В потоке мгновений каждой человеческой жизни непременно найдется то самое, которое могло изменить и изменило судьбу раз и навсегда. Жаль, что это становится ясным, лишь когда упомянутое мгновение остается далеко в прошлом, и, оглядываясь назад, мы невольно говорим себе: нужно было поступить совсем иначе, тогда все сложилось бы счастливо и благополучно! А иногда, насколько бы суровыми и жестокими ни оказывались последствия прошлого выбора, понимаем, что ничего не хотели бы изменить…

Вечернее солнце, проливающее свой мягкий свет на кусты малины, делало и без того ароматную ягоду еще аппетитнее. По крайней мере, так казалось десятилетнему мальчику, уже несколько часов подряд скрывающемуся от родительского и куда более сурового сестринского присмотра в дальнем уголке просторного сада, там, где каменная ограда, наполовину осыпавшаяся, а наполовину разобранная проказливыми детьми, открывала беспрепятственный проход к лесу. Конечно, без сопровождения взрослых странствовать по лесным тропинкам не разрешалось, но разве юных сорванцов когда-либо удерживали запреты?

Впрочем, мальчик, чьи губы уже чуть ли не слипались от сладкой малины, не собирался нарушать родительские приказы. Правда, и просьбы выполнять не хотел, потому и забрался подальше в кусты, чтобы если найдут, то не сразу, а когда на исполнение хозяйственных дел сыщутся другие, менее удачливые домочадцы. Вон, есть же сестра, что старше его на шесть лет, пусть она и хлопочет!

Закат становился все краснее, обещая назавтра ветреный день, и вместе с заходом солнца на малинник опускалась прохлада. Не такая, чтобы можно было замерзнуть, но словно предупреждающая: пора отправляться домой, если не хочешь получить слишком сильный нагоняй. Мальчик вздохнул, отправил в рот последнюю горсть ягод, стряхнул с одежды обломки веточек и недовольно поморщился, обнаружив на штанах и рубашке темно-красные пятнышки. Если сестра увидит, то обо всем догадается, и вот тогда наказания не избежать. Идти к колодцу опасно, место людное, любопытных глаз много.

А что, если заглянуть в лес? Совсем ведь ненадолго, на минутку! Друзья по играм рассказывали про ручеек, бежавший недалеко от сада. Да и тихо сейчас, спокойно, даже волки близко к человеческому жилью не подходят, потому как лесной дичи в изобилии.

Мальчик решился. Перебрался через камни ограды, образовывавшие подобие ступенек, и прислушался. Точно, вода журчит. Оставалось только пойти на звук и всего через несколько минут оказаться у ручейка с прохладной и прозрачной водой, по которой, правда, иногда проплывали сосновые иглы и шишки.

Обратно мальчик возвращался торопливо, но все же не настолько, чтобы не остановиться и не оглядеться, когда звук шагов стал громче. И верно, кто-то еще шагал по лесным тропам, да не один. Шагал увесисто, не слишком быстро, зато явно знал, куда направляется. Мальчику очень не хотелось попадаться на глаза кому-то из взрослых, особенно теперь, когда до спасительной ограды оставалось всего ничего, поэтому он осторожно отступил в гущу кустов и затаил дыхание. А в следующее мгновение прикусил засунутые в рот пальцы, чтобы не закричать, потому что на тропинку выбрался мертвец.

Даже если никогда не видел ходячих трупов сам, хватит и чужих рассказов, чтобы узнать зомби, поднятого из могилы волей некроманта. Гниющая плоть, клочьями свисающая с костяка, бельма ничего не видящих глаз, кособокая походка. И очень острый нюх, способный уловить запах живого существа чуть ли не за милю. Мальчик вспомнил об этой самой главной особенности поднятых мертвецов, когда изъеденное гнилью лицо вдруг повернулось в сторону кустов, ставших прибежищем любителя малины. Вспомнил, прикусил пальцы еще сильнее и попятился назад.

К счастью, ветер, решивший не дожидаться завтрашнего утра, сбил запахи: зомби беспорядочно замотал головой, переминаясь с ноги на ногу, а потом, словно уловив аромат еще чьей-то плоти, уверенно зашагал прочь. Правда, прочь только лишь от кустов: тропа, на которую свернул ходячий труп, вела прямиком к саду, но это мальчик осознал намного позже, когда за одним зомби потянулись и другие. Наверное, их было не так уж и много, только ребенку показалось, что он видит перед собой целые полчища голодных убийц. Вот тогда-то и опустилась ночь. Первая ночь, темнота которой пугала по-настоящему.

Солнце все еще цеплялось за небосвод, не спеша исчезать за горизонтом, но перед глазами мальчика разливался мрак. Беззвездный. Беспросветный. Бездонный. Целое море.

Он не помнил, как смог дождаться, пока последний из мертвецов уйдет достаточно далеко. Не помнил, как бежал через лес, не зная, куда бежит, потому что ничего не видел. Не помнил, как ветки кустов, через которые продирался, рвали одежду и рассекали кожу царапинами. Не помнил, кто он и откуда. Не мог вспомнить ни одного слова, пока не вылетел на поляну, где жгли походный костер императорские гвардейцы, не остановился, пойманный в железные объятия одним из воинов, и не услышал строгого вопроса:

— Что случилось, парень?

Сначала мальчик молчал. Минуту или две. А потом ответил, запинаясь и захлебываясь воздухом:

— М-мертвяки… т-там… в ле… в лесу…

Несколько лет спустя другого мальчика тоже настигла ночь. Правда, она была вполне обычной, той, что наступает сразу же после заката. Ночь, спустившаяся на столицу Империи.

В темноте нужно спать — так его учили наставники. Так говорила матушка, пока была жива. Или не говорила? Мальчик не мог вспомнить точно, кем была женщина, дарившая ему ласку и заботу. Слишком давно это было, слишком невозможным казалось теперь.

Дворец отходил ко сну медленно и неровно, но мальчик давно уже привык к шорохам, стукам и неясному гулу голосов, наполняющих слух вечером. Днем ко всему этому присоединялись трубы, бряцанье доспехов, звон колокольчиков, повизгивание собак, торопливое шарканье бесчисленных слуг, спешащих услужить то одному, то другому господину. А еще днем было никуда не скрыться от взглядов: льстивых, изучающих, ненавидящих, равнодушных, восторженных. Да и как не смотреть на юного принца, наследующего императорский престол, когда тот, многие лета императору, опустеет? Как не ловить выражение монарших глаз, дабы распознать, что кроется в прозрачной глубине детского сознания? Ведь если сможешь выловить там нужную рыбку, такого улова хватит на долгую и безбедную жизнь…

Мальчик еще не знал, какие планы строят в отношении него взрослые, но уже догадывался: все, что творят дяди и тети вокруг него, делается неспроста. Ему говорили о блистательном будущем, о короне, о победоносных войнах и прочих забавах, присущих взрослой жизни, но слишком далеких для понимания ребенком. Его торопили учиться принимать решения, а он пока не знал, что значит решать. Его терзали скучными уроками все дни напролет, поэтому ночь, с ее благодатной темнотой, была мальчику милее солнечного света.

Кровать давно была постелена и согрета, свечи потушены, слуги распущены на ночной отдых, но спать не хотелось. Мальчик сидел на подоконнике, завернувшись в складки портьеры, чтобы укрыться от ветерка, пробирающегося через приоткрытые оконные створки, и смотрел вниз. На двор, по которому время от времени проходил караул. На далекие костры, мерцающие таким уютным теплом…

Скрипнула дверь. Только не та, что вела в коридор, а другая, внутренняя, через которую обычно ходили слуги, чтобы убрать из покоев принца неподобающие для лицезрения непосвященными вещи. Ночную вазу, к примеру. Но сейчас было еще слишком рано для подобного визита, и мальчик невольно вжался в угол окна, наблюдая, как в комнате становится темнее, чем прежде.

Света луны вполне хватало, чтобы разглядеть очертания кровати, кресел, столиков и прочей утвари, наполняющей покои. Хватило и для того, чтобы увидеть густую тень, имеющую очертания человеческой фигуры, крадучись двигающуюся к разобранной постели. Мальчик не знал, что за человек пришел к нему в поздний час, но ничего хорошего не ждал. Где-то на кромке сознания мелькнуло воспоминание о наемных убийцах, отправивших к Всевышнему не одного представителя королевской семьи. Значит, и за ним пришли? Уже? Так рано?

Страха не было. Чувства беспомощности тоже. Мальчик подумал о том, что сейчас умрет, но принял эту мысль так спокойно, как будто был ветераном многочисленных войн. Сегодня хорошая ночь. А завтра будет хороший день. И пусть принцу не доведется стать императором, он ведь может, хотя бы один-единственный раз, гордо выпрямиться, выпятить подбородок и крикнуть, стараясь удержать голос от петуха:

— Стража!

Крика не получилось, послышалось что-то вроде возгласа, неуверенного, даже робкого, но убийце этого вполне хватило, чтобы понять, где находится намеченная жертва. Темная фигура развернулась быстрее, чем моргнули глаза принца, и лунный свет бликом скользнул по обнаженному лезвию. Мальчик подумал, что самым правильным сейчас было бы зажмуриться, но не успел, потому что хоть зов и оказался слабеньким, его все-таки услышали. Тот, кто слушал.

Парадная дверь покоев распахнулась от сильного пинка, пропуская внутрь вместе с коридорными сумерками еще одну фигуру. Кто-то другой на месте убийцы обернулся бы, чтобы оценить внезапно возникшую угрозу и либо принять бой, либо сбежать, но тот, кого прислали за жизнью принца, не стал терять время попусту и прыгнул к окну, туда, откуда прозвучал мальчишеский голос. Ринулся сильно и стремительно, как дикий кот. Вот только стрела летела быстрее.

Кто мог додуматься поставить в охранение покоев принца стрелков императорской гвардии? Только тот, кто был осведомлен о событиях грядущей ночи. Что проку от длинного лука в лабиринте и закоулках дворца? Ни размахнуться, ни развернуться, одна красота, и ничего больше. Юный лучник придерживался такого же мнения, но когда услышал призыв о помощи, почему-то мигом забыл о тесноте и узости коридоров. Он не думал ни о чем, кроме того, что надо поразить цель, темнеющую на полпути от двери к окну. Стрела сама скользнула в пальцы нетерпеливым гончаком, словно просящим отпустить сворку, оттолкнулась от тетивы, рванулась вперед, насадила на себя, как на вертел, летящее тело, сбивая направление прыжка в сторону, а следом уже собиралась в полет новая остроносая сестренка.

— Больше никого не было, — сказал мальчик, восторженно глядя на своего неожиданного защитника.

— Вы уверены, ваше высочество?

— Не было, — помотал головой принц.

Стрелок подошел, не опуская лука, пинком перевернул лежавшее ничком тело лицом кверху. С такими ранами не выживают, вот и убийца смотрел в потолок уже ничего не видящими глазами. А может, успел еще и проглотить яд, чтобы не попасть в допросную и не отвечать дознавателям.

— Я позову капитана.

— Да ну его, — махнул рукой мальчик. — Придет, поднимет шум-гам, и весь сон насмарку. Лучше давай спрячем этого куда-нибудь, а утром всем расскажем.

— Ваше высочество…

— Это мой приказ. Императорский! — гордо вскинул голову принц, и стрелок вдруг подумал, что этот ребенок однажды уж точно станет императором.

— Велик и славен был когда-то Невендаар, обильны были зеленые нивы его, тенисты вековечные леса, прозрачна речная вода, благостны дни, что проводили в трудах и заботах жители его, не знавшие иной доли, кроме нежного детства, горячей юности, мудрой зрелости и благостной старости. Мир и покой осеняли ангельскими крылами пределы сущего… Но как в мирной семье рождаются воины, так родились однажды между ангелами беспощадные споры о том, кто из них любимое дитя Всевышнего. А когда не стало хватать крылатых армий, спустилась война с небес на Невендаар…

Голос ярмарочного рассказчика звучал надтреснуто, но не потому, что изложение событий древности требовало полагающегося в таком деле надрыва всех чувств и ощущений. Просто старик устал изо дня в день на протяжении многих лет твердить одну и ту же историю. Она не приносила большого дохода: мало кто из ныне живущих хотел знать и помнить времена, когда земли огромного мира были едины в стремлении к добру и свету.

«Не было этого», — твердили его сверстники и сейчас, и полвека назад, когда юноша, твердо решивший посвятить свою жизнь сохранению знаний о прошлом, восторженно прикасался к древним легендам, прячущимся в строчках полувыцветших букв на листах неподъемных фолиантов. Может, и не было, кто знает? Но тогдашнему ученику сказителя очень хотелось верить, а вера всегда сильнее трезвого рассудка.

С тех пор минуло много времени. Больше, чем оказалось отмеряно многим погодкам, ушедшим к Всевышнему раньше старика, повторяющего заученную некогда сказку. Да и вера поистерлась, как ношеное платье. Но где-то в глубине души рассказчик все еще оставался тем ребенком, который когда-то и сам разинув рот стоял среди прочей детворы и слушал, слушал, слушал…

Дети. Они подобны ангелам в кристальной чистоте своих помыслов. Их можно обмануть, но лишь однажды, а на следующий раз придется придумывать новую ложь — это старик знал наверняка. Сейчас они смотрят широко раскрытыми глазами, впитывая слухом каждое слово, потом, год спустя или даже намного скорее, навсегда закроют свое сердце для того, что не приносит прибыли и не помогает выжить.

Черствый пряник с каплей медовой глазури усладит и взор, и желудок, а на что сгодится запутанная история о богах и героях? Вот и сейчас только горстка ребятишек внимала старику, прочие же люди, пришедшие на ярмарку, даже не прислушивались к голосу рассказчика, все еще сохранявшему остатки былой звучности. Продавцы зазывают покупателей, покупатели ищут лавки с товарами подешевле — вот где настоящие сказки!

Скудны ярмарки в пограничьях Невендаара. Растеряли былую праздничность. Да и кому на них приходить? Окрестные барончики что ни месяц затевают друг с другом войны за очередную пядь земли. Пусть сражения выходят и крохотные, но солдаты для них все равно требуются, а чтобы рыцарей нанимать, деньги нужны. То ли дело крестьяне: сгонишь их в ополчение, пустишь стенка на стенку с вилами и серпами, и душа радуется кровопролитию. А то, что поля стоят невозделанные и урожай осыпается, господин знать не желает.

Рассказчик невольно вздохнул, чуть сбиваясь с ритма, но дети, конечно, не заметили оплошности старика. Как не замечали пока, что редеют ряды сынов человеческих, истощая силы в бесконечных войнах. Добро бы гоблинов отстреливали или с эльфами за леса дрались, так своих же соседей, а то и родственников истребляют. Хорошо еще, что демоны последнее время поутихли, но ведь они через год-другой наверняка снова воспрянут, дождавшись очередного знака от Бетрезена. Или хотя бы такой знак придумают. Вот тогда каждая крепкая рука и ясная голова на вес золота станут цениться. Если доживут до настоящего врага. Если инквизиция не скосит под корень всех ветеранов.

И ведь за что жгут-то? За малости. Из похода чуть ли не каждый солдат что-то притаскивает, амулет какой-нибудь, склянку с зельем, а то и руну, если повезет. Военные трофеи, куда же без них? Чаще всего они оседают в сундуках, откуда их могут вынуть либо любопытные дети, либо плакальщицы, когда покойника станут обряжать. И какая опасность в тех волшебных штуках? К тому же за истечением срока вся сила из зелий уходит.

Амулеты — дело другое, но они не для нападений предназначены, а с рунами только сведущий человек разобраться сможет. Вот и получается, что все это безделушки, никому вреда не причиняющие, а только если найдут такие в твоем доме — хлопот не оберешься. И подкуп иной раз не поможет, хотя иные отцы-инквизиторы до денег весьма охочи. А впрочем, кто не охоч-то?

Старик поморщился, вспоминая собственные встречи с воинствующими сынами церкви. Нет, не приведи Всевышний снова кого-то из «стальных сутан» увидеть! Жили без них столько лет, так еще столько же прожить можно было. И зачем они вообще на свет появились?

На заданный ярмарочным рассказчиком самому себе вопрос существовало много разных ответов, один из которых легко мог бы дать неприметный молодой мужчина с надвинутой на глаза шляпой, ожидавший кого-то за трактирным столом. Мужчина носил имя Марк и медленно, но неуклонно продвигался по пути к инквизиторскому сану, в настоящее время исправляя почетную, но неспокойную должность охотника за ведьмами.

Солнце припекало, и голова уже начинала потеть, но снимать шляпу было куда неосмотрительнее, чем мучиться от жары, ведь в спасительной тени можно делать все, что душа пожелает. Хоть дремать, хоть корчить рожи в такт заунывным сказкам какого-то старика.

О богах и ангелах Марк знал намного больше, чем ярмарочный рассказчик, только все те знания давно уже можно было выкинуть в дорожную пыль и растоптать каблуком сапога, потому что людям никогда не бывает нужна чужая правда. Кому все молятся? Всевышнему… Отцу небесному… Вот только другой отец у имперцев, тот, чье имя если и произносят, то словно брезгливо сплевывая на землю, — демон Бетрезен!

Еще пяток лет назад юный оруженосец Марк грезил о тихом местечке в одной из церковных библиотек и неспешными богословскими диспутами, потому как не испытывал тяги к оружию и смертоубийству. Учился, разумеется, с прилежанием всему, чему учили: и драться, и возносить молитвы, но тяготел все же к последнему.

Только надо же было случиться очередному всплеску ведовства! Церковь всколыхнулась, встревожилась, сурово нахмурила брови и всех, кого смогла, поставила под свои военные знамена. В том числе и оруженосца, который если и желал видеть сражения, то лишь издалека. А еще лучше — на пергаментных книжных страницах.

Со временем волнения улеглись, как оно обычно и бывает, но обратного пути уже не было. Только вперед, если хватит умений и настойчивости. Марк не особенно стремился к чину инквизитора, а служба его — охота за ведьмами — была очень трудной и опасной. Нынешняя вылазка, к примеру, как и прочие, неизвестно чем закончится. А может, и вовсе не начнется, подождет до завтра? Такой поворот событий был бы гораздо приятнее. Но мечты всегда норовят остаться мечтами…

Едва успел стихнуть хриплый голос старика, как у выставленного на свежий воздух трактирного стола, за которым коротал время Марк, остановились двое бродяг.

Надвинутая на лоб шляпа охотника за ведьмами ограничивала поле зрения: узкая щель позволяла разглядеть только сапоги пришлецов, чем Марк и занялся. Любопытная обувка оказалась: у одного стоптанная, а у второго почти новая, только явно не по ноге, потому что чрезмерно растянулась на костяшках. Наверняка с кого-то снял. А вот товарищ его, видимо, еще ждал своей очереди поживиться чужим добром. Марк невольно перевел взгляд на собственные сапоги, прикидывая, могут ли они приглянуться разбойникам, потом сдвинул шляпу на затылок и равнодушно посмотрел на парней, подошедших к его столу.

Занятные рожи, ничего не скажешь. Самые что ни на есть разбойничьи! Кожа рябая, бугристая от многочисленных шрамов, носы ломаные, глаза так и шныряют туда-сюда, то ли ища угрозу, то ли сея. Одежка разномастная, вся с разных плеч, ни разу не латананя. Да и зачем латать, если можно выйти на дорогу да остановить первого же путника в приглянувшемся кафтане? А не захочет делиться своим имуществом — из ножен будут извлечены длиннющие кинжалы, перед которыми отступают все доводы разума, кроме одного: «Спасайся, кто может!» Не было бы нужды, охотник по доброй воле никогда бы не подошел близко к таким людям. От греха, что называется, подальше держался бы, и не потому, что боязно, а потому, что грязно. Но рассудок рассудком, а служба службой.

— Ты, что ли, искал попутчиков? — спросил тот из разбойников, на котором были новые сапоги.

— Я, — кивнул Марк, щуря глаза, заново привыкающие к солнечному свету.

— Мы сойдем?

— Если сойдемся. — Охотник с многозначительным видом встряхнул кошелек.

Лежавшее в кожаном мешочке серебро заманчиво звякнуло, и взгляды разбойников одинаково жадно блеснули.

— Сколько дашь?

— По три монеты на брата.

— Маловато будет.

— Так и дорога-то недалекая.

Пришлецы переглянулись. Три серебряные монеты вряд ли можно назвать большим кушем, но в таких делах вознаграждение иногда многократно перекрывается ценными трофеями.

— Куда собираешься?

— В старое поместье у оврага.

Бродяги обменялись встревоженными взглядами.

— Говорят, там место дурное, — сказал тот, что был в сапогах поплоше.

— Слышал, — кивнул охотник.

— Так может, добавишь?

Марк сделал вид, будто раздумывает:

— Самое большее — еще по монете на нос. Да, еще все, что найдете, ваше будет. Мне нужна всего одна вещица.

— Какая? — поспешил выспросить главный переговорщик.

— Колечко. Бронзовое. Ценности невеликой.

Взгляды разбойников ясно говорили: «Врешь ты все, мужичок, про ценность этой штуковины. Не шел бы в дурное место, если бы не надеялся заполучить сокровище».

Марк еле сдержал брезгливую улыбку. Кольцо и впрямь было не слишком драгоценное. По крайней мере, покупателя бы на него не нашлось, потому что ведьминские побрякушки строжайшим указом запрещены и в свободном хождении отсутствуют.

— Значит, все, что найдем, наше? — еще раз спросил разбойник.

— Да. Мне тамошние богатства ни к чему.

Переговаривающиеся стороны конечно же не поверили друг другу, но сделка была слишком хороша, чтобы от нее отказываться. Душегуб в новых сапогах протянул нанимателю мозолистую ладонь:

— Тогда по рукам!

— По рукам, — кивнул Марк, поднимаясь с лавки.

Кошелек снова зазвенел, волнуя кровь разбойникам, но на сей счет охотник был вполне спокоен, поскольку заранее озаботился обеспечением своего тыла.

— Эй, хозяин!

На ленивый зов из тени трактира вышел коренастый пожилой мужчина, на ходу вытиравший ладони о передник. Коротко стриженные пегие волосы и все еще упругие мышцы обнаженного торса выдавали в трактирщике бывшего воина и словно заявляли всем любопытствующим: при случае спуску не даст.

— Мы с этими господами заключили сделку. Каждому из них полагается четыре монеты по завершении дела. Вот кошель, в котором достаточно денег для оплаты. Оставляю его тебе на хранение. И если сам не вернусь, заплатишь вместо меня, а остатки возьмешь себе. За услугу.

Трактирщик понимающе кивнул. В Аартене Пегого Жанно все знали как человека честного, потому нередко обращались с подобными просьбами. Особенно в щекотливых обстоятельствах.

Разбойники, увидев, что добраться до кошеля будет непросто, немного приуныли. Впрочем, они еще могли прикончить нанимателя сразу по выходе из города и кинуть тело в ближайшем леске на поживу волкам, а потом вернуться за вознаграждением, но такого исхода охотник не опасался, потому что душегубов куда больше интересовала его непонятная цель, нежели серебро.

— Так отправляемся? — нетерпеливо спросил переговорщик, а его товарищ, судя по всему немой, выразительно посмотрел на Марка, стараясь без слов задать тот же вопрос.

— Сейчас. Еще одну надобность улажу, и двинемся.

Охотник окинул взглядом столы, приметил за одним из них одиноко скучающую худосочную девицу в застиранно-синем плаще послушницы поверх рубашки и мальчишеских штанов, подошел и без поклонов и представлений спросил:

— Нужны монеты?

У девицы жадно загорелись глаза: послушницам всегда были нужны деньги. Нельзя сказать, чтобы в монастыре будущих монахинь держали впроголодь, но и не тратили слишком много средств, ведь не каждая из них могла впоследствии принять сан и служить церкви своей верой. Да не каждая и хотела. Зато получив плащ послушницы, можно было не сильно опасаться дурных людей, потому что исцеление требуется всегда и всем, хоть добряку, хоть злодею. Да и действовало на всех одинаково.

— Пойдешь с нами — получишь три серебряка.

— А этим двоим почему больше пообещал? — хитро прищурила карие глаза девица.

— Потому что, если они хорошо свое дело сделают, тебе вовсе ни о чем заботиться не придется.

Пусть послушнице явно не хотелось признавать правоту охотника, она скривилась, но кивнула, тряхнув плохо вымытыми темными волосами:

— Считай, сговорились.

Марк повернулся к трактирщику и, указывая на девицу, сказал:

— И ей заплатишь. Три монеты.

— Не извольте беспокоиться, — пробасил Жанно и, справедливо полагая, что больше нет нужды стоять на жарком солнце, ушел в кухню.

— Вот теперь можно отправляться, — решил охотник.

Послушница поднялась с лавки, забирая прислоненный к столу посох, навершие которого было обернуто тканью, и бодро последовала за нанимателем. Разбойники чуть поотстали, видимо собираясь договориться о том, как будут действовать на месте, но это Марка больше радовало, нежели печалило. Хотя и девица оказалась не лучшей собеседницей, чтобы скоротать путь.

— Здешняя?

— Не-а, — протянула послушница.

— Тут ведь поблизости нет монастырей, насколько я знаю.

— Нету.

— Далеко же тебя от вотчины занесло.

— Ага.

Разговор никак не мог склеиться, и Марк легко догадывался, почему. Послушницу эту, скорее всего, либо выгнали, либо сама сбежала: посох от любопытных глаз прячет, плащ застирала так, чтобы издалека уж точно никто не опознал его цвет, а вышитые кресты потерла до неразборчивости. Сметливый взгляд, разумеется, поймет, кто перед ним, а всем остальным не надо знать, что за девица странствует из города в город.

— Исцелять-то умеешь?

— Сомневаешься? — сузила глаза послушница.

— Да с чего бы? — делано изумился Марк. — Так спрашиваю. Из любопытства.

Вместо ответа девица принялась на ходу разматывать полотно, под которым скрывалось навершие послушнического посоха, а когда витое дерево сверкнуло на солнце лоснящимся боком, взмахнула орудием своего труда, словно чуть целясь в сторону охотника.

В разгар дня при ярком солнечном свете трудно было заметить россыпь искр, метнувшихся от посоха к человеку, но услаждение взоров и не было главной ее целью: усталость сняло как рукой, да к тому же затянулась царапина, полученная Марком накануне по собственной неосторожности.

— Умеешь, — признал охотник.

— А то! — надменно подняла подбородок девица.

— А чего при монастыре не сиделось? Могла же в монахини выбиться, как я погляжу. Силенок-то много.

— Нужен мне этот монастырь! — фыркнула бывшая послушница. — Молитвы с утра до ночи и с ночи до утра да вечное ожидание.

Марк подумал, что его как раз подобное времяпровождение устроило бы лучше всякого другого, а вместо того приходится бродить по закоулкам Империи в обществе незнамо кого.

— Зато почет. И покой.

— Почет еще заслужить надо, — разумно возразила девица. — А покой… Много будет покоя, когда в бой кинут, не спросив?

Поместье, куда держали путь охотник за ведьмами и трое искателей наживы, располагалось в трех с половиной милях от Аартена, и вела в него все еще проезжая, хотя и бурно зарастающая в последние месяцы дорога. Что случилось с прежними хозяевами, Марк не знал, да не очень-то и желал знать. Может, в последней баронской стычке оказались камнем преткновения, может, попались на глаза разбойничьей шайке. И какая кому разница?

Главное, что большой дом давным-давно оказался необитаемым. В дворовых пристройках еще какое-то время жили бывшие прислужники и всякая прохожая шваль, но потом и их словно ветром повыдуло, потому что поместье подгребла под себя ведьма. И, похоже, довольно сильная, вот почему охотник рискнул потратиться на лекаря. Конечно, в его личном снаряжении имелись все необходимые целебные порошки и зелья, но они стоили куда дороже, чем услуги бродяжки. Да и не хотелось лишний раз тратить запасы, пополнение которых происходило не так часто, как хотелось бы.

Инквизиторам доставалось куда больше всяческих чудодейственных средств, но поговаривали, что причиной тому изобилию томящиеся в застенках те же самые ведьмы и алхимики, вынужденные для продления своей жизни сохранять чужие. Разумеется, зелья, приготовленные в монастырях, действовали лучше, но количество иной раз оказывалось значимее, чем качество. Сейчас у Марка было с собой всего три склянки, и пользоваться ими он рассчитывал только в самом крайнем случае.

В том случае, к примеру, если наемники повернут оружие против нанимателя, а такое развитие событий случалось почти всегда, и в этом охотник не однажды убедился на собственном опыте, потому что сопровождение из обученных воинов церковь своим верным слугам давала редко. Можно сказать, никогда. Вот и приходилось рисковать, покупая услуги разбойников да прочего бродячего люда. Хорошо хоть, есть кого нанимать. А ведь действуй та же инквизиция усердно и старательно, не нашлось бы сейчас для ее посланника ни одного помощника… С главной задачей Марк рассчитывал справиться самостоятельно, только какая уважающая себя ведьма станет вершить свои темные дела без должной защиты?

Двор поместья оказался заросшим куда больше, чем дорога, но через него к дому пробиралась хорошо протоптанная тропинка, стало быть, услугами местной обитательницы пользовались, и весьма охотно. В ивняке и кустах, заполонивших придомовое пространство, трудно было что-то разглядеть, кроме мозаики теней, но опасности не чувствовал ни охотник, ни разбойники, пока еще расслабленно держащие ладони на поясах. Правда, оба на всякий случай откинули в сторону полы плаща, выставляя на всеобщее обозрение ножны с длинными кинжалами.

Марк не торопился показывать спутникам свой арсенал, но тоже ослабил завязки плаща, чтобы в любой момент успеть скинуть сковывающее движения полотно. Итак, во дворе делать нечего, разве что по пристройкам пошастать, но на это будет много времени потом. А пока надо осмотреться и заходить в дом. Чего зря время тянуть? Так недолго и до ночи дела не закончить.

Окна понизу были закрыты ставнями, а поверху — забиты досками, но неплотно, и сквозь многочисленные щели внутрь проникало достаточно дневного света, чтобы вполне ясно видеть разграбленное убранство парадной залы некогда богатого дома. Гобеленов на стенах давно уже не было, но об их наличии в прошлом говорили более светлые пятна на потемневшей от времени беленой поверхности. Лавки то ли пошли на дрова, то ли рассыпались в труху, толстым, почти по щиколотку, слоем покрывавшую пол. На нем были видны многочисленные следы со сглаженными краями, что не позволяло разобрать точно, кто же здесь проходил. Но кто-то проходил совсем недавно, в этом можно было не сомневаться.

Пахло пылью и гнилью, но не только ими. Марк принюхался, пытаясь разобраться, что еще намешано в запахах одичалости и запустения, и все же распознал вонь псины слишком поздно. Уже после того, как из закутков залы, заполненных густыми тенями, выступили три волка. Двое крайних были черногривыми — матерое зверье, которого так много водится в окрестных лесах, и они мало волновали охотника за ведьмами.

А вот их вожак внушал не то чтобы ужас, но вполне обоснованные опасения. Более крупный, рослый, со светлой шерстью, напоминающей седину, причем человеческую, он смотрел на незваных гостей поместья не привычными желтыми, а алыми глазами, и по сильным лапам вился чуть светящийся узор шрамов, хранивший в себе строки ведьминского заклинания.

— Зачарованный! — хрипло выдохнул тот разбойник, которому, в отличие от товарища, посчастливилось пока еще сохранить язык.

— И что с того? — спросил Марк, готовый ко всему, даже к скоропостижному отступлению помощников.

Но опасение остаться в одиночку против трех зверей оказалось напрасным.

— Знали бы раньше — еще бы по монете стребовали, — осклабился душегуб, вытаскивая кинжалы из ножен.

Девица, остающаяся за спинами мужчин, не произнесла ни слова. Охотник краем глаза посмотрел на нее и остался недоволен увиденным: похоже, бывшая послушница, несмотря на всю свою браваду, не имела ни капли боевого опыта, потому что стояла как вкопанная на пороге залы, вцепившись обеими руками в посох. Впрочем, на узком лице ее сохранялось заученное при совершении многочисленных молебнов выражение спокойного безразличия, и только по карим глазам можно было понять, что толковой помощи ждать от этой «воительницы» не следует.

Что ж, пусть сыграет хотя бы такую роль, какую сможет, тем более что волк-вожак потянул носом воздух и, учуяв запах женщины, оскалил клыки. На нее ведь бросится — как пить дать. Понимает, чем грозит присутствие послушницы, пусть и до оцепенения испуганной. Ведьма натаскала, небось? Наверняка. Выпестовала себе защитничка, тварь нечистая…

Зачарованный волк и правда бросился в сторону послушницы, тогда как его дикие братья рванулись к разбойникам. Марк, находившийся на линии главной атаки, не стал принимать удар на себя, отступив на шаг и позволив стремительному, как пущенная эльфом стрела, седому убийце проскочить мимо. Туда, где находилась беззащитная добыча.

Девица закричала, но сразу же захлебнулась собственной кровью, хлынувшей из прокушенного горла, а волк, хорошо обученный своей наставницей, не запуская зубы в призывно пахнущую плоть, без промедления развернулся к новой жертве. Которая, впрочем, обещала стать отнюдь не такой легкой, как первая.

Несколько мгновений, пролетевших, пока зверь занимался послушницей, были нужны Марку куда больше, чем ее целительная сила: их как раз хватило, чтобы освободить от плаща тело, а от ножен — оружие. Два меча. На каждом — два лезвия по обе стороны рукояти, которая могла лишить пальцев любого, кто не знал секрета механизма. Щелчок скрытой пружины, и лезвий стало вдвое больше: «крест Всевышнего» был готов к встрече с врагом.

Волк вряд ли понимал, чем ему грозит странное оружие, иначе поостерегся бы нападать, а то и вообще сбежал бы с поля боя, но чары ведьмы требовали защищать хозяйку до последнего вздоха, и седой зверь повторил атаку, в первый раз оказавшуюся успешной.

Два росчерка молнии слились в один, и противники, на мгновение оказавшиеся вплотную друг к другу, снова разошлись в стороны. Вернее, волк отпрыгнул, словно не ощущая глубоких порезов, из которых тут же начала сочиться кровь, а Марк остался стоять на месте.

Новый бросок, чуть более удачный, и уже Охотнику пришлось несладко: волчьи когти вспороли куртку и кожу под ней на плече человека. Хотя при этом и одна из лап зверя оказалась рассечена до кости.

Еще бросок. И еще. Разбойники, также не без потерь расправившиеся с обычными волками, смотрели на поединок во все глаза, впрочем не спеша помогать какой-либо из сторон. А Марк чувствовал, что больше ударов пропускать нельзя, потому что правая рука начинает неметь. Но чтобы победить, очень часто нужно рисковать, и Охотник, сделав вид, будто устал, чуть опустил клинки. Волк, осознав только то, что острозубая стальная преграда стала ниже, прыгнул, и в то же мгновение человек, который теперь-то уж точно должен был упасть под ударами могучих лап, действительно упал. На одно колено, оказавшись под брюхом зверя. Движение крест-накрест, совсем короткое, — и натянувшаяся от напряжения мышц седая шкура разошлась в стороны, выпуская наружу всю требуху. Волк пролетел еще несколько футов после встречи со сталью и рухнул на пол, подняв в воздух облако трухи, но все еще был жив, когда победитель подошел к поверженному врагу. Был жив и смотрел алыми, но теперь уже от выступившей крови глазами, пока крест лезвий не отсек седую голову. Только потом взгляд зверя потускнел. Мерцание шрамов на лапах жило чуть дольше, но и оно постепенно потухло, словно угольки костра, задутые ветром.

Марк нажал на рычажки потайных пружин, складывая «кресты», но убирать оружие в ножны не стал, а многозначительно посмотрел на разбойников. Те подумали и вдруг ловко начали пятиться к выходу из залы, решив, что с Охотником на ведьм им делить нечего. Впрочем, Марк был уверен, что они обыщут-таки все дворовые пристройки, дабы не возвращаться совсем уж с пустыми руками. А вот за договоренной платой не придут, что особенно приятно, ведь там, где молнией сверкнул «крест Всевышнего», в любой миг может тяжело ударить гром булавы инквизитора.

Зала опустела. Даже тела убитых зверей и погибшей девицы быстро утонули в пыли, во время сражения повисшей было в воздухе, а теперь опустившейся на прежнее место, и теперь почти ничего уже не напоминало о случившемся. Марк еще раз осмотрелся, прислушался и, убедившись, что больше врагов вокруг нет, двинулся через залу в дальние комнаты, туда, где должна была прятаться ведьма.

Там она и нашлась.

Не старая еще, больше жилистая, нежели стройная, в богато вышитом платье, слишком неуместном посреди всеобщего запустения, с рыжими локонами, свободно и вызывающе рассыпанными по плечам. И очень спокойная. Она осталась спокойной, даже когда увидела «кресты» и поняла, кем является ее гость. Но, впрочем, последней попыткой уйти от преследователя не пренебрегла: что-то быстро прошептала и бросила вверх горсть порошка, который и не подумал падать на пол, а наоборот, начал расползаться по комнате щупальцами тумана.

Все это было уже хорошо знакомо Марку: ведьма пыталась навести морок, в котором могла проскочить мимо ослепшего на время Охотника и сбежать. Хотя все равно вернулась бы обратно, выждав день, месяц или год, потому что, раз набредя на место своего средоточия, ни одна нечисть не в силах от него удалиться, пока не вычерпает всю Силу до конца.

«Вразуми и наставь, Всевышний!»

Эти несколько слов не были молитвой или чем-то вроде заклинания, но они всегда помогали. Помогли и в этот раз: муть, висящую перед глазами, разорвало, и Марк нагнал ведьму у распахнутого окна, приставив к горлу лезвие «креста».

— Куда собралась, тварь?

Она промолчала, чуть насмешливо глядя в глаза своему убийце. В том, что Охотник прикончит ее, ведьма не сомневалась. Хотел бы поступить иначе — привел бы с собой отряд церковников.

— Какие непотребства творила здесь?

Женщина улыбнулась, обнажив острые зубы:

— А то сам не догадываешься, охотничек?

— Ворожила? А может, привораживала?

Улыбка ведьмы стала еще шире, становясь похожей на оскал:

— Всего помаленьку было.

— Горожанка по имени Алисия к тебе ходила?

— Всех и не упомнить, кто ходил.

Марк понял, что не добьется от ведьмы вразумительных ответов: та пыталась напоследок урвать еще несколько минут жизни или, если вдруг повезет, стать на какое-то время полезной Охотнику. Но Охотник не видел никакой пользы от несговорчивой ведьмы, кроме ее имущества, добраться до которого можно было только через…

Отточенное лезвие быстро чиркнуло по горлу, прорезая плоть чуть ли не до позвоночника. Женщина закатила мгновенно опустевшие глаза и осела на пол, сползая по стене. Марк наклонился над убитой ведьмой, взрезал шнуровку платья, отогнул край лифа.

А вот и оно. Простенькое. Бронзовое. Чуть потертое и слегка позеленевшее.

Жанно подвинул по столу кошелек, понятливо ухмыляясь.

— Не приходили молодцы? — поинтересовался Марк.

— Нет, и след простыл.

— Ну и славно. Вот тебе за труды. — Марк отсчитал трактирщику четыре монеты.

Тот с достоинством принял плату, зажал в кулаке и поднялся, все же осведомившись:

— Принести питья или еще чего-нибудь?

— Нет, не сейчас. Есть еще дела.

Вернее, дело было одно, и у него, в отличие от большинства других, имелось собственное имя.

Сведения о ведьме, обосновавшейся в окрестностях Аартена, принесла инквизиторам Алисия Эгор, замужняя молодая женщина, теперь ожидавшая вознаграждения в городской управе. Скромно сложенные на коленях руки, целомудренное платье, не открывающее свету и любопытным взглядам ни пяди тела больше, чем предписано церковными уложениями, гладко зачесанные волосы, опущенные долу глаза — все в Алисии должно было уверять, что она праведная горожанка и послушная дочь церкви. Но Марк, даже не напрягая особенно взора, видел обратное. Женщина, сидевшая на длинной лавке у стены, состояла из одних изъянов.

— Вам удалось… совершить намеченное? — встрепенулась Алисия, заметив приближавшегося к ней по коридору Охотника.

— Вполне.

— Значит, ведьма…

— Там, где ей и надлежит быть. В адском пекле.

Черты женщины явственно расслабились, и это тоже не укрылось от взгляда Марка.

— То поместье некогда было красивым, — задумчиво и словно бы ни к кому не обращаясь, пробормотал он, останавливаясь рядом с лавкой.

— Может, и было, да только сейчас не разглядишь, — поддакнула Алисия.

— Вы ходили туда? — Охотник склонился над женщиной.

— Я? Нет, ну что вы! Да зачем мне туда ходить?

— К примеру, за приворотным зельем. Или за зельем иного рода, скажем, способным подарить глубокий и долгий сон. Такой, от которого не просыпаются.

Алисия заметно побледнела.

— Да что вы такое говорите?! Я законопослушная горожанка, хоть кого спросите!

Этим Марк как раз и занимался все прошлое утро. Расспрашивал. И услышанное его не особенно удивило, зато многое прояснило сразу. Молодая красавица пошла под венец с богатым, но не настолько дряхлым стариком, чтобы он умер сразу же после первой брачной ночи. Муж оказался здоровее, чем думалось жене, а на горизонте уже появился новый завидный жених, к тому же заглядывавшийся на Алисию. Разумеется, старого потребовалось извести, а как еще это удобнее сделать, если не с помощью яда, приготовленного ведьмой? Никаких следов найти не были должны, но на счастье Марка лекарь, которого позвали к умирающему, сам некогда прислуживал инквизиции и умел распознавать ведьминские штучки. Только, разумеется, своим открытием делиться ни с кем не стал, пока не увидел на пороге багряный плащ охотника на ведьм.

— Вы ведь недавно похоронили мужа?

Женщина мгновенно залилась фальшивыми слезами — Мой любимый… Так внезапно… Какая это была потеря…

— Не стоит причитать, тварь. Сама же и убила. Сколько раз яд подливала? Или одного раза хватило?

Алисия вздрогнула, но продолжила гнуть свое:

— Да что вы!.. Да как же можно?!.

Обвинять и доказывать Марк не собирался. Все уже было готово, свидетельство лекаря подписано и заверено, а вышивка на платье убиенной ведьмы так сильно напоминала узоры, которыми была украшена одежда горожанки, что сомнений больше не возникало.

— Ты пойдешь со мной.

— Куда?

— Это тебе уже не обязательно знать. Потому что обратно возвращаться не придется.

Она закричала, когда охотник потащил ее по коридору к лестнице, ведущей в подвал, попыталась вырваться, но безуспешно. А когда вокруг тонкой шеи сомкнулся железный обруч ошейника, она поняла, что о свободе можно и вовсе забыть.

Рассветный туман быстро таял в солнечных лучах, но под кроной леса, куда тепло и свет добирались намного позже, чем на поля, все еще царствовала сырая прохлада, и Иоганн зябко поправил поднятый воротник куртки.

Из аббатства пришлось выйти затемно, благо тамошняя правительница показала потайной ход, позволяющий избежать встреч с послушницами и монахинями, но плотно позавтракать не удалось, и все, что имелось в распоряжении брата-инквизитора, это несколько полосок вяленого мяса, которые можно было лишь размачивать слюной, чтобы обмануть недовольный желудок. Впрочем, вынужденный, но добровольный отказ от сытной пищи — дело вполне богоугодное.

Отправляться на болота Иоганн не собирался: ему было достаточно убедиться, что охотник ушел туда вместе с ватагой работников, а потом подождать возвращения, и вот тогда уже проследить за подозрительно действующим братом по вере. Сначала инквизитору хотелось уделить равное внимание и сквайру, и его новому наемнику, но здравые рассуждения привели к неутешительному выводу, что гораздо опаснее интрига, родившаяся позади, за спиной, а не перед твоими глазами.

Иоганн поднял взгляд вверх, гадая, как быстро свет солнца доберется до его засидки, чтобы хоть немного согреть уже немолодые кости, и судорожно сжал пальцами рукоять своей булавы: из плотной паутины веток и листьев на него смотрел эльф. Вернее, можно было только догадываться, что смотрел, потому что лицо остроухого было закрыто резной маской, очертаниями напоминающей позолоченный дыханием осени кленовый лист.

— Что-то потеряли, господин ищейка? — спросил звонко шелестящий голос.

Свои шансы на победу Иоганн оценивал трезво и не слишком радужно. С одной стороны, хватило бы и удара булавы, чтобы размозжить тонкий череп эльфа, но с другой — подобраться к противнику поближе сейчас не представлялось возможным, а делать бросок было и вовсе глупо, потому что ветви деревьев отклонили бы летящее оружие в сторону от цели. Оставалось лишь вознести молитву Всевышнему и вступить в предложенную беседу:

— Пока ничего. И надеюсь, не потеряю.

Эльф кивнул, спускаясь чуть ниже, устраиваясь на одном из толстых сучьев и невзначай откидывая полу плаща, чтобы инквизитор мог видеть клыки длинных ножей на бедренной перевязи. То, что при остроухом не было лука, к сожалению, не обещало легкого сражения.

— Похвальная уверенность.

— Ты пришел, чтобы сказать мне об этом?

— И об этом тоже. — Эльф нагнул к себе ветку, и листья на той начали стремительно желтеть, наливаясь осенним золотом. — Но не только.

— Что же тебе понадобилось от человека?

— То, чем человек богат. Упорство. Упрямство. Отвага.

Иоганн усмехнулся и подумал, что изо всех этих качеств в нем не осталось почти ничего. И в самом деле, какие чувства сейчас вели инквизитора за собой? Обыкновенная зависть и желание обрести власть над теми, кому повезет меньше. На свой счет верный слуга церкви иллюзий не питал. Да, когда-то он был славным оруженосцем, восторженным послушником и добросовестным охотником на ведьм, но с тех пор, как впервые примерил алую сутану, утекло слишком много воды.

Утекло вместе с юношескими мечтами и привязанностями. Выживает сильнейший или хитрейший, но вовсе не достойнейший — подтверждение этой нехитрой истины Иоганн видел повсюду каждый божий день. Но что еще важнее, не видел божьего гнева. Конечно, существовали пророчества, что однажды Всевышнему надоест видеть скверну, в которой погрязли его дети, и Отец небесный разразится справедливыми карами, но…

Этот день был еще слишком далек, и хотя брат-инквизитор искренне считал, что каждое недоброе дело приближает час расплаты за прегрешения, в вечную жизнь он перестал верить в тот самый день, когда умер его наставник.

Вот кто был благостнейшим человеком. Ангелом на земле. И что заслужил в итоге? Мучительную смерть от чумы, которую подхватил, помогая больным. И пусть говорили, что страдания ведут к очищению души, Иоганн в тот самый день решил для себя: если ему суждено пройти через подобное очищение, то хотя бы будет от чего чиститься.

— А ты уверен, что обратился к тому человеку, который тебе нужен?

Эльф улыбнулся уголками губ:

— Вы, люди, вечно норовите проникнуть в душу друг друга, а свою собственную обходите стороной.

— Смотри, не ошибись.

— Остерегаешь?

— Предупреждаю.

— Тогда позволь тоже кое о чем предупредить тебя, господин ищейка. — Остроухий отпустил ветку, и та, распрямившись, осыпала брата-инквизитора золотым дождем осенних листьев.

— Тебе известно что-то важное?

— Немногим более, чем тебе. Но я вижу происходящее чуть иначе… У людей ведь есть такая игра, кажется, она носит название «Два короля»?

Иоганн кивнул. Он иногда забавлялся этим занятием, заключавшимся в перестановке фигур по треугольному полю. Игроки начинали сражение из двух расположенных напротив друг друга углов, но одновременно стремились переместить свои войска и в третий, туда, где их ждал престол императора. Игра требовала усидчивости и холодного расчета, и надо сказать, брат-инквизитор редко добивался в ней успехов, разве что со слабыми противниками.

— В ней есть разные фигуры, — продолжал эльф. — Рыцари, маги, паладины, оруженосцы… Но нет фигуры короля. Ответишь, почему?

— Потому что королем станет та фигура, что доберется до трона.

— Верно, — кивнул остроухий. — Но добирается она туда под руководством игрока, не так ли?

— К чему ты клонишь?

— Не торопись, дослушай до конца… Сам игрок, даже победив, остается за полем, возводя на престол любую из своих фигур. Любую, вот в чем вся прелесть. Но кроме того, даже последний сквайр может сыграть решающую роль в сражении, если окажется в нужное время и в нужном месте.

— Хочешь сказать, что человек по имени Конрад должен сделать свой ход? — нахмурился Иоганн.

— И он. И ты. Каждая из фигур, уже расставленных на доске.

— А кто же игроки?

Вместо ответа эльф указал куда-то в сплетение древесных крон.

— Боги? — переспросил инквизитор.

— Они всегда остаются за полем. Но в случае нашей игры игроки иногда находятся слишком далеко от своих фигур… Так далеко, что фигуры получают возможность действовать самостоятельно. И вот тогда самая последняя из них способна оказаться на троне, если не упустит свой шанс.

— Ты тоже одна из фигур?

— Скорее, «овраг», — уклончиво ответил эльф.

«Оврагами» на игровом поле назывались места, в которых фигуры приобретали или теряли какие-то важные качества и свойства. Теряли на время, а не навсегда, но порой и упущенной минуты хватало, чтобы одна из сторон потерпела поражение.

— Значит, сейчас ты нарочно задерживаешь меня беседой?

— Думай как знаешь, — разрешил остроухий. — Только не забывай то, о чем я сказал. Игроки слишком далеко, и фигурам придется самим выверять свои ходы.

Он легко поднялся на ноги и скользнул в глубину сплетенных ветвей, не пошевелив ни одного листочка, а Иоганн подумал, что сейчас недурно было бы выругаться.

Туманные эльфийские речи не принесли с собой ничего определенного, кроме тревоги. Инквизитор чувствовал, что остроухий мудрец и хотел бы сказать больше, но то ли в силу своего коварства, то ли подчиняясь какому-то строгому правилу, исполнение которого проверяют отнюдь не смертные существа, вынужден был умолчать об именах.

Хотя имена Иоганну были известны и так. Проклятущие остроухие всегда чуют пришествие бед, вот в чем состояло предупреждение. И если верить эльфу, вечно хмурый сквайр должен будет внести свою лепту в грядущие события. Теперь главное — вовремя определить, на какой из сторон он выступает или способен выступить. И кому поможет взойти на игровой трон.

Марк понимал, что спешить нельзя, однако нетерпение оказалось сильнее всех доводов разума, и едва работники благополучно вернулись в поместье, охотник тут же выскользнул за ограду, торопясь пробраться к хижине ведьмы, пока солнце еще высоко.

Дорогу ему рассказали охотно, потому что старуха почиталась в здешних краях первой помощницей во всякого рода хозяйственных трудностях, только разве что повитухой уже не желала быть, ссылаясь на дряхлые годы. Но в своем травяном огороде работала шустро и споро, на зависть многим молодухам, и распрямила спину в ответ на приветствие гостя так легко, что Марк даже на мгновение решил, что ошибся, и эта ведьма не могла присутствовать при развоплощении Эрхог. Впрочем, взгляд прозрачных глаз, бездонный и бесконечно древний, легко разрушил все возникшие было сомнения.

— Доброго вечера, бабушка!

— И тебе, сынок. Ищешь что или просто так, проведать зашел?

— Ищу, — сразу признался охотник.

— Так-так… — Старуха вытерла испачканные травяным соком и землей ладони, походя к незваному гостю поближе. — Что же тебе надобно в наших глухих местах? — Сколько тебе лет, бабушка?

— А сколько есть, все мои, — улыбнулась во весь беззубый рот ведьма. — Зачем спрашиваешь?

— Мне сказали, что вы помните дальнее прошлое.

— Кто ж мог такое сказать? — сощурила глаза старуха.

— Ночной ветер нашептал.

— Ах, проказник… — Ведьма явно насторожилась, но ответила: — Помню. А тебе в прошлом-то что надобно?

— Когда-то этими землями правила одна темная колдунья.

— Правила. И уже темнее ее точно на свете не было!

— За свои злодеяния она была казнена.

— Истинно так, — утвердительно качнулась седая голова.

— Ее развоплотили.

— Много знаешь, сынок. Говорливый ветерок тебе попался, ох говорливый!

— Ты ведь видела, как все происходило? Видела?

Старуха криво усмехнулась:

— Тебе отвечу. Потому что ты первый об этом спросил. Первый за сотню лет с лишком… Да, видела. Стояла от нее вот так близко, как ты сейчас стоишь. И повторяла слова заклинания, что растворяли в небытии ее нечистую плоть.

Марк затаил дыхание. Вот она, победа, совсем рядом!

— И ты помнишь эти слова?

— Есть минуты и часы, которые никакими силами не стереть из памяти, сынок, — сказала ведьма и пошла обратно в огород.

— Ты сможешь их обратить?

— Дурное это знание, ох и дурное… Негоже его кому-то кроме меня заполучить.

— Какой платы ты хочешь? Мне нужен этот обряд!

Старуха наклонилась над грядками и исподлобья взглянула на Марка:

— Не будет тебе ничего, охотничек. Да вижу я, вижу твою печатку, не таись! Нелюдское дело ты затеял, и не будет тебе в нем помощи от людей.

— Я могу убить тебя.

— Так убей. Мне жить недолго осталось. А больше тебе пригрозить и нечем. Уходи, сынок. Уходи и забудь, что замыслил. Не приведет эта дорога тебя никуда.

Марк стиснул зубы. Глупо было ожидать, что ведьма согласится, но шанс все же существовал, хоть и оказался истрачен напрасно. Теперь можно было надеяться только на то, что старуха под пытками расскажет свои тайны. Впрочем, даже если она не умрет раньше, чем развяжется ее язык, будет ли прок от полученных знаний, если на всю округу колдовским Даром обладала лишь одна нечестивица, и сыскать другую колдунью, способную провести обряд, попросту негде?

Охотник отступил назад, к зарослям плюща на краю двора.

Вроде все кости удачно легли, а выигрыш все равно не идет в руку. Словно провидение ждет от него еще какого-то шага, чтобы, наконец, расстелиться-таки гладким ковром под ноги страждущего. Но куда он должен шагнуть? Что должен сделать?

— Отказали тебе, человек? — прошуршали листья плюща за спиной, и Марк обернулся, держа ладони на рукоятях мечей.

— Кто здесь?

— Та, что может тебе помочь. Но и ты сначала должен помочь мне…

Охотник всмотрелся в темно-зеленую глубину и едва подавил в себе желание отпрянуть. Из плотных объятий плюща на него смотрел мертвец. Смотрел мутными бельмами и, скорее всего, ничего не видел, но как там рассказывала ведьма? Глаза мертвякам ни к чему. Нюха хватает.

— Что ты можешь для меня сделать? Ты всего лишь оживший труп.

— Я могу привести тебя… к месту сосредоточения сил…

— И что мне сдалось в этом месте? Одних сил мало.

— Я могу выпить любую жизнь, а вместе с ней и все, что было в этой жизни… — прошептали черно-зеленые губы, сочащиеся ядом.

Выпить жизнь и обрести чужую память… Вот так удача! Но что потом? Кто поверит, что мертвец, заполучив в свои руки колдовской Дар, не обратит его против спасителя?

— Я не причиню тебе вреда, — словно уловив мысли Марка, сказал пленник плюща. — Ты хочешь воплотить Эрхог, и я хочу того же…

— Зачем?

— Чтобы закончить перерождение. У меня почти нет сил, и если ты промедлишь…

Непереродившийся мертвяк? Должно быть, его поднимал неумелый некромант. Но если так, охотнику и впрямь нечего опасаться: с недоделанным прислужником Мортис можно справиться в два счета, ну а Дар не станет помехой тому, кто привык сражаться с ведьмами.

— Ну, смотри. Ты обещала!

Марк взмахнул выпорхнувшими из ножен мечами, и обрывки плюща полетели в стороны, освобождая заточенного мертвяка. Но чем слабее становились путы и чем больше освещало полусгнившую плоть солнце, тем шире раскрывались от удивления глаза охотника, постепенно узнававшего выступающие, словно из тумана прошлого, черты.

Это не могла быть она, но это была… Она. Сестра. Марика. Погибшая вместе с родителями, потому что непослушный сын оказался еще и трусом и, вместо того чтобы предупредить свою семью и односельчан об опасности, бросился наутек, стремясь спасти только собственную шкуру…

Что-то кричала из-за его спины ведьма, наверное, сыпала проклятиями или взывала к разуму, но охотник не мог разобрать ни слова, потому что вновь провалился в ночь. В беспросветную бездну страха и раскаяния. На минуту. На целую вечность. А когда выбрался обратно, тьма так и осталась висеть плащом на широких плечах.

Марра отняла свои ядовитые губы от иссохшего рта ведьмы и довольно облизнулась. Не нужно было старухе бахвалиться своей силой, ой не нужно было! И кто одержал верх в соперничестве? То-то! А ведь позволь она пришелице уйти восвояси, жила бы та и здравствовала до сих пор.

Закатное солнце с трудом уже пробивалось сквозь густой лесной полог, проливая на стволы сосен кровавые отсветы, словно предвещавшие скорое пришествие бед, и Марра, лежавшая на остывающем теле убитой ведьмы, нежилась в лучах заходящего светила и тепле, перетекающем из одной плоти в другую. Перетекающей медленно, неохотно, но обреченно. В старухе оставалось немного жизни, и того, что выпито, хватит ненадолго. Всего лишь до следующего утра. А потом снова вернется голод, который все прошедшие дни ледяным огнем неустанно сжигал Марру.

Живому человеку можно избавиться от боли хотя бы на время, провалившись в благостное беспамятство, но нежити не было дозволено ничего подобного. Каждую минуту своего существования она чувствовала, что происходит внутри и снаружи разлагающегося тела. Каждую минуту посылала проклятия и мольбы всем богам, чьи имена еще помнила.

Который же из них ответил, присылая на помощь человека, чьи руки призывно пахли кровью?

Марра вздохнула и поднялась на ноги, хотя с большим наслаждением пролежала бы еще час, два, три — пока труп старухи совсем не перестал бы источать тепло. Впереди ждет холодная ночь, переживать которую вновь придется на одной только воле… Но теперь есть ради чего ломать саму себя. Спаситель все так же стоял рядом, не произнося ни единого слова, да смотрел на нежить во все глаза так, будто увидел призрак. И Марра мысленно улыбнулась этому сравнению, потому что полагала себя куда более опасной, нежели бесплотные духи.

— Благодарю тебя, человек, — прошептала она, все же отступая на шаг назад, потому что горячая кровь, бившаяся в жилах решительного мужчины, своим ароматом сводила с ума. Или с того, что еще оставалось в постепенно оголяющемся черепе.

Спаситель вздрогнул, но скорее не оттого, что расслышал обращенные к нему слова, а от движения нежити, и провел тыльной стороной ладони по бровям, смахивая скатившуюся со лба испарину.

— Ты… Все получилось?

— Рано об этом говорить, — усмехнулась Марра, но, увидев охватившее человека замешательство, успокоила: — К утру будет ясно. Я выпила ее жизнь до последней капельки, но пока не пропитаюсь ею, ничего не смогу понять.

Спаситель кивнул, хотя нежить ожидала, что он окажется более нетерпеливым и потребует-таки доказательств. Ведь с ведьмой он не собирался церемониться, так почему же медлит теперь?

— Но утром ты все вспомнишь?

Марра утвердительно кивнула. Человек расслабил напряженные плечи:

— Хорошо, тогда завтра…

— Подожди, — подняла она костлявую ладонь. — Мне нужна будет пища.

— Разве того, что ты получила сейчас, недостаточно? Нежить с сожалением посмотрела на опустошенное тело, а потом перевела невидящий, но горящий болью взгляд на спасителя:

— Недостаточно? Ты не знаешь, что такое голод… Настоящий голод… С той самой минуты, когда я умерла в первый раз, он стал моим вечным спутником. Не знаю, сколько минуло лет, но свое время с тех пор я считаю по всплескам боли и насчитала их уже не меньше тысячи…

Человек побледнел, и даже розовые лучи закатного солнца не смогли добавить краски его лицу.

Марра не думала никого пугать своими рассказами, но, заметив, какое впечатление произвела, решила, что не будет лишним добавить подробностей:

— Он похож на огонь, и огнем он разъедает мое тело. Он похож на лед, и льдом он стягивает расползающиеся куски плоти, не давая им распасться прахом раньше назначенного срока…

Спаситель проглотил подступивший к горлу комок:

— Тебе… больно?

— Каждый миг. Но пока я сыта, боль становится меньше… Немногим меньше, настолько, чтобы я, к примеру, могла говорить с тобой…

— И сколько… сколько пищи тебе будет нужно?

Марра задумалась. Человек был готов услужить, это нежить почувствовала чем-то вроде сердца, все еще сморщенным комком болтающегося посреди костяной клетки ребер. Но насколько велика его готовность? Кто знает, вдруг невинная просьба покажется ему чрезмерной, и тогда все придется начинать сначала?

— Одно тело. Одно здоровое и сильное тело.

— Оно у тебя будет, — заверил спаситель.

— А у тебя будет то, чего ты хочешь, — туманно пообещала Марра, в сознании которой постепенно начинала пробуждаться чужая память.

Вечерние сумерки — лучшее время для неспешных раздумий, когда ночь еще не вступила в свои права, требуя отхождения ко сну от всего живого и здравствующего, а солнце еще проливает рассеянный свет на дорожную пыль, в которой отпечатываются тяжелые шаги человека, обремененного неожиданными открытиями.

Иоганн покинул лесные заросли возле хижины ведьмы, когда вокруг не осталось ни единой живой или мертвой души. Он мог вмешаться в происходящее, но старуха так и так должна была умереть, а открывшееся его глазам зрелище стоило даже больше, чем смерть жалкой нечестивицы. Охотник на ведьм, вступивший в сговор с нежитью, — как такое возможно? Поступок Марка брат-инквизитор долго рассматривал со всех возможных сторон и в конце концов заключил, что тот действовал сим странным образом только по крайней надобности. А если вспомнить, что его поручителем был епископ Андерер…

Иоганн вынужден был сбавить шаг, чтобы восстановить сбившееся от волнения дыхание. Вот именно тот случай, которого он так долго ждал! Один из иерархов церкви, падший до общения с прислужниками Мортис! Ну, пусть и не собственно-лично, а также через своего слугу, но и этого более чем достаточно, чтобы разжечь на широком дворе резиденции большой костер. Или выгоднее припереть епископа к стене и потребовать покровительства? Брату-инквизитору было над чем задуматься, но отчаянно не хватало знаний. Зачем Андереру понадобилось воскрешение какой-то древней колдуньи? Что в ней проку? Эх, если бы удалось найти хоть какие-то свидетельства из глубины времен!

Когда Иоганн добрался до аббатства, тамошние обитательницы уже отошли ко сну, впрочем, это не помешало инквизитору воспользоваться потайным ходом и без свидетелей добраться до покоев аббатисы. Та еще не спала, коленопреклоненно вознося вечернюю молитву, и появление мужчины заметила не сразу, а когда поняла, что кроме нее в комнате есть посторонние, испуганно замерла.

— Ну что же вы, сестра… Не нужно так дрожать, ведь это всего лишь я. Или кто-то еще способен воспользоваться сим ходом?

— Никто, — хрипло выдохнула Ирен. — Но и вам следовало бы меньше ходить по ночам.

— Увы, Всевышний требует от нас исполнения своей воли и денно и нощно, — с притворной покорностью склонил голову Иоганн, проходя мимо маленького алтаря прямо к столу, на котором еще виднелись остатки ужина.

— Вас не было весь день, — заметила аббатиса, поднимаясь с колен и поправляя складки мантии.

— Вы наблюдательны, — улыбнулся брат-инквизитор, наливая в бокал темное вино. — А насколько хороша ваша память?

— Пока не было повода жаловаться.

— Что ж… Вы упоминали о печальном прошлом Амменира. Но что вы на самом деле знаете о нем?

Ирен накинула на плечи шерстяную шаль и подошла к окну, за которым уже безраздельно властвовала ночь.

— Не более того, что и все вокруг.

— Вот как? Жаль, очень жаль.

— Что вам нужно, брат?

— Немногое. Всего лишь знания.

Иоганн опрокинул в рот содержимое бокала и поставил опустевший хрусталь на стол. Массивный дубовый стол с потрескавшимся лаком. Стол, чьи ножки были украшены вырезанными гербами отнюдь не нынешнего правителя.

— Сколько лет этому аббатству, сестра?

— Более века.

— А точнее?

— Оно было построено во времена правления императора Демосфена.

Это имя Иоганн уже слышал в рассказе сквайра. Вместе с другим, гораздо более интересным ему именем.

— Значит, первая из аббатис была современницей тех памятных событий в Амменире?

Ирен рассеянно кивнула:

— Вполне возможно… Сестра Маргерита получила аббатство в дар от императора за некую важную услугу. Правда, никто не знает, какую. Это было слишком давно.

Что-что, а давность лет не была преградой для брата-инквизитора:

— Первая аббатиса похоронена здесь?

— Да. В подвальном склепе.

— Проводите меня туда.

Аббатиса от изумления едва не потеряла дар речи:

— Вы… Вы хотите потревожить ее покой? Зачем?

— Не мешайте мне, и я не стану мешать вам, сестра, — без тени улыбки сказал Иоганн, и женщина побледнела, то ли осознав, то ли придумав всю глубину прозвучавшей угрозы.

— Как пожелаете… — Она открыла шкафчик под алтарем, доставая связку длинных тяжелых ключей. — Пойдемте.

Погруженное в сон аббатство тихим эхом откликалось на нетерпеливые шаги инквизитора и вздохи Ирен, покорно спускающейся по ступеням винтовой лестницы в глубину скалы, на которой были возведены священные стены. С каждым футом воздух становился все прохладнее, и как ни странно, свежее, словно толщу камня пронизывали многочисленные трещины, позволяющие ветрам продувать подвалы аббатства насквозь.

Этот же ветер все время норовил задуть огонек толстой свечи, и приходилось прикрывать пламя рукой, от чего кожа ладони несколько раз пострадала, и теперь Иоганн ждал появления рубца от ожога. Не слишком сильного, но все же нежеланного. Надо было вручить источник света аббатисе, но та, еле живая от страха и благоговения, и себя-то несла по ступеням с трудом, а свечу уж точно уронила бы, погрузив лестницу в кромешную темноту. Впрочем, брат-инквизитор не сомневался, что сможет найти дорогу обратно и впотьмах.

Наконец лестница уперлась в анфиладу ажурных кованых дверей, и аббатиса взялась за ключи. Ровно семь замков было открыто и семь отчаянно скрипящих кованых створок отворено, прежде чем ночные посетители достигли склепа, в котором воздух стоял плотной стеной, а на полу и всем убранстве лежал тонкий слой праха разрушающегося с течением времени каменного свода.

— Вот ее могила, — сказала аббатиса, оставшаяся на пороге.

— Я побуду здесь.

— Как пожелаете. — Она повернулась, собираясь уходить, и Иоганн, убедившись, что связка ключей осталась висеть на последней двери, спросил:

— Вы пройдете обратно без света?

— Мне некуда торопиться, брат, а руки — ничуть не худшие помощники, чем глаза, — ответила Ирен, возвращаясь к ступеням.

Когда ее шаги затихли вдали, брат-инквизитор водрузил свечу в стенной подсвечник и взглянул на последнее пристанище первой тарнской аббатисы.

Стены высеченной в скале комнаты не были украшены ни единой росписью или резьбой, даже скамьи, расставленные по углам, видимо, для тех, кто пожелал бы вознести мольбу упокоившейся наместнице божьей на земле, были словно сложены из каменных глыб, а не сотворены рукой человека. Одно лишь надгробие в центре говорило о том, что аббатису хоронили с большими почестями.

Брат-инквизитор подошел ближе и смахнул рукавом пыль с резного каменного лика и молитвенно сложенных ладоней. Сестра Маргерита явно была не самой красивой женщиной в мире. Широкое скуластое лицо, чуть вздернутый нос, пухлые губы — все говорило о том, что либо она умерла еще молодой, либо резчик, ваявший надгробие, запомнил ее именно таковой. И пальцы рук указывали на то, что аббатиса не гнушалась простых земных трудов. Значит, и вправду высокий сан был ей пожалован за заслуги. Но за какие?

Иоганн не слишком любил разговаривать с отлетевшими душами, хотя, в отличие от многих других своих собратьев, умел это делать. Собственно, сие качество наряду с прочими в немалой степени способствовало тому, что брат-инквизитор все еще прозябал на разъездной службе, ведь истовые молельщики требовались намного чаще, чем ленивые епископы.

Иоганн опустился на колени прямо в каменную крошку, оперся сложенными вместе ладонями о громаду надгробия и погрузился в беззвучную молитву. Кто-то предпочитал громко выговаривать каждое слово моления о милости божьей, но брат-инквизитор совершенно справедливо считал, что Бог говорит прежде всего с душами, а потом уже с разумом людей.

То ли здешний склеп и впрямь был святым местом, то ли желание Иоганна заполучить столь необходимые ему знания оказалось сильнее, чем все прочие надобности, но Всевышний ответил на молитву своего покорного слуги быстрее, нежели во все прочие обращения. И это только лишний раз убедило молившегося, что он движется по верному пути. Язычок свечного пламени всколыхнулся, хотя воздух оставался по-прежнему недвижимым, распался на сотни нитей, вспорхнул к сводам склепа тысячами крохотных искр и медленно опустился вниз, созидая бесплотную фигуру той, чей покой был потревожен.

Она оказалась невысока, зато крепка сложением, выдававшим происхождение отнюдь не благородное. И она была аббатисой, величие и кротость которой превосходили достоинства нынешней хозяйки тарнской обители.

— Что привело тебя в эти скорбные стены, брат? — спросил голос, родившийся в сознании Иоганна.

— Нужда, сестра. Истовая нужда.

— Неужели спустя столько лет на землях Империи все еще никак не настанет мир?

— Все мы молим об этом Отца небесного. Молим неустанно.

Призрачная фигура печально склонила голову:

— И мольбы возвращаются к нам самим, потому что только мы сами способны обрести мир в собственной душе…

К тому же она была мудра, отметил про себя Иоганн, а вслух продолжил:

— Мне нужна твоя помощь, сестра.

— Спрашивай. Я отвечу.

Брат-инквизитор помедлил, подбирая правильные слова для вопроса:

— Расскажите, что вам известно о колдунье, именуемой Эрхог Темной?

Словно сотканный из золотых искр лик аббатисы вздрогнул.

— Значит, совсем уж недобрые времена настали на земле, если вновь вспоминаются самые черные имена…

— Вы знали ее?

— Лишь те несколько часов, что потребовались для приготовлений и проведения развоплощения… Я поддерживала силы имперских магов и не смела сомкнуть глаз, пока все не закончилось.

Иоганн удовлетворенно улыбнулся. А он оказался отличным стрелком. Попал в самый центр мишени.

— Тогда вы, должно быть, знаете, что было при ней?

— Знаю, — всколыхнулось облако искр. — Многие вещи, которые решено было развоплотить, дабы уберечь мир от их скверны.

— Что за вещи?

— Жезл, поднимающий мертвецов с одного лишь касания. Хрустальные флаконы с ядом, смертельным одним даже своим ароматом. Амулеты, похищающие чужой разум и подчиняющие душу… Многое было.

— А кольцо? Было ли при ней какое-то особое кольцо?

— Как и у каждой истинной ведьмы… Простое каменное кольцо, позволяющее тому, кто его носит, менять облик…

Вот то, что ищет охотник! Кольцо-перевертыш. Но почему именно это?

— В кого оно превращало своего владельца?

— В кого он сам пожелает…

Брат-инквизитор едва не задохнулся от волнения. Значит, любой облик? Какой только пожелаешь? Неудивительно, что кольцо предпочли уничтожить. И неудивительно, что его ищет епископ. Это же абсолютная власть… Возможность перевоплотиться в самого высокого царедворца. Да что там — в самого императора! И заподозрить подобную подмену будет почти невозможно, не то что в случае доппельгангера. Оборотень из Легионов Проклятых умеет принимать чужой облик, но не более. Хотя если будет подсматривать подольше…

Нет, слишком много времени понадобится. Можно обзавестись статью имперского рыцаря, но что проку в сильном теле, если не умеешь им владеть в той же мере, как тот, кто посвятил сражениям добрую половину своей жизни.

— Она не проронила ни слова. Ни звука. Спеленутая самыми сильными из возможных заклинаний, она стояла посреди своего храма и смотрела на нас. Просто смотрела, но под ее взглядом даже искуснейшие маги теряли сознание, проваливаясь в небытие… Тогда мы думали, что на нас смотрит сама Мортис, ненароком спустившаяся на землю… А еще она улыбалась, словно обещая вернуться. Улыбалась до последнего мгновения, когда частицы ее плоти закружились в танце изгнания…

Призрак аббатисы положил ладони на камень надгробия.

— Она прокляла всех нас, но она прокляла и тех, кто должен был прийти вслед за нами. За себя мы не боялись. Мы и вовсе не намеревались оставаться в живых, только исполнить свой долг… Но мы выжили. А за стенами храма в тот день бушевала буря. Вот она-то стонала и кричала на разные голоса… Кричала так громко и так отчаянно, что мы почитали за счастье лишиться слуха, и все же нам было отказано в этой милости…

Искорки мигнули и начали осыпаться золотистым дождем, угасая у ног Иоганна, но брат-инквизитор еще успел услышать прощальные слова духа аббатисы — Она вернется. Но кто будет ее встречать?

Конрад скрутил полосу разрезанной картины трубочкой и бросил в камин. Холст, некогда щедро смазанный маслом, весело затрещал, упав на раскаленные угли, и из камина в комнату потянуло горьким ароматом прошлого.

Ну надо же было пропустить эту тайную комнату! Казалось бы, все поместье от подвалов до крыши прочесали самым частым гребнем, какой только был, и все равно проглядели. Хотя если уж судить строго, ничего крамольного в ней не нашлось, один только портрет. Должно быть, его нарисовал один из придворных художников ведьмы еще до того дня, как Эрхог окончательно решила покрыть себя мраком служения Мортис.

Конрад расправил на коленях одну из еще не преданных огню полос, с которой смотрело бледное, но полное сил и страсти лицо. Чем-то давно умершая ведьма напоминала Линну… Или Линна напоминала ее? Те же упрямо сжатые губы, та же уверенность темного взгляда. Уверенность в том, что она все делает правильно. Наверное, именно это свойство характера девушки раз и навсегда поймало влюбленное сердце в свои сети.

Сам Конрад не то чтобы вечно сомневался, но слишком много раздумывал над приказами. Разумеется, уже исполненными, хотя подобные раздумья были самым бессмысленным в мире занятием.

Вот взять хотя бы картину. Он должен был уничтожить цветастый холст, как и любые другие свидетельства давным-давно уничтоженного культа? Да. Уничтожил? Почти. По крайней мере, к утру от портрета не останется и кучки золы. Но когда последний удар уже был нанесен, рука все-таки дрогнула. Возможно, разумнее было бы не сжигать картину, а передать ее в хранилища хоть императорской библиотеки, хоть инквизиторской. Колдовских чар в изображении Эрхог не было, об этом ясно говорило спокойное, не потревоженное ничем сияние амулета, которым сквайра снабдили при вступлении в должность. Портрет принадлежал истории, пусть давней и неприглядной, но все же заслуживающей памяти.

В том, что прошлое нужно помнить, Конрад не сомневался. Хотя бы для того, чтобы не совершать прежних ошибок. Правда, в своих прожитых годах мужчина, как ни старался, не мог найти день или час, который вдруг захотелось бы изменить. И ночь, когда юный стрелок спас жизнь еще более юного принца, все равно должна была состояться, ведь именно она подарила ему встречу с кареглазой Линной, а потом разлучила.

Еще одна скомканная полоса полетела в огонь, отблески которого осветили лежащий на столе пергамент, еще не скатанный в свиток, потому что на листе с несколькими строчками тщательно выписанных букв не хватало последних слов. Подписи.

Прошение было написано уже давно, в прошлом году, но так пока и оставалось неотправленным. Не хватало самой малости. Решимости. Конрад имеет все основания полагать, что принц разрешит ему покинуть постылую службу, но все медлил и медлил отправляться ко двору, потому что малая императорская печать на листе пергамента означала бы окончательное расставание с Линной.

Линна. Пока от нее не было вестей, а срок разговора с эльфом неумолимо приближался. Она только сказала, что успеет, и Конрад верил ее словам. Конечно, успеет. Примчится, везя с собой высочайшее дозволение заключить соглашение с остроухими, и сквайр окажется обреченным торчать в поместье до самых седин, а то и в посмертии посещать свои владения, пристально следя за тем, чтобы работники исправно копались в болотной жиже.

Да, как только он скажет первое слово на переговорах, эльфы уже не примут другого представителя с человеческой стороны. Да и теперь уже не примут. Тот разведчик ведь не зря выбрал себе в собеседники сквайра, а не кого-то другого. Эх, запоздало прошение… Раньше надо было думать. Раньше надо было решаться.

Конрад поднялся из кресла, подошел к столу, смял пергамент и отправил небольшой комок вслед за последним куском холста. На несколько вдохов в комнате стало светло, как днем, и света, пролившегося за окно, хватило даже на то, чтобы разглядеть одинокую фигуру, идущую через двор.

А, это новый работник. Любитель гулять по ночам. Впрочем, свою службу несет исправно, так что пусть гуляет. Главное, чтобы к утру, до которого еще далеко, был бодр и внимателен.

Даже если бы к нему применили самые страшные пытки на свете, Марк не смог бы ответить, где провел большую часть ночи. Все, что он ответил бы: в темноте.

Да, именно так. Тьма была повсюду. Она проливалась с беззвездного, затянутого тучами неба, выступала болотной водой из-подо мха, в который ноги погружались по щиколотку на каждом шаге, холодным ветром залетала за шиворот, невыплаканными слезами душила горло. Марк думал, что смог забыть то, что не желал вспоминать, но память лишь рассмеялась ему в лицо и распахнула бездну своих объятий.

Каков был шанс через столько лет встретить погибшую сестру, да еще в этом омерзительном облике? Настолько малый, что о нем не стоило и думать, а вот поди ж ты! Почему ее попросту не убили и не сожрали те мертвяки? Зачем их предводителю понадобилось поднимать именно ее тело, такое слабое, неказистое, болезненно хрупкое? Она не могла стать хорошим солдатом в армии Мортис, это было видно любому, даже тому, в ком оставались только крохи разума. Так почему же?!

Стыд и злость. Только стыд и злость властвовали теперь в душе охотника. Мертвячка не помнила своего прошлого и не могла укорить младшего братика в трусости, но сделай она это, стало бы легче. Можно было бы попробовать оправдаться. Попросить прощения. А так приходилось до рези в глазах смотреть на полуразложившееся тело и не сметь отвести взгляд, потому что в глубине души неистово хотелось, чтобы мутная белизна невидящего мертвого взора вдруг дрогнула и… узнала.

Посреди ночной темноты сверкнул огонек, и Марк вздрогнул, осматриваясь вокруг. Надо же, ноги все-таки принесли его в поместье. Зачем? Потому что утром караван бедняг снова отправится на болота и его нужно сопровождать? Или потому, что нежити нужна еда?

Можно было бы поискать на окраинах окрестных селений какого-нибудь очередного припозднившегося выпивоху, но напуганные той, первой смертью, местные жители вряд ли выходят теперь по ночам из своих домов. Вот когда пройдет несколько дней, а то и месяц, страхи забудутся, но у охотника не было в распоряжении времени. Ни одного лишнего часа.

Сестре все время будут нужны новые и новые жертвы, значит, чем дольше медлить, тем больше шансов появится угодить под булаву инквизитора. Пока-то он ничего не подозревает о готовящемся воскрешении, думает, что Марк просто обыскивает окрестности в поисках кольца, но если узнает… Казни охотник не боялся. Боялся умереть, не вымолив прощения у той, кого обрек на вечные муки.

Да, все, что ему нужно, это прощение. И получить его может помочь только одна вещь на свете. То окаянное кольцо. Надев его, сестра сможет принимать любой облик, стало быть, сможет жить среди людей, избирая себе жертву по желанию, а не питаясь объедками. И возможно, когда перерождение все же завершится, она сможет справиться с голодом.

Она будет жить, как сама того захочет, и ей ничто не будет угрожать. То, что избавить сестру от мучений можно второй, окончательной смертью, Марк даже не вспоминал, потому что понимал: рука не поднимется. Один раз он уже подписал смертный приговор родным людям, хватит! Ошибка прошлого не принесла счастья, так стоит ли ее повторять?

Чахлая трава под ногами захрустела обломками камней, уже различимыми в постепенно сереющей темноте, и охотник растерянно поднял взгляд. Небо на востоке начинало светлеть, еще какой-то час — начнется побудка, а он так и не нашел то, за чем отправляла его сестра…

Осторожные шаги прозвучали в предрассветной тишине, как гром небесный, и Марк обернулся, оказавшись лицом к лицу с той женщиной, что спрашивала, в каком углу ему приготовить постель. В сумеречном свете не было заметно ни бледности кожи, язвочки казались родинками, а тусклые глаза — глубокими и таинственными озерами, из которых на охотника смотрело… желание.

— Не спится? — спросила работница.

Марк сглотнул слюну, и женщина тут же нашла подходящее объяснение движению кадыка, игриво наклоняя голову:

— Бродите тут, один-одинешенек, небось продрогли до костей?

В памяти охотника всплыли кости, на которых еще удерживалась сильно поредевшая плоть сестры, и слюну пришлось сглотнуть снова, еще судорожнее.

— А вокруг так много теплых местечек… — Работница подошла вплотную к Марку и коснулась его бедра своим.

— У тебя нет мужчины? — хрипло спросил охотник.

— Не нашла еще своего, — улыбнулась женщина, как ей наверняка казалось, призывно.

— Отчего же так? Ты бабенка видная. Может, здоровья в тебе мало, вот никто и не берет?

— А ты проверь. — Она заглянула охотнику прямо в глаза и облизнула губы, в сумерках казавшиеся почти синими.

— Так здорова или нет?

— Пойдем, сам увидишь.

— Пойдем, — согласился Марк и обнял женщину за талию, привлекая к себе. — Только подальше отсюда.

— Боишься, что кто-то увидит? — усмехнулась работница. — Пусть их смотрят. Пусть сами слюнки глотают.

— Нет мне никакого дела до них. И им до меня быть не должно.

— Скромник… — насмешливо протянула женщина, но из объятий вырываться не стала, напротив, еще плотнее прильнула к охотнику. — Вот ведь точно, почти заледенел. Надо тебя согреть, да поскорее!

— Да, поспешим. — Марк еще раз посмотрел на полоску светлеющего неба и шагом настолько быстрым, насколько могла поспевать работница, направился в лес.

Сола не могла поверить своему счастью. Самый завидный мужчина все-таки не устоял перед ее чарами! Теперь оставалась лишь малая малость, в успешном исполнении которой женщина нисколечко не сомневалась, благо опыт имелся. Правда, их было уже много таких, обещавших золотые горы и сбежавших при первом удобном случае. Да взять хотя бы Теда! Тоже говорил, что любит, хвостиком повсюду ходил, а потом вдруг раз и пропал. Да еще и хозяина, видно, с товаром обнес, потому что сквайр в тот день совсем смурной в поместье вернулся. Этот тоже сбежать может, как только свое получит…

А и пусть бежит, решила для себя Сола. Свои-то мужики, работные, как только на болота приходят, совсем силу теряют, это только женщины все больше и больше там распаляются. А в село соседнее ходить толку нет: селяне норовят себя крестом осенить да отойти в сторонку с твоей дороги. Боятся. А может, и брезгуют. Хорошо хоть, этот не побрезговал.

Тропинка все дальше и дальше углублялась в лес, но Сола чувствовала себя как за каменной стеной в мужских объятиях, и ее ничуть не смущало, что хватка пальцев была уж слишком твердой. Так и должно быть, убеждала себя женщина. Он что в руках по большей части держит? Мечи. Железные. А чтобы с ними справляться, силы много надо. Силы и сноровки.

Сладко вздохнув, Сола чуть не сбилась с шага, но Марк обнимал свою спутницу крепко и удержал от неминуемого падения на торчащие из тропы сосновые корни. Заботливый, убедилась женщина. Вот только зачем в такую даль было заходить? Уж больше мили прошагали, а нужно было всего лишь за ограду отойти, и никто бы не нашел.

— А вернуться-то успеем до побудки? — спросила Сола, начиная тревожиться. Сквайр, конечно, не убьет своих загулявших работников, только скривится да, может, пошутит, но зачем его лишний раз-то злить? А то еще жалованье урежет. Скажет, мол, раз захотели отдохнуть, вот и отдыхайте, только без денег.

— Успеем, — спокойно ответил Марк, поворачивая с тропы на неприметную полянку, усыпанную сухой хвоей.

— Ох, и колко лежать будет! — подмигнула Сола.

— А зачем ложиться? — Мужчина потянул ее за собой и вдавил спиной в ствол молодой, но уже крепкой сосенки.

«А и правда, зачем ложиться, — подумала женщина. — Стоя-то иногда и сподручнее выходит».

Она хотела обнять плечи любовника, чтобы было за что держаться, но Марк решительно скинул женские ладони и мягким, но не признающим отказа движением, прижал руки работницы к телу.

«Неужто целоваться вздумал? Что ж, можно и поцеловаться», — решила Сола, но мгновением спустя почувствовала, как в заведенные за ствол дерева запястья впивается веревка.

— Ты что это, чудной, что ли? — спросила женщина, пока не растревожившаяся всерьез. Бывали у нее любовнички и такого свойства, что без пут на подвиги собраться не могли.

— Сейчас увидишь, — пообещал Марк, перемещаясь за спину Солы и продолжая опутывать ее руки веревкой.

Одна петля обхватила талию, вторая прижала к сосенке бедра, третья вновь скользнула вверх.

— Я так не то что пошевелиться — вздохнуть не смогу, — пожаловалась женщина, когда ее шея оказалась примотана к стволу несколькими витками веревки.

— А тебе дышать и не нужно будет, — сказал мужчина, отступая назад и словно любуясь делом рук своих.

Сола попробовала дернуться, но путы держали крепко. Крепче, чем нужно для любви.

— Ты уж побыстрее давай, а то утро уже скоро на двор придет.

— Да, скоро… — Марк задрал голову, вглядываясь в небо между высокими кронами. — Мне пора.

— Иди, — разрешил чей-то тихий, шепчущий голос, и теперь Сола вздрогнула по-настоящему. Но страх пришел чуть позже, когда из-за кустов, окружавших поляну, выступила вперед фигура, закутанная в плащ.

— Я вернусь после полудня, — сказал мужчина.

— Приходи к хижине.

Марк кивнул и бесшумно вернулся на тропу, а странная незнакомка — Сола была уверена, что это женщина, уж больно тонкой и маленькой была фигура, — подошла к пленнице и откинула капюшон плаща.

Сола открыла рот, чтобы истошно закричать, увидев белые пятна глаз и лоскуты гниющей кожи, еле удерживающиеся на черепе, но мертвячка накрыла губы женщины своими. Первое прикосновение показалось невыносимо ледяным и пронизало тело пленницы дрожью с ног до головы, и все же было очень коротким. А следом пришло забвение.

Конрад оглядел строй работников, приготовившихся к отправлению на болота, и не досчитался одного. Вернее, одной. Женщина по имени Сола, признанная своими товарками за главную, не пришла на поверку.

— Где она? — спросил сквайр, не обращаясь к кому-то отдельно.

— Так спит, наверное, — неуверенно предположил один из работников.

— Не, не спит, — возразил другой. — Ее постель пустая стояла.

— Может, в село ушла спозаранку? Я видел, она на двор еще до рассвета вышла, — вспомнил третий.

Подобные отлучки случались. Конрад недовольно цыкнул зубом и сурово посмотрел на строй:

— Раз не углядели, работы, приходящиеся на ее долю, выполнять будете. Вслед за своими!

Раздавшийся ропот звучал тихо и недолго, вместе с обещаниями прибить провинившуюся.

— Поискать ее? — предложил Марк.

— Сама придет. А я ее тут подожду, — пообещал сквайр.

Работники чуть оживились, уже воображая, какие кары просыплются на Солу, но болото не ждало, и ватага уныло зашагала по лесной тропе. Конрад проводил своих людей взглядом, а сам вернулся в дом, чтобы заморить усталость бессонной ночи хотя бы короткой дремотой.

Проснулся он спустя часа два, когда солнце уже вовсю карабкалось по небосводу. Обошел дворовые пристройки. Сола так и не вернулась. Неужели надумала сбежать, как Бетта? Нашла нового покупателя? Только бы не очередного эльфа или, того хуже, орка. Придется заняться поисками.

Конрад достал из потайного кармана кошеля бледно-голубой мутноватый кристалл на длинном ремешке и зашел в пристройку, где в числе прочих женщин ночевала пропавшая.

А вот и ее постель. В лучшем месте, у окна. Незаправленная, но это и хорошо. Сквайр подержал амулет над кроватью, пока тот из голубого не стал ярко-синим, а потом двинулся во двор. Пришлось немного покружить, выходя на след беглянки, но четверти часа хватило, чтобы понять: женщина ушла куда-то в лес по одной из троп, лучами расходящихся от поместья. Конрад подхватил неснаряженного «шершня», который все принимали за странный посох, и, сверившись с кристаллом, ступил на нужную тропу.

По большому счету, амулет можно было убирать обратно: на хвое ясно просматривались следы. Причем следы двоих, а не одного. Правда, тот, кто шел рядом с Солой, похоже, имел хорошую привычку таиться, потому что так и норовил все время поставить ступню на твердую поверхность только самым краем, и отпечатки получались размазанными, такими, что определить, кому они принадлежали, представлялось невозможным.

Конрад невольно пожалел, что амулет, которым его столь щедро наделили, теперь должен был не меньше суток очищаться от ауры женщины, а за это время второй след потеряет свою полезность. Ну да ладно. Если удастся отыскать беглянку, уж он ее расспросит. Обо всем.

Тропа кружила по лесу, все дальше уходя от обжитых мест, правда, не приближаясь к болоту, а словно огибая его, и стелилась под ноги столь охотно, что сквайр едва не пропустил то место, где следы женщины заканчивались. Оборвались прямо посреди дороги… Куда же она делась? Пришлось снова доставать амулет и качать кристалл над кустами по обе стороны тропы. Ага, шагнула направо. Что ж, отправимся за ней.

Конрад раздвинул ветки, пробираясь на маленькую, но очень уютную поляну, и еле сумел удержаться от смачного ругательства, увидев, куда его привели путеводные чары.

Сола была здесь. Была еще утром, а теперь то, что осталось от нее, женщиной больше называться не могло. На веревках, обмотанных вокруг сосенки, висело тело, несомненно, мертвое, но такое, каких сквайр не видел даже в бытность свою ассасином.

Походило на то, что здесь кто-то пировал, причем делал это с чувством, толком и совершенно не опасаясь быть застигнутым врасплох. Но кому могло понадобиться резать человеческую плоть на кусочки? На кожаные ленточки с тонким слоем мяса, оставлявшие после себя нечто, больше всего напоминающее освежеванную тушу, над которой теперь роились громадные полчища мух?

Если бы на трупе не были до сих пор видны остатки приметного Солиного платья, да не свисал бы с облепленной пожирателями падали кулон, Конрад бы усомнился в том, что нашел свою пропажу, потому что прочих отличительных черт у трупа не было. Даже волосы были сняты вместе с кожей, обнажая череп.

По людским законам тело следовало бы упокоить так, чтобы умершая не стала потом добычей Мортис, но сквайр не стал ничего трогать. Вдруг убийца надумает вернуться? Тогда отсутствие жертвы растревожит его и заставит затаиться. А так есть шанс добраться до душегуба скорее, чем он найдет себе новую дурочку. Сола ведь наверняка пошла за ним, прельщенная или парой монет, или возможностью утолить свою женскую жажду, в этом Конрад не сомневался, потому что часто выслушивал от селян жалобы о непристойно ведущей себя работнице. Вот кто-то и воспользовался. Но кто?

Разрезы были сделаны коротким лезвием, вроде того, каким пользуются травницы, это становилось понятным, если предположить, сколько мяса было срезано. Но вряд ли мужчина, а Солу конечно же заманил в лес именно мужчина, стал бы брать в руки такое орудие. Да и привязывать ее зачем понадобилось? Убийце достаточно было придушить жертву или ткнуть ножом под ребра.

Сквайр опустил взгляд на ковер хвои, взъерошенный следами. Разобрать их четко не получалось, но одни были явно меньше других. И даже меньше Солиных. Совсем маленькая ножка, почти детская. Значит, здесь был кто-то еще кроме убийцы. Кто-то, ради кого и потребовалось крепко-накрепко привязывать женщину к дереву. Женщину, которая явно должна была бы кричать от боли…

Конрад подошел к трупу и несколькими взмахами разогнал мух, облепивших голову мертвеца. Странно, никакого кляпа или его остатков не видно. Значит, резали уже мертвую? Но отчего она тогда умерла? Все кости целы, особенно шейные, примотанные к стволу. Следов проколов, доходящих до сердца и прочих внутренностей, тоже нет. Сквайр еще раз взмахнул рукой, стая изумрудно-зеленых мух поднялась в воздух, но одна задержалась на месте, словно приклеенная. Да и не блестела почему-то.

Конрад раздвинул челюсти покойной и изумленно застыл на месте. Изнутри весь рот женщины был черно-зеленого цвета, не имеющего ничего общего с обычной окраской кожи и мяса.

Упырь. Опять!

Сквайр зло ударил кулаком по стволу сосны, и десятки сухих иголок скользнули вниз по плащу. Она так и бродит рядом с поместьем, тварь неупокоенная! Но куда худшими стали только что полученные новости о том, что мертвяку кто-то помогает. Кто-то вполне живой.

Отсутствие хозяина на болотном прииске оказалось Марку только на руку, потому что позволяло удрать от ватаги работников еще до подхода к поместью. Так он и сделал, сославшись на то, что сговорился о встрече с одной селянкой, на что все мужчины понимающе осклабились, а женщины недовольно надулись, полагая себя ничуть не менее заслуживающими внимания со стороны новичка. Впрочем, если бы они знали, кто ждет его на самом деле, или прокляли бы, или бы вознесли смиренные молитвы во спасение заблудшей души.

Место, назначенное для встречи, только сначала представилось охотнику хорошим выбором, но довольно скоро к стыду и злости, захватившим Марка в свой плен, потихоньку начал добавляться и страх. Да, ведьма жила на отшибе от людей, можно сказать, в лесной чаще, и все же ее услуги пользовались спросом.

Неровен час, кто-то из селян решит обратиться к старухе за помощью, добредет до хижины и… Хотя трупа там давно уже нет, отсутствие хозяйки дома рано или поздно станет заметным. В глубине души охотник надеялся, что это произойдет именно поздно, но рассудок, еще сохранявший ясность, несмотря на все недавние события, подсказывал: медлить нельзя.

Да медлить и не хотелось. Все ярче представлял себе Марк вожделенное кольцо и торжественное дарение сего зачарованного украшения своей неупокоенной сестре, все жарче желал вымолить прощение за прегрешения юности. С момента постыдного бегства его руки принесли смерть многим людям и нелюдям, но сердце тлело в золе только той, самой первой смерти, творцом которой стал трусливый мальчишка…

Она сидела в тени хижины, пряча полусъеденное тленом тело не столько от тепла солнечных лучей, сколько от возможного появления любопытных глаз. А так, если не приглядываться, можно решить, что ведьма предается послеполуденному отдыху в тихом закутке своего хозяйства.

Длинный плащ, подобранный из старухиных пожиток, с пугающей четкостью обрисовывал каждый резкий изгиб и при жизни не слишком-то пышного, а после смерти вовсе утратившего объемы тела. На коленях нежити лежал туго набитый мешочек, из которого костлявая рука не спеша доставала и один за другим отправляла в почти безгубый рот какие-то продолговатые кусочки. Присмотревшись, Марк узнал в лакомстве, которым баловала себя сестра, полоски кожи с остатками мяса. Догадаться, чья плоть послужила источником этой пищи, было нетрудно, и охотник, так многое повидавший на своем веку, едва поборол подкатившую к горлу тошноту.

— Благодарю за угощение, — прошептала мертвячка, блаженно щуря мутные бельма глаз.

— На сколько тебе его хватит?

— Не знаю, — простодушно ответила нежить. — Еще вчера я бы сказала точно, но сегодня… Сегодня все изменилось.

— Изменилось? — переспросил Марк, глядя, как сестра катает на черном языке очередную кожаную полоску.

— Чем сильнее дух, тем больше он насыщает. А старуха была сильна… К тому же обладала Даром, а он оказался сытнее, чем все, что я ела раньше.

— Другой ведьмы в округе нет, — поспешил предупредить охотник, справедливо полагая, что, раз отведав изысканное кушанье, нежить долго не сможет забыть его вкус.

— Да… А жаль, — искренне посетовала сестра.

— Ты разобралась с ее воспоминаниями?

Мертвячка неопределенно качнула головой, от чего капюшон немного сполз на сторону, открывая взгляду сохранившиеся без малейших изменений, лишь слегка потускневшие золотистые локоны.

— Я жду…

— Чего?

— Вы, люди, так нетерпеливы, — усмехнулась нежить. — Я выпила ее память, но не все случается в одно мгновение.

— У нас мало времени.

— Знаю… Поверь, я и сама не хочу медлить, потому что голод лишь задремал, но непременно проснется снова.

Марк поморщился, понимая, на что намекает нежить. Возможно, ему удастся еще раз приманить в лес кого-то из женщин, пусть не амменирских работниц, так селянок, но вечно это продолжаться не может: пропажи непременно хватятся, и тогда придется или бежать восвояси, или принимать бой, а ни то ни другое в планы охотника сейчас не входило.

Мертвячка, словно догадавшись, какие раздумья обуревают ее спасителя, отложила лакомство в сторону и поднялась с лавки:

— Пойдем внутрь, там мне будет легче… вспоминать.

В хижине, нагретой полуденным солнцем, было тепло и пахло не смертью, а сухой горечью травяных сборов и медом луговых цветов. Казалось, хозяйка лишь ненадолго вышла, но вот-вот вернется, снимет с полки тяжелую каменную ступку, покрошит в нее хрустящие прутики, разотрет в порошок и ссыплет полученную основу для зелья в полотняный мешочек.

Нежить равнодушно обошла стол, на котором были разложены кучки еще не связанных в пучки и уже слегка подвядших трав, обхватила себя руками за плечи и опустила голову. Капюшон снова упал вниз, закрывая гниющее лицо, и несколько долгих минут было похоже, что посреди хижины кем-то водружена статуя, изображающая то ли плакальщицу, то ли молельщицу. А потом мертвячка начала вспоминать.

Марре было немного обидно отрываться от трапезы, с такой любовью и тщанием подготовленной еще утром, но и она сознавала, как мало времени осталось в распоряжении заговорщиков, вознамерившихся бросить вызов смерти. Ну что ж, лакомые кусочки подождут, только подвялятся лучше и станут еще ароматнее.

Она уже не раз и не два пробовала поглощать чужую память, потому что это требовалось для успешной охоты, особенно в местах, где людей было так мало, что каждый хорошо знал друг друга. Поначалу подобные занятия удавались плохо, воскрешая в сознании нежити только не связанные меж собой обрывки, вспышки, звуки и чувства, но ведь и она сама была тогда слишком нетерпелива. Только потом голод, самый лучший и настойчивый учитель, заставил двигаться не бегом, а шагом. Даже почти ползком. Вот и на сей раз Марра действовала так медленно, как только могла, хотя и чувствовала, что ее спаситель с каждой новой минутой тревожится все сильнее, а волнение только мешало.

Глупец. В подобных делах волноваться не о чем, потому что или получилось, или нет. Впрочем, о возможности неудачи нежить предпочла помалкивать, опасаясь разделить участь своих собратьев, павших под тяжелыми булавами.

Сначала, скрытый опущенным капюшоном, ушел свет. Марра давно уже не пользовалась глазами по-человечески, видя только размытые очертания и темные пятна и больше полагаясь на слух, но все равно, излишнее освещение сбивало сосредоточение.

Потом ушел звук, погрузив нежить в безмолвие посреди поющего птичьими голосами леса и наполненной прерывистым дыханием хижины.

Потом отступили ощущения. Последним уходил голод, но он, как всегда, обернулся и ласково погрозил своей ученице скорым возвращением.

А потом все началось сначала.

Первыми всколыхнули пустоту самые поздние воспоминания, в которых Марра увидела себя, торжествующе оскалившую зубы, своего спасителя, исступленно требующего от ведьмы помощи, побеги плюща, опутывающие тело…

Недоверчивые и в то же время наивные лица слушателей ведьминских баек.

Полузаброшенное поместье, на каждом камне которого лежала печать тлена.

Человек с хмурым лицом и кривой спиной.

Вереница женщин, просящих то приворота, то отворота.

Душистые дубравы, рождающие столько целебных трав, что не собрать и за седмицу.

Ломота в старых костях.

Долгие годы одиночества и проклятий, высыпанных на голову самой себе.

Тайный разговор с монахом в алой сутане. Неприятный разговор. Скользкий и холодный, как лягушка. Разговор, который не мог не состояться.

Скорбное чествование победителей. Огромный зал с пустыми стенами там, где должны бы висеть гербы и знамена. Длинный стол, занятый посудой едва ли на четверть, а едоков и того меньше. Изможденные лица мужчин и женщин. Старательно отведенные друг от друга взгляды.

Черные пасти могил, и каждая получает свою пайку.

Высокий старик в разодранной порывами бешеного ветра мантии опускает руку с крошащимся жезлом. Все. Кончено.

Заклинание звучит все тише и тише, но вплетенных в общий хор голосов достаточно, чтобы исполнить задуманное.

Чернявая женщина молча улыбается, глядя на своих палачей, и в ее бездонных глазах нет ни капли страха. Да и как может бояться смерти та, что повелевала мертвыми?

Круг людей с лицами не выразительнее камня, и только на самом дне взглядов медленно плещут волны обреченности…

Марра тряхнула головой, отгоняя лишние воспоминания. Дальше погружаться в чужую жизнь нет никакого смысла, все, что нужно, уже увидено, услышано и прочувствовано.

— Я вспомнила обряд.

Человек, напряженно ожидавший известий, выдохнул из легких застоявшийся воздух:

— Ты сможешь его обратить?

Нежить перебрала в мыслях все действия, совершенные архимагом.

— Да, смогу. Возвращать умерших не сложнее, чем убивать.

— Что тебе потребуется?

— Место силы, но я знаю, где его искать. И… человеческое тело.

— Тело?

Марра невольно улыбнулась растерянности, вновь охватившей ее спасителя:

— Да, живое тело.

— Для… еды?

Она бы рассмеялась, но не захотела пугать его еще больше.

— Ты желаешь воплощения Эрхог, ведь так?

Человек согласно кивнул.

— А в чем, по-твоему, она должна воплощаться? В камне? В дереве?

— Ах вот ты о чем! — немного успокоившись, протянул спаситель.

— Молодое, сильное тело. Вот только…

— Что?

Нежить помолчала, обдумывая, насколько важной была та последовательность действий, которой придерживались маги в воспоминаниях старухи. Наверное, лучше ее не нарушать.

— Тот обряд, который проводили над Эрхог… У меня не получится все рассказать словами, но если исполнять все точно так же, как делалось…

— Есть трудности?

— Да. — Марра окончательно убедилась в правоте собственных выводов. — Когда проводится развоплощение, сначала изгоняется дух, а потом разрушается и само тело. Но если нужно делать наоборот… понадобится тело, в котором нет духа. Живое тело.

Самой нежити сие условие казалось почти невыполнимым, но человек, который внимательно ловил каждое ее слово, улыбнулся и сказал:

— Будет тебе тело.

В отличие от работников амменирского поместья Иоганн прекрасно знал, как обращаться с мертвяками, чтобы остаться незамеченным. Но еще лучше он знал, как скрыть свое присутствие от собрата по оружию, чем и воспользовался, выслеживая охотника на ведьм и его неживую собеседницу. Хотя услышанный разговор едва не заставил брата-инквизитора нарушить молчание и пустить в ход булаву. По крайней мере, руки так и чесались отправить, наконец, в мир иной задержавшуюся на этом свете нежить, да и ее сообщника тоже. Только усилие воли и заманчивость обладания заветным кольцом удержали Иоганна от скоропалительных действий.

Итак, время проведения обряда неумолимо приближается. Мертвячка заявила, что знает подходящее место, что ж, поверим ей. Касаемо же вопроса с телом, лишенным духа…

Брат-инквизитор улыбнулся, и если бы кто-то мог в этот миг видеть его улыбку, то нашел бы в ней удивительнейшее сходство с выражением, посетившим лицо охотника на ведьм, когда тот услышал о необходимом условии воплощения. Разумеется, в бездушное тело легче всего поместить все, что заблагорассудится. Но во всей округе есть лишь один такой сосуд, готовый к использованию. Блаженная послушница тарнского аббатства. Как ее звали? Впрочем, неважно. Главное, что у Марка нет другого выбора.

Весело насвистывая, Иоганн вернулся в стены священной обители как раз к окончанию обеда, после которого все монахини расходились по своим кельям для кратковременного отдыха. Аббатиса также не отступала от выученных еще в юности правил и прилегла на высоко взбитую постель, но глаз сомкнуть не успела: на пороге комнаты без стука и какой-либо иной попытки испросить дозволение войти возник инквизитор.

— Добрый день, сестра.

— На кухне должно остаться что-то после трапезы, я распоряжусь, чтобы вас…

Иоганн властно поднял ладонь, останавливая порыв аббатисы:

— Не нужно беспокоиться. Я найду, чем утолить голод, но позже. Сейчас решения требуют иные дела.

Ирен закуталась в мантию, присаживаясь на скамью напротив инквизитора.

— Что за дела?

Гость прошелся по комнате, как показалось аббатисе, в некотором возбуждении.

— Прошедшей ночью вы любезно сопроводили меня в усыпальницу сестры Маргериты. Я переговорил с ее духом… Но, впрочем, лучше говорить обо всем по порядку. — Он остановился у окна, рассеянно глядя на сонный двор. — Вы отправили в резиденцию прошение о помощи в связи с появлением в здешних землях мертвяков. Признаться, я, прибыв сюда, мало верил в разумность причин подобного беспокойства, однако вскоре и сам убедился: нежить бродит вокруг Амменира. Но не она одна.

Аббатиса взволнованно выдохнула:

— Не только нежить? Всевышний милостивый, кто же еще?!

— Предатели рода человеческого.

Ирен осенила себя крестом:

— Их много?

— К счастью, нет, но в подобных делах иной раз довольно и одной заблудшей души. — Инквизитор зло улыбнулся краешком рта. — Один из моих собратьев по оружию… Да-да, с прискорбием вынужден признать, что и в рядах святой церкви находятся выродки, готовые встать на сторону врага! Так вот, нашелся человек, который разузнал, что неподалеку от Амменира была убита могущественная ведьма, обладавшая определенного рода сокровищами. И он вознамерился заполучить сии богатства.

— Это достойно сожаления, — согласилась аббатиса.

— И чтобы добраться до вожделенной цели, предатель собирается вернуть умершую ведьму к жизни.

— Отец небесный… — ахнула Ирен. — Вы… вы остановите этого негодяя?

Иоганн напустил на себя задумчивый вид:

— Я могу в любой момент нарушить его планы, однако…

— Однако? — напряженно подалась вперед аббатиса.

— В тех сокровищах есть интерес и у церкви. Разумеется, все они будут тщательно укрыты от алчущих и использованы исключительно во благо Империи. Но сначала их нужно добыть.

— Зачем вы рассказываете все это мне? — задала закономерный вопрос Ирен.

— Затем, что без вашей помощи, сестра, ничего не получится. И конечно же, — добавил брат-инквизитор, многозначительно понижая голос, — ваши старания не останутся не отмеченными милостью высших иерархов.

От милости аббатиса отказываться не собиралась.

— Но чем мои скромные усилия способны помочь в столь странном деле?

Иоганн наконец отвернулся от окна и взглянул на свою собеседницу:

— Среди ваших подопечных имеется одна блаженная девица, невинная, как ангел, и столь же чистая духом… Думаю, вы понимаете, о ком я говорю.

— Малышка Эвиэль, — кивнула Ирен, еще не подозревая, куда клонит инквизитор.

— Она самая. Ее участие потребуется в обряде воплощения.

Воплощение? Крамольное и богохульное действо, нарушающее все мыслимые правила и законы, черное, как бездна греха?

— Но как можно… послушнице… прикасаться к скверне?..

— Все во имя Отца небесного, — благоговейно поднял взгляд к потолку брат-инквизитор. — К тому же кто, если не чистая дева, ведомая верой и благословленная наставницей, способна поразить врагов рода человеческого?

Пожалуй, никогда еще Конрад не чувствовал в себе столько злости, как сегодня, быстрым шагом направляясь к аббатству в надежде застать там приезжего церковного следователя. Что нежить? С ней можно было справиться и малой кровью. А вот с ее пособниками так легко разобраться не получится. По своему опыту сквайр знал, с какой ужасающей воображение скоростью подобная зараза способна расползтись среди людей.

Главное, не требуя бескорыстного подчинения. Все за определенную плату, сам выбирай, какую. Кому-то достаточно будет посулить несколько монет, кто-то не удовольствуется и баронством, но истинная власть, которую способны предложить верные слуги Мортис, заманчивее многих обещаний.

Мертвецам не нужна одежда, не нужен кров, и даже пища ни к чему, если перерождение прошло так, как полагается. Самые желанные солдаты для любого полководца, ведь оружие, стальное или магическое, не лишает их жизни. Только полное измельчение костей или огонь, оставляющий после себя лишь золу, способны остановить мертвое войско. Зато противники, павшие на поле боя, только усиливают твою собственную армию! Послушные исполнители хозяйской воли, подчиняющиеся мановению руки, безмолвные, равнодушные и неутомимые. Конрад знал по меньшей мере одного правителя близлежащих земель, который не устоит перед предложением такого господства. И если злоумышленник доберется до него…

Сквайр ударил кулаком по дереву, ненароком оказавшемуся на пути. Только этого не хватало! Весь многолетний труд пойдет насмарку. Но что еще хуже — сорвутся переговоры с эльфами, а их луки не менее страшны для всего живого, чем чумные мертвецы. Понадобится лишь небольшая группа остроухих разведчиков, чтобы вырезать подчистую не только работников поместья, но и всех окрестных селян.

Разве смогут местные жители оказать хоть какое-то сопротивление бесстрастным убийцам, снисходящим до разговоров с людьми только в самых крайних случаях? Ни малейшего. И луга Амменира вновь покроются бездыханными телами.

Хотелось разразиться отчаянной руганью, но Конрад не мог выбрать, кого помянуть. А начинать нужно было бы и вовсе с Отца небесного, который наплодил на земле легионы своих верных слуг, но почему-то не надоумил, что служить они должны людям, а не самим себе.

Принесет ли смена верховной власти хоть какие-то изменения? Многие соратники фальшивого сквайра искренне верили, что да. Полагали, будто свежая кровь на престоле окажется более сильной и решительной, нежели ее предшественники, и разрубит узел противостояния императора и церкви. Сам Конрад придерживался иных взглядов, о которых, впрочем, никогда не говорил вслух.

Хотя, зачем говорить, если все и так, словно на ладони, только никто не желает присмотреться и задуматься? В пределах одного небольшого отряда со сменой командира еще может что-то произойти, но если таковых отрядов тысячи, а новое лицо появится лишь на самом верху? Даже среди нескольких человек необходимо согласие, чтобы что-то сделать. К примеру, пень выкорчевать или валун с поля убрать. Вот если на миг предположить единодушие среди хотя бы половины жителей Империи…

Конрад занес кулак, но подходящего дерева поблизости не оказалось. Собственно, лес закончился, уступив место полям, за кромкой которых уже были видны стены аббатства. Бывший ассасин знал, что способно объединить людей, но, видит Всевышний, он не пожелал бы возникновения такого повода. Никогда. Никому.

Война. Общий враг. Жестоко, но предельно просто. Когда ты и твои соседи окажутся перед лицом угрозы, одной на всех, придется и соглашаться, и совместно трудиться, и даже жертвовать собственной жизнью. Те же эльфы вполне могли бы сойти за подобную угрозу, только не продвинутся дальше Амменира, не возродят среди людей прежнюю глубинную и горячую ненависть. И о демонах пока ни слуху ни духу. С одной стороны, оно и к лучшему, Империя хоть вздохнула спокойно, детишек народилось — будет кому и пашни возделывать, и мечами махать. Зато обманчиво мирное время принесло другую беду. Рознь в мыслях и делах. Рознь между людьми от самых низов до горних престолов.

Конрад подумал, что ему война куда больше по душе. В череде сражений хотя бы есть цель — победа над врагом. И ради такой цели можно пойти на любые жертвы. Но когда на трон взойдет император Мередор, войны не будет. Слишком сильны бароны, слишком причудливы границы имперских земель, чтобы можно было пройти по ним вдоль и поперек маршем тяжелой конницы.

Все стремления и надежды погрязнут в бесконечных переговорах, пока одна из сторон не отчается или не наберется достаточных сил, чтобы не просто заявить о своем праве на власть, но взять и удержать бразды правления в своих руках. Вот тогда-то и начнется боевая потеха! Впрочем, сквайр не верил, что сможет дожить до грядущих боев. А если и доживет, вряд ли окажется еще на что-то годен. Нет, если в бой — то здесь и сейчас!

Сестра Лионелла, второй десяток лет подряд исполняющая обязанности привратницы аббатства, очнулась от дремоты, услышав требовательный стук по толстым доскам калитки. И кого это принесло демоновыми заботами в час, когда на всех добропорядочных людей нисходит послеобеденный сон? Женщина неторопливо покинула место своего отдыха и заранее строго поджала губы, чтобы дать несносному просителю соответствующую отповедь, но когда увидела за приоткрытым окошечком мрачное лицо амменирского сквайра, тут же забыла обо всех своих обидах.

У сестры Лионеллы было доброе сердце, неспособное гневаться на тех, кто обделен милостью божьей. Конечно, любой мало-мальски сведущий в карах господних священник легко объяснил бы причину рождения увечного ребенка незамоленными грехами его родителей, но в чем виновато само дитя? И монахиня, улыбнувшись со всей теплотой, на какую была способна, спросила:

— Что привело вас в святую обитель, сударь?

Сквайр, не взглянув на привратницу, ответил вопросом:

— Приезжий инквизитор все еще здесь?

Сестра Лионелла хотела было гордо сказать, что не шпионит за нежеланными гостями аббатства, но в глаза монахине снова бросилось увечье, которым был отмечен молодой человек, и старое сердце смягчилось:

— Он водит разговоры только с матушкой.

— Значит, она знает, где его можно найти?

— Значит, так.

Сквайр тревожно потер пальцами уголок рта:

— Она сможет принять меня сейчас?

Монахиня поспешила отвести взгляд, чтобы не выдать себя невольной лукавой улыбкой.

Примет ли? Будет только рада. Для Лионеллы, да и для многих других обитательниц аббатства не было секрета в том, что матушка Ирен питает к увечному мужчине определенные чувства. Разумеется, ничего недозволенного, упаси нас всех Отец небесный! Впрочем, на сквайра любили поглазеть не одни только монахини. Он вообще почитался в здешних краях завидным женихом, и если бы не его мрачное поместье, кто-то из сельских красавиц давно бы уже затащил хозяина Амменира под венец.

В самом деле, ведь ни чрезмерным питием, ни разгулом не опорочен, да и от работников, которые оказывались разговорчивыми, ни одного дурного слова про сквайра никто не слышал. А что спина не прямая, так это пустяки. На нее можно и не смотреть. Особенно когда целуешься…

Сестра Лионелла до боли стиснула пальцы, чтобы кровь, так некстати направившаяся вдруг к щекам, не добралась до места назначения.

— Вы проходите, сударь. Дорогу-то знаете или провожатого дать?

Калитка вместе с глупо хихикающей привратницей осталась позади, и Конрад брезгливо фыркнул. Нет, война нужна, и срочно, а то на уме у монахинь уже не служение Всевышнему, а Бетрезен знает что! Эта старуха, к примеру, явно думает не о молитвах, а о том, что могут проделывать посреди дремлющего аббатства мать-аббатиса и ее гость. Всех в армию, в бой, срочно! Чтобы сил не оставалось помышлять о чем-то, кроме исцеления кровавых ран.

Дорогу к покоям аббатисы сквайр знал не слишком хорошо, но объяснений привратницы вполне хватило, чтобы не заблудиться и добраться до указанных дверей, за которыми… Шла беседа, и весьма любопытная. Конрад не стал сообщать о своем прибытии, вместо того прислушавшись к долетающим в коридор звукам голосов.

Разговаривали двое. Сама аббатиса и тот самый инквизитор.

— Все так, все так, — согласилась Ирен. — Дело и впрямь богоугодное, но… Вы знаете, в чем заключается обряд?

— Разумеется.

— Она… Она должна будет…

— Умереть? Только если позволить заговорщикам довести замысел до конца.

— Значит, она сможет вернуться? — В вопросе аббатисы Конраду почудилось что-то вроде сожаления.

— Конечно же, — утвердительно ответил инквизитор.

Повисло молчание, довольно долгое.

— Вас что-то смущает, сестра?

Она ответила не сразу, но когда сквайр услышал слова женщины, то не поверил собственным ушам:

— Она не должна вернуться.

— Как пожелаете, — равнодушно откликнулся собеседник аббатисы.

— Еще одно.

— Что?

— Послушницы не выходят за стены аббатства без сопровождения. Таковы правила.

— Я знаю.

— Тот, кто будет находиться вместе с ней, когда… когда все произойдет, погибнет?

— Да. Вряд ли свидетелей оставят в живых.

За дверьми снова стало тихо. На минуту, не меньше.

— Я подумаю, что можно сделать, брат.

— Я не сомневаюсь в вашем благоразумии, сестра.

Прозвучали шаги, и Конрад едва успел отпрянуть в сторону и укрыться за выступом стены, когда инквизитор, заметно удовлетворенный закончившейся беседой, неторопливо вышел из покоев аббатисы. Спина, покрытая серой сутаной, была всего лишь в нескольких шагах от сквайра. На расстоянии броска. Да что там броска! На расстоянии удара. Вот только смерть столичного гостя могла принести намного больше вреда, чем жизнь.

— Не спится? Или обед оказался недостаточно сытным, чтобы сморить дремотой?

Инквизитор обернулся, впрочем, делая это неторопливо и степенно, словно сознавая, что в стенах аббатства ему ничто не может угрожать:

— А вы, сударь? Дела лишают сна?

— Да. Дела, которыми следовало бы заниматься вовсе не мне.

Монах улыбнулся и жестом пригласил следовать за собой, пояснив:

— У здешних стен многовато ушей.

Впрочем, идти пришлось недолго: инквизитор привел Конрада на открытую галерею, с которой ветер мог унести слова только в лесную чащу.

— Я искал вас.

— Зачем?

— Во-первых, чтобы спросить, как продвигаются дела с тем мертвяком, жертву которого нашли на дороге.

Инквизитор неопределенно кивнул:

— Продвигаются.

— Вы уже вышли на его след?

— Несомненно.

— Вы уничтожите эту нежить?

Серые глаза монаха насмешливо вздрогнули.

— Вы весьма нетерпеливы, сударь.

— Стены аббатства высоки и мощны, они защитят своих обитателей от многих угроз. А вот селянам негде укрыться. И если убийца все еще ходит по окрестным лесам…

— А что во-вторых? — перебил Конрада инквизитор.

— Сегодня утром я нашел еще один труп, — сказал сквайр, но тут же понял, что его слова не произвели должного впечатления, потому что собеседник лишь вздохнул, услышав печальную весть. — Труп, с которого… — Были срезаны полоски кожи со слоем жира и мяса, — закончил фразу инквизитор.

Так мог ответить только тот, кто был на поляне. Но если посланцу из столицы все известно, почему же он?..

— Я знаю, кто убил вашу работницу, сквайр. И я знаю, кто помогал в этом убийстве. Да-да, можете не тратить силы понапрасну, разражаясь праведным гневом! Оба заговорщика установлены.

— Но не пойманы и не уничтожены.

— Верно, — кивнул монах.

— Можно узнать, почему?

Инквизитор хитро сощурился:

— Вы понимаете, что знание налагает обязательства на того, кто им владеет?

— Да.

— И все равно требуете ответа?

Конраду не хотелось бы вовсе ничего знать, достаточно и тех гнусных подробностей, что сопровождали его службу, но отступать было уже поздно. Разгуливающий на свободе мертвец стоил того, чтобы рискнуть жизнью.

— Да.

— Хорошо, я отвечу. — Инквизитор положил ладони на каменный парапет галереи. — Но прежде скажите, готовы ли вы исполнить поручение церкви, если понадобится?

Хороший вопрос. На него нельзя ответить ни да, ни нет: первое означало бы полный отказ от собственной воли, а второе — признание в ереси.

Конрад посмотрел в глаза собеседнику. Прямо и открыто.

— Я сделаю все, что необходимо для блага Империи.

Инквизитор рассмеялся и звонко хлопнул в ладоши:

— Браво! Признаться, я недооценивал вас, сквайр, но после таких слов… Да, вы заслуживаете того, чтобы получить ответ. Я до сих пор не уничтожил нежить, появившуюся в окрестностях Амменира, потому что вижу выгоду в продолжении ее существования. Недолго, не беспокойтесь! Мертвяк, а вернее, мертвячка собирается проделать кое-что, способное оказаться полезным.

— Полезным кому?

— Той же Империи, если вы это имеете в виду.

— И в чем же будет состоять польза?

— В раскрытии заговора. Вы ведь наверняка поняли, что нежить действует не в одиночку? Да, ей помогает человек. Причем не просто человек, а один из слуг церкви. Правда, он — мелкая сошка, но это означает, что ему отдал приказ кто-то из высших чинов. Установить и доказать это я и собираюсь.

Конрад мимолетно подумал, что участие в раскрытии подобного заговора смогло бы и ему самому принести определенную пользу. Скажем, найти в рядах инквизиции сторонников будущего императора.

— И чем я могу помочь?

— Хотя бы силой своего лука, — усмехнулся монах. — Тот человек — не самый легкий противник, да еще с поддержкой нежити… Один я могу и не справиться.

— Что нужно будет делать?

— Для начала — дождаться действий противника. И постараться, чтобы никто и ничто этим действиям не помешали.

— А именно?

Инквизитор устремил взгляд в небо, с которого на галерею проливались яркие солнечные лучи.

— Заговорщики собираются провести воплощение давно убиенной ведьмы. Да, той самой, что раньше хозяйничала в Амменире.

— Но зачем?

— Это не так уж важно, — уклончиво ответил монах. — В отравленном предательством сознании рождаются разные странные мысли… Главное, что для проведения обряда понадобится человек. Вот и нужно сделать так, чтобы жертва попала в нужные руки. Хотя этим займется уже аббатиса, а нам останется лишь наблюдать.

— Жертва?

— Служение богу требует от человека многого.

— И даже жизнь… — пробормотал Конрад.

— Если понадобится, — подтвердил инквизитор. — Впрочем, не сожалейте напрасно. Эта жизнь почла бы за счастье быть принесенной на алтарь света.

Если бы понимала, что происходит вокруг? Возможно. Но судя по тону голоса аббатисы, та не желает счастливого возвращения какой-то несчастной девушки домой. Хотя какое дело простому наемнику до добра и зла? Делай, что тебе сказали, и будь что будет.

Иоганн не стал провожать уходящего горбуна взглядом, вместо того зажмурив глаза и подставив лицо теплым поцелуям солнца. Все складывалось как нельзя лучше, и в этом инквизитор видел несомненный божий промысел.

Сквайр мигом ухватился за предложенную возможность разделить заботы церкви, стало быть, рыльце у него в пушку, да еще в каком. Впрочем, оно и замечательно. Тот, у кого есть собственный интерес, всегда действует самоотверженно. Главное, не упустить момент, когда этот интерес станет сильнее общего.

Но на сей счет брат-инквизитор не волновался: хозяину Амменира куда выгоднее заручиться поддержкой церкви, чем пытаться выловить в мутной воде предстоящих событий свою рыбешку. Особенно учитывая ту эльфийскую игрушку, что горбун все время таскает с собой.

Иоганн не одобрял каких-либо отношений, пусть даже исключительно торговых, с другими расами, но остроухие в этом отношении были куда предпочтительнее нежити, трупам ведь ничего не нужно, кроме умножения числа себе подобных. Эльфы намного умнее. Конечно, в их уме кроется и большая опасность, но о заботах обитателей осеннего леса можно было начать тревожиться и попозже.

Аббатиса заметила, что сжимает в пальцах складки мантии, только когда руки начали неметь.

Предложение инквизитора было мерзким. Подлым. Бесчестным. Безжалостным. Отвратительным. Но оно таким сладким эхом отзывалось в душе Ирен! Так манило за собой, что отказаться было невозможно.

Эвиэль никогда не вернется назад. Сгинет где-то в окрестных лесах, даже пепла не останется. А всем любопытным можно будет сказать, что несчастная девушка принесла себя в жертву, добровольно исполняя тайное поручение высших иерархов церкви. И непременно соорудить роскошное мраморное надгробие рядом с местом упокоения первой тарнской аббатисы. А может быть, и не там, а прямо во дворе аббатства. Или лучше в саду. Да, среди лилейных кустов, под сенью деревьев, рядом с нежно журчащим ручейком. Там же установить молельные скамьи и, постепенно готовя местных жителей, наконец объявить погибшую ангелом, спускавшимся на землю, дабы уберечь людей от напасти.

Ирен едва не задохнулась от нахлынувших чувств. Представленная картинка оказалась настолько яркой, что последние сомнения, еще остававшиеся в глубине души аббатисы, унесло следующим же вдохом.

Да, обители неплохо было бы обзавестись собственным ангелом-хранителем. Конечно, придется попросить о помощи инквизитора, у которого явно имеется доступ к телам тех, кто решает подобные вопросы, но он не откажет. Не сможет отказать, потому что наравне с Ирен замешан в происходящем. И тогда маленькое, никому толком не известное аббатство сможет увеличить свое влияние. В частности, получит право бороться за получение под свою опеку самых завидных сирот Империи.

Нет, аббатиса не томилась жаждой наживы, но так приятно было кутать плечи в дорогие меха зябкими вечерами, так сладко было вкушать лакомства, которые стоили дорого, потому что их приходилось везти из самой столицы…

А может, и вовсе перебраться поближе к церковному престолу?

Ирен немного поразмыслила и отвергла эту идею. Скромность давала куда больше преимуществ, чем гордыня, особенно по части безопасности, ведь на того, кто довольствуется малым, редко обращаются чужие, горящие ненавистью взоры.

Аббатиса разгладила мятые складки и толкнула дверь покоев.

Вокруг висела дремотная тишина. Монахини, как им и полагалось, отошли в послеобеденный сон, дабы ввечеру с новыми силами приступить к служению и молитвам. Солнечные лучи, пробивающиеся через переплеты узких окон, расчерчивали коридор, по которому шла Ирен, на сотни полосок, которые почему-то вдруг напомнили аббатисе ступени, поднимающие ее все выше и выше, туда, где…

Эвиэль была отведена келья, ничем не отличающаяся от всех прочих, чтобы ни один случайный наблюдатель, способный очутиться в стенах аббатства, не заподозрил, что эта девушка отличается ото всех прочих своим происхождением. Ирен не слишком-то боялась, что сироту начнут искать и появятся лазутчики из внешнего мира, но давать монахиням лишний повод к зависти было куда опаснее.

Голые каменные стены, кровать с тонким тюфяком, молельная скамья в углу — вот и все, чем наделили вновь прибывшую послушницу. Впрочем, та по блаженности душевной не замечала скудости обстановки. Да и вообще мало что замечала, рассеянно хлопая ресницами и глядя пустым взглядом каждый раз, когда с ней пробовали заговорить. То ли малышка была подслеповата, то ли совсем глупа, но как раз это и должно было помочь аббатисе в исполнении ее намерений.

А лицо такое невинное…

Ирен невольно укорила себя за вспышку зависти и постаралась посмотреть на спящую Эвиэль с любовью.

Спи, милая. Очень скоро тебе больше не придется спать. Потому что ангелам небесным нет времени для сна.

Время не хотело ждать, подгоняя Марка к действиям, но он все еще не знал, в какую сторону сделать первый шаг.

Казалось бы, все определено и решено. Лучший материал для проведения обряда — та блаженная дурочка из аббатства. Только как до нее добраться? Не штурмовать же высокие стены приступом! Да и прокрадываться внутрь как-то не хочется. Она же там не одна, что, если заметят? Тогда придется убивать. А лишать жизни монахинь Марк не хотел. Это было бы все равно что прирезать нескольких ягнят, глядящих на тебя по-детски чистыми и испуганными глазами. Конечно, одной смертью больше, одной меньше — невелика беда, но мясником он не был. Палачом — да. Но ведь вряд ли хотя бы в одной из женщин, обитающих в аббатстве, найдется достаточно грехов, чтобы можно было свершить над ней суд Божий…

Фигура, бредущая по дороге через поля к аббатству, приблизилась настолько, что Марк плотнее вжался в тень каменной кладки стены. Хотя минутой спустя убедился в напрасной трате сил: селянин явно не замечал ничего из творящегося вокруг. Он шел, опустив голову и словно считая каждый собственный шаг. Шел медленно, как идут на казнь или по меньшей мере на объявление приговора. И когда поднял взгляд, в тусклых глазах не оказалось иных чувств, кроме обреченной покорности.

Мужчина робко дотронулся до дверного кольца и качнул, вместо того чтобы постучать. Правда, неясный звук все же заставил привратницу выглянуть наружу из крошечного окошечка калитки.

— Чего тебе, сыне?

— Милости прошу, сестра! Уж не откажите, сжальтесь над немощными… Жена только-только от бремени разрешилась, ее с места и сдвинуть-то страшно, а дитенку благословение нужно, как же без благословения? А то еще помрет ненароком да нечистым уйдет… Была б у меня лошадь, я б сюда жену привез, да нет лошади, загрызли волки намедни. Дитенок-то слабенький совсем, болен, должно быть…

— Все в руках божьих, сыне, — благостно ответила привратница, намереваясь захлопнуть окошечко и тем самым отделаться от назойливого просителя.

Таковым всегда отказывали, и вовсе не потому, что сердца монахинь были черствы, как прошлогодние сухари. Исцелить можно было многие болезни, даже вернуть умершего с того света, однако на каждое действие требовались силы. Послушница отдавала больному часть себя, пусть не телесную, но духовные траты тоже требовали восполнения. В частности, долгого и глубокого сна, а потом — добротной сытной пищи, иначе каждой из целительниц хватило бы от силы на десяток чудес.

Этот селянин уж точно не мог заплатить за исполнение своей просьбы достаточную плату, чтобы получить помощь, и Марк уже приготовился стать свидетелем всплеска очередной скорби, но тут за спиной привратницы раздался голос аббатисы:

— И в руках тех, кто смиренно служит господу!

Калитка распахнулась, являя изумленному селянину высокую и все еще очень красивую, несмотря на возраст, женщину в лилово-серебряной мантии.

— Я пришлю к тебе людей. Где твой дом?

— Так в Оглобинке! — не веря собственным глазам и ушам, оживился селянин. — Крайний там дом, с северной стороны. Еще изгородь проломлена посередке.

— Жди завтра. Утром. Придет послушница по имени Эвиэль, она сможет тебе помочь.

— Благодетельница! — Мужчина упал на колени, пытаясь припасть губами к подолу мантии, и аббатиса невольно сделала шаг назад. — Уж я отслужу! Всем, чем скажете!

— Завтра утром, — повторила хозяйка тарнской обители. — Жди.

Селянин послушно кивнул, вскочил на ноги и бодро припустил по дороге обратно в деревню, словно в него только что вдохнули новую жизнь. Впрочем, так и было. Совершилось самое настоящее чудо, и Марк искренне вознес благодарственную молитву Всевышнему. Завтра Эвиэль покинет стены аббатства, и путь к прощению лишится последних преград.

Погруженный в свои мысли охотник уже не прислушивался к разговору привратницы и аббатисы, иначе уловил бы в словах последней весомый повод для тревоги.

— Матушка, мы же никогда раньше…

— Все однажды случается впервые.

— У него же не найдется денег.

— Не все в этом мире меряется звоном монет, Лионелла.

— Но…

— Девочка отправится завтра в эту, как ее? Оглобинку. Это богоугодное дело. И это моя воля. А ты отправишься вместе с ней.

Где-то далеко за жемчужной дымкой рассветного тумана высокое небо постепенно наливалось лазурью, но Эвиэль могла только вообразить, насколько оно красиво или безобразно, потому что мутная вуаль, висевшая перед глазами, за что-то вновь обиделась на свою хозяйку и не желала стать хоть немного прозрачнее. А увидеть хотелось многое. Стены аббатства, в котором ее приветили и пригрели. Лицо аббатисы, которое непременно должно сиять господней благодатью. Лесные просторы, как говорят, открывающиеся взгляду с внешней галереи. Обо всем этом Эвиэль могла лишь слушать рассказы, неустанно молясь и смиренно прося Всевышнего, чтобы тот снизошел до своей несчастной дочери и даровал ей ясность взгляда.

Впрочем, сама себя несчастной девушка вовсе не считала: так о ней шептались по углам монахини. А для Эвиэль туман, застилающий глаза, был привычнее всех прочих ощущений. В конце концов, она родилась, уже окутанная этой странной завесой. Священник, что присутствовал при родах, а позднее учил девочку первым словам молитвы, говорил, что подобными знаками обычно отмечаются люди, пришедшие в мир, дабы сотворить нечто значительное. Нечто чудесное…

А покуда чудес не было. Была дорога, по которой Эвиэль шла рядом со старой монахиней. Приноравливаться к медленному шагу не требовалось, потому что и сама девушка не могла идти быстро, не видя пути у себя под ногами. Острые камешки то и дело впивались в тонкие подошвы сапожек, не предназначенных для долгих странствий, но болезненное покалывание только лучше помогало Эвиэль осознавать, что происходит.

Она исполняет волю господню! Она исцелит и благословит болящего. Должно быть, вот и начинает сбываться предназначение, которым ее наделили небеса. И никакое ворчание сестры Лионеллы, сколь бы злобным оно ни было, не умалит радость наступившего дня!

— Осторожнее! Неровен час, завалишься на обочину!

Девушка в синем плаще послушницы повернула голову, посмотрела на монахиню своими ясными, но ничего не видящими глазами и лишь растерянно улыбнулась предупреждению.

Душно. Пыльно. Хорошо еще, солнце не слишком быстро поднимается над головой, иначе шагать по тракту меж полями было бы и вовсе невыносимо. Эх, следовало бы выйти из аббатства еще до рассвета, затемно! Все равно бы ни одной живой души не встретили бы. А что до мертвых…

Сестра Лионелла осенила себя крестом, впрочем, не проникаясь искренним ужасом при воспоминании о бродящей где-то неподалеку нежити, а скорее отдавая дань традиции. Ну, бродит, и что с того? Мертвяк ведь всего один, стало быть, и нападать будет только на того, кто не озаботился попутчиками, а к двоим подойти побоится, пусть даже эти двое — старуха и молодуха, одинаково беспомощные перед лицом любой угрозы.

Да и нечего пугаться мертвых, когда от живых не знаешь чего ждать. Вон, аббатиса вчера сама на себя была не похожа. Какой бес ее дернул откликнуться на прошение того селянина? Ведь должна была отказать, видит Всевышний, должна была! Так нет, поступила наоборот, да еще грозно так приказала… Не видела еще сестра Лионелла такого лица у хозяйки тарнской обители. За все годы верной службы ни разу не видела.

И сопровождения никакого нет. Пусть деревня и недалеко, но ведь не полагается монахиням одним по дорогам ходить. Можно было бы снарядить кого-нибудь в помощь. Селян тех же. Или давешнего сквайра попросить, уж он-то и его люди защитить смогут от любой напасти, что способна приключиться в путешествии. Но нет, словно торопилась аббатиса или не желала никого тревожить попусту.

От дороги в поле сворачивала тропинка, и сестра Лионелла, взяв под руку свою спутницу, двинулась туда, в шелково-острое море травы. Зачем глотать пыль, если можно вдохнуть ароматы раскрывающихся навстречу солнцу цветочных бутонов? Да и к пчелиному жужжанию прислушиваться приятнее, нежели к собственным шаркающим шагам.

Когда-то на этом поле росла рожь, вон кое-где усатые колоски до сих пор виднеются, но подходящего количества рабочих рук, чтобы возделывать эту пашню, давно уже нет в округе. Кое-где по краям селяне еще стараются удерживать землю от запустения, а здесь в синеве васильковых прогалин словно отражается небо. Хотя лучше уж так, а вот в лесу, судя по обрывкам разговоров, все мертвее и мертвее становится, знать бы, почему.

Да, бывает так, что деревья сохнут и земли заболачиваются, но если эта беда и правда наступает на окрестности Амменира, значит, недолго еще здесь жить людям. Придется уходить искать новый дом. И аббатство новое придется искать. Впрочем, сестра Лионелла была уверена, что на ее уже недолгий век хватит и тарнской обители.

На окраине Оглобинки давешний селянин уже ждал монахинь, чуть ли не приплясывая на месте от нетерпения, и в глазах мужичка плескалось самое настоящее счастье. Теперь уже и не важно, удастся излечить болящего ребенка или нет, но всем вокруг, с полагающимися случаю придыханием и благоговением, будет рассказано о великой щедрости матери-аббатисы, откликнувшейся на смиренную просьбу распоследнего бедняка.

Сестра Лионелла криво улыбнулась, подумав о том, как легко некоторым возвышать свое имя за счет чужих сил. В аббатстве ведь есть много настоящих целительниц, зачем было отправлять сюда увечную девочку? Честнее было отказать. Ну что она сможет сделать-то?

Красоты поля, по которому петляла узкая тропинка, остались для Эвиэль недоступными, зато когда дорога вдруг оборвалась, наверное добравшись до дома просителя, девушку с головой накрыло облаком чужой боли. Прикосновение страданий в этот раз было бездумным и отчаянным, вовсе не таким, как у того мужчины с раненой ногой. Нет, сейчас кто-то мучился, толком не понимая, что происходит, и от этого сердце сжималось еще сильнее.

Девушка оттолкнулась ладонями от кого-то, стоящего прямо на пути к источнику боли, пошатнулась, но рука, взлетевшая в воздух, чтобы помочь своей хозяйке удержать равновесие, нашла опору. Дверь? Да, дверь. Распахнутая.

Эвиэль метнулась в темный проем. Кому-то другому сумрак, разлитый в низких комнатках сельского дома, помешал бы добраться до цели, но только не той, что большую часть своей жизни и на ярком солнце видела лишь туманные сгустки вместо человеческих лиц. Боль была где-то там, в глубине, спрятанная в крохотном тельце, горячем и мокром от неустанно проливающегося пота.

Рядом охнул или вздохнул женский голос, чья-то рука попыталась дотронуться до синего плаща, но Эвиэль решительно скинула его со своих плеч, склоняясь над люлькой, в которой дрожала боль.

— Все будет хорошо, — еле слышно шепнула девушка, открывая душу словам молитвы, и туман, так и не ушедший прочь от глаз, засиял ярче солнца.

В том сиянии Эвиэль чудились взмахи крыльев и чьи-то взгляды, то ли благословляющие, то ли удивленные, но по большей части бесстрастные, словно драгоценные камни, словно звезды, и рассыпанные не по ночному небу, а посреди белоснежного пламени, которое нестерпимо жгло, пробивая себе сквозь человеческое тело выход наружу. Жгло, пока не достигло кончиков тонких пальцев и не пролилось на нуждающегося в помощи.

А потом стало холодно. Так холодно, что девушка начала слепо шарить рукой по полу в поисках сброшенного плаща, но прежде чем смогла его нащупать, кто-то набросил на узкие плечи другое полотнище, широкое и тяжелое. Эвиэль хотела поблагодарить за заботу, но мгновением позже поняла, что не может пошевелить руками, плотно прижатыми к телу коконом, вмиг обвившимся вокруг нее.

А потом ткань опустилась на лицо, и туман в глазах девушки сменился темнотой.

Сестра Лионелла не пошла в дом. Хватило и того, что девица как оглашенная ворвалась туда, сметая все на своем пути. А чего торопиться, спрашивается? Посмотреть на умирающего? Всегда успеется. Да и то лучше смотреть, когда он вовсе отойдет в мир иной. Спокойнее. Но только монахиня приготовилась вспоминать слова упокаивающей молитвы, крестьянская лачуга наполнилась светом. Тем, который сама Лионелла никогда не видела стекающим с кончиков своих пальцев.

Нельзя сказать, чтобы она завидовала тем сестрам, что умели исцелять раны, но время от времени, особенно по молодости, в душе монахини то и дело вспыхивали костерки обиды. Почему Всевышний так разборчив в своих дарениях? Кому-то отсыпает с лихвой, а кого-то обходит даже тенью милости. Юная Лионелла, мечтающая о подвигах во славу господню, не сразу примирилась с тем, что на ее долю остаются дела куда как скромнее. Правда, потом, когда многие ее сверстницы, наделенные даром, погибли в боях или растратили всех себя на исцеление раненых воинов, монахиня избавилась от своей зависти. Как ей казалось, избавилась насовсем, но видеть, как совсем близко от тебя дитя, толком не понимающее, что творит, совершает чудеса…

Сестра Лионелла сделала шаг назад, в тень нависающей крыши амбара.

Нет-нет, все справедливо. Девочка обделена тем, что доступно многим, и ее дар — словно искупление чьих-то ошибок. Но Отец небесный, почему же так щемит сердце? Надо пойти за ней, помочь, поддержать, потому что сейчас малышка наверняка лишилась многих сил, вот только ноги не хотят идти. Упрямятся, словно сами по себе на что-то обижаются.

Монахиня стиснула кулаки.

Ну уж нет! Прочь зависть. Прочь сомнения. Если страждущему нужна помощь, ее нужно оказать.

Сестра Лионелла качнулась, собираясь сделать шаг, но в этот миг одна крепкая ладонь плотно прижалась к губам монахини, а другая потянула туда, где тень становилась все гуще.

— Будьте спокойны, — шепнул кто-то в самое ухо Лионеллы, еще крепче сжимая странные объятия.

Голос показался монахине знакомым, но даже если бы не прозвучало ни единого слова, старуха не посмела бы пошевелиться. По двум причинам. Во-первых, тело, к которому ее прижало, было упругим, сильным и, несомненно, мужским, а во-вторых, то, чему Лионелла минуту спустя стала свидетельницей, выглядело пугающим.

Белое сияние внутри дома быстро погасло, но вместо криков радости и благодарения, которым полагалось бы прозвучать, повисла тишина. Можно было бы сказать, мертвая, если бы в конце концов она не оказалась нарушена всхлипываниями исцеленного ребенка. А вот его родители по-прежнему хранили молчание, и очень скоро стало понятно, почему.

Из дверей дома вышли двое. Вернее, один человек вывел другого. Первый был одет в неприметные серо-коричневые лохмотья, скрывающие очертания фигуры и половину лица, а второй с ног до головы закутан в широкий плащ и перетянут веревкой. Из-под плаща виднелись сапожки, очень хорошо знакомые Лионелле, потому что и она сама, и десятки ее сестер в аббатстве носили точно такие же.

Похититель, подталкивая перед собой добычу, направился к лесу и вскоре исчез за деревьями, уводя Эвиэль незнамо куда. Та рука, что лежала на месте бывшей талии монахини, убралась первой, та, что закрывала губы, помедлила, и снова раздался шепот:

— Вам лучше не торопиться с возвращением в аббатство.

А потом Лионелла почувствовала, что рядом уже никого нет. Она хотела было оглянуться, но пожурила сама себя за излишнее любопытство. Да и становящийся все требовательнее плач младенца, доносящийся из дома, звал к себе сильнее, нежели поиски незнакомца, который, как бы то ни было, уберег старую женщину от встречи с разбойником.

Конрад не собирался кого-то спасать, но когда услышал звуки падения тел, явно уже бездыханных, подумал, что негоже омрачать ясность наступившего дня еще одной смертью. Благодарение Всевышнему, старуха оказалась понятливой и не стала привлекать к себе внимание заговорщика, похитившего послушницу. Хотя знай сквайр заранее, кого наметили в жертву, никаких обрядов не состоялось бы вовсе.

— Что вас задержало? — спросил инквизитор, когда Конрад вернулся под сень леса.

— Смотрел, остался ли кто-то в живых.

— И как? Остались?

Вместо ответа сквайр мрачно поинтересовался:

— Сколько грехов вы готовы отпустить самому себе?

Иоганн хохотнул, впрочем, заботясь, чтобы смешок не прозвучал громче звуков леса.

— Вы об этих селянах? Полноте! Возможно, они вовсе не убиты. Вы ведь не заходили в дом, верно?

— Не думаю, что человек, вступивший в сговор с нежитью, дрогнет перед тем, чтобы отнять пару лишних жизней.

— И все же, не заходили?

Конрад угрюмо кивнул.

— Так не оплакивайте их заранее. А кстати… что вы вообще делали на том дворе? Можно ведь было и отсюда наблюдать за происходящим.

— Я хотел быть уверен, что все происходит как…

— Как надо, не сомневайтесь!

— Почему она? — спросил сквайр, и для того, чтобы сменить тему живых и мертвых, и потому, что и впрямь не понимал причин выбора, павшего на блаженную послушницу.

Инквизитор скучно зевнул:

— Она как нельзя лучше подходит под условия проведения обряда. Проще говоря, настолько лишена разума, что легко примет в себя чужую душу.

— И что потом?

— А потом ничего не будет, — улыбнулся монах, прислушиваясь к удаляющемуся шуму, который не могла не наделать Эвиэль.

— Девушка умрет?

— Вчера вас не заботила ее судьба. Что-то переменилось?

— Вчера я не знал, кого вы решили отдать заговорщикам.

Инквизитор насмешливо качнул головой:

— Поверьте, это наилучший выбор. Она даже не поймет, что происходит.

Да, не поймет. Отправится на заклание, уверенная, что все, что делается с ней, назначено господней волей, тогда как на самом деле…

— Да будет вам сожалеть! Лучше взвесьте сами: одна жизнь против сотен. Если бы мы не отдали ее, могли бы погибнуть многие другие.

Конрад рассеянно кивнул, отмечая про себя, что многие уже начали гибнуть. К примеру, та супружеская пара, что невзначай подвернулась убийце под руку. Убийце, скрывшему лицо под маской, но легче легкого узнанному сквайром по небрежно-размашистым движениям.

Проще и быстрее было бы нести на себе норовящую все время упасть девицу, но Марк не хотел тратить заранее все силы, предназначенные для обряда. Вернее, для того, чтобы помешать кому-либо или чему-либо нарушить намеченные планы.

Как и ожидал охотник, захватить послушницу оказалось делом одной минуты. Правда, пришлось очистить дорогу от мешавшихся под ногами селян, но они легли под нож покорнее, чем ягнята. Оставался еще младенец, на которого рука почему-то не захотела подниматься, и старуха, которая пришла в деревню вместе с девицей, но искать ее на дворе было некогда, да и ни к чему.

Наверное, отошла по надобностям плоти в ближайшие кусты или присела где-нибудь отдохнуть да и задремала. В любом случае, если бы она видела похищение, то непременно выдала бы себя голосом или еще чем, а так все осталось спокойным.

Послушница тоже молчала. Всю дорогу. Ахнула только, когда Марк развернул полотно плаща и в небесно-голубые глаза ударил яркий свет.

— Это она? — спросила сестра, прячущаяся от жаркого солнца на краю поляны в густой тени.

— Да.

Нежить подошла ближе, принюхалась.

— Сладенькая…

— Она не для еды, — напомнил Марк.

— Боишься, что не удержусь? — лукаво усмехнулась мертвячка.

Охотник молчаливо признался сам себе: да. Боится. Хотя он видел в полуразложившемся ходячем трупе сестру, половина сознания все еще разумно предостерегала от полного доверия сему странному союзнику.

— Тебе нужно что-то еще?

— Все, что может понадобиться, при мне. — Нежить хлопнула костлявой ладонью по туго набитому мешку, собранному из припасов в доме убитой ведьмы.

— Когда сможешь начать?

— Да хоть сейчас.

Марк облизал сухие от волнения губы. Неужели совсем скоро все будет кончено? Неужели тот стыд и страх наконец уйдут прочь?

— Ты что-то говорила о месте…

— Да, — кивнула сестра. — Там много силы. Очень много. Там будет легче.

— Веди.

Нежить изобразила улыбку, хотя этому сильно мешали лоскуты потрескавшейся кожи, и, переваливаясь с ноги на ногу, пошла по тропе в глубь леса. Марк толкнул послушницу следом, а сам замкнул процессию.

Сначала тропа изогнулась, вроде бы поворачивая к угодьям амменирского сквайра, но потом выправилась, обходя болота стороной, и только сохнущие деревья указывали, что мертвые земли все еще рядом. Потом начало ощутимо темнеть посреди ясного дня. Охотник даже поднял голову и удивился, увидев вместо неба сизый туман, похожий на облака, но висящий над лесом без малейшего движения. Да и лес изменился намного сильнее, чем можно было ожидать.

Пропали последние свидетельства присутствия листьев или хвои на черных скелетах деревьев, даже на земле, твердой, как камень, не виднелось ни единой сосновой иголки, пусть и почти истлевшей. Травы тоже не было, только мох кое-где заползал на оголенные корни. Зеленых красок вокруг больше не наблюдалось, одна только сизая пыль покрывала все, что окружало странников. И ни единого звука. Нигде. Ни от чего. Даже шаги не шуршали, хотя под ногами вдруг возникла мощеная дорога еще той кладки, которой славилось правление деда нынешнего императора.

А потом Марк увидел его, водруженного посреди каменистой площадки, возвышающейся над просторной поляной. Жезл власти. Выточенный из цельной кости какого-то гигантского зверя, украшенный резьбой, изображающей настолько чудовищные лики, что к ним не хотелось приглядываться. Бессловесный, бездушный, зато пропитанный дыханием самой Мортис и источающий это дыхание на окрестные земли.

— Здесь, — прошелестели губы нежити.

Конечно, здесь. Где же еще? И хотя Марка немного заботило то, что они слишком далеко отошли от поместья, где бродил призрак Эрхог, сестра выглядела уверенной. В конце концов, она нуждается в этом воплощении едва ли не больше, чем он сам, стало быть, знает, как действовать.

— Что дальше?

Мертвячка вытянула из поясной сумки очередную полоску кожи и положила в рот, что, впрочем, не помешало разговору:

— Сейчас подкреплюсь, и можно начинать. А сладенькую поставь вон туда. — Она указала на крохотную площадку рядом с жезлом.

Марк послушно потащил за собой Эвиэль, так и не проронившую ни слова за все время пути. То ли девица перепугалась так, что вдобавок к слепоте потеряла дар речи, то ли по скудости духа не понимала, чем ей грозит неуклонно приближающееся будущее.

— Привязать покрепче?

— Нет, — возразила нежить. — Дух не пожелает возвращаться в несвободное тело.

— А если сбежит?

Вместо того чтобы отвечать, сестра улыбнулась остатками рта и взмахнула рукой, и в тот же миг клок земли, на котором стояла Эвиэль, провалился вниз, погружая послушницу в яму, края которой доходили до самой груди. Девушка охнула и непонимающе дотронулась до того, что только что было у нее под ногами, а теперь оказалось намного выше.

— Не сбежит, — заключила нежить, дожевывая свое лакомство.

Да, пожалуй, это намного лучше, чем ремни. Правда, видны теперь были только голова, шея и плечи девушки, а то, что так интересовало Марка, оказалось скрыто. Та часть тела, на которой должно было возродиться кольцо.

— Ну, скоро уже?

— Сейчас…

Мертвячка развязала тесемки мешка, покопалась в нем, достала пригоршню какой-то травы и сжала в кулаке. Потом сдула получившуюся пыль вверх и, пока та оседала, быстро-быстро зашептала слова, которые невозможно было разобрать, хотя в тишине, окружавшей жезл власти, отчетливо было различимо все, даже шелест взлетевших над головой нежити травинок.

Марк попытался прислушаться, но голос сестры, крепнущий с каждым мгновением, вдруг превратился в истошный вой, подчиняясь которому висящая в воздухе пыль потянулась к жезлу. Облепила голый костяной ствол, от чего тот утратил свою белизну, налилась изумрудным светом, словно оживая, снова вспорхнула и тут же упала, сотнями искр устремившись к девушке, растерянно затихшей в яме с каменистыми краями.

Ритуал воскрешения был хорошо знаком Иоганну, хотя в последние годы мало кто из доблестных рыцарей, павших на поле боя, удостаивался подобной чести. Но эта скаредность была вполне оправдана, ведь чем доступнее то или иное благо каждому человеку, тем менее оно ценно, и если воскрешать умерших начнут направо и налево, рано или поздно люди вовсе перестанут бояться смерти, как окончания всего и вся. А страх смерти — лучший кнут из возможных. Недаром самыми опасными врагами Империи становились именно те, в чьем сердце не оставалось никакой боязни перед будущим, особенно если оно ведет на другую сторону мира…

В воскрешении не было ничего сложного, только бы в наличии имелось тело самого воскрешаемого, и желательно, еще не подвергшееся распаду, а уж вернуть обратно с вынужденной прогулки душу и вовсе не представляло никаких трудностей, лишь бы нашлось достаточно душевных сил у того, кто возносит молитву. Или творит заклинание.

Хотя последний способ инквизиция не одобряла, ведь он отнимал у церкви священную славу посредника между небом и людьми. Правда, действовали заклинания ничуть не хуже молитв, одна беда: их было трудно заполучить, поэтому в делах воскрешения все же больше полагались на монахов, а не волшебников.

Воскрешение… В случае с древней колдуньей оно не могло состояться, ведь тела как такового давным-давно не существовало. А вот воплощений Иоганн не видел ни разу за свою жизнь и сейчас смотрел во все глаза и слушал во все уши, стараясь если не запомнить происходящее, то хотя бы не упустить момент, когда нужно будет превратиться из зрителя в участника событий.

Вернувшаяся из небытия Эрхог брату-инквизитору конечно же не была нужна. О чем с ней говорить? О тайнах, которые канули в забвение вместе с ней? И что в них проку? Слишком много лет прошло, и в живых не осталось не только тех, кто знавал колдунью, но и детей их детей, а чужие секреты хороши, пока свежи. Потом они годятся разве что на основу для историй ярмарочных сказителей. А вот то, что способно вернуться вместе с воплощенной, занимало Иоганна намного больше.

Кольцо-перевертыш, позволяющее принять любой желаемый облик. Оно могло бы помочь вывести на чистую воду всех врагов, да и друзей тоже. Оно могло бы провести брата-инквизитора по таким коридорам, куда он и не надеялся попасть. Оно могло бы…

Иоганн тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения сладостных мечтаний.

Нет, рано. Сначала нужно дождаться завершения обряда и убедиться, что он удался. Хотя судя по всему, нежить, заполучившая силу старой ведьмы, знала свое дело: по крайней мере, чувствовалось, что силы, дремлющие в жезле власти и покоренной им земле, приходят в движение.

Марра сразу поняла, что потеряла власть над собственным телом, но это ее ничуть не встревожило, даже наоборот, вселило бесстрастное спокойствие, помогающее… ждать. Да, ожидание — вот и все, что теперь требовалось. Как только прозвучали первые же строфы заклинания, силы стихий, проснувшиеся и подхватившие неразборчивую песню, начали действовать без понукания. Они восставали из земли, сгущались в воздухе, капельками воды оседали на иссохшей коже, принося ощущение прохлады плоти, казалось бы уже давно разучившейся что-либо чувствовать, кроме отчаянного голода.

Голод. А вот он молчал. Притихшей собачонкой забился куда-то в глубь тела и сознания, поджал хвост и только трусливо поглядывал на изумрудные огни — отсветы некогда светлого и глубокого, как лесная чаща, взгляда. Взгляда Мортис, тогда еще носившей другое имя…

Он боится. Конечно же он боится, потому что понимает: скоро его владычество над нежитью закончится! Скоро Марра станет такой, какой ей надлежит быть. Завершенной. Нетленной. Бессмертной.

Скоро.

Совсем скоро.

Из засады, где притаились двое наблюдателей, все было видно как на ладони, но Конрад предпочел бы находиться сейчас не ближе, чем в сотне миль от творящегося непотребства. Взять юную, да к тому же блаженную девушку и кинуть ее в костер чужого безумства!.. Происходящее нравилось сквайру все меньше и меньше. Но и «шершню», лежащему под правой ладонью, тоже словно было не по себе: причудливо изрезанное дерево потрескивало в такт каждому завыванию нежити.

Конрад искоса взглянул на сидевшего рядом инквизитора. Вот уж кто полностью всем доволен! Аж напрягся, как пес, почуявший дичь. И ничто его не заботит. Пусть хоть все умрут, вот что ясно читалось во взгляде монаха, по случаю лесной прогулки сменившего серую сутану на охотничий наряд. Впрочем, сквайр умирать не собирался, поэтому и не отходил ни на шаг от своего временного командира. А хотелось… Хотелось уйти подальше.

Нежить продолжала выть, колыхаясь всем телом на невидимых волнах. И как только не падает? Ее-то, в отличие от послушницы, замершей в яме, ничто не поддерживает со всех сторон.

Послушница… Конрад в первый раз с начала колдовского обряда перевел взгляд туда, где ждала своей участи невинная жертва. Ждала с покорностью ничего не понимающего человека. В самом деле, она не боялась того, что может произойти, потому что не ведала, что творит мертвячка. Девушка просто вся сжалась, будто охваченная могильным холодом, и смотрела перед собой ничего не видящими глазами. Смотрела, пока слез не стало так много, что они брызнули на бледные щеки.

Бедный ребенок! Почему она должна погибнуть? Почему она?!

Конрад много раз видел, как люди принимают смерть. Видел предателей, перед висельной петлей терявших человеческий облик и умоляющих о пощаде. Видел молчаливых воинов, обреченно принимающих последний бой, но не показывающих противнику спину. Видел многое, но только не как человека отдают на заклание. Причина и цель инквизитора были ясны и понятны, только не становились от этого такими, какими их мог бы принять Конрад. Не становились человеческими.

Впрочем, а почему инквизитор должен думать и чувствовать как человек? Ведь не зря же церковь хвалится своей близостью к небесам! Не люди они уже. Ангелы. Бесплотные. Бездушные. И монаху в самом деле все равно, что случится с блаженной девушкой, с отступником, с нежитью, со сквайром, рассеянно щурящим глаза.

Все равно…

Конрад посмотрел вверх, надеясь увидеть хоть осколок неба, но тяжелый грязно-серый туман, прорезаемый изумрудными молниями, казалось, стал только гуще с начала обряда и надежно укрывал происходящее на земле от глаз Всевышнего. А раз око вечного присмотра за делами людскими, добрыми и греховными, ослепло, нужно справляться самим, без чужой указки. Самим принимать решение, кем быть — человеком или ангелом.

И пальцы бывшего имперского стрелка сжались, стискивая разогревшийся, словно на огне, «шершень».

Эвиэль не знала, что такое смерть, не знала, как и откуда она приходит и почему вообще существует на этом свете. В сказках, которые нянюшка рассказывала своей воспитаннице на сон грядущий, никто и никогда не умирал. Впрочем, за порогом детских сказок умерших тоже не было: девушку тщательно оберегали от всего, что могло пошатнуть и без того хрупкое душевное равновесие блаженной. Только как ни старались близкие и дальние, но одинаково участливые люди, которым выпадал случай позаботиться об Эвиэль, та все дальше и дальше уходила куда-то вдаль по тропе весьма сильного и все же почти бесполезного Дара.

Да, девушка могла исцелить любую рану уже сейчас, будучи всего лишь послушницей. Только беда состояла в том, что ран на свете было слишком много, а Эвиэль видела каждую из них, когда оказывалась на расстоянии в несколько сотен футов. Вернее, не видела, а…

Это были костры, вспыхивающие то здесь то там всюду, куда доставал туманный взгляд. Яркие, слепящие, непостижимо горячие. Если обычный огонь, каким бы он ни был сильным, обжигал, жег или сжигал, то этот, появляющийся в сознании девушки, пожирал и без того малый мир, открытый небесно-голубым глазам. Участь Эвиэль была предрешена еще при рождении: монахини умели восполнять растраченные силы проникновенной молитвой, а для блаженной этот путь был закрыт. Всевышний и так разговаривал со своей дочерью. Без слов.

Путешествие через лес, показавшееся девушке бесконечным, все-таки достигло своей цели и прервалось. А потом земля ушла из-под ног, и вокруг запахло сыростью и тленом. Эвиэль не испугалась, она ведь попросту не умела пугаться, но происходящее никак не желало объясниться со своей главной участницей, и от этого послушнице становилось все неуютнее в яме, стенки которой норовили осыпаться песчаными струйками при малейшем прикосновении.

Вокруг не было боли, ни костерка, и потому перед глазами девушки висел непроглядный туман, сквозь который доносились звуки голоса, похожего на человеческий. Громкие и неразборчивые звуки, постепенно слившиеся в торжествующий вой. Эвиэль зажала уши ладонями, опустилась на дно ямы и только теперь почувствовала, что устала. Любой другой человек сказал бы, что усталость эта заслуживала единственного слова — «смертельная», но послушнице лишь подумалось, что она еще никогда так сильно не хотела спать.

Веки опустились сами собой, меняя серую дымку на черную, глубокую, как яма, к холодной стене которой прижалась спина девушки. Нет, еще глубже.

Марк смотрел на сестру, корчившуюся в странном танце, с благоговением, которым раньше удостаивал разве что изваяния молельни.

Светлые волосы спутанным ореолом окружали лицо, с трудом сохраняющее последние человеческие черты. Те черты, которые младший брат помнил слишком хорошо, хотя и пытался забыть. Все эти годы пытался. Тщетно. А может быть, и хорошо, что память оказалась неподвластна разуму? Ведь теперь можно все исправить. Можно вымолить прощение.

О родителях Марк не думал. Только один раз его посетила робкая надежда, что мать и отец тоже бродят где-то под лунами Невендаара, но, поразмыслив, охотник понял, что здесь не стоит ждать чуда. Поднимали только тех мертвецов, которые могли послужить своим новым хозяевам. Молодых, сильных. Кому могли понадобиться старики? В воспоминаниях Марка родители были именно стариками, а значит, их постигла та же участь, что работницу из поместья. Разрезали на кусочки и съели. Или запасли впрок, положив в такой же кошель, из которого сестра совсем недавно отправила в рот тонкую полоску кожи с жировой прослойкой…

Марк скривился, гоня прочь ненужные сейчас воспоминания.

Все это позади. Нужно идти вперед. Нужно во что бы то ни стало добыть кольцо и вручить его сестре, чтобы та больше никогда не была голодной. То, что своим желанием вымолить прощение он обрекает других людей на смерть, Охотник не осознавал, настолько сильно жгла изнутри совесть. Погасить этот костер, а потом… Гори оно все огнем!

Возвращения к прежней жизни не будет. Не позволит хотя бы тот инквизитор. Он пока не знает, что задумал Марк, но это и не важно. Монахи в серых сутанах всегда чуют поживу, вот и этот не отстанет. Конечно, можно сдать ему епископа с потрохами, но вот удастся ли самому остаться неприкосновенным? Скорее всего, нет. А если пути отступления перекрыты, можно идти только вперед. Вслед за сестрой.

Он будет ее защищать. Пока сможет. Пока не умрет. Он сделает все, чтобы она была счастлива хотя бы в посмертье.

Марк почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

Он ни разу не плакал с того дня, как бежал сломя голову по лесу, а сейчас словно вернулся обратно в детство. Но, наверное, так и должно было быть. Судьба позволила ему еще раз пройти той же тропой и выйти на тот же перекресток, и теперь Марк точно знал, в какую сторону нужно повернуть, чтобы избежать прежних ошибок.

Сестра взвыла с новой силой и вдруг осеклась, замерев на месте, окруженная хороводом изумрудных искорок, одна из которых бликом отразилась от полированного наконечника стрелы… вышедшего из безгубого рта.

Следующая стрела пронзила череп насквозь, от затылка до правой глазницы. Нежить покачнулась, растерянно поворачивая голову к Марку, но прежде чем тот смог встретиться взглядом с мутным бельмом оставшегося глаза, в воздухе снова свистнула стрела, и все, что еще оставалось в голове сестры, выплеснулось наружу, покинув расколотый череп.

Она все еще была как бы жива. Впрочем, она и не могла умереть, но теперь ходячая мертвячка окончательно лишилась сознания. Бессмысленное, вечно голодное чудовище — вот что осталось теперь от сестры. И еще меньше осталось от желания получить прощение.

Марк опустился на колени рядом с поверженной последним выстрелом сестрой: ее костлявые пальцы скребли каменистую землю. Надежды больше не было. Все оказалось напрасным.

Охотник перевел взгляд на яму, заполненную изумрудным мерцанием.

Обряд… Он оказался прерван. Кольцо не вернется из небытия. Да и кому оно теперь нужно? Разве что стрелку, который убил двоих, метя лишь в одного.

Марк накрыл ладонью дрожащие пальцы сестры: «Прости меня. Прости, если сможешь. А я прощать не намерен».

Инквизитор чуть не взвизгнул, когда первая стрела сорвалась с тетивы.

— С ума сошел?!

Конрад не ответил, отправляя в полет вторую и третью. И только когда нежить замолчала, сбитая с ног, повернул голову к монаху:

— Что-то не так?

— Глупец! Что ты наделал? — Казалось, еще мгновение, и скрюченные пальцы инквизитора сомкнутся на горле сквайра.

Вместо ответа Конрад улыбнулся.

Дожидаться возвращения могущественной колдуньи было глупо и опасно. Даже учитывая, что сам сквайр в такое чудо не верил. Но если хоть на мгновение предположить, что заговорщикам удалось бы достичь поставленной цели… Нет уж. Надо было выстрелить раньше. Намного раньше. Еще до того, как нежить начала выть. До того, как по щеке послушницы покатилась первая слеза.

Возможно, инквизитору было как раз нужно успешное завершение обряда. Но он ведь не произнес об этом ни слова, так что сам виноват. Жертва должна была попасть в руки палачей? Она и попала. А об остальном уговора не было.

— Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

— А можете ли? Ваши старшие братья знают, зачем вы оказались на этой поляне? Знают, что вы не исполнили своих прямых обязанностей по уничтожению нежити, как только добрались до нее?

— Мои полномочия шире, чем тебе представляется, мальчишка!

— Но настолько ли они широки, чтобы с ними согласились другие?

Конрад не намеревался угрожать. Самым простым решением было бы похоронить инквизитора в одной могиле с мертвячкой, но сквайр понимал, что сделает это только в самом крайнем случае. Теперь понимал, что сделает, хотя еще днем раньше всерьез опасался отмщения со стороны церкви за ее пропавшего слугу.

Они оба равны между собой. Равны желанием извлечь собственную выгоду из происходящего, а значит, больше нет командира и подчиненного.

Инквизитор сжал кулаки, но не бросился в драку: все же выучка оказалась сильнее чувств.

— Если начал, то заканчивай, — бесстрастно бросил он, кивком указывая в сторону коленопреклоненного мужчины.

— Как пожелаете.

Новая стрела сорвалась с тетивы, но вместо того, чтобы вонзиться в тело, со звонким треском рассыпалась на кусочки, попав в жернова двух «крестов всевышнего».

Инквизитор благостно улыбнулся:

— Не ожидал?

Конрад и впрямь не рассчитывал встретить охотника на ведьм. И судя по всему, опытного охотника, потому что новичок не смог бы остановить полет стрелы, пущенной из эльфийского лука.

«Он же опасен и для тебя, монах», — захотелось сказать Конраду, но насмешливо-равнодушные искорки, плясавшие в серых глазах инквизитора, отчетливо отдавали сумасшедшинкой, которую сквайр слишком хорошо знал по собственному опыту. Когда у человека отнимают исполнение заветного желания, он теряет рассудок.

Ненадолго, но иногда хватает и нескольких минут, чтобы произошло нечто непоправимое. Ясно одно: помощи от монаха ждать бессмысленно. Придется действовать самому и действовать против второго такого же безумца, обшаривающего сейчас ненавидящим взглядом кусты.

Не то чтобы Марк хотел убивать, но ярость, накопившаяся в груди, требовала выхода наружу. Хоть какого-нибудь. И когда на поляну ступила нога горбатого сквайра, лучшего противника невозможно было бы и пожелать.

Конечно, он выстрелил еще раз. И еще. Пока колчан не опустел и не был отстегнут, чтобы не путаться под ногами. Но стрелы не пугали охотника, а когда человек избавляется от страха, ему становится подвластным все, что только пожелается.

Сквайр не торопился приближаться, задумчивым взглядом оценивая длину лезвий «крестов», и Марк ухмыльнулся:

— Что, не видел никогда?

— Почему же? Видел, — спокойно ответил горбун.

А мгновением спустя вдруг оказалось, что никакого горба нет в помине. Зато есть два длинных клинка, с тихим шипением выскользнувшие из заплечных ножен.

Имперский ассасин? Здесь, в такой глуши?

Впрочем, времени подумать, какие причины могли заставить солдата самого элитного войска тайно прозябать в провинции, у Марка не нашлось, потому что сквайр бросился в атаку со всей возможной стремительностью, до того искусно прятавшейся в натренированном теле.

Схватка не должна была оказаться долгой, однако противники оказались друг другу под стать. Бесстрашные, или, вернее, потерявшие страх, пусть с одним это случилось давным-давно, а другой и вовсе родился лишенным этого чувства. Умелые, словно вышедшие из-под руки одного и того же наставника. И только если охотником владел отчаянный азарт, то сквайр оставался по-прежнему хмуро-бесстрастен. И все же в поединке чувства всегда сильнее их отсутствия, особенно если подпитываются болью потери: очередной выпад должен был взрезать бок Марка, но прошел мимо, а вот один из «крестов» достиг своей цели.

Двойными лезвиями мог искусно владеть не каждый, однако даже полный неумеха, впервые взявший в руки это оружие, был способен нанести своему противнику урон, просто неожиданно взмахнув рукой. Так получилось и со сквайром: острие клинка скользнуло по бедру, уперлось под колено и перерезало сухожилия, мгновенно лишив ассасина опоры. Он остался стоять на ногах, но теперь неспособен был сдвинуться с места. Даже отпрыгнуть в сторону и то не мог.

Марк не поверил собственным глазам. Так легко и просто победить? Должно быть, небеса все же решили даровать ему прощение. Или хотя бы позволить вымолить его. В будущем, которого у сквайра уже не было.

Охотник на мгновение смежил веки, вознося благодарственную молитву любому божеству, которое услышит, а потом перехватил «кресты», чтобы успешно нанести последний удар.

И удар оказался безошибочным. Вот только пришел он сзади, и нанес его не острый клинок, а тяжелая булава, безжалостно раздробившая позвоночник.

Марк почувствовал только отзвук боли: видно, Отец небесный и впрямь был сегодня милосерден к своему непутевому сыну, если избавил от предсмертных страданий. Ноги подкосились, уронили своего хозяина на землю, но тот даже не поморщился, когда в щеку вонзились острые камни поляны, потому что душа Марка уже не принадлежала телу.

Она вспорхнула вверх, к голым ветвям кроны мертвого леса, и обернулась лишь однажды, чтобы в последний раз взглянуть на свое прежнее пристанище, натворившее столько бед, а потом прорвалась сквозь серый туман к лазури высокого неба, потому что и впрямь заслужила прощение. В тот самый миг, когда искренне раскаялась в содеянном и приняла решение, оставившее только один путь. Вперед.

В то же время другая душа вовсе не собиралась никуда уходить, а намеревалась сделать совершенно обратное. Вернуться.

Небытие оказалось ничуть не страшным и вовсе не болезненным, но было насыщено тем, что хуже любой пытки: скукой. Эрхог согласна была даже корчиться от боли, но обряд развоплощения лишил ее любой возможности что-то чувствовать.

Мечтать о забвении может только глупец, не понимающий, в чем оно состоит. Имперские маги приняли правильное решение, стерев с лица земли каждую крупинку памяти о чернокосой колдунье. Долгие годы, сложившиеся в века, ни одна живая душа не произносила имя Эрхог даже в мыслях, даже в глубоких снах, когда разум захватывают в плен потаенные страхи.

Как это мерзко и унизительно — оставаться среди людей и видеть, как они счастливо живут без тебя! И что еще омерзительнее — мучаются и страдают без твоего участия. Год за годом находятся другие черные души, но все их потуги на злодеяния так смешны, так жалки…

Эрхог пыталась достучаться до них, однако плотная дымка забвения оказывалась лучше всех возможных стен, и можно было только мечтать прорвать ее. Впрочем, колдунье мечты не были знакомы. Все, чего она сумела достичь за свою короткую жизнь, было осуществлением желаний, а не бесплодных размышлений о невозможном. Захотелось чего-то? Ну так делай! И пусть весь мир твердит о том, что твои цели несбыточны, ты-то знаешь: нужно только сделать первый шаг, а остальные случатся сами собой.

Первый шаг… Эрхог едва не упустила тот миг, когда он стал возможен.

Мысль была такая крохотная, такая невзрачная, такая слабая, что и обращать на нее внимание казалось бессмысленным, но в этой мысли звучало эхо забытого имени, и колдунья всеми остатками рассеянного сознания потянулась к источнику. А как только добралась до него, уже не ослабляла хватку.

Мужчина ничего не знал о ней, кроме имени, но это было достаточно. Даже хорошо. Подозревай тот глупец, чье небытие вздумал разворошить, ничего не могло бы получиться, а девственно-чистое желание, не обремененное знаниями, подходило Эрхог как нельзя лучше. Оно давало силу. Оставалось только нежиться в его лучах, постепенно все больше и больше затуманивая разум человека, отважившегося раскопать тайны прошлого.

Жаль только, что желание его лишь вскользь касалось колдуньи. Собственно, она была не нужна, требовалось только заполучить одну из колдовских безделушек. Ах, если бы страждущий намеревался провести обряд именно для того, чтобы поклониться восставшей из мертвых! Он мог бы стать первым генералом новой армии. Мог бы стать…

Но зачем нужны мечты, если всего желаемого можно достичь, а то, что утекло сквозь пальцы, было по-настоящему ненужным? Эрхог прислушалась к настойчивому зову, пробивавшемуся через дымку небытия все сильнее и сильнее.

Пора. Нужно поторопиться, ведь такой шанс выпадает не каждое столетие.

И крупицы сознания колдуньи вспыхнули изумрудными искрами, возвращаясь в мир живых.

Иоганну было бы выгоднее, если бы сквайр умер на этой проклятой поляне, но в одиночку сражаться с безумцем инквизитору уж точно не хотелось. Поэтому как ни противилась душа монаха спасению ассасина, пришлось воспользоваться удобным моментом, подкрасться сзади и отправить охотника на ведьм туда, куда ему и дорога. В мир иной. Полагалось еще и прочитать соответствующую молитву, дабы мертвое тело оказалось неподвластным приспешникам Мортис, но слова посмертного напутствия так и не слетели с губ брата-инквизитора: как ни постыдно было признавать, но тело, изломанно застывшее на земле, распрощалось с душой по собственной воле и желанию, без сторонней помощи, пусть и от прежнего собрата по оружию. Неужели побрезговал?

Впрочем, оно и к лучшему. Любая молитва требует сил, разбрасываться которыми попусту Иоганн не собирался.

Сквайр тем временем осторожно опустился на землю, зажимая ладонью рану.

— Найдется что-нибудь целебное?

Знает, что раз уж не дали умереть, то добивать не будут. Но тратить на него драгоценные зелья? Вот еще! Пусть та, которую он пощадил, и заботится о своем спасителе.

Брат-инквизитор подошел к краю ямы, над которой уже не висело никакого зеленого мерцания. Девушка сидела на каменистом дне, сжавшись в комок, однако судя по всему, была цела и невредима. — Вы меня слышите?

Она вздрогнула и несмело подняла голову.

— Вы можете двигаться?

Послушница растерянно посмотрела на свои ноги, потом попробовала подняться, опираясь о стенки ямы. Получилось не сразу, и было похоже, будто девушка с трудом может управлять собственным телом. Впрочем, после всего пережитого и не удивительно, подумал Иоганн.

— Дайте руку, я помогу вам выбраться.

Она послушно протянула инквизитору узкую ладонь.

Легонькая. Совсем птенчик. Даже непонятно, как в таком теле могло уместиться столько духовной силы. Кстати, о силе.

— Не окажете любезность моему спутнику? — спросил Иоганн, показывая на раненого.

Девушка перевела взгляд в указанную сторону и растерянно хлопнула ресницами.

Ну вот, если до того была блаженной, то теперь и вовсе не понимает, на каком свете находится! Инквизитор в сердцах помянул Бетрезена и его свиту, но другого выхода, кроме как поделиться сокровенными запасами, не оставалось.

— Держи!

Сквайр поймал брезгливо брошенную склянку с целебным зельем и занялся раной.

— А что же с вами делать, милая моя?

Взгляд девушки, небесно-голубой, не омрачила тень ни единой мысли, и Иоганн тяжко вздохнул.

Аббатиса вряд ли ждет возвращения этого сокровища. Наверное, стоило бы оставить послушницу в той яме, глядишь, голод и жажда сделали бы свое дело, но фальшивый горбун ведь не согласится на такое развитие событий. И что его дернуло выстрелить раньше времени? Да и стрелял бы в охотника сначала, а не в нежить, от которой угрозы не было! Одно дело — убить воплотившуюся ведьму и вернуться победителями нечисти, совсем другое — остаться на руках с бесполезным грузом. Даже способность исцелять раны и то, похоже, оставила это бессознательное тело.

О том, чтобы похоронить всех ненужных свидетелей провала такого чудесного плана, думать не приходилось. Как только стало понятно, что сквайр на самом деле вовсе не сквайр, а невесть кто, но имеющий прямое отношение к личной императорской гвардии, жизнь оного перестала быть разменной монетой. Он ведь не просто так сидит в этой глухомани, да еще рядом с жезлом власти, почему-то до сих пор не выкорчеванным. Похоже, вместо того чтобы заполучить доказательства измены церковных иерархов, удалось прикоснуться к совсем другой тайне…

Иоганн невольно передернул плечами, как будто вокруг было морозно, как в гномьих горах.

Нет, трогать сквайра не стоит. По крайней мере пока. Вот по возвращении в столицу можно будет потянуть за кончик этой ниточки, но не ранее. А сейчас лучше сделать вид, что ничего не случилось, и пусть тебя считают глупцом, не видящим ничего дальше собственного носа, так будет безопаснее.

Брат-инквизитор подтолкнул послушницу к тропе:

— Возвращаемся.

Из-за спины раздался насмешливый голос сквайра:

— Обо мне можете не беспокоиться.

Иоганн стиснул зубы, подхватил плохо державшуюся на ногах девушку под локоть и ускорил шаг. Послушница не сопротивлялась, скорее даже охотно последовала за своим поводырем, словно и сама была не прочь вернуться в аббатство засветло.

Конрад перетянул колено полосами ткани, спешно нарезанными из плаща, и прислушался к голосу своего тела. Боль медленно отступала. Требовалось какое-то время, чтобы исцеление завершилось полностью, воссоединив разорванные сталью волокна плоти. Время, коротать которое было лучше всего в размышлениях, надо сказать, не слишком радостных.

Прошедший поединок ясно показал, что навыки начинают забываться. Они еще не ушли настолько далеко, чтобы их невозможно было вернуть, но стоит упустить еще несколько месяцев, и придется распрощаться с прежними привычками. А главное, с уверенностью, что тебе по плечу победа над любым врагом.

Впрочем, разве это удивительно? Поручение, раз и навсегда выданное назначенному хозяину Амменира, требовало от исполнителя совсем иного, нежели кровопролитные схватки. Нужно было больше наблюдать, чем действовать, а драться в здешних местах и вовсе было не с кем. До недавнего времени. Те орки на дороге — первый тревожный знак, ниспосланный провидением. Нежить — второй. Эльф — третий. Даже над глухой провинцией начинают сгущаться тучи перемен, и кто знает, какими они будут?

Конрад потрогал повязку. Горячечный жар, ясно ощутимый сквозь слои ткани, утихал. Отец небесный, но как же медленно! Поскупился инквизитор на целебное зелье, ох и поскупился! У него ведь наверняка были при себе снадобья, способные поставить на ноги и мертвеца. Хотя спасибо и за это. Мог ведь попросту уйти, бросив раненого на произвол судьбы. Пусть о послушнице лучше позаботится.

Послушница… Конрад снова вспомнил давешних орков. Когда тот предатель получил ранение, девица бросилась к нему со всех ног и без малейшей просьбы занялась целительством, не обращая внимания на собственные нужды. И ей явно было все равно, кому помогать, хоть воину, хоть нищим селянам. Что же случилось? Почему сегодня послушница, еще недавно столь отзывчивая на чужую боль, вдруг словно ослепла и оглохла? Прошла мимо, даже не вздрогнув. Затаила обиду на сквайра? Но с чего вдруг? Нет, тут что-то иное. Что-то спрятанное гораздо глубже. В глубокой-глубокой яме…

Яма. Она все еще была здесь, хотя Конраду на мгновение подумалось, что творение колдовских чар должно сгинуть вместе с чаровницей. С той мерзкой нежитью, что все еще барахталась в каменной пыли, не в силах подняться на ноги. Да и зачем ей ходить? Когда ты без головы, намного безопаснее ползать.

Боль утихла окончательно. Под снятой повязкой обнаружилась кожа, пересеченная свежим, но отменно зарубцевавшимся шрамом, значит, можно начинать двигаться. Сквайр осторожно встал, сделал несколько пружинистых шагов, проверяя устойчивость вылеченной ноги, и подошел к яме, на краях которой кое-где еще мерцали изумрудные искорки, правда, становясь все тусклее и тусклее. Еще одна сверкнула со дна, словно подмигивая. Конрад присмотрелся повнимательнее. Что бы это могло быть?

Он спустился в яму, стараясь лишний раз не тревожить и без того хлипкие стенки каменистой земли, собрал странные осколки в ладонь. Полированные края приникли один к другому, образуя нечто очень похожее на кольцо. Кольцо из камня? Впрочем, почему бы и нет? Правда, камень, из которого постепенно уходили отзвуки заклинания, сереющий на глазах, мало походил на материал для украшения. Да и не было на руках послушницы никаких колец, это Конрад помнил совершенно точно. Должно быть, это останки кого-то, некогда погибшего и похороненного здесь, обнажившиеся, когда нежить сотворила яму.

Сквайр вылез наверх, чуть морщась от того, что нога пока не желала сгибаться с прежним проворством, немного подумал, подтащил мертвого охотника на ведьм к яме и скинул тело в нерукотворную могилу. Следом отправилась нежить, трепыхающаяся, как только что выловленная рыба. Размеров ямы вполне хватило, чтобы принять обоих заговорщиков, и мертвячка, прижавшись к другой мертвой плоти, затихла. Лопаты под рукой не было, и следующий час Конрад потратил на собирание камней, в изобилии валяющихся по краям поляны.

Когда первый камень полетел в яму, нежить вроде бы встрепенулась, но, видно, близость человеческой плоти, пусть и остывающей, внушала спокойствие, и скоро две светловолосые макушки, до странности похожие друг на друга, скрылись из виду.

Аббатиса Ирен готовилась к вечерней молитве, когда от ворот донесся ненавистный голос столичного инквизитора, а вслед за ним и причитания новой привратницы:

— Ох, и досталось же тебе, доченька! Ну ничего, сейчас умоем тебя, одежку истрепанную поменяем, и будешь ты у нас снова красавицей и умницей!

С инквизитором могла прийти только одна женщина. Та, которую Ирен не хотела видеть. Та, которая должна была бесследно сгинуть в лесной чаще. Аббатиса стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладонь. Ну почему? Ведь он обещал!

Паркет в коридоре заскрипел под тяжелыми шагами, а следом без стука распахнулась дверь покоев, пропуская посетителя, лицо которого вполне сейчас могло поспорить мрачностью с вечно хмурым хозяином амменирского поместья.

— Есть тут чем глотку смочить? — не снисходя до приветствия или извинения за бесцеремонный визит, спросил инквизитор и, увидев на столике хрустальный кувшинчик с вином, немедленно направился к нему, сжал узкое горлышко пальцами, поднял, опрокинул в рот и не поставил обратно на стол, пока не проглотил последнюю каплю.

— Вы не в духе, брат? — ехидно спросила аббатиса.

Сама она распрощалась с душевным спокойствием, едва только разглядела лицо Эвиэль, благополучно вернувшейся обратно, но то, что кто-то еще пребывал в дурном расположении духа, немного смиряло Ирен с собственными невзгодами.

Инквизитор не ответил, присаживаясь на скамью у окна и подпирая спиной стену.

— Как прошел обряд?

— Неужели сами не понимаете? Совершись он по всем правилам, я бы не тащил девчонку обратно.

— Даже если и так, она ведь все равно могла остаться там, — многозначительно предположила Ирен.

— Могла, не могла… Довольствуйтесь тем, что есть, сестра.

Аббатиса смиренно улыбнулась. Что ж, пусть ее намерения не исполнились, но, судя по неудовольствию столичного гостя, и он не добился своего. И хоть грешно желать кому-то бед, как сладко видеть чужое поражение! Но все же нельзя не спросить:

— Вы закончили свои дела здесь?

Инквизитор поднял на Ирен свинцово-серый взгляд:

— Торопитесь от меня избавиться?

— Как вы можете так говорить! — притворно обиделась аббатиса. — Сия обитель и все ее обитатели будут совершенно счастливы приютить и обогреть любого страждущего.

— Я уеду. Скоро. Завтра, — пообещал столичный гость. — А сегодня хочу отдохнуть.

— Я позабочусь, чтобы вас не тревожили.

Во взгляде инквизитора мелькнуло нечто, похожее на разочарование. Неужели он рассчитывал на приятное общество? Быть того не может. Хотя…

Ирен кротко улыбнулась. Она все еще хороша, и пусть не обладает свежестью молодости, но очарование зрелости порой бывает куда более жгучим. Может быть, аббатиса и посетит келью, в которой будет ожидать наступление нового дня усталый и рассерженный мужчина. Может быть…

Эрхог блаженно погрузилась в теплую воду до самого подбородка. Раньше омовения никогда не доставляли колдунье столько удовольствия, даже наоборот, удручали тем, что крадут время у других занятий, а теперь любое свидетельство того, что она вновь жива, казались невероятно прекрасными. Это восхищение должно было пройти, и очень скоро, но пока оно длится…

Тарнское аббатство, куда инквизитор привел воплощенную в теле послушницы Эрхог, не впечатлило колдунью в первую очередь малым количеством людей. Для армии маловато. Впрочем, и в окрестностях солдат взять почти не из кого, одни только селения, да и то наполовину вымершие. Нужно будет искать. Да, нужно будет. Но позже. Когда удовольствие начнет иссякать.

Могущество возвращалось рывками. Пару раз оно едва не сбило свою хозяйку с ног, но крепкая рука провожатого удержала от падения. Возможно, какие-то крохи так и не смогли пересечь границу между мирами, но и того, что клокотало в теле, было более чем достаточно.

Даже хорошо, если что-то оказалось отсеченным: Эрхог помнила, сколько сил и дней некогда потратила напрасно. К примеру, когда забавлялась чарованием кольца, по обычаю полагающегося всем ведьмам. Да, тогда она училась использовать свой Дар, и лишний урок был весьма кстати, но он не внес заметного улучшения в мастерство, стало быть, если взглянуть с высоты прошедших лет, оказался бесполезен. Самой колдунье кольцо-перевертыш не требовалось: она могла навести морок любого свойства и силы, если пожелает. А впрочем…

Эрхог улыбнулась, взбивая воду в пену.

Оно все же сослужило своей хозяйке верную службу. Если бы не кольцо, почему-то так полюбившееся тому мужчине, не состоялось бы и воплощение.

— Умылась, девочка? — спросила заглянувшая в дверь старая монахиня.

Эрхог кивнула. Она еще не пробовала разговаривать, дожидаясь, когда все тело полностью окажется подчиненным новой хозяйке, а голос был особенно важен, потому что ему предстояло в скором времени очень много трудиться.

— Ну, вот и славно! — Женщина положила на стул рядом с лоханью свежую одежду. — Ты одевайся, а я пока в трапезной ужин соберу.

Оставшись одна, колдунья выбралась из теплых объятий воды, но не стала торопиться кутаться в принесенное платье, хотя сырой воздух в каменных стенах аббатства явно не был предназначен для гуляния голышом. Новое тело требовало изучения.

Эрхог медленно провела ладонями по бедрам, бокам, плечам, убеждаясь, что доставшаяся ей оболочка вполне сносная, сильная и здоровая. А потом настал черед лица, отразившегося в глади успокоившейся воды, и колдунью постигло горькое разочарование. Глядящая на нее из лохани девица была удручающе светловолоса и светлоглаза. Отвратительное зрелище!

Колдунья ударила кулаком по воде, подняв столб брызг, долетевших и до одежды.

Нет, оставаться в этом теле долго она не будет. Где это видано, чтобы темная колдунья смотрела на мир такими небесно-голубыми глазами? Да и эти золотистые локоны… Гадость! Нужно будет присматривать что-то другое. Вот с трапезной и начнем!

Но монахини, собравшиеся, чтобы утешать вернувшуюся домой послушницу, ничем не порадовали: среди них не было ни одной по-настоящему темноволосой, словно аббатиса нарочно подбирала себе духовных сестер. А раз так, эти тела неспособны пригодиться никаким иным образом, кроме…

По окончании ужина Эрхог пробралась на кухню, где в котле уже была замочена фасоль для завтрашней утренней трапезы. Колдунье не понадобилось много времени, чтобы смешать яд, благо всевозможных сушеных и свежих трав было под рукой в избытке. И отправляя смертоносное зелье в ждущую приготовления пищу, золотоволосая послушница улыбалась совсем не благостной улыбкой.

Ирен села на постели и накинула на плечи шерстяную мантию. Сон никак не желал приходить. Может быть, в самом деле стоило навестить инквизитора? Хотя бы для того, чтобы позлорадствовать над его неудачей. Правда, в чем именно та заключалась, аббатиса не знала. Да и не очень-то хотела узнавать, потому что глубокие знания зачастую и вовсе не позволяют заснуть.

В дверь тихонько постучали. Ирен недовольно сморщилась, но позволила:

— Войдите!

На пороге покоев возникла ненавистная послушница, казалось, ставшая еще прекраснее, чем прежде. Впрочем, смиренный вид тоже оставался при ней. И это правильно, нечего задирать нос, если дальше все равно ничего не видишь!

— Ваше питье, матушка.

Эвиэль, поклонившись, поставила на столик высокую чашку, тут же распространившую по всей комнате сладкий медовый аромат.

— Питье? Разве я просила о нем? — удивилась аббатиса.

— Так ведь ночи холодные, ветреные… В такие ночи сон сам не приходит.

«Пожалуй», — мысленно согласилась аббатиса. А вслух спросила:

— Кто варил?

— Сестра Урсула.

Эта знает толк в целебных зельях. Должно быть, и самой не спится, а когда заметила свет в покоях аббатисы, решила выслужиться лишний раз, чтобы заполучить немного милости. Ирен усмехнулась. Что ж, если питье окажется действенным…

Она пригубила дымящийся настой. Вкус не был похож ни на что ранее испробованное, напоминал о вине и одновременно отдавал чем-то жженым, то ли углем, то ли травяной золой, но пить было приятно, и аббатиса не отставила чашку в сторону, пока не выпила все. С последним глотком по телу начали разливаться слабость и умиротворение, призывая отправляться обратно в теплую постель, но Ирен вдруг обнаружила, что не может сделать и шага. Вообще не может сдвинуться с места. Даже язык отказывался шевельнуться в оставшихся приоткрытыми губах.

Послушница подняла взгляд от пола на лицо аббатисы, и та с испуганным удивлением поняла, что небесно-голубые глаза смотрят вполне осмысленно и слишком ясно.

— Как вам пришлось по вкусу питье? Не трудитесь отвечать, все равно не сможете! — каркающе расхохоталась Эвиэль. — Теперь любое ваше действие зависит от меня. Только мои приказы позволят вам двигаться или разговаривать. Разумеется, лишь при тщательном их выполнении.

Ирен попыталась проглотить накапливающуюся во рту приторную слюну и не смогла, а вдох спустя почувствовала, как липкие струйки побежали по подбородку.

— Нет, так нехорошо, — заявила послушница и вытерла лицо аббатисы полой ее же мантии. — Вам же еще предстоит покуда оставаться здешней хозяйкой, значит, нужно сохранять хозяйский вид.

Эвиэль взяла в руки чашку, удовлетворенно принюхалась к остаткам питья, а потом, размахнувшись, запустила ее в камин. Хрупкий фарфор, ударившись о каменные плитки, рассыпался осколками, которые, соприкоснувшись с огнем, на мгновение вспыхнули ядовито-изумрудным светом.

Иоганн натянул одеяло до подбородка и хмуро уставился в потолок, впрочем, оный остался безучастен к неудовольствию брата-инквизитора, раз за разом вспоминающего события прошедшего дня.

Все оказалось напрасным. Единственный свидетель, способный оговорить епископа Андерера, умер, обряд воплощения прошел впустую, а виноват в этом… Нет, вовсе не сквайр. Он действовал так, как хотел, и это уже вина самого Иоганна. Нужно было строго указать границы дозволенного. Пригрозить, пока угрозы могли сработать. Хотя как выяснилось потом, и подобные попытки вполне могли пропасть втуне, потому что имперские ассасины обычно не подчиняются никому, кроме императора. Но хотя бы основное поручение, выданное епископом, исполнено и можно возвращаться, не боясь быть обвиненным в неисполнении приказов.

Конечно, следовало бы прихватить с собой что-то из останков, однако для этих целей обычно использовалась голова, которая усилиями сквайра превратилась в бесформенное месиво и больше ни на что не была годна. Да и Всевышний с ней! Проверять толком никто не будет, подождут, не появятся ли новые донесения о бродячих мертвецах, и если все останется по-прежнему тихо, забудут о недостаточном прилежании брата-инквизитора. Если вообще будут слушать его доклад.

Иоганн все больше и больше уверялся, что епископ попросту поспешил отослать дознавателя, столкнувшегося с действием ведьминых колец, подальше, дабы тот не успел поделиться узнанным с кем-то еще, а потом, занятый исполнением поручения, и вовсе забыл о происшедшем. Так и должно было быть, если бы не случилась новая история, столь чудно схожая со старой. И столь бесславно закончившаяся.

Может, и не нужно было ничего затевать? Отловить заговорщиков можно было сразу, тогда и свидетельства были бы на руках, и все необходимые доказательства. А теперь только и остается, что кусать локти…

— Спите, брат? — раздался из-за двери воркующий голос аббатисы.

Иоганн помедлил, решая, как поступить, но все же ответил:

— Нет.

— Позволите войти?

Брат-инквизитор с сожалением откинул одеяло, поднялся и облачился в сутану, торопясь сохранить тепло расслабленного тела.

— Как пожелаете.

Она переступила порог, чуть пошатываясь, словно была немного пьяна. Иоганн присмотрелся к раскрасневшимся щекам и лихорадочно блестящим глазам. И точно, аббатиса навеселе! Пьет с горя, потому что послушница вернулась целой и невредимой?

— Что с вами?

— Нынешняя ночь такая… такая… — Ирен подошла поближе, но не удержалась на ногах и упала. Прямо на грудь инквизитору.

Нельзя сказать, чтобы близость ее тела оказалась неприятной, но сейчас Иоганна занимали совсем иные вещи, нежели влечение плоти.

— Осторожнее, сестра. Так недолго и до…

— Греха? — глуповато хихикнула аббатиса. — Совсем недолго, это верно…

— Что вам нужно? — строго спросил Иоганн, понимая, что даже сильное опьянение не заставило бы Ирен отправиться к злейшему врагу, если бы на то не было веской причины.

— Нужно… поговорить. Но не здесь. — Она приложила палец к губам: — Шшшш! Не здесь. Идемте.

Меньше всего брат-инквизитор желал гулять по ночному аббатству, но женщина, явившаяся в келью гостя в одной ночной сорочке под небрежно накинутой мантией, выглядела трепетно и беззащитно. Так, что ей не хотелось отказывать.

— Идемте, — согласился он, выходя в коридор следом за аббатисой.

Если та искала место, где у стен не было лишних ушей, то подвальный этаж подходил для этого как нельзя лучше, но Ирен не остановилась, пока не уперлась в самый конец галереи.

— Здесь? — спросила она у самой себя и кивнула: — Здесь.

За толстыми прутьями решетки находилось что-то вроде кладовой, заставленной тюками и ларями, на которые можно было присесть. Так аббатиса и поступила, пальчиком поманив инквизитора последовать ее примеру. Но когда Иоганн расчистил себе место на крышке ларя, напротив Ирен, сел и приготовился слушать, наступила гробовая тишина.

— Сестра?

Никакого ответа.

— Мы пришли, куда вы хотели. Так о чем будем говорить?

Аббатиса не отвечала. Положив руки на колени и выпрямив спину, она сидела, глядя в пустоту странно напряженным взглядом. Брат-инквизитор коснулся неподвижного тела, и то упруго оттолкнуло его руку. А потом голос все же раздался, но из-за с грохотом захлопнувшейся решетки:

— Надеюсь, это общество приятно для вас?

Иоганн всмотрелся в темноту, а та вдруг расступилась, пропуская под свет факела тонкую фигурку в плаще послушницы. Рассыпавшиеся по плечам локоны сверкнули золотом, но почему-то не солнечным, а кроваво-красным.

— Или я ошиблась в выборе?

Это была Эвиэль, но не погруженная в яму заклинаниями нежити. Спокойная, уверенная в себе, с непонятной бесовщинкой в невинных глазах.

— Что все это значит?

Девушка прошла мимо решетки, проводя кончиками пальцев по железным прутьям.

— Она мне не нужна. С завтрашнего утра у аббатства появится новая госпожа.

— Она совсем повредилась головой? — спросил Иоганн, обращаясь к Ирен, но ответа вновь не получил: аббатиса по-прежнему смотрела в одну точку и не шевелилась.

— Что ты с ней сделала?

— Ничего особенного, — улыбнулась Эвиэль. — Всего лишь отравила.

Ее пальцы обхватили один из прутьев, и брат-инквизитор увидел отчетливый след, который мог появиться лишь от долгого ношения кольца. Кольца, которого у послушницы никогда не было.

— Ты…

— Обряд состоялся еще до того, как тот человек выстрелил. Ничто уже не могло помешать мне вернуться. Ничто, кроме… — Девушка улыбнулась еще шире. — Кроме смерти этого тела. Стрелять нужно было сюда.

Изящный палец коснулся середины лба.

Иоганн почувствовал, что задыхается. Если обряд состоялся, то послушница, находящаяся сейчас перед ним, не кто иная, как…

— Скоро мое имя прозвучит с новой силой по всему Невендаару. Но, конечно, я не стану торопиться. Сначала я сотворю армию, равной которой не будет в мире. И начну…

Эвиэль, а вернее, Эрхог указала на замершую, словно статуя, аббатису.

— Начну с нее. Она получила свой яд первой. И когда умрет, тут же возродится, но уже лишенная прежних недостатков. Возродится сильной, послушной и… голодной, — хихикнула девушка. — Очень голодной.

Она посмотрела на факел.

— У вас есть в запасе еще один час. Потом все здесь погрузится в темноту, в которой к утру останется лишь один из вас.

Девушка повернулась и зашагала по коридору прочь от кладовой.

Иоганн проводил колдунью растерянным взглядом. Значит, они ошиблись. Серьезно ошиблись. Не нужно было вообще затевать обряда, и уж тем более нельзя было давать заговорщикам его начать. А теперь…

Брат-инквизитор перевел взгляд на аббатису. Та по-прежнему сидела не шевелясь, только по щекам тоненькими струйками текли слезы.

— То, что она сказала, правда? Вы отравлены?

Ресницы Ирен чуть вздрогнули.

— Тогда вы понимаете, что я должен сделать.

Она снова моргнула, умоляюще глядя на инквизитора. Иоганн встал, обошел ларь кругом, заходя за спину аббатисы.

— Я прощаю вам ваши прегрешения, сестра. Отец небесный ждет вас. — Крепкие руки уверенным рывком повернули голову Ирен, ломая позвонки. — И сонм ангелов уже движется вам навстречу…

Факел и правда погас минута в минуту, как предсказывала колдунья. Кладовая погрузилась во мрак. Но прежде чем это произошло, инквизитор успел пошарить в тюках и найти мешок сухарей. Рукотворная ночь, лишенная сна, обещала быть долгой.

Владения барона Эгерта никогда и никем не считались большими. Несколько городков, дюжина селений, разбросанных вдоль старо-восточного имперского тракта, леса, разделяющие клочки, обжитые людьми, и сами люди. Преимущественно бедные и совсем не воинственные. А сам барон повоевать любил, только никак не находилось достаточного повода и, главное, средств, ведь без них затевать даже самый крохотный поход было бы смертоубийственным, Эгерт же умирать раньше времени не собирался.

Не утоленную и не воплощенную в провинциальной действительности страсть к военным действиям маленькому барону, тогда еще не знавшему, какой титул ему достанется после смерти отца, вместе с игрушечными фигурками солдат подарила очередная мачеха, не желающая уделять воспитанию чужого ребенка ни единой лишней минуты и надеющаяся таким образом надолго избавиться от настырного малыша. Что ж, ее намерения увенчались успехом: в течение нескольких лет старый барон не вспоминал о сыне.

Потом надоевшая женщина была отставлена и, кажется, нашла пристанище в каком-то из монастырей на другом краю Империи, но время было упущено безвозвратно: мальчик вырос на многочасовых баталиях, разворачивающихся в пределах большого, но все же не безразмерного стола, и простые радости сельской жизни оказались чужды юному барону.

Впрочем, от последних никуда не удалось сбежать. Эгерт мнил себя великим полководцем, только вот ведь незадача: впервые за несколько десятилетий в Империи установился пусть вялый и шаткий, но мир, а стало быть, шансов поучаствовать в сражениях не предвиделось. Пришлось стиснуть зубы и спрятать мечты куда подальше, погружаясь в скуку размеренности, становящуюся с каждым годом все невыносимее.

Этим утром, раздав распоряжения нерадивым управляющим, молодой барон, чтобы хоть на часок развеять дурные мысли, укрылся в своем кабинете, где открыл большой сундук с армиями солдатиков, уложенных один к одному в мягкие суконные гнездышки, и, любовно поглаживая пальцами каждую фигурку, начал расставлять войска на семифутовой дубовой столешнице, расчерченной как карта. Не имперская, правда, а целиком и полностью выдуманная самим Эгертом, но даже приятнее было представлять себя завоевателем нового мира, а не покорителем старого.

Они были всегда послушны и исполнительны, эти выточенные из дерева и кости и раскрашенные яркими красками фигурки, правда, двигать их по полю битвы приходилось самому, и сие обстоятельство немного смущало барона, словно намекая, что и с настоящими армиями все будет столь же непросто.

Солдатики готовы были пойти в атаку на любого противника. Орки, эльфы, гномы, демоны — их изображения всегда были под рукой у Эгерта, только выбирай. Но все чаще и чаще несостоявшийся полководец заставлял свои войска воевать между собой. Даже нарочно позвал мастера-кукольника, чтобы тот соорудил для части солдатиков другие доспехи. Съемные, разумеется, хотя они и обошлись барону дороже. Вернее, не барону, а селянам, платившим оброк. Зато теперь можно было устраивать баталии, больше похожие на жизнь, скучно ползущую за воротами баронского замка, да и в его стенах тоже.

Слуги увлечений своего хозяина не разделяли. Где ж это видано, чтобы мужчина до стольких лет в куклы игрался? Пора было уже присматривать одну из соседских дочек в качестве супруги да обзаводиться детьми, вот им игрушки как раз бы пришлись впору. Только Эгерт последнее время редко покидал замок, словно боялся сделать последний шаг, ведущий в трясину обыденной жизни, и все больше времени проводил у стола в своем кабинете.

Но даже строгие запреты не беспокоить хозяина не могли обещать благословенной тишины: едва барон успел расставить солдатиков и сделать несколько ходов, выстраивая рисунок грядущей битвы, из-за приоткрывшейся после робкого стука двери кабинета высунулась голова слуги:

— Мылорд, тут к вам…

— Ты плохо слышал мои слова? — Эгерт попытался вложить в голос все презрение и гнев, на какие только был способен, но на поверку получилась все та же скука.

— Так мылорд, я же…

— Пошел вон!

Слуга покорно шатнулся назад, исчезая из видимости, только дверь не закрылась, пропуская в кабинет незнакомку, поинтересовавшуюся:

— Меня вы тоже прогоните?

Барон давно уже не ожидал в своей жизни никаких изменений, тем удивительнее было увидеть лилово-серебряную мантию, церемонными складками ниспадающую с хрупких плеч совсем юной и невероятно прекрасной женщины. Впрочем, Эгерт и самому себе не смог бы объяснить, почему счел пришелицу красоткой, ведь открытым взору оставалось только лицо с совершенными чертами и лучистыми голубыми глазами, а все прочее было целомудренно укрыто одеждой, как и полагалось служительнице церкви.

— С кем имею честь?..

— Моим заботам вручена обитель, находящаяся неподалеку от Тарна, — ответила женщина, кротко улыбнувшись.

Сама тарнская аббатиса соизволила посетить скромного барона? А ведь говорили, что она почти никогда не устраивает личных встреч даже с самыми настойчивыми просителями. И еще говорили, что она вроде уже стара… Эгерт растерянно попытался вспомнить все, что знал о хозяйке аббатства, и с прискорбием был вынужден признаться: немногое. Лишь одно было несомненным. Если та, которая избегает появления на людях, сама пришла к нему, это случилось не просто так.

— Чем могу служить? — почтительно склонил голову барон.

Аббатиса медленно окинула взглядом убранство кабинета, приподняла брови, увидев стол, заставленный солдатиками, подошла ближе и взяла одну из фигурок в руки.

— Одна из ваших забав?

Эгерт почувствовал, как к щекам приливает кровь. Не то чтобы он стыдился своего увлечения, но вопрос аббатисы прозвучал словно в двух мирах одновременно. И если одна половина сознания сочла слова женщины всего лишь вежливой попыткой продолжить беседу, то другая услышала в них что-то намного большее, хотя и непонятное. А верх взяла как раз эта половина, подтолкнувшая Эгерта сказать:

— Это не просто забава.

Аббатиса, прошелестев парчой мантии, повернулась к нему, все еще катая в тонких пальчиках игрушечного солдатика.

— А что же тогда?

Барон не понимал, откуда вдруг в нем взялась смелость признать то, что он и сам от себя пытался скрывать. Может быть, виной всему было благожелательное выражение прекрасного лица, а может, тонкий и почему-то чуть горчащий аромат розового масла, разлившийся в воздухе кабинета.

— Меня влечет поле боя.

Аббатиса посмотрела на своего собеседника с явным сомнением, и Эгерт невольно смутился, хотя считал, что кровь, по поводу и без повода приливающая к щекам, осталась в далеком детстве. Да, барон ничем не походил на воина. Что послужило тому причиной — отсутствие ли отеческого внимания или наследство по материнской линии, никто не смог бы сказать точно, однако молодой человек, ежедневно отправляющий в атаку игрушечные армии, больше походил на монастырского служку, чем на солдата.

— Вы знаете, на что оно похоже?

Эгерт хотел было возразить, что и юная красавица вряд ли могла успеть за свою недолгую пока жизнь поучаствовать в сражениях, но небесно-голубые глаза, смотрящие на него из-под золотистых полукружий тонких бровей, вдруг мимолетно потемнели, придавая своей хозяйке вид умудренной женщины. Правда, это впечатление тут же рассеялось, но его было достаточно, чтобы намерение пререкаться исчезло, едва родившись.

— Нет.

— На кладбище.

Аббатиса поставила солдатика на стол и кончиком пальца щелкнула по золоченому шлему. Фигурка, разумеется, упала, но не одна, а потянув за собой остальные. Не прошло и минуты, как армии, столь тщательно расставленные бароном, легли, как свежескошенная рожь.

— Любая победа требует жертв. А самая лучшая жертва — жизнь.

Эгерт раздосадованно посмотрел на плод своих утренних усилий, уничтоженный одним движением слабой руки.

— Да, кто-то обязательно погибнет, — признал он.

— И в конце концов победит тот, у кого в распоряжении останется больше сил, — подвела итог аббатиса.

С этим выводом барон спорить и не собирался. Собственно, именно из-за боязни остаться один на один с противником он так и не затеял даже крохотной вылазки против соседей. У гарнизона, защищающего замок, имелись свои заботы, а селяне, которым было сподручнее орудовать вилами, а не мечами, вряд ли продержались бы долго против мало-мальски обученных солдат.

— Откуда берутся силы? — тем временем продолжала, словно размышляя вслух, гостья. — Из мужества, опыта, умений. Но не только…

Она многозначительно сузила глаза, и барону показалось, что на него взглянули две тучи, предвещающие грозу.

— Не умирает тот, кому не дают умереть.

Эгерт растерянно приподнял брови.

— В вашей игре кое-кого не хватает, сударь. Кое-кого, не только осененного божьей благодатью, но и способного наделить ею других.

Барон с трудом удержался, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Ну конечно! Как же он мог упустить из виду такую очевидную истину?

— За спинами воинов, рвущихся к победе, должен быть надежный тыл, — улыбнулась аббатиса. — Например, десяток-другой послушниц, а то и…

Эгерт взволнованно затаил дыхание. Неужели ему предлагают помощь? Но почему? Чем скромный провинциальный барон привлек вдруг внимание церкви? А что, если?..

Он едва не задохнулся, охваченный доселе неизведанными, но такими желанными чувствами. Неужели мечта начинает сбываться? Неужели робкие молитвы были услышаны?

— Это войско станет…

— Непобедимым, — закончила вместо него женщина. — А потом его назовут непобежденным. И его командира тоже.

Барон почувствовал, как начинают подрагивать руки, ноги, даже кончики волос. А аббатиса продолжала:

— Но для начала войско нужно собрать.

— Да-да! Собрать… — Эгерт уже мысленно пересчитывал мужчин в окрестных селениях, а потому не заметил, как к благодушию женской улыбки добавилась торжество.

Солнце ползло к зениту медленно и лениво, но все же обгоняло одинокую всадницу, скачущую по лесной дороге, ведь светилу оставалось всего несколько минут до середины его пути, а женщине — несколько часов.

Линна торопилась, правда, не настолько, чтобы загнать коня. Во-первых, было бы жаль терять прекрасное животное, стоившее императорской казне порядочную сумму, а во-вторых… Женщина на мгновение подняла взгляд вверх, туда, где густая листва смешивалась с клочками неба, образуя причудливую мозаику, ничуть не уступавшую своим великолепием убранству главного столичного собора.

Она должна была успеть, и она успевала.

Обещание вернуться в срок, да еще с добрыми вестями, оказалось самой тяжкой ношей, которая выпадала когда-либо на долю Линны. Принц не отказал своей верной служанке в беседе, внимательно выслушал, только ничего не сказал. Сослался на то, что решение будет принимать не он один, и ушел, оставив женщину в замешательстве. Она попробовала достучаться до своего повелителя на следующий день, но оказалось, что Мередор спешно куда-то уехал, не оставив никаких распоряжений. Можно было продолжать послушно ждать, однако…

С эльфами нельзя шутить, это Линна знала наверняка. Гибкая и сильная, сама похожая на смертоносную «Лунную тень», она видела не так уж много остроухих за свою жизнь, но те, с которыми доводилось встретиться за переговорным столом и на поле боя, не прощали своим противникам нерешительности. Пусть принц не может сказать ни «да», ни «нет», но это не значит, что должен умереть тот, кто…

Линна невольно коснулась щеки тыльной стороной затянутой в перчатку ладони, словно жар от румянца, разливающегося по коже, мог быть ощутим снаружи.

Когда-то они точно были влюблены друг в друга со всем пылом юности, не мечтающей дожить до следующего рассвета, но это было так давно, в таком далеком прошлом, что воспоминания нечетки, словно туман. Потом судьба разводила их и снова сводила вместе, каждый раз они прощались будто навсегда и встречались снова, как незнакомые люди. Да, это было, пожалуй, самым странным: видеть черты лица, изученные тобою вдоль и поперек, чувствовать изгибы тела, так точно совпадающего с твоими, слышать голос, звучащий божественной музыкой, и не узнавать человека, находящегося рядом.

Конрад изменился. Да и мог ли он оставаться прежним на порученной ему должности? Линна не знала всех подробностей, но было довольно и того, что возлюбленный и соратник ни разу не привез ее в поместье. Причем не стал придумывать какие-то отговорки или намекать на страшные тайны, а просто сказал: «Тебе это не нужно». Линна ясно помнила, что одна ее половина попыталась возмутиться, мол, как это кто-то другой вздумал решать, что нужно и не нужно женщине, а другая половина почему-то вдруг сладко замерла, готовая подчиниться всему, что скажет хмурый сквайр.

Наверное, именно тогда она и поняла, что влюбленность, сгинувшая в веренице дней, наполненных заботами, давно и успешно переросла в любовь. Это чувство не было страстным и всепоглощающим, как о нем поют менестрели, скорее наоборот, успокаивало и внушало уверенность, но не ее одну. Решение пришло сразу же, как только стало понятно, что принц спрятался от важного разговора. Конрад не сможет обмануть эльфа, не сможет сказать ему, что Империя согласна на переговоры. Но если солжет кто-то другой…

Лошадь дышала уже тяжеловато, но уверенно держалась на ногах, пока под ними вдруг не оказалась дыра от вывороченного из дорожного полотна камня. Линна успела удивиться и подумать, кто бы это мог взять и изуродовать дорогу, успела бросить стремена, чтобы спрыгнуть и не оказаться придавленной лошадиной тушей, но не больше. Нога, попавшая в яму, подвернулась, животное упало, ломая кости, и забилось с жалобным ржанием.

Линна потянулась к кошелю, где хранила целебные зелья, однако рука нащупала плоско повисшее кожаное полотно: видно, во время перехода напрямик через лес одна острая ветка все же добралась до путешественницы. Наверное, можно было найти выпавшие флаконы, они не должны были разбиться, как уверяют императорские стеклодувы, но сколько минут или часов будет потеряно? А потом еще придется ждать, пока зелье подействует и лошадь будет вновь в состоянии нести на себе всадницу. Ждать до самой ночи? Нет, такого Линна не могла себе позволить. Конрад ждет ее сегодня, до ужина, а потом вернется в поместье, иначе и сам опоздает на назначенную встречу с эльфом, стало быть, нужно спешить.

Женщина наклонилась над не прекращавшей ржать лошадью, сжимая пальцы на рукояти кинжала.

Сейчас, моя хорошая, сейчас я все сделаю, и тебе больше не будет больно…

Вышитые подушки кареты были едва ли не такими же жесткими, как сами сиденья, а еще проложенные складками парчи и вовсе превращались в пыточное приспособление, но Эрхог не замечала неудобств. Это был дурной признак, свидетельствующий о том, что соединение души с телом прошло не лучшим образом, но мысли колдуньи витали слишком далеко от насущных нужд.

Рецепты дурманных снадобий она знала наизусть, только барончик, играющий в солдатики, не нуждался даже в такой малости, как внушение. Страшно подумать, сколько бы времени пропало впустую, если бы из всех окрестных дворян не был выбран именно этот, невзрачный, как оказалось, глупый, наивный и нелепый! Конечно, под его управлением вряд ли найдутся хорошие воины, но после смерти все сравниваются между собой.

Эрхог улыбнулась, расслабляя уставшую от тяжести наряда спину.

Начать придется с малого и действовать намного осторожнее, чем в прошлый раз. Тогда сила ударила в голову, пьяня и лишая чувства опасности, а потом пошли просчеты, излишняя бравада, злость. Пылающие глаза демона глядели так страстно, так убедительно, так вдохновляюще, а предложение новых, неизведанных возможностей так манило, и требовалось лишь одно… Капелька предательства. Но за него пришлось поплатиться — самой оказаться преданной и оставленной без помощи и поддержки лицом к лицу с имперскими войсками.

Что в итоге? Долгие годы небытия. Нет, теперь все будет иначе! Никакой спешки. Пять дюжин монахинь — это немного, но если применить их с умом, все получится как нельзя лучше. Сначала надо заполучить барона с его селянами, а потом двинуться на соседей. Или попробовать стравить их между собой?

Эрхог провела тонким пальчиком по губам, задумываясь.

Стравить… А что, это идея. Когда на поле боя столкнутся две армии, обе равно рассчитывающие на поддержку одного и того же предателя, трупов будет много, только и успевай их поднимать! А когда в дело вмешаются восставшие мертвецы, непременно начнется паника и прочие штуки, приносящие так много удовольствия заинтересованному наблюдателю.

Что ж, пора готовить зелья. Много зелий, чтобы хватило на всех в округе. Конечно, можно было обойтись и без них, но тогда потребуется источник силы, а заманивать людей в лес к жезлу власти будет трудновато. Люди боятся смерти. Боятся настолько, что близость ее повергает любого человека в ужас, сковывающий тело и разум. Один на один колдунья справилась бы тогда с любым из магов, желающих ее уничтожить. Но все вместе, объятые одинаковым страхом… Они разделили его между собой, потому и победили. Нет, зелья действуют хоть и медленнее, зато надежнее и не требуют более никаких усилий. Мертвец встает сам, кто чуть раньше, кто чуть позже, разница невелика.

Эрхог усмехнулась, вспомнив о своих пленниках.

Аббатиса должна была бы уже восстать. Еще на рассвете. Впрочем, в подвале аббатства нет никакого иного времени суток, одна только ночь. Колдунья не сомневалась, что инквизитор попробует справиться с женщиной, обретшей вторую жизнь, но из клетки его все равно никто не выпустит.

Где-то совсем рядом раздался крик. Кричало животное. Эрхог стукнула посохом о стенку кареты, приказывая кучеру остановиться, и прислушалась снова. Да, теперь отчетливо было слышно ржание. Должно быть, на лошадь напали дикие звери или случилось что-то подобное. Но вряд ли лошади ходят по имперскому тракту без седоков, а если всадник погиб…

Как рачительная хозяйка, Эрхог не могла себе позволить потерять ни одного тела, пригодного для создания мертвой армии, а потому, подобрав полы мантии, выскользнула из кареты и пошла туда, откуда раздавалось ржание. Впрочем, оно звучало недолго: не успела колдунья добраться до поворота дороги, как все звуки стихли.

В наступившей тишине хруст парчи способен был оглушить, и ничего удивительного не оказалось в том, что склонившийся над лежащей лошадью человек выпрямился и быстро обернулся, чтобы увидеть, кто к нему приближается. Впрочем, и Эрхог увидела больше, чем могла ожидать.

Женщина выглядела вполне живой, но разочарование, посетившее было колдунью, тут же развеялось прахом, потому что путешественница отчетливо напомнила об отражении в зеркале. Отражении прошлого.

Невысокая, изящная, но не хрупкая, стремительная, и все же с явно различимыми даже под дорожным костюмом чертами настоящего женского тела, темноволосая и темноглазая незнакомка заставила Эрхог взволнованно остановиться.

Вот оно! Тело, в котором не стыдно было бы повести в бой новые армии, обещающие стать победоноснее прежних. Сильное, молодое, пышущее здоровьем. Колдунья прикрыла глаза, благодарно поминая Мортис, а потом шагнула навстречу незнакомке. Та, разглядев одеяние аббатисы, если и успокоилась, то ненамного, видно, ее тревожило что-то помимо павшей лошади и странной встречи.

— Добрый день, дитя мое. Вы так бледны…Что с вами случилось?

Женщина ответила, пусть и неохотно:

— Моей лошади не повезло.

— Вижу, — участливо кивнула Эрхог. — Все живое в руках божьих.

Незнакомка оглянулась по сторонам, словно выбирая направление движения, и колдунья поспешила продолжить беседу:

— Вы куда-то спешите?

— Да, матушка.

— Позволите вам помочь? Я не могу воскресить это животное, но могу предоставить в ваше распоряжение свою карету.

— Это было бы…

Чувствовалось, что предложение фальшивой аббатисы пришлось как нельзя кстати, но все же женщина колебалась. До тех самых пор, пока Эрхог, лучезарно улыбаясь, не взяла ее под руку:

— Пойдемте, дитя мое. Я велю погонять лошадей изо всех сил.

Конрад хмуро посмотрел в окно на все быстрее светлеющее небо. Она не пришла, хотя обещала успеть, и это могло означать лишь одно: принц не принял предложения о сотрудничестве. Наверное, все и должно было закончиться именно так, ожидаемо, скучно и просто. Значит, сегодняшний день — последний? Хотелось бы провести его так, чтобы помнить даже в посмертье, да только не получится.

Сквайр вышел во двор, куда, позевывая, уже выползали сонные работники.

— Сегодня вы не пойдете на болота.

Десятки пар глаз уставились на хозяина поместья с одинаковым удивлением.

— Сегодня вы уйдете отсюда. И как можно дальше.

— А что случилось-то, мылорд? — спросил самый смелый.

— Пока ничего. Но если не поторопитесь — случится.

Конрад протянул старосте работников глухо звякнувший кошель:

— Здесь плата за три дня вперед. До Тарна вы доберетесь, а там… Найдете, куда податься.

— И что, работы больше не будет?

На этот вопрос ответа у сквайра не нашлось, и он лишь повернулся спиной к работникам, показывая, что разговор закончен. Те, поворчав и покряхтев, разошлись собирать пожитки, а потом один за другим покинули поместье. Последний ушел как раз за четверть часа перед тем, как нужно было отправляться на встречу с эльфом, и Конрад еще успел напоследок окинуть взглядом двор, покрытый черными потеками сажи дом и траву, даже в солнечном свете выглядящую серой, а не зеленой.

Прощаться не было никакого смысла, потому что несколько лет назад, шагнув сюда через ворота, он не сказал ничему этому «здравствуй». Дом равнодушно посмотрел на своего временного хозяина слепыми глазницами забитых досками окон, Конрад ответил ему тем же и отправился в путь.

Лес, словно насмехаясь над человеком, обреченным на смерть, переливался птичьими трелями, бликами солнца на глянцевых листьях и шляпках грибов, шелестел теплым ветерком где-то высоко в кронах и всячески показывал, что ему, в отличие от сквайра, жить еще очень и очень долго. Конрад мог бы возразить, сказать, что эльфы принесут с собой увядание, а жезл власти, медленно, но верно распространяющий свое влияние, и вовсе уничтожит все живое вокруг, но спорить не хотелось. Не хотелось тратить последние часы на такую ерунду, как бессмысленные разговоры с самим собой. Правда, и ничего другого тоже не хотелось.

Он пришел на поляну раньше назначенного срока, сел на землю у сосны, опираясь спиной о шершавый ствол, и смежил веки. Если умирать, то только так, полностью расслабившись и отпустив на волю все мысли и желания.

Шаги эльфа прошуршали по ковру из золотых кленовых листьев, невесть откуда взявшихся посреди соснового леса.

— Я пришел услышать ответ.

— Ответа не будет.

— Империя отказалась?

— Не знаю, — простодушно признался Конрад. — Гонец не прибыл. Думаю, это можно считать отказом.

Эльф помолчал, словно раздумывая над словами сквайра.

— Гонец мог пропасть в пути.

— Только не этот.

— Ты так в нем уверен?

В нем? В ней. В Линне Конрад был уверен больше, чем в самом себе. На то, что она не пришла, могло быть только две причины. Первая: недвусмысленный приказ. Вторая: смерть. А если она мертва, пусть такое почти невозможно, то…

— Да.

— А что, если ему помешали?

— Не знаю, кто среди живущих ныне смог бы помешать моему гонцу, — усомнился сквайр, и в эти минуты в нем говорила не одна только гордость влюбленного, а еще и уважение воина.

— Среди живущих, быть может, и никто, а вот среди живших… — напевно произнес эльф.

Конрад распахнул веки, встречаясь взглядом с озерами глаз, в которых бешено плясали золотистые искорки.

— О чем ты?

Остроухий улыбнулся, растягивая губы, словно тетиву своего лука:

— Ты столько лет дышишь смертью, потому твой нюх и притупился. А вот я ясно чувствую, что преграда между мирами совсем недавно была прорвана.

Он говорит об обряде? Конечно, о чем же еще. Но разве затея заговорщиков не пошла прахом?

— Это точно?

— Кто-то вернулся в этот мир из небытия. Кто-то очень могущественный. И способный на все. Даже на то, чтобы перехватить имперского гонца.

Конрад прищурился, вглядываясь в глаза эльфа, а тот и не подумал отворачиваться.

— Ты… Ты видел?!

— Да.

— Что с ней случилось?

— Пока еще ничего. Она жива, если ты это хочешь знать. Но живой пробудет недолго, и тебе придется поторопиться, чтобы добраться до нее раньше смерти.

Дарина, сестра-ключница тарнского аббатства, заметила в себе перемены, лишь когда солнце вплотную подобралось к зениту. Собственно говоря, к этому времени она только-только проснулась, только-только смогла покинуть странно липкие и тягучие объятия мутного сна, пришедшего сразу после раннего завтрака. Сестра-ключница была уже немолода и давно привыкла к бессонным дням и ночам, а тут, поди ж ты, навалилась дремота, да еще такая крепкая, что из нее невозможно было вырваться. Да и не хотелось вырываться, призналась себе Дарина, положа руку на сердце. На сердце, которое…

Монахиня испуганно отдернула ладонь от груди. Нет, быть того не может! Дотронулась снова, прижала пальцы так крепко, как только смогла, но там, где раньше судорожной птахой билось дряхлое сердце, царил мертвенно-тихий покой.

Дарина застыла на месте, не веря собственным ощущениям, а спустя несколько минут поняла, что вообще ничего не чувствует. Пальцы касались груботканого полотна рубашки, но узелки и кончики выбивающихся из основы нитей больше не покалывали тонкую, как пергамент, кожу. Монахиня дотронулась до связки ключей, висящих на веревочном поясе, с которым не расставалась даже во сне. Кованое железо было тут, с ней, но, казалось, больше ничего не весило.

Сестра-ключница сделала неуверенный шаг к двери, потом еще один и еще, отмечая, что хромота и боли, сопровождавшие еще вчера каждое движение, куда-то исчезли, и через весь коридор Дарина прошла легко и быстро, как делала это, будучи совсем юной послушницей, а остановившись на пороге кухни, поняла, что голодна. Поняла, увидев, как ее сестры исступленно шарят по полкам, крынкам, ларям и прочей утвари, где хранилась еда.

Сестра-ключница оттолкнула одну из монахинь, запустила руку в мешок с мукой, зачерпнула целую горсть и засунула чуть слипшийся комок в рот. Вкуса не было. Насыщения тоже не последовало. Больше ничего пригодного для еды поблизости не было, одни только голодные лица женщин, проснувшихся хоть и в разное время, но с одним на всех желанием.

Нет, здесь насытиться не удастся, поняла Дарина и, поглядывая, чтобы никто не пошел за ней следом, бочком протиснулась между ползающими по полу в поисках остатков крупы монахинями, выбралась в коридор и направилась к лестнице, ведущей в подвал. Там, в кладовых, должно кое-что храниться, вспомнила сестра-ключница, ласково поглаживая позвякивающие на поясе ключи.

Она не зажгла свечу или факел, даже не подумала, что они могут понадобиться, потому что прекрасно видела теперь в темноте. Видела прутья решеток, закрывающих кладовые, видела тюки и сундуки, видела…Потревоженный вторжением воздух подвала донес до монахини аромат, показавшийся божественным, хотя Дарина еще помнила, что раньше он ничем особым ее не восхищал. Аромат человеческого тела, живого и здорового, в глубине которого сердце пульсировало по-настоящему. Сестра-ключница тут же забыла о своих поисках и двинулась вперед. На запах. И если бы кто-то в этот миг вздумал вдруг зажечь свет в длинном коридоре, то увидел бы, что старая монахиня облизывает сухие губы с остервенением, свойственным зверю, но никак не человеку.

Прислушиваясь к шорохам в непроглядной темноте, Иоганн, в тысячный уже раз с того мгновения, как погас факел, подумал, что браться за дело, в коем ничего не смыслишь, — опасно и бессмысленно. Прежде чем решаться дать волю заговорщикам, следовало бы тщательнейшим образом ознакомиться с последствиями обряда воплощения, и главное, с тем, как оный обряд должен проходить. Брат-инквизитор наивно полагал, что вмешательство сквайра нарушило действие чар, а оно, как оказалось, сильно запоздало. Было похоже, что чужая душа вошла в тело послушницы едва ли не в первые минуты завываний нежити. Вошла так быстро и уверенно, словно… Готовилась к этому?

Иоганн покачал головой, впрочем, не столько сомневаясь в своих предположениях, сколько коря себя за непредусмотрительность. Девицу все же следовало убить вместе с остальными злоумышленниками. Хотя если к тому времени в ней уже сидел дух древней колдуньи, возможно, подобная попытка не увенчалась бы успехом. Но тогда они хотя узнали все и сразу, и не пришлось бы сейчас сидеть здесь, без света и, что намного хуже, без надежды на спасение.

Вскрыть замок решетки не удалось. Замок был старым, сделанным на совесть, и требовал громоздкого ключа или не менее громоздкой отмычки, а в кладовой не оказалось ровным счетом ничего похожего. Пришлось смириться с обстоятельствами и потратить оставшееся время жизни факела на то, чтобы вывернуть кости из суставов аббатисы. Иоганн хорошо запомнил слова воплощенной Эрхог о том, что Ирен умрет, чтобы тут же ожить, правда, в ином качестве, и позаботился, чтобы восставший мертвец не смог причинить вреда.

Из угла кладовой снова послышался шорох. Это бывшая аббатиса елозила по полу, насколько позволяли почти лишенные подвижности и спеленутые конечности. Путы брат-инквизитор соорудил из ее же ночной сорочки, и теперь Ирен являла собой весьма странное зрелище. Если бы ее можно было видеть, разумеется.

Шорох повторился, но теперь он доносился совсем с другой стороны. Если Иоганн правильно запомнил расположение кладовых, то звуки означали, что кто-то двигался по коридору в сторону узилища инквизитора. И судя по тому, что движение происходило все в той же темноте, человеком приближающееся существо не было. Впрочем, брата-инквизитора, вынужденного совсем недавно присутствовать при перерождении умершей аббатисы, не пугала новая встреча с мертвецами.

Незваный пришелец добрался до решетки кладовой на удивление быстро: Иоганн даже невольно вздрогнул, когда кованые прутья сотряслись от рывков нечеловечески сильных рук. В надежности преграды сомневаться не приходилось, однако все звуки вдруг стихли, чтобы в пронзительной тишине раздался скрежет ключа, вставляемого в замочную скважину. На такой поворот событий инквизитор не рассчитывал, но, сообразив, что происходит, вознес краткую благодарственную молитву Всевышнему, и пожалуй, впервые за долгие годы она прозвучала наиболее искренне.

Мертвец явно справлялся с замком куда менее ловко, чем при жизни, но и теперь ему понадобилось всего лишь четверть минуты. Решетка еле слышно заскрипела, поворачиваясь на петлях, еще тише прозвучали шаги пришельца, но нападение не получилось неожиданным, потому что в это же мгновение под сводами подвала вспыхнул, залив все вокруг ослепительно белым светом, «свет небесный».

Все оружие, которым располагал сейчас брат-инквизитор, сводилось к одному-единственному заклинанию, годному лишь на то, чтобы рассеять мрак, но его оказалось вполне достаточно. Пусть день посреди ночи и не помешал мертвой монашке наброситься на долгожданную еду, зато помог человеку, указав, куда нужно ударить.

Собственные кулаки, обмотанные полосками ткани, нарванными из рубашки, справились с костями мертвеца не хуже булавы, проломив череп и согнув пополам позвоночник. Монашка, намеревавшаяся поживиться беспомощным узником, вряд ли ожидала отпора, а потому не успела ни охнуть, ни вздохнуть, как присоединилась к своей повелительнице, потеряв способность передвигаться. Иоганн сдернул с ее пояса связку ключей и потратил последние секунды «света» на то, чтобы закрыть замок: убедиться в безопасности было важнее, чем все прочее, в конце концов, огнивом можно чиркать и в темноте.

Когда факел вновь загорелся, брат-инквизитор помимо воли еще раз посмотрел на пол кладовой, где трепыхались два тела, лишенных души и жизни. Как могло случиться, что обитательницы святого места, благословенного небом, пали так низко, став жертвами колдуньи? Почему их не защитило покровительство высших сил? Почему Всевышний не отвел беду от чад своих? Или они заслужили свою участь?

Касательно не слишком чистой души Ирен у Иоганна не было никаких сомнений, старушку-ключницу он прежде даже не видел, но и она вполне могла за долгие годы, прожитые на этом свете, нагрешить с лихвой. Да и была ли среди монахинь тарнского аббатства хоть одна невинная дева?

Была. И именно посредством ее тела в мир вернулось давно забытое зло.

Иоганн снял со стены факел и медленно пошел по коридору к лестнице, по пути осматривая другие кладовые в поисках того, что могло бы послужить оружием, ведь близилась битва, которую нельзя было проигрывать.

Линна попыталась разлепить веки, но ресницы удалось приподнять лишь на волосок, так, чтобы можно было хоть чуть-чуть разглядеть убранство просторного зала. Ряды длинных скамей, стрельчатые окна, сквозь которые проливался яркий дневной свет, чисто выметенные каменные плиты пола. Церковь? Да, очень похоже. Но тогда где-то должен быть и знак Всевышнего, крест. Как раз в той стороне, где находится она сама…

Понимание пришло неохотно, словно что-то ему отчаянно препятствовало, а когда очевидность происходящего молнией пронзила сознание, Линна судорожно вздохнула, и это оказалось большим, что смогла сделать женщина, бессильно повисшая на лямках ремней, подернутых под мышками и удерживающих ее в вертикальном положении: ремни свисали именно с креста.

Руки и ноги не двигались, делая вид, будто больше не слушаются свою хозяйку, да и голова все время норовила опуститься, полностью закрывая обзор, но шеей и всем, что находилось выше, еще можно было немного управлять. Впрочем, Линна не была уверена, что ей удастся хотя бы заплакать или произнести несколько слов, настолько сильным было оцепенение, стремительно расползающееся по телу.

Любой имперский ассасин был приучен к всевозможным ядам, однако этот состав, грубый и действенный, был чем-то отличным от всего, что знала женщина, висевшая на кресте. Чем-то необъяснимо властным, похожим на снадобья далекого прошлого, когда чародею было все равно, выживет его подопытный или умрет, приняв очередную порцию.

Борьба бессмысленна, по крайней мере в ближайшее время. Оставалось надеяться, что немота членов не останется постоянной и все-таки наступит миг, пусть сколь угодно краткий, но достаточный, чтобы предпринять хоть какое-нибудь действие. Правда, Линна не могла представить, на что можно потратить такой миг, даже если он и случится. Конрада нет рядом, а значит, он так и не услышит то, что она должна сообщить. И не услышит то, что ей хотелось сказать, пусть это и стало бы последним, что сорвется с немеющих губ…

Откуда-то издали раздались шелест и треск. Линна последним усилием разлепила веки, чтобы увидеть женщину, неспешно идущую через зал от высоких дверей к кресту. Красивую женщину, одетую в парчу. Она приближалась, словно пританцовывая, а небесно-голубые глаза ни разу не мигнули, зато светились торжеством.

— Вижу, ты все еще не распрощалась со своей душой? Не надейся, упрямство тут не поможет. Пройдет еще несколько минут, и твое сознание растает навсегда, освободив место для моего.

Линна вздрогнула, пусть и дрожали больше мысли, чем тело, но заговаривать со своей похитительницей не стала. Впрочем, та и не нуждалась в поддержании беседы с чьей-то стороны.

— Я не хотела причинять тебе вред. Я и вовсе не знаю, кто ты такая, но твое тело… — Изящная рука коснулась щеки пленницы. — Оно так похоже на то, которым прежде обладала я… Слишком похоже. И было бы глупо позволить ему переродиться раньше времени.

Женщина в одеянии аббатисы улыбнулась, одновременно кротко и алчно, от чего прекрасное лицо перекосила уродливая гримаса.

— Не переживай, ты даже не почувствуешь, как умрешь. Пусть это будет прощальным подарком. Милостью божьей.

Колдунья усмехнулась и подняла взгляд к потолку, туда, где под сводами молельни ворковали голуби:

— Скоро здесь будут твориться совсем другие молебны, и ты уже не сможешь заткнуть уши!

Уколоть руку путешественницы отравленной иглой оказалось делом настолько простым, что с ним справился бы и ребенок, не то что человек, забравший многие сотни жизней еще в первое свое пришествие на землю Невендаара и не собиравшийся терять время, получив возможность вернуться. А потом оставалось только доставить бездыханное тело в аббатство и подготовить все необходимое для перемещения душ: еще один бокал яда. Для себя.

Воплощение было куда более сложным делом, для которого непременно требовалось стороннее участие, а вот перебраться из тела в тело Эрхог могла и сама, без чьей-либо помощи. И в тот, прошлый раз, она чуть было не сбежала от наказания, только времени не хватило, да и выбирала слишком придирчиво, зато сейчас все складывалось наилучшим образом. Новая плоть? Готова, именно такая, какая нужно. Время? Сколько угодно, ведь барону потребуется время, чтобы собрать свое войско, а больше никто не потревожит покой аббатисы, вздумавшей уединиться в молельном зале. Все должно получиться. И все получится!

Эрхог опустилась на колени перед крестом. Конечно, такая поза претила колдунье, зато случайным наблюдателям должна была отвести глаза и уверить, что ничего необычного не происходит. Яд, помогающий душе расстаться с телом, уже начинал действовать, все сильнее и сильнее омертвляя кончики пальцев рук и ног. Пройдет не более четверти часа, и плоть онемеет, разрывая последние ниточки, руша последние преграды…

Эрхог блаженно улыбнулась, глядя на крест, и если сейчас кто-нибудь действительно вошел бы в молельный зал, то ничуть не усомнился бы, что женщина в одеянии аббатисы предается искренней и благостной молитве.

Конраду не требовались чьи-либо подсказки, он и так догадывался, где искать воплощенную в чужом теле душу древней колдуньи. Более того, был уверен, что та даже не собиралась пока покидать стены аббатства, потому что лучшего убежища невозможно и желать: находится оно на достаточном удалении от близлежащих городов и селений, защищено от неприятеля высокими и толстыми каменными стенами, способно держать осаду по меньшей мере в течение двенадцати дней, а то и дольше.

Нет, ей совершенно точно суждено было оказаться здесь, девице, еще сутки назад звавшейся Эвиэль, а теперь помышлявшей о…

Впрочем, насчет помыслов колдуньи Конрад не был уверен до конца, потому что и сам знал не слишком многого о бывшей хозяйке ныне управляемого им поместья. То, что она опасна и могущественна, вопросов не вызывало. Но какие мысли роились сейчас в ее голове? Вернула ли она свой дар во всей его полноте? Предприняла ли уже какие-нибудь действия или на время затаилась? Вопросов было слишком много, чтобы над ними задумываться, и сквайр сделал то, что мог сделать и без столь важных для себя ответов. Пошел по следу.

Взять стены аббатства приступом вряд ли получилось бы просто так, но калитка, прорезанная в воротах, легко поддалась, когда кончик кинжала подцепил и скинул с крюка дверную задвижку. На подобный шаг Конрад решился сразу же, как убедился, что за воротами не слышно даже дыхания. Хотя отсутствие сестры-привратницы на своем месте удивляло и заставляло тревожиться. Пусть та пожилая монахиня, что осталась в Оглобинке, и выполняла свои обязанности лучше всех прочих сестер, но оставлять проход в аббатство вовсе без присмотра? Что-то было не так. Что-то случилось.

Неужели здесь не осталось ни одной живой души? Неужели колдунья за долгие века небытия настолько лишилась рассудка, что первым делом решила расправиться с обитательницами места, способного стать ей приютом на короткое, но такое важное время?

Конрад не почувствовал ни единого чужого взгляда, но все равно не пошел через двор аббатства напрямик, а двинулся по периметру, почти прижимаясь к стенам. Шагал крадучись, чтобы оказаться перед лукаво приоткрытыми высокими дверьми главной молельни и увидеть на другом конце длинного прохода между рядами скамей две женские фигуры, одну из которых узнал сразу, хотя ни разу не видел ее настолько беспомощной и неподвижной.

Линна была там, у подножия креста, безжизненно висевшая на ременных петлях, а перед ней преклоняла колени женщина, закутанная в мантию, но Конрад слишком хорошо помнил матушку Ирен, чтобы спутать узкую спину нынешней молельщицы с величавым станом аббатисы. А мгновение спустя раздавшийся голос устранил последние сомнения, которые могли бы возникнуть:

— Что-то ищете, сударь?

— Уже нашел.

— Не ее ли? — Тонкая рука с видимым трудом приподнялась, указывая на Линну.

— И ее тоже.

Она не обернулась, хотя Конрад и так знал, чье лицо увидит, если лжеаббатиса все же надумает вести беседу, как полагается в обществе, а не спиной к собеседнику.

— Вы слишком припозднились.

— А мне думается, успел как раз вовремя, — сказал Конрад, накладывая стрелу на тетиву «шершня».

Колдунья усмехнулась, а по молельне вдруг скользнул стылый ветер могильника, и над резными спинками скамей возникли бледные лица монахинь, мешавшие видеть, что творится у креста. Часть сестер, к тому же, выбежала в проход, и бывший имперский лучник понял, что единственный удобный момент для выстрела безвозвратно упущен.

Но кое-кто считал иначе, и этот кое-кто бесстрастно спросил из дверей:

— Достанешь отсюда до этой твари?

Выбравшись из подвала, Иоганн решил не рисковать возвращаться в свою келью, особенно после того, как увидел троицу монахинь, ползающих по полу кухни аббатства и запихивающих себе в рот серую от пыли и песка муку. Впрочем, унюхав запах свежей, а главное, живой плоти, мертвячки мигом забыли о другой еде, обратив свои мутные взоры на брата-инквизитора, и тут хорошим подспорьем в разговоре оказались длинные щипцы, которыми поправляли дрова и уголья в камине и печи. Конечно, с булавой работать было куда привычнее, но и это орудие мирного труда послужило на славу, дробя и плюща кости нежити.

Разум отчаянно призывал своего хозяина убираться из обители, заполненной мертвецами, куда подальше и как можно скорее, но когда кованое железо опустилось в последний раз на голову особенно голодной монахини, Иоганн вдруг подумал, что, может быть, дело не в грехах, имеющихся у каждого, а в том, чтобы их искупить. И может быть, Всевышний даровал ему возможность именно сейчас, в этом отвергнутом небесами аббатстве, доказать, что вера брата-инквизитора, казалось однажды навсегда заснувшая, нужна Невендаару. Нужна хотя бы одному человеку, чья напряженная горбатая спина виднелась в дверном проеме молельни.

Чтобы оценить расстановку фигур на доске, достаточно было и беглого взгляда, а потом Иоганн перехватил каминные щипцы поудобнее и коротко спросил:

— Достанешь отсюда до этой твари?

Линна уже не могла разглядеть, кто или что движется по молельному залу, но голос Конрада узнала с первого же произнесенного слова и почувствовала, как сердце в онемевшей груди забилось на такт быстрее.

Он здесь. Он нашел ее. Он пришел, чтобы принять бой, даже не услышав те несколько лживых слов. Слов, которые должны были спасти ему жизнь. А сейчас для них уже слишком поздно. Сейчас должны прозвучать совсем другие. Совсем-совсем другие.

Линна разомкнула холодные, как ледышки, губы, и все же сил хватило лишь на то, чтобы вытолкнуть наружу воздух, еле слышно просвистевший:

— В меня… Стреляй в меня…

Голос. Он звучал негромко, словно бы из далекого далека, но цепкая дремота разжала свои когти и отпустила сознание Эвиэль, пусть и не полностью.

Голос. Она слышала его совсем недавно. Молодой, красивый, очень печальный и одновременно грозный. Тот мужчина… Ну конечно! Тот, чьего лица ей так и не удалось тогда рассмотреть сквозь туманную дымку. Но почему бы не попытаться сделать это теперь?

И Эвиэль рванулась к поверхности своего беззвездного сна.

Конрад не мог услышать, что шепнула Линна, не мог даже прочитать движение ее губ, на поверку так и оставшихся застывшими, как камень, но второй раз ошибаться не хотел и, как только инквизитор врезался в ряды нежити, раскручивая щипцы над головой, вскинул лук, выцеливая единственно возможную мишень.

Он не знал, что происходит в молельне, не догадывался, каким делом занята колдунья, но возлюбленная, как кукла повисшая на ремнях, явно оказалась здесь неспроста, а второй раз ставить мир на грань гибели было нельзя.

Трудным ли оказалось принятое решение или нет, Конрад так и не понял, некогда было задумываться, но как только между мертвыми монахинями появился просвет, стрела сизым росчерком метнулась к кресту и впилась в грудь Линны. Потом рядом с ней вонзилась еще одна, а дальше пришло время клинков, потому что нежить, видимо, почувствовавшая утрату властной руки, беспорядочной толпой набросилась на двух мужчин.

— Добротная вещица, — оценивающе бросил через плечо сквайр, закрывая спину инквизитора от атаки очередной мертвячки. — Где взял?

— Где взял, больше нету, — усмехнулся монах, беря щипцы наизготовку.

Противников все еще оставалось слишком много для двоих. Но если двое сражаются спина к спине, шансы выжить тоже удваиваются.

Когда первая стрела пробила тело, так любовно подготовленное для переселения души, Эрхог чуть было не закричала, но язык ее нового, временного пристанища уже не желал слушаться. Из горла колдуньи вырвался лишь сдавленный стон, тут же утонувший в шуме сражения, происходившего где-то позади.

Да как он посмел?! Почему? Откуда? Этого не должно было случиться! Ну ничего, есть еще это тело, не такое чудесное, совсем не подходящее, зато послушное.

Душа Эрхог, уже почти выбравшаяся на свободу, поползла обратно, торопясь вернуть власть над физическим воплощением, а значит, и колдовскую власть, но по извилистым и еще минуту назад совершенно пустым тропкам навстречу захватчице вдруг хлынул свет. Ослепительно белый и такой горячий, что колдунья все-таки завизжала.

Голос. Он совсем рядом, тот человек. Нужно только открыть глаза и обернуться. Всего лишь обернуться.

Эвиэль собрала все свои силы, уперлась ладонями в пол, оттолкнулась, приподнялась, повернулась всем телом, чтобы… Чтобы несколько дюймов стали вошли ей в живот, мгновенно окрасив парчу алым. Но девушка не почувствовала ни боли, ни страха, потому что во все глаза смотрела на суровое лицо мужчины, которое так хотела увидеть. Смотрела целый вдох. А потом ее тело скинули с клинка, и воин вернулся туда, где ему и положено быть. В бой.

Эвиэль распростерлась на полу, счастливо улыбаясь и не понимая, почему ей становится все холоднее и холоднее, а мгновение спустя ее мысли прыснули во все стороны, потому что в нескольких шагах от нее запылал костер боли, и девушка словно мотылек, потянулась к нему всем, что еще оставалось в ее распоряжении. Всей душой.

Никто не должен страдать. Никто не должен болеть. Никто не должен умира…

И последняя искорка, вспорхнувшая с лиловой парчи, унесла с собой последний свет небесно-голубого взгляда, чтобы с новой силой вспыхнуть в темных глазах той, что уже успела попрощаться с жизнью.

Они оба не верили в чудеса, хотя постоянно становились свидетелями необычайных событий, поэтому обернулись, не опуская оружия, когда за их спинами раздалось негромкое и слегка растерянное:

— Любезные судари, вашего участия в своей судьбе ждет еще одна женщина.

Она все еще висела на ремнях, перекинутых через перекладину креста, но теперь темноволосая голова была поднята, карие глаза широко открыты, а на груди, несколько минут назад пробитой двумя стрелами, ничто не напоминало о ранах, кроме прорех в рубашке, присыпанных невесть откуда взявшимся пеплом. Этот же пепел россыпью кучек лежал у ног, уже вполне твердо касающихся пола.

— Линн? — Голос Конрада прозвучал пугающе бесстрастно, но девушка улыбнулась в ответ.

— Это ты?

Она помедлила, словно догадалась, в чем причина заминки молодого человека, и, не убирая из уголков губ улыбку, предложила:

— Можешь спросить все, что пожелаешь. И если мои слова…

Продолжать фразу не было нужды, но и задавать вопросы — тоже.

Он уже дважды убил свою возлюбленную. Первый раз, когда вмешался в ход воплощения, второй — сегодня. Пусть вернувшаяся к жизни окажется хоть ведьмой, хоть исчадием ада, хоть кем угодно, Конрад вдруг понял, что в третий раз не станет ее убивать. Не сможет. А раз так, зачем спрашивать?

Он подошел к кресту, помог Линне выпутаться из ремней, и та, обычно всячески подчеркивающая свою силу и независимость, почему-то не отпустила руку мужчины, когда смогла встать на ноги.

Инквизитор рассеянно ухмыльнулся, окидывая взглядом молельню, ставшую полем битвы:

— Нельзя оставлять аббатство без присмотра.

Конрад кивнул и добавил:

— Пожалуй, я знаю, кто может за ним присмотреть.

— Я пойду, пройдусь: вдруг в каком-нибудь углу еще осталась нежить, — сказал Иоганн, направляясь к выходу.

— Через минуту догоню, — пообещал сквайр и повернулся к спасенной девушке: — Сейчас закончим здесь все и…

— И ты отвезешь меня домой.

Она не уточнила, какой дом имеется в виду, но Конрад понял и так. Понял, а потому попробовал возразить:

— Тебе это не…

— Не нужно, — согласилась Линна. — Знаю. Но я этого хочу.

Сестра Лионелла провела ладонью по неровному мрамору, изображавшему послушнический плащ.

Выписанный леди Линной из столицы резчик оказался искусным мастером и сумел наделить камень едва ли не живой душой. Любой, кто приходил на эту поляну в саду аббатства, сначала думал, что видит послушницу, отдыхающую на скамье от трудов праведных, и только потом понимал, что его взору предстала статуя. Для надгробия тоже изваяли изображение умершей, но внизу, в гробнице рядом с местом упокоения первой тарнской аббатисы, его красотой не мог наслаждаться никто, а сестра-привратница хотела, чтобы память о безвинной страдалице оставалась не только в ее старой душе.

Она еще раз коснулась статуи, теперь уже гладкой щеки изваяния.

Надеюсь, тебе хорошо там, где ты сейчас, девочка.

Потратить больше времени на разговоры Лионелла не могла, потому что какими бы важными ни казались дела усопших, а дела живущих решать и приятнее, и полезнее. Завтрашнее венчание пусть и не получится особенно пышным, но его нужно провести по всем правилам, хотя бы для того, чтобы жених и невеста поскорее забыли то, что им пришлось пережить совсем недавно. А парой они будут красивой, ничего, что спина у сквайра круглая, под праздничным плащом этого почти никто не заметит…

— Сестра Лионелла?

Женщина, появившаяся на тропинке перед сестрой-привратницей, была высока, стройна и величественна, как королева, несмотря на скромную мантию старшей монахини.

— Да. Что вам угодно?

— Послание для вас из столицы.

Монахиня почтительно протянула свиток, перевязанный муаровой лентой, и Лионелла почувствовала, что волнуется, как перед первым причастием. Нет, еще сильнее! Узор из богато украшенных завитушками букв поплыл перед вдруг ставшими мокрыми глазами, но она все же разглядела свое имя, а под ним, почти в самом низу листа…

«Вверяется аббатство близ города Тарна».

— Это… Это какая-то ошибка, — беспомощно подняла взгляд сестра-привратница, но посланница архиепископа ласково улыбнулась:

— Все верно, матушка.

Матушка… Лионелла никогда даже не мечтала услышать это слово, обращенное к ней самой.

— Вместе со мной прибыли также те, о ком вам надлежит заботиться. Первые из них.

Бывшая сестра-привратница, а ныне тарнская аббатиса, посмотрела туда, куда указывала рука монахини, встретилась взглядом с десятком пар юных, взволнованных и чуточку испуганных глаз, и слезы ручьями покатились по морщинистым щекам. Слезы нежданного счастья.

— Вы долгонько отсутствовали, сын мой, — ехидно проворковал Андерер, но Иоганн лишь смиренно склонил голову, словно извиняясь, и епископу не оставалось ничего другого, как продолжить свой путь по коридорам резиденции.

Брата-инквизитора не могло сейчас вывести из равновесия ничто, даже сообщение о том, что Бетрезен вновь двинул на земли людей свои кровавые армии. Обстоятельства, казавшиеся опасными и безвыходными, вдруг встали с ног на голову, и все сложилось наилучшим образом, так, как только можно было мечтать. Разумеется, путь наверх не мог начаться прямо сейчас, следовало немного подождать, но юный принц уже готовился занять престол, и новый император вряд ли забудет свое обещание оказать поддержку тому, кто сражался бок о бок с его верными слугами. Если же забудет…

Иоганн перевел взгляд на окно, за которым постепенно вступала в свои права ночь.

Если забудет, ему напомнят. Впрочем, юноша, в чьих широко открытых глазах плескалось удивление с ужасом пополам, юноша, во главе отряда гвардии и в сопровождении магистров чародейских наук появившийся у стен аббатства, чтобы узреть учиненную бойню, юноша, решившийся покинуть столицу, потому что его слугам нужна была помощь… Он не сможет забыть. До тех пор, пока не исполнит мечту брата-инквизитора.

В темнеющем небе зажглась звезда. Она не входила в число путеводных и даже не имела собственного имени, но Иоганн был уверен, что это его звезда. И что совсем скоро она окажется в самом зените.