед Господом в таком виде предстанет? Нет, нехорошие люди. Надо же такое с человеком учинить…
Как получил свое Чарли Нортреп, мне много позже во всех подробностях рассказал Фогарти, когда он, такой же пьяница и бабник, как и прежде, рассуждал, расчувствовавшись, о жизни. За эти годы он совершенно не изменился. Мне он, надо сказать, был симпатичен всегда, и я понимал, почему Джек держит его при себе, — Фогарти ведь был всеобщим любимцем, полной противоположностью Мюррея. Именно поэтому он мне, должно быть, и нравился. Теперь мне уже не кажется странным, что на Джека одновременно работали и такой, как Фогарти, и такой, как Мюррей. Джек прожил долгую — для Джека — жизнь, и объясняю я это его взвешенностью, сбалансированностью; будь то разборка или прием на работу убийцы или шофера, он чувствовал, что следует сводить разных людей, находить применение любым человеческим свойствам — не потакать, а находить применение. Вовсе не желая изобразить Джека человеком сдержанным, рассудительным, я хочу сказать лишь, что у него было чувство реальности. Он всегда точно знал, что ему нужно, и вел себя соответственно — до тех пор, пока не утратил способность действовать взвешенно. Это-то его в конце концов и погубило.
Чарли Нортреп приехал в сумерках на ферму Бьондо, где его должен был ждать Джек. По словам Фогарти, Мюррей и Бычок сидели в это время на веранде, качаясь в скрипучих зеленых креслах-качалках, Джек же находился в доме.
— Внутрь я не пойду, — предупредил Чарли, вылезая из машины и направляясь к веранде.
— Тогда жди здесь, — сказал Мюррей и пошел за Джеком, который, раздвинув занавеску, вышел на веранду, спустился по ступенькам и протянул Чарли руку. Но рука его повисла в воздухе.
— Убери свою клешню, — буркнул Чарли. — К делу.
— Полегче на поворотах, Чарли, — сказал Джек, — а то я забуду, что мы братья.
— Хорошенькие братья. Ты тот еще брат. Сосешь меня, как пиявка, как сто пиявок.
— Послушай, Чарли, что я тебе скажу. За то, что ты сделал, тебе голову оторвать мало. Тому, кто фараонам настучал, надо оторвать голову, ты-то сам как считаешь?
Чарли промолчал: он явно не ожидал, что Джек в курсе.
— Думаешь, у меня среди фараонов друзей нет? Ошибаешься.
Чарли по-прежнему молчал.
— Но я вот что думаю, Чарли. Если я оторву тебе голову, то потеряю все денежки, которые бы заработал, если б фараоны не замели мой товар. Вот я и думаю: надо бы договориться с Чарли по-хорошему, и тогда он возместит мне то, что я потерял. Будем сотрудничать — и никаких проблем.
— По-твоему, сотрудничество — это когда я отдаю тебе последнюю рубашку и еще целую тебя в задницу за то, что ты ее взял.
— Я предлагаю тебе партнерство, Чарли. Я это имею в виду. Деловое партнерство. Я отвечаю за сбыт, ты — за производство. Сначала, пока ты мне должен, — прибыль два к одному, а потом — пополам, мы ведь с тобой братья. Прибыль удваивается, утраивается, цены растут, рынок расширяется. Чем плохо, Чарли? Красота!
— Ты прекрасно знаешь, что у меня уже есть партнеры. Думаешь, они постоять за себя не могут?
— Твоих партнеров я беру на себя.
— Не хочу я с тобой никакого дела иметь, — сказал Чарли. — Тонуть буду, не попрошу о помощи.
Чарли остановился. Они отошли на несколько шагов от крыльца и теперь прогуливались под кленами, Джек — в бежевом костюме, Чарли — в спортивной фуфайке.
— Заруби себе на носу, — сказал Чарли. — Связей у меня хватает. Я тебе не местный фермер-губошлеп и не деревенский кабатчик — моих друзей ты знаешь. Последний раз говорю.
И он направился к машине.
— Козел ты. Уперся рогом, гнида, — сказал Джек и переглянулся с Бычком и Мюрреем, которые встали и направили на Чарли свои пистолеты. Фогарти почему-то запомнилось, как скрипнуло в этот момент его собственное кресло-качалка. Он продолжал раскачиваться до тех пор, пока Мюррей не подозвал его; тогда только он перестал качаться, встал, сел за руль машины Нортрепа и отогнал ее в гараж, а на заднем сиденье, между Бычком и Мюрреем, уже сидел Чарли, и в живот ему упирались два пистолета. Фогарти запомнил: Джек подымается на веранду, наблюдая за тем, как все они садятся в машину, и говорит:
— Ничего не поделаешь, Чарли. Придется поучить тебя уму-разуму. Не хочется — а придется.
Мюррей, оказывается, всегда носил башмаки со стальными набойками — чего я тоже не знал, пока Фогарти не рассказал мне эту историю. Когда это было необходимо, он пользовался пистолетом или длинным заостренным треугольным напильником (усовершенствованным ледорубом, который фигурировал в рассказе Флосси), но иногда обходился и просто ногами. Дело в том, что Гусь брал уроки французского бокса у одного француза-убийцы, с которым познакомился в тюрьме, и убить мог одним ударом ноги.
Не успели они выйти из машины, как он ударил Чарли в живот ногой. Чарли скрючился от боли, однако на ногах удержался и, опустив голову, ринулся на Мюррея, точно дикий кабан, обрушив на него все двести сорок фунтов чистого веса. Мюррей сделал шаг в сторону и носком ступни ударил Чарли под коленку. Чарли врезался в стену и отлетел от нее, точно резиновый носорог. А малютка Мюррей подпрыгнул и нанес Чарли еще два удара ногой — сначала под подбородок, а затем, когда Чарли покачнулся, — в коленную чашечку. Чарли рухнул как подкошенный, после чего Мюррей ударил его ногой в пах, потом в лицо, а потом носком башмака с хрустом наступил ему на нос. Он танцевал вокруг Чарли и бил его ногами под локти, под ребра, по голени, по икрам, по бедрам, бил по спине и по ягодицам, а потом — несильно, играючи — по лицу: левой ножкой, правой ножкой, несильно, но после каждого удара шла кровь, голова моталась из стороны в сторону, все больше напоминая липкий футбольный мяч.
Фогарти выбежал из гаража и вошел в дом. Он налил себе виски, целый стакан, и тупо уставился на муху, что жужжала на стеклянной двери. По лестнице спустились Джек и Кики, в руках у Джека был ее чемодан.
— Джек, можно тебя на минутку? — позвал хозяина Фогарти и, когда они вышли на веранду, сказал: — Не могу я больше на это смотреть. Этот кровопийца котлету из него сделает.
— Ладно, Гусь и Бычок и без тебя справятся.
— Гусь твой — маньяк, мать его… Его в клетку посадить надо.
— Гусь дело знает. Он его не изувечит.
— Да он убьет его. Ты же сам сказал, что не хочешь, чтобы его убивали.
— Гусь его не убьет. Ему не впервой.
— Он же не в себе, паскуда…
— Не возникай, а? Отвези-ка нас лучше в город. Пока мы будем обедать, можешь чего-нибудь выпить. Гладишь, и развеселишься.
Фогарти отвез их в город, и Джек снял Кики номер в гостинице — подальше от фермы. Он постоянно перевозил ее с места на место, как переставляют пешку на шахматной доске. В полночь Фогарти отвез Джека домой и лег на тахте на веранде, где в два часа ночи его разбудил потайной звонок, находившийся под второй ведущей на веранду ступенькой. Джек вскочил почти одновременно с Фогарти и уже был на веранде в своей красной шелковой пижаме и красном шелковом халате. За дверью стоял Бычок.
— Нортреп убит, — сообщил он.
— Кто его убил?
— Мюррей.
— Какого хрена?
— У него не было другого выхода. Чарли сопротивлялся.
— Где они?
— В машине Нортрепа, перед домом.
— Ты зачем, козел сраный, его сюда привез?
— Не хотели оставлять где попало.
— Везите на ферму. Встретимся там через десять минут.
Фогарти подъехал сзади к машине Нортрепа, которую Бычок поставил в тени деревьев, на обочине ведущей на ферму дороги.
— Вроде бы мертв, — сказал Джек, глядя на что-то лежащее на заднем сиденье.
— И не пикнул, мазурик, — подал голос Мюррей. — Остыл уже.
Джек взял руку Чарли, приподнял ее — и уронил снова.
— Что произошло?
— Когда проехали Ньюберг, он веревку порвал, — сказал Мюррей.
— Кто его связал?
— Я, — ответил Мюррей и пояснил: — Вырвался, схватил монтировку и мне по шее шарахнул. Чуть шею не сломал.
— Я ехал сзади на нашей машине, — подтвердил Бычок, — и видел, как он вильнул, чуть в кювет не съехал.
— Где он взял монтировку?
— Наверно, под сиденьем лежала, — сказал Мюррей. — На полу ее не было, когда мы его в машину сажали.
Джек несколько раз кивнул, а затем в сердцах вскинул руки:
— Обязательно надо было в него стрелять, да?!
— С одного выстрела уложил, — похвастался Мюррей. — А что делать, если у него в руке монтировка?
— Маньяк ты. Маньяк поганый. Я же из-за тебя в газеты попаду. Я уж не говорю о войне. — И Джек саданул кулаком по крыше автомобиля.
— Что нам с ним делать? — спросил Бычок.
— Привяжем камень да утопим, и все дела, — сказал Мюррей.
— Проклятье! — Джек ударил ногой по крылу машины Нортрепа. — Нет, река не годится. Может всплыть. Отвезите его в лес и там похороните. Нет, постойте, в лесу этого подонка могут найти. Мне улики не нужны. Его надо сжечь.
— Сжечь?! — переспросил Фогарти.
— Да, разожгите огонь в кубе. Пусть пламя хоть до неба подымается, все равно никто не заметит. — И, обращаясь к Фогарти, добавил: — Мертвые не кусаются, верно? Куча дерьма.
— А как быть с Джесси и его ребятишками?
— Скажите им, чтобы сегодня вечером к кубу близко не подходили.
— В такой яме человеческий труп не сжечь, — сказал Фогарти. — Она большая, но не настолько.
— Это я беру на себя, — сказал Мюррей. — Я его малость укорочу.
— Господи помилуй.
— Лес смотри не спали, — сказал Джек. — Когда кончите, дайте мне знать. И чтобы ничего не оставалось, хоть два дня жгите! А потом яму вычистить, пепел просеять, зубы и кости раскрошить, зубы в первую очередь. И следов не оставлять.
— Понял, — сказал Мюррей.
Сегодня был его день.
— Помог бы им, Лихач, — сказал Джек. — Отвези их туда и постой на стреме. Он пусть ни к чему не прикасается, — добавил Джек, имея в виду Фогарти.
— А когда он к чему-нибудь прикасался? — буркнул Мюррей.
Когда Фогарти загонял машину Нортрепа в амбар, его уже начинало подташнивать. Когда он медленно возвращался из дома, куда Мюррей послал его принести газеты и сказать Джесси, чтобы тот держался от куба подальше, он чувствовал, что его вот-вот вырвет. Когда же он увидел, как Мюррей разделал Чарли своим топориком, его вывернуло наизнанку, прямо Гусю под ноги.
— Ну ты даешь, — только и сказал Гусь.
— Маркус, — сказала Кики на другом конце провода (по имени она называла меня впервые), — мне так одиноко.
— А где твой друг?
— Это я у тебя хотела спросить.
— С того дня, как мы с тобой ходили в ресторан, я его не видал.
— А я видела два раза. Всего два раза за семнадцать дней. Не расстается со своей старой толстой коровой. Господи, и что он нашел в ней? Видишь, до чего я дошла — всем свое исподнее демонстрирую.
— Наверно, бизнес делает. Объявится, не бойся.
— Сколько можно ждать? Я, кстати, и не жду, хватит, наждалась. Буду в новом шоу участвовать. Что я, нанялась ждать-то? Может, увидит, как я танцую, и расхочет свою толстозадую за сиськи хватать. Они у нее небось, когда лифчик снимет, под ногами болтаются.
Похоже, Кики взялась за супругу Джека всерьез.
— Что за шоу? И когда премьера? Я обязательно приду.
— Называется «Улыбнись». Один выход целиком мой: степ танцую. Соло. Получается классно, но я бы, если честно, лучше потрахалась.
— Понимаю. Скажи, Джимми Бьондо тебя больше не навещал?
— Меня никто не навещает. Ты бы, что ли, когда будешь в городе, заехал? Просто так, поболтать. Не подумай чего такого.
— Может, и заеду, когда в следующий раз буду в городе по делам.
В Нью-Йорке у меня срочных дел не было, однако я все же решил поехать, — вероятно, по той же самой причине я сначала дал Джесси выговориться, а потом устроил его в Бостоне на работу. Дело в том, что я вознамерился проникнуть в мир Джека-Брильянта как можно глубже; очень хотелось узнать, чем же все это кончится.
Да, я знаю, даже оставаясь зрителем, я потворствовал самому ужасному поведению, какое только можно себе представить. Чудовищному поведению. Знаю, знаю.
Перед тем как ехать, я позвонил Джеку — быть третьим лишним мне не хотелось.
— Отлично, — сказал он. — Своди ее в кино. А я приеду в пятницу, и мы, все вместе, завалимся в ресторан.
— Кстати, у меня до сих пор лежат твои вещи.
— Не спускай с них глаз.
— И сколько еще не спускать?
— Скоро я их у тебя заберу.
— Что значит «скоро»?
— Чего ты так беспокоишься? Они что, места много занимают?
— Да, немало. В мозгу.
— Так проветри мозги. Съезди к Мэрион.
Я и поехал. Мы пошли в ресторан и долго разговаривали, а потом я повел ее на «Плоть и дьявол» с Гретой Гарбо,[39] в кинотеатр, где по старинке крутили только немое кино. Кики обожала Гарбо и считала себя (без всяких на то оснований) такой же femme fatale.[40] С кинозвездой ее роднило только одно — красота. Сохранилась фотография Греты Гарбо в возрасте пятнадцати лет, и там у нее действительно есть некоторое сходство с Кики; в дальнейшем, однако, судьба этих женщин сложилась по-разному. «В ее жизни духовная эротитка превалирует над чувственной», — сказал как-то о Грете Гарбо один астролог — весьма прозорливое замечание, во всяком случае, когда речь идет о Гарбо-киноактрисе.
Иное дело Кики — сама чувственность, женщина с душой — и ногами — нараспашку. Быть порочной ей даже нравилось. В фильме Гарбо пытается спасти от смерти двух мужчин, которых она любит и которые из-за нее стреляются на дуэли; она раскаивается в том, что вынудила их стреляться, чтобы облегчить себе выбор. Торопясь к месту дуэли, она проваливается под лед — и «прощай, Грета!». Во время этой душещипательной сцены Кики повернулась и прошептала мне на ухо: «Вот что бывает с добропорядочными девушками».
Кики всегда гонялась за внешним блеском. Красотка в купальнике в пятнадцать лет, кафешантанная певичка в восемнадцать, гангстерская услада в двадцать, она обожала все, что блестит, и быстро обрела искомый блеск, однако сразу же убедилась, что нужен он не столько ей самой, сколько ее нарядам. Блестки повышали ей настроение. На ней было платье в блестках, когда она познакомилась в клубе «Аббатство» с Джеком, находившимся тогда в бегах, и блестки произвели на него почти такое же сильное впечатление, как ее личико.
— Я всегда абсолютно точно знала, насколько я красива, — говорила она мне, — и я знала, что смогу выбиться в шоу-бизнесе, хотя не так уж я хорошо танцую и пою. Я на свой счет не обольщаюсь, но я всегда знала: то, чего можно добиться внешностью, будет моим. Потом, когда я встретилась с Джеком, все переменилось. Моя жизнь пошла по-другому, чудно как-то, хорошо и чудно. С Джеком мне хорошо, и шоу-бизнес мне нужен, только чтобы не выйти из формы, быть на виду. Да, я девушка Джека, но ведь это не все, что я умею. А потом, вдруг он меня бросит? Нет, не бросит, я знаю, что не бросит, ведь нам с ним так хорошо, лучше не бывает. Мы с ним ходим в рестораны, в лучшие рестораны, встречаемся с самыми лучшими людьми, в смысле богатыми, светскими людьми, знаменитостями, с политиками, актерами, все они к нам липнут. Я знаю, они завидуют нам, завидуют тому, кто мы и что у нас есть. Все они хотят трахаться с нами, целовать нас, любить нас. Все до одного. Они оглядывают меня всю, с ног до головы, раздевают взглядами, обжимают, гладят ручку или волосы, или хлопают по заду и говорят «Извините», или берут меня за руку и несут какую-то чушь — только бы облапить. И когда все, абсолютно все, и женщины тоже, так себя с тобой ведут, поневоле начинаешь думать, что в тебе действительно что-то есть — сейчас, по крайней мере. А потом идешь с ним домой, и он входит в тебя, а ты обвиваешься вокруг него, и ты кончаешь, и он кончает, и что-то сливается, и каждый раз нам еще лучше, чем было, хотя куда уж лучше, и все то же фантастическое чувство… Ты любишь, и тебя все хотят — что может быть лучше? Однажды ночью, когда Джек был во мне, я вдруг подумала: «Мэрион, да он не тебя, он себя трахает». Но даже тогда я любила его больше всех на свете. Он вонзал в меня свой кинжал, а я душила его в своих объятиях. Мы были убийцами, оба. Мы убивали жизнь за то, что она не такая богатая, как могла бы быть. Мы убивали пустое время, а потом вместе умирали, и просыпались, и убивали его опять, пока убивать больше было нечего, — живые были только мы, живые навек: нельзя же умереть, когда чувствуешь такое, потому что твоя жизнь принадлежит тебе и ничто не может тебя погубить…
А теперь он бросает меня на семнадцать дней, да еще косится на всякого, у кого я куплю газету или кому улыбнусь в холле гостиницы, вот я и сижу целыми днями одна, репетирую степ и слушаю Руди Вэлли и Кейт Смит и даже не могу посмотреть из окна на парк — Джек боится, что в него из-за деревьев могут выстрелить. Не спорю, номер у меня классный, люкс и все такое, но ведь и я чего-то стою. Можно помешаться, сидя целыми днями в четырех стенах, только и делаешь, что волосы расчесываешь да брови выщипываешь. Я точно знаю, когда каждый волосок вылезти должен. Смотрю, как он растет. Часами сижу в горячей ванне и имею себя до потери пульса — только бы забыться. Один раз я такое четыре раза делала, а ведь это молодой девушке вредно для здоровья, и я тебе прямо скажу: еще немного, и мне все равно будет, кто во мне, он или кто другой, — лишь бы мне самой хорошо было. Ты не подумай: я ему пока что не изменяла ни разу, не изменяла и не хочу. Я его бросать не хочу — как на духу говорю. Чуть было не сказала, что не могу его бросить, но это не так: могу, знаю, что могу. Если захочу, я могу его бросить. Но я не хочу. Поэтому и пошла в «Улыбнись». Пусть знает: я могу его бросить, даже если не хочу.
В девять тридцать вечера, в субботу, 11 октября 1930 года, три человека из банды (как впоследствии было установлено) Винсента Колла вошли в клуб «Пуп» на Западной Пятьдесят первой улице, на Манхаттане. Один из них подошел к сидевшему за стойкой одноглазому коротышке и вполголоса спросил: «Мюррей?» Одноглазый повернулся на вращающемся табурете и увидел дула двух направленных на него пистолетов. «Сливай, Мюррей», — проговорил тот, кто к нему обратился, а двое других выпустили в Гуся шесть пуль. С чем и удалились.
Спустя полтора часа два человека вышли из лифта на восьмом этаже отеля «Монтичелло», где остановилась Мэрион Робертс, а еще двое поднялись на восьмой этаж пешком, по лестнице. Вся четверка на несколько минут растворилась в лабиринте гостиничных коридоров и вернулась к лифту как раз в тот момент, когда из него мимо побелевшего от ужаса лифтера выходил Джимми Бьондо. Все пятеро, Джимми в центре, прошествовали по коридору, остановились перед номером 824 и постучали: сначала три раза, затем два, а потом еще один раз. Дверь открылась. В комнате, прямо напротив входа, развалился в кресле в рубашке с засученными рукавами Джек-Брильянт, на подлокотнике лежал его пистолет. По словам графа Дюшена, сам он стоял слева от Джека, а по комнате прохаживались те трое, кто часом раньше приподнесли сюрприз одноглазому Мюррею: Винсент Колл, Эдвард (Туша Маккарти) Попке и Хьюберт Мэлой.
— А, Джимми, — первым заговорил Джек, — какими судьбами? Рад тебя видеть. Как живешь?
Похожий на грушу Джимми некоторое время недоверчиво осматривался по сторонам, вглядывался в лица и только потом уставился на Джека:
— Говори лучше, куда девал мои деньги!
— Садись, Джимми, вот стул. Давай потолкуем.
— Не о чем мне с тобой толковать. Деньги гони.
— Твои деньги в надежных руках. На этот счет можешь не волноваться.
— В чьих?
— Какая разница. Говорю же, в надежных.
— Ты мне зубы не заговаривай. Где деньги?
— Что бы ты сказал, если б я сообщил тебе, что в данный момент они возвращаются обратно в Германию?
— Я бы сказал, что жить тебе осталось недолго, паразит.
— Я опять туда собираюсь, Джимми, и на этот раз им не удастся меня остановить. Хочешь пари семь к одному, что твои деньги в целости и сохранности?
— Я хочу не пари, а деньги.
— Давай заключим сделку. Я хочу сохранить за собой свою часть прибыли, только и всего.
— Никаких сделок. Знаем мы твои сделки. Тони Амапола знает, какие сделки ты заключаешь. И Чарли Нортреп тоже.
— Я так и знал, что ты на меня подумал, когда Тони в расход пустили. Но я к его убийству никакого отношения не имею. Мне Тони нравится. Всегда нравился. Что до Чарли, то я знаю, как было дело. Его убрали свои. Чарли нажил врагов у себя, за городом. Мы с Чарли, если хочешь знать, были такими же близкими друзьями, как с Тони. Братьями, можно сказать.
— Чарли все иначе говорил. Сказал, что ты его продал.
— Если мне не веришь, спроси у ребят. Они тебе скажут, кто с Чарли расправился.
Джимми огляделся и встретился глазами с Тушей Маккарти. Туша утвердительно кивнул.
— Мюррей-Гусь замочил Чарли, — сказал он.
— Кстати, ты, наверно, слышал, что случилось с Гусем? — спросил Джек у Джимми.
— Ничего я не слышал.
— Кто-то решил на Гуся поохотиться в клубе «Пуп». Вошли и бах-бах-бах. Был Гусь, и нет Гуся. Спекся. Не иначе за Чарли отомстили, я это так понимаю. Ну, что скажешь?
— Факт, — подал голос граф. — Я в это время как раз в клубе был. По чистой случайности.
— Бывают же совпадения, — откликнулся Джек.
— То, что Гуся пустили в расход, еще ни о чем не говорит.
— А ты поспрашивай. И не говори мне, что не веришь слухам.
— Я ничему не верю.
— Ты бы больше слушал, что тебе говорят, а то все деньги, деньги. Жизнь — это не только деньги, Джимми.
— Плевать мне на жизнь. Сижу тут, развесил уши. Уже пять минут слушаю твою болтовню, а денег на столе что-то не вижу. Ладно, у тебя телефон тут есть? Хочу позвонить старинному дружку Чарли Счастливчику.
— Всегда рад поприветствовать Чарли.
— Он тоже будет рад тебя поприветствовать, ведь половину из двухсот тысяч дал он. Ну, что скажешь, ирландский хер?
— То, что слышал, хер итальянский. Звони Чарли. И если он скажет мне, что половина денег его, завтра он их получит.
Джимми сделал знак одному из своих людей, двадцатилетнему юнцу с тонкими, точно приклеенными, усиками. Юнец набрал номер, что-то сказал по-итальянски, подождал и передал трубку Джимми.
— Это ты, Чарли? — начал Джимми. — Я у нашего друга. Он хочет знать, был ли ты в доле… О’кей, сейчас. — И он передал трубку Джеку.
— Привет, Чарли, как дела?.. Без денег сидишь?.. Верно, Чарли, это единственный путь… Вот именно… Конечно… Ага… Вот теперь понял… Вот оно что… Хорошо, что я с тобой поговорил… Да… Меня не проведешь… Верно… Понимаю… Давай на днях выпьем, Чарли… Годится… Прекрасно… Не за что.
Джек положил трубку и повернулся к Джимми:
— Он говорит, что дал тебе в долг двадцать штук под четырнадцать процентов.
— Не мог он этого сказать.
— Что значит «не мог»?! Я что, по-твоему, выдумываю?
— Он дал половину, и без всяких процентов.
— Вот что я тебе скажу, Джимми. Завтра утром у меня будет двадцать штук наличными. Я тебе позвоню, скажу, где их взять, и ты сможешь вернуть Чарли долг. А пока давай договоримся с тобой насчет остальной суммы.
— Чарли дал мне стольник, сколько раз тебе повторять, гад! — Джимми перешел на крик.
Он встал, и все одновременно вынули пистолеты. Все, кроме Джека. Джек к своему даже не прикоснулся. На прицеле были все десять находившихся в комнате человек. Стоило шевельнуться одному — и на тот свет отправились бы все десять.
— Что-то мы с тобой сегодня никак не договоримся, дружище, — спокойной сказал Джек. Он закурил «Рамзес», сел и положил ногу на ногу. — Ты бы, чем кричать, лучше выпил и подумал о жизни, Джимми. Подумай о том, как ты разбогатеешь, когда я вернусь с этим прекрасным белым порошком. Миллион четыреста тысяч. Неплохо, а? Нет, ты скажи, ведь неплохо, а?
— Можешь считать себя мертвецом, — процедил Джимми.
— Мертвецы не платят долгов, Джимми.
— Советую держаться от меня подальше, — предупредил Джимми.
— Не переходи улицу в неположенном месте, — отозвался Джек.
Таков был этот жутковатый «обмен любезностями», и я бы не поверил ни единому слову из приведенного диалога, хотя пересказал мне его сам Фогарти, если бы Джимми и его друзей, только они вышли из отеля «Монтичелло» и зашагали по Западной Шестьдесят четвертой улице, не обстреляли из заднего окна автомобиля, обогнавшего их на малой скорости. Две очереди из короткоствольного пулемета сразили сразу двух юных соратников Джимми; что же до самого Джимми и еще двух начинающих гангстеров, то им пришлось довольно стремительно покинуть поле боя.
Впоследствии граф Дюшен вспоминал, как отреагировал на эти события Джек: «Сосунки усатые. Одного пристрелишь — сто новых набежит». Последняя же новость этого дня появилась в утренних газетах: Мюррей, несмотря на выпущенные в него шесть пуль, умирать пока не собирался.
Кики говорила, что тяжелее всего ей пришлось, когда она скрывалась в квартире Мэдж, и вдруг раздался стук в дверь, и Мэдж, повернувшись к ней, сказала: «Ступай в ванную и там спрячься». И она спряталась, только не в ванной, а за большим раскладным креслом Мэдж. Спряталась, а потом подумала: «Да они сюда первым делом заглянут!» — и забралась было под кровать с расшитым бисером пологом, но тут же сказала себе: «А сюда разве не заглянут?» И тогда она спряталась в платяной шкаф, за летние и зимние вещи Мэдж, однако сообразила, что если кто-то раскроет створки шкафа, то первым делом увидит за вешалками ее большие красивые карие глаза, и тогда она сдернула с деревянных плечиков крашеную ондатровую шубку, которую все принимали за норку, закрылась ею и, сжавшись в три погибели, отвернулась к стене лицом, а к дверцам согнутой спиной — пусть думают, что это шубка упала с вешалки на сваленную внизу обувь, коробки и галоши. Может, тогда они уйдут? Да, уйдут. Уходите. Оставьте меня одну.
Раньше, если б кто-то спросил ее, она бы сказала, что не любит оставаться одна. Но сейчас это было совершенно необходимо — надо же было обдумать, как жить дальше. Ведь в платяном шкафу она прячется впервые. Впервые в жизни. И виноват в этом Джек. И она тоже — она ведь жила с ним, ждала его. Она решила уйти от него навсегда, решила всерьез. Не просто вернуться в варьете или на шальные деньги купить билет до Бостона и уехать домой. Нет, уйти с концами. С Джеком-Брильянтом она не проживет больше и одного дня — ведь он действительно убивал людей.
Когда он был в Европе, она читала криминальную хронику, но то, что писали про него, пропускала. Эти газеты она откладывала для Джека, сваливала их, не читая, на дно шкафа — Джек любил, она знала, сохранять вырезки из газет, когда писали о нем. Газет этих собралась целая кипа. Но она их не читала: в первой же статье, попавшейся ей на глаза, Джека почему-то прозвали «Франтом», а никаким франтом он никогда не был. Собственно, кем он был, она толком не знала. Она знала только то, что он говорил ей, то, что ей хотелось, чтобы он говорил: «Ты радость всей моей жизни» и «Ты самая красивая на свете. Я тебя не стою». А она на это отвечала: «А я — тебя». И после этого они укрывались в своем шелковом коконе, в ее горячей постели с розовыми шелковыми простынями, она — в своей белой шелковой ночной рубашке, он — в своей желтой шелковой пижаме с вышитым на ней зеленым драконом; они медленно стягивали друг с друга шелк и погружались в кокон, и любили, и любили, и любили друг друга. А потом засыпали, и просыпались, и снова занимались любовью, и стояли под душем, и опять, в который раз, ходили на Джолсона в «Мамми», и обедали, и возвращались обратно в свой кокон, и любили друг друга снова, как же без этого? Конечно, любили. И как! Это была сказка, настоящая сказка. Упоительно! До Джека у нее ничего такого и близко не было, а ведь она знала толк в этом деле, еще как знала. Но трахаться — это одно, а трахаться с Джеком — совсем другое. Это она делала не ради внешнего блеска, к которому так стремилась. Раньше-то ты ложилась в постель, потому что хотела что-то получить, или делала это по обязанности, или потому, что он был хорош собой и мил и ждал, что ты ему дашь, — ты и давала… Давать интересным мужчинам было твоей ролью, на то ты и молодая, чтобы давать. Может, ради этого ты и стремилась к блестящей жизни? Чтобы блеск исходил от тебя самой. А чтобы блестеть, надо трахаться — с кем хочешь и когда хочешь. Давать самым лучшим, самым красивым. Любишь трахаться? Еще бы, кто ж не любит.
Но вот она встретила Джека, и с этих пор ей нужен был только он. Теперь ей хотелось не просто трахаться. Ей хотелось трахаться с Джеком. Возникло совсем новое, неизведанное чувство, когда тебя хотят, тобой владеют и когда ты тоже владеешь, тоже хочешь. Теперь она хотела не так, как раньше. Ее научил этому Джек. Она хотела не в данную минуту, не в определенный час или день — она хотела постоянно.
— Мы всегда будем жить в нашем коконе, да?
— Ясное дело, малыш.
— Мы будем заниматься любовью, даже когда тебе стукнет семьдесят пять лет, правда?
— Нет, малыш. До семидесяти пяти я не доживу. Странно еще, что до тридцати трех дожил.
И тут с ней произошла еще одна перемена. Раньше она хотела его, хотела то, что он давал ей, еще и еще, бесконечно; теперь же она только и думала, что может пережить его и что сейчас, в эту минуту, она, быть может, в последний раз обнимает его за шею и кусает его в ухо, и теребит его «петушок» — ведь Джек может встать, одеться и уйти на смерть. И тогда она стала хотеть его еще больше, чем раньше. Она и сама не знала почему. Она, вслед за всеми, называла это любовью, но это была не только любовь, ведь теперь она хотела не просто Джека, а Джека, идущего на смерть. Она хотела целовать и любить человека, который должен умереть. Потому что когда он умрет, то получится, что ты владела тем, что не достанется больше никому.
Но вот пришел Джимми Бьондо и поговорил с ней, и она сказала, что никогда не поверит, что Джек на такое способен. И тем не менее она вытащила сваленные в стенном шкафу газеты и прочла их и не поверила своим глазам: оказывается, Джек только и делал всю жизнь, что убивал, и пытал, и прижигал проституток сигаретами. Ой! Ой! Ой! И тогда она сказала себе, что уйдет от него. И она повторяла это себе весь субботний вечер и всю ночь, даже после того, как он пришел к ней в комнату и они замкнулись в своем шелковом коконе, чтобы убить все плохое, что есть в жизни. Пока они любили друг друга, она забыла, что хотела уйти от него, ведь не уйдешь же от человека, который заставляет тебя забыть все плохое? Но когда все кончилось, она опять вспомнила об этом и думала об этом, когда засыпала рядом с ним и когда проснулась и увидела, что он пьет апельсиновый сок, который он заказал для них обоих; сок, и тосты, и яичницу, и бифштекс для себя. И она вспомнила об этом, пока он ел бифштекс, сидя в голубой пижаме с вышитыми на ней красными лошадьми. Я вижу, как ты в последний раз ешь бифштекс. Я вижу, как ты в последний раз ходишь в пижаме. Она убьет его в своей памяти, и на этом союз «Джек-Брильянт — Мэрион Робертс» прекратит свое существование. Пока, Джекки, будь здоров. Я любила твой «петушок». Классный был «петушок», ох, классный. Но теперь ты для меня мертв. Навсегда. Больше Мэрион Робертс не будет боевой подругой гангстера, марухой бандита. Мэрион Робертс принадлежит себе самой, жить лишь бы раздвигать ноги она не будет. И ради только одного мужчины — тоже не будет. Она не будет жить ради убийств — хватит. Она знает, как хороша жизнь и как трудно сделать жизнь хорошей. Она займется чем-нибудь другим. Можно продолжать танцевать. Найдет способ прожить без гангстера Джекки.
Но тут она задумалась: а что в этом гангстере такого особенного? Почему я связала с ним всю свою жизнь? Почему я не верила, когда мне говорили, кто он такой на самом деле, когда меня предупреждали, что меня могут утопить в реке, пристрелить вместе с ним прямо в постели, что он может изуродовать меня, если застанет с другим? Гангстеры ведь злы и думают только о себе. Почему же она всему этому не верила? Да потому, что она хотела взять от жизни все. Все, что только можно. Самое-самое. Самое лучшее, самое отборное, самое главное, самое непостижимое, самое великое, самое сочное, самое лучшее, самое большое, самое дикое, самое безумное, самое худшее.
Почему Кики хотелось самого худшего? Она что, тоже была преступницей, преступницей в любви? Одного с ним поля ягода, да, Мэрион? Ты же знала, что не уйдешь от него, даже когда говорила, что уходишь. Ты же знала, что ни на кого его не променяешь, даже когда читала про пытки и про убийства, которые были на его совести, — потому что ты знала и другого Джека, Джека в тебе и на тебе. Такого Джека ты принести в жертву не могла.
Ты знала об этом, даже когда утром в отель пришли эти люди и Джек к ним вышел; даже когда он, пока ты еще лежала в наполовину опустевшем коконе, сказал им: «Привет, ребята, как дела? Я сейчас», а тебе, что он выйдет всего на несколько минут и что ему просто надо кое-что уточнить; когда он вышел к ним в коридор, как был в своей голубой пижаме с красными лошадьми и в синем халате с белым поясом и белым брильянтом, вышитым на грудном кармане, — даже тогда ты знала об этом.
Ты встала и пошла в душ, и струя воды обволакивала тебя точно так же, как ты обволакивала его, и ты стояла в этой упоительной духоте после утренней любви, когда вдруг раздались выстрелы: два, четыре, шесть, потом тишина, потом еще три, и еще, и еще, и еще. И ты покрылась льдом в этой духоте, потому что сказала себе (О Господи, прости меня за эти слова), ты сказала себе: «Этот подонок, этот убийца опять кого-то пристрелил».
Впоследствии, когда она начала танцевать, она вспомнила, как смотрела на свои ноги и говорила себе: «Это будут самые знаменитые ножки на Бродвее». И с этой мыслью она танцевала минут пять под журчащую мелодию четырехтактного темпа, название которого, равно как и имени аккомпаниатора, и режиссера, да и название самого мюзикла, она никак не могла запомнить. Черные чулки в сеточку обтягивали ее самые знаменитые на Бродвее ножки. Белое трико обтягивало ее самые знаменитые на Бродвее бедра. Белая, подвязанная на животе блузка обтягивала ее самую знаменитую грудь. А черные лакированные туфельки обхватывали ее самые знаменитые, однако никому пока не известные пятки. Она задумалась над тем, как поведут себя люди, когда узнают, какие у нее знаменитые пятки, и напряглась, чтобы эта мысль вытеснила все остальные. Но ничего не получилось. Не получилось, поскольку в своих мыслях она пыталась вернуться к тому, из-за чего же ее пятки станут со временем такими знаменитыми, и она перестала танцевать и увидела все снова, только на этот раз словно бы со стороны, она наблюдала за собой со стороны и чувствовала, что запуталась в чем-то таком, из чего совершенно невозможно выпутаться. И тогда она посмотрела на аккомпаниатора, потом на режиссера, и, хотя все остальные девушки продолжали танцевать, она решила: упаду. И упала.
Когда Кики пришла в себя, она сидела в гримерной, перед своим зеркалом, за столом, уставленным всевозможной косметикой; на столе, уютно свернувшись, лежал взъерошенный, симпатичный ситцевый котенок с сонной мордочкой, которого Джек в свое время выиграл в тире на Кони-Айленд. В зеркале она увидала Мэдж Конрой, которая сидела рядом с ней, и Хохмача, парня из кордебалета, который, когда Кики упала, помог Мэдж поднять ее и перенести сюда. Оба глядели на нее во все глаза.
— Наконец-то мигнула, — сказал Хохмач.
— Ты как? — спросила Мэдж.
— Пожалуйста, очень тебя прошу, закрой глаза, — сказал Хохмач, — а то ты нас продырявишь своим взглядом.
Зеркало находилось в обрамлении дюжины голых лампочек, они били ей в лицо, то самое, которому предстояло стать таким знаменитым, но которое сейчас незнакомо было даже ей, смотревшей на себя расширившимися зрачками. Почему ты не убегаешь, красотка в ослепительном зеркале? Зачем тебя занесло сюда? Ты что же, до сих пор не знаешь, чего бояться? Думаешь, театр защитит тебя? Или это зеркало?
продекламировал Хохмач.
— Заткнись, — сказала Мэдж. — Принес бы ей лучше выпить.
Когда Хохмач ушел, Мэдж потерла Кики запястья.
— Мэдж, мне надо тебе кое-что рассказать…
— Я так и поняла. Я ведь смотрела, как ты танцевала. Вид у тебя был такой, точно кто-то выкрал у тебя мозги. Уставилась в одну точку.
— Нет, это ужасно, Мэдж, просто ужасно… Ты никогда не поверишь…
Хохмач вернулся с какой-то бутылкой без этикетки. Мэдж схватила бутылку, вынула пробку, понюхала и налила жидкость в стакан. Потом снова заткнула бутылку пробкой, поставила ее перед Кики на стол и сказала Хохмачу:
— А теперь будь так добр, исчезни, а?
— Что это с ней?
— Попробую выяснить, если ты оставишь нас наедине.
— Слушаюсь и повинуюсь.
— Тебе надо репетировать, — сказала Кики, обращаясь к Мэдж.
— Обойдутся без меня. Я этот номер наизусть знаю.
— Это было так ужасно, Мэдж. Ничего страшнее со мной в жизни не бывало, честное слово.
— О чем ты? Что все-таки произошло, ты можешь сказать?
— Не здесь. Может, пойдем куда-нибудь? Не знаю даже, что делать, Мэдж. Честное слово, не знаю.
— Можем пойти ко мне. Только переоденься.
Но Кики с таким трудом, так долго стягивала с себя трико, что чулки в сеточку и блузку решено было не переодевать — Кики надела только юбку и туфли на каждый день. Все же остальные вещи, а также трико и лакированные туфельки она побросала в свою красную кожаную коробку из-под шляп, где обнаружила косметичку и сумочку — ничего больше, выбегая из отеля, она с собой не взяла.
— Я готова, — сказала она Мэдж.
— Купи газету, не пожалеешь, — сказала Кики Мэдж, когда они подошли к газетному киоску на углу Бродвея и Сорок седьмой улицы. Мэдж последовала ее совету, и Кики увидела, как подруга, ахнув, углубилась в чтение. Тут ее внимание привлек старик в сером котелке, с желтоватыми, длинными, как у моржа, усами, в пенсне, в сюртуке с гарденией в петлице, из-под которого выглядывал желтый парчовый жилет с кармашком в виде русалки, откуда через весь живот тянулась цепочка от старинных часов. Перед стариком на складном столике были сложены стопкой карточки, стояла бутылка чернил, а рядом лежало гусиное перо. К передней откидной доске столика пришпилены были листы бумаги с образцами его каллиграфического почерка: традиционные завитушки, вензеля, изящные росчерки, синусоиды и овалы.
— Надо полагать, юная леди подвизается в шоу-бизнесе? — сделал предположение старик, разглядывая Кики из-под пенсне.
— Вы угадали.
— Для бездарной красотки нет места надежней, мисс.
— С чего это вы взяли, что я бездарна, интересно знать?
— В любом другом месте вы бы погибли.
— К вашему сведению, я из шоу-бизнеса ухожу.
— В таком случае я вам не завидую.
— А вам-то какое дело?!
— Простите, что позволил себе по отношению к вам вольность, но вы ассоциируетесь у меня с птицей, раненной в сердце, в мозг и между ног. А мы в Обществе Одюбона[41] делаем все, чтобы помочь раненым птицам. Вот моя визитная карточка.
— Между прочим, я подруга Джека-Брильянта. Это имя вам что-нибудь говорит?
— В самом деле?.. Простите, не знал… — И старик забрал у Кики свою карточку и вручил ей другую. — Джек-Брильянт — это то, что нужно. За ним вы как за каменной стеной. Коль скоро вы исполняете роль в уморительной трагедии Джека-Брильянта, вам, моя дорогая, бояться нечего.
Кики взглянула на карточку и обнаружила там всю историю своего бесстыдного, рабского, атласно-лакированного увлечения, начертанную с каллиграфическим изыском старых времен и выраженную всего в одной фразе: В ВОЛШЕБНОМ ЦАРСТВЕ НЕТ ДОБРА И ЗЛА. Когда она снова подняла на старика глаза, тот уже заворачивал за угол со складным столиком под мышкой.
Заглянув Мэдж через плечо, Кики прочла газетный заголовок: ПЯТЬ ПУЛЬ ВЫПУЩЕНЫ В ДЖЕКА-БРИЛЬЯНТА В ОТЕЛЕ НА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЙ УЛИЦЕ.
— Я была там, — сказала она Мэдж.
— Не ты же в него стреляла?
— Что ты, Мэдж! Я люблю его.
— При чем тут любовь? Пошли, нечего тебе по улицам разгуливать.
Они взяли такси, приехали к Мэдж, Кики выпила что-то крепкое, очень крепкое — и разрыдалась. Тогда Мэдж взяла ее за руку: хотя они дружили давно, за руку Мэдж не брала ее ни разу. Оттого, что Мэдж никогда не обращалась с ней так ласково, никогда не касалась ее ладони кончиками пальцев, Кики расчувствовалась и в конце концов рассказала подруге, как стояла под душем и как услышала выстрелы. Она подумала тогда, что кто-то может войти в ванную и застрелить ее. И она упадет в ванну, и ее кровь, вместе с водой, выльется в водосток. Не исключено, что застрелит ее сам Джек. Как она могла подумать такое про Джека?
Тут она услышала топот ног в коридоре и сказала себе: «Не может быть, чтобы Джек убежал и бросил меня», после чего накинула свой розовый халатик и побежала в соседний номер, который занимал Джек. Дверь в комнату была открыта, Джек неподвижно лежал на полу с остановившимся взглядом. «Джекки, тебя убили!» — «Нет, я жив, помоги мне подняться», — сказал он. Сказал нежно, ласково, как не говорил никогда, и она обхватила его за спину и приподняла его, а он положил одну руку на живот, а другую на грудь, чтобы остановить кровь в тех местах, куда попали пули. Кровь стекала у него по лицу и лилась на пижаму, на его голубую пижаму, и крови натекло столько, что не было больше никаких красных лошадей.
«Дай виски», — сказал ей Джек, когда она усадила его на кровать, и она посмотрела по сторонам, но виски не нашла, и тогда Джек сказал: «В ванной», и, когда она принесла виски, он сказал: «В рот», и она отерла кровь у него с губ и влила ему в рот виски. Слишком много. Он задохнулся и закашлялся, и из дырочки в груди, их было несколько, брызнул фонтанчик свежей крови, брызнул и побежал, выталкиваемый насосом сердца, ему по пальцам.
«Позови графа, — сказал он. — Через коридор». И она постучала графу, стучала так долго, что отбила себе все пальцы, и граф вошел в номер Джека, и тогда Джек ей сказал: «Убирайся отсюда к чертовой матери, и не возвращайся, и не признавайся, что была здесь, не то конец». И Кики кивнула, но не поняла и сейчас спросила у Мэдж: «В каком смысле «конец»? Что в театре играть не дадут?» Но Мэдж сказала: «Дальше», и она стала рассказывать, что было дальше. Граф, когда она уходила, вызвал врача, а Джека перетащил в другой номер, в конце коридора, потому что Джек сказал, что убийцы могут вернуться — проверить, сделано ли дело до конца. И тогда Кики, как была в розовом халатике, попятилась обратно к себе, а в это время граф тащил Джека по коридору, и Джек скрючился в три погибели, и, когда дверь за ними закрылась, Кики решила, что пойдет в театр и будет вести себя так, словно ничего не произошло. И это у нее получалось, прекрасно получалось, правда ведь? Все шло хорошо, даже очень хорошо, пока, танцуя, она не увидела, как все было. Вернее, не все, а только фонтанчик крови, вроде того, который брызнул из груди Джека, когда она влила ему в рот слишком много виски. И вот тогда-то она и решила, что упадет.
Из газеты Мэдж узнала, что через несколько минут после того, как раздались выстрелы, из отеля выбежали два бандита, они сели в поджидавшую их машину с открытой дверцей, включенным мотором и номерами Нью-Джерси; сели и умчались в неизвестном направлении. Эти люди, ужасные люди, выпустили в Джека пять пуль: две в грудь, одну в живот, одну в бедро и одну в лоб, и врач сказал, что с такими ранами шансов нет никаких. В газете, правда, ничего не говорилось о миниатюрной красотке, единственной свидетельнице, но Кики понимала, что со временем заинтересуются и ею.
Сидя в платяном шкафу, она уловила запах нафталина и подумала о женитьбе, ведь только женатые нуждаются в нафталине. Только выйдя замуж, Кики бы хранила старые вещи и беспокоилась, как бы их не поела моль. Старые вещи? Она засовывала их куда-нибудь подальше и покупала новые — пусть себе моль резвится. Кики никогда не представляла себя в роли жены, хотя они с Джеком говорили об этом постоянно. Вернее, говорила она, а Джек старался сменить тему.
«Когда-нибудь я женюсь на тебе, малыш», — сказал он ей однажды, однако она ему не поверила, да и замуж ей не больно-то и хотелось. Кики стирает? Кики выбивает ковры? Кики стряпает? Смех, да и только.
Когда в дверь постучали во второй раз, буквально через несколько секунд после того, как Мэдж велела ей спрятаться в спальне (а она-то уже сидела в платяном шкафу под ондатровой шубкой и вдыхала запах нафталина), она услышала, как Мэдж говорит кому-то: «Какого черта вас сюда принесло?! Вы не имеете права!» Но они не ушли. Кики слышала, как они ходят по комнатам, как подошли вплотную к дверцам шкафа, и старалась не дышать, чтобы даже моль не подозревала о ее присутствии.
Кто эти люди — вот что хотелось знать Кики в первую очередь. Они ищут меня? И в этот момент ей в лицо ударил свет фонаря, ондатровая шубка съехала под ноги, чья-то рука схватила ее, и на нее уставились два мордоворота. «Уходите, — сказала она. — Я вас не знаю». И она закрыла лицо платьем Мэдж. Она слышала, как Мэдж говорит: «Да я понятия не имела, что она замешана… Разумеется, я бы никогда не привела ее к себе домой, если б знала, что она замешана в этой ужасной истории. Мне такая реклама ни к чему».
Однако Мэдж тоже попала в газеты. Ее сфотографировали сидящей в кресле, нога на ногу.
Джек не умер. Он стал еще более знаменит, чем раньше. И «Ньюс», и «Миррор» только о нем и писали. Кроме того, «Ньюс» поместила мемуары Кики под названием: «Из кордебалета Зигфелда — на колени к Джеку-Брильянту». Она и Джек стали Пирамом и Фисбой, и целый месяц только о них и говорили. Буквально за одну ночь Кики обрела громкую славу кинозвезды, и во всех газетах на первой полосе красовалось ее обворожительное личико (с капризно надутой губкой — в полицейском участке).
Джека отвезли в больницу, и когда он пришел в себя, то попросил, чтобы его перевели в палату, где умер Ротстайн. Некоторым совпадениям (и в Ротстайна, и в Джека стреляли в отеле; и тот, и другой держал в тайне имена заговорщиков; и тот, и другой поплатился из-за денег), а также тому обстоятельству, что Джек в свое время работал на Ротстайна, пресса уделила немало внимания. По тому, как часто звонили в больницу справиться о здоровье раненого, по регулярным медицинским сводкам в газетах можно было подумать, что жертвой нападения бандитов стал сам губернатор штата. Однако администрация больницы была вовсе не в восторге от того, что больница находится в центре внимания; кроме того, оставался открытым вопрос о том, кто заплатит за лечение, — но вот как-то утром курьер доставил три с половиной тысячи — в основном пятидесяти- и двадцатидолларовыми смятыми купюрами — и записку: «Обеспечьте Джеку-Брильянту самый лучший уход». Позаботился о Джеке Оуни Бешеный.
Разумеется, Джек так и не сказал, кто в него стрелял. «Как я могу опознать людей, которых не знаю? — заявил он Дивейну. — Я к ним не присматривался». В любом случае предполагаемые убийцы были фигурами нейтральными, не личными врагами Джека и не людьми из окружения Бьондо или Лучиано (а также не подручными Голландца Шульца, которому в те годы приписывали большинство преступлений). Иначе бы Джек их не впустил.
В их задачу входило забрать у Джека деньги Чарли Счастливчика, однако Джек отдавать деньги отказался, заявив, что Лучано о своей роли в этой сделке солгал. В этой ситуации Джек не только совершил тактическую ошибку, но и, как всегда, полез на рожон. А инструкция у его «гостей» была проще некуда: либо забрать все деньги, либо убить.
Когда они достали пистолеты, Джек сидел на кровати. Он бросился на них, схватив с кровати подушку, и так яростно, так злобно стал ею размахивать, что, хотя оба убийцы разрядили в него свои пистолеты, подушка отвлекла их внимание и сбила прицел, поэтому из двенадцати пуль в цель попало только пять.
Но ведь и пять — тоже немало. И убийцы удалились, посчитав дело сделанным.
Граф позвонил мне сказать, что Джек, прежде чем потерять сознание, вспомнил про меня. «Пусть Маркус, — сказал он графу, — позаботится об Алисе, пусть проследит, чтоб эти говноеды-фермеры ее не облапошили». А потом из больницы мне позвонила сама Алиса и сказала, что Джек хочет меня видеть; я приехал, и оказалось, что он хочет составить завещание: десять тысяч (по секрету от всех) — Кики, сумма чисто символическая, все остальное — Алисе. Казалось бы, распределение говорит само за себя: Алиса — вот кто настоящая любовь. Но даже когда Джек сам разъяснял свои поступки, понять его было не так-то просто. Деньги были всего лишь мерой его вины и чувства долга, этой неразлучной парочки, а никак не ответом на вечно мучивший его вопрос.
Джека я застал в хорошем настроении; его кровать стояла у окна, и до него доносился городской шум: рев болельщиков, идущих из Мэдисон-Сквер-Гарден после бокса; визг тормозов и автомобильные гудки с Бродвея, сирены, колокола, вопли и крики города, который своей «джекофонией» стремился утешить Джека — других утешений в течение ближайших двух-трех месяцев у него не предвиделось, ибо организм Джека-Брильянта в настоящий момент играл в пятнашки с рубцами, абсцессами и воспалением легких, которые от природы были у него толще оберточной бумаги.
Письма, адресованные Джеку, доставлялись в больницу целыми мешками, в первые недели пришло несколько сот писем, в дальнейшем число это несколько сократилось, однако меньше двадцати пяти в день на протяжении месяца не было ни разу. Авторы очень многих писем делились с Джеком душещипательными историями из своей жизни и обращались к нему со слезными просьбами составить завещание в их пользу. Второе место занимали письма с пожеланиями скорейшего выздоровления, а третье — с проклятиями в его адрес: «подлая собака», «грязный подонок» — таких, впрочем, было совсем немного. Женщины обращались к нему по-матерински, прощали все грехи, а бывало, теряли даже над собой контроль: «Пожалуйста, приезжай ко мне домой, как только встанешь с постели, и я тебя так покатаю, что ты про все болезни забудешь. В первый раз ты сможешь взять меня на обеденном столе, потом — в ванной, в нашем новом зеленом кресле, а в третий раз (я знаю, ты сможешь овладеть мною трижды) — на нашем с мужем супружеском ложе».
«Будь добр, когда тебе станет лучше, пожалуйста, приезжай и утопи наших шестерых котят, — писала другая корреспондентка. — Мой муж обанкротился, и мы не можем кормить лишние шесть ртов — не на детях же экономить. Я ужасная трусиха и убить их сама не решаюсь, а ты, я знаю, такой сильный, ты не откажешь…»
«Я разработал план, как вывести букмекера, у которого я играю, на чистую воду, — писал посетитель ипподрома. — Но для этого мне, сам понимаешь, понадобится твоя защита — надеюсь, ты мне не откажешь и мы будем действовать сообща».
«Дорогой мистер Брильянт, — писала еще одна женщина, — я всю жизнь ради своего сыночка спину гну. А он у меня — хуже некуда. Хоть бы помер поскорей. Сделай доброе дело — пристрели ты его ради меня. Я заплачу сколько скажешь — у меня целых пятьдесят пять долларов отложено. Будет ему наука: мать его родила, всю жизнь ради него вкалывает, а он… Зовут его Томми».
«Уважаемый сэр, — говорилось в одном письме. — Из газет я узнал, что Вы — профессиональный убийца, и решил просить Вас помочь мне уйти из жизни. Полагаю, что к человеку Вашей профессии обращаются с подобными просьбами многие из тех, для кого земное существование стало непереносимым. Мне бы хотелось умереть, лежа в растопленном жиру слабо зажаренного ягненка, в своей мраморной ванне. Лягу я так, чтобы нижняя часть туловища была на поверхности, поэтому Вы будете иметь возможность стрелять мне в анус мелкокалиберными пулями с интервалом в тридцать секунд, пока я не скончаюсь».
Одну посылку перехватила полиция, решив, что кто-то задался целью осуществить одну из многочисленных угроз прикончить Джека в больнице. Однако, как выяснилось, отправила эту посылку восьмилетняя школьница из Рединга, штат Пенсильвания; она послала Джеку унцию святого елея из усыпальницы святой Анны Бопрейской.
«Я прочла, что в мистера Брильянта стреляли и что у него парализована рука, а меня в школе всегда учили помогать обездоленным», — заявила она в полиции.
«Ишь ты, пигалица! — сказал Джек. — Это я-то обездоленный?!»
На улице, под окнами больницы, нередко собирались поклонники Джека. Из проезжавшего мимо туристического автобуса раздавался голос гида: «А справа от вас, друзья, — больница, где в настоящий момент умирает знаменитый еврейский гангстер Джек-Брильянт», и туристы начинали вертеть головами, но, сколько бы они ни вытягивали шеи, им все равно никогда не увидеть, как дрожит у «еврейского гангстера» во сне губа, и как в каштановой шевелюре завелось несколько седых волос, и как под глазами набухли мешки сурового жизненного опыта, и как торчат у него уши, и как между глаз, прямо над носом пролегла у него борозда треволнений; им никогда не увидеть этот нос: крючковатый, греческий, а не еврейский, и не как у Барримора,[42] — вполне приличный нос, который Джеку удалось сохранить в целости и сохранности и который теперь, похрапывая, выпускал из ноздрей воздух. Джек похудел на двенадцать фунтов и весил теперь всего сто сорок вместо обычных ста пятидесяти двух, рост же у него остался прежним — пять футов и десять с половиной дюймов. Я сидел у его кровати, а в кармане у меня лежало готовое завещание, которое я принес ему на подпись. Как и все американцы, он громко сопел во сне.
Пока Джек спал, я обнаружил у него на тумбочке, под молитвенником, «символ веры», который показался мне не менее случайным, чем наше с ним увлечение Рабле. И тут я лишний раз убедился, что нас с ним что-то роднит, что над нашими отношениями витает некий дух. Вот что я прочел в этом «символе веры»:
«Ты нанес огромный вред этой земле, расправляясь с Божьими созданиями без Его соизволения; ты не только убил и сожрал живность лесную и полевую — но ты поднял руку на человека, созданного по образу и подобию Божьему, за что заслуживаешь виселицы как опаснейший вор и убийца; все взывают ко мне, ищут от тебя защиты. Но я, Братец Волк, помирю тебя с ними, я добьюсь того, чтобы жители этого города содержали тебя до конца дней твоих, дабы ты не испытывал более голода, — ибо я-то знаю: весь этот вред ты нанес, только чтобы насытиться…»[43]
Эти строки как нельзя лучше согласовывались с моим тайным замыслом забыть Чарли Нортрепа точно так же, как забыли его остальные. Его имя сошло с первой полосы, превратилось в придаточное предложение при главном — Джеке и его великолепной истории. Спасибо, Чарли, что уделил нам столько времени. В самом деле, что за сценарий без трупа, да еще обезглавленного и сожженного дотла? Прости, Чарли, но сейчас мы должны вознести Господу молитву за Джека.
Помню, как тогда у меня мелькнула мысль, что, может, было бы лучше, если б Джек вообще не проснулся. Помню и то, как он, проснувшись, лежит перебинтованный, точно мумия, с ног до головы и во все глаза на меня смотрит.
— А, Маркус, — сказал он, — приятно проснуться и увидеть друга, а не полицейскую ищейку. Как прибор? Не жалуешься?
— Стоит по стойке «смирно», — ответил я.
Джек рассмеялся, но лицо у него тут же скривилось от боли.
— Мне снилось, что я разговариваю с Богом, — сказал он. — Я не шучу.
— Угу.
— Почему, черт возьми, я не умер? Ты это как понимаешь?
— Убийцы стрелять не умеют? Или ты еще не готов к смерти?
— Нет, это потому, что на меня сошла Божья Благодать.
— Вот как? Тебе что, сам Господь об этом сказал?
— Я в этом убежден. Раньше я думал, что в двадцать пятом мне просто повезло. Потом, когда Оги на тот свет отправили, а меня не удалось, я подумал, что все дело в том, что у меня богатырское здоровье. А теперь я знаю: выжил я только потому, что Господь не хочет, чтобы я умирал.
Он полулежал в постели, перед ним, на белом столике, был раскрыт молитвенник в черном переплете, а в головах, на спинке висели четки — блестящие черные бусинки на белом фоне кровати. Белое и черное. Интересно, а сам Джек ощущал этот контраст? Уверен, он сам его создал.
— Ты заболел святостью.
— Нет, не в этом дело.
— Подхватил эту болезнь точно так же, как собаки подхватывают блох. С теми, кого хотели убить, это случается. Не зря же, состарившись, диктаторы сближаются с церковью. Это что-то вроде инвазии. Осмотрись вокруг.
Над кроватью Алиса повесила распятье, а на подоконник поставила статуэтку Мадонны. В палате уже перебывало несколько священников; первый, никому не известный, внимательно выслушал исповедь Джека и поинтересовался, кто в него стрелял. Даже находясь в полубреду, Джек распознал в «святом отце» подосланного Дивейном осведомителя. Следующим священником был друг Алисы из Балтимора; этот отказался назвать газетчикам свое имя, утешил Джека, сквозь пелену снотворного благословил его, после чего сообщил прессе: «Не задавайте мне вопросов об этом несчастном страдальце. Я все равно ничего вам не скажу». А затем явился добрейший отец Скелли из Кейро; благодаря Джеку под сводами его храма играла теперь божественная музыка.
— Господь не забудет, что ты дал нам новый орган, — сказал воскресающему Джеку святой отец.
— Даст ли нам Господь новый орган, когда наш выйдет из строя, вот в чем вопрос, — отозвался Джек.
Ему Джек исповедовался, лежа между двух букетов роз, которые Алиса меняла два раза в неделю, пока Джек не сказал, что в палате пахнет, как на поминках,[44] и тогда розы она заменила геранью в горшках, а на тумбочку у постели поставила искусственную розу в вазе.
— А я-то думал, ты со всем этим завязал, — сказал я. — Думал, у тебя теперь другие заботы.
— А что, по-твоему, мне делать, когда в меня выпускают пять пуль, а я не умираю?! Поневоле начинаешь думать, что неспроста меня жить оставили.
— Оставили на десерт, да? Для меня это классика, Джек. Стоит изрешетить человека пулями — и он становится святым.
— А ты со своими воскресными завтраками? Молчал бы уж, папа римский!
— Не папа римский, а демократ из Олбани. Ничего не поделаешь, таковы условия игры.
— Ты, значит, демократ, а я заболел святостью, так? Что ж, против такой болезни я не против.
— То-то и видно: исповеди, молитвы, попы. Вот что бывает, когда сам в себя стреляешь.
— Не понял.
— Я сразу сообразил, что ты все это сам подстроил.
— Что я подстроил?!
— Ну, подумай сам: как все это могло произойти без твоего ведома? Вы разговаривали без свидетелей, ты знал, кто они. Хотя сам я не гангстер, но прекрасно знаю, как используются такого рода посредники. У тебя ведь и в мыслях не было куда-нибудь эти деньги вкладывать. Ты получил именно то, что хотел. Я преувеличиваю?
— Я смотрю, у тебя буйная фантазия, дружище. Теперь понятно, почему ты одерживаешь в суде победу за победой.
Но когда он поднял на меня глаза, борозда треволнений превратилась в знак вопроса. Он провел — не без удовольствия? — кончиками пальцев по своей перебинтованной груди и воззрился на меня, всем своим видом словно бы говоря: «Может же прийти в голову такое?! Джек-Брильянт подстроил покушение на самого себя? Какая нелепость».
Он провел пальцами по четкам, висевшим на спинке кровати, над его правым плечом, словно это были не четки, а клавиши музыкального инструмента, исполнявшего ту музыку, которую он хотел слышать, — органную. Новый орган в церкви Скелли. Никаких слов, только одна музыка. Такую музыку исполняют во время Благословения, сразу после торжественной мессы. Впрочем, слова есть. Старинные слова. «Tantum Ergo». Латынь никогда не забываешь — вот только что она значит?! Tantum ergo sacramentum, veneremur cernui; et antiquem documentam, Novo cedat ritui.[45]
Мост.
Какой-то свет впереди.
Что-то с ним происходило — теперь Джек это знал точно.
— Я хочу, чтобы ты замолвил за меня словечко, — сказал мне Джек. Он оправился после моей дерзости и теперь восстанавливал отношения «клиент — юрист», пытаясь поставить меня на место. — Я хочу, чтобы ты поговорил кое с кем из влиятельных людей. С парочкой судей и фараонов, с двумя-тремя бизнесменами и составил себе мнение о том, как они мое положение оценивают. Фогарти тоже этим занимается, но не с этими же акулами ему разговаривать. Проведут в два счета. Как младенца. Я-то с этими ублюдками всегда поддерживал личный контакт, посылал им виски, давал деньги на их предвыборную кампанию, да и на лапу тоже давал. Вся эта шпана передо мной в долгу, но газеты сейчас вокруг меня такой шум подняли, что боюсь, не испугались ли они…
— «Простите, ваша честь, вы и теперь не откажетесь от пачки «зеленых» в благодарность за поддержку бутлегера и вымогателя, который к тому же отличается удивительным умением прятать своих конкурентов так, что их невозможно найти?» Я так должен сформулировать свой вопрос?
— Формулируй, как хочешь, Маркус. Это тебе решать. Меня им представлять не надо. Если они готовы сотрудничать — хорошо, если нет — обойдусь без них. Хотят они или нет, а у Джека-Брильянта в Катскилле большое будущее.
— А тебе не кажется, что для начала тебе бы следовало образумиться?
— Ты не понимаешь, Маркус. Если правильно себя повести, можно ведь в Катскилле целую империю создать. Уже сейчас. Такую же, как Капоне создал в Сисеро. Не спорю, дело это не простое, ну и что с того? Зато если сейчас притормозить, за меня это дело сделают другие, понял? Да и время поджимает. Сейчас итальяшки пойдут на меня войной.
— По-твоему, они в Катскилл не доберутся?
— Доберутся. Конечно, доберутся. Но там-то я буду во всеоружии. Это как-никак моя территория.
Я часто размышлял над тем, была ли жизнь Джека трагической, комической, трагикомической или же просто путаной, какой попало. Должен сознаться, что в то время я больше склонялся к последнему варианту. И то сказать: в корне меняет всю свою жизнь, как будто она только что началась, мечтает о создании гигантской империи. Для него это был поворот на сто восемьдесят градусов, и мне казалось, что поступает он безрассудно, — другие, впрочем, сочли бы этот шаг попросту нелепым. Но каким бы этот шаг ни был, свидетельствовал он — при том, с какой скоростью Джек собирался осуществить свои планы, — что находится он во власти навязчивой идеи.
Весь разговор о Катскилле можно было бы объяснить ненасытной алчностью Джека, если бы не одна вещь, которую он мне сообщил. Но сначала вернемся к эпизоду 1928 года, когда Джека и его людей застали с поличным в двух роскошных офисах на четырнадцатом и пятнадцатом этажах Парамаунт-Билдинг, прямо на Таймс-сквер. Недурное местечко. И высота — тоже. «Я — птица высокого полета», — пошутил тогда Джек-домушник.
Вот и теперь Джек подмигнул мне, нежно погладил свою забинтованную грудь — это доставляло ему какое-то особенное, чувственное удовольствие — и сказал:
— Признавайся, Маркус, кто еще из твоих друзей коллекционирует горы?
В общей сложности я был в Катскилле раз десять — двенадцать — как правило, очень недолго и по делам Джека. Толком я город так и не знаю — в этом никогда не было необходимости. Катскилл — довольно симпатичный городок, построенный на западном берегу Гудзона, примерно в ста милях к северу от клуба «Высший класс». Генри Гудзон пристал в этом месте к берегу, чтобы торговать с индейцами, а затем — точно так же, как и Джек, — двинулся вверх по реке, в Олбани. В 1931 году в городке было тысяч пять жителей, имелась главная улица, которая называлась «Главная улица», а также Катскиллский национальный банк, Катскиллский сберегательный банк, Катскиллский магазин скобяных изделий и так далее. Общественная жизнь била ключом в НОЧе,[46] в масонском храме, в Ложе Ревекки, в Американском легионе,[47] в АУРе,[48] а также в клубах: «Женский прогрессивный», «Белая обитель» и «Олень». «Менестрели», исполнители негритянских мелодий, пользовались в Катскилле неизменным успехом, а заезжие театральные труппы играли спектакли на сцене местной оперы Брукс-опера-хаус. В местном еженедельнике в конце 1931 года печатался новый роман Кервуда, который Джек с удовольствием бы прочел, не лежи он в больнице за сотни миль отсюда, а в местной газете печаталась нескончаемая история о том, чем занимался Джек вместо того, чтобы читать Кервуда.
Катскилл был (и остается по сей день) столицей округа Грин, и неподалеку от Главной улицы находилось четырехэтажное здание окружной тюрьмы, где в те дни самым именитым заключенным считался Бычок Файнстайн. За время моей работы на Джека появились в тюрьме и другие звезды преступного мира.
Торговая палата провозглашала городок «Воротами в Катскиллские горы», к катскиллской пристани приставали пароходы с туристами, которых знакомили со старинными голландскими обычаями — если, разумеется, обычаи эти представляли коммерческий интерес. Уоррен ван Десен, голландец по происхождению, с которым мы вместе учились в юридическом колледже, однажды поводил меня по городу и показал, среди прочих достопримечательностей, дом Томаса Коула на Спринг-стрит. Коул был основоположником «гудзонской» школы живописи XIX века, и одну его картину, «Закованный Прометей», классический пейзаж, я запомнил особенно хорошо, поскольку Прометей Коула напомнил мне Джека. На холсте был запечатлен великан в набедренной повязке и с развевающейся (излучающей «огненную материю», не иначе) бородой, который терпеливо ждет, когда вновь прилетит орел и с новыми силами вопьется ему в печень.
Чтобы выполнить поручение, которое дал мне Джек, я первым делом позвонил ван Десену, члену местного отделения республиканской партии. В свое время, когда мы с ним только начинали практиковать, Десен — в Катскилле, я — в Олбани, я порекомендовал его одному человеку, который оказался весьма выгодным клиентом, и Уоррен многие годы пытался отплатить мне услугой за услугу. И вот теперь я решил дать ему этот шанс и напросился в ресторан. Обедали мы в обществе местных джентльменов с увесистыми цепочками от часов на еще более увесистых животах. Уоррен, еще совсем молодой человек, за годы, что мы не виделись, также обзавелся солидным бюргерским брюшком, и, прогуливаясь с ним по Главной улице, я ощутил себя частью откормленной, самодовольной Америки времен Великой депрессии. Когда мы встретились, был солнечный осенний день; дышалось легко — настолько, что я с легкостью задал первый, самый тяжелый вопрос:
— И что же думают в городе о Джеке-Брильянте?
— Что он герой, представь себе, — ответил Уоррен. — Но герой, которого они боятся, который, будь на то их воля, должен жить подальше отсюда.
— А тебе тоже кажется, что он герой?
— Ты же спросил про город. Я-то считаю, что он послан нам в наказание за грехи наших предков, за привилегии Вест-Индской компании. Возможно, впрочем, во мне говорит моя больная голландская совесть.
— А сам ты с Джеком знаком?
— Я часто видел его в наших лучших питейных заведениях и придорожных кабачках. Кроме того, как и все жители города, я специально проходил мимо вон той маленькой парикмахерской на противоположной стороне улицы, куда Джек и его дружки подкатывали на машине ровно в одиннадцать утра. Они всегда приезжали в одиннадцать — бритье, стрижка, мытье головы, горячие полотенца, чистка обуви, а бывало, и маникюр.
— Каждый день?
— Джек-Брильянт не лишен недостатков, но в том, что он не следит за своей внешностью, его не обвинишь.
— И это все, что ты про него знаешь?! А еще политик называется!
Уоррен окинул меня долгим, спокойным взглядом, который означал, что с ним говорить о взятках, которые давал Джек, не имеет смысла: он в этой купле-продаже не участвовал и, кто участвовал, не знает.
— Все эти городские сплетни мне известны, — уклончиво сказал он. — Их все знают. Джек — самая большая местная знаменитость со времен Рип Ван Винкля. Я и жену его знаю — видел. Алиса. Недурна собой. Не так давно, кстати, встретил ее в кинотеатре «Содружество». Там фильмы меняются каждые два дня, и она смотрит все подряд. Всем она нравится, никто только не понимает, почему она не уходит от Брильянта. Впрочем, симпатии вызывает и он — тебя, к примеру, он устраивает.
— Меня он устраивает как клиент.
— Рассказывай. А увеселительная поездка в Европу? Твоя фотография красовалась даже в катскиллской газете, представляешь?
— Как-нибудь, когда сам во всем разберусь, я расскажу тебе об этом путешествии. Пока же меня интересует только одно: что думает о Джеке этот город?
— Зачем тебе?
— В чисто познавательных целях. Чтобы лучше понять, что собой представляет уголок земли, где и я иногда могу поживиться.
Уоррен посмотрел на меня, и его плоское голландское лицо показалось мне таким же желтым, как и его волосы. Он улыбался — ври, дескать, да не завирайся. Мы с ним давно научились читать выражение лиц друг друга, с тех пор, когда наши лица что-то еще выражали. Мы оба владели искусством простодушного смеха и презрительной гримасы, поджатых губ и ехидной улыбочки.
— Теперь я понял. Это он, — сказал Уоррен. — Он хочет знать, переменился ли город, как мы относимся к его новым проделкам. Вот что его беспокоит, да?
— О чем ты?
— Ладно, Маркус, не хочешь играть в открытую — не играй. Пошли, я тебе кое-что покажу.
И Уоррен ван Десен устроил мне экскурсию по памятным местам Джека-Брильянта: вот гараж, который использовали под склад братья Клементе, пока Джек не спугнул их из пивного бизнеса. Вон на той улице находился склад агента по продаже безалкогольных напитков — этот склад тоже достался Джеку. Для меня все это было новостью. А впрочем, если уж задался целью монополизировать рынок, монополизируй все без разбора — другого пути нет.
Затем Уоррен завернул в клуб «Олень» и подвел меня к стойке. Я заказал стакан минеральной воды, Уоррен — пива, после чего он показал мне на бармена, которому можно было дать и двадцать восемь, и сорок пять лет; у него была мускулистая шея, большие, загнутые уши и хохолок на темени. Звали бармена Фрэнк Дюбуа, и Уоррен сказал, что человек он абсолютно неподкупный, прямой потомок гугенотов и первоклассный бармен.
— Я хотел рассказать Маркусу о том, как тебе нанесли визит мальчики Брильянта, — сказал ему Уоррен, — но у тебя наверняка получится лучше.
Готовясь поведать свою историю в четырехсотый раз, Дюбуа набрал полную грудь воздуха и начал:
— Входят они, значит, в бар, заходят за стойку, вот сюда, откручивают пивной кран и выкатывают бочку за дверь. «Вы что?! — говорю им. — Вы что делаете?» Тогда один из них ткнул мне в лицо пистолетом и говорит: «А вы, — говорит, — плохим пивом торгуете, мы вам утром хорошее, канадское завезем». — «Спасибо, — говорю, — только как быть сегодня вечером? Сегодня-то что ребята пить будут?» — «Это — не будут», — говорит один из них и стреляет в другую бочку, ту, что осталась. Раньше я их ни разу не видел — не видел и видеть не хочу. Потом еще двое зашли с другого конца и давай палить по бочкам, что в углу стоят. Нам с Питером Гресселом пришлось потом полдня пол тереть — столько пива разлилось. Жуть!
— А того, кто вам в лицо дулом пистолета ткнул, вы знаете? — спросил я.
— Еще бы не знать. Джо Фогарти. Они его Лихачом зовут. Нервный такой. Он в этом городе давно. Я его часто в банде Брильянта видал.
— Когда все это было?
— В прошлую пятницу, часов в одиннадцать вечера. Пришлось закрываться и домой идти. Пива-то не осталось. Да и посетителей тоже — разбежались все до одного.
— А пиво, которое сейчас Уоррен пьет, то что надо?
— Это — что надо, могу поручиться, браток. Кто ж хочет, чтоб в тебя пушкой тыкали? Здесь уважают мир и покой. С Джеком-Брильянтом никто связываться не станет, а он ведь член этого клуба. До той пятницы все шло хорошо, он даже взносы платил, все были им довольны… Уж не знаю, как на это другие члены клуба посмотрят…
Хорошенькое дело. Если Джек позволяет своим людям угрожать пистолетами в собственном клубе, то в каком же клубе можно чувствовать себя в безопасности? Дюбуа прошел в конец стойки, и Уоррен спокойно сказал:
— Многие считают такого рода проделки неприемлемыми, Маркус.
— Что значит «считают неприемлемыми»?
— А ты подумай.
— Создадут «комитеты бдительности», да?
— Возможно, хотя и маловероятно — не те это люди. Да и не созрели они еще для этого.
— В каком смысле «не те»?
— Все тебе расскажи. Но они, в отличие от Фрэнка, за себя постоять могут.
— Ты все это к тому, что против Джека зреет недовольство — смутное, скрытое, еще никак не оформленное. Люди думают, чем ответить Джеку, да?
— Не такое уж это недовольство скрытое. И не только думают.
— Уоррен, ты рассказываешь мне далеко не все. Я-то рассчитывал на твою прямоту. Какой прок во всех этих загадках, черт побери?
— А какой прок в твоем Джеке-Брильянте, черт побери?
Над этим вопросом я бился уже давно, с самого начала. Судя по выражению лица Уоррена ван Десена, он ответ на этот вопрос знал, а вот я не узнаю никогда. Ван Десен ошибался.
Когда полиция обыскивала дом Джека незадолго до его смерти, кто-то подобрал с пола кусок штукатурки, обклеенной с одной стороны старыми полосатыми тиковыми обоями. На обоях было проставлено около тридцати значков, которые полиция сочла кодовой нумерацией поставок спиртного, и этот кусок штукатурки сохранила вместе с зашифрованными записями и картотекой с именами клиентов и посредников — как в самих Соединенных Штатах, так и еще в пяти-шести странах.
Про штукатурку я спросил Алису незадолго до того, как ее убили, — штукатурка оказалась среди вещей, которые, благодаря моему вмешательству, ей вернули после смерти Джека. Увидев ее, она негромко рассмеялась и сказала, что значки эти нанесла она сама в первые дни после свадьбы и что проводили они с Джеком эти дни в Атлантик-Сити, в отеле; номер они покидали, только чтобы поесть, и совокупились за эти дни двадцать пять раз. После первых пяти, рассказывала Алиса, она поняла, что это только начало, и стала вести счет на стене, возле кровати. А когда они уезжали, Джек взял из машины монтировку и выломал кусок штукатурки с имевшимися на ней зарубками. Хранилась штукатурка у них в комоде, где ее полиция и обнаружила. Алиса заставила Джека дать администратору гостиницы двадцать пять долларов за сломанную стену. Доллар за каждую зарубку. Проститутке он бы заплатил вдвое больше.
Я вспомнил слова Уоррена ван Десена о том, что в Катскилле не понимали, почему Алиса не уходит от Джека. На это у нее были свои основания. Ее память походила на эти зарубки. Она нежно любила этого человека, отдавала ему всю себя, и никто другой был ей не нужен. Любила она не только его самого, но и то, как она его любила, то, как это выглядело со стороны. Сидя после «Монтичелло» у его изголовья, нашептывая ему ласковые слова, в то время как репортеры жадно приникли к дверям, а медсестры и санитары шушукались с ищейками из бульварных газет, она набрала немало очков. Алиса героиня. Любящая Алиса. Алиса паинька. Когда приходит беда, они всегда возвращаются к своим женам. Верная супруга. Обманутая — но преданная. Алиса зла не держит. Величайшая из гангстерских жен. Образец супружеской добродетели. За всю свою жизнь не сделала ничего плохого. Лучшая половина этого прохвоста. Ладно, ладно…
Пока она была в Нью-Йорке, Техасец Гинан предоставил в ее распоряжение машину с шофером, чтобы не ловить такси по дороге в больницу и из больницы. Поначалу журналисты рвали на части Кики, но потом перекинулись на Алису, которую увидели в полиции (там-то Кики и Алиса и встретились — злобно покосились друг на друга и промолчали). Репортеры попытались выжать из Алисы все что можно, однако она им подыгрывать не стала.
«Вы знали про красотку Робертс?»
«Нет».
«А про его друзей?»
«У него было много друзей. Вряд ли я знала их всех».
«А про врагов?»
«У него не было врагов».
Провести Алису было не так-то просто, в рекламе она не нуждалась — тогда, во всяком случае. Она понимала: будет она говорить или нет — огласки не избежать все равно.
— Знаешь, — сказала она мне после стрельбы в «Монтичелло», — я почти не говорю с ним про Мэрион. Так, мимоходом — чтобы он понимал, что для меня это не трагедия, что я выше этого. Я стараюсь быть с ним как можно ласковей. Улыбаюсь ему изо всех сил и говорю, что помню про зарубки, — пусть полежит, поест себя поедом.
Она сказала, что часто думает про свой старый сон, будто у Джона вторая жена, и про то, что не поняла тогда его смысл, даже после того, как рассказала его Джону. Этот сон ей приснился, когда у них еще было все хорошо; незадолго до того в него впервые стреляли, это было на Пятой авеню, и он испугался, что умрет, не сделав то, что себе наметил. Да, в своем «Театральном клубе» у него были девочки. Она это знала и совершенно не беспокоилась: что ей, Алисе Брильянт, жене Джека-Брильянта, какие-то там девочки! Алиса Брильянт была в его жизни одной-единственной. Настоящей. Единственной и неповторимой. Женой. Не забудь, Джон Брильянт, — женой. Женой на всю жизнь.
Как-то вечером, сидя в гостиной на подлокотнике его кресла, она рассказала ему, что ей приснилось, будто он привел домой другую жену. Стоит рядом с какой-то женщиной и говорит Алисе: «С этого дня мы будем все вместе». А Алиса говорит: «Но не на свадебной фотографии». Но, даже сказав ему «нет», она понимала, что это не «нет». Если ее Джон чего-то хотел, она никогда не могла сказать «нет». Потом та, другая жена вошла и стала что-то делать по дому, то, что обычно делала Алиса. Выслушав ее рассказ, он сказал: «Алиса, я люблю только тебя, больше никого». А Алиса ему: «Нет, у тебя другая жена». И они оба засмеялись, когда он сказал ей: «Алиса, мы будем вместе, пока не умрем».
Алиса не думала, что ее сон когда-нибудь сбудется. Да, возможно, он и бывал когда-нибудь с женщиной. Но переехать в отель, содержать женщину постоянно, видеть ее через каких-нибудь два-три часа после того, как он видел Алису, а может, и был с Алисой, — это ужасно. Однако нельзя сказать, чтобы это совсем не укладывалось у нее в голове. Для такого человека, как Алиса, которая знала, что думают, хотят, делают и не делают на Бродвее, в голове укладывалось абсолютно все. Алиса отлично, как мало кто, разбиралась в жизни и знала, что часто происходит такое, чего и предположить нельзя, — а потому готовила себя к самому худшему. Готовиться к худшему ей помогал молитвенник, где имелись молитвы за больных, за умирающих, за спокойную смерть, за упокоившихся, за почивших праведников, за души в Чистилище, за окончание земного пути, за освобождение из очистительного пламени. Она знала, что всему виной пагубная страсть Джона, а потому сидела у его изголовья и читала «Молитву о преодолении страстей и достижении совершенства»: «Ты, прошедший через неисчислимые страдания, дай Джеку сил и мужества справиться с греховными страстями, что овладели его сердцем, дабы возненавидел он всякий грех и стал святым».
Святой Джон Пуль.
«Алиса, это ты, Алиса», — сказал Джек, проснувшись и увидев ее. Начало и конец первой его связной фразы.
Она улыбнулась, взяла искусственную розу, которую принесла ему, ту самую, про которую никто, кроме них, не знал, и сказала: «Она из воска, Джон. Помнишь?» Уголки его рта едва заметно шевельнулись. «Конечно», — сказал он — так тихо, что даже она с трудом расслышала. Тогда она осторожно провела пальцами по его волосам. Бедный маленький мальчик. Малышик. Сукин ты сын. Малышенька. А когда он в первый раз по-настоящему пришел в себя, когда даже выпил немного бульону, и она причесала его, и его переодели в чистую больничную рубаху, она про себя сказала: «Лучше б ты умер».
— Как дела, парень? — сказала она вслух, впервые за много лет употребив это слово, слово-пароль — «парень».
— Может, выкарабкаюсь.
— К тому идет.
— В этот раз они меня неплохо отделали.
— Они тебя всегда неплохо отделывают.
— В этот раз мне здорово досталось.
— В этот раз всем здорово досталось.
Алисе досталось — и она знала почему. Потому что она любила грешника. Любила и всегда будет любить. Теперь она задумалась над тем, почему ей хочется, чтобы Джек умер. Иногда она желала смерти плохим людям. Потому что сама Алиса была хорошая. В Чистилище Алиса долго не пробудет. Потому что она хорошая. Но теперь, когда она желала смерти Джону и видела, какая грешница она сама, ей тоже хотелось умереть. Она молила Иисуса, пусть Он сделает так, чтобы ей хотелось, чтобы ее Джон выжил. Сделай так, чтобы я не думала, что он грешен. И что я грешная тоже. Я знаю, он по-своему хороший. Не говори мне, что я должна была выйти замуж за святого. Он бы мне уже давно осточертел. В конце концов, я же не выходила за священника, Господи. Я выходила за вора. И вместе с ним попала в газеты. Вместе с моим малышиком. Мне задают вопросы. У меня берут интервью. Я вынуждена скрываться. Держать свет под спудом. Но он от этого будет светить только ярче. Чем темнее под спудом, тем ярче свет. Страшно ведь подумать: ее Джонни страдает, а она на его страданиях славу себе зарабатывает. Ох, Алиса, Алиса, какая же ты негодная. Как грешно, постыдно, порочно, безнравственно любить Джона не за то, за что надо; желать ему смерти, извлекать выгоду из своего брака. Алиса сознавала, что грешна, и всем сердцем ненавидела себя за это.
Можно подумать, Алиса не знала, что замуж она вышла за одного из самых больших сукиных сынов, какие родились в этом веке. Знала, еще как знала. Уже одно то, что она может сидеть и гладить его пальцы, его руку, ерошить ему, своему малышику, волосы, свидетельствовало о ее нравственном падении. И все же она пыталась исправить Джона. Она не хотела, чтобы он был масоном. Она хотела, чтобы он был добропорядочным католиком. Католиком — на все четыре стороны. Четыре угла на моей постели. Четыре апостола над головой. Матфей, Марк, Лука, Иоанн. Благослови постель, на которой все мы лежим. Когда он еще находился в забытьи, когда целыми днями спал, она надевала ему на шею четки, чтобы снизошла на него Божья Благодать, которую Господь никак не мог открыто ниспослать такому, как он. С ее стороны это было лицемерием. Да, еще один грех, Алиса. Но она знала: без лицемерия она никогда бы не смогла полюбить Джона.
Зная это, зная, какой грех лежит на ней за то, что она вышла замуж за грешника, она понимала, что должна оставаться за ним замужем, понимала, что должна нести бремя греха. А как еще ей, ирландке и католичке, воспитанной на благодати и пресуществлении, попасть на небеса? Как еще такой, как она, не уронить свое достоинство замужней женщины? Как еще такой, как она, не бояться посмотреть в глаза равным ей, не говоря уж о тех, кто ниже ее и кто насмехается над ней? Только искупив свой грех, то страшное, поистине черное зло, которое она совершила, когда вышла замуж и полюбила грешника. Только оставшись его женой.
«Дай злу войти в меня», — говорила бесстрашная Алиса. Может, она слишком любила это зло. Так любила, что не могла искупить. Может, она заслуживает более долгого и более мучительного наказания, чем она себе когда-либо представляла. Очень может быть, эту маленькую женщину ждет тяжелейшее испытание.
А она сидела рядом с этим негодяем, гладила его, шептала ему ласковые слова и говорила Господу на небесах: «Давай, расправься со мной, Господи. Я готова».
Сидя рядом с больничной койкой и прислушиваясь к его неровному дыханию, думая о том, что, может, он испустит сейчас свой последний вздох, она знала, что теперь он принадлежит только ей. Навсегда. Ничто и никто не разлучит их. Она пережила ужасный позор, однако любить его не перестала. Она была жертвой собственной любви — простодушная дура, размазня, что обманывает собственное доверчивое сердце. Но доверчивость и простодушие порождают мудрость, которую осмотрительному влюбленному не понять.
— Тебе из-за меня крепко досталось… — сказал Алисе Джон.
— Тебе действительно меня жалко или ты в очередной раз просишь прощения?
— Тебе сейчас не просто, Лис, я знаю, но и я попал в переделку, сама видишь.
— Выпутаешься.
— Мы оба выпутаемся. Заживем на славу — дай только задницу от кровати оторвать.
— Дай своей заднице покой.
— Как скажешь.
— И не только своей.
— А чьей же еще?
— А ты подумай — может, догадаешься.
— Мне чужие задницы не нужны.
— Это что-то новенькое. Мне — тоже. Я достаточно терпела, но ее я здесь не потерплю, так и знай.
— Она еще ни разу не объявлялась. А если объявится — я тут ни при чем. Но она не объявится.
— Да ее полиция не отпускает — вот она сюда и не пожаловала.
— Она не дура, свое место знает.
— Да ну? И какое же у нее место, черт возьми?
— Никакого. Она знает, что меня ей не переманить.
— Так вот почему ты ее в отеле держал!
— Я делал ей одолжение.
— И часто? Пару раз за ночь?
— Мы виделись нерегулярно. По-приятельски. Когда я оказывался в городе и не с кем было словом перемолвиться.
— Опять ты за старое, Джон. Я эту сказочку уже слышала, и не раз.
Она говорила с ним так, будто он был здоровый и сильный — он же был бледной тенью самого себя, грудой костей, куском изрезанного мяса. Почему же Алиса так жестко говорила с грудой костей? Потому что знала, что «груда» себя в обиду не даст. Как, впрочем, и она, Алиса. Джон был не подарок, но и Алиса тоже была не подарок. «Мы друг друга стоим», — так определил Джон их брачный союз. «Потому и ладим», — вторила мужу Алиса. Она всегда придерживалась с ним жесткой линии поведения; даже когда он был особенно уязвим, она всегда говорила ему то, что думает. Вот, пожалуйста. Видите? Видите, как его рука показалась из-под одеяла и легла ей на коленку? Видите, как его пальцы приподымают подол ее платья? Чувствуете, как кончиками пальцев он касается ее кожи над чулком? Родные пенаты. Джек возвращается домой. Джека ее резкий тон не смутил. Мой муж — малый не промах.
Когда Алиса почувствовала прикосновение его пальцев, она взглянула на искусственную розу, стоящую на столике у кровати; она вспомнила, как эта роза, их роза, только-только распустилась. «В нашей жизни, — подумала про себя Алиса, — эта роза не искусственная, а живая». И Джек тоже подумал о том же. Когда он надевал смокинг, в петлице у него всегда красовалась чайная роза. Не гардения. Не белая гвоздика. Всегда чайная роза.
Это было в 1925 году, после перестрелки на Пятой авеню. Он сидел в гостиной их дома в Бронксе, на Сто тридцать шестой улице с обритой, перевязанной головой, в старом синем байковом халате с дырами под мышками; сидел один на диване, смотрел в пол, пил черный кофе с ромом, который любил за вкус и крепость, не ел ничего, кроме соленого печенья с ореховой пастой, целую неделю не спал, молчал и только тихо, точно пес, которому снятся враги, подвывал. Алиса и сама потеряла сон и спать стала только тогда, когда с этим воем свыклась.
Она попробовала дать ему четки, но он к этому был не готов, и четки остались лежать на журнальном столике радом с черно-оранжевой японской вазой с искусственными розами. Еще она попробовала успокоить его чтением молитвенника, но он ее не слушал; от религии он был, как всегда, очень далек. Тогда Алиса сказала ему, что раны он должен воспринимать как предупреждение Господа: или он уйдет из преступного мира, или — из жизни.
— Я не хочу, чтобы меня постигла судьба одной женщины из Бруклина, которая в гангстерских разборках потеряла мужа и двух сыновей, — сказала ему Алиса.
Но и это не произвело на него впечатления. Алиса понятия не имела, чем его пронять.
— Будет тебе, парень, — прошептала она как-то ему на ухо. — Куда это ты от меня спрятался? Выходи.
Но он упорно «не выходил» и спрашивал только об одном: назвала ли она по телефону его номера — 356, 880 и 855. Чудной он, этот Джек, Джекки, Джон. В «номера» Джек играл всю жизнь — с тех пор как, еще подростком, организовал собственный тотализатор. Теперь же он ставил по пять долларов на каждый номер, и она никогда не знала, угадал он или нет. Она в такие игры не играла.
А еще она включала ему радио, но стоило ей выйти из комнаты, как он его выключал.
— Господи, они и правда чуть меня не укокошили, чуть в расход не пустили, — сказал он как-то вечером и покачал головой, как будто такого быть не могло, как будто это была какая-то дикая фантазия, не имеющая отношения ни к реальной жизни, ни к Джону Томасу Брильянту. Тогда-то Алиса и поняла, что из преступного мира он не уйдет никогда, что муж предан ему со страстью, сравнимой лишь с ее религиозным пылом.
«Я свое возьму», — любил говорить он с тех самых пор, как они познакомились, и она надеялась, что оптимизм к нему вернется, однако оптимизм не возвращался — Джек по-прежнему скулил по-собачьи всю ночь напролет.
Не в силах переносить утробные звуки, которые издавал Джон, Алиса как-то ночью поднялась с постели и обнаружила, что в комнате горит свет. Последнее время, правда, Джек не скулил, а скорее рычал и что-то возбужденно бормотал, как будто ему приснился дурной сон. Он лежал на полу, куда скатился с дивана, и целился из пистолета в японскую вазу.
— Ты хочешь расстрелять розы, Джон?
Он уронил руку, и, подождав с минуту, она забрала у него пистолет, помогла ему лечь обратно на диван, а затем встала перед ним на колени — как была в одной ночной рубашке, без халата, в прозрачной шелковой рубашке, сквозь которую видна была она вся, все ее пышное, податливое естество.
— Не могу я больше спать, — сказал Джек. — Только закрою глаза, как вижу мать: кричит во весь голос; вздохнет — и опять кричит.
— Все будет хорошо, парень. Все обойдется.
И тут Алиса привстала с колен, однако садиться не стала и, расставив ноги, подалась вперед — ужасно неудобная поза, вспоминала она впоследствии. Ей было неудобно, зато Джон мог видеть ее всю — и не только видеть, но ощущать: и локтем, и бедром, и неповрежденной ногой. И рука у него тоже теперь была свободна. Сначала Алиса прочла «Отче наш» — пусть ощутит не только ее близость, но и близость Господа, а затем пристроилась так, что тыльная сторона ладони Джека оказалась у нее точнехонько между ног. А потом чуть-чуть поерзала, чтобы он представил себе, где находится, даже если ничего не видит и не чувствует.
Имели ли эти телодвижения успех? Алиса обняла его рукой за шею и коснулась губами мочки уха. Он повернул руку и сжал пальцы в суставах. После чего, не без некоторой помощи с его стороны, шелковая ночная рубашка задралась в точном соответствии с требованием момента. Джон сказал, что Алиса пахнет, точно влажная от росы трава на рассвете, а Алиса сказала, что Джон пахнет, как щенок, маленький щеночек, — и, положив руки на то место, которое принадлежало каждому из них по праву, мистер и миссис Джон Брильянт уснули на диване в гостиной своего собственного дома. И проспали, не просыпаясь, до утра.
Когда Алису убили, она сидела на кухне в своей бруклинской квартирке и рассматривала вырезки из старых газет с фотографиями ее и Джека. На одной фотографии (таких у нее было семь) она сидела в больнице у его «одра». Сидит в шляпке, из-под которой выбиваются пшеничные локоны (тогда еще не крашенные, золотисто-каштановые, под стать волосам Кики, Тициановой красотки, щеголявшей на первых страницах бульварных газет; тогда еще не крашенные, шафрановые, чтобы с блеском сыграть роль Брильянтовой Вдовы). Она отлично смотрелась в облегающем сером твидовом костюмчике, который помог ей выбрать Джек. «Мой герой!» — вот что вывела Алиса на этой фотографии.
Хорошо представляю себе, как она сидит в своей последней кухне и вспоминает то, что было в больнице и потом, в Акре, когда Джек выписался и она возвращала его к жизни: натирала ему спину спиртом, водила гулять в лес, где за деревьями, впереди и сзади, маячила охрана, делала ему пунш, готовила мясную подливку, клецки и тапиоковый пудинг. Он никогда еще не был таким красивым. Брильянтовый мой! Герой! С первого дня нового 1931 года и вплоть до начала апреля он принадлежал ей, только ей. О божественное время! Такого не было — и не будет! Уйти от него после всего этого было горько, очень горько.
Алиса рассказала мне, что ушла от него на следующий день после того, как мы с Лью Эдвардсом нанесли им в идиллической Акре визит. Лью (сейчас его уже нет в живых) был бродвейским продюсером, который рос по соседству со мной в Северном Олбани, был импресарио большинства школьных спектаклей двадцатых годов, ставил также спектакли с участием Джин Иглз, Элен Морган и Клифтона Уэбба. Лью был знаком с Джеком, знал о моих с ним связях, и однажды у него родилась идея. Выслушав его, я сказал, что идея отличная, однако Джеку она может «не показаться». На это Лью сказал, что в любом случае попробовать стоит, и мы договорились встретиться на станции «Гудзон». Я приехал из Олбани, посадил его к себе в машину, мы перекусили в Катскилле, прошлись по улицам купить газет (лучше б мы их не покупали), а затем поехали к Джеку.
Первое, что бросилось нам в глаза, был припаркованный у обочины «паккард», где сидели двое рыжих молодцов, которых я видел впервые и которые периодически заводили мотор и выезжали на шоссе Кейро — Южный Дарэм посмотреть, не едут ли к Джеку незваные гости. Всякий раз, когда эта парочка отъезжала, другая, охранявшая веранду, приходила им на смену, садясь во вторую машину, а третья пара заступала тем временем на охрану веранды, подменяя вторую.
— Прямо как в Букингемском дворце, — заметил Лью.
Алиса ужасно мне обрадовалась и запечатлела у меня на губах сочный поцелуй. Сочный и ароматный. Яблочко наливное. Упоительная влажность — помнить буду тебя всегда. Впрочем, ничего такого она в виду не имела. «Привет, старина», — и только.
— Маркус, — сказала она, поздоровавшись, — он — молодец. Он никогда так хорошо не выглядел. Сейчас он даже красивее, чем когда мы поженились, честное слово. Красивее и лучше. Во всех отношениях.
Она обменялась с Лью рукопожатиями, взяла меня под руку, отвела в гостиную и прошептала:
— Знаешь, Маркус, у него с ней все. Правда, все. После ранения они виделись всего один раз. Как-то она приходила в больницу, когда меня не было, — мне передали. Теперь ее больше не существует. Маркус, ты себе даже не представляешь, как мы чудесно жили все эти месяцы. Мы с ним так счастливы, как будто заново родились.
Алиса сказала, что Джек наверху — лег вздремнуть после обеда, и, пока она ходила его будить, Корделия, служанка, смешала нам два коктейля. Джек — он был в рубашке с засученными рукавами, в мешковатых домашних брюках и в шлепанцах — нетвердо держался на ногах и первые минуты смотрел на нас осовело, не вполне понимая, что происходит. Затем мы разделились на две группы: Джек с Алисой сели на диван, взявшись за руки и обложившись длинноногими кринолиновыми куклами, а мы с Лью — в мягкие кресла напротив, дабы засвидетельствовать безоблачное семейное счастье.
— Значит, по делу пришли, — сказал Джек, и Лью тут же пошел за своим портсигаром — чтобы было чем заняться. Джек познакомился с Лью пять лет назад, когда Лью, даже не подозревая, кто такой Джек, довольно бесцеремонно перебил его за стойкой бара. Кроме того, хотя к делу это и не относится, именно Лью вручил Джеку билеты на шоу с участием Элен Морган, ставшей одной из тайных пассий Джека. Он никак не мог взять в толк, что же в Морган «такого особенного», почему она его охмурила. Ему всегда хотелось вникнуть в тайну таланта, нащупать потайной ключ к успеху. Об Элен Морган он говорил даже в ночь перед смертью.
— У меня есть богатая идея, Джек, — начал Лью, засовывая сигару в рот, но не закуривая ее. — Идея на миллион.
— Такие идеи я приветствую.
— И ты целый год пальцем о палец не ударишь.
— Хорошо бы.
— Да, было бы неплохо, — согласилась Алиса.
— Ведь ты, насколько я понимаю, считаешься, уж прости, самым закоренелым преступником на Восточном побережье, верно?
— Почему же преступником? Я закон не преступаю, — отозвался Джек. — Действую, как умею.
— Разумеется, Джек, разумеется, — поправился Лью. — Но ведь многие все же считают тебя преступником, да?
— Да, пресса у меня неважная, с этим не поспоришь.
— В данном случае чем хуже пресса, тем лучше, — сказал Лью. — Чем больше людей считают тебя отпетым подонком, тем легче нам будет сделать из тебя звезду.
— Да он и без того звезда, — вставила Алиса. — Большая, даже слишком.
— Ты имеешь в виду бродвейскую звезду? — уточнил Джек. — Напеть мелодию я могу, но до Морган мне далеко.
— При чем тут Бродвей? Речь идет обо всей Америке. Я сделаю из тебя самую большую знаменитость после Билли Санди и Эйми Семпл Макферсона. Ты будешь евангелистом, проповедником.
— Проповедником? — переспросил Джек и только присвистнул.
— Как это проповедником?! — Алиса так удивилась, что даже привстала с дивана.
— Ты уж прости, но в этой стране твое имя знают сто миллионов человек, и все они считают тебя большим сукиным сыном. Это соответствует действительности или я ошибаюсь?
— Дальше, — отрезал Джек.
— Так вот, этот сукин сын, этот подонок и негодяй, этот бутлегер и главарь банды становится другим человеком. Перерождается. Начинает вести правильный образ жизни. А спустя год он слышит голос Святого Духа. Целая стая объятых пламенем голубков, будь они неладны, или каких-нибудь других птичек, что слетают с небес на обращенного, проникают в его душу, и он становится апостолом, Божьим посланником. Он начинает гастролировать по стране — навар, правда, от этих гастролей у него поначалу невелик. Мелкий торговец духовными ценностями — вот кто он такой. Просто-напросто человек, который всей душой предан Господу и противостоит сатане и его проискам. Говорит он с каждым, кто готов слушать его полчаса не перебивая. Пресса тут же берет его в оборот и хоть и обращается с ним, как с городским сумасшедшим, но держится за него обеими руками — это ведь сенсация. Кто это там собрался в Дамаск?[49] Словом, обычная история. Он же ведет себя как паинька: ни тебе джина, ни денег, ни девочек. Его теперь только одно заботит: как донести до народа слово Божье. А народ? Народ за билет на его лекцию детей своих продать готов. Билетов днем с огнем не сыщешь, и скоро тебе — ему, в смысле, — дают лучшие залы, но и они набиты битком, стоячих мест и тех нет. Типичный американский психоз. Потом до него доходит Божье слово, что негоже ему выступать в театрах с актерами этими грешными. Надо в церквях вещать. Церкви же, естественно, пускать его не хотят. Обращенный дьявол — тот же дьявол. И жулик. Занимается шоу-бизнесом, не иначе. Поскольку в церковь его не пускают, ему поневоле приходится выступать на стадионах, и вместо шестисот человек его слушают теперь тысяч двадцать, в результате он попадает на Янки-Стейдием, где забиты проходы, играет оркестр, его окружают четыреста новообращенных, у него лучший в городе агент по печати и рекламе, и за свои выступления он получает миллионы, не будучи чемпионом мира по боксу. Думаешь, это все? Ничуть не бывало. Это только начало. Он строит свой собственный храм, в который послушать его стекаются люди со всего света. Затем, на вершине славы, он путешествует: Париж, Лондон, Берлин… Ну да, и Рим.
Лью откинулся на спинку кресла и закурил сигару, которой до этого возбужденно размахивал: маленький, кругленький человечек с низким лбом, густыми черными волосами и вечной сигарой в зубах. Он изо всех сил строил из себя бродвейскую богему и то и дело, к месту и не к месту, сыпал хохмами типа: «Джеку Джонсону повезло с женой больше, чем всем негритосам, вместе взятым, включая Отелло».
В Катскилле Лью купил нью-йоркскую «Дейли миррор», пролистал ее в машине по дороге к Джеку и теперь резким движением (газета, как он объяснил впоследствии, была толстой и оттягивала карман) бросил ее на журнальный столик. Джек — почти машинально — раскрыл ее и в наступившей тишине пробежал глазами заголовки. Он перевернул, не читая, несколько страниц, отложил газету и сказал Лью:
— Какой болван поверит моим проповедям? Если хочешь знать, последний раз я в школе выступал — из Линкольна что-то читал. Ну какой из меня оратор, Лью?
— Я сделаю из тебя оратора, — сказал Лью. — Найду тебе учителей, будут тебя учить сценическому мастерству, речи, пению. Да через полгода твой голос на всю Америку прозвучит, вот увидишь. Я на Бродвее и не такое видал.
— По-моему, потрясающая идея, — сказала Алиса. Она встала с дивана и нервно прошлась по комнате.
— Знаешь, какая у тебя будет власть, Джек? — продолжал Лью. — Черт возьми, мы сможем даже новую американскую церковь основать. Акции в ней продавать. Я сам первый куплю. Такой человек, как ты, раскроет Америке глаза на то, что такое рэкет, посвятит людей во все перипетии тайной жизни страны. Господи, да меня и сейчас дрожь берет, как представлю, что ты им рассказываешь. Учишь этих сосунков уму-разуму. Божьему слову. Что б ты ни говорил, они каждому твоему слову поверят. Ты им такое нарасскажешь, что они в обморок попадают. Я тебе целую компанию писак соберу — они тебя такими байками напичкают, каких Америка еще не слыхала. Будешь кормить людей их же собственным, доморощенным дерьмом. Скажешь им, что проник в их души и знаешь, что им нужно. Им же от тебя нужна правда, как можно больше правды. Ты что, не видишь разве, как эти провинциалы взахлеб читают все подряд про жуликов и убийц? Вещать будешь под органную музыку. «Звездный флаг»,[50]«Святой, святой, святой».[51] Знаешь, что говорил Оскар Уайльд? Американцы, говорил он, любят героев — особенно дутых. Ставлю двадцать против одного, что о тебе фильм снимут. Может, даже в конгресс выберут. Ту будешь звездой, Джек, стопроцентной американской звездой, черт возьми. Ну как, впечатляет?
Джек не успел даже рта раскрыть, как Алису «понесло»:
— Джон, это же потрясающе! Ты о таком и помыслить не мог. А ведь ты справишься. Все, что он сказал, реально. Ты будешь великолепен. Я знаю, как ты умеешь говорить, когда заведешься, — у тебя получится, еще как получится. Ты ведь актер, сам знаешь, ты же играл в школьном театре… Господи, это именно то, что тебе надо.
Джек закрыл газету и сложил ее. И положил ногу на ногу, левую ногу — на правое колено. Взял сложенную газету и похлопал ею по подошве.
— Что, уже на гастроли собралась? — спросил он Алису.
— С тобой бы поехала.
Набожная. И любящая жена. Она и в самом деле верила, что Джек может все. Идея Лью импонировала ей и с чисто прагматической точки зрения: теперь она спасется от вечных мук. Посредством шоу-бизнеса?! Ну и что? Что же до звездной болезни, то, откровенно говоря, ею Алиса заболела всерьез. Впрочем, в этой звездной болезни не было ничего зазорного. Какая прелесть! Новая жизнь неудержимо влекла Алису. И новизну внесет в ее жизнь не кто-нибудь, а Джон. Ее Джон.
— Что скажешь, Маркус? — спросил Джек. Заметив на моем лице улыбку, он помрачнел.
— Прекрасно себе представляю, как ты вещаешь с амвона. Учишь нас жить, — сказал я. — Думаю, Лью прав. Дело выгорит. Народ раскошелится ради того только, чтобы увидеть тебя в церкви, а уж если ты начнешь их души спасать, счет и в самом деле пойдет на миллионы. — И я рассмеялся снова. — И какую же мантию ты наденешь? Католическую или масонскую?
Видимо, я попал в точку. Джек засмеялся тоже. Он похлопал Алису по коленке свернутой газетой и бросил ее перед ней на журнальный столик. Я почему-то хорошо запомнил, как газета упала на стол и раскрылась, — впрочем, слухи, скорее всего, дошли бы до Алисы в любом случае и без этой злополучной газеты. На беду, совершая свою миссию во славу американского евангелизма, мы, сами того не подозревая, пронесли в дом Джека бомбу огромной разрушительной силы.
— Пошутили, и хватит, — сказал Джек, вставая.
— Ты что? — обиделся Лью. — Я и не думал шутить.
— Скажу «да» — а ты меня потом в какой-нибудь бродвейской пивной на смех подымешь.
— Джек, — сказал Лью, изменившись в лице, — пойми, я совершенно серьезно. И я никому ничего не говорил — только Маркусу и тебе с женой. Никому на свете.
Джеку достаточно было бросить мимолетный взгляд на его побледневшее лицо, чтобы убедиться: Лью его разыгрывать не собирается.
— О’кей, Лью. О’кей. Верю. Спасибо тебе за предложение, но это не для меня. Не спорю, на этом, пожалуй, заработать и можно, но мне такое дело — не в жилу. Я себя при одной мысли об этом стукачом чувствую.
— Ты же не будешь называть имен, Джек. Никто не требует от тебя, чтобы ты называл имена. Твое дело — истории рассказывать. Истории из жизни.
— О том и речь. Сосункам истории из жизни не рассказывают.
Алиса взяла газету, медленно, тщательно свернула ее в жгут и похлопала себе по ладони, точно полицейский — жезлом. Казалось, она собирается ударить этой газетой Джека по носу. Прощайте, поездки по стране. Прощай, семейный алтарь Брильянтов. Отпущение грехов откладывается.
Глядя на нее в этот момент, видя, какое разочарование она испытывает, я убедился, что, в сущности, Алиса знает Джека не так хорошо, как я думал. Да, лучше нее Джека не знал никто, но и она не отдавала себе отчет в том, насколько он себе верен. Про себя она считала его мошенником — с головы до пят, от мошонки до душонки.
— Это было бы здорово, Лью. — Джек тоже поднялся с дивана и стал ходить из утла в угол. Обрадовавшись, что все уже позади, он сам начал развивать эту тему: — Чертовски здорово. Совершенно новое дело. И потом, во мне есть актерская жилка, я знаю. Да, получилось бы неплохо, но долго я бы этим заниматься все равно не смог. Я бы в этот образ не вошел.
Алиса вышла из комнаты, прихватив газету с собой. В свернутом виде она и впрямь напоминала полицейскую дубинку. На кухне меня не было, но я вижу, как она садится к столу, разворачивает газету и начинает читать. С раздражением перелистывает страницы, не видит ни заголовков, ни фотографий, ни слов. Колонка Уинчелла[52] привлекает ее внимание только потому, что Уинчелла читают все. Алиса, собственно, и не читает. Перед глазами пляшут черные буковки, она же думает о том, как будет пересаживаться с поезда на поезд: Омаха, Денвер, Бостон, Таллахасси, как будет разносить по стране слово Бога и Джона, как будет стоять в кулисах, держа в руках мантию своего Джона, как будет поить его чаем — чаем, а не виски, как будет стирать ему носки, отвечать на его письма, выпроваживать репортеров. «Проклятье, проклятье, проклятье», — думает про себя Алиса — и замечает в колонке Уинчелла свое имя.
А в гостиной, стоя на своем лиловом турецком ковре, на фоне обтягивающего стены голубого шелка, того самого, который он украл из товарного вагона восемь лет назад, Джек рассуждал о том, что не умеет лицемерить.
— Тебе, должно быть, странно от меня это слышать, Лью?
— Ничуть, Джек. Я понимаю.
В глазах Лью я тоже прочел тоску: идея ценой в миллион таяла на глазах в дымке очередной бродвейской химеры.
— «Лицемер»?! Что он нес, черт побери?! — недоумевал Лью на обратном пути. — Как будто я не знаю, кто он такой!
— Он не то имел в виду, — возразил я. — Он знает, что ты знаешь, кто он такой. И не только ты один. Просто то, что он делает, он вовсе не считает лицемерием.
Лью покачал головой:
— Одним недостатком меньше — уже хорошо.
И Лью туда же. Однобокий взгляд. Злодеи, мол, честными не бывают. Слушая Джека, мы не понимали самого главного: он находится на перепутье, и, если все пойдет так, как он задумал, он перестанет разрываться между двумя крайностями и его жизнь станет единым целым. Может быть, Джек действительно считал, что поступает честно, уйдя в тень, поддавшись на уговоры Алисы стать частным лицом, сельским жителем, семьянином, домохозяином, мужем. Такое поведение и навело Лью на мысль, что, если Джек хоть какое-то время в этой роли продержится, из него получится отличный американской проповедник.
Однако план Лью сделать из Джека святого был обречен на неудачу в той же мере, в какой был обречен на неудачу план самого Джека вернуться в лоно семьи. Джек ведь был существом общественным, не сельским жителем, а городским хлыщом, не домоседом, а квартирантом, не супругом, а сожителем, не американским святым, а ненасытным вымогателем. («Хер с ними», — сказал он, когда я рассказал ему о «комитетах бдительности» Уоррена ван Десена.) К тому же личность его была не суммой всех этих жизненных укладов, а их сплавом.
И Джек дал нам это почувствовать. Пожав нам руки, он, по-прежнему в рубашке с засученными рукавами и в домашних туфлях, проводил нас до двери, извинился, что не выйдет на крыльцо — «не хочу быть мишенью», и поблагодарил за то, что мы развеяли его послеобеденную скуку.
Скучать ему в тот день больше не пришлось.
Вот что писал Уинчелл в своей колонке криминальных сообщений: «Рабочие сцены в чикагском варьете, где Кики Робертс под именем «Дорис Кейн» танцует в мюзикле «Взлети до небес», могут проверять часы по телефонному звонку, который раздается каждый день ровнехонько в половине восьмого вечера. Думаю, вы уже догадались, кто это звонит… Джек-Брильянт, кто ж еще».
— А говорил, что не общаешься с ней, подонок.
— Мало ли что в газетах напишут.
— Тебя в это время никогда не бывает дома.
— Это еще ничего не значит.
— Ты же обещал мне, ублюдок. Слово дал.
— За четыре месяца я говорил с ней всего один раз, не больше…
— Как же, поверила я тебе.
— Мне ты не веришь, а Уинчеллу поверила.
— А я-то, дура, думала, ты говоришь правду.
— И правильно думала. Я не врал. Я ее не видел. Я вообще никого не видел.
— Нянчишься с ним, ласкаешь его…
— Я ей симпатизирую. До меня дошли слухи, что у нее неприятности, вот я ей и позвонил. Ничего в ней плохого нет.
— Не верю я тебе. Врешь ты все.
— Что это у тебя на платье?
— Где?
— Возле кармашка.
— Пятно.
— Отчего?
— Какая разница от чего? Пятно.
— Я плачу деньги, чтобы это платье было чистым, выглаженным, накрахмаленным, а ты пятна ставишь.
— Ничего я не ставлю. И при чем тут платье?
— Я плачу за химчистку, а ты только и знаешь, что пачкаешь. Кучу денег на твои платья извел, будь они неладны!
— Я ухожу от тебя.
— Что это у тебя в волосах?
— Где?
— За правым ухом. Что-то белое. Седина, что ли?
— Очень может быть. С тобой поседеешь.
— Седые волосы. Докатились. Я, черт возьми, плачу деньги, чтобы ты могла выкрасить себе голову в любой цвет радуги, — а ты седая ходишь, точно старуха какая-то.
— Я иду укладывать вещи.
— Что это у тебя на ноге?
— Где?
— Вот, на бедре.
— Не трогай меня. Не прикасайся ко мне.
— Что это?
— Чулок поехал.
— Трачу чертову прорву денег на шелковые чулки — и на тебе!
— Убери руку! Не хочу, чтобы ты меня трогал. Убери руку, сказала. Нет, тебе говорят. И отсюда тоже убери. Нет. Хватит с тебя. После всего этого вранья даже не подступайся. Нет, слышишь? Не вздумай лезть ко мне — Корделия на кухне. И он еще смеет приставать — после того, что я прочла. Врать надо меньше. Изоврался весь. Иду собираться, и не вздумай мне мешать — только зря время потеряешь.
— Послушай, а что, если она переселится к нам?
— Что?
— Как-нибудь уживемся.
— Что?!
— Она — отличная баба, и о тебе самого высокого мнения. Садись, давай обсудим.
Кики лежала голая на кровати, которая теперь принадлежала ей одной и стояла на месте Алисиной — пока Джек не распорядился ее вынести и купить новую. Она лежала и думала о том, что вечер проходит впустую, что помадка, которая уже давно стоит в холодильнике, все никак не затвердеет она недавно проверяла, и что Джек спит у себя в комнате — Кики слышала его громкое сопение, а вот она, Кики, заснуть не может; ее злило, что ее нагота осталась невостребованной.
Несколько часов назад, когда вечер только начинался, они с Джеком лежали здесь вместе; ужинать они не стали, потому что собирались в ресторан. Помадка уже тогда стояла в холодильнике. Джек тоже был голый; он лежал на спине, курил и смотрел на стену, где висели литографии рисунков Микеланджело «Наказание Тития»[53] и «Голова великана»; литографии, которые Джек, по его словам, приобрел, потому что Арнолд Ротстайн любил их и говорил, что лучшего художника, чем Микеланджело, на свете не было и не будет. Джек сказал, чтобы Кики тоже посмотрела на эти картины, а то ведь «в искусстве ни бум-бум, стыдно даже». Но у великана была уродливая голова, да и вторая картинка с великаном и птицей ей не понравилась тоже, и вместо этих глупых картинок она стала смотреть на Джека. Вообще-то ей больше хотелось потрогать его, но она понимала, что делать этого не стоит, потому что сегодня у него что-то не ладилось, не было, видать, настроения. Начал-то он бодро, но потом сник. Наверное, ему необходим отдых.
На нее он старался не смотреть, она же не спускала с него глаз, но он продолжал смотреть в сторону, и тогда она встала и сказала:
— Пойду вниз посмотрю, не затвердела ли помадка.
— Надень на себя что-нибудь.
— Надену фартук.
— Возьми халат. На веранде могут быть люди.
— Они все в коттедже в бильярд режутся или в машине — дорогу стерегут.
— Не хочу, чтобы ты при посторонних нагишом бегала.
Она надела Алисин фартук, перевернув его наизнанку, чтобы Джек не узнал, и спустилась вниз. Посмотревшись в зеркало, она убедилась, что под фартуком и правда скрыто далеко не все, однако подглядывать за ней действительно было некому. Одеваться ей не хотелось. А то вдруг он захочет, и тогда придется раздеваться снова, да еще побыстрей, чтобы охота у него не пропала; впрочем, она постарается разжечь в нем искру, когда вернется, сделает все, что в ее силах. Она хотела, чтобы Джек видел ее всю, ощущал ее всю — и как можно чаще. Теперь этот дом принадлежал ей. Она победила Алису. Она владела Джеком. И не собиралась ни с кем его делить.
Помадка была еще мягкой. Кики ткнула в нее пальцем. Помадку она сварила Джеку, но вот беда: затвердевать она никак не желала. Стояла в холодильнике уже целые сутки, но была такая же мягкая, как в самые первые часы.
— Какую хочешь — с шоколадом или с паноча?[54]
— Паноча — это сливки с орехами, да?
— Да.
— Тогда с ней.
— Я тоже ее люблю.
— Кто это тебя научил готовить помадку?
— Мать. Это единственное, чему я у нее научилась. Я эту помадку уже лет пять-шесть не варила, но для тебя сделаю.
Кухня была оборудована по последнему слову техники: и морозильник, и миксер, и хромированная соковыжималка, и тостер. Однако как воспользоваться старым материнским рецептом приготовления помадки, Кики все равно не знала. Поэтому она вооружилась двумя рецептами, своим собственным и рецептом из кулинарной книги Алисы «Поваренная книга Фермерши Фэнни». Соединила их, сварила помадку, залила ее в жестяной противень и поставила на верхнюю полку холодильника. Но помадка не застывала. Кики попробовала ее через час, она была сладкой и вкусной — но по-прежнему мягкой. И сейчас оставалась такой же.
— Еще мягкая, — сказала она Джеку, поднявшись наверх. Она подошла к нему вплотную и сняла фартук. Но он ее не обнял.
— Поехали в ресторан, — сказал Джек и встал, перекатившись на другую сторону кровати. Он надел халат и пошел одеваться к себе в комнату. Даже при Алисе у него всегда была своя комната. Даже в гостинице он снимал себе отдельный номер, куда уходил после того, как они с Кики занимались любовью.
— Ты сердишься, потому что помадка не затвердела?
— Чепуха. У тебя есть другие достоинства.
— Хочешь, чтобы я готовила?
— Зачем? Тебе мало, что я сам готовлю?
Он действительно готовил. И как готовил! И рагу из цыпленка по-охотничьи, и жареного барашка с чесноком и пряностями. Пальчики оближешь! Джек все умел. А вот Кики умела только три вещи: немного танцевать, любить и быть красивой. Зато это удавалось ей в тысячу раз лучше, чем другим женщинам. Она знала в мужчинах толк, понимала их с полуслова. А они говорили ей, что в постели ей нет равных и что она красивая. Любили они говорить и о ее теле. Все они (и Джек в том числе) говорили ей, что в ней красиво все. Так что учиться готовить у Кики необходимости не было. Кухаркой, посудомойкой она себя сделать не даст, горбатиться ни на кого не станет. Да, она надевала фартук, но по-своему, на голое тело. Если б Джеку нужна была кухарка, он бы Алису не выставил. А Кики останется самой собой, особенной. Что в ней такого особенного, она, правда, и сама не знала. Она знала, что недостаточно умна, чтобы объяснить, почему это так. «Но это так, я особенная, — говорила она себе. — Разбираться в этом мне необязательно — я знаю это и живу этим».
Обо всем этом думала Кики, лежа голой в своей постели и дожидаясь, когда же наконец затвердеет помадка. Пару часов назад, после того как Джек встал и оделся, они ездили развлекаться, сначала ели бифштекс в ресторане «Нью-Йорк», одном из лучших в Катскилле, а потом выпивали в клубе Суинни, отличном кабачке. Но особенно хорошо и покойно ей было на обратном пути. Тогда она и почувствовала себя особенной. Они с Джеком сидели на заднем сиденье, машину вел Фогарти. Она держала Джека за руку, и они молча сидели рядышком — да, выпили они в тот вечер немало, но хорошо ей было не поэтому. Ей было хорошо оттого, что они наконец-то вместе — справедливость восторжествовала, и еще оттого, что разговаривать в эти минуты было необязательно.
Она вспомнила, как смотрела вперед, на дорогу, а потом опустила стекло и высунулась наружу — в этот момент ей показалось, что машина идет бесшумно, мотор не работает. Она не слышала шума, не видела ничего, кроме огней на дороге, погруженных в мрак фермерских домов и бескрайних полей, позолоченных только что вышедшей луной. В эту тихую, такую особенную ночь все небо усыпано было звездами — как на заказ. «Потрясно было» — так впоследствии описала Кики ту ночь и свое тогдашнее настроение — вплоть до того момента, как впереди возник этот грузовик.
Этот проклятый грузовик.
Надо же было ему ехать впереди них, по этой самой дороге!
И почему только Джек не поехал по другому шоссе?
Господи, все в ее жизни пошло бы как по маслу, не попадись им этот грузовик!
Когда Джек заметил в грузовике старика, хорошенько его рассмотрел, увидел в профиль его идиотскую деревенскую улыбочку, у него потемнело в глазах от злобы. Когда Фогарти сказал: «Это Стритер из Кейро — сидр возит. Но нам он не попался ни разу», Джек ощутил, что у него приливает к затылку кровь. Пистолета у него при себе не было, но он откинул крышку под изголовьем переднего сиденья, отстегнул пистолет 38-го калибра и, с облегчением вздохнув, приспустил стекло.
— Джек, что ты задумал? — спросила Кики.
— Пустяки. Ничего особенного.
— Джек, только меня… меня не… впутывай.
— Заткнись. Сиди как сидишь.
На Джефферсон-авеню, перед самым выездом из Катскилла, водитель грузовика заметил направленное на него из окна легковой машины дуло пистолета. Фогарти ехал вровень с грузовиком до тех пор, пока Стритер не съехал на обочину и не остановился напротив кладбища. Джек, держа пистолет дулом вверх, выскочил из машины первым. Он бросил взгляд на стоящие в кузове бочки и прикинул, что их никак не меньше пятнадцати. Сукин сын. Он взглянул на кепку этого старого мордоворота, на его мятый деревенский костюм и сразу люто возненавидел его. Мухомор. Леший. Деревенский житель — как и Джек. В его местах промышляет.
— Вылезай.
Стритер соскользнул с сиденья и спрыгнул на дорогу, и Джек увидел в кабине вторую голову, вторую кепку; вслед за стариком на асфальт спрыгнул подросток с головой младенца: крутолобый, вихрастый, из-за острого, вытянутого подбородка лицо похоже на сердечко.
— Сколько еще их там у тебя? — поинтересовался Джек.
— Больше никого. Я и парень.
— Кто он?
— Бартлетт. Дикки Бартлетт.
— Что он тут делает?
— Мне помогает.
Скуластый. Гнилые зубы. Ощерился.
— Так ты, значит, Стритер, умник из Кейро, — процедил Джек.
Стритер едва заметно кивнул, продолжая улыбаться, и Джек ткнул его кулаком в лицо, поцарапав щеку.
— Выше руки, а не то голову оторву.
Джек ткнул рукояткой пистолета Стритеру в грудь. Бартлетт поспешно поднял руки еще выше, чем Стритер. Тут Джек увидел, как к грузовику с пистолетом в руках подошел Фогарти.
— Что у тебя в бочках?
— Крепкий сидр, — ответил Стритер, не переставая улыбаться.
— Не пиво или белое?
— Пиво я не вожу, и белое — тоже. Я спиртным не промышляю.
— Советую тебе говорить правду. Знаешь, кто я?
— Да, знаю.
— И я тебя тоже знаю. Что-то ты слишком много бочек возишь.
— Занятие у меня такое — бочки возить…
— Занятие опасное, особенно если в бочках пиво или белое.
— У меня — один сидр.
— Посмотрим. Шагай.
— Куда?
— В машину, куда ж еще. — И Джек, в подтверждение своих слов, ткнул Стритера рукояткой пистолета между лопаток. И сбил эту проклятую, вонючую кепку. Стритер нагнулся за кепкой и повернулся к Джеку лицом. Опять эта улыбочка. Сейчас-то чего он смеется?! — Куда ты везешь этот сидр?
— Часть к себе, а часть — к Бартлетту.
— Мальчишке, что ли?
— Папаше его.
— У тебя что, собственный перегонный куб есть?
— Нет.
— А у Бартлетта?
— И у него вроде бы нет.
— А зачем тогда столько сидра?
— Пьем, уксус делаем, по бутылкам разливаем, часть продаем в магазины по деревням, а что останется — соседям или кому придется.
— Где куб?
— Нет у меня никакого куба.
— А у кого есть?
— Не знаю такого.
— Ты, может, слышал, что все кубы в округе — мои? Других нет.
— Да, сэр, слышал. Как не слышать.
— А раз нет куба, зачем тебе столько сидра?
— Не так уж его и много, если между всеми поделить.
— Это мы еще посмотрим, сколько его у тебя, — сказал Джек.
Кики он велел сесть вперед, а Стритера и Бартлетта посадил на заднее сиденье. Он надвинул им кепки на глаза, а сам, пока Фогарти отгонял грузовик на кладбище, пересел вперед, к Кики. Фогарти отсутствовал минут десять, которые прошли в полном молчании. Вернувшись, он сказал: «Вроде бы один крепкий сидр. Двадцать четыре бочки», — и сел за руль. Джек ехал вполоборота, положив руку с поднятым вверх пистолетом на заднее сиденье. Всю дорогу до Акры никто не проронил ни слова, Стритер и Бартлетт сидели неподвижно со сложенными на коленях руками и с надвинутыми на глаза кепками. Когда машина въехала в гараж, Джек поставил обоих лицом к стене и завязал им сзади руки. Фогарти выехал из гаража задним ходом, закрыл дверь и отвел Кики в дом. А Джек посадил Стритера и Бартлетта на пол, спиной к лестнице.
Совки для угля висели над головой старика, точно специально подобранные орудия пытки. Джек вспомнил совки на стене в подвале, в деревне, куда его отвезли люди Нири, решив (и не без оснований), что это он увел у них грузовик с пивом. Давно это было. Они привязали его проволокой к стулу и стали обрабатывать. А потом, когда он уже почти ничего не соображал, завалились спать. Он же всю ночь методично перетирал локтями узел, пока, порвав рубашку и стесав себе правую мышцу, не высвободил руку, вскарабкался по настилу на окно и вылез, оставив на перевязанной узлом проволоке и на полу обрывки кожи, мяса и много, очень много крови. Обливался кровью всю дорогу домой. Теперь мышца висит, да еще громадный, кривой шрам через всю руку. За этот шрам кое-кому из банды Нири пришлось расплатиться.
Он взглянул на старика и увидел у него за спиной, на стене веревки, в углу канистру с керосином, малярные кисти, отмокавшие в скипидаре. Грабли, мотыга. И старик — чем он отличается от граблей и мотыг? Такой же предмет домашнего обихода. Утварь. Инструмент. Джек ненавидел инструменты, с которыми не умел обращаться. На дух не переносил. В мире вещей он чувствовал себя неуверенно. Ненавидел неодушевленный мир и бил его, когда тот бросал ему вызов. Однажды, когда машина почему-то не заводилась, он в нее выстрелил. Пробил радиатор.
Закрученная на гвозде веревка показалась Джеку похожей на кривую улыбочку Стритера. Улыбается, псих. А раз он псих, то кому он такой нужен? Психов можно мочить. Потеря не большая. Еще одна жертва. Первым человеком, которого он убил, был Уилсон. Уилсон — карточный шулер. Сливай воду, шулер. Мне жаль твоих детишек.
Утопив Уилсона, Джек, пользуясь связями Ротстайна, стал страховать семьи своих будущих жертв. За взятку он договаривался со страховым агентом и заблаговременно отправлял его в дом своей жертвы. Когда все бумаги были подписаны, Джек выжидал месяц-другой — и готово дело.
— У тебя есть страховка, дед?
— Нету.
— А семья есть?
— Жена.
— Плохо. Придется ей разориться на твои похороны, если не скажешь, где ты свой куб прячешь.
— Нет у меня никакого куба, мистер. Нет и не было.
— Подумай хорошенько, дед. А ты знаешь, где находится куб, парень?
Дикки Бартлетт молча покачал головой и отвернулся к стене. Совсем еще мальчишка. Но если уж мочить, так обоих. Ничего не попишешь, парень.
— Снимай башмаки.
Стритер нагнулся и все с той же улыбочкой стал медленно развязывать сыромятные шнурки на своих высоких ботинках. Он стянул один башмак, и Джеку ударил в ноздри терпкий запах пота: потный белый шерстяной носок, заправленные в носки кальсоны. Деревенщина. Деревенская нога — деревенская вонь. Улыбается; застывшая улыбочка, застывший взгляд. Такого, чтобы человек улыбался все время, не бывает, Джек знал это. «Этот старый мухомор испытывает мое терпение, — вот что он подумал. — У него нет ни одного шанса, а он тем не менее плюет на закон Джека-Брильянта, на угрозы Джека-Брильянта, на самого Джека-Брильянта». Эта улыбочка — подлог, прикрытие, и Джек эту улыбочку уберет. Что такое подлог, прикрытие, Джека учить не надо. Он вспомнил свою собственную улыбочку в одной из газет, когда ехал в суд в Филадельфии. Хитрован, не подкопаешься. А потом, в зале суда, он понял, что улыбочка эта никого обмануть не может, что роль, которую он пытался сыграть в Филадельфии, причем не только тогда, после возвращения из Европы, ему решительно не удалась. Всю жизнь, с самого детства, он прикидывался — и мальчишкой, и в армии, когда его обвинили в дезертирстве и в том, что он — подумать только! — обворовывает собственных однополчан. Ложь. Многое из того, что о нем говорили, было ложью, однако ложь эта тянулась за ним по пятам.
В городском суде Филадельфии он был никем. Пустым местом. Задержали, зачитали решение — и вышвырнули вон. Пошел вон, шпана. И чтоб ноги твоей здесь больше не было. «Хочу сказать вам от имени всех добропорядочных горожан: Филадельфия нуждается в вас ничуть не больше, чем Европа». Забыть. Выблевать. Выблядок. У этого старого выблядка ноги отдают блевотиной. На суде присутствовала вся родня Джека. Были свидетелями его унижения. Джек всегда их любил — по-своему. Он вытащил из пачки «Рамзеса» с десяток сигарет и сунул их в карман. Смял пачку и поджег. И сунул горящий целлофан и бумагу Стритеру под нос. Улыбается по-прежнему.
— Где куб?
— Господи, мистер. Нет у меня никакого куба. Честное слово, нету.
Джек поднес горящую пачку к носку, а затем к кальсонам. Стритер дернул ногой, и огонь погас. Джек обжег себе руку и уронил горящую бумагу на пол. В это время с пистолетом в руке вернулся Фогарти.
— Встань ему на ноги, — сказал Джек, и Фогарти, прицелившись Стритеру в голову и встав на колени, придавил ему ноги. «Пистолет был незаряжен», — заявил он впоследствии. Фогарти боялся, что заряженный пистолет может выстрелить, и не рисковал. Впрочем, когда они остановили грузовик, пистолет у него был заряжен; Фогарти отдавал себе отчет в том, что в машине он был не только шофером Джека, но и его телохранителем и что с незаряженным пистолетом оказать сопротивление убийцам на колесах он не сможет. Сейчас же он больше телохранителем не был. — Старый хрен, — сказал Джек. — Упрямый, как осел.
— Чего ты упрямишься? Скажи как есть, — заговорщически шепнул Фогарти Стритеру.
— Не могу ж я сказать, чего сам не знаю, — отозвался Стритер. Улыбочка не сходила с его губ. Теперь Джек знал, как с ней бороться: он выжжет ее огнем. Сейчас ему важнее было не узнать, где находится куб, а наказать старика за его наглую улыбочку. Сам напросился. И получит по заслугам. Как сержант из Алабамы, который изводил Джека и других ньюйоркцев, потому что чувствовал их пренебрежение. «Нью-йоркские засранцы». Одно наказание следовало за другим. Через день — наряд на кухню. Увольнительные не давал. И тогда Джек «уронил» ему на ногу железную рельсу. Пришлось после этого в самоволку идти, не возвращаться ж назад. В «Нью-Йорке» его и взяли. И чего Джек этим добился? Получил удовлетворение? Верно, но ничего не добился, ровным счетом ничего. Надо было этого ублюдка пристрелить где-нибудь в канаве, за командным пунктом. И пусть бы его крысы сожрали.
— Где куб, старый хрен?
— Послушайте, мистер, неужели б я не сказал вам, если б знал. Думаете, утаил бы? Да ни за что. Что я, враг себе, что ли? Не знаю, мистер, не знаю, и все тут.
Джек поднес спичку к носку, на этот раз носок загорелся, старик закричал, снова дернул ногой и столкнул с себя Фогарти. Огонь погас. Джек взглянул на старика и вновь увидел улыбочку. Псих. Давить таких надо. Как клопов. От такого психа все равно ничего не добьешься. Будет до последнего терпеть, паразит, а не скажет. Чувства собственного достоинства — ни на грош.
— Себя бы хоть уважал, старый хрен! Не можешь дать вразумительный ответ? Совсем ничего не соображаешь? Если не скажешь, я тебя за яйца повешу, понял?
Такого психа и проучить-то нельзя. Ему ведь все это нравится. Иначе б не улыбался. Да у него полное замутнение мозгов, неужели не видно? Он и из тебя психа сделает, слышишь, Джек? Уже сделал. Ты что, в самом деле решил его повесить?
— Ладно, дед, вставай. Лихач, давай сюда веревку.
— Что ты задумал, Джек?
— Что я задумал? Хочу повесить это старое чучело вон на том клене.
— Эй, — подал голос Стритер, — ты что, и вправду хочешь меня повесить?
— На все сто процентов. Будешь у меня, точно коровья туша, висеть, — обнадежил его Джек. — Глаза, как тухлые яйца, полопаются. Язык до земли достанет — сможешь собственные подошвы лизать, говноед.
— Я ж никому ничего плохого не сделал, мистер. За что ж меня вешать?
— За шею, вот за что. Повешу, чтоб не врал, дед.
— А я и не вру, сэр. Не вру я.
— Тебе сколько лет?
— Скоро пятьдесят.
— А ты моложе, чем я думал. Но пятидесятилетие тебе справлять не придется. Ты упрям, как стадо баранов, но до пятидесяти тебе все равно не дожить. Выведи его.
Старик, как был в одном ботинке, вышел на улицу, и Джек перекинул веревку через ветку клена. Он завязал узел, соорудил, продев веревку через отверстие в узле, толстую, на манер собачьего ошейника, петлю и накинул ее Стритеру на шею.
— Последний раз спрашиваю. Где этот поганый куб, куда ты бочки вез?
— Господи помилуй, мистер, да нет у меня никакого куба! Вы что ж, думаете, я вас за нос, что ли, вожу? Вы же мне петлю на шею надели. Думаете, я б не сказал, если б знал? Пожалуйста, мистер, я не хочу умирать.
— Послушай, Джек, может, не стоит, а?.. — Фогарти била дрожь. «Чертов старик, попался на мою голову. Вроде как смотришь кино и знаешь, чем кончится», — говорил он впоследствии.
— Говноед! — взорвался Джек. — Где куб?! ГОВНОЕД! ГОВНОЕД!
Не дожидаясь, пока старик ответит, Джек потянул за свободный конец веревки, и Стритер повис в воздухе. В последний момент он сумел высвободить одну руку, подпрыгнуть и растянуть сжимавшую шею петлю.
— Свяжи его снова, — приказал Джек, и тут только Фогарти осознал, что он — сообщник, соучастник преступления, а связанный мальчишка — свидетель. Этой ночью будет два убийства, а не одно. Вот до чего ты дошел, Фогарти. Вот в кого превратился под началом Джека.
Он связал старику руки, после чего Джек обмотал веревку вокруг собственного пояса и рук, чтобы не соскочила, и снова потянул ее на себя и отступил назад. Ноги старика оторвались от земли, он захрипел и выпучил глаза, язык вывалился у него изо рта и повис. Тут Бартлетт закричал как зарезанный, а потом начал плакать, и Джек отпустил веревку. Старик рухнул на землю.
— Оклемается, — сказал Джек. — Такого психа, как он, не так-то просто отправить на тот свет. Окати его водой.
Фогарти подошел к водопроводному крану, наполнил полведра и облил Стритера. Старик открыл глаза.
— Послушай, может, он правду говорит? — предположил Фогарти.
— Врет.
— Что ж, в таком случае у него неплохо получается.
Джек взял у Фогарти пистолет и помахал им перед лицом Стритера. «Этим он, по крайней мере, его не убьет», — подумал Фогарти.
— Вешать тебя — замучаешься, — сказал Джек Стритеру, — поэтому я лучше тебе мозги вышибу. По всей лужайке разлетятся. Даю тебе последний шанс.
Старик покачал головой и закрыл глаза. Улыбка исчезла. «С ней я все-таки справился», — подумал Джек. Но тут старик вновь привел его в бешенство. «Это ты меня довел до такого состояния, — рассуждал Джек. — Это из-за твоего проклятого деревенского упрямства я стал садистом, черт возьми». Он приблизил пистолет к голове старика и тут только подумал: «Фогарти». И проверил барабан. Ни одной пули. Смерив Лихача презрительным взглядом, он вернул ему незаряженный пистолет и достал из кармана свой, 38-го калибра. Стритер все это видел. Он начал дрожать мелкой дрожью, нижняя губа отвисла. Мало того что улыбка исчезла — выражение лица у старика было такое, словно за все пятьдесят лет своей жизни он не улыбнулся ни разу. Джек выстрелил. Стритер, оглохнув на правое ухо, дернулся всем телом. Джек выстрелил снова, на этот раз возле левого уха.
— Ну, будешь говорить, говноед?
Старик открыл полные ужаса глаза и отрицательно покачал головой. Тогда Джек приставил дуло пистолета к его переносице, несколько секунд держал так, а затем отшвырнул пистолет в сторону. Он опустился на корточки и некоторое время тупо смотрел перед собой. Смотрел и молчал.
— Ты победил, дед, — сказал он наконец. — Ты — крепкий орешек.
Джек медленно встал и спрятал пистолет в карман. Фогарти и один из охранников отвезли Стритера и Бартлетта обратно к их грузовику. Фогарти залез в кабину, вырвал провода зажигания и сказал, чтобы они не вздумали вызывать полицию, после чего вернулся в Акру и лег спать. Нельзя сказать, чтобы в ту ночь он спал сном праведника.
Когда Лихач отвел Кики в дом, она спросила его:
— Что будет с этими людьми?
— Не знаю, может, поговорит и отпустит.
— Пожалуйста, Джо, не давай их в обиду. Я не хочу снова попасть в историю. Слышишь, Джо?
— Попробую, но ты же знаешь Джека… Его не переспоришь.
— Тогда я сама пойду поговорю с ним. Или нет, скажи ему, пусть зайдет ко мне. Может, если я попрошу его не делать этого, он и согласится.
— Передам.
— Ты отличный парень, Джо.
— Ложись в постель и вниз не спускайся. Делай так, как я тебе говорю.
— Хорошо, Джо.
Кики подумала, что Джо и в самом деле отличный парень и что, если б не Джек, она могла бы с ним переспать. Конечно, она ничего такого не сделает, пока она с Джеком… Но ей было приятно думать о Джо, о его рыжей шевелюре и о том, как он, должно быть, хорош в постели. Он был красавчик, красивей Джека, но ведь Джека-то она любит не за красоту.
Услышав два выстрела и истошный крик, она испугалась: уж не убил ли он старика и мальчишку? Но ведь и в «Монтичелло» она сначала подумала на Джека, решила, что это он убил тех двоих, а на самом-то деле это они хотели убить его, а не наоборот. Ей не хотелось опять думать о Джеке плохо, однако полчаса она провела в сомнениях. Но вот к ней в комнату вошел Джек и сказал, что старика с мальчишкой он отпустил и никто не пострадал.
— Ты узнал, что хотел? — спросила она.
— Да… И хватит об этом.
— Ну и хорошо. У тебя нет больше дел?
— Нет, ни одного.
— Значит, мы можем закончить вечер, как собирались?
— Вечер давно кончился.
— Нет, наш с тобой вечер.
— И наш с тобой тоже.
Он поцеловал ее в щеку и удалился в свою комнату. Ушел и даже не вернулся посмотреть, что она делает, позвать к себе. Она попробовала заснуть, но не смогла: ей хотелось «закончить вечер», вечер, который начался в машине, когда они молча сидели на заднем сиденье, взявшись за руки, а мимо них проносились залитые лунным светом поля. Ей хотелось лечь к Джеку и утешить его — она чувствовала, что сегодня он не в духе. Если она его приласкает, настроение у него улучшится. И в то же время она видела, что сегодня ему не хочется, и она еще целый час лежала без сна, переворачивалась с боку на бок, разбрасывалась, сворачивалась клубочком, пока наконец не подумала: а вдруг он все-таки ее хочет? А раз так, ей надо пойти к нему самой. Она встала и очень тихо, на цыпочках прокралась в комнату Джека и, совершенно голая, встала у его изголовья. Джек крепко спал. Она коснулась его уха, провела пальцами по щеке — и вдруг увидела направленное на себя дуло пистолета 38-го калибра и тут же закричала от боли: он выламывал ей пальцы. И никто не пришел ей на помощь. Об этом она подумала позже: Джек мог ее убить, никто бы его не остановил. Даже Джо.
— Ты что, спятила, сука?! Чего тебе? Что надо?
— Тебя. Хочу тебя.
— Никогда, слышишь, никогда больше не буди меня так. Не вздумай никогда меня трогать, ясно? Позови меня, и я услышу, но не касайся меня.
Кики рыдала — ужасно болела рука. Она не могла согнуть пальцы. А когда попыталась — потеряла сознание. Когда она пришла в себя, она сидела в кресле, а Джек, весь белый, стоял рядом и смотрел на нее. Чтобы привести ее в чувство, он несильно бил ее по щекам.
— Ужасно больно.
— Мы поедем к врачу. Прости, Мэрион, прости, что сделал тебе больно.
— Ничего, Джек, пройдет.
— Я не хочу делать тебе больно.
— Знаю, что не хочешь.
— Я тебя так люблю, что иногда просто голову теряю.
— Нет, Джек, ты не теряешь голову. Ты хороший, я на тебя не в обиде за то, что ты причинил мне боль. Ты ведь не нарочно. Я сама виновата.
— Мы поедем к врачу, подымем его с постели.
— Он меня полечит, а потом мы вернемся и закончим наш вечер.
— Да, так и сделаем.
Врач Джека был судебным следователем, и они действительно подняли его с постели. Он перевязал Кики руку, сказал, что утром надо будет поехать в больницу наложить гипс, и дал ей таблетки от боли. Кики сказала ему, что упала на руку, когда репетировала дома танец. Судя по всему, он ей не поверил, но Джек отнесся к этому безразлично, и Кики успокоилась. Когда они вернулись домой, Джек сказал, что очень устал и любовью они займутся завтра утром. Кики не спалось, и через некоторое время она встала и спустилась на кухню посмотреть, не затвердела ли помадка. Она пощупала ее пальцами здоровой руки — помадка по-прежнему была мягкой, и Кики вынесла ее на заднее крыльцо кошке.
Клэм Стритер развлекал жителей Катскилла этой историей много лет. Он стал знаменитостью, его останавливали на улице, просили рассказать, что с ним приключилось. Я брился в катскиллской парикмахерской через год после отмены Сухого закона, когда Джека уже давно не было в живых, и слышал, как Клэм, в окружении полудюжины местных жителей, повествует — в который уж раз! — о своих злоключениях:
— Судья в Катскилле интересуется, зачем мне разрешение на оружие, вот и пришлось ему рассказать, как этот Джек-Брильянт прошлой ночью у себя в гараже ноги мне жег и на клене повесить хотел. «Правда?» — судья спрашивает. «Буду я врать», — отвечаю. Люди, которые возле здания суда находились, услышали, о чем речь, и подошли поближе. «Вы на этого Брильянта жалобу подали?» — судья спрашивает. А я ему: «Только, — говорю, — собственной жене пожаловался, больше никому». Судья так и сел — не верит своим ушам. «Надо к этому делу, — говорит, — шерифа привлечь, а то и окружного прокурора». Приезжают, значит, они оба, и прокурор, и шериф, и я давай им опять свою историю рассказывать, как они из своей машины в нас целились, как мы, я и Дикки Бартлетт, остановились. «Выходите», — говорят, ну а я, видно, не сразу вышел, не так быстро, как у Брильянта заведено, — вот он мне и врезал. Врезал и говорит: «Подымай, — говорит, — руки повыше, а не то я тебе голову оторву». Потом они нас к себе пересадили, и к Брильянту повезли, и кепки нам на глаза надвинули, чтоб мы не видели, куда едем, — ну а я из-под кепки на дорогу кошусь и все вижу, и дом его теперь узнаю — тем более там свету полно было. «А ты уверен, что это был Брильянт?» — судья спрашивает. «А то нет, — отвечаю. — Уверен на все сто». Я его в гараже в Кейро как следует рассмотрел. С ним в машине еще женщина была. И мужчина. Мужчину, он за рулем сидел, я сразу узнал: он за месяц до того остановил меня как-то ночью, когда я пустые бочки вез. «Так это Стритер, умник из Кейро», — говорит мне Брильянт. Сказал — и кулаком в челюсть, вот так, я и слова произнести не успел. А потом, в гараже, стали они меня огнем жечь. «Зачем они все это делали?» — судья спрашивает, а я ему говорю: «А затем, что хотели, чтоб я им сказал, где перегонный куб находится. Но я сказал Брильянту, что ни про какой куб ничего не знаю». А судья говорит: «А с чего он взял, что ты должен был про куб знать?» — «Потому что, — говорю, — я вез двадцать четыре бочки крепкого сидра, которые погрузил на пивоварне Поста». — «Кому вез?» — «Себе самому, — говорю. — Люблю сидр. Целыми днями его пью». Не стану ж я говорить судье, да и никому другому тоже, что у нас со старым Сирилом Бартлеттом свой собственный перегонный куб есть, мы с ним на этом стареньком кубе неплохие деньги делаем. С тех, у кого своего куба нет, а согреться-то хочется, мы иногда по сто, сто тридцать долларов в неделю имеем. Брильянт на наш куб позарился, я это сразу понял. Намучил меня, не дай Бог кому другому такое перенести. Ну и что? Эти ребята с пистолетами только говорить горазды. Никого они не убивают, грозятся больше. Припугнут — и делают, что хотят. Но меня-то не проведешь. Чтобы я отдал свои кровные сто тридцать долларов в неделю какому-то там нью-йоркскому прохвосту — да ни за что на свете!
История со Стритером произошла в середине апреля 1931 года. А спустя восемь дней в Олбани, в Капитолии штата Нью-Йорк, появился следующий документ:
В соответствии с пунктом 62 Закона об исполнительной власти я требую, чтобы Вы, генеральный прокурор штата, присутствовали лично либо уполномочили присутствовать Ваших заместителей или помощников на очередной специальной сессии Верховного суда, которая должна пройти в апреле 1931 года в округе Грин. Я требую, чтобы Вы либо Ваши заместители или помощники предстали перед большим жюри (одним или несколькими), каковое будет созвано и будет заседать в отведенный срок (или сроки) сессии вышеупомянутого суда с целью ведения в вышеозначенном суде и в присутствии вышеозначенного большого жюри (одного или нескольких) заседаний, рассмотрений и расследований касательно уголовно наказуемых действий, в которых обвиняются Джон Брильянт (известный также как Джек-Брильянт), а также любое лицо и/или лица, действующие во взаимодействии с ним, а в дальнейшем и с целью подготовки и ведения судебного процесса, согласно предъявленным обвинениям большого жюри (одного или нескольких) в указанный срок или сроки сессии вышеозначенного суда или в любом другом суде, в котором подобные обвинения могут рассматриваться в более поздние сроки. Я требую также, чтобы лично Вы либо Ваши заместители или помощники замещали окружного прокурора округа Грин во всех процедурах, здесь оговоренных, и чтобы Вы взяли на себя все полномочия и осуществляли все обязанности, возложенные на Вас пунктом 62 Закона об исполнительной власти, а также в соответствии с требованиями, изложенными выше; и чтобы в процедурных вопросах окружной прокурор округа Грин брал на себя лишь те полномочия и осуществлял лишь те обязанности, каковые бы возложили на него либо Вы сами, либо Вами уполномоченные заместители или помощники.
Франклин Делано Рузвельт,
губернатор штата Нью-Йорк
Таким образом, Джек стал первым гангстером времен Сухого закона, против которого ополчился весь штат, все его властные структуры со своей бюрократией и риторикой. Мне это представляется достойным внимания.
Со своей стороны, я попытался сделать все от себя зависящее, чтобы ослабить нанесенный Джеку удар. Нападки на Джека я представил, как циничную политическую реакцию на тот пристальный интерес, который судья Сибури, его реформаторы и их приспешники-республиканцы пытались в данный момент привлечь к царящим в нью-йоркском Таммани-холле[55] гангстеризму и коррупции и, непосредственно, к личности достославного демократа Джимми Уокера. ФДР,[56] заявил я в прессе, стремится, обвинив моего подопечного во всех смертных грехах, «разменять» его на Уокера. Особое возмущение вызвала у меня идея о замещении окружного прокурора округа Грин.
К сожалению, зависело от меня немногое. Тягаться с губернатором штата мне было не под силу. Джек отправился за решетку — не в последнюю очередь благодаря нешуточным стараниям олбанского «комитета бдительности», о котором мы говорили с ван Десеном. Когда вся полиция и прокуратура штата осуществляла грандиозную операцию по поимке Джека, ФДР даже отправил в Катскилл, в качестве наблюдателя, своего личного телохранителя.
«Чтобы не учиться проигрывать, научитесь выигрывать», — наставлял своих игроков Кнут Рокне.[57]
Фогарти разбудил меня среди ночи сообщить, что Джек арестован, а сам он «ложится на дно». Джек и Кики сидели в гостиной в доме в Акре, а Фогарти играл в коттедже в бильярд, когда полицейский позвонил в звонок под второй ступенькой. Три раза. Добропорядочные соседи Джека решили, что, раз три звонка, — значит, свой, но они ошиблись.
Джек попытался уговорить полицейского не позорить его и подождать до утра, сказал, что утром придет сам, но полицейский оказался несговорчив, и остаток ночи Джек провел на жесткой тюремной койке, в камере с побеленными стенами на третьем этаже окружной тюрьмы. Тепло и уютно, «не в тяжких оковах», как выразился один журналист, и все же для «Королевской кобры Катскилла», как называли теперь Джека в прессе, подобное наказание было достаточно «тяжким».
Чтобы Джека выпустили под залог, надо было заплатить двадцать пять тысяч долларов, по десять за нападение на Стритера и Бартлетта и пять за киднеппинг. «Ого», — вырвалось у меня, когда я узнал, сколько это будет стоить — особенно юный Бартлетт. Фогарти же и Джеку я объяснил, что в данном случае мы имеем дело не с «разборкой бутлегеров» (хотя то, что произошло, можно назвать и так), а с «нападением на детей под покровом ночи», что считалось тяжким преступлением во все времена.
Я позвонил Уоррену ван Десену, чтобы выяснить, не удастся ли вызволить Джека из тюрьмы, подкупив местных политиков, но оказалось, что Десен всецело на стороне властей. «Твой Джек, я слышал, уже детей крадет? Говорят, он теперь и грузовиками с хлебом не брезгует. Интересно, что же дальше-то будет? Старушкам кишки начнет выпускать?» Тут только я понял, что на Уоррена рассчитывать не приходится; он легко распаляется и в суть происходящего не вникает.
Я же придерживался того мнения, что Джек — это пешка в крупной политической игре и что в этой роли его начали использовать задолго до истории со Стритером. На протяжении десяти лет политики использовали Джека и таких, как он, в своих интересах; в начале десятилетия они, руками Джека и других гангстеров, обрабатывали штрейкбрехеров; в конце, на исходе Депрессии, — биржевых маклеров, описав, таким образом, полный капиталистический круг. В дальнейшем же политики отказались от услуг Джека, отвернулись от него за ненадобностью и попытались даже его уничтожить.
Однако Джеку и еще нескольким: Бешеному, Шульцу, Капоне, Лучиано — удалось поменяться с политиками ролями; оставив в наследство деньги и оружие, которые подчинили себе американский город семидесятых годов, они сами стали манипулировать политиками. Джек был слишком увлечен своими собственными делами, чтобы видеть, какие возможности открываются для пытливого ума в городской жизни Америки образца 1931 года. И в то же время он, безусловно, был одним из тех, кто стоял у истоков современного городского политического гангстеризма, тем, на чьем опыте и примере учились многие поколения американских гангстеров.
Мне бы не хотелось проводить аналогии, которые в данном случае возникают, ибо я принизил бы достижения Джека, если б сравнил его с такими сомнительными политическими фигурами последнего времени, как Ричард Никсон, который, несомненно, вошел в историю, однако не стал легендой, и политическая карьера которого, насквозь пронизанная коррупцией и лицемерием, была лишена той искрометной фантазии, которая способна придать злу мифические очертания. Если Никсона в его неспокойное время поддерживали лишь болваны и пошляки, то за невзгодами Джека следили герои и поэты — с любопытством, с настороженной благожелательностью и с ощущением таинственной сопричастности.
Фогарти сидел в баре, искал глазами аппетитную женскую фигурку, которая бы украсила его существование, и рассказывал бармену историю про «групповуху» — словом, первый раз с тех пор, как «загребли» Джека, а сам он подался в горы, чувствовал себя человеком. Одной недели в горной хижине, в полном одиночестве (за это время он выезжал лишь однажды — купить еды и газету), было достаточно, чтобы полностью одичать, утратить интерес к земным радостям.
Фогарти осточертело одиночество, осточертели сгущенное молоко и тунец, бобы и сыр, черствый хлеб и выдохшийся кофе, необходимость целыми днями валяться без дела и копаться в себе. А тут еще и свечи кончились.
До старой хижины на сваях, где он прятался, надо было ехать от Хейнс-Фоллса вниз по шоссе, потом свернуть на старую разбитую дорогу и трястись по ней еще полмили, а потом с полмили тащиться пешком. Каждое утро и каждый вечер он ходил к своему старенькому «студебекеру» — прогреть его и проверить, не угнали ли. Еще он подолгу бродил по лесу, глядя на одни и те же деревья, на одних и тех же белок, бурундуков и кроликов, на одних и тех же птиц, что, как заведенные, тянули одну и ту же бессмысленную мелодию, — а потом возвращался домой, спал, ел, думал о женщинах и читал единственную книгу, которую нашел в хижине, — «Справочник-ежегодник». Читал в основном рекламные объявления, которые подымают настроение всегда:
«Сегодня прошлогодняя зарплата кажется этим людям нищенским пособием.
Став коммивояжерами, они увеличили свое жалованье на 500 %…»
«Как, вы не похудели за последние три года?!»
«У наших торговых агентов имеются старинные турецкие пистолеты калибра 12-16-20…»
«Я рискнула — и добилась успеха!»
«Не знаю, как вы, а этот человек внакладе не останется».
«Изучайте право — и, право, вы не прогадаете!»
«Хотите добиться успеха? — Платите деньги!»
«Всем саркофагам саркофаг. Отлит из бронзы».
Фогарти закрыл «Ежегодник» и вышел пройтись. Гортанный крик дикой птицы, раздавшийся в темноте, испугал его, и он вернулся в хижину, тоже погруженную во тьму: оставшегося огарка свечи ему не хватит даже до утра. «Пора», — сказал он сам себе. Десять вечера. «Горная вершина» еще открыта, а ему необходимо выпить, необходимо увидеть людей, «положить глаз» на женщин, узнать новости. Его старенький «студебекер» завелся с полоборота. Увидит ли он когда-нибудь свой новый «олдс», оставшийся в сарае, на заднем дворе дома в Катскилле? Он так торопился, когда уезжал из дома Джека, что про машину даже не вспомнил.
За стойкой сидело четверо, а за столиком, в задней комнате, — еще две парочки. Он всех их внимательно оглядел — «никого не знаю, но вроде бы не опасны». Бармена, парня по имени Рейли (Фогарти часто с ним беседовал, но не припугнул ни разу), тоже можно было не опасаться. Фогарти заказал яблочную водку со льдом. Сам ее «гнал», продавал, любил. А Джек — ненавидел. Он выпил три рюмки, вновь почувствовал себя человеком, разговорился с Рейли и стал рассказывать ему, как однажды ночью он и еще восемь парней трахали по очереди девицу по имени Мейзи — разложили под кустом в подворотне дома на Сто первой улице и трахали.
— Я в очереди четвертым был и понятия не имел, кто она такая. Нам сказали, что баба дает, — мы и встали в очередь. Подхожу ближе, смотрю: Господи, да это ж Мейзи! Я ее хорошо знал, а ее брат Рик, мой дружок, — представляешь? — тоже в очереди стоит, прямо за мной. «Слушай, — говорю я ему, — я на нее посмотрел — страшней не бывает, пошли-ка отсюда». Беру его за руку, тащу, а он упирается — настроился уже, сам понимаешь. «Дай, — говорит, — самому поглядеть». Поглядел — стащил парня, который на ней лежал, и врезал ему хорошенько, а потом и саму Мейзи до полусмерти измочалил. Назавтра ребятам стыдно было Рику в глаза посмотреть. Все ему говорили, что позади него в очереди стояли и тоже понятия не имели, кого трахать будут. Ну, а через пару деньков Мейзи вернулась, и мы все ее за милую душу отодрали — Рик слова не сказал.
Фогарти помолчал.
— Я дважды в очередь становился, — мечтательно проговорил он.
Бармену история понравилась, он поставил Фогарти еще одну порцию яблочной водки и сказал:
— Кстати, тут вчера один про твоего дружка Брильянта спрашивал. С повязкой на глазу.
— С повязкой? Из бинта?
— Нет, скотч и марля.
— Чего он хотел?
— Не знаю. Интересовался, часто ли Джек-Брильянт здесь бывает и когда был в последний раз.
— Ты-то его знаешь?
— Первый раз вижу.
— Знаешь такого Мюррея? По кличке Гусь?
— Нет.
— Не может быть.
— А ты этого одноглазого знаешь?
— Нет, что-то не припоминаю. Может, кто-то из наших. Телефон у вас тут есть?
— Да, в конце стойки.
Фогарти почувствовал, как приливает к лицу кровь. Он вновь ощутил свою значимость. Рейли сообщил ему, что Джека выпустили под залог, и теперь надо было обязательно дать ему знать, что Мюррей (если только это был Мюррей) его ищет. Просидев целую неделю в глуши, Фогарти проклинал Джека, дал себе слово, что бросит его, что уедет, найдет себе другую крышу, что невозможно и дальше работать с человеком, у которого не все дома. Сначала Нортреп, теперь Стритер. Безумец. Но сейчас чувство досады прошло, он хотел поговорить с Джеком, предупредить его, спасти ему жизнь.
— Не трогай телефон.
Фогарти повернулся и увидел старика Брэди, владельца бара; тот стоял у него за спиной, положив руку на пристегнутый к поясу пистолет.
— Убирайся отсюда, — сказал Брэди.
— Позвонить, что ли, нельзя?
— Позвонишь в другом месте. Тебе и твоей банде тут делать нечего. Достаточно мы вам жопу лизали. Хватит.
«Пивное» брюхо, несвежая сорочка, венозная паутинка на щеках. Эту паутинку Фогарти вспомнит, когда будет умирать: в последние дни перед смертью у него на глазах появилась такая же. Все лицо в красных прожилках — любитель виски. Старый пьянчуга. Гонит меня.
— Если б не твой отец, — сказал Брэди, — я б тебя пристрелил. Он-то был достойным человеком, не чета тебе. Не знаю, как это у него такой уродился.
Фогарти вспомнил, как еще совсем недавно Брэди точно так же стоял перед ним и по его красному, в прожилках лицу катился пот, а Фогарти говорил ему, сколько пива он, Брэди, должен будет продать за неделю. Должен. Тогда за его спиной, словно бы придавая весомости его словам, стояли два вооруженных парня из банды Джека.
— Скажи спасибо, что я не вызвал полицию, — продолжал Брэди. — Своему покойному родителю спасибо скажи. Тебе, паскуднику, твой отец даже из могилы помогает. Давай, проваливай, пока цел. Щенок паршивый.
Старик погладил ручку своего пистолета — и Фогарти растворился в ночи. И отправился на поиски Джека.
Фогарти остановил машину и зарядил свой пистолет, пистолет Эдди-Брильянта тридцать второго калибра. Если он увидит Мюррея, то выстрелит первым — а там как получится. В общественном месте он в него стрелять не станет. Фогарти и сам не ожидал от себя такой агрессивности, но с Гусем иначе нельзя. Он же знал Гуся, знал историю Джека о том, как Гусь «пас» одного человека, который раз в неделю ходил в один и тот же кинотеатр. Гусь поджидал его в фойе, а когда тот появился, подошел к нему и выстрелом в упор снес полчерепа — и тут только обнаружил, что убил не того. Спустя ровно неделю Гусь вновь пришел в тот же кинотеатр и на этот раз снес те полчерепа, которые собирался. Джек любил рассказывать истории о Гусе, о том, как Гусь однажды сказал про себя: «Хуже меня только кикимора болотная». Интересно, что бы сделал со Стритером Гусь? Старик бы сейчас болтался на клене, да и мальчишка тоже. Может, Джек пощадил их из-за Фогарти?
Он хотел купить газету, узнать новости. В баре старался слишком много вопросов не задавать, не демонстрировать свою неосведомленность. Однако из разговора с Маркусом после ареста Джека, а также из того, что сказал ему Рейли, он сделал вывод, что Джеку объявил войну весь штат. Иначе бы старик Брэди так с ним не разговаривал. Сейчас, когда и Джек, и он, Фогарти, в загоне, их пинают ногами все кому не лень. Давайте, ребята, бейте сейчас можно.
Неужели все кончилось? Разве гостиницы и пансионы не дают больше денег («Боссу нужен кредит»)? Разве не осталось больше перегонных кубов? Но ведь пиво пьют, как пили. Спрос на пиво будет всегда. И запасов спиртного, если его не найдут, хватит еще очень надолго. По словам Рейли, четырех людей Джека, которых взяли в коттедже, привлекли за бродяжничество, за полное отсутствие доходов. В чем, в чем, а в отсутствии доходов Фогарти не обвинишь. Три банковских счета, на один из них только за последние полгода положено пятнадцать тысяч. Но пока он не выяснит, на каком он свете, в банк ему путь заказан.
Впрочем, Фогарти знал, на каком он свете. Беглец. Если поймают — повесят за яйца. Еще бы, ближайший сообщник Джека. Дружок Джека. Телохранитель Джека. Тот еще телохранитель. Но сейчас-то у него пистолет заряжен, сейчас-то он готов защищать хозяина. Почему Джо Фогарти считает необходимым защищать Джека-Брильянта? Потому что они друзья. Братья, можно сказать. Джек рассказывал ему про Эдди, дал ему пистолет Эдди, они с Эдди разговаривали про туберкулез. У Эдди шла горлом кровь. В последний год жизни он все время плевался кровью, не вставал с постели или с инвалидной коляски, в Нью-Йорк приехал только один раз — поддержать Джека в деле о «Высшем классе». Неудивительно, что Джек любил его. Джек плакал, когда говорил об Эдди: «У него так сильно шла горлом кровь, что ему лед и на грудь клали, и давали сосать… он не мог пошевелиться, бедняга».
Что такое туберкулез, Фогарти знал не понаслышке. Он ведь и сам пять с половиной лет провел в санатории, из них больше двух пролежал в постели. Подымался, только когда ему меняли белье, даже мыли его в постели — два раза в неделю. У Фогарти была скоротечная чахотка, и, если б не пневмоторакс, он бы давно уже отдал концы. Ему вдували в легкие воздух, сжатый воздух, выкачивали яд. Дырка в бронхах; воздух входил, гной выходил, шел изо рта. Целый умывальник зеленовато-желтого гноя. Но через пять месяцев это средство помогать перестало, и гной оставался внутри, а он слег, все эти годы провалялся в постели.
Ему грозит смерть?
Джо Фогарти больше не боялся смерти, единственное, чего он боялся, было кровотечение. Он привык умирать, несколько лет подряд он умирал каждый день. Боялся не умереть, а лежать неподвижно в ожидании смерти.
«Помни про фиброз, — говорили ему медсестры. — Не подымай руки над головой. Не двигайся — даже когда делаешь пи-пи».
Каждый день врачи выстукивали его, мяли ему стетоскопами и пальцами кожу, слушали, приложив ухо к груди, как он дышит. «Кашляни и скажи: девяносто девять». Должен пойти на поправку. По идее. Главное, не оставляй надежды на выздоровление. Такой совет дорогого стоит. Без тебя ткани не срастутся. Выздоравливай. Легко сказать. Борись с адом. Конечно. А потом увидят кровь в мокроте и не дадут самому даже зубы почистить. Давно все это было… В конце концов Фогарти поправился. И встретился с Джеком. И отыгрался за все те годы, что провалялся в постели. С лихвой отыгрался.
— Значит, думаешь, это Гусь? — спросил его Джек.
— Кто ж еще.
— Может, ты и прав. А может, просто какой-нибудь одноглазый турист. Туристы ведь всегда мной интересуются.
— Лучше перестраховаться.
— Верно, с Гусем шутки плохи. Если он где-то здесь, от него не спрячешься. Зря я стою у окна.
— По вечерам куда-нибудь ездишь?
— Нет, здесь торчу. Но сегодня надо выпить. Сейчас поедем.
— Возьмите меня с собой, — сказала Кики.
Она сидела с ногами на кушетке — без чулок, в шлепанцах. Лихач проглотил слюну: «Хороша».
— Нет, — сказал Джек, — ты останешься дома.
— Не хочу я оставаться здесь одна.
— Я вызову тебе соседку.
— Нужна мне эта старая корова.
— Будет с кем словом перекинуться. Мы ненадолго.
— Куда вы едете?
— Недалеко. Позвоним и вернемся.
— Знаю я тебя, на всю ночь закатитесь.
— Мэрион, не занудствуй.
— Я возвращаюсь в Чикаго.
— Твое варьете закрылось.
— Оно что, по-твоему, единственное?
— С нами ты ехать не можешь. Я привезу тебе спагетти.
— Помираю со скуки.
— Вернусь — мы что-нибудь придумаем. Поедим спагетти.
— Хочется музыку послушать.
— Включи себе радио. Поставь пластинку.
— «Радио»! «Пластинку»! Осточертело! Слышишь, осточертело!
— Вот это уже лучше. Выпей шерри.
Фогарти допил двойное виски, Джек — черный кофе с ромом, и они вышли из дому через заднюю дверь. Джек остановился.
— Поедем на твоей, — сказал он. — Никто не станет искать меня в этой колымаге.
— А меня за это время никто не искал?
— Пока нет. Но в любой момент могут нагрянуть. Не волнуйся, рано или поздно они до тебя все равно доберутся, но сегодня вечером никто на твою свободу не покушается. Можешь поверить нам с Маркусом. Он сейчас в Солпо, неподалеку. Приехал, когда началась вся эта катавасия. Мы с ним беседовали как раз перед твоим приездом. Я рад, что ты приехал, старина.
И Джек похлопал Фогарти по плечу. Старенький «студебекер» громыхал по шоссе. Вспомнив, что он собирался порвать с Джеком, Фогарти улыбнулся. Приходят же дурацкие мысли в голову!
Выходя из дому, Джек достал из шкафа в коридоре охотничью винтовку, зарядил ее пулями с мягкой насадкой и бросил на заднее сиденье. Иметь при себе пистолет было в его положении опасно. Он был в сером пальто, мягкой шляпе и темно-бордовом галстуке с черной булавкой. Не чета тебе, Фогарти, шпане в свалявшемся свитере и в мятых штанах, в которых ты проспал всю неделю.
— Это как собачьи бега, — заметил Джек.
— Что? — не понял Фогарти, решив, что собака — это он.
— То, что происходит. Я — заяц. А они всей сворой за мной гонятся. Вопрос только в том, кто схватит первым.
— Зайца не так-то просто поймать. Собаки большей частью возвращаются ни с чем.
— Не скажи. Сейчас еще и федералов на меня натравили. И штат, и вся полиция Восточного побережья, будь они прокляты, и Бьондо с его дружками-итальяшками, и банда Чарли-Счастливчика, а теперь, вот видишь, еще и Мюррей здесь рыскает. Что в Мюррее хорошо, он никогда не сообразит, как разыскать свою жертву. Если разыщет — пиши пропало. Но если не навести его на след, он целый месяц будет стоять перед дверью и думать: позвонить в звонок или нет.
— Может, тебе самое время податься в бега?
— Куда там. Они с меня глаз не спускают. Давай-ка лучше прикинем, как дальше действовать. Э, да у тебя движок перегрелся!
Когда они свернули с шоссе Акра — Катскилл и въехали на стоянку перед придорожным рестораном «Аратога», стрелка датчика действительно приближалась к двумстам двадцати. Фогарти поднял крышку капота — пусть мотор «подышет», проветрится, и, держа в каждом кармане по пистолету, вошел в ресторан вслед за Джеком, которому в голову не могло прийти, что его друг вооружен. Фогарти ждал встречи с Мюрреем, но среди двенадцати человек, сидевших за стойкой бара, ни одного одноглазого вроде бы не было. Музыка не играла, оркестр ушел на перерыв. Фогарти спросил Дика Фигана, бармена, в свои двадцать пять лет уже облысевшего, видел ли тот Мюррея. Фиган ответил, что Гуся не видел уже несколько месяцев, и Джек направился к телефону. Фогарти вышел на улицу, залил литра четыре воды в радиатор, а когда вернулся, то обнаружил, что Джек, вместо того чтобы звонить, пьет минеральную воду и разговаривает о боксе с кларнетистом.
— Я на Логране семь тысяч проиграл, — говорил Джек. — Думал, лучше его нет, поставил семь к пяти, а он всего три раунда продержался. Акула его измочалил. «Дайте мне сесть, не знаю, где я», — говорит. А потом через канаты полез. Последний раз ставлю на боксера из Филадельфии.
Джек готов был говорить с кем угодно о чем угодно. И когда угодно. Неудивительно, что все его так любили.
— Семь тысяч… — Кларнетист вздохнул.
— Представляешь? Псих, да?
Казалось, Джек назвал эту сумму по ошибке. Он никогда не уточнял, сколько денег проиграно или выиграно. Почему же он оговорился? Должно быть, нервничает. Джек вернулся к телефону и набрал еще один номер.
— Говорит, он проиграл семь штук за один матч, — сообщил кларнетист Фогарти.
— Очень может быть. Он всегда много ставил.
— Что было, то было…
Такое впечатление, что речь идет о покойнике. «Сейчас он лежит в гробу, а бывало…» Тут Фогарти почему-то подумал о Мюррее, о том, как Гусь сейчас крадется к двери, и ему стало не по себе. Нет, Гусю бы пришлось пройти через стеклянную веранду, и Фогарти наверняка его бы заметил. С чего Фогарти взял, что Гусь решил заявиться в тот самый кабак, где именно сейчас находится Джек? Или он решил, что Мюррей их выследил? Ехал за ними следом? Или устроил засаду, ждал где-то поблизости?
— Кое-какая мелочишка у него, может, еще завалялась, — сказал Фогарти кларнетисту.
— Я в этом ни минуты не сомневаюсь.
— Да? А мне показалось, что сомневаешься.
— Нет, что вы.
— Мне показалось, ты хочешь сказать, что у него все в прошлом.
— Вы меня неправильно поняли. Я вовсе не имел этого в виду. Не думал даже. Дик, налей-ка нам по маленькой. Я просто хотел спросить… хотел вопрос задать. Идиотский вопрос, черт возьми.
— Я тебя понял, — буркнул Фогарти.
Фогарти ничего не стоило задурить голову любому. Не делом — словом. Его сила была в слове. В том, как его слушали. Как на него смотрели. Но ситуация менялась. Даже здесь, в «Аратоге», где уважали их обоих, и Джека, и Фогарти, в воздухе повисло какое-то напряжение. Перемены были, их нельзя было не заметить. В доме Джека царил теперь беспорядок: по полу разбросаны бумаги, стулья стоят как попало. Фогарти теряет авторитет; раньше он пользовался авторитетом, и немалым: близок с Джеком, в курсе всех его дел, говорит от его имени. На столе в столовой свалена грязная посуда. На журнальном столике валяется фотография Эдди — раньше такого быть не могло. Фогарти не мог понять, что все это значит. И еще. Дом Джека опустел — раньше чуть ли не каждый день вечеринки устраивались. Кого только там не было, даже священники и те заходили. Бывали соседи, иногда — полицейский или судья из города, актеры и музыканты, всегда много красивых женщин. Женщины любили Джека, кое-что перепадало и его друзьям. Джек был запевалой на любой вечеринке — особенно когда выпьет. Рассказчик хоть куда. Вроде бы ничего смешного, а все со смеху покатываются. Взять хотя бы историю про то, как Мюррей пристрелил в кинотеатре совершенно постороннего человека. Обхохочешься. А как он пел! Второй тенор. Попеть и побриться — хлебом не корми. «Молитва моей матери». Спел куплет — и пивка. Любимая песня Джека.
— Ну вот, кое-что я узнал, — сказал Джек, садясь рядом с Фогарти и откидываясь на спинку стула. — Его видели вчера вечером в клубе «Файф-о-клок».
— Вчера вечером? Значит, он успел спуститься с гор?
— Да — если был в горах.
— А что, здесь, думаешь, его не было?
— Теперь уже начинаю сомневаться, вчера вечером-то он был в «Файф-о-клоке». Не единственный же он одноглазый на весь штат! Весь вопрос в том, где он сейчас. Прошли ведь целые сутки. Сюда он может добраться за несколько часов. Фараоны еще держат его на заметке. Налей-ка мне полпорции виски, Дик.
И он вернулся к телефону. Сейчас на него смотрели все. В баре все смолкло. Пробежал шепоток. Кларнетист отошел в сторону и растворился в полумраке. Дик Фиган поставил виски Джека на стойку и тоже куда-то исчез. За тобой они тоже следят, Джо. Еще бы, ближайший соратник Джека. Пока Джек говорил по телефону, Фогарти выпивал в одиночестве. От виски напряжение спало, но не снялось. Джек вернулся, поднес рюмку ко рту, и опять все взгляды устремились на него. Он поднял голову — все отвернулись. Его и раньше разглядывали с любопытством — но никогда с таким угрюмым, отсутствующим видом. От этих взглядов веяло безысходностью. Человек, подыхающий в подворотне. Вон он, Джек-Брильянт, вымирающий вид. И подвид, Джо Фогарти, рыба-лоцман, тоже вымрет, дайте срок.
— Не сидится мне что-то, — сказал Джек, соскакивая с табурета. — Я уже два дня места себе не нахожу.
— Давай поедем еще куда-нибудь.
— Мне должны позвонить. А потом поедем.
Заиграл оркестр. «Крысиная походочка». Звуки жизни. Вспомнились танцы. Как в старое время. Вспомнились женщины, как он прижимал их к себе. Хорошее было время.
Минут сорок Джек то ходил к телефону, то возвращался к стойке, то шагал из угла в угол. Нервничает. Если уж Джек нервничает, значит, дело дрянь. Ходит. Джек остался один, совсем один — и он знает это. А ты знаешь, что это значит, Джо? Знаешь, чем одиночество Джека грозит тебе?
Умирая от фиброза, Фогарти вспомнит, как тогда, в «Аратоге», он ощутил вдруг не только подступающее одиночество, но и подступающую болезнь, ощутил ту самую слабость в груди, такую привычную, такую знакомую. Он вспомнит, как Дик Фиган взял лимон и собирался, по заказу клиента, выжать его в стакан виски. На клиенте был спортивный пиджак в большую — «как верблюжье одеяло», подумал еще Фогарти — клетку. Он вспомнит, как Джек вдруг скрылся из вида, вышел на застекленную веранду и как в тот же миг загремели выстрелы и посыпалось стекло.
Фогарти заказал хот-дог и какао с молоком и стал следить глазами за мухой, которая то ли пережила зиму, то ли заблаговременно готовилась к лету. Муха исследовала разрез на булке, в которой была запечена сосиска.
— Сними эту сраную муху с моей булки, — сказал Фогарти греку.
Грек был потный и волосатый. Трудится в поте лица. Всю ночь работает в этой закусочной. Один, без смены. У Фогарти в кармане заряженный пистолет — тебе об этом известно, грек? Муха. Может, их здесь целая туча. Безумная муха. И пьяная — не видит, куда садится. Знаете, откуда такая? Я вам скажу: из червя, будь он неладен. Из земляного червя. Червь превращается в муху. Такую информацию не так-то просто почерпнуть. Для этого надо долго, очень долго лежать на спине и читать единственную книгу, или журнал, или газету, которая есть в комнате. А когда книга или журнал прочитаны, а поговорить все равно не с кем, вы читаете то же самое снова и находите много такого, на что не обратили внимания в первый раз. Много интересного про червей и мух. Чего только не узнаешь о жизни, если долго-долго лежишь на спине.
— Эта сраная муха на моей булке.
Есть что-то грустное в том, что земляной червь превращается в муху. И все равно это в сто раз лучше, чем оставаться земляным червем или какой-нибудь там личинкой.
— Ты что, хочешь, чтобы эта сраная муха съела мою булку, или мне эту срань самому прикончить?!
Только теперь грек в первый раз посмотрел на Фогарти. Посмотрел — и бросился искать мухобойку. Естественно, этой проклятой мухи и след простыл. Ищи ее теперь.
Полчаса тому назад Фогарти подъехал на своем «студебекере» образца 1927 года к закусочной, которая находилась на шоссе 9-W, в восьми-девяти милях к югу от Кингстона, на перекрестке. Закусочная называлась ЗАКУСОЧНАЯ, и грек, вероятно, был единственным греком-владельцем ночной закусочной, который искал муху, пока хот-дог Фогарти засыхал на глазах.
— Получай, сука, — громко сказал Фогарти, чтобы грек слышал — он находился на другом конце стойки и не видел, что муха вновь села на булку. А Фогарти видел, он услышал собственный пистолетный выстрел в тот самый момент, когда пуля расщепила деревянную хлеборезку закусочной ЗАКУСОЧНАЯ. А пистолет продолжал стрелять. Четвертая пуля угодила в булку. Но не в муху. Муха улетела, а грек, после первого же выстрела, спрятался в задней комнате.
Фогарти расхотелось есть, он покинул ЗАКУСОЧНУЮ, влез в свой «студебекер» и поехал по шоссе 9-W, в сторону Йонкерса, где жила его сестра Пег. Он знал, что совершает ошибку, но решил, что в любом случае надо позвонить Пег, — может, она его надоумит, где лучше пересидеть. В Катскилле ему больше делать нечего. Мир взлетел на воздух от десятка пуль, выпущенных в Джека из двух скорострельных винтовок, когда он мерил шагами застекленную веранду ресторана «Аратога». Стрельба велась с автостоянки; отстрелявшись, киллеры, их было двое, сели в машину и укатили в неизвестном направлении. При звуке первых выстрелов кто-то выключил свет в ресторане, и все попадали на пол. Фогарти услышал: «Лихач, на помощь…», выбрался ползком на веранду и увидел, что Джек лежит на животе, а из дырок в спине сочится кровь.
— Кто ж так стреляет… — прохрипел Джек. — Те еще снайперы…
Однако он неподвижно лежал, обсыпанный стеклом, и стонал от боли, и Фогарти связался по телефону с Падалино, гробовщиком, и велел ему прислать катафалк, пока не нагрянет полиция.
Когда стало ясно, что стрельба кончилась, музыканты и гости вышли на веранду, и Дик Фиган бросился было к телефону, но Фогарти его остановил.
— Пока мы не смоемся, — сказал он, — фараонов не вызывать.
Все стали ждать Падалино.
— Найди Алису… присмотри за ней, — прохрипел Джек.
— Само собой, Джек. Конечно, найду.
— На дрогах покатаюсь, — сказал Джек, когда Фогарти и Фиган бережно его приподняли и внесли в катафалк. Кровь шла, но не так сильно, как раньше: еще до приезда Падалино Фогарти разорвал Джеку рубашку и перевязал ему раны чистым полотенцем из бара.
— Я поеду за тобой, — сказал Фогарти Падалино. Когда же они доехали до Коксэки, он поставил свой «студебекер» на ближайшей бензозаправке, а сам пересел в катафалк, к Джеку. Всю дорогу он поил Джека виски, которое сообразил взять в баре, и два раза отхлебнул из бутылки сам — больше он пить не решался, надо было быть настороже. По пути он то и дело косился на дорогу через заднюю дверь — нет ли за катафалком хвоста, но тогда еще никакого хвоста не было. Потом, правда, какая-то машина за ними пристроилась, но за Селкерком исчезла. Он сидел у задней двери катафалка и сжимал в каждой руке по пистолету, а Джек обливался кровью. «С левой руки я и стрелять-то не умею», — думал Фогарти, но пистолеты, один — Джека, другой — Эдди, из рук не выпускал. «Только суньтесь, ублюдки!»
— Больно, Лихач. Правда, больно. Не знаю даже, куда я ранен.
В него попало четыре пули, каждая весом в полунции. Киллеры расстреляли десять двойных дисков с девятью пулями в каждом. Кто-то насчитал около восьмидесяти отверстий в окнах, досках и стенах веранды. Было выпущено девяносто пуль из двух магазинных винтовок, а попало в Джека всего четыре. «Те еще снайперы», — ты прав, Джек. Ты давно бы уже отдал концы, и не только ты.
«Впрочем, сейчас, может, уже и отдал концы», — подумал Фогарти: он доехал с Джеком до Олбани, сдал его в больницу, записав в приемном покое под вымышленным именем, позвонил Маркусу и велел Падалино отвезти себя обратно в Коксэки, где стоял «студебекер». После чего, зажав недопитую бутылку виски между колен, направился на юг, в сторону Кингстона, где на его горячий хот-дог и села муха. А теперь в булке дырка, а муха улетела.
Стрелка датчика опять подалась вправо, приблизилась к отметке 220. Нужна была вода, но ни домов, ни заправки по сторонам не было. Когда же стрелку зашкалило и мотор задымил и застучал, Фогарти допил виски, заглушил двигатель, выбросил ключ зажигания в траву и пошел пешком.
За четверть часа его обогнали четыре машины. Пятую он остановил, выйдя на середину шоссе и размахивая руками. Сел, проехал три мили до первого перекрестка, а там его уже ждали восемь полицейских с пулеметами, винтовками и пистолетами.
Стихотворение из «Таймс юнион» (Олбани):
Фогарти позвонил мне и попросил приехать — присутствовать при предъявлении обвинений. Я приехал. Обвинений набралось немало: и похищение с целью выкупа, и угроза действием, и незаконное ношение оружия; кроме того, не прошло и двух недель, как федеральные власти обвинили их обоих, и Фогарти, и Джека, в неоднократном нарушении Закона о запрещении продажи спиртных напитков. Сумма залога, под который Фогарти могли выпустить из тюрьмы, составила семнадцать с половиной тысяч и постоянно росла. Фогарти сказал, что у него есть знакомая, молодящаяся дамочка, которая питает к нему самые нежные чувства и могла бы раскошелиться. Я позвонил ей, но дамочка сказала, что без ведома мужа дать может только пять тысяч. У самого Фогарти лежала в банке сумма значительно большая, ее бы хватило с лихвой, но, на беду, его счета, равно как и счета Джека и Алисы, были арестованы.
Двое приспешников Джека (один — чудной, вялый молодой человек в черном парике, похожем на вымазанную гуталином губку; другой — маленький, юркий блондин с крысиным личиком по имени Альберт) также обратились ко мне за помощью, но я, сославшись на занятость, отказался.
— Что будем делать с выкупом? — спросил я у Фогарти, и он решил обратиться за помощью к Джеку, однако Брильянту было не так-то просто откупиться самому — арестовали ведь и его вклады.
Где еще, помимо не махнувшей на себя рукой дамочки, Джека и собственных сбережений, взять денег, Фогарти понятия не имел; что же касается его новенького «олдсмобила», то автомобиль через неделю после ареста был отобран за неуплату.
— А как ты собираешься платить мне? — поинтересовался я.
— Сейчас заплатить не могу, но ведь деньги в банке пока что мои.
— Пока что. Пока не доказано, что эти деньги нажиты незаконным путем.
— Ты имеешь в виду, что их могут у меня отобрать?
— Вот именно — если уже не отобрали.
Джо мне нравился — это был симпатичный, открытый парень, но работать бесплатно, защищать людей только потому, что они кажутся мне симпатичными, я позволить себе не мог. Как и все юристы, я работаю поэтапно: сначала договариваюсь о цене, затем получаю деньги и только после этого берусь за дело. Да, некоторые юристы занимаются филантропией — но это, подозреваю, вызвано желанием себя обелить, отмыть свои темные делишки. Мне же отмывать было нечего; что же до филантропии Джека, то она всегда была естественной, без всякой задней мысли. Ему понравилась старуха, жившая по соседству с ним, — и он построил ей сарай для коровы. Ему не понравился старик Стритер — и он дал волю своей неприязни, что стоило ему всей его империи. Я вполне разделяю общественное негодование, вызванное жестоким обращением Джека со Стритером, однако мало кто учитывает, что старик-то, по существу, не пострадал, отделался страхом и незначительными ожогами. Я понимаю, что значит «поведение в состоянии стресса», и знаю, что Стритер дожил до старости, а Джек — нет, — главным образом потому, что на поверку Джек оказался вовсе не тем Молохом, каким его изображали.
Вот почему я считал тогда (и считаю до сих пор) свою готовность защищать Джека вполне оправданной. В результате Фогарти дали срок: от двенадцати с половиной до пятнадцати лет, но отсидел он из них — по болезни — всего шесть. Я не люблю, когда люди сидят в тюрьме, но Фогарти был духовным братом Джека, а не моим, а я — не Иисусом Христом и оказывать безвозмездную помощь не обязан. Если могу, я спасаю от тюрьмы своих подопечных, однако оставляю за собой право спасать их выборочно.
Пули попали Джеку в правое легкое, в печень и в спину; вдобавок он вновь получил тяжелый перелом левой руки. Пуля, попавшая в легкое, там и застряла, по-видимому, особого вреда ему не принесла. Газеты три дня «хоронили» Джека, но оперировавший его Док Мэдисон, мой лечащий врач, сказал, что смерть ему не угрожала. Он справился с инфекцией, через десять дней его состояние уже не внушало опасений, а через месяц Джек выписался из больницы. В тот день, когда его перевозили из больницы в тюрьму, сто полицейских растянулись вдоль сорокасемикилометрового участка шоссе Олбани — Катскилл, чтобы отбить у поклонников Джека всякую охоту покуситься на добычу ФДР. В окружной тюрьме округа Грин были установлены новые, более мощные прожекторы (поистине Джек освещал своим присутствием землю), а число конвоиров утроилось, дабы оказать честь находящимся за решеткой звездам преступного мира: Джеку, Фогарти и Бычку, который за восемь месяцев своего пребывания за решеткой поправился на пятьдесят фунтов.
Федеральные власти предъявили Джеку в общей сложности четырнадцать обвинений, в том числе применение силы, нарушение закона Салливена,[58] нарушение Сухого закона и т. д., и нам понадобилось целых две недели, чтобы собрать необходимую сумму, под залог которой Джека выпустили на улицу. Справедливости ради скажем, что выпустили его не на улицу, а в роскошный отель «Кенмор» в Олбани, где Брильянт занял люкс из целой анфилады комнат, которые охранялись снаружи и внутри.
Между тем полиция и налоговая инспекция прочесывали горы. Они обнаружили бумаги Джека, в которых были заприходованы суммы, выделенные на взятый напрокат самолет и на строительство скоростного морского катера. Обнаружили голубятни, где Джек держал своих почтовых голубей — с их помощью он боролся с подслушиванием телефонных разговоров. На ферме Бьондо отыскали перегонный куб и, пользуясь регистрационными книгами и свидетельскими показаниями, начали прочесывать гигантские склады, забитые бутылками с виски, вином и ликером.
Благодаря тщательно собранной картотеке была установлена связь Джека с пятью преступными группировками: бандами Бешеного, Вэнни Хиггинса, Кола и еще двумя бандами в Джерси; было установлено, что распространение спиртного осуществлялось в восемнадцати округах штата, что существовала связь между пивоварнями в Трое, Форт-Эдварде, Кони-Айленде, Манхаттане, Йонкерсе и заводом Джека (в прошлом — Чарли Нортрепа) в Кингстоне; вдобавок раскрыты были десятки потайных складов и перевалочных пунктов в Адирондаке и Катскилле, от канадской границы до Таймс-сквер.
Первый большой улов полиции оценивался в какие-нибудь 10 000 долларов, однако поиски продолжались. Если вам будут говорить, что Джек был мелким торговцем, вспомните эту сногсшибательную алкогольную статистику. Источники федеральные:
— 350 000 пол-литровых и 300 000 литровых бутылок ржаного виски по 4 доллара за пол-литра на общую сумму примерно 3 800 000 долларов;
— 200 000 пол-литровых бутылок шампанского по 10 долларов за бутылку на общую сумму 2 000 000 долларов;
— 100 000 бочонков вина на сумму 2 500 000 долларов плюс 80 000 литровых бутылок ликера и прочих алкогольных напитков на немыслимую сумму в 10 000 000. Согласитесь, для уличного мальчишки из Филадельфии совсем неплохо.
Катскилл с нетерпением ждал суда над Джеком — процесс мог бы стать отличной приманкой для туристов. Планировался, впервые в американской истории, радиорепортаж «из зала суда» на всю страну, и, думаю даже, для желающих попасть на процесс уже печатались билеты. Около ста бизнесменов, многие из них владельцы гостиниц и пансионов, платившие до трехсот долларов регулярной подати «императору», собрались в Торговой палате на закрытое заседание «в атмосфере строжайшей секретности», которую не смогли развеять полсотни съехавшихся в город репортеров.
На этом закрытом заседании было принято решение не бояться давать показания против Джека и «его мальчиков». В общем, «нам не страшен серый волк» — особенно когда он в клетке. В городе даже распространились слухи о том, что собираются поджечь дом Джека. И наконец, произошло то, на что намекал мне Уоррен ван Десен: полсотни «знатных людей города» обратились к ФДР с письмами, в которых подробно описывались преступления Джека. Собственно, именно эта «коллективная жалоба», а также история со Стритером и подвигли старика Рузвельта на решительные действия. И политические соображения, конечно, тоже.
Автомобиль, из которого обстреляли Джека киллеры, был найден со спущенными шинами в Катскилле на Проспект-авеню, за зданием суда. В машине нашли магазинные винтовки «браунинг», из которых велся огонь по «Аратоге», а также револьверы системы «люгер» и «Смит энд Вессон» 38-го калибра и два тяжелых автоматических «кольта» с двухдюймовыми стволами — все огнестрельное оружие было заряжено. В машине обнаружили также — забавный штрих! — поддельный регистрационный талон на имя Вулфа.[59] Когда же общая картина покушения на Джека стала постепенно вырисовываться, никому не пришло в голову заподозрить в этой акции Мюррея. Слишком тонкая работа. Слишком тщательно все продумано. «Дело рук Бьондо», — решил Джек.
Мое участие во всех этих событиях ознаменовалось главным образом тем, что мне удалось лишить жадную до развлечений и денег публику Катскилла того спектакля, на который они так рассчитывали. Они стали голосить, что Джек опять их грабит, лишая возможности заработать на себе большой туристический доллар. Под предлогом того, что в округе Грин справедливого суда не получится, я сумел перенести слушание дела в другой округ. Судья согласился, не стал препятствовать этому и ФДР, который «загнал» нас в округ Ренсселэр, где я, привыкший «пастись» в Трое, столице округа, чувствовал себя, примерно как Братец Кролик в зарослях вереска.
Генеральный прокурор Беннет воздал Джеку должное на ежегодном торжественном завтраке в Обществе Святого Имени, в церкви святой Розы Лимской, в Бруклине. На праздновании Дня матери[60] он сказал, что, если бы такие, как Брильянт, прислушивались к советам своих матерей, их судьба сложилась бы совсем иначе.
«Что такое отсутствие материнской заботы, — заявил генеральный прокурор, — мы видим на примере Джека-Брильянта. Брильянт никогда не знал, что такое материнская ласка; о нем не заботились, его не воспитывали. Улица сделала его тем, кем он стал. Вот почему мы говорим: «Мать — это величайший дар, ниспосланный человеку».
Алиса вышла из лифта, медленно пошла по коридору, осторожно ступая по толстому синему ковру, — и вдруг увидела ту, чей облик заставил ее мгновенно забыть о несчастьях, которые выпали (и еще выпадут) на ее долю. В электрическом свете волосы были скорее темно-каштановые, чем золотистые; приспущенная вуаль, темно-бордовая шляпка. Что, Алиса не знает, как Кики выглядит? Кики запирала дверь соседнего номера. Заперла и направилась к лифту, сделав вид, что Алису не узнает. Она это или не она? Своими глазами Алиса видела ее всего один раз. Она была меньше, чем на фотографиях. И моложе. На фотографиях в газетах лицо у нее было очень большое. И в полицейском участке — тоже. Она сидела в полиции и позировала репортерам. Сидела нога на ногу.
Она прошла в нескольких дюймах от Алисы, властно заявив о себе терпким запахом духов. Да, это она. Но если это она, почему ж она даже не посмотрела в ее сторону? Не выдала себя ни жестом, ни взглядом? В конце концов Алиса решила, что поздороваться у Кики не хватило смелости. Трусиха. Бесстыжая шлюха. Что с нее, с уличной девки, взять? Джек, интересно, знает, что она здесь? Кики узнала Алису, как только вышла из комнаты, и тут же отвернулась запереть дверь. Как не узнать: толстые икры под длинной юбкой с истрепавшимся подолом. На тот случай, если сама Алиса ее почему-то не узнает, Кики решила ее не замечать — она боялась, как бы Алиса не сдала ее в полицию. Она ведь скрывается. Но рискнет ли Алиса? Джек ведь убьет ее за это. Корова. Домохозяйка толстобрюхая.
Почему другим жизнь улыбается, а ей, Кики, показывает зубы? Каждый раз, как на Джека совершается нападение, появляется эта корова, эта старая свинья. Толстая, жирная хрюшка. Почему Кики так не везет? А потом еще скажут, что она голову Джеку морочит. И как не стыдно только говорить такое?! Корова прошла мимо, не проронив ни слова. Не узнала ее. Кики дошла до лифта, а потом повернулась и увидела, что Алиса входит в соседний номер. Как это могло получиться? Хорошенькое дело — живут дверь в дверь! С какой стати? Почему эта корова взяла соседний номер? Нет, это неспроста. Но откуда она знала, какой номер занимает Кики? Надо будет рассказать об этом Джеку. Что ты тут забыла, корова толстозадая?
Джеку импонировало, что он живет в «Кенморе», цитадели американской аристократии, чьи бледно-розовые тона окрасились в период Сухого закона в цвет крови. «Кенмор» ничем не уступал «Грэнд Юниону» во времена Бриллиантового Джима и Ричарда Кэнфилда.[61] Здесь, приехав в Олбани, жил Мэтью Арнолд;[62] здесь останавливался Марк Твен, когда пропагандировал в капитолии теорию остеопатии. Здесь же обедал иногда и Улисс С.Грант.[63] Здесь жил сын Ала Смита,[64] когда его отец был губернатором; впрочем, в ресторане «Кенмора» можно было в те годы встретить губернатора любого штата, не только Нью-Йорка. Ресторан этот по праву гордился самой длинной в Америке стойкой бара, куда приходили перекинуться словом законодатели и где истинный джентльмен из привилегированного района города всегда имел возможность наклюкаться в компании себе равных.
Все это Джек, безусловно, сознавал, даже если ему неизвестны были подробности, ибо традиции здесь давали о себе знать и в старинном мраморе, и в начищенной до блеска меди, и в мебели красного дерева, и в пышном клене в холле, и в витражах, и в полном отсутствии шума с улицы. Джек всегда был очень чуток к любым проявлениям утонченности.
Даже теперь «Кенмор» хранит о нем больше воспоминаний, чем о Винсенте Лопесе или о Руди Вэлли, о Филе Романо или о Доке Пейтоне, о братьях Дорси[65] или о любом другом более или менее крупном музыканте, из тех, кто так долго был законодателем моды, чей блеск теперь поблек, чья музыка забылась, чья притягательность осталась в прошлом.
Джек не создал той атмосферы, которой славился отель «Кенмор», но в беспутный наш век он эту атмосферу всячески поддерживал, культивировал, он танцевал, он смеялся, он лучше всех одевался, он всюду поспевал. Но я-то знал: стиль этот он выработал давным-давно, еще в пору безумной своей молодости, теперь же лишь сохранял его, поддерживал с осторожностью, точно нес хрупкое золотое яйцо. Он вновь похудел и ослаб, вновь весил меньше восьмидесяти фунтов, у него вновь расширились зрачки, вновь провалились щеки, у него плетью висела левая рука, и временами, когда он чувствовал, как поворачивается в печени пуля с мягкой насадкой, лицо его морщилось от боли. Но гораздо хуже было другое: оставалось все меньше времени на то, чтобы реализовать задуманное; приходилось экономить силы, чтобы иметь возможность вздохнуть с облегчением, вновь поверить в себя, доказать самому себе, что то, чего он добился, мало чем отличается от задуманного в молодости, от задуманного молодым Джеком, Джеком-сорвиголовой, которого он почти не помнил и которого никак не мог из себя вытравить.
Теперь, когда империю у него отобрали, счета заморозили, а будущее не сулило ничего хорошего, Джеку вдруг пришло в голову, что все, что у него осталось, главная ценность в жизни, — это его женщины. А раз так, решил он, я соединю их, защищу и помещу в тот единственный сейф, который в настоящий момент имеется в наличии, — в шестикомнатный номер люкс на втором этаже гостиницы «Кенмор».
«Хочешь верь, хочешь нет, Маркус, но это чистая правда. Сижу я как-то на кухне, входит босс и говорит: «Салли, — говорит, — ты занята?» — «Нет, — отвечаю, — не особенно». — «У меня, — говорит, — в таком-то номере друг остановился, Джек-Брильянт зовут. Слышала про такого?» — «Как же, — говорю, — в газетах про него пишут». — «Будешь, — говорит, — с этого дня его официанткой, поняла? Утром, в восемь тридцать, завтрак, в полдень, если вызовет, сандвич принесешь, а обед — это уж не твоя забота. Ухаживай за ним и за его друзьями, и он тебя не обидит». — «Как скажете, — говорю, меня устраивает». С тех пор я каждое утро ему в дверь стучу и несу завтрак: стейк и яйцо всмятку — это Джеку, кофе, тосты, булки, яичницу — всем остальным, а еще кукурузные хлопья, молоко, два кофейника кофе — все это на тележку поставлю и везу, а у Хьюберта, телохранителя, рожа кирпича просит, нос приплюснутый, как у мопса, как ни придешь, в каждой руке по пистолету. «Хьюберт, — говорю ему, — сукин ты сын, если пушку свою не спрячешь, я сюда больше ни ногой». Ну, это я, сам понимаешь, так, в шутку… Вот, ношу я, значит, Джеку этому брильянтовому завтрак, а бывает, и не ему одному, еще двоих, а то и троих кормлю. Внесешь поднос, поставишь, а Джек подзовет своего гостя и говорит: «Эй, дай-ка Салли двадцать пять долларов». А мне говорит: «Двадцати пяти хватит?» — «Еще бы, — говорю, — Брильянт, конечно, хватит. Я на столько и не рассчитывала». — «Ухаживай за мной и моими друзьями, и ты каждый день по четвертаку получать будешь, годится?» Годится — не то слово. Красота! Господи, разве ж плохо, по двадцать пять в день? Такое и во сне не приснится… Как ни придешь, у него по пять-шесть человек в номере сидит, каждый раз разные, все больше про суд говорят, как я поняла. А как-то Джек заглядывает в соседнюю комнату, говорит: «Эй, Колл, может, позавтракаешь? Мне тут завтрак принесли». — «Слушай, Брильянт, — говорю, — это случаем не Винс Колл? Он ведь, если газетам верить, твой враг?» — «Что ты, это мой друг, близкий друг». Наливаю я Коллу кофе, хлеб подаю, а недели через три-четыре встречаю еще одного, Шульца. «Эй, — говорю, — Брильянт, вы же с Шульцем на ножах, он ведь всегда твоим заклятым врагом был». — «Нет, — говорит, — всякое, конечно, между нами бывало, но сейчас мы ладим». Я и Шульцу тоже кофе наливаю, тосты накладываю. «Эй, Джек, — говорю ему как-то, — сегодня вечером бокс, давай по доллару поставим». — «Нет, — говорит, — я в эти игры больше не играю. Все боксеры жулики. С ними каши не сваришь». — «А бейсбол?» — спрашиваю. «Это можно. Давай, если хочешь, по доллару помажемся». Я на «Янки» поставила, а Брильянт на других, ему Малыш Рут и Билл Дикки нравятся… Как-то раз говорит он мне: «Салли, хочу тебя со своей женой познакомить. Познакомься, это миссис Джек Брильянт». — «Очень приятно», — говорю, а на другой день прихожу, а он мне: «Салли, познакомься с моей подругой, мисс Кики Робертс». Кики мне: «Привет», а я ей: «Очень приятно». Господи помилуй, про себя думаю, как же это они вместе-то уживаются? Они ведь и завтракать вместе садятся, и гулять вместе ходят, и по магазинам; Джек в номере сидит, а они вдвоем, шерочка с машерочкой, по Пирл-стрит шастают. Я и говорю Фрэдди Робину, сержанту, он внизу, в холле, сидит и за шпаной приглядывает, за теми, у кого вид подозрительный и кто Брильянтом интересуется… Так вот, говорю я сержанту: «Фрэдди, — говорю, — чудеса, да и только. Он при себе обеих держит, представляешь?» А Фрэдди говорит: «Это что! Ты бы на них в воскресенье посмотрела. Все вместе в церковь идут». — «Нет», — говорю. «Да. На семичасовую службу идут, садятся рядком да молятся». — «Не может быть». — «Это ты мне говоришь? Мне ведь деньги за то и платят, чтоб я их в церкви охранял». Надо будет мне самой посмотреть, думаю, и точно: в следующее воскресенье, в семь часов, все как один являются: впереди Кики, следом — Алиса, за ней — Джек, а чуть поодаль — Фрэдди, он на соседнюю лавку садится. Алиса причащается, а Джек и Кики так сидят. Потом уж я заметила: каждую пятницу монсеньор приезжает; войдет и наверх, к ним в номера, подымается. Грехи, по словам Фрэдди, им отпускает. Фрэдди говорит, что иной раз они прямо в номере причащаются. «С чего ты взял? Чтоб в отеле причащались?!» И потом, как же грехи отпускать, когда все всё слышат? Я раз заглянула: у женщин у каждой по комнате, у Брильянта — своя комната, у телохранителей и у тех — своя комната, а еще у них комнаты для гостей, чтобы разговоры разговаривать. Само собой, когда я захожу, все помалкивают, держат язык за зубами, а когда я обратно за грязной посудой и тележкой иду, Брильянт либо бреется, либо стрижется и каждый день на четках молится, это уж обязательно. У них в каждой комнате по свече, целый день горят, и статуэтки святого Антония и Девы Марии — их, видно, Алиса с собой принесла, она-то все больше молчит, не иначе на душе тяжело. Мне она и не улыбнется никогда. «Здравствуй, Салли. Доброе утро, Салли», — всегда вежливо, ничего не могу сказать, но не то что Кики. Эта, как меня увидит, сразу: «Салли, как поживаешь? Хорошо, да? Как там погода?» Балаболка она, эта Кики. Знаешь, мне как-то Фрэдди говорит: «Как ты думаешь, Салли, они что ж, в одну постель ложатся?» Я думала, помру со смеху. «Фрэдди, — говорю, — сам посуди, как может мужчина женщину любить, когда рядом другая женщина лежит?» Нет, не бывает такого. Какой бы он плохой, Джек этот, ни был, а могу поклясться, он бы этого в жизни не сделал. Если б меня перед Господом спросили, способен он на такое, я б и то сказала: нет, не способен. Я так думаю: когда Джек желает с женой остаться, он к себе в комнату жену приглашает; если хочет с подружкой позабавиться, подружку зазывает. А чтоб вот так, вместе — да ни за что. В основном-то он, само собой, с подружкой время проводит. С другой стороны, и о супружнице тоже подумать не грех. Не особенно она и страшная — как-никак законная жена. Если спросишь меня, кто он, зверь, животное, — я тебе прямо скажу: нет. Он фанатик, вот он кто. Иначе б откуда у него святой Антоний взялся? Не такой уж он и плохой, если разобраться. Ты не думай, я это не потому говорю, что он мне деньги давал. Просто я про него ничего плохого сказать не могу, понимаешь? Он при мне даже не выругался ни разу. Вежливый, обходительный. Все «простите» да «простите». Если чихнет — «простите», только и слышишь: «спасибо», «до завтра». Ну, а с другой стороны, разве ж разберешь, что там у них наверху делается?»
В тот вечер, когда я обедал в «Кенморе» с Джеком, Алисой и Кики, любовный (а точнее, семейный) треугольник уже сложился. Джек позвонил мне и пригласил приехать — хотел повидаться, поговорить о суде и, что немаловажно, со мной расплатиться. Я уже говорил ему, что считаю его, несмотря ни на что, своим другом, что к нему привязался, однако бизнес есть бизнес. «Работать на тебя бесплатно я не собираюсь», — предупредил я и поинтересовался, что будет с моим гонораром, раз его банковские счета находятся под замком у государства. Где он возьмет десять тысяч долларов, чтобы заплатить мне вперед? — недоумевал я. Я знал двух весьма преуспевающих юристов, которые не получили свой гонорар ни до суда, ни после.
— Скажу тебе прямо, Джек, — заявил я ему, — ты — жулик.
— От жулика слышу, — засмеялся он. — И какого жулика! Я по сравнению с тобой — сосунок, — добавил он, чем весьма мне польстил: из его уст такой «комплимент», даже если он не соответствовал действительности, дорогого стоил. На самом же деле, назвав меня «жуликом», он имел в виду то, с какой готовностью я обеспечил ему алиби, причем алиби вполне надежное. Действительно, за три недели до суда я заручился голосами пятнадцати свидетелей, которые готовы были подтвердить (как говорится, с фактами в руках), что в тот вечер, когда было совершено нападение на Стритера и мальчишку, мой подопечный находился в Олбани. Там его видели и официанты, и маникюрша, и администратор местной гостиницы, и физиотерапевт, и продавец машин, и чистильщик обуви, и парикмахер, и приказчик из магазина готового платья, и многие другие.
В отель «Кенмор» я явился за полчаса до назначенного срока и вошел в люкс Джека в сопровождении Хьюберта Мэлоя, упитанного, совсем еще юного ирландца из Трои, которого Джек переманил у Винсента Колла и использовал в качестве личного телохранителя. Хьюберт меня знал и разрешил подождать в гостиной. В ноздри мне сразу же ударил едкий запах ладана, и я увидел, что из приоткрытой в соседнюю комнату двери ползет дымок… Перед горящей в медной подставке кадильницей, со щеткой в руке, стояла на четвереньках Алиса и натирала лимоном ковер. Зрелище было столь странным, что мне стало неловко; ощущение было такое, словно я заглянул в чужой сон. Алиса была в комбинации и в чулках; один чулок «поехал» — это почему-то бросилось мне в глаза. Непричесанная, без косметики. Я тихонько встал и пересел на другой стул, откуда ее комнаты видно не было.
Минут через десять появились Джек с Кики, и Алиса вышла из своего номера совершенно другим человеком: аккуратно причесана, на губах помада, поверх комбинации и «поехавшего» чулка прелестный халатик в цветочек. Она поцеловала Джека в щеку, поцеловала и меня и сказала Кики:
— Твое черное платье пришло из чистки, Мэрион. Оно в шкафу.
— Замечательно! Спасибо большущее! — Кики расплылась в обворожительной улыбке. Сама любезность, сама благодарность.
Вот свидетелем какой идиллии я стал. Впрочем, думаю, не стоит множить примеры взаимных любезностей, которыми обменивались в моем присутствии «закадычные подружки». Джек отвел меня в сторону, и мы некоторое время строили прогнозы относительно предстоящего суда и поведения наших свидетелей (особые опасения вызывал у нас не предстоящий суд, а следующий, федеральный), после чего Джек вручил мне белый конверт с двадцатью пятисотдолларовыми купюрами.
— Все в порядке?
— Похоже на то. Но учти, гонорар я приму лишь в том случае, если ты скажешь мне, откуда взял деньги.
— Не ворованные, не бойся.
— Боюсь.
— Я только что получил их от Бешеного. Все законно. Это мой гонорар за то, что я передал кое-какую сумму.
В действительности же, как я вскоре узнал, это был выкуп, заплаченный за Лягушатника Деманжа, который, на паях с Винсентом Коллом, владел самой большой пивоварней в стране. Винсент Колл, Туша Маккарти и еще один тип, чье имя я так и не запомнил, выкрали Лягушатника в самом центре Манхаттана и вернули его целым и невредимым несколько часов спустя, когда тридцать пять тысяч долларов выкупа были переданы Джеку, который, хоть и был выпущен под залог, покинул ради такого случая пределы штата и собственноручно поехал за выкупом в Джерси. Бешеный понимал, что Колл и Маккарти — кретины, и Джек в этом таинственном похищении отнюдь не только посредник, отчего отношения между Бешеным и Брильянтом серьезно, хотя и не навсегда, пострадали. Меня, впрочем, все это мало занимало. Я, со своей стороны, заверил Джека, что в любом случае сделаю все возможное, чтобы выиграть его дело.
Кики плюхнулась на стул, с которого я видел, как Алиса ползает по ковру со щеткой в руке, и, дождавшись, когда мы с Джеком кончили совещаться, капризным тоном заявила:
— Джекки, кушать хочется…
Я заметил, что лицо Алисы при слове «Джекки» перекосилось, как от боли.
Джек посмотрел на меня, спросил: «Пойдешь с нами обедать?», а когда я ответил: «Почему бы и нет?», сказал: «Вот и отлично. Девочки, самое время почистить перышки», и, спустя двадцать минут и два коктейля, мы уже спускались в лифте в ресторан «Рейн-бо». Мы — это я (горшок с золотом в нагрудном кармане), Джек, две его прекрасные половины, от каждой из которых исходили любовь, жертвенность, аромат духов, надежда и легкое смущение, а также Хьюберт — тролль, стерегущий сокровища.
Когда мы вошли в ресторан и направились к угловому столику, за которым всегда сидел Джек, Кики, для отвода глаз, взяла меня под руку.
— Знаешь, — прошептала она, — Джек только что сделал мне подарок.
— Что ж он тебе подарил?
— Пятьсот долларов.
— Неплохой подарок.
— Одной бумажкой.
— Одной бумажкой? Такую не часто увидишь.
— Лично я ее вижу впервые.
— Припрячь ее хорошенько.
— Уже. Она на мне.
— На тебе?
— В трусах.
Спустя два дня Кики отнесет эту банкноту (к тому времени орошенную не только ее, Кики, любовной влагой, но и любовной влагой самого Джека) мадам Амалии, старой цыганке, державшей кондитерскую на Гудзон-авеню, заплатит ей двадцать пять долларов за то, чтобы колдунья, во-первых, заговорила прежнюю любовь и, во-вторых, вбила клин между мужем и женой. Зная, о какой жене идет речь и какую любовь следует заговорить, мадам Амалия припрятала пятисотдолларовую банкноту подальше.
— Ты видел наши с Джеком новые фотокарточки? — спросила Алиса, садясь напротив меня.
— Нет еще.
— Мы фотографировались на этой неделе. Раньше ведь у нас не было ни одной хорошей фотографии — если, конечно, не считать тех, что появлялись в газетах.
— Они у тебя с собой?
— Конечно. — И Алиса протянула мне фотографии.
— Вот эта действительно хороша.
— Мы ведь даже во время медового месяца не фотографировались.
— Вы оба улыбаетесь.
— Да, я сказала Джеку: давай хоть на фотографии будем счастливыми.
Алиса, как ни в чем не бывало, говорила о семейном счастье, а сама уже три месяца водила лимоном по ковру перед кадильницей. Этому заговору ее научила пуэрториканка Корделия, дочь своей страны, где черная магия — явление до сих пор такое же распространенное, как песок и море. Лимон символизировал горькие чувства Алисы, которая хотела, чтобы Джек увидел в Кики ведьму, каковой она, по мнению Алисы, и была. Ведьму, чьи капризы и чья красота не укладывались у Алисы в голове, ведь красота для Алисы всегда была преходящей; быть красивой, считала Алиса, значит быть красиво одетой, хорошо причесанной, не толстой. Красота же Кики, невыразимая, как Святой Дух, оставалась для нее ненавистной загадкой.
Когда «счастливый» синий костюм Джека вернулся из чистки, вместе с ним в кармане брюк вернулись и серебряные четки. Я всегда подозревал, что своей ирландской, католической ручкой Алиса шарит в этом кармане. В тот вечер, когда мы обедали в «Рейн-бо», Джек достал из кармана мелочь, чтобы послать Хьюберта за «Дейли ньюс», и я увидел серебряные четки впервые…
— Новый молитвенный инвентарь? — задал я ему нетактичный вопрос. Джек молча кивнул и спрятал четки обратно в карман.
Когда Джек в первый раз обнаружил четки у себя в кармане, он внимательно их изучил, посмотрел на крестик, на котором, как ему показалось, были начертаны какие-то письмена, и на крошечную деревянную лучинку внутри (крестик открывался на манер амулета), которая, на что намекнул монсеньор, была частью того, настоящего креста. Письмена на крестике, равно как и вставленная внутрь деревянная лучинка, оставались для Джека такой же загадкой, как все эти «Аве Мария», «Отче наш» и «Славься», которые он читал, водя пальцами по четкам. Разглядывая крестик, он словно бы искал на нем зашифрованное послание от своей матери, чьи четки, начал уж думать он, чудесным образом к нему вернулись. Он хорошо помнил серебряные четки, лежавшие на ее туалетном столике, помнил, как эти же четки обвивали ее пальцы, когда она лежала в гробу. Он изучал письмена, пока до него не дошло: это фальшивка. Дерево, решил он, слишком молодое для Распятия. Обломок зубочистки из универмага Линди — вот что это такое. И все же он перебирал эти серебряные бусинки, бубнил затверженные фразы, как будто и он тоже натирал лимоном ковер или заговаривал деньги и свой порядком уже изношенный оптимизм вверял единственному мистическому существу, в которое по-настоящему верил.
Самому себе.
Никому другому переменить его жизнь было не под силу.
Каким образом мистическое существо приглашает даму на танец? Еще одна проблема, одна из многих. К тому же в наличии имелись две дамы, а не одна. Кого из них выбрать? С кем выйти на середину зала, кого обнять за талию несгибающейся рукой, несясь по волнам власти, согласия и всеобщей любви? Он читал в газетах свои же собственные слова о своей же собственной мифической природе и переставал понимать, что он собой представляет и к чему стремится.
Когда Хьюберт вернулся с четырьмя экземплярами «Дейли ньюс», все сидевшие за столиком погрузились в чтение первой части интервью, которое Джек дал Джону О’Доннеллу. В газете говорилось, что это первое интервью, которое дает Джек после всех несчастий, выпавших на его долю в последнее время. Слова Джека были выделены жирным шрифтом — и не случайно:
Я говорю не из тщеславия — тот факт, что я никогда раньше себя не выпячивал, доказывает, что я не помешан на саморекламе.
Справедливое замечание, Джек. Теперь-то ты «не помешан на саморекламе», теперь у тебя других хлопот хватает. Это раньше ты давал интервью, чтобы вызвать у читателей сочувствие к своему делу, чтобы унести
После всего обо мне написанного в общественном сознании возникла, мне кажется, какая-то мифическая фигура. Поэтому мне постоянно приходится защищать себя от мифических преступлений мифического Легса-Брильянта.
Кто такой этот Легс? Кто здесь, в ресторане отеля «Кенмор», знает Легса? Какое отношение Легс имеет к Джеку?
«Привет, Легс!»
«Как делишки, Легс?»
«Желаю тебе выиграть дело, Легс».
«Рад видеть тебя в добром здравии, Легс».
«Выпьем, Легс?»
«Присоединяйтесь к нам, если есть свободная минутка, мистер Легс!»
В ресторане его знали лишь несколько человек, да и те называли «Джеком». Остальные же придерживались «мифической», газетной версии:
«Его называют «Легс», потому что он вечно убегает от своих друзей».
«Его называют «Легс», потому что у него ноги от головы растут».
«Его называют «Легс», потому что еще подростком, уличным воришкой он мог убежать от любого полицейского».
«Его называют «Легс», потому что он всегда много и отлично танцевал».
— Хорошее интервью, Джек, — похвалил Маркус. — Хорошее в свете предстоящего суда. Наверняка вызовет чье-то расположение.
— Мне не нравится фотография, которую они здесь дали, — сказала Алиса. — Ты на ней ужасно худой.
— Я и в жизни худой, — отозвался Джек.
— А мне нравится, — сказала Кики.
— Я так и знала, что тебе понравится, — сказала Алиса.
— Мне нравится, когда у тебя шляпа сдвинута на затылок, — сказала Кики.
— Мне тоже, — сказала Алиса.
— Не повторяй за мной, — огрызнулась Кики.
Пригласи Алису, и пусть оркестр сыграет «Счастливые дни, одинокие ночи», твою любимую песню, Джек. Пригласи Мэрион, и пусть они сыграют «Мою ненаглядную», твою любимую песню, Джек.
— А правда то, что здесь говорится про Легса и Огги? — спросила Кики.
— Чистая правда, — ответил Джек.
Кстати говоря, «Легсом» меня стали называть только после дела Малыша Огги. Можете посмотреть в газетах, если не верите. Не так уж важно, когда это произошло, но будем следовать фактам. Родственники и друзья никогда не называли меня «Легсом». Когда кличка «Легс» в первый раз появилась под моей фотографией, люди, которые знать меня не знали, тоже стали так меня называть. С тех пор в газетах я — Легс.
О’Доннелл объяснил, что Эдди-Брильянта как-то назвали «Эдди Легги» (на воровском жаргоне XIX века «легги», или «мосластыми», называли карманников), и эта кличка почему-то закрепилась за Джеком. Об этом репортеру сообщил один полицейский. Но репортер все перепутал. В первый раз Джека назвали «Легсом» в газете, в подписи под фотографией — после этого он и стал Легсом.
— Первый раз слышу, — сказала Кики. — Это правда, Джекки?
— В газетах правды не бывает.
После перерыва вновь заиграла музыка, и Джек опять стал переводить тревожный взгляд с одной своей дамы на другую — кому из них отдать предпочтение? Неужели для них, этих двух женщин, он тоже Легс? Ерунда. Они-то знают, кто он. Кому-кому, а им-то хорошо известно, что он Джек-Брильянт, а никакой не Легс. Они любят его не за то, что любят другие. Его они любят за тело. За то, как он с ними разговаривает. За то, как он их любит. За форму его лица. За многое, очень многое — за то, что он такой, какой есть. Впрочем, важно не то, за что они его любят. Сейчас важнее другое: удержать их вместе, удержать от ненависти друг к дружке, сделать так, чтобы они притягивали друг друга, как два разнозаряженных магнита. Чтобы они были единым целым и вместе впряглись в судьбу Джека. Кики скрывается от полиции, ее разыскивают как свидетеля по делу Стритера; пока ей грозит суд, она будет нуждаться в защите друзей Джека. Поэтому она-то никуда не денется. А Алиса? Эта никуда не денется в любом случае. Куда она без него…
Пышная дама в блестящем обтягивающем платье с серебряными погончиками подошла в сопровождении какого-то господина к столику Джека.
— Этот человек — Легс, — сообщила она своему спутнику. — А худой-то какой — кожа да кости!
— Ты кто такая, черт побери? — спросил Джек.
— Я видела в газете твою фотографию, Легс.
— Тогда все ясно.
Она взглянула на Алису и Кики, а затем приспустила с плеча бретельку и обнажила крепкую, полную, налитую грудь.
— Нравится? — спросила она Джека.
— Ничего. Но меня не волнует.
— Ты же посмотрел, а это уже кое-что значит, правда, любимый? — сказала она, обращаясь к своему спутнику.
— Много значит, — отозвался «любимый».
— Если хочешь — могу подоиться, — сказала пышная красавица и, зажав сосок между пальцев, выпустила тоненькую струйку в пустую кофейную чашку Джека.
— На десерт выпью, — сказал Джек.
— Ой, какой он, однако ж, умный, — сказала пышная красавица, поправляя бретельку и отходя в сторону.
— Давайте что-нибудь закажем! — воскликнула Кики. — А то у меня от голода скулы свело.
— Скулы сводит от холода или от страха, — сказал Джек.
— Какая разница.
— Мы все время отвлекаемся, — пожаловалась Алиса.
Джек подозвал официанта:
— Омлет с помидорами. Двойную порцию.
— Одну на всех?
— Я отвечаю только за себя.
Официант нагнулся и театральным шепотом, так, чтобы слышали все, произнес Джеку на ухо:
— Говорят, вы способны удовлетворить десять тысяч женщин. Это правда?
Джек взял со стола нож для масла, подбросил его на ладони и уставился на официанта. Проткнуть бы насквозь эту холуйскую розовую ладошку. Вывести бы подлеца из ресторана и спустить с лестницы — пусть считает ступеньки своим сопливым носом!
— Я понял, — промямлил официант, пятясь назад и обращаясь непосредственно к Джеку, — что вы все на свете знаете. Абсолютно все.
— И откуда такие только берутся? — громко спросил Джек, однако ответом ему был донесшийся из кухни зычный голос официанта: «Омлет с помидорами для Джека-Потрошителя», после чего сидевшие в ресторане посмотрели на Джека с интересом.
Джек поправил галстук, чувствуя, что воротник рубашки ему велик и что костюм висит на нем, как на вешалке. Он здорово похудел — подросток во взрослом костюме. Неожиданно он почувствовал себя молодым, взъерошил обеими руками волосы и подумал о работе, которая ему предстоит, о физической работе, которой необходимо заниматься подросткам. Они ведь должны расти. Должны трудиться в поте лица, набираться сил и мудрости — впереди их ждут тяжелые испытания. Предстояло трудиться и Джеку. На танцевальной площадке, к примеру.
Он хотел было встать, но Алиса вцепилась ему в рукав и шепнула:
— Помнишь, Джек, как ты украл в магазине пальто с чернобуркой, которое мне так хотелось? А потом я отнесла его обратно, но ты пошел и снова его украл, помнишь? Ах, как я тогда любила тебя за это!
— Помню, — вполголоса проговорил Джек. — Я никак не мог забыть про это пальто.
Некоторое время Кики наблюдала, как они шепчутся, а затем придвинулась к Джеку вплотную и прошептала:
— Джекки, я раздвинула ноги.
— Правда, малыш?
— А сейчас раскрываю губы. Нижние.
— Ну да?
— Да. А теперь закрываю. А сейчас опять их раскрываю.
— Молодец, малыш. Молодчина.
Тут он встал и заявил:
— Я иду танцевать.
Алиса посмотрела на Кики, Кики — на Алису: наконец-то решился. Затем обе посмотрели на Джека — кого-то он выберет? Однако Джек так никого и не выбрал. Он поднялся и, с неподвижно висящей левой рукой и молодцевато вздернутым правым плечом — чем не молодой человек в полном расцвете сил? — направился к танцплощадке, где несколько пар кружились в вальсе. Стоило Джеку ступить на площадку, как сначала одна-две пары, а потом и все остальные остановились, оркестр смолк, но Джек повернулся к оркестрантам и сделал им знак, чтобы они продолжали играть. Потом взглянул на Кики и Алису, которые стояли у самого края площадки, и сказал:
— Мою руку, Мэрион. Возьми мою руку.
Глаза Алисы наполнились слезами, а Кики вцепилась в безжизненно повисшую руку Джека и положила ее себе на плечо. Когда она придвинулась к нему, он сказал: «Мою правую руку, Алиса», и Алиса, просияв сквозь слезы, подняла правую руку Джека.
И Мэрион, и Алиса знали, что делать дальше. Взявшись за руки, они вступили на площадку, и, когда оркестр заиграл «Два сердца и три четверти часа», вальс, который танцевала вся Америка, вся Европа, вальс, ритм которого, казалось, расчислен на небесах, Алиса, Мэрион и Джек, втроем, влились в музыку, влились в танец их жизни.
«Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три», — считал Джек. И они, взявшись за руки и замкнув круг, кружились по площадке в ритме вальса, кружились всё быстрей и быстрей… Под все громче звучавшие аплодисменты собравшихся они возносились все выше и выше, в заоблачные дали, туда, где люди знают, что такое счастье.
Я опускаю подробности двух летних процессов, в которых не было ничего неожиданного, если не считать моей захватывающей речи, а также обвинения в лжесвидетельстве, предъявленного на суде в Трое одному из наших свидетелей, чья решительная поддержка алиби Джека, увы, оказалась совершенно неправдоподобной. Можно, впрочем, считать неожиданностью и решение июльского суда, вынесшего Джеку, обвинявшемуся в нападении на Стритера, оправдательный приговор. Когда зачитывалось решение суда, зал взорвался аплодисментами. Алиса, в своем прелестном розовом платье с маками и в широкополой шляпе, побежала по проходу, облокотилась на перила и смачно поцеловала Джека. «О мой малышик!» И триста человек, что собрались под окнами окружного суда в Трое, ибо в зале не осталось свободных мест, издали победный клич, разнесшийся по всему свету. Сей победный клич моралисты расценили как свидетельство безнравственности Америки, которая желает успеха такому негодяю, как Брильянт. Им, этим моралистам, было невдомек, какой популярностью пользовался Джек у простых людей, людей улицы.
Должен признать, что генеральный прокурор выстроил мощный редут свидетельских показаний, неопровержимо доказывающих, что в тот вечер, когда Стритер подвергся нападению, Джек побывал в пивной Суини в Катскилле. Мне же удалось убедить суд, что Стритер был бутлегером, и тем самым представить все дело разборкой гангстеров, не поделивших груз спиртного, а не избиением невинных старика и младенца. И Джек праздновал победу.
В федеральном суде, на Манхаттане, спутать карты оказалось гораздо сложнее. Задача федеральных юристов (среди них был и Том Дьюи[67]) сводилась к тому, чтобы «пришить» Джеку производство спиртного, что большого труда не составляло, и теперь уже победу праздновало правосудие, а не Джек. Катскиллские бюргеры, в том числе и мой друг Уоррен ван Десен, выливали на Джека потоки грязи, равно как и бывшие его шоферы, однако больше всех преуспел в этом Фогарти; Лихач назвал Джека вероломным негодяем, который пожалел денег на адвоката и взвалил всю вину на хрупкие плечи своего беззащитного, чахоточного приспешника, верившего ему, готового ради него на все, одинокого и без гроша за душой. Алиса вновь присутствовала в суде, на этот раз вместе с семилетним сыном покойного Эдди, обворожительным театральным реквизитом, и Джек пролил вполне натуральную слезу, когда один репортер, улучив момент, спросил его в коридоре, действительно ли это его племянник. И все же федералы взяли верх. Мое красноречие в этом чужом мне зале своего действия не возымело: слишком далеко от дома, слишком много негодующих коммерсантов, слишком много безликого правосудия, слишком много Фогарти. Во время предыдущего суда в Катскилле штату удалось осудить Фогарти по тому же делу Стритера, по которому Джека оправдали, что, по отношению к предателю и перебежчику, было, на мой взгляд, только справедливо. В Нью-Йорке же Джек получил четыре года — максимальный срок, и, хотя все четыре года ему бы сидеть все равно не пришлось, оптимизма ему этот приговор не прибавил.
В ближайшие планы Джека входило объединиться с Винсентом Коллом и Тушей Маккарти, заменить их людей своими, «прощупать» кое-какие места в Катскилле, а может даже, просунуть голову в дверь, ведущую в Адирондак. Но Джонни Бродерик и нью-йоркские фараоны выгнали банду Колла с Манхаттана и устроили на них облаву в Коксэки, арестовав человек десять. Колла и Маккарти, правда, им задержать не удалось — вместе с несколькими дезертирами те спрятались в заброшенном доме в Аверилл-парке, курортном городке к востоку от Трои, где Джек и Колл иногда встречались, чтобы обсудить планы на будущее.
Для Джека это было тяжелое время. Полиция штата проявляла с каждым днем все больший интерес к обитателям отеля «Кенмор», и Кики пришлось переселиться на квартиру. Алиса обрадовалась было, что избавилась от соперницы, однако Джек после первого суда продолжал встречаться с Кики, водил ее к себе в номер, и Алисе в конце концов ничего не оставалось, как уйти — да, друзья, уйти навсегда — и переехать в свою квартиру на Манхаттане, на Семьдесят второй улице.
Суд в Трое, который закончился оправдательным приговором, состоялся в начале июля, приговор федерального суда — в начале августа, а судебное разбирательство по делу о киднеппинге Стритера было назначено властями штата на декабрь. Лето выдалось очень длинным, очень жарким, тяжело дышалось всем нам, особенно Джеку, которого злые люди гнали, точно хищного волка, подальше от жилья и который учился трудному искусству умирать.
Обвинительный приговор федерального суда поверг всех в уныние. Джек же упорно хотел купить повторное слушание дела, помятуя, как видно, о тех днях, когда все властные структуры, вплоть до Президента, находились у Ротстайна в кармане. Тогда взятки помогли Джеку добиться того, что громкое дело о контрабанде героина, который Джек провез Ротстайну в кегле (оно так и называлось — «Кегельбанное дело»), было отложено, и Джек так и умер, не успев ознакомиться с собранными против него свидетельскими показаниями.
— Эти ублюдки все одинаковы снизу доверху, — как-то сказал он мне. — Они окажут тебе любую услугу, если ты готов за нее заплатить.
Но за это время на Манхаттане произошли значительные перемены — особенно это касалось таких, как Джек. Новое поколение федеральной адвокатуры носилось с идеями Сибури и взяток не брало принципиально. Впрочем, денег на подкуп у нас все равно не было. Когда Джек был выпущен под залог из катскиллской тюрьмы, он первым делом забрал у меня сто восемьдесят тысяч, которые хранились для него в сейфе. Для меня это были огромные деньги. Для меня — но не для Джека. Он всем задолжал: мне, больнице, врачу, парикмахеру, официанту, гостинице, шоферу, телохранителю Хьюберту и несметному числу барменов, которые оказывали ему всевозможные услуги. Он снимал квартиры в Трое, Уотерфлите, Олбани, Ист-Гринбуше, имел собственный дом в Питерсберге — возможно, и в других городах. Он содержал Кики. Он оплачивал квартиру Алисы на Манхаттане. Самые же большие расходы связаны были у него с тем, что он постоянно откупался от политиков — свобода стоила Джеку больше всего. Сто восемьдесят тысяч долларов кончились, если верить Джеку, уже через несколько месяцев, хотя я-то думаю, что кое-что он все же припрятал, причем исключительно на собственные нужды. И не в моем сейфе. Я знаю также, что после похищения одного картежника из Саратоги Винсент Колл предложил Джеку десять тысяч долларов взаймы, а также круглую сумму в шестьдесят пять тысяч в качестве выкупа и Джек эти деньги взял.
Денежные проблемы Джек решал, как и полагается прагматику, каковым он в последнее время стал. Он вновь принялся за дело. Я встретил его душным августовским вечером в баре клуба «Олень» в Олбани, куда я зашел, проведя весь день в Саратоге и насмотревшись на ничтожеств, сидящих под вязами в придорожном клубе, стилизованном под старину здании с огороженным пастбищем. В город я вернулся один, с ощущением какой-то непонятной опустошенности, которой раньше никогда не было. Выпив шесть кружек пива, я решил, что последний раз испытывал такое же чувство, когда в одиночестве сидел в библиотеке клуба «Рыцари Колумба». «Это наверняка связано с Джеком», — сделал вывод я, свыкнувшись с этой мыслью. Вместе с тем с профессиональной точки зрения мою жизнь никак нельзя было назвать пустой. С тех пор как суд в Трое вынес Джеку оправдательный приговор, телефон в моей конторе не замолкал ни на минуту, и клиенты готовы были платить мне любые деньги. Тогда, может, опустошенность вызвана провалом политической карьеры? Эта часть моего «я», подобно ампутированной ноге, несмотря на свое отсутствие, постоянно болела, и в то же время я испытывал облегчение оттого, что мне так и не пришлось стать политиком. Мало того что жизнь я бы вел пресную, бессодержательную, мне бы вдобавок приходилось подхалимничать, и прежде всего перед завсегдатаями политических клубов, даже таких скромных, как «Олень», где я сейчас находился, — олицетворение всего, что было в Олбани косного, отталкивающего и самодовольно продажного. Хотя до выборов оставалось еще два месяца, казначей от демократов уже примостился в уголке, за карточным столом в гостиной (которую охраняли двое полицейских в штатском), и собирал подати со всех, кто кормился в окружном суде и в муниципалитете, — со швейцаров и адвокатов, сколотивших состояние на делах по наследству и опеке, с продавцов недвижимости и банкиров, с полицейских, пожарных, секретарей, клерков, подрядчиков. Такая модель вполне соответствовала представлению Джека о том, как следует управлять империей. Берут все.
Старого казначея-демократа я любил не меньше Джека. Щеголь и ворчун, этот хитрющий старый ирландец читал не только Йейтса и Уайльда, но также Крокера и Туида.[68] Любил я и тех, кто стоял сейчас рядом со мной у стойки. Это были люди, вместе с которыми я рос, люди, знавшие моего отца и моих дядьев, — коммерсанты и спортивные обозреватели, юристы, политики и фабричные рабочие, которые, как и я, любили перекинуться в безик и в юкер,[69] а также коммивояжеры, которые уважали боулинг и пиво. И конечно, конечно же — Джека.
Большинство членов клуба «Олень», которые со мной держались запросто, в присутствии Джека терялись. Они знали, что его люди натворили в катскиллском «Олене», и это беспокоило их гораздо больше, чем нападение на Стритера или исчезновение Чарли Нортрепа. Видеть Джека у себя в клубе им не очень-то хотелось, и в то же время они замирали от страха, когда он входил, им льстило, когда он ставил им выпивку, они запоминали на всю жизнь, если он клал им руку на плечо и заводил разговор о бейсболе. Привет, Билл! Привет, Джек! Др-р-р-р-ружище!
— Адвокат, — сказал мне Джек, подходя к стойке, — хочу все-таки купить тебе новую шляпу.
— Опять ты за свое.
— Она у тебя не переносит жары, Маркус. Погляди, она уже не дышит.
Я посмотрел на свою старую, верную «панаму», которая и правда за последнее время сильно сдала.
— Что ж, она не молодеет, Джек, но ведь и мы тоже. И потом, я люблю вещи, которые разваливаются на глазах.
— Слушай, прокатиться не хочешь?
— Боязно, Джек. Папочка всегда говорил, чтоб я не вздумал кататься на машине с незнакомыми гангстерами.
— Короткая деловая поездка тебе не повредит. Все лучше, чем стоять в духоте и нюхать чужие подмышки. Подышишь свежим воздухом. Меньше сам пахнуть будешь.
— Что ж, ты прав, ради разнообразия можно и прокатиться. Кто за рулем?
— Хьюберт.
— А, Хьюберт. Даже не верится, что на тебя работает человек с таким именем.[70]
— Хьюберт — отличный парень. Исполнительный.
Мы покинули бар и вышли на балкон, выходивший на Стейт-стрит. Вечерело, уже горели фонари, но на земле еще лежали длинные тени. Перед нами раскинулся парк Капитолия, где Хьюберт поставил машину и где генерал Филип Шеридан,[71] еще один ирландец из Олбани, некогда оседлал коня, устремляясь в вечность. На веранде, кроме нас двоих, никого не было. По городу ходили упорные слухи, что за Джеком охотятся киллеры, и я подумал, что, пожалуй, опрометчиво стоять с ним рядом на балконе.
— Мы с тобой представляем отличную мишень, — заметил я.
— Забудь ты об этом. Нельзя же всю жизнь жить, точно крыса под полом.
С этим нельзя было не согласиться, и я с облегчением расправил плечи. Когда грозит опасность, достаточно самого незначительного заряда бодрости.
— Что за деловую поездку ты задумал?
— Надо доставить товар одному клиенту.
— Уж не хочешь ли ты втянуть меня в свои бутлегерские делишки?
— Не волнуйся, неужели ты думаешь, что я стал бы подвергать тебя риску? Мы с тобой будем в другой машине. И потом, это всего лишь пиво. Поедем за грузовиком, причем на приличном расстоянии. Опасности никакой. Сначала в Трою, а оттуда к Барахольщику Делейни. Надо оказать Барахольщику услугу. Мне Барахло нравится.
— Мне тоже.
— Да и прокатиться охота, — сказал Джек. — А то мне последнее время что-то все осточертело.
— Какое совпадение.
Тут подъехал Хьюберт, и мы направились в Трою, на пивоварню Стелла, где заправляли знающие в пиве толк голландцы, с которыми Джек имел дело уже не первый год. Однако в данном случае приобретение и доставка пива Джеку лавров не прибавляли: покупать пиво самому и развозить его на взятом напрокат грузовике было ударом по его престижу. Оправдывался он тем, что «оказывал Барахлу услугу». «Поставщик в Олбани припер его к стене. Вот ему и приходится пиво брать». В действительности все было совсем иначе: Джек попросил у Барахольщика взаймы, а тот предложил ему взамен сделку: Барахольщик покупает пиво по цене Джека, хотя оно ему и не нужно, в результате чего Джек получает прибыль, а Барахольщик, во-первых, не дает Джеку взаймы наличные, которые могут и не вернуться, а во-вторых, не выбрасывает деньги на ветер, вкладывает их в какой-никакой товар.
Мы выехали на Бродвей и покатили по Северному Олбани. Места моего детства: Эмметт, Олбани, Мохок, Джинесси, Эри, а вот и парк перед церковью Сердца Христова на пересечении Уолтер-стрит и Норт-Секонд-стрит — ради одного этого стоило поехать. С замиранием сердца я вспоминал, как здесь, вон на той лавочке, незадолго до смерти сидел мой отец: крупные, выдающиеся вперед зубы — оскал, точно у мертвеца; мозг почти такой же белый, как волосы; сидит и смотрит на троллейбусы, что ходят в Трою и обратно. Я попытался представить себе, что бы сказал этот человек, который за всю свою жизнь не украл и пяти центов, если б знал, что его сын находится на зарплате у такого, как Джек… Подобные размышления, понятно, говорят гораздо больше обо мне самом, чем о старике.
В молодости, да и в зрелые годы отец религиозным человеком не был. По привычке на Пасху он ел яйца и стоял всенощную, исполнял Заповеди, но нередко утреннюю воскресную службу просыпал. В последние годы жизни, однако, он стал ходить в церковь каждый день и даже помогал священнику, если опаздывал мальчик, прислуживающий в алтаре. Я давно уже пытаюсь уговорить себя, что его старческая набожность объясняется не просто примитивным страхом загробной жизни, — ведь отец был личностью, преподавателем латыни, образованным человеком, который назвал меня в честь своего любимого стоика.[72]
Вспоминая в эти минуты отца, я подумал и о Джеке, который тоже постоянно перебирал четки; подумал о том, что, давно перестав быть верующим, я тем не менее почему-то продолжал читать Фому Аквинского, — и пришел к выводу, что мы, все трое, стали жертвами религиозной сумятицы; как Джек, ходивший в церковь святой Анны, так и мы с отцом, посещавшие церковь Сердца Христова, были продуктами пугливого ирландского религиозного сознания с его страхом пустоты, стремлением что-то найти, обрести.
Поэтому, когда мы проехали церковь Сердца Христова, я взглянул на Джека и сказал:
— Мой отец в старости сиживал в этом парке, смотрел отсюда на мир.
Джек повернул голову в сторону парка и улыбнулся. Желтая, как у моего отца, кожа, выдающиеся вперед зубы… И тут вдруг я понял, что их обоих волновало. Я понял: и тот, и другой все свои надежды связывали с завтрашним днем. Они оба всегда смотрели в будущее и не видели настоящего.
Мы заехали в гараж (он находился в Трое, на Четвертой улице) за грузовиком, который Джек взял напрокат у парня по имени Керли — одно время Керли работал у Джека шофером. Теперь у Керли было собственное дело, и десятки грузовиков неустанно катили по дорогам страны, дабы удовлетворить потребность населения в безалкогольных напитках. Хьюберт взял ключи от нашего грузовика, выгнал его из гаража и подъехал к тут же находившейся бензоколонке, где нас заправил какой-то парень в комбинезоне.
— Кекс сегодня возьмешь, Брильянт? — спросил Джека парень.
— Можно, — ответил Джек и протянул парню десятку.
Залив бак с верхом, парень перебежал улицу, зашел в магазинчик и вернулся с тремя завернутыми в целлофан кексами и открытой бутылкой шипучки. Джек съел кекс и, чтобы доставить удовольствие парнишке, который не отходил от него ни на шаг, отхлебнул прямо из бутылки.
— Думаешь, если подашь апелляцию, выиграешь дело, Брильянт?
— Как нечего делать, парень. Против меня лучше не ставь.
Мальчишка — веснушчатый, с большими, как у всех ирландцев, зубами и с хохолком, с которым парикмахер справиться был явно не в силах, — засмеялся и сказал:
— Против тебя ставить?! Тоже скажешь.
— Слушай, парень, — сказал Джек, и я услышал то же, что годы спустя Кэгни сказал Билли Хэлопу,[73] — ты меня не за того принимаешь. Я долго не протяну. Во мне ведь больше свинца, чем костей. Ходи лучше в школу. Бандитизм — горький хлеб. Среди бандитов героев не бывает.
— Я слышал, ты был на волосок от смерти, — сказал мальчик. — Это правда?
Джек наградил его ослепительной улыбкой:
— Я всю жизнь на волосок от смерти.
— Говорят, тебя тут какие-то люди разыскивают.
— Видишь, даже дети и те в курсе, — подмигнул мне Джек.
— Если они придут сюда, я им ничего не скажу, — заявил мальчик.
— Молодец, — сказал Джек.
— Про автофургон я ничего не сказал.
— Знаю.
— Я слышал, одного из тех, кто тебя ищет, зовут Гусь.
— Да? И что же ты слышал?
— Что на прошлой неделе в баре Фоли они про тебя расспрашивали.
— А с тех пор тихо?
— Тихо.
— Я тоже об этом слышал, — сказал Джек. — Было дело. Было — и прошло. Гусь на юг улетел.
— Тогда все в порядке, — сказал мальчик. — Хорошая новость.
— Поделись этой новостью со своей старухой матерью, парень. И не путайся с гангстерами.
— О’кей, Брильянт.
Джек дал ему пятерку и сел за руль своего «линкольна», который он купил в рассрочку. Через месяц Джек разорится и платить за машину больше не сможет. Я сел с ним рядом, и мы поехали следом за Хьюбертом на пивоварню, где Джек расплатился за пиво и проследил, как его грузят. После этого мы направились к Барахольщику в центр Олбани. Ехали мы задами, через Северный Гринбуш и Ренсселер, городок вроде Олбани, где Джек мог за «мокрый» товар особо не опасаться, — а оттуда через Даннбридж на Грин-стрит, к Барахольщику.
— О каком автофургоне шла речь? — спросил я Джека, когда мы вновь остались одни в машине.
— С большим грузом спиртного. Однажды пришлось в этом гараже заночевать — за нами была погоня. Бычок тогда всю ночь просидел в автофургоне с пулеметом.
— Ты дал парнишке хороший совет. Но я никогда не поверю, чтобы ты не хотел иметь учеников. Учеников хотят иметь все.
— Этот парень слишком мягкотел, — сказал Джек. — Будь он покруче, я бы сказал ему: «Ну-ка, парень, покажи, на что ты способен», я бы связал его с другими, такими же, как и он, крутыми парнями, которые лезут под пули, — пусть рискнет. Да, тогда бы я рассказал ему и про легкую наживу, и про доступных девочек и сладкую жизнь. А этот парень мне нравится, мне его жалко.
— Фогарти тебе тоже нравился. Почему ж его ты взял к себе?
— Потому что он напоминал мне Эдди.
— Тем не менее ты его заложил.
— Правда? Не знаю, тебе лучше знать.
— Я ж тебе все время говорю, я работаю за деньги. А ты мне сказал: «Черт с ним», сказал, что он и раньше никуда не годился.
— Так и есть. Ты же сам видел, как он стучал. Он был мямлей, слабаком. Он что думал, я нянчиться с ним буду? Ротстайн со мной никогда не нянчился, он меня даже убить хотел — я же на него не стучал. Никогда не доверяй бабникам. Фогарти думал не головой, а членом, в этом все дело. Это его и погубило, а ведь хороший был парень. Верно, я его заложил. Да я любого заложу. Кроме, конечно, Эдди. И Алисы с Мэрион. И тебя, тебя я тоже никогда не продам, Маркус.
— Знаю. И я тебя тоже, Джек. Вся разница между нами в том, что я зарабатываю деньги, а ты их воруешь.
— Что ж еще делать в этом мире, как не воровать?
— Не прикидывайся дурачком.
— А я не прикидываюсь — я последнее время и правда сильно поглупел.
— Вот и не знаешь, кто твои настоящие друзья.
— Друзья! Нет у меня никаких друзей. Взять хотя бы нас с тобой — пообщались да разошлись. Нет, я ничего не хочу сказать, ты отличный парень, Маркус, я это всегда говорил, но за всю свою жизнь, будь она проклята, у меня был только один друг — мой брат Эдди. Специально ведь приехал из Саранака, когда он уже концы отдавал, чтобы помочь мне после перестрелки в «Высшем классе». Как сейчас помню, договорились мы в метро встретиться, на станции «Двадцать восьмая улица», прихожу — а он при параде: соломенная шляпа, бежевый летний костюмчик «палм-бич», новая белая шелковая рубашка, галстук лимонного цвета — выгладит по первому разряду, вот только в костюм, который на нем, еще двоих засунуть можно — так он похудел. Порывался деньги для меня собрать, хотел дела мои вести, пока я в бегах. «Я, — говорит, — на все готов», — а сам, бедолага, еле дышит. Проговорили мы с ним час, встали, я его под руку беру, а он вдруг давай мне проповедь читать. Он, оказывается, в Саранаке этом своем уверовал, да так, что его там «Святым» прозвали. Ездил в инвалидной коляске и душещипательные беседы вел с теми, кто и пальцем-то пошевелить не мог, вздохнуть, мать их растак, боялся… Достал он меня этими своими разговорами, я и говорю: «Брось ты, — говорю, — Эдд, не для меня все это». — «Ты все равно передумаешь», — говорит, а я ему: «Точно, передумаю, и оглянуться не успеешь», а он свое гнет, тут я не выдержал да как гаркну: «Слушай, заткнись, а? Сколько можно?!» А мы уже, пока спорили, на улицу из метро поднялись, стал я ловить такси, чтобы его обратно в «Коммодоре», где у него комната была, отвезти, отпустил его локоть, смотрю: он упал и так закашлялся, что я думал, его наизнанку вывернет. Кашляет и хрипит — вот-вот загнется. Жуткий такой предсмертный хрип. Он после этого, бедняга, и двух месяцев не прожил. Если б не приехал мне подсобить — глядишь, и дольше бы протянул. Ничем уже никому помочь не мог, бедолага, а ведь старался изо всех сил, из последних сил выбивался. Вот что такое дружба, Маркус. Вот это я называю дружбой.
Джек расчувствовался, он плакал.
«Пэроди-клаб» старый Джо Делейни открыл в 1894 году, чтобы утолить жажду, которую он испытывал в ночное время, когда городские салуны были уже закрыты. За стойкой Джо простоял вплоть до 1919 года и отошел от дел в тот день, когда подносчик кирпичей напился до такой степени, что замертво свалился к его ногам. Сын Делейни, Барахольщик, или Барахло (настоящее имя Патрик), который после службы в АЭК подвизался у отца барменом, окинул подносчика презрительным взглядом, пнул его ногой и гаркнул: «Вставай, пьянь, — простудишься».
«Прирожденный трактирщик!» — обрадовался старший Делейни и, удалившись от дел, пересел в свое любимое кресло, где и скончался спустя пять лет, откинувшись на спинку и поглаживая еще влажный от пива ус.
Когда мы вошли через вращающиеся двери, те самые, что были еще при жизни старика Делейни, в «Пэроди-клаб» громко играла музыка. Мы прошли под большой люстрой с четырьмя круглыми стеклянными абажурами и под четырехлопастным вентилятором, вращающимся под потолком, мимо развешанных по стенам фотографий, с которых смотрели на нас старые железнодорожники, старые политики, старые боксеры со свирепыми лицами, профиль покойной Мод Гонн[74] на афише, возвещающей о ее выступлении в Хиберниен-холл для сбора средств на свободную Ирландию; на нас смотрели члены давно не существующего Ирландского общества, шагающие по Стейт-стрит солнечным утром в День святого Патрика 1895 года; пожарники, члены давно расформированных частных пожарных команд, стоящие по стойке «смирно» перед своими пожарными машинами; любители пива из общества «Рыцари Колумба», которых уже давно нет в живых, потягивающие пиво на вечеринке в «Роще» Маккоуна. Время от времени я заходил к Барахольщику и в дальнейшем, пока в 1942 году «Пэроди-клаб» не сгорел, а вместе с ним не сгорела, не превратилась в пепел и история в лицах. Однако до 1942 года в «Пэроди-клаб» не менялось ничего, ровным счетом ничего.
Когда мы вошли, Флосси играла на пианино, доставлявшем ей почти такое же удовольствие, как любовь. В те годы аппетитная блондиночка, «сдобная булочка», Флосси в «Пэроди-клаб» основной своей профессией не занималась, поскольку в заведении Барахольщика предаваться плотским утехам категорически запрещалось. Однако, сидя за инструментом, она красовалась перед публикой, и ее рабочий день игрой на пианино обычно не ограничивался. Ах, Флосс, я хорошо помню твои пальчики, такие чуткие к любовному ритму.
Итак, Флосси колотила по клавишам, а Барахло с каким-то немолодым уже человеком на два голоса исполняли — и очень, надо сказать, недурно исполняли — песню военных лет: «Не верю, чтобы он вернулся в Орегон».
— Ну вот, это по-нашему, — сказал Джек, протискиваясь к пустому столику в глубине комнаты, откуда видна была входная дверь. Хьюберт — он уже успел загнать грузовик в гараж Барахольщика для разгрузки — пошел за нами, однако Джек бросил: «Последи за дверью и улицей», и Хьюберт безропотно двинулся к концу стойки, где сел лицом к двери, на отшибе, а Барахло тем временем вспоминал, «точно сон, Орегон», где звать его будут «дядя Пэт, а не дядя Джон». В этом месте он улыбнулся Джеку и выбросил вперед левую руку, словно бы приветствуя и одновременно представляя своего кумира завсегдатаям, тем, кто еще не узнал его; пять-шесть человек, сидевших за стойкой, повернулись после этого в нашу сторону, и Джек помахал им в ответ.
— Знаешь этих ребят? — спросил он меня.
— Кое-кого вроде бы видел.
— Воры и жулики все как на подбор. Тут можно по дешевке справить себе и новый костюмчик, и радиоприемник.
Джек сам подошел к стойке, вернулся с выпивкой, сел и стал внимательно слушать, как играет на пианино Флосси и басит Барахло. Когда песня кончилась, Барахло подошел к нашему столику.
— Парень, который со мной пел, говорит, что знает тебя, Джек.
— Да? Что-то я его не припоминаю, парня этого.
— Отставной фараон — на железной дороге служил. Неплохой, кстати, малый — обычно фараоны хуже бывают. И поет недурственно. Тенор. Чувствует мелодию. Эй, Миллиган!
«Тенор» подошел и уставился на нас через толстые стекла очков. Волосы седые, стоят торчком; из-за громадных зрачков под очками и загадочной улыбочки лицо похоже на маску.
— Ты меня не помнишь? — спросил он Джека.
— Напомни — соображу.
— Шелк. Нью-Джерси. 1924 год.
— А, теперь вспомнил. Ты тогда меня сцапал.
— Точно. Ты грабил товарняк, ты и твой братец.
— Было дело. Ты ждал меня дома, когда я вернулся. Теперь я тебя вспомнил, сукин ты сын. Ты меня тогда здорово отделал.
— Ты первый начал. Норовил мне по яйцам врезать.
— Не может быть.
— В тюрьме ты надолго не задержался.
— Да, в те дни у меня были неплохие связи наверху.
— Знаю. А больше ты ничего про тот вечер не помнишь? Не помнишь, как подымался по лестнице, песню пел.
— Песню?
— Это была моя любимая песня, и я подумал: не такой уж он, значит, плохой, раз такие песни распевает. Тогда-то ты меня и увидел и попытался ударить в пах.
— Что-то не припомню никакой песни, Миллиган, — так тебя зовут?
— Именно так: Миллиган. Ты был пьян и горланил на весь дом. Вот послушай — может, вспомнишь.
Он сделал шаг назад, сцепил руки на животе и спел:
— Еще б я не помнил! — воскликнул Джек. — Это ж моя любимая.
Джек улыбнулся, кивнул, откинулся на стуле и стал внимательно слушать. Слушали все — в основном не как поет Миллиган, а как Миллиган поет Джеку-Брильянту.
Флосси подобрала «забытую мелодию» и, едва касаясь пальцами клавиш, подыграла Миллигану.
Тут Джек не выдержал и речитативом продолжил:
После чего он вместе с Миллиганом хором спели последний куплет:
Флосси пробежала пальцами по клавишам, и они, все трое (Джек взял на себя роль дирижера, Миллиган — первого тенора, а Барахло — баритона), еще раз, с печалью и радостью одновременно, спели последний куплет, вложив в него всю свою бессмертную ирландскую католическую душу. Они пели эту песню всем детям, у которых есть матери, всем матерям, у которых есть дети, и, когда песня кончилась, Джек выкрикнул:
— Флосси, ласточка, давай-ка еще разок!
— Для тебя сколько хочешь разков, Джек.
И, обняв друг друга за плечи, они запели с самого начала:
Мы распевали песни часа три и выжили из бара всех посетителей — даже бармен и тот куда-то подевался. Барахло сам разливал выпивку, а Флосси, как заведенная, бренчала на пианино, позабыв про потенциальных клиентов. Думаю, впрочем, Флосс все рассчитала заранее и от услуг мелких сошек, неспособных на высокие чувства, в тот вечер отказалась. А мы пели и пили: я — пиво, а Джек — «ерш»; хоть он и мешал, но пил в тот вечер меньше обыкновенного. Когда же мы оба утратили бдительность, Хьюберт, после очередной рекогносцировки, быстрым шагом подошел к нашему столику, и, впервые за весь вечер, мы услышали речь, а не пение:
— Джек, на противоположной стороне улицы остановилась машина. В ней двое. У того, кто за рулем, на глазу повязка. Не твой ли это одноглазый?
— Неужто Гусь? — всполошился Барахло. — Я слышал, он где-то неподалеку бродит, про тебя спрашивает.
— Может, и он, — откликнулся Джек.
— Раз так, надо нам тебя отсюда эвакуировать.
Из нас шестерых Гуся не знал только Миллиган. Но вопросов он не задавал. Вечер песен явно подошел к концу — это можно было прочитать на лице Флосси. Джек же с виду был совершенно спокоен — но только с виду. В создавшейся ситуации он настолько хорошо владел собой, что могло показаться, что это ему ничего не стоит.
— С Гусем шутки плохи, — сказал он, помолчав. — Может вломиться сюда в любой момент и начать палить. Он непрофессионал — а потому непредсказуем. Псих. Это следует помнить.
— Еще бы не псих, — поддакнул Барахло. — Кто ж станет по городу все лето шастать да разнюхивать?
— Он вошел в азарт, — сказал Джек. — Хочет меня припугнуть.
— Как бы то ни было, сейчас он в двух шагах, — сказал Хьюберт — по-видимому, он полагал, что необходимо действовать, а не разговоры разговаривать. Первым делом я подумал, что не занятым в спектакле, в том числе и мне, сейчас самое время покинуть сцену. С другой стороны, опасность, если она вообще существовала, мне не грозила, и убегать было бы постыдной трусостью. Впрочем, в «Высшем классе», во время перестрелки, пострадали как раз те, кто к бандитской разборке никакого отношения не имел. А значит, если вовремя не убежать, придется прятаться от пуль под столом. Да, дружба с Джеком сопряжена с риском, и с немалым.
— Святая матерь Божья! — вырвалось у Флосси, когда она сообразила, кто такой Гусь. В этот момент она наверняка вспомнила, не могла не вспомнить, про Синего Лу. Перед тем как Лу «получил свое», она ведь тоже неплохо проводила время.
— Вызову фараонов, пусть приезжают и его забирают! — вскричал Барахольщик, которого не могла не волновать судьба принадлежавшей ему недвижимости.
— За что забирать-то? — возразил Джек. — За то, что он в машине сидит?
— Забрать всегда есть за что, — подал свой веский голос я. — Вызвать полицию не помешает.
Барахло бросился к телефону. Хьюберт запер входную дверь и сказал, что двое мужчин по-прежнему сидят в темно-вишневом седане, в пятидесяти футах от «Пэроди-клаб», на противоположной стороне улицы.
— Не исключено, что придется пробыть здесь всю ночь, — сказал я.
Джек кивнул — такой возможности он тоже не исключал. Миллиган отодвинулся вместе со стулом от стола, но вставать не стал — двусмысленный жест, весьма типичный для бывшего полицейского в возникшей ситуации.
— Никогда не знаешь, придут они или нет, — сказал Барахло, положив трубку. — Дежурит Конлон, сукин сын. Никогда не известно, приедут они к тебе или за тобой. Говорит, лейтенант на пожар выехал — горят железнодорожные склады в Западном Олбани. Сказал, одну машину попробует вызвонить. Ну не паразит?
— Да они моей смерти хотят — в этом все дело, — сказал Джек.
— Мне этот Конлон никогда не нравился, — проворчал Миллиган, — но я к нему за помощью ни разу не обращался. И к остальным тоже. Дай-ка я ему позвоню.
— Не встревай, Миллиган, — улыбнувшись, сказал Джек — забота старика его явно забавляла.
— Я всю жизнь борюсь с преступностью, — сказал Миллиган. — Тем более когда под угрозой такие уважаемые в городе люди… — И, бросив на меня быстрый взгляд и подмигнув, он направился к телефону. Я посмотрел на Джека: левой рукой он с трудом мог поднять даже стакан. По существу, он владел только одной рукой и в схватке с Гусем — если до этого дойдет — был обречен. Верно, Хьюберт был хорошим стрелком, иначе бы Джек его не нанял, но ведь и Гусь неплохо владел огнестрельным оружием, к тому же он был не один. «Если начнется стрельба, — подумалось мне, — Джеку не поздоровится».
Миллиган вернулся к столу.
— Позвонил капитану Ронану, — сообщил он. — Но его, как назло, нет на месте. Тоже, видать, на пожаре. Звоню Конлону, говорю: «Так, мол, и так», — вроде понял…
Миллиган сел и стал ждать, хотя никто не мешал ему уйти. Но тогда бы он пропустил самое главное, не узнал бы, сработали ли его прежние связи.
Полиция так и не приехала. Связи не сработали.
Со временем я понял, что Джек был прав. Если б Джека убили, полиция бы умыла руки; может даже, они знали, что за ним охотятся. В те дни в полиции часто раздавались звонки: «Ну что, Брильянт получил свое?» — «Сегодня вечером получит, не бойтесь». Тогда-то до меня наконец дошло то, чего я раньше по наивности не понимал: Джек был не столько врагом фараонов, сколько предметом их зависти. Я живо представил, как они, набившись в комнате, оживленно обсуждают, каким образом лишить его этого преимущества.
— Включили фары, — доложил стоявший в дверях Хьюберт. — Тронулись.
— Слава Богу, — сказала Флосси.
— Это ж маневр, неужели непонятно, — сказал Джек и вновь оказался прав.
Через несколько минут машина вновь остановилась — на этот раз на стороне «Пэроди-клаб», в тех же пятидесяти футах от входа.
— Внутрь хотели заглянуть, — пояснил Джек.
Все мы, за исключением Джека, вскочили со своих мест и стали нервно ходить по комнате. Мы то и дело поглядывали друг на друга, а затем, не сговариваясь, каждый из нас посмотрел на Джека решение ведь принимал он. Уезжать или оставаться? Баррикадировать дверь или оставлять как есть? Барахольщику, конечно, идея перестрелки через окна и двери понравиться не может, но возражать он будет вряд ли: убытки он понесет минимальные (человеческие жертвы не в счет), зато «битва за „Пэроди-клаб“» будет вписана золотыми буквами в историю города.
Только один Хьюберт точно знал, что ему делать. По тому, как он перебирал пальцами в кармане, было ясно, что пистолет у него наготове. Джек знал, кого нанимать.
— У тебя есть лишний ствол? — спросил Барахольщика Джек.
— Сколько тебе надо? У меня их целая коллекция.
— Два. И патроны.
Барахольщик раскрыл створки шкафчика под стойкой и вытащил оттуда два непарных пистолета, один — старый «Смит энд Вессон» тридцать второго калибра, с которым мне вскоре предстояло близко познакомиться. Это был запатентованный в 1877 году уродливый маленький безкурковый ржавый пистолет с костяной ручкой и со стершимся серийным номером, выбитым на основании рукоятки. Ни один профессионал не стал бы его хранить. Возможно, Барахольщику он достался в обмен на пиво. Бессмысленное, нелепое, опасное оружие. Под чекой у него был поврежден механизм, поврежден он и сейчас, однако в идеальных условиях пистолет стрелял — выстрелит при необходимости и сегодня. Отталкивающий, скособоченный, маленький посланец смерти — что-то вроде кобры на костылях.
— Это безумие, — не выдержал я. — Мы сидим здесь, готовимся открыть огонь и, черт возьми, забываем, что есть ведь и другие способы решения проблемы. Весь мир еще ума не лишился. Почему, например, не вызвать полицию штата?
— Вызови губернатора, — заметил Джек. — Он наверняка будет рад застать меня в добром здравии.
— Неплохая идея, — согласился я.
— Позвони моей родне в Филадельфию, — продолжал Джек. — Позвони своим родственникам. Позвони всем своим друзьям и сообщи им, что здесь дают бесплатно выпить. Через четверть часа очередь выстроится.
— Еще одна превосходная мысль, — сказал я.
— Но вот что мне прикажешь делать завтра вечером?
Пока мы раздумывали, что Джек хотел этим сказать, он зарядил один из двух пистолетов Барахольщика. Тут Флосси решила, что рисковать жизнью она не намерена.
— Если ты подымешься наверх, он тебя никогда не найдет, — сказала она Джеку.
— Куда наверх?
— Ко мне. Я туда сама пойду, если что.
— У тебя есть наверху комната?
— Комната? Комнатой я бы это не назвала.
— Что ж ты думаешь, он не сообразит заглянуть наверх?
— Мою конуру он в жизни не найдет — в этом все дело. Если мы туда заберемся и потушим свет, он тебя тысячу лет искать будет. Это ведь, считай, в другом здании.
— Гусь тупой, но дотошный, — возразил Джек. — Может и найти.
— Тогда давай сами нападем на это польское отродье, — взорвался Хьюберт. — Сколько, мать вашу, можно сидеть тут и ни хрена не делать! Как мыши под пол забились.
— Нет, ни то, ни другое нам не подходит, — возразил я. — Одни говорят — уходим, другие — остаемся, а ведь мы даже не попытались вызвать кого-нибудь себе на помощь.
— Не торопитесь, — сказал Джек. — Действовать надо с умом, осмотрительно. Сколько раз бывало: все проблемы разом решить хотят — а потом на тот свет отправляются. Слушайте меня. Сейчас самое время расходиться.
— Я, пожалуй, выпью еще одну кружку пива, — сказал я и подсел к стойке, на самый дальний от дверей табурет.
Миллиган сел со мной рядом и сказал:
— И я тоже на посошок выпью.
— Давайте по последней, — сказал Барахольщик, заходя за стойку, — и буду закрываться. Выключу свет и уйду. И приведу сюда фараона, даже если его на веревке тащить придется.
Джек пожал плечами.
— А мы — наверх, — сказал он Флосси. — В твою дыру.
— Ступай за мной, — сказала она.
— Обратно только по этой лестнице?
— Есть и вторая, — сказал Барахольщик. — Наверху большой чердак, он соединяет клуб с другим зданием, где раньше фабрика по производству орехового масла была.
— Господи, фабрика по производству орехового масла?!
— Фасадом она выходит на другую улицу, на Донаган-авеню, и там нет окон. Флосси права. Никому и в голову не придет, что у нас с фабрикой общий чердак. В этих старых домах сам черт заблудится. Куда только по этим переходам не попадешь!
— А Гусь ничего не выкинет, если не сможет сюда проникнуть? — спросил я. — Вы как считаете?
— Не думаю, чтобы он стал сюда рваться, — ответил Джек. — Он ведь только за мной охотится. Впрочем, он маньяк и как себя поведет — неизвестно. Вы все ждите, пока Флосси спустится вниз, а потом мотайте удочки, ну а мы с Хьюбертом наверху пересидим.
Этот план мне понравился, однако я сказал: «Я пойду с вами», чем почему-то ужасно насмешил Джека. Я никак не мог понять, что тут смешного, но он еще долго смеялся, а потом сказал: «Ладно, так и быть, пошли», после чего я взял недопитую бутылку пива и последовал за ним и Хьюбертом туда, где уже давно не было никакой фабрики по производству орехового масла.
Флосси повела нас по шаткой лестнице, по пахнущим плесенью коридорам, через сучковатую дверь в кирпичной стене уже другого здания, потом опять длинными, погруженными в кромешный мрак коридорами, по которым мы шли на ощупь, держась за руки. Когда же она зажгла наконец керосиновую лампу, мы оказались на чердаке, в большом пустом помещении с кривым, вздыбленным полом и разбитыми стеклами на окнах, через которые теперь можно было беспрепятственно дотянуться до насеста и пары трехдюймовых сталагмитов из голубиного помета, которые представляли собой отличную мишень. Из мебели в помещении имелись лишь старая армейская койка с вытертым оливковым одеялом и с подушкой без наволочки, грубо сколоченный ящик, который служил столом, да стоявший рядом с ящиком деревянный стул с прямой спинкой. Больше на чердаке не было ничего, если не считать паутины, пыли, крысиного помета и разбросанной ореховой скорлупы.
— Знаешь, Джек, — сказала Флосси, — я на этом чердаке даю, только если уж очень припрет. Простыня у меня внизу припрятана, принести?
— В другой раз, малышка, — отозвался Джек и здоровой рукой схватил ее за задницу.
— Я уже забыла, когда ты меня трогал, Джек.
— Ничего, еще вспомнишь.
— То-то же. Ой, Боже милостивый, ты только посмотри!
На стене, за спиной Джека сидела и пялилась на нас своими маленькими красными глазками громадная, величиной с зайца, крыса. Она выглядывала из дыры в стене, футах в четырех от пола, и издали казалась нарисованной. Когда на нее упал свет, мы увидели, что крыса серо-коричневая, с белой меткой на груди — писаная красавица, в жизни не видал красивее. «Если из нее сделать чучело, получится фантастический экспонат», — подумал я.
— Первый раз ее здесь вижу, — сказала Флосси.
Крыса наблюдала за нами с невозмутимым спокойствием.
— Она пришла сюда первой, — сказал Джек, опустился на койку и снял пиджак.
Флосси поставила лампу на ящик и сказала:
— Пойду спущусь вниз, посмотрю, что там делается. Пусть Делейни уходит, если хочет, а я останусь, так и быть.
— Умница, Флосси, умница, — похвалил ее Джек.
— Он никогда не найдет сюда дорогу, Джек, — сказала Флосси. — Главное, не высовываться.
— Я хочу, чтобы Хьюберт за лестницей последил. Если он спустится с лампой, его с улицы будет видно?
— Ни за что, — сказала Флосси.
Флосси взяла лампу и удалилась, оставив нас с Джеком в темноте; теперь единственным источником света были звезды и освещенное луной небо.
— В хорошеньком местечке мы с тобой оказались, — нарушил молчание Джек.
— В ногах правды нет, — сказал я и стал шарить рукой в поисках стула. — Да, местечко — что надо. Непонятно, главное, что я-то тут забыл.
— Ты псих, я всегда это знал. Достаточно посмотреть на твою шляпу.
Тут вернулась Флосси и поставила керосиновую лампу обратно на ящик.
— Я зажгла свечку и дала ее Хьюберту, — отчиталась она. — Сейчас вернусь.
Теперь к крысе присоединилась мошкара, тучи мошкары, мгновенно налетевшей на свет. Джек сел на койку. Крыса по-прежнему не сводила с нас глаз. Джек выложил на ящик два пистолета, которые дал ему Барахольщик, и из заднего кармана достал еще один, маленький автоматический, он помещался у него на ладони — тот самый, из которого он выстрелил под ноги Вейссбергу в Германии.
— С собой его носишь?
— Мы неразлучны.
— Хорошо же ты будешь выглядеть, если тебя возьмут с пушкой в кармане. Судиться не надоело?
— Слушай, Маркус, я ведь хочу в живых остаться, неужели непонятно?
— Пусть с оружием Хьюберт ходит. На то он и нанят.
— Все правильно. Как только услышу, что Гусь ушел из города, так и будет. А пока он здесь, в любой момент может начаться пальба, и придется, чтоб не сыграть в ящик, отстреливаться. Логично?
Он взял со стола «Смит энд Вессон» и протянул его мне.
— Гусь хочет прикончить меня, но стрелять он будет по всему, что шевелится. Ты уж прости, что нагнетаю, старина, но пуля грозит и тебе. Ты ведь тоже шевелишься, верно?
Он был прав. Я зарядил пистолет. В крайнем случае скажу, что подобрал его, когда мы убегали от этого маньяка.
Джек прилег на койку Флосси поверх пыльного одеяла и, помолчав, сказал:
— Маркус, знаешь, что я решил? Я решил, что не буду больше воровать — никогда, понял?
Мне это громкое высказывание очень понравилось, и я засмеялся. Засмеялся и Джек, а потом сказал:
— Что тут смешного?
— Как что? Посмотри на меня: накачался пивом, в руке пистолет, прячусь на этом вонючем чердаке от какого-то психопата, смотрю на звезды, пялюсь на красноглазую крысу и слушаю Джека-Брильянта, вора «номер один» наших дней, который клянется, что красть завязал. Господи, да это ж безумие какое-то…
— Верно, безумие, сам не понимаю, что со мной происходит. Нет, я не зарекаюсь — я ведь себя знаю. Но воровать больше не хочу. Не хочу бегать от фараонов. Не хочу воевать с Гусем. Хотя все равно, конечно, придется — не с ним, так с другими…
— С кем?
— Какая разница. Пристрелить меня хотят многие.
— Но мстить ты же больше не будешь, верно?
— Не знаю, может, буду, может, нет.
— Газетчики будут в восторге: «Мстительность Джека-Брильянта кончается на фабрике орехового масла».
— Отомстить ничего не стоит. За несколько долларов любой возьмется. Лично я не хочу больше иметь к этому отношения — напрямую, по крайней мере.
— Что, надоело? Устал?
— Вроде того.
— Не совесть же у тебя, безбожника, заговорила?
— Нет.
— Это предусмотрительность, но не только…
— Нет, не только.
— Может, самосохранение, хотя опять же не совсем то…
— Можно и так сказать.
— Я понял, ты действительно не знаешь, что происходит.
— Верно, старина.
— «Таинственное обращение Джека-Брильянта, или Как Джек-Брильянт обрел мир среди ореховой скорлупы».
От усталости, выпитого пива я съехал со стула на пол, по-прежнему сжимая недопитую бутылку в левой руке, маленький, сальный «Смит энд Вессон» в правой и лелея довольно сомнительную мысль о том, что если выживу сегодня ночью, то обязательно разбогатею и буду рассказывать про красноглазую крысу моим друзьям, клиентам и внукам. От произнесенных про себя слов «выживи я сегодня» все тело у меня вдруг покрылось мурашками, и, хотя страх вскоре прошел, наутро я понял, что никогда уже, ни при каких обстоятельствах не буду чувствовать себя защищенным от внешнего мира. Чувства безопасности — как не бывало. Короли и те умирают в спальнях своих резиденций. Убийцы пробираются в святая святых президентского дворца. Замок на окне в спальне будет сбит ломом.
Такие вот глупые мысли. Разумеется, с этим тебе придется жить, Маркус. Слабая форма паранойи, ничего не поделаешь.
Да. Так-то. Теперь я хотя бы знаю, что со мной. Знаю и чувствую.
Нет, дело не только в этом. Джек понимает это лучше, чем я.
На чердак вбежала Флосси. На улице фараоны. Гусь арестован. Можете спускаться вниз. Барахло на седьмом небе. Миллиган сделал ноги.
Шесть фараонов. Недурно.
Джек вскочил с койки и исчез, прежде чем я успел подняться со стула.
— А ты не идешь, красавчик? Или так напился, что с места сдвинуться не в состоянии? — спросила Флосси. В пивном угаре, в тусклом свете керосиновой лампы она казалась мне Клеопатрой, владычицей безбрежного царства орехового масла, ее пшеничные волосы — золотом египетского саркофага, ее глаза — бесценным Кохинором.[75]
— Постой, Флосси, — сказал я. Флосси не поверила своим ушам. Время от времени я наведывался к ней (и ни разу не пожалел об этом), но последние годы мы не видались — я утратил интерес к профессионалкам. У меня теперь была секретарша, Франсес. Однако грудь Флосси призывно вздымалась под прозрачной хлопчатобумажной блузкой, весь вечер она была необычайно аппетитна; когда же я подозвал ее и она, уже повернувшись ко мне спиной и собираясь уйти, замерла на месте, взгляду моему предстали ее совершенно умопомрачительные бедра, которые, как и события той ночи, запечатлелись в моей памяти на всю жизнь.
Она подошла ко мне вплотную. Высокая, слегка подрагивающая грудь, под юбкой угадываются соблазнительные ляжки, безукоризненные, без единого мускула ножки. Сегодня ночью с Флосс не мог сравниться никто — так, во всяком случае, считал Маркус.
— Тебе что-то от меня надо? — шепнуло чудное видение, наклоняясь вперед и обдавая меня сладковатым, проспиртованным запахом шлюхи.
Я выронил бутылку и сунул руку ей под мышку — первое за всю ночь прикосновение. Первый клиент.
— Пойдем в койку, красавчик, — сказала она, но я покачал головой и стянул одеяло на пол. Когда она сворачивала его вдвое, на ее спину и руки падал свет луны. Крыса, не отрываясь, смотрела на нас. Я поднял пистолет и выстрелил, воображая, как пригвозжу ее пулей к стене и как потом сделаю из нее чучело, повешу за хвост в рамку и назову это произведение искусства «Над фабрикой орехового масла спустилась ночь».
Я промахнулся, и крыса исчезла в отверстии в стене.
— Дева Мария и святой Иосиф! — испуганно вскрикнула Флосси. На пустом чердаке пистолетный выстрел больше походил на пушечный. — Что ты творишь?!
— На крыс охочусь, не видишь?
— Господи, да ты же пьян в дым, красавчик. Дай-ка мне пистолет.
— Конечно, Флосси… — И она положила пистолет на ящик, подальше от меня. Вся усыпанная переливающимися за окном звездами, она расстегнула блузку, сняла юбку и аккуратно сложила одежду в ногах кровати. Под юбкой и блузкой у нее ничего не было — ничегошеньки! Раздевшись сама, она стала раздевать и меня, но тут возникли какие-то люди, мужчины внесли станок, и женщины стали опорожнять клети с орехами.
— Давно мы с тобой не виделись, правда? — сказала Флосс.
— А по-моему, это было только вчера, Флосс, только вчера.
— Иногда и мне так кажется, Маркус, — иногда, но не сегодня…
— А для меня это всегда вчера, Флосс. В этом-то вся и прелесть.
— Нет, сегодня как-то по-другому…
— В каком смысле?
— Сегодня лучше, страсти больше.
— Да, сказочно…
— У меня такое бывает не часто.
— Такое ни у кого часто не бывает.
Крыса вернулась на свой наблюдательный пункт и вновь на нас уставилась. Пропитанный влагой воздух поднялся в небо и смешался с ночным ветерком. Станок застрекотал, и упоительная лента золотого орехового масла плавно заструилась из его челюстей. Скоро это масло будут считать банками, ящиками, штабелями.
— Красота, правда? — Флосси раскинулась на полу, на спине.
— Это один из самых изумительных продуктов, — сказал я. — Тайная субстанция жизни. Жаль, что алхимики о нем не знали.
— Кто такие алхимики? — спросила она.
— Ш-ш-ш-ш.
И Флосси, замолчав, сделала мне бутерброд с ореховым маслом — и мы справились с ужасом этой ночи.
Джек шагает по Секонд-стрит, в Трое, на нем двубортный шерстяной костюм с начесом и коричневая велюровая шляпа. Слева от него — его адвокат, справа — законная жена, теперь он примерный семьянин, Кики осмотрительно припрятана в любовном гнездышке. Джек держит руки в карманах, а вокруг него суетятся репортеры. «Как себя чувствуешь, Легс?», «Заявление сделать не желаете, мистер Горман?», «Вы верите в невиновность вашего мужа, миссис Брильянт?»
— Это вы, ребята, во всем виноваты, — говорит репортерам Джек. — Я попал в переплет по вашей милости, сукины вы дети.
— Полегче на поворотах, ребята, — говорю я газетчикам, улыбаясь своей широкой ирландской улыбкой и сдерживая «ребят».
— На чем будешь строить защиту, адвокат? — интересуется у меня Проныра-Келли. — На алиби? Как на первом процессе?
— Наша линия — самозащита, — изрекаю я.
Защищаться самому, когда тебя обвиняют в киднеппинге?! Джек смеется. Преданная ему супруга смеется тоже. Смеются и журналисты. Смеются и что-то строчат в блокнотах. Шутка получилась что надо.
— Что вы думаете обо всем этом, миссис Брильянт?
— Я всегда буду на его стороне, — говорит Алиса.
— Отстаньте вы от нее, — говорит Джек.
— Верная жена никогда не бросит мужа в беде, — говорю я. — Потому она и здесь.
— Вот именно, — говорит Алиса. — Я — верная жена. И всегда буду ему верна, даже если его убьют.
— Не будем торопить события, — говорю я.
Над головой Джека-Брильянта громоздится мощное, с гранитными колоннами серое здание в неоклассическом стиле: Ренсселерский окружной суд. Маленький человек — большой суд. Под крышей свили себе гнезда птицы. На ветру развевается звездно-полосатый флаг. Входя внутрь, Джек задевает плечом стену, и сверху, с колонны, сыплется пыль.
Фотокор информационного агентства Патэ заметил и то, и другое и попросил Брильянта вернуться и войти еще раз. Но Джек не мог совершить один и тот же поступок дважды, ибо каждый поступок преувеличивал или преуменьшал как его самого, так и мир вокруг. Фотокорреспондент же хотел запечатлеть на пленку именно этот момент: прикосновение к стене и осыпающуюся пыль.
Поэтому, когда толпа прошла в зал суда, фотокор, человек, вне всякого сомнения, не лишенный творческой жилки, забрал из гардероба пиджак и шляпу Джека-Брильянта, надел и то, и другое на своего довольно субтильного ассистента и отправил его на лестницу потереться плечом о стену.
После чего фотокор информационного агентства Патэ заснял все это на пленку; когда же он снимал крупным планом пол, то обнаружил, что пыль, посыпавшаяся с колонны, была вовсе не пыль, а голубиный помет.
В переполненном коридоре, перед входом в зал суда, улучив момент, когда никто не держал Джека за локоть, парень, которого Джек видел впервые, подошел к нему вплотную и буркнул:
— Все равно никуда не денешься, Брильянт, пусть тебя хоть сто раз оправдают. Хочешь прямо сейчас получить свое?
Джек посмотрел на парня и засмеялся: лет девятнадцать, от силы двадцать два, на верхней губе пушок, неровная челка. Парень растворился в толпе, и Джек, которого я увлек за собой в зал, потерял его из виду.
— Боевой какой, — сказал он, сообщив мне об угрозе, которой подвергался. — Наемный убийца — сразу видно. Сосунок — получает-то небось гроши. — И Джек покачал головой с грустной улыбкой, словно сам признавал, как низко он опустился.
Но я заметил белое пятнышко на его нижней губе, маленькое бескровное пятнышко. Он с остервенением, еще и еще раз, кусал губу в этом месте, отчего лицо его ожесточилось, как будто он высасывал кровь из собственного страха, — чтобы угроза, если она будет реальной, не обескровила, не вымотала его. Странное это было мужество — не интеллектуальный, а скорее физиологический акт; словно это был совсем другой Джек-Брильянт, Джек, которого будут помнить за тело, а не за мозг; словно он повернулся спиной к пещере, полной неясных опасностей, и вглядывается в темноту поверх тусклого огня, в ожидании неведомого врага, чья тень сегодня ли ночью, завтра ли или послезавтра непременно ляжет на его беззащитный очаг.
К восьми часам вечера первого дня второго судебного процесса в Трое и обвинение, и защита полностью исчерпали свои возможности, и в конце концов был избран последний член суда присяжных. Это был автомеханик, который присоединился к двум фермерам, печатнику, инженеру, каменщику, лесопромышленнику, электрику, двум рабочим, коммерсанту и заводскому мастеру и вместе с ними образовал двенадцатиглавого судью Джека-Брильянта. Я попытался разбавить мужскую компанию, предложив ввести в состав жюри двух женщин, однако нежные чувства, которые питал к Джеку слабый пол, были слишком хорошо известны, чтобы идти на риск, и ни одна из моих кандидатур не прошла.
Главным обвинителем был некий Кларенс Нот, господин в безупречном сером «в елочку» костюме: пиджак с тремя пуговицами, жилет, серый галстук, цепь от часов, очки без оправы. Его тонкие губы, жидкие волосы, сухопарая фигура и голос без модуляций, который мог усыпить, но мог и внушить чувство незыблемой моральной правоты, являл присяжным немеркнущий образ свойственной штату Нью-Йорк неподкупности, американской добродетельности и стремления во что бы то ни стало доискаться истины. Нот говорил двадцать минут, монотонно перечисляя, в чем обвиняется Джек-Брильянт, которого он называл исключительно «Брильянтом». В своей вступительной речи он вкратце изложил собравшимся, как было совершено нападение на Стритера и Бартлетта, со смаком рассказывая, как Джек избивал старика, как грозился его убить, поджигал ему пятки и вешал на дереве, и от этих жутких подробностей присяжные морщились так, будто у них по лицам бегали тараканы. У одного присяжного предательски задергалась щека, у другого расширились от ужаса глаза, третий наморщил брови, а четвертый искусал в кровь губы. Попугав присяжных леденящими душу подробностями, Нот напоследок их поздравил.
— Вам повезло, — заявил он. — У вас есть шанс избавить страну от одной из самых ее страшных язв. У вас есть шанс засадить за решетку этого Брильянта, этого злостного негодяя, этого дьявола во плоти, которого арестовывали двадцать пять раз за все мыслимые и немыслимые преступления, от мелкого воровства до гнусного, жестокого убийства, который известен своими тесными связями с худшими людьми нашего времени и умение которого многократно, раз за разом водить правосудие за нос является несмываемым пятном на нашей национальной чести. Вы хотите, чтобы наша страна жила под дулом пистолета? Вы хотите, чтобы это исчадие ада держало в страхе всех добропорядочных людей? Вам, двенадцати присяжным заседателям, дано раз и навсегда покончить с этой фантасмагорией и препроводить преступника в тюрьму, где ему самое место.
Нот весь дрожал от бешенства; он хватил кулаком по перилам, за которыми разместилось жюри присяжных, после чего прошел на свое место и в облачке праведного гнева опустился на стул.
После этого поднялся со своего места я. Вот какие мысли роились в этот момент у меня в мозгу:
«О, самодовольная жердь, благодарю тебя за то, что ты осквернил моего подопечного своими фекальными разоблачениями, непристойной дрожью своей пугливой морали, ибо теперь ты предоставляешь мне возможность омыть залитое нечистотами лицо, дабы мир узрел человеческий облик под осквернившей его зловонной жижей».
Я намеренно старался произвести впечатление «своего парня» и оделся так, как одеваются рабочие по праздникам, чтобы показать, что «и мы не хуже людей». Я теребил галстук-бабочку и то и дело запускал пальцы в свою растрепанную шевелюру, которая, я слышал, может быть ничуть не менее красноречивой, чем то, что скрывается под ней. Итак, в моем распоряжении имелась львиная грива, на чем, впрочем, мое сходство со львом кончалось. По такому случаю я надел ярко-красный жилет, который живо контрастировал с моим бежевым твидовым пиджаком и неглажеными, пузырившимися на коленях брюками. Я запустил большие пальцы в кармашки жилета и привел в состояние боевой готовности главное оружие адвоката — его голос: веский тон убежденного в своей правоте, звонкая порывистость чистосердечия, величавые струны человека, задавшегося целью докопаться до истины любой ценой. Вот что я сказал:
«Признаться, я ожидал, что все семеро государственных обвинителей будут наносить удары ниже пояса. Только представьте, друзья, что государство располагает
Когда я закончил свою речь и сел, Джек наклонился ко мне и прошептал:
— С монашкой ты это здорово придумал. Где ты ее откопал?
— Бродила тут во время перерыва, — ответил я, опустив глаза и что-то с умным видом рисуя в блокноте. — Постоянно тут околачивается. Собирает медяки для бедных.
— И ей действительно что-то про меня известно?
Я с удивлением посмотрел на своего подопечного:
— А я почем знаю?
После этого, как и на предыдущем, июльском, процессе, перед судом предстали две категории свидетелей, одни показывали в пользу Джека, другие — против него. Свидетелей защиты на этот раз было меньше, после прокола с ложными показаниями мы при подборе свидетелей вели себя осмотрительнее.
В свой актив я могу записать две вещи. Во-первых, то, как я охарактеризовал Стритера, которого обвинение нарекло «дитя природы». В июле это не пришло мне в голову, но на ошибках учатся, и я сказал, что, если уж на то пошло, его справедливее было бы назвать не «дитя природы», а «дитя яблочной водки», благодаря чему вновь удалось представить вооруженное нападение бандитской разборкой.
Во-вторых, я задал вопрос одному из присяжных заседателей, низкорослому, разряженному, как попугай, довольно мерзкому типу, любит ли, по его мнению, Господь Бог Джека-Брильянта. «Господь не только создал кислые, зеленые яблочки, — ядовито ответил он мне, — но и напустил в них червей». В результате негодяй сорвал за счет Джека «аплодисмент», однако мне его афоризм понравился, и я апеллировал к нему и в дальнейшем. Знаю я этих остроумцев в оранжевых рубашках; не будь этот «попугай» присяжным заседателем, он бегал бы за Джеком по пятам, выпрашивая у него автограф. Как потом выяснилось, он был ярым сторонником оправдательного приговора. Джека, разумеется, оправдали, произошло это 17 декабря 1931 года, в три минуты девятого вечера. Толпа за окнами, как и в прошлый раз, встретила это решение аплодисментами.
Через неделю, когда я стоял у стойки в баре «У шкипера» в Олбани и разговаривал с барменом про Джека, мне вспомнилась история, которую как-то рассказал мне Джек. Дело было в 1927 году, он гулял в Центральном парке со своим братом Эдди и его маленьким сынишкой. Джек взял мальчика на руки, и они поднялись на холм, который я даже сейчас хорошо себе представляю. Джек подбрасывал ребенка и ловил его и тут вдруг увидел, что к ним приближается машина, а из окна торчит пулеметный ствол. Джек, по привычке, среагировал мгновенно: ребенка швырнул ногами вперед под густую, отливавшую серебром ель, громким криком предупредил об опасности брата — и оба бросились в противоположную от ребенка сторону буквально за несколько секунд до того, как пулеметные пули взрыхлили землю, на которой они только что стояли.
Никто не пострадал: ребенок перелетел через ветку ели и благополучно приземлился на куст сирени. Когда же я кончил рассказывать эту историю, один завсегдатай, выпивавший по соседству со мной, поинтересовался: «И сколько же человек он отправил на тот свет?» Я ответил, что не знаю, после чего, без всякой видимой злобы, без всякой связи с историей, которую я только что рассказал, он заметил: «Надо же, а ведь сколько вроде бы умных людей считали его хорошим парнем!»
Я сказал ему, что он дерьмо, и перешел со стаканом в руке в другой конец стойки. «Сколько вроде бы умных людей»?! Этот тип был страховым агентом — что он смыслил в «умных людях»?
Мне надоели люди, которые стремятся упростить жизнь, как будто нас, в наши дни, можно свести к какому-то библейскому или антибиблейскому понятию, как будто вся наша история и предыстория не сделали нас такими, какие мы есть. Хватит делать из человека морального раба. Да, моральных рабов хватает, в этом сомневаться не приходится. Но не Джек сделал их моральными рабами — не Джек и не я. Когда мы освободимся от золотого стандарта морали, когда человек, обладающий несметными богатствами, будет значить ничуть не больше, чем человек в лохмотьях, — вот тогда, быть может, наше время покажется нам временем законного социального гнева.
Пока что, однако, ставки растут, контраст увеличивается.
Этому научил меня Джек.
Излечил меня.
(Ты слышишь, Братец Волк?)
Доув-стрит пересекала Олбани с севера на юг в том месте, где, неподалеку от центра, уже многие годы находился район меблированных комнат. Дом номер 67, двухэтажное кирпичное здание с деревянной верандой, куда вела лесенка в шесть ступенек, здание, чем-то напоминающее дом на Ист-Альберт-стрит в Филадельфии, где рос Джек, находился на западной стороне Доув-стрит, между Гудзон-авеню и Джей-стрит. Сапожная мастерская в подвале, аптека в конце квартала, магазинчик и гараж на углу Гудзон-авеню, поликлиника в соседнем доме и кабинет массажа на противоположной стороне улицы, а также все прочие системы жизнеобеспечения еще не функционировали, когда 18 декабря 1931 года, в пятницу, в четыре пятнадцать утра, к дому номер 67 по Доув-стрит подъехало такси: сзади сидел Джек-Брильянт, а впереди, за рулем, — Фрэнки Теллер.
Теллер припарковался, обежал вокруг машины, открыл правую дверцу, помог Джеку выйти, взял его под руку, и они медленно поднялись по шаткой лесенке на веранду. Джек нащупал в кармане ключ, но открывать дверь пришлось Теллеру, после чего они взобрались по лестнице и вошли в комнату с окнами на улицу. Джек снял шляпу, сбросил, не без помощи Теллера, пальто и присел на край кровати, которая стояла под углом, ногами к выходившему на улицу окну.
— Фрэнки, — сказал Джек и улыбнулся своему шоферу.
— Да, Джек.
— Фрэнки, я тебе завтра заплачу.
— О чем разговор, Джек.
— Завтра утром.
— Никаких проблем, Джек. Я тебе еще нужен? Ничего, что оставляю тебя здесь одного?
— Уходи и дай мне поспать.
— Ухожу. Просто я хотел довести тебя до места.
— Я на месте.
— Тогда до завтра.
— До завтра.
Фрэнки Теллер спустился вниз, сел в машину и вернулся в «Пэроди-клаб» доложить, что Джек благополучно доставлен домой. В это же время, примерно в квартале от дома номер 67, на западной стороне улицы стоял с включенным двигателем темно-вишневый седан.
В течение восьми часов пятнадцати минут, с того самого момента, как ему был вынесен оправдательный приговор, и до той минуты, когда он сел на кровать и уставился на себя в зеркало исцарапанного, с облезлой краской дубового комода, Джек все время искал противоядия от той эйфории, в которой пребывал. Когда старшина присяжных сказал: «Невиновен», он испытал уже знакомое ему головокружение. Точно так же у него закружилась голова, когда он увидел впереди, на шоссе, грузовик Стритера, когда принял на пароходе решение не отдавать Бьондо его денег. Причин не отдавать Бьондо денег или задать жару Стритеру было немало, и все же он никогда не мог бы и сам объяснить, зачем надо было ради этих денег нарываться на неприятности, ставить под удар все свое благосостояние ради каких-то двадцати ящиков сидра. Вот почему он боялся головокружений, знал, что до добра они не доведут.
Он бросил на кровать свою бежевую велюровую шляпу, за которую отдал в свое время сорок долларов, но шляпа, скользнув по изношенному покрывалу, скатилась на пол. Перекинул бежевое ворсистое пальто (две «штуки» — приобретено законным путем) через спинку кровати, но съехало на пол и оно. Когда Джек выходил из здания суда и увидел, как от него по коридору пятятся газетчики, когда он увидел их на лестнице и на улице со своими фотоаппаратами, он испытал сильное желание забросать этих подонков тухлыми яйцами. И это он, Джек-Брильянт, который еще совсем недавно нанимал себе из их числа агентов по рекламе.
Он сидел на кровати, смотрел на себя из-под набухших от виски век и не различал выражения собственных глаз: и в комнате, и в мозгу стоял полумрак. Он прищурился, но ничего, кроме прищура, не увидел. Поправил трусы — член после совокупления зудел и побаливал. Джек вспомнил Алисин поцелуй перед тем, как он покинул вечеринку, — смачный, влажный. Когда выпьет несколько стаканчиков виски, она всегда целуется приоткрытым ртом. Он сунул руку в карман, нащупал визитную карточку и вытащил ее. Клубная карточка Барахольщика. «Ассоциация «Пэроди» — вход только для членов клуба». Во время вечеринки Джек увидел карточку на стойке бара (у него у самого такой никогда не было, без нее обходился) и по привычке прикарманил. Было время, когда благодаря одному своему имени он мог войти в любое заведение, но теперь у него появились двойники, они даже дань собирали его именем. «Я Джек-Брильянт. А я — Герберт Гувер».[76] Теперь он пользовался клубными карточками еще и потому, что сам стал на себя не похож.
В «Пэроди-клаб» собралось человек пятьдесят, когда Маркус произнес свой первый победный тост; слова Маркуса застряли у Джека в мозгу, плавали в его пьяной улыбочке:
Пятьдесят человек с воздетыми в воздух бокалами. Было бы еще больше, если б Джек не сказал: «Пусть народу будет поменьше. Не цирк же». Цирк, форменный цирк. Ведь пришли и Барахло, и Маркус, и Салли из «Кенмора», и Хьюберт, и Картежник Райен — бывалый боец, и Проныра-Келли — газетчик, и Флосси, которой далеко ходить не пришлось.
Джек велел мне привести Франсес, мою секретаршу, которая по-прежнему считала Джека дьяволом, и это притом, что оправдали его уже дважды. «Покажи ей дьявола во плоти», — сказал мне Джек, но, увидев ее, он не поверил своим глазам. Прелестное создание, прелестное ирландское личико. Напомнила Джеку его первую жену Кэтрин, на которой он женился в семнадцатом году. Боевая подруга. Самая хорошенькая ирландская крошка на свете. А ушла Кэтрин от него потому, что он пристрастился к кокаину. Юный безумец Джек.
Безумец Джек должен Маркусу кучу денег. Пять «штук». Утром деньги придут — от Бешеного. Что бы он, Джек-Брильянт, делал без дядюшки Оуни? Заплачу тебе утром, Маркус. Встретимся в твоей конторе, в одиннадцать. Деньги на бочку. Теперь Джек станет полусвободным человеком, будет ходить по улицам Олбани, и бремя будущего будет отягощать его чуть меньше. Может, после второго оправдательного приговора мозги у него немного прочистятся? Его могут и впредь привлекать к суду — за ношение оружия, например, но, как уверяет Маркус, шить ему нападение на Стритера прокуроры штата после своего поражения вряд ли решатся. Другое дело — федеральные власти, тут его еще ждут четыре года тюрьмы и многочисленные обвинения, которым нет конца. Нет конца, даже если он завалит суды апелляциями. Впрочем, сначала надо подлечиться, а уж потом думать о том, что делать с федералами. Сейчас его ждет Южная Каролина. Укромное гнездышко на берегу, где он прятался в двадцать седьмом году, когда на него охотились одновременно и Ротстайн, и Шульц. Красивый старый дом в дюнах. Морской воздух полезен для легких.
Любят посудачить о его легких. «Знаете, почему Джек-Брильянт может выпить так много виски? Да потому, что у него туберкулез и лихорадка сжигает алкоголь. Честное слово. И в левом легком у него кровь». Будет прикидываться, Джек, да у тебя в жизни не было никакого туберкулеза. Что тюрьма сделает с твоими легкими? А с мозгами? Что будет в тюрьме с твоими мозгами? Отсохнут? Придется тебе в тюрьме в домино играть. День и ночь, пока не осточертеет. Но ведь ты знал об этом. Ты всегда был готов резаться в домино, верно? Таковы условия игры, да?
Нет, неверно. Джек в такие игры не играет.
Джек снял пиджак от своего счастливого синего костюма и повесил его на спинку стула. «Костюм надо погладить», — сказал ему еще до суда Маркус. Но Джек возразил Маркусу, да и газетчикам тоже: «Это мой счастливый костюм, я с ним не расстаюсь. Одержим победу — уж так и быть, отдам его на радостях отгладить». Пиджак от костюма съехал на пол.
Джек вытащил из кармана брюк мелочь, пилочку для ногтей и расческу, а также белый носовой платок с монограммой и сложил все это на комоде, который в одном из некрологов Мейер Бергер назовет «вычурным». Бесплотная мать Джека в новеньком накрахмаленном зеленом фартуке держала в руках бронежилет. «Ты не надел его, — говорит она. — Говорила же тебе, Джекки, — не ходи без него. Помнишь, что случилось с Цезарем?» — «Стариной Цезарем пришлось пожертвовать», — собирался сказать матери Джек, но тут у него вновь закружилась голова. Его вдруг надоумило. «Скоро мне, видать, крышка, — сообщил он шипящему паровому отоплению. — Конец близок, слышу его шаги. Ладно, чего только в жизни не бывало».
Когда старый добрый Маркус произносил этот тост, бокалы подняли и Фрэдди Робин, фараон, который зашел к Барахлу пропустить стаканчик, и Миллиган — этот тоже когда-то был фараоном, только на железной дороге. Подумать только, легавые пьют за то, что Джек заткнул за пояс законность и порядок. Ха! А рядом с ними стояли поп и псих. Хорошая компания!
— Что здесь забыл этот псих? — бросил Джек Хьюберту, и тот зашмыгал носом. Псих ко всем приставал с разговорами, хотел со всеми познакомиться. «По-твоему, он похож на убийцу, да, Джек?» — «Нет, скорее, на легавого, на осведомителя. Они любят ходить на мои вечеринки».
Хьюберт узнал его имя. Мистер Бисуонгер из Буффало. Торговец громоотводами. Что ему надо на твоей вечеринке, Джек? Всучить тебе парочку громоотводов, чтобы носить за ушами, да? Хьюберт говорит, что Бисуонгер пришел вместе с попом, а поп приехал в Олбани повидаться с Маркусом. Да, Маркус? Да, ответил Маркус и добавил: «Я его с собой не брал, он получил у меня консультацию и за мной увязался. Попы, как и фараоны, души в тебе не чают. Видишь, Джек, к тебе все люди тянутся, абсолютно все».
Джек развязал галстук, синий в белую диагональную полоску, и повесил его на вертикальную рейку зеркала от комода. Галстук соскользнул на пол. Попы и легавые пьют за здоровье Джека. Прямо как китайские бандиты, Джек. Никто не может отличить хорошее от плохого. В Китае всегда будут бандиты, верно? А раз так, раскосые, нечего и беспокоиться, сидите и не трепыхайтесь.
Алиса злобно покосилась на Флосси, когда та, подойдя к Джеку, стала шутить про голубков на чердаке и тискать мочку его уха. Потом Франсес злобно покосилась на Флосси, когда та, подойдя к Маркусу, стала шутить про голубков на чердаке и тискать мочку его уха. Флосс прошлась перед пианино, и, когда тапер заиграл «Врать, любимая, грешно», вильнула задом и завертелась на месте в ритме этого нежного, такого трогательного вальса. Омерзительно. Обворожительно. О, Флосс, да ты же вылитая Мэй Уэст.[77] Гарпия. Конфетка. Богиня духов.
— Кто это? — спросила Алиса.
— Флосси, она здесь работает, — ответил Джек.
— Неплохо, видать, тебя знает, раз за ушком щекочет.
— Это она со всеми мужчинами так. Флосс — девица не промах.
— Первый раз вижу человека, который бы так любил чужие уши.
— Надо чаще бывать на людях, Алиса. Сколько раз тебе повторять?
— Я знаю, ты думаешь, что я ревную тебя ко всем стервам на свете, Джон, но это не так. Запомни раз и навсегда: настоящая любовь — только первая. Все остальное — чепуха.
Из Буффало участники «голодного марша» двинулись в Вашингтон. В Ормонде, штат Флорида, Джон Д.Рокфеллер заявил журналистам кинохроники, что «грядут лучшие времена», и пожелал всему миру счастливого Рождества. В Вене большое жюри присяжных единодушно оправдало доктора Вальтера Пфримера и еще семерых ведущих деятелей фашистской партии, которые за попытку переворота обвинялись в государственной измене. Поле Негри[78] посулили скорое выздоровление.
Джек снял кольцо-печатку, которое стало ему велико и целый день сваливалось с пальца. Он носил его потому, что, как и синий костюм, кольцо приносило ему счастье, — подарок к окончанию школы старика отца. На печатке выбиты его инициалы: Д.Б. — Джон Брильянт. Отец тоже был Джоном Брильянтом. Джон Брильянт-старший. Джон Брильянт-бывший. Бывший да сплывший. Прости, старина. Джек слушал, как потрескивают свечи на алтаре в церкви святой Анны. Такой же звук издавали листья, падавшие в пруд, где медленно тонула ситцевая кошка. Свечи плясали, а в тени колонны плакал старик. Когда похоронная служба кончилась, и священник загасил свечу материнской жизни, старик ударился в тоску, политику и пьянство. Господи, как они смеялись тогда в Кэване! Когда смех стихал, ты подымал руки — не хватило, дескать. Бармены жалели — наливали. «Пока сам не лишишься жены, никогда не поймешь, что это такое, — говорил старый Джон Брильянт. — Приходится в День благодарения есть праздничный пирог в одиночестве». Юный Джек смотрел на него со стороны. «Немощный старик. Он плакал больше, чем я. Я-то плакал всего один раз».
Джек швырнул печатку в комод, а вместе с печаткой два образка (Стефан и Мария), которые Алиса привезла ему из Нью-Йорка вместе с письмами многочисленных поклонников. Одно письмо Джек сохранил: «Да спасет тебя Господь, сынок, от многодетной матери». Да спасет тебя Господь, мать, перед долгой дорогой.
Головокружение прошло, и он опять заулыбался. Джек посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся барометру с облупившейся краской. Идиотская улыбочка. И сам идиот. И все вокруг идиотское. В зеркале. А в жизни? Никто никогда не узнает, что собой представляет Джек в жизни. Только один Джек это знает — и он радостно захихикал от сознания того, что только ему одному доступна эта тайна. Вот так чудо! Образ Джека, не известный больше никому. К черту этого Брильянта, этого Легса, верно, Джек? Какое он имеет к тебе отношение?
На вечеринку явился и коллега Маркуса, адвокат, явился специально, чтобы познакомиться с Джеком-Брильянтом; у парня глаза полезли на лоб, когда он потряс руку, потрясшую Катскилл. Хьюберт привел с собой двух картежников из Трои, и они предложили Джеку как-нибудь вечерком перекинуться в покер. С удовольствием, ребята. Барахло созвал всех музыкантов; пришли и игравшие на пианино, и на банджо, и на барабане. Маркус пригласил танцевать Алису, и тогда Джек обнял за талию Франсес и сплясал с ней фокстрот под «Я веду себя прилично, детка».
— А вы, оказывается, прекрасно танцуете, — сказала ему Франсес.
— И это говорите вы, мисс?
Джек танцует с вчерашним днем. Спасибо, красавица из вчерашнего дня.
— Знаете, я никогда не думала, что такой, как вы, танцует, делает что-то подобное.
— Что ж такой, как я,
— Жуткие вещи, — сказала Франсес. Она была непреклонна. Получив нагоняй, Джек расслабился и коснулся ее волос кончиками пальцев, вспоминая свою боевую подругу — первую жену.
— Твои волосы напоминают мне Элен Морган, — сказал он.
Франсес покраснела.
Док Мэдисон потянул жену за руку и пустился в пляс с такой же энергией, с какой совсем недавно извлекал из Джека пули с мягкой насадкой, возвращал его к жизни из небытия. Жизнь бьет ключом, доктор! Здорово, правда? Огромное вам спасибо, док.
Зал суда до сих пор чем-то напоминал церковь — когда-то здесь располагался пресвитерианский храм; над головой Джека были хоры, судьи сидели там, где в прежние времена находилась кафедра проповедника; над дверью — усеченные солнца, на окнах — церковные витражи; изменились лишь лица на стенах: вместо представителей духовенства и святых апостолов со стен смотрели теперь юристы и правоведы. Судный день, впрочем, грозил и тем, и другим.
На вечеринку, естественно, приехал и Фрэнки Теллер — как без Фрэнки, а также, прихватив одну из своих красоток, младший Фальцо, владелец четырех пивных в Трое. Позвал Джек и Джонни Дайка, букмекера из Олбани, и Слюнтяя Тарски, владельца магазина на Гудзон-авеню, где Джек три недели подряд покупал ветчину и сыр, когда он и еще двое парней не могли выйти за пределы квартала из-за Гуся. Явился на праздник и дядя Тим: с тех пор как в Акре провалилась крыша, он безвыездно жил там, ремонтировал дом и ждал возвращения хозяина.
Зашли «на огонек» передать привет от демократов Тухи и Спивак, легавые из отдела по борьбе с азартными играми.
А вот Мэрион не пришла.
Не могла прийти. Появись она — и Алиса устроила бы грандиозный скандал. Джек послал к ней Хьюберта и Фрэнки Теллера с пинтой виски, чтобы «подсластить пилюлю», но дома они Кики не застали, на двери была записка: «Уехала к маме в Бостон». Фрэнки принес записку Джеку, и Джек сказал: «Поищите ее — она на улице. Посмотрите на вокзале — найдете. Она не уедет, не повидав меня». Через час поисков Фрэнки и Хьюберт увидели, как Кики идет по Тен-Брук-стрит к своему дому номер двадцать один, где у нее была квартирка на втором этаже. По словам Хьюберта, он подошел к ней и сказал: «Джек волнуется, где ты, Мэрион», а она ему ответила: «Передай своему Джеку, что у меня все хорошо, так хорошо, что хуже, черт побери, уже некуда. До утра, так ему и передай, буду дома, а потом уеду — я ему этого никогда не прощу. Главный, можно сказать, день в его жизни, а он бросает меня на четыре часа и сидит чокается со своей коровой, а мне только и остается, что в кино сходить, чтоб со скуки не подохнуть. В такой вечер — и в кино, виданное ли дело?!»
Тогда Хьюберт позвонил Джеку, и Джек, вернувшись к столу, стал пудрить Алисе мозги. Звонит, мол, Скелет Макдоуэлл, газетчик, срочно хочет со мной связаться. Надо к нему съездить, Лис. «Я так и знала. Давно уже тебя изучила». — «Слушай, Лис, — нашелся Джек, — я знаю, здесь тебе весело, но, может, съездишь все же со мной за компанию, а? Встреча у нас со Скелетом, правда, деловая, но Скелет ведь газетчик, не более того, говорить нам особенно не о чем — так что надолго я тебя не задержу. Поехали».
Алиса купилась и поцеловала Джека раскрытыми губами; он и сейчас видит, как пляшет у нее во рту язычок, пляшет и зазывает: «Входи парень, давай же». Улыбнулась, подмигнула, а он опустил руку и похлопал ее по пышной заднице — незаметно, чтобы не смутить священника и чтобы присутствовавшие, которые не сводили глаз с них обоих, не говорили потом сальностей про эту такую нежную, такую чистую женщину. Похлопал и встал. А она откинулась на стуле и проводила его улыбкой, настоящей улыбкой, зажмурив свои бирюзовые глаза и сказав: «Нет, я останусь здесь с Китти и Джонни». То есть с вдовой Эдди и ее сыном, которые сидели с ней рядом, — семейственная ты моя. Он чмокнул ее на прощанье и бросил взгляд на ее зеленую шляпку, из-под которой выбивались воздушные Тициановы кудри. Кудри победительницы.
— Только недолго, — сказала она. — Здесь так весело.
— Через полчаса буду, — пообещал Джек, касаясь кончиками пальцев ее щеки. — Можешь не беспокоиться.
И направился к выходу. Был уже час ночи, оставалось еще человек тридцать, когда он повернулся спиной к собравшимся, прошел вдоль стойки, мимо покойников, бесстрастно взиравших на него с развешанных по стенам фотографий, и вышел через вращающиеся двери.
СМОТРИТЕ В КИНОТЕАТРАХ ОЛБАНИ
18 ДЕКАБРЯ 1931 ГОДА
СТРЭНД (самый высококачественный экран, лучший звук в штате Нью-Йорк)
ДЖОРДЖ БЭНКРОФТ в фильме «Прихоть богача»
ХЭРМАНЕС-БЛИКЕР-ХОЛЛ (Дворец искусств Олбани)
РОНАЛД КОЛМЭН в фильме «Нечестивый сад»
ЛЕЛАНД (чистейший звук)
БИЛЛИ ДОУВ в фильме «Возраст любви»
ПАЛАС (демонстрируются фильмы «Капитолия»)
ЛЕО КАРИЛЬО в фильме «Виновное поколение»
МЭДИСОН
МЭЙ КЛАРК в фильме «Мост Ватерлоо»
КОЛОНИСТ
ЭНН ХАРДИНГ в фильме «Преданность»
ПАРАМАУНТ
УИЛЕР и ВУЛСИ в фильме «Крючок, леска и грузило»
ПАРАМАУНТ
МЭРИАН НИКСОН и НИЛ ГАМИЛЬТОН
в фильме «Погасшее пламя» (модернизированная версия «Ист-Линн»)
ОЛБАНИ
УИЛЕР и ВУЛСИ в фильме «Мертвецки пьян».[79]
Джек стащил с себя синие брюки и остался сидеть на кровати в черных стоптанных туфлях и в темно-синих носках с белыми стрелками. Он повесил брюки на выдвинутый ящик вычурного комода, и они тоже упали — правда, не сразу, несколько секунд повисели. Джек в тот вечер здорово перебрал, надо же было выпить со всеми, однако то ли от выпитого на дорожку виски, то ли от предвкушения любовных утех голова у него, пока он ехал к Мэрион, прояснилась. Обворожительное личико, желанное упоительное тело, которое полностью принадлежит ему одному, чутко реагирует на малейшее его прикосновение, на все его прихоти. Подымаясь по лестнице на второй этаж, он уже мысленно наслаждался тем, как она ему улыбнется, когда он ее поцелует, радовался от одной только мысли о том, как они сядут и посмотрят друг другу в глаза. И это происходило каждый раз — за почти два года их знакомства ее притягательность нисколько не уменьшилась.
— Я слышал, ты собираешься в Бостон?
— Правильно слышал.
— Даже не сказав «до свидания»?
— Подумаешь, одним «до свидания» больше, одним меньше. Мы с тобой только и делаем, что говорим друг дружке «до свидания».
— Никуда ты не поедешь. Завтра мы с тобой отправимся в горы, выпьем со старым Брэди в Хейнс-Фоллсе. Погода пока стоит отменная.
— Знаю я цену твоим обещаниям! Никуда мы не поедем.
— Обязательно поедем. Фрэнки заедет за тобой в полдень, встретимся в конторе у Маркуса, оттуда и тронемся.
— А что скажет твоя дорогая Алиса?
— Я пошлю ее в магазин.
— Что-нибудь обязательно случится, и мы не поедем.
— Нет, поедем. Можешь мне поверить. Даю слово.
И Джек, вне себя от счастья, раскрыл халат Мэрион и устремил взор на ее райские кущи. Чудное видение. И сейчас — прекраснее, чем когда бы то ни было. Джек низко пал. На самое дно. А сейчас, точно астральный резиновый мяч, вновь взмыл к самым звездам. Обняв Мэрион, он вновь испытал головокружение.
— Я на вершине счастья, — прошептал он ей на ухо, — на самой вершине, черт возьми.
— Вот и хорошо, Джекки.
— Я опять победил.
— Вот и хорошо. Лучше некуда.
Джек знал, что победители празднуют свои победы не на небе, а на земле. Ты нашел самую красивую женщину на Восточном побережье. Ты отдал свое тело в распоряжение ее тела. Ты выключил радио, а потом отдал ее тело своему телу. Твое тело поблагодарит тебя за такой подарок. Твое тело будет счастливым телом.
Джек громко рассмеялся, повалившись на подушку. Раскатисто хохотнул: «Ха!»
Самогон подешевел, стоил всего тридцать пять центов за пинту, и мальчишки сосали его через соломинку. Охлажденное пиво подешевело до пяти долларов за галлон, и вам могли принести его прямо домой. Студентки давали своим ухажерам слово, что не будут заказывать выпивку, если она стоит больше пяти центов. Дороти Дикс[80] сочла это «шагом в правильном направлении», ибо брак теряет свою притягательность — главным образом из-за растущего прожиточного минимума.
Джек вспомнил, как однажды ночью в Хейнс-Фоллсе он проник в сокровищницу Кики и наткнулся на что-то твердое.
— Что там у тебя, черт возьми?!
— Пробка.
— Пробка? Как она туда попала?
— Это пробка от бутылки итальянского вина, я сама ее себе вставила. Вместо пояса целомудрия — пробка от вина…
— Ты что, спятила?
— Не выну, пока не дашь слово, что на мне женишься.
Но с этой идеей Кики носилась недолго, и, когда он вошел в нее в ту сказочную ночь в Олбани, никакой пробки не было, ультиматума не было — оргазма, правда, не было тоже. Джек ввел и утвердился, Мэрион увлажнилась — теперь, казалось, они «будут танцевать всю ночь». Но Джек довольно быстро устал, да и Мэрион перестала стонать от удовольствия. Они откатились каждый на свою половину постели, жар сменился прохладой, дыхание нормализовалось, артефакты высохли.
Не развязывая шнурков, он стянул один башмак, и тот упал на пол. Стал стаскивать и второй, однако обратил вдруг внимание, что носки у башмака сбиты, и вспомнил тот вечер, когда после перестрелки в «Высшем классе» сам явился в полицию. В полицейский участок на Сорок седьмой улице он вошел в синем пальто в талию с бархатным воротником, в белом, как снег, шарфе, в темно-синем двубортном костюме из сержа, в черно-сером галстуке и в штиблетах, начищенных до такого блеска, что они казались лакированными; дополнял туалет слегка сдвинутый набок котелок. В тот вечер Джек как никогда чувствовал свою значимость — ему вспомнился Винни Реймонд с Ист-Альберт-стрит, который точно так же каждый вечер шел мимо дома Брильянтов в своем котелке и в своих до блеска начищенных туфлях и коротких гамашах, шагал с высоко поднятой головой. Образ этого исключительного человека не шел из головы у того, кто еще удерживал стоптанный башмак на самом кончике носка. Но вот ударился об пол и второй башмак.
Под окнами квартиры Мэрион на Тен-Брук-стрит раздался автомобильный гудок. Джек поднял окно.
— Уже поздно, Джек, — крикнул ему снизу Фрэнки Теллер. — Ты же сказал «полчаса». А прошло уже два. Алиса ведь с меня спросит. «Чтобы привез его обратно, — наказала она. — Ко мне».
Но возвращаться в «Пэроди-клаб» Джеку не хотелось. Он устал от праздничного застолья, праздничных тостов, праздничной Алисы. Он опустил окно и взглянул на Мэрион, которая сидела на кровати, завернувшись в длинный, до полу, бежевый шелковый халат — его Джек подарил ей полгода назад, когда он еще сорил деньгами. Ниже колена на халате был вышит огромный коричневый цветок, такого же цвета, как полоски на рукавах. Красота. Интересно, будут ли у него женщины красивее этой?
— Ты женщин ни в грош не ставишь, — заявила Мэрион.
— Слушай, детка, хоть сегодня не цепляйся, ладно? Дай кайф словить.
— Ведешь себя с нами, как с кошками, черт побери. Гладишь нас, щекочешь да сюсюкаешь: «кис-кис-кис».
Вспомнив все это, Джек рассмеялся. Повалился головой на подушку и захохотал. Она права. Посмотришь кошке в глаза — и она заурчит. Если любит, будет сидеть и никуда от тебя не убежит. Хочет, чтобы ее за ушком почесали. Чтобы теребили ей усы. Дай ей то, что она хочет, и она заведется. С пол-оборота. Джек засмеялся, оторвал ноги от пола и заметил, что все еще сидит в носках.
Он сел на кровати, стянул один носок, бросил его на башмак, но промахнулся.
Теперь Джек будет жить другой жизнью. Куда он подастся? В Адиронадак? В Вермонт? Не исключено. Но ведь Колл за решеткой, его мальчики после стрельбы в Аверилл-парке и засады на Манхаттане разбежались кто куда. Придется Джеку опять начинать с нуля — сколько можно? Сколько народу уже полегло. Майк Салливен, Толстяк Уолш, Эдди. Он начал стаскивать второй носок, вспоминая всех, с кем имел дело, — друзей и врагов. Брокко. Малыш. Француз. Коротышка. Красавчик. Мэтти. Хайми. Фогарти. Кто уехал, кто на том свете, кто в тюряге. И тут, впервые в жизни, он сам показался себе таким же уязвимым, как и они, — чем-то очень хрупким, непрочным. Сезонной пташкой. Когда же кончится сезон? Он вновь и вновь оставался в живых, чтобы вновь и вновь пытаться изменить то, что изменить был не в силах. Так переменится когда-нибудь Джек-Брильянт? Или проснется наутро, стряхнет с себя сегодняшнее благодушие и вновь возьмется за то же самое, за то, что делал всю сознательную жизнь, день за днем? Способен ли он вырваться из этого заколдованного круга? Утром он заплатит Маркусу, которому задолжал, поедет с Кики в горы, наврет Алисе с три короба, потом как-нибудь ее улестит — а там видно будет. Где взять денег? Ничего, что-нибудь подвернется.
Он эти проблемы решит, он, Джек-Брильянт, тот, кто был задуман Провидением, тот, кто каждый день, сегодня, и вчера, и позавчера, лепится заново, из своей собственной глины.
Ага. Задуман Провидением.
Эта мысль запала Джеку в голову, когда он, стащив наконец второй носок, потянулся к комоду и увидел в верхнем ящике четки. «Надо бы еще раз прочесть молитву», — подумал он. Нет. Никаких четок. Никаких молитв. Хватит угрызений. Раз он создан Провидением, значит, может не меняться. Джек так обрадовался, что он свободен от необходимости меняться, что даже заурчал, это тихое урчание словно бы раздавалось из сточной трубы безумия… Но ведь он не безумен, он просветлен — или это одно и то же? Урчание становится громче, подкатывает к горлу, переходит в фырканье, потом уходит в нос, превращаясь в благостное похрапывание, и в глаза, которые увлажняются от этой всепроникающей радости. Теперь все его естество — тело, мозг и дух, не имеющий ничего общего с тем, что он наконец узнал в зеркале, — содрогается в экстазе узнавания…
Джек слышал, как под окнами здания суда толпа взорвалась аплодисментами. Но он-то знал: приветствуют они не того, кого следует.
«Я этого подонка хорошо изучил, — сказал Джек, — погружаясь в свой последний сон. — Всегда был отпетым негодяем».
Миссис Лора Вудс, домохозяйка меблированных комнат по адресу Доув-стрит, 67, сообщила, что слышала, как по крытым ковровой дорожкой ступенькам поднялись на второй этаж два человека и как они, пройдя мимо папоротника в кадке, вошли в комнату, где спал именитый постоялец, который, когда снимал эту комнату, назвался «мистер Келли». Она услышала выстрелы, три Джеку в голову и еще три в стену, а затем один убийца сказал другому: «Давай для верности еще пару пуль выпустим. Я уж думал, не дождусь». А второй сказал: «Брось ты. Хватит с него».
Миссис Вудс позвонила в «Пэроди-клаб», где в это время, она знала, веселилась миссис Брильянт. Полицию известили о случившемся только в 6.55 утра, уже после того, как Док Мэдисон подтвердил: «Да, на этот раз уйти от смерти Джеку не удалось». Когда полиция приехала, Алиса держала в руках окровавленный носовой платок, которым она вытирала лицо трупа, смотревшего на нее вытаращенными глазами.
— Малышик ты мой, — повторяла она снова и снова. — Я не виновата, не виновата.
«А ведь еще несколько месяцев назад, — писал Уинчелл, — мы называли его «Потускневшим Брильянтом»…»
На поминках, которые проходили в доме Алисиных родственников на Лонг-Айленде, Джек возлежал в смокинге, с печаткой, сжимая в руке четки. Родственники прислали четыре венка, а на ленте пятого, из красных роз, который приобрели в складчину я, Барахло и Флосси, значилось: ОТ ТВОИХ ДРУЗЕЙ. Окровавленное сердце восемь футов в обхвате предназначалось «Дяде Джону». Алиса же прислала сплетенный из желтых чайных роз и лилий стул высотой в пять с половиной футов, на спинке которого, на узкой марлевой ленте, двухдюймовыми золотыми буквами начертала: ОПУСТЕВШИЙ СТУЛ. НАКОНЕЦ ТЫ МОЙ И ТОЛЬКО МОЙ. ОТ БЕЗУТЕШНОЙ ЖЕНЫ.
За гроб из красного дерева, обошедшийся в восемьсот долларов, заплатил Оуни Бешеный. Когда-то Джек был застрахован профсоюзом на семьсот долларов, но компания эту страховку аннулировала. Похоронить Джека решили рядом с Эдди, на католическом кладбище «Крестный путь», однако церковь хоронить его в освященной земле не разрешила. И служить похоронную службу не разрешила тоже. Я было добился от кардинала Хейса разрешения отслужить молитву в кладбищенской часовне, однако священник в последний момент отказался, отчего все женщины ударились в слезы. В результате вместо священника молитву прочитал тринадцатилетний кузен Джека, а сотни людей, пришедшие проводить Джека в последний путь, стояли у входа в часовню под дождем.
Желтая, размытая от дождя грязь стекала в выкопанную могилу, вокруг которой столпилось, помимо членов семьи и газетчиков, не меньше двухсот человек. Кто-то из гробовщиков, с лопатой наперевес, попытался отогнать репортеров от могилы, но репортеры «стояли насмерть», и, когда гробовщик стал на них кричать, они загнали его на дерево. Джек принадлежал им, прессе.
Закончилось все очень быстро. Алиса, стоящая под густой вуалью, выговорила: «Прощай, парень, прощай» — и пошла прочь от могилы, которую начали уже засыпать землей, держа в руке красную розу, одну-единственную красную розу. Не прошло и десяти минут, как на могиле почти не осталось цветов. Растащили на сувениры.
Когда начались пятидневные гастроли Кики в Музыкальной академии на Четырнадцатой улице (НЕ ПРОПУСТИТЕ! КИКИ — БОЕВАЯ ПОДРУГА ГАНГСТЕРА!), утром, до открытия театра, в кассу выстраивалась очередь в полторы тысячи человек, и директор продал двести пятьдесят стоячих мест. «На нее идут лучше, чем на Красотку Браунинг, — говорил директор, — а на Красотку народ валом валил». Сидни Скольски писал в своем репортаже, что на премьере Алиса сидела на балконе — специально пришла поглядеть на «эту развратную девчонку (Кики было тогда всего двадцать два года), которая вертит задом под банджо и срывает аплодисменты, не упомянув Джека ни единым словечком». Но Сидни ошибался. Алиса на шоу не ходила. Прочитав в газетах про успех Кики, я позвонил Алисе, чтобы ее утешить.
— Прошло всего-то восемнадцать дней, Маркус, — возмущалась Алиса. — Он погиб всего восемнадцать дней назад, а эта вертихвостка уже выплясывает на его костях. Могла бы хоть месяц переждать.
Я посоветовал ей перестать ревновать мертвеца к Кики, но давать подобный совет гладиатору не имело никакого смысла; тогда-то я и понял, что умер Джек не до конца. Алиса уже наняла сценариста и вовсю работала над спектаклем, премьера которого состоялась ровно через тридцать пять дней после убийства Джека, на сцене Центрального театра в Бронксе. «Преступление не окупается» — такова была идея этого в высшей степени назидательного представления. В какой-то момент Алиса поднялась на сцену, остановила вооруженное ограбление, разоружила гангстера и сторожила его, угрожая ему его же собственным пистолетом, пока не приехала полиция, после чего вышла на авансцену и обратилась к зрителям: «С такими, как эти, и пяти центов не заработаешь. Единственный способ разбогатеть — это жить честно и по средствам». Что не могло не вызвать в памяти то время, когда сама Алиса за полгода жизни в Акре умудрилась положить на свой счет в банке восемнадцать тысяч долларов. Трогательная забывчивость, не правда ли?
Обе, и Кики, и Алиса, отправились со своими представлениями на гастроли, показывая их в варьете и в кафешантанах у Мински, чем привели в бешенство многих актеров, в том числе и братьев Маркс.[82]«Стыд и позор, черт возьми! — отозвался о четырехмесячном контракте Кики Граучо. — А ведь сколько актеров сидят без работы. За те деньги, которые получает она, можно было бы сколотить профессиональную труппу, нанять людей, которые знают свое дело, не то что эта гангстерская подстилка!»
Обе дамочки ездили по одним и тем же большим городам — и обе шокировали города поменьше. Алису не пустили в Пейтерсон, Кики выставили из Аллентауна; Алису — за то, что она хотела преподать зрителям урок морали, Кики — потому что она покусилась на священные узы брака. И на что только падок зритель? Ах.
Весной Кики еще гастролировала, а вот к шоу Алисы интерес спал. Я несколько раз разговаривал с ней по телефону: у нее не хватало денег, и она заложила дом в Акре. Тогда-то она мне и сообщила, что собирается ставить свое шоу на Кони-Айленде, и пожурила меня за то, что я ни разу не удосужился его посмотреть. Пришлось пообещать, что на премьеру в Кони-Айленде приеду обязательно.
Сохранилась ее фотография в тот день, когда она первый раз показала свое шоу на променаде.
Я стоял за спиной фоторепортера, который сфотографировал ее неожиданно, и мне запомнилось ее лицо до, во время и после щелчка: неуверенность, раздражение, а потом, когда она увидела меня, — улыбка. Волосы расчесаны на прямой пробор и вьются, закрывают уши. На плакате, у нее за спиной, изображены — спина к спине — сиамские близнецы и лицо девушки в окружении десятка длинных ножей. Запечатлен на фотографии и лилипут, которого держит на вытянутых руках мужчина с темными сальными волосами и тоненькими усиками. Внизу большими буквами значится: ИНТЕРМЕДИЯ, а справа: НЕПОДРАЖАЕМАЯ МИССИС ДЖЕК-БРИЛЬЯНТ СОБСТВЕННОЙ ПЕРСОНОЙ.
Погода в тот вечер стояла не по сезону теплая, мужчины прогуливались по променаду в рубашках с короткими рукавами, а женщины парились в меховых горжетках, на пляже расставили складные стулья, вокруг порхали юные девицы в летних платьицах, а на сбитой из некрашеных досок сцене красовалась «неподражаемая миссис Джек-Брильянт».
С другой стороны на сцену поднялся мужчина во фраке и с усиками. Он представил Алису зрителям и спросил, хочет ли она что-нибудь сказать перед началом.
— Мистер Брильянт был любящим и преданным мужем, — сказала Алиса. — Многое из сказанного и написанного о нем не соответствует действительности.
— Людям трудно понять, как женщина может состоять в браке с гангстером, — сказал человек во фраке.
— Мистер Брильянт не был гангстером. Из него бы никогда гангстера не получилось.
— Про него говорили, что он — безжалостный убийца.
— Это был человек, который любил все живое, он превозносил жизнь. Такой, как он, и мухи не обидит.
— Откуда же тогда у него репутация гангстера и убийцы?
— В молодости он совершил немало глупостей, о которых впоследствии сожалел.
И так далее, в том же духе. Шестнадцать зрителей заплатили за вход по десять центов, и, кроме того, после шоу Алиса продала четыре фотографии ее и Джека, на одной из которых было подписано: «Мой герой»; эта фотография была переснята из газеты, ее нашли в квартире Алисы год спустя, когда ей пустили пулю в висок. Каждая фотография стоила десять центов — таким образом, выручка от представления составила два доллара.
— Нельзя сказать, чтобы народ валом валил, — сказала мне Алиса, сходя со сцены. Вид у нее в эти минуты был невеселый.
— Когда наступят жаркие дни, дело пойдет, — обнадежил ее я.
— Жаркие денечки прошли, Маркус. Их уж не вернуть.
— Не кисни.
— Нет, правда. Все в прошлом. Все.
— Выглядишь ты прекрасно. Ничуточки не сдала, можешь мне поверить.
— Верно, не сдала. Но внутри у меня пустота. Если б я пошла сейчас купаться, качалась бы на волнах, точно пустая бутылка.
— Будет тебе. Пойдем лучше выпьем.
Она знала одну забегаловку, которая находилась в нескольких кварталах от променада, над закусочной; мы устроились в углу и заговорили о ее гастролях и о том, как она реализует план, возникший в свое время у Лью Эдвардса: «Джек-проповедник на американских подмостках». В этой роли Алиса хорошо его себе представляла.
— Тебя хоть это шоу кормит? — спросил я ее.
— Не смеши меня! Раньше хоть что-то с него имела, а теперь — ничего. Кое-что капает из профсоюза портовых рабочих — им Джек в свое время какую-то услугу оказал. Я им про эту услугу напомнила, вот они мне и платят. Все его наследство.
— Поразительно.
— Что?
— Что он и после смерти заботится о тебе.
— Но ведь и она кормится памятью о нем. Вот что меня бесит.
— Знаю. Я читаю газеты. Ты когда-нибудь видела ее шоу?
— Ты что, шутишь?! Да я к ней близко не подойду.
— Она заходила ко мне, когда выступала в Трое. О тебе, должен сказать, отзывалась неплохо. «Старая полковая лошадь, — говорит. — С ней не так-то просто справиться».
Алиса засмеялась, откинула со лба волосы, которые, хоть и приобрели теперь прежний, густо-каштановый оттенок, изменились все равно: после смерти Джека корни волос поседели у нее за два дня. Впрочем, цвет у них теперь был именно такой, какой надо. Настоящая, первозданная Алиса. Она откинула волосы со лба, осушила стаканчик чистого джина и не без гордости сказала:
— Это она к тому, что ей со мной не справиться.
— Может быть, именно это она и имела в виду. Я с ней согласился.
— Она никогда по-настоящему Джона не знала. Когда она переехала в Акру, то решила, что он у нее в кармане. И потом, когда я уехала из «Кенмора», тоже решила, что победила. Но она его не знала.
— А я думал, что из «Кенмора» уехала она.
— Да, она. Полиция пронюхала, что она там, и Джон снял ей квартиру — сначала в Уотерфлите, а потом в Акре. Он возил ее с места на место, но в баре «Рейн-бо» бывал с ней постоянно, и я воспротивилась. Сказала ему все, что думаю, и уехала. А через три дня Джек звонит мне и говорит, чтобы я вернулась, что снимет дом или квартиру. Но в Олбани мне возвращаться не хотелось, и он стал ездить ко мне в Нью-Йорк. Представляю, как она бесилась.
Помню, как Джек дважды рассказывал при мне о том, как он познакомился с Алисой. «Останавливаюсь на красный свет на Пятьдесят девятой улице, а она прыгает ко мне в машину и сидит — так и не смог ее вытолкнуть».
В каком-то отношении это была правдивая история. Джеку так и не удалось «вытолкнуть» ее из своей жизни — Алиса не могла уйти. Она хотела, чтобы ее похоронили поверх него, но и это ее желание выполнено не было. Пришлось ей довольствоваться местом по соседству; похоронили ее, всегда такую набожную, без отпевания, как и Джека. Ее убийцы отобрали у нее будущее, и это тоже было связано с Джеком. В Кони-Айленде, на Джонс-Уок она намеревалась открыть чайную, которая бы за считанные часы превратилась в распивочную, а также разрешила использовать свое имя на тотализаторных бланках. Практикуясь в тирах Кони-Айленда и регулярно стреляя из пистолета во дворе своего дома, она набила руку и считалась отличным стрелком — такой, во всяком случае, прошел слух. А в некоторых барах Кони-Айленда и Бруклина, куда Алиса ходила в сопровождении гангстеров, которым была нужна для социального статуса, она с задиристостью алкоголички заявляла, что может одолеть любого мужчину в баре. Поговаривали даже, что она грозилась вывести на чистую воду тех, кто убил Джека, но я в это никогда не верил. Не думаю, чтобы она знала больше, чем мы. У каждого из нас были на этот счет свои соображения.
Помню, как она сидит за столиком в этой забегаловке и, откинув назад голову, громогласно смеется смехом победительницы. Больше я ее не видал. Несколько месяцев спустя я говорил с ней по телефону; она пыталась спасти заложенный в Акре дом и хотела даже подбить нескольких ребят продавать выпивку туристам. Но собрать столько денег (требовалось шесть с половиной тысяч) Алиса не смогла, и дом спасти не удалось. Я, со своей стороны, сделал все, что мог, но лишь оттянул развязку. Алиса написала мне письмо, и на этом связь между нами прервалась. Вот последний абзац этого письма:
«Как-то Джек, когда он был навеселе, сказал мне: «Если не умеешь рассмешить, и до слез довести не удастся». Что он имел в виду, как ты думаешь? Я, например, не знаю. По-моему, это просто заезженная хохма, которую он услышал от какого-то старого комедианта. Но что-то Джек наверняка имел в виду, когда мне это говорил, вот я и думаю, до сих пор ломаю себе голову, что бы это значило. Может, все дело в том, что он считал себя чем-то вроде эстрадного артиста, комика, а ведь так оно в каком-то смысле и было. Меня он, во всяком случае, рассмешить умел. И не меня одну. Видит Бог, мне его ужасно не хватает».
И подпись: «Люблю, целую — один раз». На тот свет она отправилась спустя месяц, задолжав шестьдесят четыре доллара за квартиру, стоившую тридцать два доллара в месяц, и оставив после себя сундук с фотографиями и газетными вырезками, двух брюссельских грифонов, которых, как она полагала, Джек привез ей из Европы, а также перстень, обручальное кольцо и брошку — и то, и другое, и третье с брильянтами.
Да она и сама была брильянтом.
Ее убийц тоже не нашли.
Мэрион я видел последний раз в 1936 году в старом бостонском театре Хоуард-тиэтр — еще одна закулисная встреча. А что вы думаете? Может, Джек и не случайно остановил на этих двух женщинах свой выбор. И жизнь Кики, и жизнь Алисы очень напоминали сценическую постановку; обе превосходно сыграли каждая свою роль, первая — искусительницы, вторая — верной жены, обе были ведущими фигурами многоактной подпольной драмы. Мэрион подвизалась в главной роли шуточной феерии «Чертова кукла», когда я прочел в «Глоуб», что ее обворовали, и поехал в театр с ней повидаться. Приехал я перед самым началом семичасового шоу.
Она сидела в одной из самых больших гримерных Хоуард-тиэтр и слушала Бинга Кросби,[83] который вполголоса напевал по радио «Если бы работку эту получить». Поверх костюма на ней красовался выцветший лиловый халат, который она накинула, не запахнув, так что из-под него моему нескромному взгляду открывался телесного цвета купальник, который предпринимал слабые усилия скрыть ее прелести. Кики обмахивала пальцы ног двумя веерами из страусовых перьев, один из которых то и дело падал, и, нагибаясь, она демонстрировала бескрайние просторы ослепительной, как снег, женской плоти. На афише она назвала себя, воспользовавшись цветистой подписью под своей фотографией времен покушения в «Монтичелло», — «Трепетный цветок любви Джека-Брильянта». Полупрофессиональный танец на пуантах (четыре выступления в будние дни, пять — по субботам), с которым Кики выступала теперь, имел гораздо больший успех, чем топтание в кордебалете, ибо давал ей возможность демонстрировать товар лицом.
Полы ее халата взвились, и она повисла у меня на шее, дав мне возможность впервые в полной мере ощутить всю ее упоительную упругость. Когда с «официальной частью программы» было покончено, Кики выдвинула ящик комода, извлекла оттуда пару шелковых желтых трусиков, поддела их пальчиком за расписанную белыми цветочками кайму и помахала у меня перед носом.
— Это их у тебя украли?!
— Их. Смех, да?
— Реклама для твоего шоу неплохая.
— Но ведь это так… подло… — Кики осеклась и вытерла глаза трусиками, которые у нее, исключительно шутки ради, украл студент Массачусетсского технологического института. На месте трусиков он оставил монету в пятьдесят центов, заявив, когда его поймали с поличным у выхода на сцену («поличное» торчало у него из кармана брюк): «Я бы оставил больше, да мелочи с собой не было».
Меня озадачили ее слезы — вряд ли она плакала из-за низости этого поступка; на низость Кики не реагировала, она к ней привыкла. Тогда мне пришло в голову, что, может, пятьдесят центов она сочла недостаточной суммой. Но разве пять или даже пятьдесят долларов удовлетворили бы ту, которая когда-то, под точно таким же предметом туалета, носила банкноту в пятьсот долларов? Нет, плакала Кики оттого, что в тот момент я стал свидетелем одновременно и ее прошлого, и настоящего, а она была к такому сопоставлению не готова. Она знала, что я помнил Зигфелда и все его заверения о том, что ее ждет громкая бродвейская слава плюс большое голливудское будущее. Но Зигфелд после смерти Джека потерял к ней интерес, а Уилл Хейс[84] не дал ей закрепиться в Голливуде — «гангстерских подстилок просим не беспокоиться». В конце концов, когда мы разговорились, когда слезы высохли, а желтые трусики остались лежать на виду, щекоча воображение нам обоим (я вспомнил «божественный вид», что открылся мне на миниатюрной площадке для гольфа, а также в ее номере в «Монтичелло», и подумал: «Добейся ее сейчас. Сейчас путь открыт, ничего не мешает, ни страх, ни угрызения совести»), она сказала:
— Сплошной мрак, Маркус. Такое впечатление, что судьба ткнула в тебя пальцем и тебе конец.
— О чем ты говоришь, крошка? О тебе пишут газеты, да и выглядишь ты на все семь-восемь миллионов долларов. Даже на девять. Таких, как ты, — на перечет.
— Спасибо, Маркус, ты всегда говорил мне комплименты. Но, знаешь, я до сих пор скучаю без Джека. Столько лет прошло — а скучаю.
Слезам и вздохам нет конца.
— Благодаря тебе он жив, — сказал я. — Подумай сама. Он ведь на афишах вместе с тобой.
— Ему бы это вряд ли понравилось.
— Наверняка бы понравилось — раз вы вместе.
— Нет, не скажи. Джек не из тех. Он, лицемер паршивый, любил, чтобы со стороны все было прилично. Ведь он в ту, последнюю ночь уехал от меня не на вечеринку, а домой, чтобы Алиса его не засекла: она вернется, а он уже в постельке. Такой человек, а как рассуждает — смех, да и только!
— Кто тебе сказал, что он так рассуждал?
— Фрэнки Теллер. По его словам, когда они от меня уезжали, он что-то бормотал в этом роде.
Какое-то время она предавалась воспоминаниям молча, а потом сказала:
— Но последней его видела я («Занималась с ним любовью последней», — хотела она сказать). Он всегда бросал свою корову и ехал ко мне. У нее небось и промежности-то не было.
И тут Кики рассмеялась, она смеялась так же заливисто, так же громогласно, как Алиса в забегаловке в Кони-Айленде.
В перерыве между шоу я угостил ее сандвичем, потом проводил обратно в театр и поцеловал на прощание в щеку, однако Кики сделала мне прощальный подарок — подставила вместо щеки губы. Поцелуй, впрочем, длился недолго.
— Спасибо, что приехал, — сказала она, и я не знал, уходить мне или остаться. Но тут она добавила: — Мне кажется, у нас бы с тобой получилось. Наверняка. Но он избаловал меня, понимаешь?
— Бывает, что друзья должны оставаться просто друзьями.
— Он ужасно меня избаловал, я теперь такая разборчивая. Никогда не думала, что со мной такое будет.
— Меня ты устраиваешь.
— Не пропадай, Маркус. В следующий раз увидишь меня где-нибудь в бродячем цирке.
— Не пропаду, обещаю.
Но я «пропал». Ее имя попадалось мне в газетах, когда она пару раз — и неудачно — выходила замуж. В 1941 году пациент наркологической клиники в Бельвю упомянул имя Кики Робертс, но уже на следующий день газеты поместили опровержение. Примерно в то же время она была в числе пострадавших от пожара в театре в Ньюарке, а мой знакомый из Олбани видел ее в военные годы в Бостоне, где она подвизалась в небольшом клубе, по-прежнему рекламировала себя «зазнобой Джека-Брильянта», однако стриптизом больше не занималась, а пела душещипательные любовные песни вроде «Разбитого сердца», песни 1927 года, того самого, когда был убит Малыш Оги, а Джек чудом выжил и прославился как человек, которого «пули не берут». О судьбе Кики до меня доходили самые разные слухи; по одним, она умерла в Детройте, по другим — в Джерси, по третьим — в Бостоне; чего только о ней не говорили: и что она сошла с ума, и что сломала позвоночник и ей вставили металлическую штангу, и что она чудовищно растолстела, что дожила до глубокой старости, и что стала лесбиянкой, и что по-прежнему появляется в барах Трои, Катскилла и Олбани, где еще помнят Джека. Я всему этому не верю. Что сталось с Кики, я так и не узнал.
Это еще, естественно, не конец. Разве я, как и все, кто его знал, не кончил тем, что, сидя у стойки, вновь и вновь рассказывал историю жизни Джека сорок три года спустя, рассказывал по-своему, на свой манер? И разве не сидели рядом со мной Проныра, Барахло и Флосси, которые, как и все слушатели, готовы были присочинить что-то и от себя? Журналы тоже постоянно возвращались к жизни Джека, и кто-то даже написал о нем довольно посредственную книгу, по которой впоследствии сняли еще более посредственный фильм. И никто, ни один человек не сумел рассказать о Джеке правдиво, именно правдиво, а не достоверно, ибо достоверность в жизнеописании Джека невозможна. В его жизни не было прямых линий, как не было прямой линии между его мозгом и сердцем. Я по-прежнему убежден, например, что в истории Барахла про собаку содержится больше правды о Джеке и его мире, чем в любой, самой достоверной информации о нем.
Историю эту Барахло рассказал, когда мы все, старые друзья-товарищи, сидели в сумрачном, грязноватом «Кенморе», хотели поговорить о чем-нибудь другом, однако никак не могли сменить тему. Помню, я стал рассказывать напоследок, что произошло с Гусем, который в возрасте шестидесяти восьми лет пристал к молодому парню в тюремном душе, за что был убит ударом ножа в единственный свой здоровый глаз. Рассказал я им и про Бычка, который всего через месяц после выхода из тюрьмы выпил семь стаканчиков виски подряд и умер от инфаркта прямо на улице, в Бронксе. И про Фогарти; Лихача досрочно выпустили из тюрьмы по болезни, умер он в инфекционном отделении больницы Энн-Ли-Хоум в Олбани и перед смертью вызвал меня передать свое наследство: ручные часы в брильянтах, принадлежавшие в свое время Лягушатнику Деманжу. Джек подарил Фогарти эти часы после похищения Лягушатника, и Лихач хранил их в сейфе в банке и не продавал, даже когда остался без гроша в кармане.
Не знали мои старые друзья и того, что Джек так и не расплатился со мной за второй процесс, что не расплатился он и с Доком Мэдисоном, которой с таким вниманием отнесся к его многочисленным ранам.
— Он у всех у нас воровал, до самого конца, — подытожил я.
— Да, Маркус, — сказала Флосси, его верная подружка с пьяными, подернутыми туманом глазами, та самая Флосси, которая так любила все то, чего уж не вернешь. — Но он имел на это право. Он был волшебником. У него была власть. Власть над людьми. Власть над животными. У него была рыжая колли, которая могла сосчитать до пятидесяти двух и делать вычитание.
— Я написал про его собаку рассказ, — сообщил Проныра. — Про черно-белого бультерьера по кличке Клэнси. Я ведь его кормил, когда они уехали из Акры и про него забыли. Этот Клэнси был умнейший пес, лично я умней не видал. Джек научил его танцевать на задних лапах.
— Не бультерьер, а белый пудель, — сказал Барахольщик. — Как-то вечером, это было в середине тридцать первого года, Джек привел его прямо сюда, в «Кенмор». Нас было несколько человек, и Джек решил пойти прогуляться. «Почему ж не пройтись», — говорим. Но Джек говорит: «Без свитера, боюсь, холодно будет». — «Верно, Джек, — говорим, — без свитера замерзнешь».
— Джек мог одним щелчком пальцев электрический свет зажечь, — вставила Флосси.
— Вот Джек и говорит своему белому пуделю: «Слушай, пес, ступай-ка ты наверх и принеси мне мой черный свитер». И что вы думаете? Встает эта псина, выходит в холл, нажимает на кнопку лифта, подымается в люкс Джека, подходит к двери и лает, чтобы Хьюберт Мэлой его впустил.
— Джек мог, если приличную скорость наберет, взбежать по стене и пройтись по потолку, — сказала Флосси.
— Сидим, ждем — пудель не возвращается. Джек и говорит: «Куда ж эта тварь запропастилась?» — «Может, твой пудель в варьете на «Рин-тин-тин» пошел?» — «Вряд ли, он эту программу уже видел». Ну вот, надоело Джеку ждать, поднимается он наверх, мы за ним, входит к себе в номер и говорит: «Ну, сукин ты сын, где мой чертов свитер?»
— Джек бегал быстрее кролика, — сказала Флосси.
— И тут Джек от удивления чуть дара речи не лишился. Представляете: его пудель на диване сидит и пришивает к свитеру пуговицу…
— Джеку ничего не стоило оба башмака одновременно зашнуровывать, — сказала Флосси.
Джек (Легс) Брильянт, тридцати четырех лет, пяти месяцев, семи дней и нескольких часов от роду, сидел на кровати в нижнем белье и пялился на себя в зеркало, стараясь свыкнуться с непривычным еще для себя состоянием смерти.
«Ублюдки недоделанные, — сказал он, — наконец-то справились».
Он пошевелился, не будучи в состоянии шевелиться, напряг свой мертвый мозг, улыбнулся застывшим ртом — лицо у него не пострадало совершенно, зато затылка как не бывало. Уже сознавая, что существует он вне времени, Джек увидел вдруг желтую жидкость, приливающую к глазам, струящуюся из носа, ушей, по подбородку. Он почувствовал, как что-то сочится у него из прямой кишки, из члена, верного своего товарища, и понял, что это — та же самая желтая жидкость. Он повернул голову и увидел, как желтая жидкость вытекает из его ран, струится поверх свернувшейся крови. Он знал, что так будет, ведь на тот свет он отправлялся не в первый раз. Но почему это так, он раньше не понимал никогда. «Мудрость равенства», — говорилось в Книге мертвых, но это словосочетание лишено было всякого смысла. Вот смерть, та имела смысл. Смерть — это подарок. В выпученных глазах мертвецов читается благодарность.
— Думаете, смерть меня волнует? — вслух спросил Джек.
Желтая жидкость источала свой странный ответ.
Смерть давила на Джека всем своим тяжким весом, и он ощущал это давление, точно земля, что погружается в воду. И тем не менее еще оставалось время для посетителей, которые толпились в комнате. Вперед выступил Ротстайн и коснулся его темени. Он водил пальцем по окровавленному черепу, точно отец, ласкающий родничок своего только что родившегося сына. Что ж, Ротстайн имел на это полное право! Он нагнулся и выдернул у Джека из головы два волоска.
— Что с того, что я нашел ответ, шеф? — спросил у него Джек.
Ротстайн обдумал вопрос и повернулся за ответом к Раньену, который заговорил сиплым, срывающимся голосом больного раком гортани.
— Я ж говорил тебе, — сказал Дэмон. — Поставишь против жизни девять к пяти — не проиграешь.
— Слыхал? — спросил А.Р.
— Слышу.
— Лично я ставлю против.
— Дело твое, — сказал Джек. — А я поступлю по-своему.
— Всегда был упрям, как осел, — буркнул А.Р.
Я взял Джека за локоть, отвел его от зеркала и уложил на правый бок — поза спящего льва. После чего сдавил ему артерии на горле.
— Пора, Джек, — сказал я. — Она приближается.
— Не факт, что я ее узнаю.
— Вот что я тебе скажу. Она похожа на мысль, на безоблачное небо. Она ни на что не похожа.
— Ни на что?
— Ни на что.
— Я ее узнаю, — сказал Джек. — Я знаю, как она выглядит.
— Прочти молитву, — посоветовал я.
— Прочел.
— Еще одну прочти.
— Я знал одного парня, ему не удавалось никого обмануть. А знаешь почему? Потому что его жена день и ночь за него молилась.
— Хватит хохмить. Это твой последний шанс.
Джек взял себя в руки и прошептал: «Господи, преврати меня в Великий белый путь[85]».
Тут ему показалось, будто он покрывается коркой льда, будто все его тело погружается в ледяную воду. Он вспомнил молитву Ротстайна и прочитал ее: «О Господь, Бог Авраамов, сохрани мне жизнь и рассудок. А об остальном я позабочусь сам».
— Отлично, — похвалил А.Р.
— Болван, — сказал я, — ты же умер. Какой же смысл просить сохранить тебе жизнь?
Я разжал пальцы, сжимавшие артерии Джека, и сдавил ему нерв вечного сна, после чего встал перед ним на колени, наблюдая за тем, как вода его жизни погружается в огонь, ожидая, когда он окончательно выйдет из своего бесполезного тела. Но если Джек покинет свое тело через ухо, а не через темя, в том месте, где Ротстайн выдернул у него волоски, в следующую жизнь он может вернуться волшебным музыкантом.
— Надо же! — удивился Джек, когда я сообщил ему об этом. — Кто бы мог подумать?
— Спокойно, — сказал я, — спокойно. Выходишь через темя.
И он вышел из своего тела и встал перед зеркалом. Перед глазами у него не было больше ни крови, ни желтой жидкости.
— Я совсем умер? — спросил он и испытал свое последнее человеческое чувство: его тело разрывается на мельчайшие частицы, огонь погружается в воздух. Он оглядел комнату, но никого не увидел, хотя все мы внимательно за ним наблюдали. Он почувствовал, как расширяются, поглощая свет, его пустые зрачки, — это был его собственный свет, равно как и свет всех находящихся в комнате. Когда свет появился, это была не ослепительная белизна, которую Джек ожидал увидеть, а желтовато-серый отблеск, от которого никто даже не зажмурился. Движение света было ощутимым; он, точно шарф, обвился вокруг шеи Джека, смерчем взвился над его головой, завертелся вокруг с каким-то ослепительным, под стать самому Джеку-Брильянту, ожесточением. Всем было очевидно, что при благоприятных обстоятельствах свет этот мог бы затянуть в свой водоворот весь дух Джека и унестись с ним навек; сейчас, однако, он распространялся наподобие легкого тумана, что подымется солнечным утром, свернется на игривом ветерке и безвозвратно исчезнет — не то что душу, шиньон в свой водоворот не затянет.
Джек же, настороженно всматриваясь в свет, уже падал навзничь, и, хотя рук у него больше не было, он лихорадочно махал ими, чтобы не перевернуться; падая, вращаясь и сопротивляясь изо всех сил тому новому, постыдному, что с ним происходило, он, прежде чем исчезнуть в пустоте, раствориться во мраке с едва еще различимым белым пятнышком впереди, исторгнул из себя всего одну, последнюю фразу.
— Честное слово, Маркус, — сказал он напоследок, — в жизни не поверю, что я помер.
Горацио Элджер (1832–1899) — американский писатель; герои Элджера — бедняки, которые «выбиваются в люди».
Финн Маккул — ирландский мифический герой, мудрец и провидец; подвиги Финна и его фиана (отряда воинов-охотников) описаны в ирландских сагах.
Джесси Джеймс (1847–1882) — американский гангстер; вместе со своим братом Фрэнком возглавлял банду, грабившую банки и поезда.
Эндрю Карнеги (1835–1919) — американский промышленник и филантроп, жертвовавший огромные суммы на развитие культуры; в его честь назван крупнейший концертный зал в Нью-Йорке «Карнеги-Холл».
Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) — американский генерал, прославился в Гражданской войне 1861–1865 гг.; убит индейцами.
Чарлз Линдберг (1902–1974) — американский летчик; первым в 1927 г. совершил беспосадочный полет из Нью-Йорка в Париж на самолете «Дух Сент-Луиса».
Эл Джолсон (1886–1950) — американский эстрадный певец и киноактер.
Омалон — болван, идиот (
Аллюзия на наиболее знаменитые новеллы американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859) «Рип Ван Винкль» и «Легенда Сонной лощины», действие которых происходит в Новой Англии, в горах Катскилл.
Болван Энди — герой американских комиксов; назван так по аналогии с Энди-в-кепке, героем английских газетных комиксов.
Джеймс Кэгни (1904–1986) — американский киноактер, исполнял роли гангстеров.
Дзейн Грей (1875–1939), Джеймс Оливер Кервуд (1878–1927) — американские писатели.
Библия Дуэ — перевод Библии с латыни, осуществленный английскими католиками; Новый Завет вышел в Реймсе в 1582 г., Ветхий Завет — в Дуэ в 1609 г.
Франсуа Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль. — М.: Художественная литература, 1973, с. 69. Перевод Н. Любимова.
Томас Вудро Вильсон (1856–1924) — 28-й президент США (1913–1921 гг.).
Кистоун Коп — бестолковый полицейский в английском комическом сериале 20-х гг.
Флоренц Зигфелд (1869–1932), американский продюсер, создатель ежегодного ревю «Фоллиз».
Тюрьма в Нью-Йорке.
Имеется в виду роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1896–1940) «Великий Гэтсби» (1925), главный герой которого, как и Джек, — бутлегер, «благородный разбойник».
«Она была цвета густых сливок, вся сверкала никелем, на ее чудовищно вытянутом корпусе там и сям самодовольно круглились отделения для шляп, отделения для закусок, отделения для инструментов… Мы уселись в зеленый кожаный парник за тройной ряд стекол и покатили в Нью-Йорк». — Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Избранные произведения в трех томах. Том первый, с. 338. М.: Художественная литература, 1977. Перевод Е. Калашниковой.
В «Великом Гэтсби» нашло отклик дело Фуллера — Макджи, о котором писали в 1923 г. американские газеты. Фицджеральд провел лето 1922 г. на Лонг-Айленде по соседству с виллой крупного нью-йоркского маклера Э. Фуллера, который в тот же год объявил себя банкротом. Следствие выяснило, что руководство фирмы «Фуллер — Макджи» незаконно использовало средства своих акционеров для биржевой игры. Многочисленные улики свидетельствовали, что за спиной Фуллера стоял один из крупнейших спекулянтов времен «просперити» А. Ротстайн.
Ротстайн выведен в романе под именем Мейера Вулфшима, нажившегося на афере с бейсбольными соревнованиями «Уорлд Сириз»: «Небольшого роста еврей с приплюснутым носом поднял голову и уставился на меня двумя пучками волос, пышно распустившимися у него в каждой ноздре. Чуть позже я разглядел в полутьме и пару узеньких глазок». — Там же, с. 343.
Эрнест Димне (1866–1954) — французский писатель, богослов.
Джордж Брайен Бруммел (1778–1840) — светский щеголь, доверенное лицо принца-регента.
Ричард Бэрд (1888–1957) — американский полярник, летчик; Роберт Эдвин Пири (1856–1920) — американский полярник; 6 апреля 1909 г. первым достиг Северного полюса.
Нэнси Лэгхорн Астор (1879–1964) — английская виконтесса, первая женщина — член парламента.
Жена Эндрю Карнеги (1835–1919), американского промышленника и филантропа.
Карьеристу (
Рудолфо Валентино (1895–1926) — американский актер, играл роли экзотических любовников, роковых соблазнителей.
Полиция (
То есть Брюнетом. Schwarzkopf — черноволосый (
По-видимому, от schackig (scheckig) — пятнистый, многоцветный (
Diamant (
Мой очаровательный говнюк (
Темное пиво (
Великолепно! (
Генри Уодсворт Лонгфелло (1807–1882). «Псалом жизни». Перевод И. Бунина.
Фирменный знак автозаправки.
«Плоть и дьявол» (1927) — фильм американского кинорежиссера Кларенса Брауна (1890–1957), положивший начало популярности Греты Гарбо.
Роковой женщиной (
Американское орнитологическое общество; названо в честь американского натуралиста и художника Джона Джеймса Одюбона (1785–1851).
Джон Блайт Барримор (1882–1942) — американский актер; исполнял главным образом роли злодеев.
Отрывок из книги американского прозаика и журналиста Джоэла Чандлера Харриса (1848–1908) «Дядюшка Римус и его друзья» (1892), где описываются похождения Братца Кролика, Братца Лиса, Братца Волка, Братца Медведя и других героев негритянского фольклора.
Джек имеет в виду традиционные ирландские поминки «в присутствии» покойника.
«Будем поклоняться»… «Итак, будем поклоняться этому таинству, но древние молитвы должны уступить место Новому обряду» (
Независимый орден «Чудаков» — масонская организация; «Чудаки» («Оддфеллоуз») — общество взаимопомощи масонского типа с тайным ритуалом посвящения.
Американский легион — организация ветеранов войны.
АУР — Ассоциация учителей и родителей.
Аллюзия на обращение Савла: «Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба…» (Деян, 9, 3–9).
Гимн Соединенных Штатов. Слова американского юриста Фрэнсиса Скотта Ки (1779–1843).
«Святой, святой, святой, Господь наш всемогущий!
Утром ранним наша песнь к Тебе да вознесется!»
Строки из псалма английского епископа и сочинителя псалмов Реджинальда Хебера (1783–1826).
Уолтер Уинчелл (1897–1972) — американский журналист, в 20-х — начале 30-х гг. вел популярную колонку светской хроники в «Дейли миррор».
Согласно греческому мифу, за попытку Тития, великана, рожденного Зевсом и Эларой, обесчестить Лету Зевс поразил его молнией и низверг в Аид, где два коршуна терзали ему печень.
Мексиканский нерафинированный сахар; panocha (
Штаб демократической партии в Нью-Йорке; назван именем святого Таммани, индейского вождя, жившего в XVIII в. и канонизированного за мудрость и дружеские чувства к белым.
Франклин Делано Рузвельт.
Кнут Рокне (1888–1931) — американский футбольный тренер.
Закон о запрещении ношения оружия; введен по инициативе американского политика и юриста Джона Салливена (1740–1795).
Wolf (
Американский общенациональный праздник; отмечается во второе воскресенье мая.
В отеле «Грэнд Юнион» в 10-е гг. Ричард Кэнфилд (1855–1914), азартный игрок, биржевой маклер и коллекционер, открыл игорный дом «Саратога», американский Монте-Карло.
Мэтью Арнолд (1822–1888) — английский поэт и критик.
Улисс Симпсон Грант (1822–1885) — американский генерал; главнокомандующий армии Севера в Гражданской войне (1861–1865 гг.); в 1869–1877 гг. — 18-й президент США.
Алфред Эмануэл Смит (1873–1944) — американский политик; в 1918–1920 и в 1922–1926 гг. — губернатор штата Нью-Йорк; баллотировался в президенты.
Винсент Лопес (1894–1975) — американский пианист, композитор и руководитель джаз-оркестра. Руди Вэлли (1901–1986) — американский певец, актер, композитор, саксофонист и руководитель джаз-оркестра. Братья Дорси: Джимми Дорси (1904–1957) — саксофонист и композитор, и Томми Дорси (1905–1956) — трамбонист и композитор; в 1934 г. братья Дорси создали знаменитый Оркестр братьев Дорси.
Томас Эдмунд Дьюи (1902–1971) — американский юрист; политик, губернатор штата Нью-Йорк.
Ричард Крокер (1841–1922) — американский политик ирландского происхождения; председатель Таммани-холл. Уильям Марси Туид (1823–1878) — американский политик.
Карточные игры.
Намек на этимологию имени Хьюберт;
Филип Генри Шеридан (1831–1888) — американский генерал, герой Гражданской войны (1861–1865 гг.).
Имеется в виду римский император и стоик Марк Аврелий (121–180).
Билл Хэлоп (1920–1976) — американский актер.
Мод Гонн (1865–1953) — ирландская актриса, феминистка; на рубеже веков — активный деятель Ирландского освободительного движения.
Кохинор (
Герберт Кларк Гувер (1874–1964) — 31-й президент США (1929–1933 гг.).
Мэй Уэст (1892–1980) — американская киноактриса. Фривольным поведением отличалась не только на экране.
Пола Негри (наст. имя Барбара Аполония Халупец, 1897–1987) — немецкая и американская актриса польского происхождения.
Джордж Бэнкрофт (1882–1956) — американский киноактер, исполнял роли «настоящих мужчин»; Роналд Колмэн (1891–1958) — англо-американский актер, исполнял роли романтических героев-любовников; Билли Доув (1904–1966) — американская актриса немого кино; Мэй Кларк (1910–1992) — американская актриса, известна по фильму «Враг народа», в котором снялась вместе с Джеймсом Кэгни; Энн Хардинг (настоящее имя — Дороти Гейтли, 1902–1981) — американская актриса, героиня мелодрам; Берт Уилер (1895–1968) и Роберт Вулси (1889–1938) — американские комедийные актеры, выступали в театре и в кино в основном дуэтом; Мэриан Никсон (1904–1983) — американская актриса; Нил Гамильтон (1899–1984) — американский актер, известен в основном ролями в немом кино; «Ист Линн» (1861) — сентиментальный роман английской писательницы Эллен Вуд (1814–1887); «Погасшее пламя» — одна из многочисленных киноверсий этого романа.
Доротея Линд Дикс (1802–1887) — американская филантропка.
IV Цар, 23, 10.
Братья Маркс — американские комедийные актеры кино и варьете: Граучо Маркс (1895–1977), Харпо Маркс (1893–1964) и Чико Маркс (1891–1961).
Бинг Кросби (1904–1977) — американский эстрадный певец и киноактер.
Уилл Хейс (1879–1954) — американский юрист, директор объединенной голливудской компании «Моушн пикчерс продьюсерс», инициатор влиятельного правоохранительного кодекса «Кодекс ”Моушн пикчерс продакшн“» (1930).
Великий белый путь — это одновременно и дорога смерти из Книги мертвых древнеегипетских заупокойных текстов, и популярная в свое время метонимия театрального района на Бродвее, в Нью-Йорке (Great White Way).