Большое спасибо всем тем, кто помогал мне при написании этой книги:

Кейт Круиз О’Брайен, моему редактору, за то, что она ругала меня и отвергла три первые главы, сказав, что я могу писать лучше и чтобы я пошла и начала все сначала. И потом за ее неистощимый энтузиазм и поддержку, когда я поверила ей и рискнула. И за ее терпение, когда я потеряла веру в себя и решила, что я никудышный писатель и что вся эта затея была ужасной ошибкой. Я действительно очень ей благодарна.

Спасибо всем в «Пулберге», кто так много работал над книгой. Спасибо Николь Ходсон и Люси Коф, которые читали рукопись в процессе создания книги и всегда поддерживали меня, говоря, что я на верном пути. Спасибо Поле Кемпбелл за то, что ей так понравилась сцена в русском ресторане. Отдельная благодарность Бренде Дермоди за все ее усилия и исключительное терпение, она сама знает в чем (они все знают).

Спасибо Луизе Восс и Дженни Боланд, которые читали главу за главой по мере их написания и настаивали (иногда очень решительно), чтобы я писала следующие. Иначе книга могла бы так и остаться неоконченной. Не выразить словами, насколько я ценю их энтузиазм и поддержку.

Спасибо Белинде Флагерти, которая прочитала законченный роман и с комментариями и рекомендациями дала «добро» на отправку книги в печать.

Спасибо Джил Рихтер и Энн Бролан за то, что они прочитали начало и побуждали меня писать дальше.

Спасибо Поле Уитлам за одобрение.

Спасибо Джеффу Симмондсу за дубинки.

Спасибо Эйлин Прендергаст за советы и помощь. Отдельное спасибо за позволение украсть ее историю про видеопрокат.

Спасибо моему дорогому Тому за все. За то, что не возражал, что я работала во время нашего медового месяца, за то, что не жаловался, когда своему ноутбуку я уделяла больше внимания, чем его компьютеру. За то, что ему хватило смелости критиковать меня (извиняюсь за синяк). За то, что неустанно и безостановочно хвалил меня, за то, что смеялся вслух над смешными эпизодами, за то, что всегда мыл посуду после еды, чтобы я могла сразу заняться книгой. За постоянное и терпеливое подбадривание, за то, что заставлял меня писать, за советы во всем — от развития персонажей до грамматики. Особая благодарность за шоколад и солерос.

Без Тома я бы ни за что не написала эту книгу.

Когда Мередия напомнила мне, что в понедельник мы вчетвером идем к гадалке, я похолодела от ужаса.

— Ты забыла! — упрекнула меня Мередия, негодующе сморщив толстое лицо.

Я забыла.

Она шлепнула ладонью по столу и пригрозила:

— Только попробуй сказать, что ты не пойдешь!

— Черт, — прошептала я, потому что именно это я и собиралась сказать.

Не то чтобы я не любила или боялась гадалок. Напротив — зачастую они были очень забавны. Особенно когда начинали говорить, что мужчина моей мечты стоял буквально за углом. Эта часть гадания была самой смешной.

Иногда даже я смеялась.

Но сейчас я была на мели. Вроде и зарплата была совсем недавно, но мой банковский счет напоминал выжженную землю или усеянное трупами поле битвы — и все из-за того, что в день зарплаты я накупила ароматических масел, обещавших мне «молодость, бодрость и хорошее настроение». И банкротство, хотя об этом в рекламном буклете не говорилось. Очевидно, идея заключалась в том, что, помолодев, взбодрившись и повеселев, я не стану обращать внимания на такую мелочь, как полное безденежье.

Вот почему меня ужаснуло напоминание Мередии о моем обещании отдать некой женщине тридцать фунтов только за то, чтобы услышать, что мне предстоит путешествие по воде и что мне тоже присущи сверхъестественные способности. Передо мной замаячила печальная перспектива обходиться без обеда следующие две недели.

— Боюсь, у меня нет таких денег, — нервно пробормотала я.

— Ты не можешь сейчас отказаться! — возмутилась Мередия. — Миссис Нолан дает нам скидку. Если ты не пойдешь, оставшимся придется платить больше.

— Кто такая эта миссис Нолан? — с подозрением в голосе осведомилась Меган, отрывая взгляд от монитора с пасьянсом. Вообще-то предполагалось, что она обновляет список должников.

— Предсказательница судьбы по картам Таро, — объяснила Мередия.

— Что за странное имя у нее — миссис Нолан? — не успокаивалась Меган.

— Она ирландка. — Ничего странного в имени миссис Нолан Мередия не видела.

— Нет, — раздраженно тряхнула гривой светлых блестящих волос Меган. — Я имею в виду, что у нее неподходящее имя для гадалки. Ей следовало бы назваться мадам Зора или как-нибудь в этом роде. Она не может быть просто миссис Нолан. Мы же не поверим ни единому ее слову!

— Так или иначе, но зовут ее именно так. — Мередия явно обиделась.

— Почему она не взяла себе другое имя? — продолжала Меган. — Ведь говорят, что сейчас это так просто. Не правда ли, так называемая Мередия?

Многозначительная пауза.

— Или мне надо было обратиться к тебе «Корал»? — торжествовала Меган.

— Не надо было, — буркнула Мередия. — Меня зовут Мередия.

— Ну разумеется, — с нескрываемым сарказмом согласилась Меган.

— Да, Мередия! — горячо стояла на своем Мередия.

— Тогда покажи свое свидетельство о рождении, — подзуживала ее Меган.

Меган и Мередия по-разному относились ко многим вещам и в особенности к имени Мередии. Меган была здравомыслящей австралийкой, весьма нетерпимой ко всевозможным домыслам и вымыслам. Она присоединилась к нашему маленькому коллективу три месяца назад, заняв временную вакансию, и все это время настаивала на том, что «Мередия» — не настоящее имя Мередии. Вполне возможно, что Меган была права. Несмотря на всю мою любовь к Мередии, мне тоже всегда казалось, что в ее имени было что-то самодельное, непрочное, вроде дома из старых упаковок для яиц.

Но в отличие от Меган я не возражала против того, чтобы Мередия называла себя Мередией.

— Значит, точно не Корал? — Меган достала из сумки маленький блокнот и что-то в нем вычеркнула.

— Нет, — сухо подтвердила Мередия.

— Отлично, — сказала Меган. — С буквой «К» разобрались. Приступим к «Л». Лилиан? Лия? Лора? Луиза? Лина? Летиция?

— Замолчи! — крикнула Мередия. Она готова была расплакаться.

— Перестань. — Хэтти нежно притронулась к руке Меган. Подобные жесты были вполне в духе Хэтти. Невзирая на всю свою стильность, она была очень добрым человеком — из тех, кто поливает бурные воды маслом. Это значило, само собой, что с ней не очень-то повеселишься, но все мы несовершенны.

При первом же взгляде на Хэтти становилось понятно, что она стильная женщина. И не только потому, что она была похожа на лошадь, но и потому, что ужасно одевалась. В свои тридцать пять лет от роду она носила безобразные твидовые юбки и платья в цветочек, выглядевшие так, словно достались ей в наследство от прабабушек. Она никогда не покупала новую одежду, и это было очень плохо, ведь ничто так не сплачивает сотрудников одного офиса, как демонстрация покупок на следующий после зарплаты день.

— Скорее бы эта австралийская сучка уехала. — Это Мередия поделилась с Хэтти наболевшим.

— Уже недолго осталось, — успокоила ее Хэтти.

А потом Хэтти сказала стильную вещь. Она сказала:

— Крепись.

— Когда ты наконец уйдешь от нас? — спросила Мередия у Меган.

— Как только, так сразу, толстуха, — ответила Меган.

Меган совершала большое путешествие по Европе, однако в настоящее время у нее возникли финансовые затруднения. Но как только она скопит достаточно денег, постоянно напоминала нам Меган, то немедленно отправится дальше: в Скандинавию, или в Грецию, или в Пиренеи, или на запад Ирландии.

Пока же нам с Хэтти приходилось тушить регулярно вспыхивающие ссоры.

Лично я их враждебность объясняла тем, что Меган была высокой, стройной и красивой, тогда как Мередия была невысокой, толстой и некрасивой. Мередия завидовала красоте Меган, а Меган презирала Мередию за избыточный вес. Когда Мередия не могла найти себе подходящие по размеру платье или блузку, то, вместо того чтобы посочувствовать ей вместе с нами, Меган рявкала: «Перестань ныть, ведро с салом, а лучше сядь на диету!»

Но Мередия не садилась на диеты, хотя когда она шла по улице, машины сбивались с курса. Вместо того чтобы скрыть свой объем вертикальными полосками и темными тонами, она, похоже, всеми силами старалась подчеркнуть его. В одежде она больше всего любила многослойность и укутывала себя множеством разнообразных тканей. Я имею в виду множеством. Она наматывала, подкалывала, завязывала и скрепляла на себе акры бархата и ярды вельвета, увешивала их брошками, украшала шарфиками, соединяла булавками и собирала складками вокруг своих внушительных телес.

И чем больше цветов, тем лучше. Алый, пунцовый, солнечно-оранжевый, огненно-красный, пурпурный… И это только волосы. Мередия была очень неравнодушна к хне.

— Или я, или она, — проговорила Мередия, с ненавистью уставившись на Меган.

Но с ее стороны это была лишь пустая бравада. Мередия работала в нашем офисе уже очень давно — с начала времен, как говорила она сама, а точнее, восемь лет, но найти себе другую работу так и не смогла. И у нас ее ни разу не повысили. В этом она горько винила начальство, притесняющее полных людей. (Хотя в компании было много примеров того, как упитанные люди добивались успеха и достигали высочайших вершин менеджмента.)

Короче, я, известная слабачка, не смогла долго сопротивляться напору Мередии. Более того, я даже попыталась убедить себя, что отсутствие денег будет полезно для меня — две недели без обеда сделают мою вечную диету хоть немного эффективней.

К тому же Мередия напомнила мне еще кое о чем.

— Ты же только что разошлась со Стивеном, — сказала она. — Тебе так или иначе надо идти к гадалке.

Признавать это мне не хотелось, но, пожалуй, она была права. Теперь, когда я обнаружила, что Стивен не был мужчиной моей мечты, то раньше или позже мне пришлось бы обратиться к паранормальным силам, чтобы узнать, кто же этой мечтой является. И я, и мои подруги всегда так поступали, хотя все делали это только ради смеха и никто не верил гадалкам. По крайней мере, никто в этом не признался.

Бедный Стивен. Как ужасно я в нем разочаровалась!

Особенно обидно, что начало было многообещающим. Я считала его красавцем — в моих глазах его довольно средненькая внешность поднялась до уровня Адониса благодаря светлым волосам, черным кожаным брюкам и мотоциклу. Он казался мне диким, опасным и беззаботным — да и всем бы так показалось, правда? Ведь мотоциклы и кожаные штаны были не чем иным, как униформой диких, опасных и беззаботных мужчин, не так ли?

Конечно, я и не надеялась на то, что привлеку его внимание. Я считала, что столь неотразимого мужчину, как он, всегда окружают толпы прекрасных женщин и что на столь обыкновенную девушку как я, он никогда и не посмотрит.

Потому что я была самой обыкновенной. Во мне не было ничего необыкновенного. У меня были обычные кудрявые каштановые волосы, из-за чего я тратила слишком много денег на различные средства для их выпрямления. Наверное, стоило бы перечислять большую часть моей зарплаты прямо на счет соседней аптеки — так было бы экономичнее. У меня были обычные карие глаза и еще, в качестве наказания за родителей-ирландцев, около восьми миллионов обычных веснушек — по одной за каждого ирландца, умершего в год неурожая картофеля, как говорил мой отец, когда бывал немного пьян (в подвыпившем состоянии он впадал в сентиментальность и любил порассуждать о «былых временах»).

Однако, несмотря на всю мою ординарность, Стивен стал встречаться со мной и вел себя так, как будто я ему нравилась.

Сначала я никак не могла понять, почему такой сексуальный парень хочет иметь со мной что-то общее.

И, естественно, я не верила ни одному его слову. Когда он говорил, что я единственная девушка в его жизни, я считала, что он врет. Когда он называл меня красавицей, я тут же начинала прикидывать, что ему от меня надо.

Не то чтобы я сильно возражала. Нет, я просто сделала вывод, что таковы условия, на которых только и возможно встречаться с мужчиной вроде Стивена.

Мне потребовалась некоторое время, чтобы понять, что он искренен и не говорит то же самое всем другим девушкам.

И тогда я осторожно решила, что счастлива, но на самом деле я растерялась. Ведь я была уверена, что у него была другая, тайная жизнь, о которой мне не полагалось знать (он выглядел как человек, который по ночам ездит на «харлее» куда-то к морю, чтобы заниматься сексом с незнакомками, и совершает другие сумасшедшие поступки).

Я ожидала, что у нас будет краткий, страстный, со взлетами и падениями роман, что нервы мои будут разрываться в ожидании его звонка и что когда он наконец позвонит, волна экстаза будет затапливать все мое тело.

Но он всегда звонил мне именно тогда, когда обещал позвонить. И что бы я ни надевала, он всегда говорил, что я выгляжу великолепно. Но вместо того, чтобы быть счастливой, я испытывала лишь неловкость.

Оказалось, что я имела ровно то, что видела, и, как ни странно, я почувствовала себя обманутой.

Он стал любить меня слишком сильно.

Как-то утром я проснулась и увидела, что он оперся на локоть и смотрит на меня. «Ты прекрасна», — сказал он, но прозвучало это ужасно неправильно.

Когда мы занимались сексом, он повторял «Люси, Люси, о боже, Люси» миллионы раз так горячо и страстно, что я считала себя обязанной тоже быть горячей и страстной, но вместо этого лишь чувствовала себя глупо.

И чем больше он любил меня, тем меньше он мне нравился, и в конце концов я уже не могла дышать в его присутствии.

Я задыхалась от его лести, его обожание душило меня. Я знаю, что не настолько привлекательна, не переставала говорить себе я, а раз он так думает, значит, с ним что-то не так.

— Почему я тебе нравлюсь? — снова и снова спрашивала я у него.

«Потому что ты красивая», или «потому что ты сексуальная», или «потому что ты настоящая женщина» — вот такие тошнотворные ответы получала я от него.

— Нет, я не такая, — отчаянно возражала я. — Как ты можешь говорить обо мне неправду?

— Любой другой на моем месте решил бы, что ты пытаешься отделаться от меня, — нежно улыбался Стивен.

И, наверное, именно эта нежность стала последней каплей. Нежные улыбки, нежные взгляды, нежные поцелуи, нежные ласки — такое количество нежности превратило мою жизнь в кошмар.

И он так любил прикосновения! Мистер Тактильные Ощущения! А я терпеть их не могла.

Куда бы мы ни пошли, он всегда держал меня за руку, гордо демонстрируя меня всем как «свою женщину». В машине он клал руку мне на бедро. Когда мы смотрели телевизор, он чуть ли не ложился на меня. Он постоянно трогал меня: гладил мои руки, ерошил волосы, обнимал за плечи — пока наконец мое терпение не лопалось и я не отталкивала его.

Человек-липучка, вот как я стала называть его про себя.

А потом — и в лицо.

Со временем любое его прикосновение стало вызывать во мне желание выпрыгнуть из кожи. При мысли о сексе с ним меня мутило.

В один прекрасный день Стивен сказал, что хочет завести огромный сад, и целый дом детишек, и…

И тут я покончила с ним раз и навсегда.

У меня в голове не укладывалось, что когда-то он казался мне симпатичным, потому что в конце наших отношений он стал для меня самым отвратительным человеком на свете. Он по-прежнему оставался блондином в кожаных штанах на мотоцикле, но меня на эту удочку уже было не поймать!

Я презирала его за то, что он так сильно любил меня. Разве можно быть таким нетребовательным?

Мои подруги не могли понять, почему я рассталась со Стивеном. «Ведь он такой славный», — недоумевала одна. «Ведь вы были такой хорошей парой!» — добавляла другая. «Ведь он такая завидная добыча!» — не успокаивалась третья. «Нет, — возражала я, — завидная добыча не должна доставаться легко».

Он разочаровал меня.

Я ожидала пренебрежения, а получила обожание. Я ожидала неверности, а получила преданность. Я ожидала изменчивости, а получила предсказуемость. И хуже всего то, что я ожидала волка, а мне подсунули овцу.

Конечно, обидно, когда понравившийся тебе симпатичный парень оказывается подлым и лживым ублюдком. Но еще обиднее, когда парень, которого ты считала ветреным сердцеедом, оказывается простаком и милашкой.

Пару дней я провела в размышлениях, пытаясь понять, почему мне нравились только те мужчины, которые плохо обращались со мной. Почему мне не нравились те, кому нравилась я?

И неужели я всю жизнь буду презирать тех, кто любит меня? И неужели я обречена стремиться к тем, кому я не нужна?

Как-то посреди ночи я проснулась и снова задумалась о чувстве собственного достоинства — почему страдания и мучения в отношениях с мужчинами доставляли мне удовольствие? К счастью, я вспомнила одну старинную поговорку: «Бей ее чаще, любить будет слаще». Мне тут же стало легче — в конце концов, не я же придумала это правило.

Ну и что, если своего идеального мужчину я представляю надежным и неверным, преданным и вероломным, любящим флирт человеком, который души во мне не чает, никогда не звонит в обещанное время, с которым я чувствую себя самой желанной женщиной в мире и который пытается соблазнить всех моих подруг по очереди? Разве я виновата, что мечтаю не о возлюбленном, а о коте Шредингера — о мужчине, который совмещает в себе совершенно противоположные качества?

Мне кажется, в умах людей существует прямая зависимость между тем, насколько сложен и запутан путь к дому гадалки, и тем, насколько эта гадалка хороша. Считается, что чем труднее добраться к ее дому, тем выше качество ее предсказаний.

Если придерживаться этой точки зрения, то миссис Нолан — предсказательница высочайшего класса, потому что жила она в каком-то ужасном, богом забытом пригороде Лондона, в котором ни одна из нас никогда не бывала. Из-за этого нам пришлось воспользоваться машиной Хэтти.

— Почему бы нам не поехать на автобусе? — спросила Меган, как только Хэтти объявила, что расходы на бензин будут поделены между всеми нами.

— Автобусы туда больше не ходят, — произнесла загадочную фразу Мередия.

— Как так не ходят? — удивилась Меган.

— А вот так, — отрезала Мередия.

— Но все же почему? — заинтересовалась и я.

— Потому что… там произошел один случай, — пробормотала Мередия, и больше мы ничего от нее не добились.

В понедельник ровно в пять Меган, Хэтти, Мередия и я собрались на ступеньках здания, где размещался наш офис. Хэтти уже успела сходить за своей машиной, которая была припаркована где-то в нескольких милях отсюда, потому что в центральном Лондоне ближе машину не припаркуешь.

— Давайте же покинем это проклятое место, — сказала одна из нас. Я не могу припомнить, кто именно это сказал, потому что эту фразу мы говорим каждый день, уходя домой. Хотя, по-моему, в тот раз это была не Хэтти.

Поездка обернулась настоящим мучением. Несколько часов мы или стояли в пробках, или пробирались по незнакомым закоулкам. Только потом мы выехали на трассу и спустя целую вечность наконец попали в микрорайон, застроенный муниципальными зданиями.

Вот это был микрорайон!

Я и два моих брата (Кристофер Патрик Салливан и Питер Джозеф Мэри Планкет Салливан, как назвала их моя мать — оголтелая католичка) выросли в муниципальном доме, поэтому я могу критиковать муниципальное жилье и называть его антигуманным без того, чтобы прослыть мягкотелым либералом. Но тот район, где выросла я, можно назвать царскими хоромами по сравнению с ужасающим местом, где проживала миссис Нолан.

Два огромных серых здания караульными башнями нависали над сотнями крохотных серых же домишек. Между ними бесцельно бродили бездомные собаки, лениво ищущие, кого бы укусить.

Вокруг не было ни кустика, ни деревца, ни единого зеленого листочка.

Немного дальше виднелся ряд бетонных коробок — магазинов. Двери и окна почти всех из них были заколочены досками, кроме закусочной, букмекерской конторы и винной лавки. Вероятно, у меня всего лишь разыгралось воображение, но в сгущающихся сумерках мне померещилось (нет, могу поклясться, я точно видела!) четырех всадников[1], околачивающихся возле закусочной. Пока все шло как надо. Очевидно, эта миссис Нолан знала свое дело лучше, чем я думала.

— Боже мой! — Лицо Меган сморщилось от омерзения. — Ну и помойка!

— Ага, — гордо улыбнулась Мередия.

Посреди этого обилия серого мы разглядели небольшой участок земли. Наверное, архитектор задумывал его как маленький зеленый оазис, где счастливые семьи резвились бы на солнышке. Однако несчастный клочок земли выглядел так, как будто прошло немало лет с тех пор, как на нем засохла последняя травинка.

В данный момент на этой площадке собралось десятка полтора детей. Они столпились вокруг чего-то, что подозрительно напоминало сгоревшую машину.

Несмотря на холодный мартовский вечер, все дети были без пальто и даже без курток. Как только они заметили нас, то тут же приостановили свою несомненно уголовную деятельность и с дикими воплями подбежали к нам.

— Боже праведный! — крикнула Хэтти. — Закрывайте двери!

Все четыре замка щелкнули одновременно. Дети столпились вокруг машины, глядя на нас старыми, всезнающими глазами. Лица их были измазаны чем-то черным, что делало их еще страшнее. Я уговаривала себя, что это была не военная раскраска, а всего лишь машинное масло или сажа со сгоревшей машины.

Они что-то говорили нам.

— Что они говорят? — в ужасе спросила Хэтти.

— Может, они спрашивают, не к миссис ли Нолан мы приехали? — неуверенно предположила я и на миллиметр опустила стекло. Сквозь шум и гам детских голосов я расслышала, что нас спрашивают именно об этом.

— Надо же! Местные жители довольно дружелюбны, — улыбнулась Хэтти, промокая со лба пот и облегченно вздыхая. — Поговори с ними, Люси.

Я осторожно опустила стекло еще на миллиметр.

— Э-э… мы приехали к миссис Нолан, — выговорила я.

В ответ раздалась какофония пронзительных голосов:

— Вот ее дом.

— Она живет вон там.

— Вот тут.

— Можете оставить машину здесь.

— Вон ее дом.

— Вон там.

— Я провожу вас.

— Нет, я провожу вас.

— Нет, я им покажу.

— Нет, я им покажу.

— Но я первая их увидела.

— Ну и что, а я первая предложила.

— Иди ты к черту, Чериз Тиллер.

— Нет, ты иди к черту, Клодин Холл.

Между четырьмя или пятью девочками разразилась страшная ссора. Мы сидели и ждали, когда они успокоятся.

— Давайте выйдем, — сказала Меган, которой надоело ждать. Чтобы ее напугать, толпы полудикой детворы было недостаточно. Она открыла дверцу и перешагнула через дерущихся на асфальте детей.

За ней последовали мы с Хэтти.

Как только Хэтти вышла из машины, за рукав ее пальто уцепилась жилистая тощая маленькая девчонка с морщинистым лицом тридцатипятилетнего карточного жулика.

— Эй, мы с моей подругой можем покараулить твою машину, — предложила она.

Ее подруга, еще более тощая и маленькая, с лицом недружелюбной обезьянки, молча кивнула.

— Спасибо, — сказала Хэтти, пытаясь стряхнуть с пальто руку девчонки.

— Мы проследим, чтобы с ней ничего не случилось, — произнесла морщинистая девочка с угрозой в голосе и крепко держась за рукав Хэтти.

— Дай им немного денег, — раздраженно посоветовала Меган. — Больше им ничего от тебя не надо.

— Извините! — вознегодовала Хэтти. — Я никому ничего не дам. Это шантаж.

— Хочешь, чтобы к нашему возвращению машина осталась без колес? — спросила Меган.

Маленькая девочка и ее обезьянка, сложив руки на груди, терпеливо ожидали окончания этого совещания. Теперь, когда дело находилось в руках такой разумной, разбирающейся в уличных порядках женщины, как Меган, они знали, что добьются своего.

— Вот, — сказала я и протянула тридцатипятилетней девчонке фунт.

Она приняла его, сурово кивнув головой.

— А теперь можем мы наконец пойти к гадалке и услышать, что предсказано нам на роду? — нетерпеливо поинтересовалась Меган.

Пока мы беседовали с исчадиями ада, Мередия, эта большая толстая трусиха, пряталась в машине. Она дождалась, когда дети отойдут подальше, и только тогда выбралась наружу.

Но стоило подросткам заметить Мередию, как они тут же развернулись и примчались обратно. Не часто им доводилось видеть в своем районе стокилограммовую женщину, с ног до головы одетую в алый жатый бархат и с волосами того же цвета. Но когда такое все же случалось, они знали, как получить из этого события максимальное удовольствие. В качестве бесплатного вечернего развлечения у них появился отличный объект для насмешек и издевательств.

От визгливого смеха, который издавали эти пародии на детей, стыла кровь в жилах. Их высказывания по поводу внешности Мередии были весьма изобретательны: «Черт! Посмотрите на эту толстую корову!», «Черт! Она напялила занавески своей матери!», «Черт! Ну и ужасный у нее видок!» и «Черт! Куда запропастились активисты, Гринписа“?»

Небольшое расстояние до входной двери миссис Нолан бедная Мередия преодолела с лицом таким же алым, как ее волосы и наряд, в плотном кольце приплясывающих и смеющихся маленьких разбойников, выкрикивающих в ее адрес оскорбления. Со стороны можно было подумать, что в трущобы неожиданно нагрянул цирк. Хэтти, Меган и я держались поближе к Мередии, отгоняя от нее особенно разошедшихся детей.

Потом мы увидели дом миссис Нолан. Не заметить его мы не могли.

Он был облицован камнем и покрыт толстым слоем лака, фронтон украшала застекленная терраса. На всех окнах висели кружевные занавески с фестонами и уложенные красивыми складками шторы. Подоконники были плотно заставлены безделушками: фарфоровыми лошадками, стеклянными лошадками, медными кувшинчиками и пушистыми существами верхом на деревянных креслицах-качалках. Все это со всей очевидностью говорило об относительном достатке владельцев дома по сравнению с соседями. Несомненно, миссис Нолан являлась суперзвездой среди гадалок на картах Таро.

— Звони, — велела Хэтти Мередии.

— Сама звони, — сказала Мередия.

— Но ты ведь уже была здесь раньше, — возразила Хэтти.

— Хорошо, я позвоню, — вздохнула я, протянула руку к звонку и нажала на кнопку.

Когда раздались первые такты чего-то средневеково-менестрельного, мы с Меган начали хихикать.

Мередия негодующе уставилась на нас.

— Заткнитесь, — прошипела она. — Проявите хоть каплю уважения. Эта женщина — мастер своего дела. Она лучше всех.

— Она идет. О боже. Она идет, — пролепетала Хэтти в лихорадочном возбуждении, когда за матовым стеклом веранды замаячил темный силуэт.

Хэтти почти никогда не выходила в свет.

— Господи, Хэтти, когда же ты повзрослеешь! — с чувством сказала Меган.

Дверь открылась, но вместо экзотичной, меланхоличной, загадочной женщины перед нами появился молодой человек с очень раздраженным выражением лица. Из-за его ног выглядывала чумазая детская рожица.

— Да? — спросил юноша, по очереди оглядывая каждую из нас с головы до ног. Увидев алую Мередию, он вздрогнул.

Ни одна из нас не осмелилась ответить. Все мы вдруг стали скромными выходцами из среднего класса. Даже я, выходец из рабочего класса.

Хэтти тихонечко ткнула Мередию локтем в бок, Мередия ткнула локтем Меган, Меган ткнула локтем меня.

— Скажи что-нибудь, — прошептала Хэтти.

— Сама скажи, — огрызнулась Мередия.

— Ну? — вопросил злобный на вид юноша, все так же невежливо.

— А миссис Нолан дома? — решилась я.

Он с подозрением всмотрелся в мое лицо, потом решил, очевидно, что мне можно доверять.

— Она занята, — сообщил он наконец.

— Чем? — нетерпеливо осведомилась Меган.

— Пьет чай, — последовал ответ.

— Можем, вы разрешите нам войти и подождать в доме? — спросила я.

— Она нас ждет, — внесла свою лепту Мередия.

— Мы приехали издалека, — объяснила Хэтти.

— Звезда на востоке вела нас, — фыркнула стоящая сзади Меган.

Мы трое, стоящие впереди, обернулись к ней и нахмурились.

— Извините, — пробормотала она.

Было похоже, что молодой человек смертельно обиделся за свою мать, или бабушку, или кем там приходилась ему миссис Нолан, и стал закрывать дверь.

— Пожалуйста, не обращайте на нее внимания! — взмолилась Хэтти. — Она просит прощения.

— Ага, — радостно, ничуть не извиняющимся тоном откликнулась Меган.

— Ну ладно, — недовольно уступил юноша и впустил нас в крошечную прихожую.

Нам четверым там еле хватило места.

— Подождите здесь, — распорядился молодой человек и прошел в соседнее помещение. Там находилась кухня, судя по дыму, позвякиванию чашек и запаху яичницы, вырвавшихся оттуда, когда он открывал дверь, и исчезнувших, когда он захлопнул ее снова.

На стенах прихожей не было ни дюйма свободного пространства: они были сплошь увешаны картинками, барометрами, вышивками и подковами. Мередия переступила с ноги на ногу и сбила со стены портрет какой-то многочисленной семьи. Нагнувшись, чтобы поднять его, Мередия обрушила на пол еще с десяток настенных украшений.

В этой прихожей нам пришлось провести целую вечность. А тем временем из-за кухонной двери доносились обрывки разговора и веселый смех.

— Я умираю от голода, — пробормотала Меган.

— Я тоже, — согласилась я. — Интересно, что у них к чаю.

— Как глупо, — сказала Меган. — Пойдем отсюда.

— Нет, пожалуйста, давайте подождем еще немного, — заныла Мередия. — Она очень хорошая гадалка. Правда.

В конце концов миссис Нолан напилась чаю и вышла к нам в прихожую. Ее внешность ужасно разочаровала меня — для гадалки эта дама выглядела слишком обыкновенно. Ни красного шарфа на голове, ни золотого кольца в ухе. Вместо этого очки, короткая стрижка с химической завивкой, бежевый свитер и спортивные штаны. А хуже всего — шлепанцы. И еще она была миниатюрной! Я и сама не отличалась высоким ростом, но миссис Нолан едва доходила мне до пояса.

— Итак, девочки, — произнесла она бодрым и деловым тоном с заметным дублинским акцентом. — Кто первый?

Первой пошла Мередия. Потом Хэтти. Потом я. Меган изъявила желание идти последней, чтобы по нашим отзывам решить наверняка: стоит это гадание денег или нет.

Когда настала моя очередь, я прошла в комнату, которую, очевидно, в доме называли «парадной». Я едва протиснулась туда, потому что все пространство было заставлено мебелью. Вышитый экран для камина стоял рядом с огромным буфетом красного дерева, который стонал под весом неимоверного количества сувениров. Куда ни взглянешь, повсюду мельтешили скамеечки для ног, столики и тумбочки, а вдоль стен была расставлена мягкая мебель с обшивкой из коричневого бархата, с которой еще не сняли защитную пленку.

Миссис Нолан сидела на одном из стульев. Жестом она указала мне на стул напротив себя.

Пробираясь через нагромождения мебели, я наконец ощутила соответствующую случаю взволнованность. Потому что хотя миссис Нолан и выглядела так, словно ей больше подошло бы мыть пол на кухне Хэтти, все же налицо были свидетельства, что каким-то образом она заработала репутацию умелой предсказательницы судьбы. Что же она предскажет мне, думала я. Какая судьба мне уготована?

— Садись, милочка, — сказала миссис Нолан.

Я села на край обтянутого полиэтиленом коричневого стула.

Она взглянула на меня. Проницательно? Мудро?

Она заговорила. Пророчески? Знаменательно?

— Долго тебе пришлось сюда добираться, милочка, — изрекла она.

Я подпрыгнула на стуле. Не ожидала я, что она начнет вот так сразу, без предупреждения. И как она точна! Действительно, ведь у меня за спиной долгий путь — свое детство я провела в бедном районе в Аксбридже.

— Да, — согласилась я, потрясенная ее мастерством.

— Очень плотное движение, наверное?

— Что? Плотное? Э-э… о… движение? Да нет, не очень, — с трудом выдавила я.

А, понятно. Пока она просто беседует. Предсказание еще не началось. Досадно. Ну что ж, подождем.

— Да, милочка, — вздохнула миссис Нолан. — Достроят наконец эту чертову объездную или нет? Сейчас из-за пробок просто невозможно спать.

— Э-э… да, — кивнула я.

Мне почему-то казалось, что обсуждать сейчас дорожное движение и пробки было совершенно неуместно.

Но тут мы приступили к тому, ради чего я сюда приехала.

— Шар или карты? — вдруг выпалила миссис Нолан.

— П… простите? — вежливо спросила я.

— Шар или карты? Хрустальный шар или карты Таро?

— А! Понятно. А какая разница?

— Пятерка.

— Нет, я имела в виду… неважно. Карты, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала гадалка и с этими словами принялась тасовать колоду карт с ловкостью завсегдатая игорного заведения.

— Теперь ты перемешай, милочка, — сказала она, вручая мне карты. — Но только смотри, чтобы ни одна карта не упала на пол.

«Должно быть, упавшая на пол карта приносит неудачу», — подумала я.

— У меня спина болит, — пояснила миссис Нолан. — Доктор запретил мне наклоняться. Так, а теперь загадай вопрос, милочка, — продолжила она. — Вопрос, на который карты должны будут дать ответ. Но мне его не говори, милочка. Мне это не нужно, — короткая пауза и многозначительный взгляд, — милочка.

Я могла задать много разных вопросов. Например, когда никто на земле не будет голодать? Или найдут ли лекарство от СПИДа? Наступит ли когда-нибудь мир во всем мире? Смогут ли заштопать озоновую дыру в небе? Но вот что интересно: я загадала совсем другой вопрос, а именно: встречу ли я когда-нибудь того самого мужчину? Забавно, правда?

— Ну, милочка, ты решила, что будешь спрашивать? — поинтересовалась гадалка, забирая у меня карты.

Я кивнула. Она стала очень быстро раскладывать карты на столе. Не знаю, что значили изображения на картах, но выглядели они не очень обнадеживающе. Почти везде были нарисованы мечи, а меч вряд ли мог означать что-то хорошее, верно?

— Твой вопрос касается мужчины? — спросила миссис Нолан.

Но даже меня это не поразило.

То есть как ни крути, а я прежде всего молодая женщина. Да, у меня было несколько проблем в жизни. Ну, если честно, у меня была куча проблем. Но среднестатистическая молодая женщина обращается за помощью к гадалке только в двух случаях — если озабочена своей карьерой или своей личной жизнью. И если она озабочена карьерой, то, вероятно, постаралась бы предпринять какие-то конструктивные действия самостоятельно.

Например, переспала бы со своим начальником.

Поэтому остается только личная жизнь.

— Да, — ответила я равнодушно. — Он касается мужчины.

— В любви тебе не везло, милочка, — сочувственно произнесла миссис Нолан.

И снова это не произвело на меня никакого впечатления.

Да, в любви мне не везло. Но покажите мне женщину, с которой этого не случалось.

— В прошлом у тебя был светловолосый мужчина, милочка, — продолжала гадалка.

Скорее всего, она имела в виду Стивена. Но у какой женщины в прошлом не было хотя бы одного светловолосого мужчины?

— Тебе он все равно не подходил, милочка, — сообщила мне миссис Нолан.

— Спасибо, — ответила я несколько раздраженно, поскольку и сама уже это поняла.

— Но не стоит лить понапрасну слезы, милочка, — посоветовала она.

— Не волнуйтесь насчет этого.

— Потому что скоро появится другой мужчина, — закончила она с широкой улыбкой в мой адрес.

— Правда? — восторженно воскликнула я и нагнулась поближе к миссис Нолан, отчего под моей попой заскрипел полиэтилен. — Наконец-то мы подошли к делу.

— Да, — подтвердила она, изучая карточный расклад. — Я вижу свадьбу.

— Правда? — восхитилась я. — Чью? Мою?

— Да, милочка, твою.

— Правда? — спросила я. — Когда?

— Прежде чем листья упадут на землю во второй раз, милочка.

— Извините, не поняла.

— Прежде чем четыре времени года сменят друг друга один раз и еще полраза, — пояснила миссис Нолан.

— Простите, я все равно не понимаю, что это значит, — извинилась я.

— Примерно через год, — рявкнула выведенная из терпения миссис Нолан.

Меня этот ответ немного расстроил. Примерно через год — значит, тогда будет зима, а мне всегда казалось, что я выйду замуж весной. То есть мне так казалось, когда я считала, что вообще когда-нибудь выйду замуж.

— А не можете ли вы предсказать мне свадьбу немного позже? — попросила я.

— Милочка, — резко одернула меня миссис Нолан, не я устанавливаю, что и когда произойдет. Я всего лишь вестник.

— Извините, — пробормотала я.

— Ну, — сказала она, смягчившись немного, — скажем, через восемнадцать месяцев, чтобы уж наверняка.

— Спасибо, — обрадовалась я, думая, как благородно было с ее стороны пойти мне навстречу. Значит, я выхожу замуж, думала я. Здорово. Особенно если учесть, что я согласилась бы и на бойфренда.

— Интересно, кто он такой?

— Ты должна быть очень внимательной, милочка, — предупредила она меня. — Поначалу ты можешь не догадаться, что это он.

— Я встречу его на маскараде?

— Нет, — грозно поправила меня миссис Нолан. — Поначалу он будет казаться иным, чем есть на самом деле.

— А, вы имеете в виду, что он будет врать мне, — осенило меня. — Что же, ничего страшного. Все врут, почему ему нельзя? — Я засмеялась.

Миссис Нолан теряла терпение.

— Да нет же, — раздраженно возразила она. — Я имею в виду, что ты должна искать этого мужчину ясными и бесстрашными глазами, не затуманенными романтическими идеями. У него может не быть денег, но ты не должна отвергать его только за это. Он может не быть красавцем, но ты не должна отвергать его только за это.

Приехали, подумала я. Как же я сразу не догадалась: мне суждено выйти замуж за безобразного нищего!

— Понятно, — сказала я вслух. — Значит, он будет бедным и некрасивым.

— Нет, милочка, — отрезала миссис Нолан и, отчаявшись, сменила свой мистический язык на обычный человеческий: — Я просто хотела сказать, чтобы ты не искала конкретный тип мужчины, потому что твой суженый может оказаться совсем другим.

— Понятно! — кивнула я.

Почему она сразу так не сказала? А то: ясные и бесстрашные глаза, в самом деле!

— Значит, — продолжила я, — когда я снова встречу у ксерокса Джейсона, нашего прыщавого семнадцатилетнего курьера, то мне не следует сразу отвечать отказом на его очередное предложение вместе побаловаться наркотиками и не говорить ему, чтобы он катился на санках к чертям собачьим.

— Наконец ты уловила мою мысль, — сказала довольная миссис Нолан. — Потому что цветок любви может вырасти в самом неожиданном месте и ты должна быть готова сорвать его.

— Я поняла, — снова кивнула я.

И все равно: мое положение должно стать совсем уж безнадежным, прежде чем у Джейсона появится хотя бы малейший шанс. Но говорить об этом гадалке не было никакой необходимости. Тем более что она и сама должна была это знать, если действительно была хорошей гадалкой.

Миссис Нолан тем временем стала быстро указывать на карты и давать их краткие толкования, намекая тем самым, что аудиенция подходила к концу.

— У тебя будет трое детей: два мальчика и девочка, милочка. У тебя никогда не будет много денег, но ты будешь счастлива, милочка. На работе у тебя есть враг, милочка. Это женщина, и она завидует твоему успеху.

Здесь я рассмеялась — не без горечи. Миссис Нолан тоже было бы смешно, если бы она знала, сколь незавидной и малооплачиваемой была моя работа.

Внезапно гадалка замолчала.

Она посмотрела на карты, потом посмотрела на меня. На ее лице появилось озабоченное выражение.

— Над тобой какое-то облако, милочка, — медленно сказала она. — Какая-то тьма или печаль.

И к своему ужасу я почувствовала, что у меня на глазах выступили слезы. Иногда на меня накатывала ужасная депрессия, и я называла ее именно так: темное облако. Моя депрессия вызывалась не сожалениями типа «как бы мне хотелось иметь такую замшевую юбку», хотя и они порою омрачали мне жизнь. Нет, с семнадцати лет я страдала настоящей, клинической депрессией.

Не в силах вымолвить ни слова, я кивнула и лишь потом смогла прошептать:

— Да.

— Оно с тобой уже много лет, — тихо проговорила миссис Нолан, глядя на меня с сочувствием и пониманием.

— Да, — опять прошептала я, и слеза побежала по моей щеке. Боже мой! Какой ужас! Я-то думала, что мы приехали сюда, чтобы повеселиться. А вместо этого совершенно незнакомая мне женщина разглядела мою сокровенную сущность, узнала тайну, о которой я почти никому никогда не рассказывала.

— Простите. — Я всхлипнула и вытерла ладонью слезы.

— Ничего страшного, милочка, — сказала гадалка, протягивая мне коробку с бумажными салфетками, припасенную специально для подобных случаев. — Так часто бывает.

Она подождала, пока я справлюсь с нахлынувшими на меня чувствами и высморкаюсь, и потом продолжила:

— Не все так плохо, милочка. Только ты не должна прятаться от людей, которые хотят тебе помочь. Как они смогут это сделать, если ты им не позволишь?

— Я не очень понимаю, о чем вы говорите, — пробормотала я.

— Может, сейчас и не понимаешь, милочка, — добродушно согласилась она. — Но я надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь.

— Спасибо. — Я шмыгнула носом. — Вы были очень любезны. И еще спасибо за то, что я встречу того парня, и выйду замуж, и все такое. Было очень приятно все это услышать.

— Не за что, — вежливо ответила миссис Нолан. — Тридцать фунтов, пожалуйста.

Я заплатила ей и отлепила себя от полиэтилена.

— Удачи тебе, милочка, — пожелала мне на прощанье гадалка. — И, пожалуйста, пригласи ко мне следующую девушку.

— А кто следующий? — задумалась я вслух. — А, Меган, кажется.

— Меган! — воскликнула миссис Нолан. — Какое чудесное имя! Должно быть, она из Уэльса.

— Нет, она австралийка, — улыбнулась я. — Еще раз спасибо. До свидания.

— До свидания, милочка, — кивнула она и тоже улыбнулась.

Я вышла в крошечную прихожую, где три мои подруги набросились на меня с расспросами: «Ну?», и «Что она сказала?», и «Стоит ее гаданье этих денег?» (последний вопрос задала Меган).

— Да, — ответила я Меган. — Иди, тебя ждут.

— Я пойду, только если ты пообещаешь ничего им не рассказывать, пока я не вернусь, — поставила условие Меган. — Я не хочу ничего пропустить.

— Хорошо, — вздохнула я.

— Эгоистичная корова, — пробормотала Мередия.

— Поосторожнее, толстуха, — прошипела Меган.

Минут через двадцать Меган вернулась, улыбающаяся и довольная, и нам настала пора выйти в холодную ночь и узнать, что сделали с машиной местные сатанинские дети.

— С ней ведь все в порядке, как вы думаете? — тревожно спрашивала нас бедная Хэтти, срываясь с быстрого шага на бег.

— Я искренне на это надеюсь, — ответила я, стараясь не отставать от нее. И я действительно искренне надеялась на это, потому что без машины Хэтти наши шансы добраться до дома были крайне малы.

— Нам вообще не надо было сюда приезжать, — повторяла она несчастным голосом.

— Нет, надо было, — жизнерадостно возразила ей Мередия. — Мне очень понравилось.

— И мне тоже, — донесся издалека голос Меган, которая отстала от нас ярдов на пятьдесят.

Невероятно, но машина была в целости и сохранности. Как только мы приблизились к ней, откуда-то из темноты появилась маленькая девочка, обещавшая присматривать за машиной. Не знаю, что именно было во взгляде, которым она смерила Хэтти, но его было достаточно, чтобы Хэтти тут же вынула из сумочки еще пару фунтов и отдала девочке.

Других детей не было видно, но до нас доносились их вопли, улюлюканье и звон бьющегося стекла. Уже на выезде из района мы увидели, что они собрались вокруг какого-то микроавтобуса и делали с ним что-то нехорошее.

— Разве им не пора уже давно лежать в постели? — недоумевала Хэтти, потрясенная своим первым знакомством с трущобами. — Куда смотрят их родители? И что это они делают с той машиной? Почему их никто не остановит?

Дети страшно обрадовались, снова увидев нас. Они окружили машину Хэтти и побежали следом, указывая на нас пальцами, корча рожи, что-то крича и гогоча. По-видимому, их все еще интересовала Мередия. Трое или четверо мальчишек умудрились пробежать рядом с машиной почти до самой трассы, где мы наконец сумели оторваться от маленьких негодяев.

И только тогда мы позволили себе расслабиться. Настало время проанализировать то, что сказала каждой из нас миссис Нолан. В радостном возбуждении мы жаждали знать, что «досталось» другим, — так же ведут себя малыши после раздачи подарков на празднике: «А что тебе подарили? Покажи мне свой подарок! Посмотри, что у меня!»

Мы с Меган чуть не оглохли, когда Меган и Мередия начали спорить, кто из них первой будет рассказывать свою историю.

— Она знала, что я из Австралии! — поведала нам восторженная Меган, которая все же перекричала Мередию. — И еще она сказала, что в моей жизни будет какой-то разлом или удар, но что это будет к лучшему и что я справлюсь с этим прекрасно, как всегда. — Последние слова прозвучали несколько самодовольно.

— Может, пришла пора снова отправиться в дорогу, — продолжила она. — Так или иначе, но мне недолго осталось торчать здесь с вами.

— А мне она сказала, что ко мне придут деньги, — перебила ее счастливая Мередия.

— Очень хорошо, — невесело усмехнулась Хэтти. — Тогда ты сможешь наконец вернуть мне те двадцать фунтов.

Я заметила, что Хэтти была какой-то подавленной. Она не присоединилась к общему бурному веселью, а просто вела машину, глядя вперед на дорогу. Была ли ее высокородная душа до сих пор в шоке от столь близкого контакта с детьми рабочего класса? Или дело было в чем-то еще?

— А что нагадали тебе, Хэтти? — спросила я озабоченно. — Что-то плохое?

— Да, — выдавила Хэтти тонким голоском. И мне даже показалось, что она плачет!

— Что? Что она тебе сказала? — наперебой спрашивали мы, чуть не сваливаясь со своих сидений от нетерпения, желая поскорее узнать, какие такие ужасные вещи напророчила Хэтти гадалка — аварию ли, болезнь, смерть, банкротство или взрыв бойлера.

— Она сказала, что очень скоро я встречу любовь всей моей жизни, — со слезами в голосе проговорила Хэтти.

Мы притихли. О господи. Это было плохо. Очень плохо.

Это действительно было очень плохо.

Бедная Хэтти!

Очень неприятно, когда тебе говорят, что ты вот-вот встретишь любовь всей своей жизни, а ты уже замужем и имеешь двоих детей.

— Она сказала, что от любви я совершенно сойду с ума, — всхлипывала Хэтти. — Какой кошмар. В нашей семье еще никогда не было разводов. И что скажут Маркус и Монтегю? — (Впрочем, не помню точно, может, Хэтти сказала «Труилус и Тристан» или «Сесил и Себастьян».) — Им в пансионе и так несладко приходится, а из-за мамы-беглянки их станут дразнить еще больше.

— Бедняжка, — посочувствовала я. — Но ведь это только гадание на картах. Скорее всего, ничего подобного не произойдет.

Но от этих слов Хэтти заплакала еще горше.

— Почему этого не произойдет? Я хочу встретить любовь всей своей жизни!

Меган, Мередия и я обменялись недоуменными взглядами. Боже праведный! Как странно ведет себя Хэтти! Неужели у нашей всегда такой спокойной и здравомыслящей подруги нервный срыв?

— Почему я не могу быть счастливой? Почему я должна всю жизнь мучиться со скучным старым Диком?

Каждый раз произнося слово «я», Хэтти ударяла кулаком по рулю, отчего машину вынесло на соседнюю полосу. Вокруг нас сигналили и гудели разъяренные автомобилисты, но Хэтти ничего не замечала.

В замешательстве мы втроем, Мередия, Меган и я, пытались, но не могли найти соответствующие случаю утешительные слова.

Положение спасла Хэтти. Не зря ее четырнадцатиюродная сестра в третьем колене была фрейлиной королевы. Не зря сама Хэтти оканчивала дорогущую частную школу, где специально обучают, как выходить из неловких ситуаций.

— Прошу прощения, — сказала она, вдруг снова превратившись в привычную нам Хэтти, вновь надев на себя маску вежливости, стильности, спокойствия и здравого смысла. — Простите меня, девочки, — повторила она. — Извините.

Она прокашлялась и выпрямила спину, показывая, что тема закрыта. Дик и его скучность не являлись предметом для всеобщего обсуждения.

Какая жалость. Мне всегда хотелось знать, что думала Хэтти про Дика. Потому что, честно говоря, Дик и мне казался ужасно скучным. Но с другой стороны, Хэтти тоже ужасно скучная (хотя я все равно к ней очень хорошо отношусь!).

— Да, Люси, — обратилась ко мне Хэтти, сметая с себя последние крошки интересности. — А что миссис Нолан предсказала тебе?

— Мне? — переспросила я. — А, да. Она сказала, что скоро я выйду замуж.

И снова все замолчали.

И снова все опешили.

Недоверие Меган, Мередии и Хэтти было столь осязаемым, что оно воспринималось, как пятый человек в машине. Я даже подумала, что если оно, это недоверие, не примет мер предосторожности, то ему придется участвовать в расходах на бензин.

— Замуж? — спросила Хэтти, умудрившись втиснуть в это короткое слово шестнадцать слогов.

— Ты? — воскликнула Меган. — Она сказала, что ты выйдешь замуж?

— Да, — оборонялась я. — Что в этом такого?

— В общем-то ничего такого, — согласилась Мередия. — Просто, насколько мне известно, до сих пор тебе не очень везло с мужчинами.

— Хотя в этом нет твоей вины, — тактично добавила Хэтти.

Хэтти была очень тактичной.

— Так сказала гадалка, — насупилась я.

Они не знали, что еще можно было сказать по поводу моего замужества, и потому мы почти не разговаривали до тех пор, пока не добрались до цивилизации. Я выходила первой, так как жила в Ладброук-Гроув. Последнее, что я слышала, уже выбираясь из машины, это как Мередия пересказывала всем желающим слова миссис Нолан о том, что ей, Мередии, предстоит путешествие по воде и что ей тоже присущи сверхъестественные способности.

Я снимала квартиру вместе с двумя другими девушками, Карен и Шарлоттой. Карен было двадцать восемь лет, мне — двадцать шесть, а Шарлотте — двадцать три. Все трое мы дурно влияли друг на друга, и в результате мы пили слишком много вина и слишком редко убирались в ванной.

Когда я вернулась домой, Карен и Шарлотта уже спали. По понедельникам мы обычно рано ложились спать, чтобы восстановиться после бурно проведенных выходных.

На кухонном столе лежала записка от Карен, сообщавшая, что мне звонил Дэниел.

Дэниел был моим другом. С одной стороны, ни с одним мужчиной в жизни у меня не было более стабильных отношений, а с другой — я бы не стала испытывать к нему никаких романтических чувств, даже если от этого зависело бы продолжение рода человеческого. Хороший показатель того, как плохи были мои дела на любовном фронте!

Моя жизнь отличалась очень низким содержанием мужчин, это был обезмужчиненный сорт жизни.

Вообще-то Дэниел был замечательным. Бойфренды приходили и уходили (еще как уходили, уж поверьте мне), но когда бы мне ни захотелось услышать сексистское замечание или комментарий относительно длины юбки, я всегда могла рассчитывать на Дэниела.

И он не был совсем уж несимпатичным, во всяком случае, мне так говорили. Все мои подруги находили его очаровательным. Даже Дэннис, мой знакомый гомосексуалист, говорил, что он не стал бы вышвыривать Дэниела из своей кровати, даже если бы тот ел в постели печенье. А Карен, если ей доводилось подойти к телефону, когда звонил Дэниел, строила такие лица, будто у нее был оргазм. Иногда Дэниел заглядывал в наше жилище, и после его ухода Карен и Шарлотта припадали к тому месту на диване, где он сидел, и в полном экстазе принимались стонать.

Лично я не могла понять, из-за чего был весь этот шум. Дэниел был приятелем моего брата Криса, и поэтому я знала его уже многие и многие годы. Я знала его слишком давно, чтобы влюбиться в него. Или он знал меня слишком давно, чтобы влюбиться в меня.

Наверное, было такое время в далеком прошлом, несколько тысяч световых лет назад, когда Дэниел и я застенчиво улыбались друг другу над пластинкой «Дюран-Дюран». А может, и не было, потому что ничего такого я не помню, просто допускаю, что подобное могло иметь место, так как в подростковом возрасте я влюблялась во всех и каждого.

На самом деле так удачно вышло, что мы с Дэниелом не влюбились друг в друга, потому что если бы между нами действительно что-то было, тогда моему брату Крису пришлось бы пойти и побить Дэниела за попрание чести сестры, а я никому, и тем более брату, не хотела причинять хлопот.

Карен и Шарлотта — совершенно безосновательно — завидовали моей дружбе с Дэниелом.

Они удивленно качали головами и говорили: «Везучая ты девчонка, как ты можешь быть такой спокойной рядом с ним? Как ты можешь шутить и смешить его? Нам при нем и слова не вымолвить».

Но мне это было совсем нетрудно, потому что он мне не нравился. А вот когда мне кто-то нравился, я начинала паниковать, опрокидывать разные предметы и начинать разговор фразами типа: «Ты никогда не задумывался над тем, какою быть радиатором?»

Я рассматривала записку Карен — на листке было маленькое пятно с подписью «слюни» — и раздумывала над тем, стоит ли позвонить Дэниелу. Наконец я решила не звонить, потому что он наверняка уже спал.

И не один, если вы понимаете, о чем я.

Проклятый Дэниел со своей дурацкой активной сексуальной жизнью. Мне надо было поговорить с ним.

Предсказания миссис Нолан дали мне пищу для размышлений. Не те, где говорилось, что я выйду замуж, — не настолько я глупа, чтобы хоть на миг поверить этому. Но вот ее слова о висящем надо мной темном облаке напомнили мне о приступах моей Депрессии и о том, как тяжело я их переносила. В принципе, можно было бы разбудить Карен и Шарлотту, но я не стала этого делать. Во-первых, потому что они страшно не любили, когда их будили (если только поводом не была импровизированная вечеринка, пусть и среди ночи), и во-вторых, они ничего не знали о Депрессии.

То есть, разумеется, они видели, что иногда я бывала подавлена, и тогда они спрашивали: «Что случилось?», и я рассказывала им о неверном бойфренде, или о тяжелом дне на работе, или о том, что прошлогодняя юбка стала мне мала, и тем вызывала их горячее сочувствие.

Но я никогда не говорила им, что иногда на меня наваливалась депрессия с большой буквы «Д». Дэниел был одним из тех немногих людей, кто знал об этом.

Это потому, что я стыдилась Депрессии. Люди обычно считали, что я душевнобольная и что, соответственно, со мной надо разговаривать медленно и громко, а лучше вообще избегать, или же, что случалось гораздо чаще, что Депрессия была не чем иным, как смутной фантазией избалованной невротички. Они считали ее более современной версией известной с древних времен фразы «она страдает от нервов», что всеми переводилось как «она жалеет себя, не имея на то никаких причин». Они думали, что я просто потакаю своим капризам или даю выход подростковому недовольству, срок годности которого давно прошел. И что мне нужно лишь «взбодриться», «прекратить распускать нюни» и «заняться спортом».

И я могла их понять, потому что у всех время от времени бывает плохое настроение. Это часть жизни, таковы условия: столько-то солнечных дней и столько-то зубной боли.

Люди огорчались из-за денег (из-за того, что их мало, а не из-за того, что они, то есть деньги, плохо учились в школе или внезапно худели). С людьми случались неприятности — портились отношения, не поднимались зарплаты, телевизоры ломались через два дня после окончания гарантийного срока, — и люди чувствовали себя из-за этого несчастными.

Все это я прекрасно знала, но Депрессия, от которой страдала я, была не просто случайным приступом уныния или дурного настроения, хотя и они бывали у меня и, надо сказать, довольно регулярно, — так же, как и у большинства людей, особенно после недели пьянства вперемежку с недосыпом. Но уныние и дурное настроение были детскими забавами по сравнению с дикими черными демонами-убийцами, которые иногда прилетали ко мне, чтобы поиграть с моей головой в распятие.

Моя Депрессия была не такой, как у всех, о нет, это была мега-супер-люкс-депрессия.

Не то чтобы это бросалось в глаза при первой же встрече со мной. Я не чувствовала себя несчастной постоянно, на самом деле большую часть времени я была весьма жизнерадостной и общительной. И даже когда мне было плохо, я старалась изо всех сил вести себя так, как будто мне хорошо. Только когда состояние мое ухудшалось до такой степени, что скрывать его я уже не могла, я забиралась на несколько дней в кровать и ждала, когда Депрессия пройдет. И рано или поздно она проходила.

Первый приступ Депрессии был самым тяжелым.

Мне тогда было семнадцать лет, тем летом я закончила школу, и вдруг без каких-либо видимых причин я решила, что мир очень грустное, одинокое, несправедливое, жестокое, душераздирающее место.

Я расстраивалась из-за того, что происходило с людьми в самых удаленных уголках Земли, с людьми, которых я никогда не знала и скорее всего никогда не узнаю, так как расстраивалась я из-за того, что они умерли от голода, или от чумы, или от того, что во время землетрясения на них обрушился их дом.

Я рыдала над всеми услышанными или увиденными новостями, будь то автомобильные аварии, засухи или войны, я плакала над программами о жертвах СПИДа, над историями о маленьких детях, оставшихся без присмотра после смерти матери, над репортажами об избитых женах, над интервью с шахтерами, увольняемыми тысячами в возрасте сорока лет и не имевшими ни малейшей надежды найти другую работу, над газетными статьями о семьях из шести и более человек, которые вынуждены были существовать на пятьдесят фунтов в неделю, над фильмами о брошенных осликах. Даже забавная информация в конце выпуска новостей, сообщавшая о собачке, которая умела ездить на велосипеде или говорить слово «сосиска», заставляла меня заливаться слезами, потому что я знала, что собачка все равно скоро умрет.

Однажды я нашла на тротуаре детскую варежку в синюю и белую полоску, и она вызвала во мне буквально бурю горя. Мысль о несчастной замерзшей ручонке или о второй варежке, такой одинокой без своей пары, была невыносимо мучительной. Стоило мне взглянуть на варежку, и я заливалась горючими слезами.

Через несколько дней я перестала выходить из дома. А потом и перестала вставать с кровати.

Это было ужасно. Мне казалось, что каждая унция горя в мире касалась меня лично, что в моей голове существовал Интернет печали и что каждый атом земной грусти пролетал через мое тело. Я чувствовала себя централизованным пунктом сбора всемирного несчастья.

Тогда за дело взялась моя мать. С решительностью самодержца, которому угрожает государственный переворот, она наложила полный запрет на информацию. В частности, мне не разрешалось смотреть телевизор (к счастью, этот запрет совпал с тем периодом, когда мы задержали какие-то платежи, и судебные приставы конфисковали часть нашего имущества, в том числе телевизор, так что я все равно не смогла бы смотреть его). Каждый вечер, когда мои братья возвращались домой, мама обыскивала их на крыльце на предмет газет и журналов, которые могли быть припрятаны в одежде, и только тогда пускала их в дом.

Но не могу сказать, что лишение меня доступа к средствам массовой информации принесло хоть какую-нибудь пользу. Я обладала чудесной способностью находить трагедию — пусть крохотную — практически везде. Например, читая единственный дозволенный мне журнал по садоводству, я сумела расплакаться над описанием того, как замерзали в февральские морозы луковицы тюльпанов.

В конце концов призвали доктора Торнтона, но не раньше, чем была произведена генеральная уборка в честь его прихода. Доктор Торнтон определил, что у меня депрессия, и прописал — сюрприз! — антидепрессанты, которые я не хотела принимать.

— Какой от них толк? — рыдала я над рецептом. — Разве антидепрессанты вернут работу тем людям в Йоркшире? Разве антидепрессанты найдут пару для этой… этой… — к этому моменту я уже не могла говорить, а только судорожно всхлипывала, — этой ВАРЕЖКИ? — завывала я.

— Ой, да хватит уже переживать из-за этой поганой варежки! — оборвала мои излияния мама. — Она все сердце мне надорвала этой варежкой. Да, доктор, она немедленно начнет принимать таблетки.

Моя мать была одной из тех, кому не удалось закончить образование и кто считает всех людей, которые учились в университете, в особенности врачей, непогрешимыми, как папа римский. Прием же прописанных лекарств был для нее священнодействием («Я не достойна принимать их, но скажите только слово — и я вылечусь»).

К тому же она была ирландкой и поэтому обладала гигантским комплексом неполноценности и думала, что все англичане всегда правы (доктор Торнтон был англичанином).

— Положитесь на меня, — решительно уверила она доктора Торнтона. — Я прослежу за тем, чтобы лекарства принимались во время.

И она проследила.

И некоторое время спустя я почувствовала себя лучше. Не счастливой, конечно, потому что я по-прежнему знала, что все мы обречены и что будущее — лишь огромная серая пустота. Но я начала понимать, что если я посмотрю любимый сериал, то хуже не станет.

Через четыре месяца доктор Торнтон решил, что можно прекратить принимать антидепрессанты, и мы все затаили дыхание, ожидая, что из этого получится: смогу ли я жить без помощи лекарств или снова нырну в соленый ад одиноких варежек.

Но к тому времени я уже поступила в колледж по подготовке секретарей, и у меня появилась вера в будущее, пусть и хрупкая.

В колледже передо мной раскрылся доселе неизвестный мне мир. Я узнала много странного и удивительного — что быстрая коричневая лиса перепрыгивает через ленивую собаку[2], что после буквы «ш» всегда пишется «и» и что если написать слово «Бог» с маленькой буквы, наступит конец света.

В колледже я постигала нелегкое искусство сидения с блокнотом на коленях и училась покрывать страницы закорючками и загогулинами, я стремилась стать идеальной секретаршей и поэтому быстро дошла до четырех бокалов рома с колой за один вечер в баре с девчонками, а мои познания в ассортименте «Селфриджеса»[3] были просто энциклопедическими.

Мне никогда не приходило в голову, что я могла бы пойти в какой-нибудь другой колледж. Я так долго считала это огромной честью — получить возможность выучиться на секретаря, — что не понимала, как скучно мне было учиться в этом колледже. И даже если бы я поняла это, я не смогла бы ничего изменить — из-за матери, которая была очень целеустремленной женщиной и которая давно уже решила, кем я стану. Она буквально плакала от радости в тот день, когда я получила диплом, подтверждающий, что я могу печатать со скоростью сорок семь слов в минуту.

В лучшем, чем наш, мире это не я, а она записалась бы на курсы стенографисток и машинисток, но этого не случилось.

Из всего моего класса только я поступила в этот колледж. Еще одна девочка, Гита Прадеш, поступила в колледж по подготовке учителей физкультуры, а все остальные или забеременели, или вышли замуж, или пошли работать продавщицами в местный универсам, или сделали все эти три вещи одновременно.

В школе я училась довольно неплохо — в основном потому, что очень боялась рассердить монахинь и мать низкими оценками. Слишком высокие оценки я тоже старалась не получать, потому что еще я боялась некоторых девочек в нашем классе: была у нас такая группа «крутых» девчонок, которые курили, подводили глаза, имели чрезмерно развитую для своего возраста грудь и о которых поговаривали, будто они занимаются сексом со своими бойфрендами. Мне ужасно хотелось быть одной из них, но надежды на это не было из-за того, что я заваливала не все контрольные.

Однажды я получила по биологии четверку за контрольную по репродуктивной функции человека и была просто счастлива, что осталась после этого в живых. Но на самом деле налицо была некоторая несправедливость: наши «крутые» девчонки знали о репродукции гораздо больше меня, и именно они должны были получить высокие оценки, а не я. Но каждый раз, когда у нас была контрольная, они отсутствовали на уроке, а потом приносили записки из дома о том, что болели.

Их матери внушали всем еще больший страх. Потому что если монахини не верили аутентичности этих записок и налагали за прогул наказание, то матери — а иногда и отцы — приходили в школу и устраивали скандал, грозя монахиням избиением, обвиняя их в плохом отношении к детям и обещая «доложить» обо всем куда следует.

Как-то Морин Куирк за один месяц пропустила три контрольные и каждый раз объясняла это тем, что у нее были месячные, подтверждая свои слова записками от матери. Сестра Фидельма отшлепала Морин, приговаривая: «Не надо считать меня полной дурой». Буквально через несколько часов в школу явился ангел мести в лице миссис Куирк. Миссис Куирк кричала сестре Фидельме: «Никто не смеет даже пальцем прикасаться к моей дочери! Никто! Только я и мистер Куирк! Так что заведи себе мужика, сушеная бестия, а мою Морин оставь в покое». (Позднее Морин говорила, что самое смешное было в том, что она в это время уже была беременна, хотя не знала этого, когда просила мать написать те записки.)

После чего миссис Куирк торжественно покинула школу, таща Морин за собой. Всю дорогу до дома она яростно колошматила дочь. Об этом я знаю от своего отца, который встретил меня в тот день из школы словами: «Сегодня я видел, как девчонка Куирк с матерью шли мимо нашего дома. Расскажи, что случилось? Ее мать вышибла из нее сорок разновидностей дерьма!»

Итак, когда я прекратила принимать антидепрессанты и пошла в колледж, моя Депрессия не набросилась на меня с прежней силой, но и не исчезла совсем. А поскольку я страшно боялась нового приступа и в то же время не хотела сидеть на таблетках, то поставила перед собой задачу найти наилучший способ справляться со своими депрессивными наклонностями.

Я хотела полностью избавиться от них, но мне пришлось удовольствоваться удерживанием их в допустимых пределах, строя на их пути баррикады из развлечений и постоянной занятости.

Вот так Депрессия, наряду с плаванием и чтением, стала моим хобби. Строго говоря, плавание не было хобби в полном смысле этого слова, оно было скорее средством борьбы с Депрессией, раздел «Спортивные занятия», подраздел «Умеренная нагрузка».

Я читала о депрессии все, что могла найти, и ничто не радовало меня больше, чем хорошая, сочная история о каком-нибудь известном человеке, который тоже мучился приступами меланхолии.

Меня возбуждали рассказы о том, как люди проводили месяцы в постели, не ели, не разговаривали, а только смотрели в потолок глазами, полными слез, желая, чтобы у них набралось достаточно сил, чтобы покончить с собой.

Черчилль называл свою депрессию «черным псом», чего мне в мои восемнадцать лет было не понять, так как я любила собак. Но потом средства массовой информации раскрутили такое понятие, как питбультерьеры, и тогда наконец до меня дошло, что именно имел в виду Уинстон.

Каждый раз, заходя в книжный магазин, я притворялась, что просто бесцельно брожу по рядам, но уже через несколько мгновений полки с новинками, художественной литературой, детективами, кулинарными книгами, руководствами по домашнему хозяйству и триллерами оставались позади, лишь на мгновение я притормаживала у биографических романов, чтобы посмотреть, не появилось ли новых мемуаров подверженного депрессии человека, а потом как по волшебству оказывалась в секции научно-популярной литературы и пособий. Там я проводила часы в поисках книги, которая помогла бы мне преодолеть мою болезнь, предложила бы мне чудодейственное средство, победила бы или хотя бы утишила постоянную, ноющую, разъедающую душу тревогу.

Разумеется, по большей части книги типа «Помоги себе сам» были такой чушью, что привели бы в отчаяние и самого уравновешенного и счастливого человека. Тем не менее я регулярно оставляла в магазине некоторую сумму денег и уходила, держа в руках томик, который побуждал меня «испытывать страх, но идти дальше», или «улучшить свою жизнь», или «открыть в себе ребенка», или просил меня задуматься над тем, «почему мне нужно, чтобы меня любили окружающие до того, как я полюблю себя сама».

На самом деле мне нужно было пособие, которое научило бы меня не покупать пособия, потому что они не могли мне ничем пособить.

Они только давали мне больше оснований винить себя. Ведь недостаточно только читать пособия. Чтобы они помогли мне, надо было что-то делать — например, сто раз в день смотреться в зеркало и говорить себе, что я красавица (это называлось аффирмацией) Или каждое утро по полчаса воображать себя купающейся в любви и обожании (это называлось визуализацией). Или составлять списки положительных событий в моей жизни (это называлось составлением списков положительных событий в моей жизни).

Обычно же, прочитав книгу, я следовала ее наставлениям и советам в течение двух дней. Потом мне это надоедало, или я уставала, или мои братья заставали меня за разговорами с зеркалом (никогда не забуду, как они меня тогда дразнили!).

А потом на меня наваливалось отчаяние и чувство вины. После чего я говорила себе, что раз книга мне не помогла, то, должно быть, ее основная посылка была в корне неверной, и с чистой совестью закрывала весь проект.

Кроме книг я перепробовала множество других средств: масло примулы, витамин В₆, большие физические нагрузки, аудиокассеты, которые надо было слушать во время сна и которые должны были воздействовать на подсознание, йогу, ароматерапию, массаж, шиацу, рефлексологию, бездрожжевую диету, безбелковую диету, безуглеводную диету, беспищевую диету, вегетарианство, мясоедство, ионизатор, курсы самооценки, курсы позитивного мышления, возврат в прошлые жизни, молитвы, медитацию и солнцетерапию (а именно отпуск на Крите). Некоторое время я ела только молочные продукты, потом вообще перестала есть молочные продукты (оказывается, в первый раз я неправильно поняла статью), потом я почувствовала, что если не съем немедленно шоколадку, то так или иначе покончу с собой.

И хотя ни одно из этих средств не оказалось спасением от Депрессии, все же они помогали в той или иной степени, и столь сильного приступа, как в первый раз, со мной больше не случалось.

Но миссис Нолан сказала что-то насчет того, что мне можно было помочь, надо было только правильно попросить. Я ругала себя за то, что не догадалась записать все гадание на диктофон, потому что теперь не могла вспомнить точные слова гадалки.

Что она имела в виду? Надеюсь, не то, что мне следовало обратиться за профессиональной помощью: к психотерапевтам, психоаналитикам и тому подобным консультантам. Дело в том, что год назад я уже пробовала и это. Недель восемь я ходила к одной такой специалистке, но только напрасно потратила время и деньги.

Ее звали Элисон, и я посещала ее раз в неделю. В течение часа мы сидели в пустой, спокойной комнатке и пытались понять, что со мной не так.

Мы обнаружили массу интереснейших фактов — вроде того, что я так и не простила Энн Коли за то, что на мое шестилетие она подарила мне игру, на упаковке которой было написано «Для детей от 2 до 5 лет», — но я не узнала о себе ничего такого, чего не вычислила раньше бессонными ночами.

Естественно, что первым делом мы с Элисон стали играть в психотерапевтическую охоту на ведьм «Cherchez la famille»[4], цель которой — обвинить в моих бедах того или иного члена моей семьи.

Но в моей семье все было нормально.

У меня были нормальные отношения с двумя братьями Крисом и Питером. Другими словами, в детстве я ненавидела их всеми фибрами своей малолетней души, а они платили мне традиционным братским отношением, то есть превращали мою жизнь в ад. Они заставляли меня ходить для них в магазин, когда мне этого не хотелось, узурпировали телевизор, ломали мои игрушки, рисовали каракули в моих школьных тетрадях, говорили мне, что мои настоящие родители сидели в тюрьме за ограбление банка. Потом они мне сказали, что они просто пошутили и что моя настоящая мать была ведьмой. А когда папа с мамой пошли вечером в паб, братья сказали мне, что на самом деле родители бросили нас, и что больше они никогда не вернутся, и что меня отправят в приют, где меня будут бить и кормить пригоревшей кашей и холодным чаем. Обычные детские шутки.

Все это я рассказала Элисон. Услышав об эпизоде с пабом, она радостно ухватилась за него.

— Расскажи поподробнее о пьянстве твоих родителей, — попросила она и откинулась на спинку кресла, устраиваясь поудобнее перед тем, как услышать мои откровения.

— Но об этом мне нечего рассказывать, — сказала я. — Моя мать вообще не пьет.

На лице Элисон отразилось разочарование.

— А твой отец? — спросила она в надежде, что не все было потеряно.

— Ну, он пьет, — сказала я.

Элисон была в восторге.

— Да? — воскликнула она. — Хочешь, мы поговорим об этом?

— Хорошо, — согласилась я неуверенно. — Только говорить в общем-то не о чем. Когда я говорю, что он пьет, я не имею в виду, что у него с этим проблемы.

— Ага, — ласково проговорила она психотерапевтическим голосом. — А что ты понимаешь под выражением «иметь проблемы»?

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, иметь проблемы значит страдать алкоголизмом. А он не алкоголик.

Элисон ничего не сказала.

— Он не алкоголик, — засмеялась я. — Прости, Элисон, мне бы очень хотелось сказать тебе, что мой отец был пьян все мое детство, и что у нас никогда не было денег, и что он бил нас, и кричал на нас, и пытался изнасиловать меня, и говорил моей матери, что жалеет, что женился на ней.

Она не присоединилась к моему смеху, и я почувствовала себя немного глупо.

— Твой отец действительно говорил твоей маме, что он жалеет о том, что они поженились? — тихо спросила она.

— Нет! — смутилась я.

— Нет? — переспросила Элисон.

— Ну иногда, — признала я. — И только когда бывал пьян. А это тоже случалось крайне редко.

— А тебе действительно казалось, что в доме всегда было мало денег? — спросила она.

— Нам хватало, — пожала я плечами.

— Хорошо, — сказала Элисон.

— То есть нет, — не смогла я дольше кривить душой. — Нам не хватало денег, но не из-за того, что папа пил, а из-за того… что у нас не было денег.

— А почему у вас не было денег? — спросила Элисон.

— Это оттого, что папа не мог найти хорошую работу, — с готовностью объяснила я. — Понимаешь, у него не было специальности, потому что ему пришлось бросить школу в четырнадцать лет, когда умер его отец и ему пришлось заботиться о матери.

— Понятно, — сказала Элисон.

На самом же деле у папы было еще много других объяснений его безработного состояния, но мне почему-то не хотелось делиться ими с Элисон.

Одним из самых отчетливых воспоминаний из моего детства была следующая картина: папа сидит за кухонным столом и страстно критикует систему. Он частенько говорил мне, что на английском рабочем месте ирландцу всегда достанется «худший конец палки» и что Симус О’Ханлаойн, Майкл О’Херлихи и все остальные — толпа лизоблюдов и подхалимов, что на работе они лижут задницы своим английским боссам, но только послушайте, что они говорят у тех за спиной. И пусть Симус О’Ханлаойн, Майкл О’Херлихи и все остальные работают, по крайней мере он, Джеймси Салливан, честен перед собой и людьми.

Наверное, все это было очень важно для моего отца, потому что он часто это повторял.

Особенно часто он это повторял, когда Сиван О’Ханлаойн и Сэйдв О’Херлихи поехали со всей школой в Шотландию, а я нет.

Я не хотела говорить Элисон о его словах потому, что боялась обидеть ее: что, если она воспримет его презрительное отношение к английским боссам как личную обиду?

Я начала было перечислять все те рабочие места, на которые мой отец претендовал, но не получил, однако Элисон прервала мои воспоминания на полуслове.

— Мы продолжим этот разговор на следующей неделе, — сказала она, вставая.

— Как, уже прошел целый час? — спросила я, потрясенная тем, как быстро закончился сеанс.

— Да, — подтвердила Элисон.

Меня захлестнула волна вины. Я боялась, что показала себя плохой дочерью.

— Элисон, только не подумай, что мой папа недобрый или ленивый, — отчаянно попыталась я исправить ситуацию. — Он очень милый, и я люблю его.

Элисон улыбнулась мне улыбкой Моны Лизы, не выдавая своих эмоций, и сказала:

— Увидимся через неделю, Люси.

— Честно, он замечательный, — настаивала я.

— Да, Люси, — улыбалась она, не показывая зубы. — До встречи на следующем сеансе.

Следующий сеанс был еще хуже. Каким-то образом Элисон сумела вытянуть из меня информацию о школьной поездке в Шотландию, в которой я не смогла принять участие.

— И тебе было все равно? — спросила она.

— Все равно, — сказала я.

— И ты не сердилась на отца?

— Нет, — подтвердила я.

— Но как же так? — Судя по голосу, Элисон впадала в отчаяние.

— Вот так, — просто сказала я.

— А как отреагировал твой отец, когда стало понятно, что ты не сможешь поехать? — настаивала она. — Ты помнишь?

— Конечно, я помню, — удивилась я. — Он сказал, что его совесть чиста.

На самом деле он часто говорил, что его совесть чиста. И еще он говорил, что он спокойно спит по ночам. Так оно и было. Порою он засыпал, даже не добравшись до кровати. Такое случалось, когда он принимал немного на грудь.

Неожиданно для себя я рассказала все это Элисон.

— Скажи, а что бывало, когда он… э-э… когда он принимал на грудь? — спросила она.

— Ты так говоришь, как будто это было чем-то ужасным, — возмутилась я. — А ничего подобного не было. Он просто пел и чуть-чуть плакал.

Элисон молча смотрела на меня, и, чтобы заполнить чем-нибудь паузу, я выпалила:

— Но когда он плакал, мне не было грустно, потому что я как-то чувствовала, что ему нравилось плакать, понимаешь?

По-видимому, Элисон не понимала.

— Мы поговорим об этом на следующей неделе, — сказала она. — Наше время истекло.

Но на следующей неделе мы об этом так и не поговорили, потому что я перестала ходить к Элисон.

Мне казалось, что она заставляет меня говорить о папе плохие вещи, и оттого я чувствовала себя ужасно виноватой. Кроме того, Депрессия была у меня, а не у моего отца, и я не понимала, почему целых два сеанса были посвящены ему и тому, пил он или не пил.

Я сделала вывод, что точно так же, как от диет толстеют, от психоанализа у людей появляются проблемы. Поэтому я искренне надеялась, что миссис Нолан не предсказывала мне встреч с очередной Элисон, так как мне этого очень не хотелось.

Мы бы все вскоре забыли о миссис Нолан, и все это приключение было бы отправлено в темный и пыльный угол на чердаке нашей памяти, но этому помешало несколько событий.

Во-первых, то, что было предсказано Мередии, сбылось. Ну почти сбылось…

На следующий день после нашей поездки к миссис Нолан Мередия вошла в офис, триумфально размахивая чем-то над ярко-окрашенной головой.

— Смотрите, — скомандовала она. — Смотрите, все смотрите.

Хэтти, Меган и я выскочили из-за своих столов и подбежали к Мередии, чтобы посмотреть. То, чем она размахивала над головой, оказалось чеком.

— Она сказала, что ко мне придут деньги, и вот они пришли, — восторженно вскричала Мередия и пустилась в пляс, отчего содрогнулось все здание и на пол упало с десяток папок с бумагами.

— Покажи, покажи, — молила я, пытаясь выхватить у нее из рук чек. Однако, несмотря на габариты, она оказалась удивительно ловкой.

— Вы знаете, сколько я ждала этих денег? — вопросила Мередия, оглядывая всех нас по очереди. — Вы хотя бы представляете себе, как долго?

Мы безмолвно покачали головами. Мередия определенно умела заинтересовать слушателей.

— Я ждала их месяцы! — провозгласила она, запрокинув голову назад. — Буквально месяцы!

— Здорово, — сказала я. — Как так вышло?

— От кого эти деньги? — поинтересовалась Хэтти.

— Сколько денег? — задала Меган единственный существенный вопрос.

— Это возврат денег из моего книжного клуба, — радостно пропела Мередия. — И вы просто не представляете себе, сколько писем я написала, чтобы добиться этого. Я уже собиралась поехать к ним лично.

Меган, Хэтти и я обменялись озадаченными взглядами.

— Твой… книжный клуб? — переспросила я. — Возврат денег из твоего книжного клуба?

— Да, — сказала Мередия и театрально вздохнула. — Я им говорила, что не хочу покупать их лучшую книгу месяца, а они все равно послали ее мне, и потом…

— И сколько же они тебе вернули? — перебила ее Меган.

— Семь пятьдесят, — провозгласила Мередия.

— Семь тысяч пятьдесят фунтов или семь фунтов пятьдесят пенсов? — уточнила я, ожидая худшего.

— Семь фунтов пятьдесят пенсов, — объяснила Мередия раздраженно. — Надо же придумать такое: семь тысяч пятьдесят! Книга месяца должна быть из чистого золота, чтобы стоить такие деньги. Честное слово, Люси, порой ты меня очень удивляешь.

— Понятно, — сказала Меган деловым тоном. — Ты получила чек на семь с половиной фунтов — четверть того, что стоило гадание миссис Нолан. И ты говоришь, что сбылось ее предсказание о том, что к тебе придут деньги. Правильно?

— Да, — рявкнула Мередия негодующе. — Она же не сказала, сколько именно денег ко мне придет. Она просто сказала, что они придут. И они пришли, — добавила она.

Мы стали разочарованно расходиться по своим рабочим местам.

— Да что с вами? — закричала нам вслед Мередия. — Вы ожидали слишком многого, в этом ваша проблема!

— А я уже и правда поверила, что предсказания начали сбываться. Но, кажется, я так и не встречу любовь всей моей жизни, — печально заметила Хэтти.

— А у меня не будет большого удара, — добавила Меган. — Может, только солнечный.

— А я не выйду замуж, — резюмировала я.

— Надежды не осталось, — согласилась Меган.

— Ни малейшей, — тяжело вздохнула Хэтти.

Наш разговор был прерван прибытием нашего босса, Айвора Симмондса. Или Ядовитого Айвора[5], как мы иногда его называли. Или «того противного типа», как еще мы его называли.

— Дамы, — кивнул он нам в знак приветствия, но выражение его лица свидетельствовало о том, что он считал нас кем угодно, только не дамами.

— Доброе утро, — с вежливой улыбкой ответила ему Хэтти.

— Гм-гм, — сказали Меган, Мередия и я.

Это потому, что мы ненавидели его.

Без особых на то оснований. Не за полное отсутствие у него чувства юмора (как выразилась однажды Меган, было похоже, что обаяние ему удалили при рождении хирургическим путем), не за его низкорослость, не за редкие рыжеватые волосики, не за отвратительную бороду, не за дымчатые очки, не за пухлые красные губы, которые всегда казались влажными, и даже не за его круглый, низкий, очень женский зад, и не за дешевый, плохо скроенный, блестящий костюм, который едва прикрывал вышеупомянутый зад, и не за то, что сквозь брюки этого костюма угадывалось, как резинка трусов впивается в тело.

Само собой, все эти факторы способствовали нашей ненависти. Но в основном мы ненавидели его потому, что он был нашим боссом. Потому что так принято.

Противный внешний вид мистера Симмондса несколько раз даже пригодился нам. Однажды, когда Меган чувствовала тошноту после большого количества шнапса предыдущим вечером, она сказала слабым голосом:

— Если бы меня вырвало, мне бы полегчало.

— Представь, что ты занимаешься сексом с Айвором, — предложила я, стараясь помочь.

— Да, — подхватила Мередия. — Представь, как ты целуешь его прямо в рот, прямо в бороду! Фу!

— Ох, — проговорила Меган, медленно приподнимаясь со стула, — кажется, действует.

— И спорю на что угодно: он чавкает, когда целуется, — продолжала Мередия. Ее лицо исказил восторженный ужас.

— А еще вообрази себе, как он выглядит в одних трусах, — добавила я. — Вообрази во всех подробностях. Наверняка он не носит нормальные трусы.

— Не носит, — подтвердила Хэтти, которая обычно не принимает участия в подобном злословии.

Мы все повернулись в ее сторону.

— Откуда ты знаешь? — хором спросили мы.

— Потому что… э-э… видно… через брюки. — Щеки Хэтти вспыхнули нежным румянцем.

— А, тогда ладно, — успокоились мы.

— Я думаю, что он носит женские трусы, — продолжила я свою мысль. — Большие и розовые. Его жена покупает их в магазинах для старушек, потому что в обычных магазинах таких не продают.

— И представь себе его кончик, — выдвинула новую идею Мередия.

— Да! — Я почувствовала, как сжимается мой желудок. — Такой крошечный кончик, а вокруг рыжие лобковые волосы, и…

Этого оказалось достаточно. Меган выскочила из офиса и через две минуты вернулась сияющая.

— Ого! — ухмыльнулась она. — Вырвало так вырвало. У кого-нибудь есть с собой зубная паста?

— Право слово, Меган, — укорила ее Хэтти. — Иногда ты переходишь всякие границы.

Меган, Мередия и я посмотрели друг на друга, удивленно подняв брови: что же так задело обычно такую спокойную и вежливую Хэтти?

По счастливой случайности мистер Симмондс ненавидел нас так же сильно, как и мы его.

Вот и сегодня он смерил нас недружелюбным взглядом, прошел в свой кабинет и хлопнул дверью.

Мы с Мередией и Меган пытались включить свои компьютеры. Безрезультатно. Хэтти таких попыток не делала, потому ее компьютер уже был включен.

Хэтти делала большую часть работы в нашем отделе.

Нам пришлось пережить очень пугающий период, когда Меган впервые появилась у нас и стала работать очень, ну очень усердно. Она не только начинала работу вовремя, она начинала работать сразу же, как только заходила в офис — даже если приходила до начала рабочего дня. Она не разворачивала газету со словами: «У меня есть еще три минуты. Я не буду работать на этих ублюдков ни секундой больше, чем положено», — в отличие от нас.

Мы с Мередией отвели Меган в сторонку и объяснили ей, что она создает опасность не только для нас, но и для себя: нас ведь могли сократить, когда вся работа окажется переделанной («Ну и как ты тогда поедешь в Грецию?»). И Меган перестала торопиться и даже сделала несколько ошибок. После этого все мы почувствовали себя гораздо лучше.

«Пусть это сделает Хэтти», — таков был девиз нашего офиса. Его не знала только Хэтти.

Я так и не смогла понять, зачем Хэтти работала. В деньгах она точно не нуждалась. Мы с Мередией решили, что когда Хэтти наскучило сидеть дома и она захотела занять себя чем-нибудь, на тот момент попечительские советы всех благотворительных организаций оказались переполненными, и тогда ей пришлось снизить свои требования и пойти работать к нам.

Что в своем роде несколько напоминало благотворительную деятельность.

Мы с Мередией частенько шутили насчет того, что работа на «МеталПластОпт» — чистой воды благотворительность, такой жалкой была наша зарплата.

Четверг начался плохо, а дальше дела пошли еще хуже.

Проснулась я, чувствуя себя совершенно несчастной. Я тогда еще не знала, что в этот день исполнится предсказание Меган, а то бы мне было легче вставать.

А так мне пришлось собственными силами бороться с любящими, теплыми объятиями кровати.

Мне всегда трудно вставать по утрам — как я считала или, по крайней мере, говорила, эту привычку оставил мне в наследство тот первый приступ Депрессии. Конечно, скорее всего, она объяснялась не чем иным, как банальной ленью, но я предпочитала оправдывать свое поведение Депрессией, чтобы не винить себя.

Я с трудом дотащилась до ванной, где заставила себя принять душ.

В спальне было холодно, и я не могла найти ни одной чистой пары трусов, и я не погладила с вечера то, что собиралась надеть сегодня на работу, поэтому вынуждена была надеть то, что носила вчера, а вчерашнюю одежду я бросила вечером на пол, и поэтому она тоже была мятой, и я не смогла найти ни одной чистой пары трусов ни в комнате Карен, ни в комнате Шарлотты, и поэтому мне пришлось пойти на работу в бикини от купальника.

А когда я добралась до метро, то оказалось, что все хорошие газеты уже распроданы и что поезд только что ушел. А пока я ждала следующий, то решила попробовать купить в автомате пакетик шоколадных конфет, и этот проклятый автомат именно сегодня работал, и я съела все конфеты за две секунды и немедленно почувствовала себя страшно виноватой, а потом еще начала волноваться, не страдаю ли я пищевым расстройством, раз ем шоколад с самого утра.

Я была совершенно несчастной.

К тому же на улице было холодно и сыро, и день не сулил ничего приятного, и я хотела лежать в своей теплой постели, смотреть утренний сериал, есть чипсы и крекеры и листать глянцевые журналы.

Когда я, опоздав на двадцать минут, вошла в офис, Меган оторвалась от газеты, которую читала, и взглянула на меня.

— Ты что, не раздевалась вчера вечером? — бодро поинтересовалась она.

— Что? — вяло переспросила я.

— Я спрашиваю, ты что, спала в одежде? — пояснила она.

— Ой, заткнись, — сказала я. В такие дни у меня не было сил переваривать австралийскую прямоту Меган. — И вообще, — добавила я, — если тебе не нравится, как я выгляжу снаружи, то ты еще не видела, что я сегодня надела вместо трусов.

Даже если бы Меган поспала за ночь всего пять минут, она все равно встала бы вовремя, чтобы погладить одежду. А если бы у нее не нашлось чистых трусов, она вышла бы заранее, чтобы успеть заскочить перед работой в магазин и купить новую пару. Хотя, конечно, такого произойти не могло: она наверняка ходила в прачечную задолго до того, как опустеет ящик с нижним бельем.

Но таковы австралийцы. Организованные. Трудолюбивые. Здравомыслящие.

Итак, день шел как обычно. Время от времени я принималась фантазировать, как на наш офис обрушивается самолет. Желательно на мой стол, чтобы получить максимум выгоды от такого события. Тогда мне можно будет долго не ходить на работу. Конечно, существует риск того, что я погибну, ну и что? Тогда мне тоже не надо будет ходить на работу.

Дверь кабинета мистера Симмондса периодически открывалась, оттуда появлялся он сам, подходил, виляя задом, к моему столу, или к столу Меган, или к столу Мередии и кричал: «Здесь всего сорок восемь ошибок. Вы прогрессируете», или что-нибудь столь же нелюбезное.

Но он никогда не говорил так с Хэтти, потому что он боялся ее. Ее стильность напоминала ему о том, что он был простым парнем из среднего класса и носил костюмы из искусственных тканей.

Примерно без десяти два, когда я читала статью о том, что кофе снова считается полезным для здоровья, а Мередия тихонько похрапывала на своем рабочем месте, зажав в руке большую плитку шоколада, в нашем офисе разразилась драма, и мы узнали, что предсказанное Меган сбылось.

Почти…

В офис, пошатываясь, вошла Меган. Она была бледной, как привидение. Изо рта у нее текла кровь.

— Меган! — вскричала я в ужасе и вскочила из-за стола. — Что с тобой случилось?

— А? Что? — проснулась Мередия. Спросонья она ничего не понимала, из левого уголка ее рта тянулась ниточка слюны.

— Ничего, — сказала Меган, но, не в силах двигаться дальше, села на мой стол. Кровь стекала по ее подбородку прямо на блузку. — Мне надо позвонить в «скорую», — еле выговорила она.

— Ничего тебе не надо! — запаниковала я и дала Меган пачку салфеток. Их хватило на несколько секунд. — Я сама вызову врача. А ты ляг. Мередия, поднимай же свою толстую задницу! Помоги Меган лечь!

— Нет, мне врач не нужен, глупая, — Меган оттолкнула от себя Мередию. — Это для того парня, который упал с велосипеда и приземлился прямо на меня.

— О господи! — воскликнула я. — Он сильно поранился?

— Нет, — коротко ответила Меган, однако потом добавила: — Но когда я закончу с ним, ему понадобится не «скорая помощь», а катафалк.

Она схватила телефон и полным крови ртом вызвала «скорую».

— Где он? — спросила Мередия.

— Перед нашим зданием, лежит на дороге и мешает движению, — проворчала Меган.

Она была в очень плохом настроении.

— За ним кто-нибудь присматривает? — спросила Мередия; в ее глазах зажегся огонек интереса.

— Толпа людей! — рявкнула Меган. — Вы, бритты, просто обожаете несчастные случаи!

— Все равно будет лучше, если я сама схожу и проверю, — заявила Мередия и направилась к двери. — Может, у него шок. Надо прикрыть его чем-нибудь.

— Ничего ему не надо, — сказала Меган, булькая кровью. — Его и так накрыли чьим-то пальто.

Но Мередия уже ушла. Она не могла упустить такую возможность. Дело в том, что, несмотря на симпатичное (пусть и очень толстое) лицо, она не пользовалась большим успехом у противоположного пола. В основном она привлекала совершенно определенную категорию мужчин, а именно тех, кому нравились тучные женщины. Но, как заметила сама Мередия, «кому нужен мужчина, который интересуется исключительно твоим телом?». Поэтому она стремилась знакомиться с мужчинами, когда те находились в трудной ситуации, были ослаблены физически или психологически. Тогда она становилась для них незаменимой, заботясь о них и оказывая им всяческую поддержку.

Ложкой дегтя в этой бочке меда был тот странный факт, что как только такие мужчины вставали на ноги (в буквальном или метафорическом смысле), они покидали любящие объятия Мередии с такой скоростью, какую только могли развить их едва окрепшие ноги.

— Неплохо было бы мне немного привести себя в порядок, — заметила Меган, утирая рот рукавом блузки.

— Не смеши меня, — сказала я. — Тебя нужно зашивать, а не приводить в порядок.

— Ничего подобного, — пренебрежительно отмахнулась Меган. — Это всего лишь царапина. Ты не видела руку человека после того, как ее вынули из комбайна…

— О, прекрати вести себя так… так… так по-австралийски! — Я не дала ей договорить. — Тебе нужно наложить швы. Надо немедленно ехать в больницу. Я провожу тебя.

Если она думала, что я не воспользуюсь возможностью уйти с работы на три часа раньше, то рисковала получить еще одно увечье.

— Вот только не надо меня никуда провожать, — заявила Меган с сарказмом. — За кого ты меня принимаешь? За ребенка беспомощного?

В этот момент дверь открылась и вошла Хэтти, вернувшаяся с обеда. При виде окровавленной Меган на лице Хэтти появилось соответствующее выражение ужаса.

Двумя секундами позже появился мистер Симмондс, также вернувшийся с обеда. С отдельного от Хэтти обеда, как он подчеркнул. Они оба многословно рассказали, как случайно столкнулись в фойе. Не то чтобы это кого-то волновало.

Вид Меган привел мистера Симмондса в нервическое состояние. Его явно расстроило то, что Меган истекает кровью, но больше всего его беспокоило, куда именно истекает ее кровь: на столы, на папки, на телефоны, на письма и документы его драгоценной империи.

Он сказал, что, разумеется, Меган должна поехать в больницу и что, разумеется, Люси, то есть я, должна ее сопровождать, а когда вернулась Мередия и объявила, что прибыла «скорая помощь», он сказал, что и Мередия может поехать с нами. Но добавил, что Хэтти должна остаться, потому что кто-то же должен помочь ему работать.

Я радостно выключила компьютер и накинула пальто. В дверях же меня охватили смутные подозрения: как-то легко мистер Симмондс отпустил нас всех. Кроме Хэтти. Какую такую помощь хотел он от нее получить?

При погрузке в карету «скорой помощи» оказалось, что для Мередии места нет. Мне было ужасно обидно за нее. Но действительно, машина, набитая оборудованием, двумя врачами, раненым велосипедистом, Меган и мною, уже просто не могла вместить еще и женщину размером со слона.

Однако Мередию это препятствие не остановило. Она заявила, что возьмет такси и приедет в больницу самостоятельно.

Когда мы отъезжали от края тротуара, я чувствовала себя поп-звездой. Должно быть, это из-за тонированных стекол «скорой помощи» и небольшой толпы зрителей, собравшихся поглазеть на происшествие. Очи не хотели расходиться до тех пор, пока из несчастного случая не были выжаты последние капли возбуждения. Однако в конце концов им, разочарованным завершением драмы и особенно тем, что никто не умер, пришлось возвращаться в свои жизни.

— Вроде он выглядел неплохо, да? — спросил напоследок один зевака у другого.

— Да, — горько ответил тот.

На следующий день разразился сущий ад: Мередия и Меган сообщили всем и каждому о том, что я выхожу замуж. То есть они сообщили об этом не всем и каждому, а только Кэролин, нашей секретарше из приемной. Но этого было более чем достаточно.

Мередия и Меган решили, что раз предсказания миссис Нолан исполнились для них, то они исполнятся и для меня — невзирая на то, что у меня даже не было бойфренда.

Конечно, потом они извинились и сказали, что не имели в виду ничего плохого и что на самом деле они просто пошутили и так далее и тому подобное. Но к тому времени дело было уже сделано: в моей голове поселилась идея, что, может быть, и не так уж плохо было бы завести бойфренда, задушевного друга, с которым я чувствовала бы себя в безопасности, с кем могла бы поделиться и горем, и радостью.

И эта мысль выпустила наружу давнишние потаенные желания. Я стала хотеть чего-то от своей жизни, а это всегда ошибка.

Но все это было еще впереди. Тем не менее в тот день я уже чувствовала себя абсолютно несчастной, и единственным хорошим моментом было то, что это была пятница.

Когда я проснулась, то оказалось, что к предстоящему рабочему дню я готова ничуть не лучше, чем в четверг. То есть я так и не постирала, и, значит, чистых трусов у меня по-прежнему не было, и поэтому мне пришлось надеть трусы Стивена, которые он забыл у меня, когда я довольно неожиданно попросила его покинуть мою квартиру три недели назад. Их я постирала уже довольно давно, имея в виду при случае вернуть их Стивену, и поэтому они были чистыми.

В метро торговый автомат (гад!) опять работал. Этот механизм, по-видимому, за что-то ненавидел меня. Он дал мне шоколадный батончик, и у меня не хватило силы воли не есть его. Я все больше убеждалась в том, что страдаю пищевым расстройством. Во вчерашних конфетах было всего сто семьдесят калорий, а в батончике их было целых двести шестьдесят семь. Или двести шестьдесят девять? Во всяком случае, их было больше, а значит, мое состояние ухудшалось. Если так пойдет и дальше, то в следующий раз я куплю двухсотграммовую плитку шоколада, а через неделю уже буду съедать по два килограмма пирожных вместо завтрака.

До работы я добралась очень поздно — поздно даже по своим стандартам.

Пробегая через приемную, я чуть не сбила с ног мистера Симмондса, который двигался в направлении мужского туалета. За ним, ярдах в трех, торопливо семенил его зад, стараясь не отставать слишком сильно. Мистер Симмондс выглядел взволнованным, его глаза были красными и блестящими. Если я бы допускала, что этот тип был способен на человеческие эмоции, то сказала бы, что он плакал. Так или иначе, что-то определенно расстроило его.

Мое настроение слегка улучшилось.

Дружелюбнейшим образом я улыбнулась Кэролин, секретарше в приемной, потому что не улыбнуться Кэролин значило бы рисковать жизнью. Как минимум, она перестала бы переводить на меня телефонные звонки (что меня не очень огорчило бы, но мне звонили не только по работе, а и по личным делам). Кэролин дружелюбно улыбнулась в ответ. Более того, когда я уже выбегала из приемной, мне послышалась, что она крикнула мне вслед какое-то слово, очень похожее на «Поздравляю!». Но я не стала останавливаться, потому что мне хотелось поскорее узнать, что за беда приключилась с мистером Симмондсом.

Я влетела в наш офис, уже не беспокоясь о том, что опоздала. Мистеру Симмондсу явно было не до таких мелочей.

Синяки Меган расцвели всеми цветами радуги, и нижнюю правую часть ее лица закрывала белая повязка. Но не ее внешний вид заставил меня застыть, а то, что Меган и Мередия не ссорились. И не только не ссорились, а сидели рядышком возле блюда с печеньем и что-то увлеченно обсуждали.

Как странно, подумала я. Должно быть, объявили всеобщее перемирие.

Вряд ли эти двое обсуждали травму одной или сексуальную жизнь другой. Чтобы сплотить Меган и Мередию, требовалось нечто большее. Следовательно, произошло что-то сногсшибательное.

Отлично! Мое настроение еще немного улучшилось. Я обожала происшествия. Может, мистера Симмондса уволили. Или его бросила жена. Или с ним случилось еще что-нибудь столь же приятное, надеялась я.

Я быстро окинула офис взглядом. Прилежной Хэтти не было на месте — еще одно небывалое явление.

— Люси! — театрально провозгласила Мередия. Она часто вела себя так. — Слава богу, ты пришла. Мы должны тебе что-то рассказать.

— Что? — спросила я, дрожа от нетерпения. — Про тебя? У тебя все получилось с Шейном?

На мгновение лицо Мередии омрачилось.

— Об этом позднее, — сказала она. — Нет, эта новость про работу.

— Правда? — Я задохнулась от возбуждения. — Я так и знала, что что-то случилось. Я встретила Ядовитого Айвора в приемной, и он был…

— Люси, я думаю, тебе лучше сесть, — перебила меня Меган.

— Рассказывайте, что случилось, — потребовала я, потому что умирала от любопытства.

— Случилось такое, — Мередия перешла на драматичный шепот, — такое… Ты себе не представляешь!

— Так ты расскажешь когда-нибудь, что, черт возьми, случилось?

— Это Хэтти, — торжественно начала Меган, стараясь говорить неповрежденной стороной рта.

— Хэтти? — опешила я. — Но при чем тут Ядовитый Айвор? О боже — неужели у нее с ним роман?

— Нет, нет и нет, — содрогнулась от такого предположения Мередия. — Нет, произошла хорошая вещь. Но Хэтти не будет на работе пару дней, потому что у нее кое-какие перемены в жизни.

— Может, ты уже скажешь мне, что именно случилось, — раздраженно воскликнула я. — Или мне придется целый день из тебя по слову вытягивать?

— Господи, имей немного терпения, — в свою очередь возмутилась Мередия.

— Скажи ей, — пробубнила забинтованная Меган.

— Хэтти, — сказала Мередия. И замолчала. Она выдерживала паузу. Я была готова наброситься на нее с кулаками. — Хэтти, — повторила она. И снова замолчала. Я еле сдерживалась, чтобы не закричать. — Хэтти встретила любовь всей своей жизни, — наконец произнесла она с выражением.

Последовало молчание.

— Как? — наконец выдавила я, внезапно охрипнув.

— Ты слышала меня. — Мередия самодовольно улыбнулась.

Я посмотрела на Меган, надеясь на толику здравого смысла. Но она лишь кивнула мне с такой же самодовольной улыбкой:

— Она встретила любовь всей своей жизни, и бросила Дика, и прямо сейчас переезжает к Роджеру.

— И сердце Ядовитого Айвора разбито, — захохотала Меган, шлепая себя ладонью по стройному золотистому бедру.

— Не говори ерунды, — бросила я рассеянно. — У него нет сердца.

Это вызвало очередной взрыв смеха у Меган и Мередии, но я не смогла присоединиться к ним.

— Должно быть, он уже давно сох по Хэтти, — сказала Меган. — Фу, бедная Хэтти, как это ужасно. Противно даже подумать! Должно быть, у него все время стоял, когда он ходил тут вокруг нее.

— Заткнись, Меган, — взмолилась я, — или меня сейчас стошнит.

— И меня, — подхватила Мередия.

— Итак, правильно ли я вас поняла? — слабым голосом проговорила я. — Роджер — это новый парень Хэтти?

— Да, — подтвердила довольная Мередия.

— Но ведь Хэтти никогда себя так не вела! — сказала я.

Я был расстроена и растеряна. Хэтти действительно так себя никогда не вела. Она всегда была благоразумной и уравновешенной. Это совершенно не в ее характере: встречать любовь всей своей жизни, бросать мужа и тому подобное!

Я бы так же растерялась, если бы стороны внезапно поменялись бы местами, так что солнце вставало бы не на востоке, а на западе, или если бы мой бутерброд упал маслом вверх. То, что Хэтти бросила Дика, противоречило всему тому, во что я верила. Это перевернуло мой мир с ног на голову.

— Разве ты не рада за Хэтти? — спросила Мередия.

— Кто он такой? — выпалила я. — Кто эта любовь всей ее жизни?

— Ты обалдеешь, когда узнаешь! — наслаждалась ситуацией Мередия.

— Да, послушай только, — перебила ее Меган, тоже крайне довольная.

— Любовь ее жизни — не кто иной, как брат Дика, — объявила Мередия.

— Брат Дика? — прошептала я. С каждой секундой новости становились все эксцентричней. — И как же все это произошло? Они знали друг друга все эти годы, и ни с того ни с сего Хэтти вдруг решает, что любит его?

— Да нет же, — сказала Мередия. — Все было очень романтично. Впервые она увидела его три дня назад, и они только взглянули друг на друга и — voila! a coup de foudre, l’amour, je t’adore, э-э… гм… la plume de ma tante…[6] — Мередия замолчала, истощив свой запас французских фраз.

— А как так вышло, что они раньше не встречались? — спросила я. — Ведь Хэтти с Диком женаты уже целую вечность. — И тут перед моим мысленным взором возникла некая картина. — О нет. Только не говорите мне, что все было именно так!

— Как? — хором выдохнули Меган и Мередия.

— Пожалуйста, не говорите мне, что этот Роджер — младший брат Дика, и что последние двадцать лет он провел в дальних странах (где-нибудь в Кении или Бирме), и что теперь он вернулся весь загорелый, и у него светлые волосы, и он носит белые льняные костюмы, и сидит в плетеном кресле, пьет джин и смотрит на Хэтти ленивыми «постельными» глазами. Я не вынесу, если все именно так. Ведь это так банально!

— Честное слово, Люси, — укоризненно покачала головой Мередия, — у тебя слишком живое воображение. Нет, ничего подобного и близко не было.

— И он не подарил Хэтти браслет из слоновой кости? — уточнила я.

— Во всяком случае, она об этом не упоминала, — пожала плечами Мередия.

— Уф, — облегченно вздохнула я. — Хорошо.

— Роджер старше Дика, — сказала Меган.

— Хорошо, — повторила я. — Это уже выбивается из стереотипа.

— И Хэтти никогда его не видела, потому что Роджер и Дик не разговаривали друг с другом уже много лет из-за какой-то семейной ссоры, — продолжала Мередия. — Но теперь они помирились и стали лучшими друзьями… Хотя, может, уже снова поссорились, после того как Хэтти…

Я смотрела на их счастливые, возбужденные лица.

— Что тебе не нравится, несчастная ты корова? — спросила меня Мередия.

— Не знаю, — ответила я. — Что-то здесь не так.

— Все здесь так, — пропела Мередия. — Гадалка же предсказывала, что Хэтти встретит любовь всей своей жизни. Вот она и встретила!

— Да ведь это очень плохо, — воскликнула я в отчаянии. — У Хэтти с Диком отношения явно не ладились. Помните, как Хэтти расстроилась, когда мы возвращались от миссис Нолан?

Мередия и Меган насупились и ничего не ответили.

— Но вместо того, чтобы пытаться как-то исправить дела в семье, Хэтти поверила болтовне какой-то шарлатанки и сбежала с первым попавшимся мужиком, у которого, кстати, даже нет плетеного кресла или льняного костюма! Более того, — добавила я, — мне кажется, что Хэтти заигрывала с Ядовитым Айвором — вот как плохо обстояли у нее дела!

Поскольку и Меган, и Мередия побледнели и покрылись испариной, я сделала паузу на тот случай, если одну из них или обеих вырвет. Убедившись, что все в порядке, я продолжила:

— Не было ничего плохого в том, что мы съездили к гадалке, но мы не должны были всерьез относиться к тому, что она нам скажет. Ведь это шутка, а не решение проблем!

Обе мои коллеги молчали.

— Неужели вы сами не понимаете? — тормошила я их, но они избегали смотреть мне в глаза и упорно изучали свои туфли. — Не надо было Хэтти так поступать.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мередия. — Почему ты не веришь в предсказания? Почему ты не веришь миссис Нолан?

— Потому что у Хэтти были серьезные проблемы в семье, — объяснила я. — И эти проблемы не исправить хождением к гадалке. Это эскапизм.

— Ты просто боишься, — внезапно заговорила Меган, криворото, но страстно.

— Чего? — удивилась я.

— Ты боишься признать, что сбылись предсказания для меня, Мередии и Хэтти, потому что тогда тебе придется признать, что твое предсказание тоже сбудется.

— Меган, — недоумевала я, — что с тобой? Я всегда считала тебя единственно разумным человеком в нашем офисе.

Мередия сердито надулась, что вызвало у меня серьезные опасения, так как она и без того чуть не лопалась.

— Скажи честно, Меган, — продолжила я, — ты ведь не веришь во всю эту болтовню про предсказания?

— Факты говорят сами за себя, — упрямо возразила она.

— Да, — усмехнулась Мередия, осмелевшая от сознания, что Меган на ее стороне. Она даже попыталась презрительно скривить губы. — Да. Факты же говорят сами за себя. Так что признай: ты выйдешь замуж!

— Я больше не желаю слушать эту ерунду, — сказала я спокойно. — Я не хочу ссориться с вами, но для меня эта тема закрыта.

Меган и Мередия посмотрели друг на друга. На беспокойство и вину в их взглядах я решила не обращать внимания.

Я села за свой стул, включила компьютер, поборола мощный импульс повеситься и приступила к работе.

Спустя некоторое время я заметила, что ни Меган, ни Мередия не работают. Не то чтобы в этом было что-то странное, особенно если учесть, что мистер Симмондс еще не вернулся. Но, вместо того чтобы звонить по личным делам в Австралию или есть принесенный с собой обед (что Мередия делала обычно в половине одиннадцатого утра), они просто сидели и смотрели на меня.

Я перестала печатать и посмотрела на них.

— В чем дело? — спросила я сердито. — Что вы на меня уставились?

— Скажи ей, — буркнула Мередия Меган.

— Ну уж нет, — мрачно рассмеялась Меган. — Только не я. Это ты все придумала, вот ты и скажи.

— Ах ты сучка! — воскликнула Мередия. — Это не я! Это ты придумала!

— Пошла ты к черту! — закричала Меган. — Это ты затеяла тот поход к…

Их оживленную перепалку прервал телефонный звонок. Я сняла трубку, стараясь при этом не отводить взгляд от разъяренной парочки. Я бы не хотела пропустить хорошую ссору, а уж что касается хороших ссор, то тут Мередия и Меган были непревзойденными мастерицами. Да, их перемирие продлилось недолго.

— Алло, — сказала я.

— Люси! — услышала я в ответ.

О боже. Это была Карен. Голос у нее был сердитый. Должно быть, я забыла оставить чек с оплатой за газ. Или за телефон. Или за что-то еще.

— Карен, привет! — быстро заговорила я, надеясь, что Карен не догадается, что я нервничаю. — Слушай, я знаю, что забыла оставить чек на телефон. Или на газ? Понимаешь, я вчера очень поздно пришла домой и…

— Люси, это правда? — перебила она меня.

— Разумеется, правда, — ответила я негодующе. — Уже было за полночь, когда…

— Да нет же, — снова не дала она мне договорить. — Правда ли, что ты выходишь замуж?

Комната слегка покачнулась.

— Что? — произнесла я еле слышно. — Кто тебе это сказал?

— Ваша секретарша, — буркнула Карен. — И должна заметить, что мне было не очень приятно узнать об этом таким образом. Когда ты собиралась рассказать обо всем мне и Шарлотте? Я думала, что мы — твои лучшие друзья. И теперь нам придется давать объявление, чтобы найти новую соседку вместо тебя, а мы втроем так хорошо уживались, и вдруг окажется, что новенькая не пьет и не знает ни одного симпатичного парня, и без тебя все равно будет уже не то, и… — Поток ее жалоб тек безостановочно.

Меган и Мередия подозрительно замолкли. Они обе сидели очень тихо, на их глупых лицах большими буквами было написано: «Вина» и «Страх».

Вина на их лицах? Карен говорила о моей скорой свадьбе? Меган и Мередия настаивают, что предсказанное Хэтти сбылось? Миссис Нолан предсказывала, что я выйду замуж?

Вина на их лицах.

Наконец до меня дошло.

Это было так возмутительно, что сначала я никак не могла в это поверить.

Неужели они и вправду решили, что раз предсказания миссис Нолан относительно будущего Мередии, Меган и Хэтти сбылись, то и предсказания относительно моего будущего тоже обязательно сбудутся? Неужели эти две идиотки стали говорить направо и налево, что я выхожу замуж, основываясь только на раскладе гадальных карт?

Ярость переполняла меня. И недоумение. Как можно было быть такими бестолковыми?

Конечно, не мне было их судить. Мои собственные поступки обычно были крайне бестолковы, порою нелепы, а иногда и буквально безумны. Но тут они меня перещеголяли.

Сузив глаза, я свирепо уставилась на них. Мередия съежилась на своем стуле — живое воплощение малодушного страха. (Понятно, что, когда я говорю, что Мередия съежилась, я выражаюсь чисто метафорически.) Меган упрямо сжала губы: ее запугать было не так-то просто.

Карен продолжала тараторить без умолку.

— … может, нам стоит взять вместо тебя парня, но что, если он влюбится в одну из нас…

— Карен, — попыталась я вставить слово.

— … и у него могут быть симпатичные друзья, да и он сам может оказаться симпатичным, но с ним мы не сможем ходить по квартире голыми, хотя, может, и сможем, если он будет симпатичным, и…

— Карен! — заорала я в трубку.

Она заткнулась.

— Карен, — с облегчением сказала я, довольная тем, что сумела остановить этот поток сознания. — Сейчас я не могу говорить, но я перезвоню тебе, как только освобожусь.

— Наверное, это Стивен, — перебила она меня. — Я так и думала. Он милашка. Не понимаю, зачем ты его прогнала? Или ты специально так сделала, чтобы он захотел на тебе жениться? Умный ход, Люси. Я от тебя такого не ожидала…

Я положила трубку. Мне не оставалось ничего другого.

Затем я направила тяжелый взгляд на Мередию, потом на Меган, а потом снова на Мередию. И снова быстро взглянула на Меган, чтобы дать ей понять, что с ней я тоже еще не закончила.

Через несколько секунд я заговорила.

— Звонила Карен. У меня сложилось странное впечатление, будто она думает, что я выхожу замуж.

— Извини, — пробормотала Мередия.

— Да, извини, — пробормотала Меган.

— Извинить за что? — спросила я, ничуть не смягчившись.

То есть я отлично понимала, за что они просили прощения. Но я хотела услышать все факты, а еще я хотела, чтобы эти две дурочки помучились, объясняя мне, как все было. Чтобы они вслух описали свою глупость. К сожалению, в этот момент дверь открылась и в офис влетела Кэтрин из дирекции. Она бросила на стол какую-то почту и обратилась ко мне:

— Люси! Отличная новость! Я загляну к вам попозже, и ты мне все расскажешь подробно. — И с этими словами она унеслась дальше.

— Какого черта… — начала я, но тут снова зазвонил телефон.

На этот раз звонила моя вторая соседка, Шарлотта.

— Люси, — проговорила она восторженно, — Карен мне только что все рассказала! И я хочу сказать, что очень рада за тебя. Хоть Карен и говорит, что ты противная дрянь, потому что ты ничего не говорила нам раньше, но я знаю, у тебя наверняка были свои причины…

— Шарлотта, — попыталась я остановить ее, но, как и в случае с Карен, не преуспела.

— И еще я хотела признаться, — тараторила Шарлотта, — что не думала, что ты когда-нибудь выйдешь замуж. Конечно, я всегда спорила с тобой, когда ты говорила, что скоро превратишься в старую деву и заведешь себе сорок кошек, но я уже начинала бояться, что так все и будет…

— Шарлотта, — сердито перебила я ее (сорок кошек, ну надо же!), — мне надо идти. — И швырнула трубку на телефон.

Телефон тут же зазвонил снова. Теперь это был Дэниел.

— Люси, — набросился он на меня, — скажи мне, что это неправда! Не выходи за него! Никто не любит тебя так, как я!

Я мрачно ждала, когда он замолчит.

— Люси, — позвал он через несколько секунд, — ты еще там?

— Да, — коротко ответила я. — Кто тебе сказал?

— Крис. — Дэниел был явно удивлен моим вопросом.

— Крис? — завопила я. — Крис, мой брат?

— Ну да, — сказал бедный Дэниел. — А что, это должно было быть секретом?

— Дэниел, я сейчас очень занята. Давай я перезвоню тебе попозже?

— Хорошо, — согласился он. — И, конечно, я только шутил, когда говорил, чтобы ты не выходила замуж. Я очень рад за…

Я повесила трубку.

Телефон снова зазвонил.

А я не стала отвечать.

— Пусть ответит одна из вас, — хмуро посмотрела я на Меган и Мередию.

Трубку сняла Мередия.

— Алло, — нервно сказала она. — Нет, — испуганный взгляд в мою сторону. — Она не может сейчас подойти к телефону. — Пауза. — Да, я передам ей, — и она положила трубку.

— Кто это был? — спросила я, чувствуя себя как во сне.

— Э-э, парни со склада. Они хотели пригласить тебя выпить, чтобы отпраздновать.

— Вы что, разослали электронные письма всем сотрудникам компании? — Перед глазами у меня все кружилось. — Или только нескольким сотням моих ближайших друзей? Объясните мне, откуда об этом узнал мой брат?

— Твой брат? — тревожно переспросила Меган.

Мередия сглотнула.

— Люси, — пролепетала она, — писем мы никому не писали, честное слово.

— Да, — подхватила Меган. — И даже почти никому не говорили. Только Кэролин. И Бландине. И…

— Бландине! — перебила я Меган. — Вы сказали Бландине? Если вы сказали Бландине, то вам не нужна несчастная электронная почта. Весь мир и так уже в курсе. О моей скорой свадьбе уже известно на Марсе. И, наверное, даже моя мать услышала об этом.

Бландина работала в отделе рекламы. Она жила слухами.

Мой телефон снова зазвонил.

— Снимите трубку, — грозно сказала я Мередии и Меган. — Если это очередной звонок с поздравлениями, то я за себя не ручаюсь.

На этот раз трубку сняла Меган.

— Алло, — проговорила она с нервной дрожью в голосе. — Это тебя, — сказала она, передавая, а вернее, бросая трубку мне, словно это был раскаленный кусок железа.

— Меган, — прошипела я, прикрывая микрофон ладонью, — я ни с кем не хочу говорить. Я не буду отвечать на этот звонок.

— Думаю, тебе все-таки лучше ответить, — сказала несчастная Меган, — потому что это твоя мать.

Я умоляюще посмотрела на Меган, потом на телефон, потом снова на Меган.

У меня были дурные предчувствия. Для очередной новости о чьей-нибудь смерти было еще слишком рано. И само собой, мама звонила не для того, чтобы просто поболтать. Значит, она уже прослышала о моей свадьбе. И говорить с ней мне очень не хотелось.

— Скажи ей, что меня нет, — отчаянно прошептала я Меган.

Тут же из телефонной трубки донеслись звуки, подобные тем, что издают два дерущихся попугая, но в действительности это моя мама орала, что она все слышала. Итак, я взяла трубку.

— Кто умер? — спросила я, пытаясь выиграть время.

— Ты, — прорычала она, проявив неожиданное остроумие.

— Ха-ха, — невесело сказала я.

— Люси Кармел Салливан, — бушевала мать, — Кристофер Патрик только что позвонил мне и рассказал, что ты выходишь замуж. Замуж!

— Мам…

— Что это за замужество такое, о котором родная мать узнает из сплетен?

— Мам…

— Разумеется, мне пришлось сделать вид, что я уже обо всем знаю. Но я предчувствовала, что такой день настанет, Люси. Я всегда это говорила. Ты с самого детства была взбалмошной и безответственной. Тебе ничего нельзя было поручить — разве только что-нибудь испортить. Есть лишь одна причина, по которой молодая женщина выходит замуж в такой спешке — это если она достаточно глупа, чтобы оказаться в беде. Надо сказать, тебе сказочно повезло, раз ты смогла найти парня, который согласился выручить тебя. Хотя кто его знает, что это за никчемный…

Я не знала, что сказать. В нашей семье была такая поговорка: что бы Люси ни делала, маме не понравится. Всю жизнь я вызывала у нее только разочарование и неодобрение и за долгие годы так привыкла к этому, что уже не переживала. И давным-давно я перестала надеяться, что она когда-нибудь одобрит моего бойфренда, что ей понравится моя квартира, что она будет хвастаться перед соседями моей работой. «Ты вся в отца», — горько говорила она.

Бедная мама — все, что я ни Делала, было недостаточно хорошо для нее.

— Мам, послушай меня, — громко перебила я ее. — Я не выхожу замуж.

— Понятно. Ты хочешь опозорить меня незаконнорожденным внуком…

— Мам, я не беременна и я не выхожу замуж, — выпалила я, чтобы она не тратила понапрасну слов.

Мама растерянно замолчала.

— Это была шутка, — как можно дружелюбнее объяснила я.

— Ах, шутка! — пришла в себя мама. — Вот когда ты придешь ко мне и скажешь, что нашла себе приличного жениха, вот это будет настоящая шутка. Вот тогда я посмеюсь от души. До слез.

К собственному удивлению я вдруг ужасно рассердилась. Мне захотелось крикнуть ей, что я никогда не приду к ней, чтобы рассказать, что выхожу замуж, и что я даже не приглашу ее на свою свадьбу.

Конечно, самое смешное во всем это было то, что даже в том невероятном случае, если я когда-нибудь найду себе респектабельного мужчину с хорошей работой, с жильем, без бывших жен и без уголовного прошлого, то не смогу удержаться от того, чтобы не продемонстрировать его своей матери.

Потому что, хоть я и думала часто, что ненавижу ее, но в глубине души мне все равно хотелось, чтобы она погладила меня по голове и сказала: «Молодец, Люси».

— Папа дома? — спросила я.

— Конечно, твой любимый папочка дома, — язвительно ответила она. — Где еще он может быть? На работе?

— Он может подойти к телефону?

Я знала, что, поговорив с папой, почувствую себя лучше. По крайней мере, с ним я не ощущаю себя полной неудачницей, с ним я верю, что хотя бы один из моих родителей любит меня. Папа всегда умел приободрить меня и посмеяться над мамой.

— Вряд ли, — отрезала она.

— Почему?

— Сама подумай, Люси, — проворчала мама устало. — Вчера он получил свое пособие. В каком состоянии сейчас он может быть?

— A, — догадалась я. — Спит.

— Спит! Да последние двадцать четыре часа он в коме. А кухня похожа на склад бутылок!

Я ничего на это не сказала. Каждого, кто время от времени выпивал, моя мать автоматически считала алкоголиком.

— Так ты точно не выходишь замуж? — спросила она.

— Точно.

— Значит, ты устроила весь этот бедлам на пустом месте.

— Но…

— Что ж, мне пора, — сказала она прежде, чем я успела придумать какой-нибудь едкий ответ. — Я не могу болтать целыми днями. В отличие от некоторых.

Эта несправедливость возмутила меня. Это она позвонила мне, в конце концов, но не успела я сказать и слова, как мама уже продолжала:

— Я тебе говорила, что теперь работаю в химчистке? — Без предупреждения она перешла на мирный тон. — Три дня в неделю.

— Угу.

— А еще стираю в церкви по средам и воскресеньям.

— Угу.

— Это из-за того, что наш местный универсам закрыли, — пояснила она.

— Угу.

Я была слишком разгневана, чтобы утруждать себя разговором с ней.

— И поэтому я очень обрадовалась, когда сумела найти работу в химчистке, — рассказывала мама. — Пара лишних фунтов мне совсем не помешает.

— Угу.

— В общем, дел у меня по горло: еще работа на автомойке, полив цветов в церкви, и к тому же я помогаю отцу Кольму организовывать приют.

Я терпеть не могла, когда она так делала. Это было еще хуже, чем ее обвинения и язвительность. Как я могла мгновенно переключиться на вежливую беседу с ней после всего того, что она только что мне наговорила?

— А как твои дела? — спросила она неловко.

«Хорошо, пока я не вижу и не слышу тебя», — хотела я ответить, но сумела удержаться.

— Нормально.

— Мы не видели тебя уже тысячу лет, — сказала она, пытаясь придать голосу шутливые нотки.

— Да.

— Может, приедешь к нам на следующей неделе?

— Посмотрим, — пробормотала я, начиная паниковать. Для меня не существовало худшего наказания, чем провести вечер в компании моей матери.

— В четверг, — твердо сказала она. — У отца к тому времени закончатся деньги, и есть шанс, что он будет трезв.

— Может быть.

— В четверг, — подвела черту мама. — А теперь мне пора.

Я с грохотом швырнула трубку на телефон и со слезами на глазах уставилась на Меган и Мередию. На протяжении всего моего разговора с матерью они молча сидели с пристыженными лицами.

— Посмотрите только, что вы натворили, — воскликнула я, чувствуя, как горячие злые слезы текут по лицу.

— Прости, — прошептала Мередия.

— Да, Люси, мне очень жаль, — сказала Меган. — Это все Элен придумала.

— Отвали, сучка, — зашипела Мередия. — Меня зовут Мередия, и это ты все придумала.

Я игнорировала их обеих.

Они ходили вокруг меня на цыпочках, напуганные тем, как сильно я разозлилась. Я очень редко злилась. По крайней мере, так все думали, потому что я старалась скрывать свои отрицательные эмоции, боясь, что люди перестанут любить меня. У такого поведения было две стороны: хорошая и плохая. Плохая сторона заключалась в том, что я, скорее всего, заработаю язву уже к тридцати годам. А хорошая — в том, что в тех редких случаях, когда я давала волю своим чувствам, окружающие относились к ним с уважением.

Я хотела положить голову на стол и заснуть. Но вместо этого я достала из сумочки двадцатифунтовую банкноту, положила ее в конверт и адресовала письмо своему отцу Раз мама больше не работает в универсаме, денег в доме, наверное, еще меньше, чем обычно.

Когда я сошла с автобуса, полил дождь; было холодно. Несмотря на подавленность и отчаянное желание поскорее забраться под одеяло, я все же заглянула в несколько магазинов, чтобы купить все необходимое для двух-трех дней добровольной изоляции.

Сначала я остановилась у газетного киоска и купила четыре плитки шоколада и женский журнал. При этом я умудрилась не сказать продавщице ни слова. Потом я зашла в винный магазин и виновато купила бутылку белого вина. Мне казалось, что кассир догадался о моем намерении выпить всю бутылку в одиночку. Не понимаю, почему это так беспокоило меня, ведь скорее всего ему было бы абсолютно наплевать, даже если меня зарезали бы у него на глазах, лишь бы за товар было заплачено. Наверное, давал себя знать мой менталитет жителя маленького городка.

Затем я зашла в кулинарию, где также смогла избежать общения, если не считать рудиментарного обмена информацией по поводу соли и перца, и купить пакетик жареной картошки.

Моей последней остановкой был видеопрокат, где я рассчитывала быстренько выбрать что-нибудь легкое и развлекательное, потратив минимум слов. Но этому не суждено было сбыться.

— Люси! — воскликнул Эдриан, менеджер видеопроката, по-видимому в восторге от встречи со мной.

Я готова была стукнуть себя за то, что пришла сюда! Я совсем забыла, что Эдриан любил поговорить с клиентами: они были его социальной жизнью.

— Привет, Эдриан, — сдержанно улыбнулась я, надеясь охладить его пыл.

— Как я рад тебя видеть! — прокричал он.

Мне было неловко. Я была уверена, что остальные покупатели смотрят на меня, и попыталась спрятаться в своем неприметном коричневом пальто. Затем я быстро — гораздо быстрее, чем собиралась, — выбрала фильм и подошла к прилавку.

Эдриан широко улыбнулся.

Если бы я не была в таком мерзком настроении, то признала бы, что на самом деле он очень мил. Только чересчур восторжен.

— Где же ты пропадала все это время? — громко осведомился он у меня. — Я не видел тебя уже… о, целых несколько дней!

Остальные покупатели обернулись к нам от полок с пленками, ожидая, что я отвечу. По крайней мере, так мне казалось, потому что моя застенчивость порой переходила в паранойю.

Я горела от смущения.

— Наверное, завела себе личную жизнь? — спросил Эдриан.

— Угу, — пробормотала я («Пожалуйста, Эдриан, заткнись»).

Я не сомневалась, что все покупатели свернули шеи, разглядывая меня, а потом отвернулись, думая: «Она? Эта серая мышь? Непохоже, что у нее может быть личная жизнь».

— Хорошо, что ты зашла, — объявил Эдриан. — И что же тебе хочется посмотреть сегодня вечером? О нет! — Его широкую улыбку сменило выражение отвращения, и он чуть не бросил в меня кассетой, которую я выбрала. — Только не «Четыре свадьбы и одни похороны»[7]!

— Да, «Четыре свадьбы и одни похороны», — настаивала я, придвигая кассету к нему.

— Но, Люси, — Эдриан снова оттолкнул от себя злосчастную кассету, — это же сентиментальная мура. Я знаю. Я-то знаю! Может, возьмешь «Кинотеатр „Парадизо“»[8]?

— Я уже смотрела этот фильм, — сказала я. — По твоей рекомендации. Это было в тот раз, когда ты не дал мне «Неспящие в Сиэтле»[9].

— Ага! — триумфально воскликнул он. — А как насчет полной версии «Кинотеатра, Парадизо“»?

— Видела.

— «Жан де Флоретт»[10]? — с надеждой спросил Эдриан.

— Видела.

— «Пир Бабетты»[11]?

— Видела?

— «Сирано де Бержерак»?

— В чьей постановке?

— В любой.

— Все видела.

— «Сладкая жизнь»[12]?

— Видела.

— Может быть, какую-нибудь картину Фассбиндера[13]?

— Нет, Эдриан, — сказала я, борясь с отчаянием, но стараясь говорить твердо. — Ты никогда не даешь мне посмотреть те фильмы, которые я хочу. Я видела все культовые зарубежные фильмы, что здесь есть. Пожалуйста, ну, пожалуйста, хотя бы только сегодня, позволь мне взять что-нибудь легкое. И на английском, — добавила я торопливо, когда увидела, что он собирается подобрать мне что-то легкое на шведском языке.

Эдриан тяжело вздохнул.

— Ну что ж, тогда бери свои «Четыре свадьбы и одни похороны», — сдался он. — А что у тебя к чаю?

Я слегка опешила от столь внезапной смены разговора.

— Дай мне твою сумку, — потребовал он.

Я неохотно положила сумку на прилавок.

У нас с Эдрианом был заведен такой ритуал: я показывала ему свои покупки. Это началось, когда он признался мне как-то раз, что из-за своей работы чувствует себя одиноким, потому что никогда не ест в то время, когда едят все нормальные люди. И тогда мы решили, что если он будет хотя бы знать, что именно едят люди, работающие с девяти до пяти, ему будет легче.

Обычно я с симпатией и сочувствием относилась к Эдриану. Но сегодня вечером мне хотелось скрыться от внешнего мира и остаться наедине с шоколадом и вином. А еще мне было стыдно за свои богатые углеводами и жирами и бедные белком покупки.

— Понятно, — говорил Эдриан, роясь в моей сумке. — Шоколад, картошка, вино. Кстати, никогда не клади шоколад рядом с картошкой — растает. Похоже, у тебя небольшая депрессия?

— Похоже, — согласилась я и попробовала вежливо улыбнуться, в то время как каждый атом в моем теле стремился домой.

— Бедняжка, — пожалел он меня.

И опять я постаралась улыбнуться, но не смогла. На какой-то момент во мне возникло желание рассказать Эдриану про всю эту суматоху с моей свадьбой, но сил на это не было.

Эдриан был милый. Правда, очень милый. И забавный, и к тому же у меня складывалось впечатление, что я ему нравлюсь.

Может, следует обратить на него внимание? Может, именно это имела в виду миссис Нолан, когда говорила мне, что сначала я не распознаю своего суженого?

С негодованием я поняла, что и сама начинаю верить миссис Нолан, а это значило, что я была столь же безнадежна, как и Меган с Мередией. Я сердито приказала себе немедленно взяться за ум и выкинуть из головы всякие мысли о замужестве на ком бы то ни было, включая Эдриана. Все равно мы с ним не пара. Во-первых, из-за финансовых соображений. Я не знала наверняка, сколько зарабатывает Эдриан, но уж точно не многим больше, чем те жалкие крохи, что доставались мне. Корыстью я никогда не отличалась, но надо же думать о том, на что содержать семью. И детей, если пойдут дети. К тому же Эдриан работал по двадцать часов в день семь дней в неделю, и мы с детьми совсем не будем видеть его.

Я задумалась над этим. С таким графиком работы Эдриана я вообще не смогу забеременеть.

Ну и ладно.

Эдриан набрал номер моей карточки, который он знал наизусть. Оказалось, что на меня был наложен штраф за какой-то фильм, который я взяла дней десять назад и до сих пор не вернула.

— Неужели? — побледнела я при мысли о сумме, причитающейся с меня.

— Все точно, — озабоченно подтвердил Эдриан. — Хотя на тебя это не похоже.

Он был прав. Я всегда старалась поступать по правилам — из страха, что меня будут ругать или что мое поведение может кого-то рассердить.

— Боже мой, — волновалась я, — а что за фильм?

— «Звуки музыки»[14].

— Ох, должно быть, это была Шарлотта. Наверное, она брала мою карточку.

Сердце у меня упало. Это значило, что мне придется отчитывать Шарлотту за обман и вытаскивать из нее деньги. Я бы предпочла вытаскивать зубы.

— Зачем она брала «Звуки музыки»?

— Это ее любимый фильм.

— Да? Она что, совсем тупая?

— Нет, — оправдывала я Шарлотту, — просто она еще очень молода. — И она не совсем тупая, подумала я, но говорить этого Эдриану не стала.

— Если ей уже больше восьми, то она не подпадает под категорию «слишком молода», — фыркнул он. — Сколько ей лет?

— Двадцать три, — пробормотала я.

— Уже достаточно взрослая, чтобы соображать, что нужно смотреть, а что нет. Спорю на что угодно: у нее розовое постельное белье и пушистые тапочки, — добавил он, скривив презрительно губы. — И она любит детишек и зверушек, а по воскресеньям специально встает рано, чтобы посмотреть мультики.

Хорошо, что он не знал, как близки к истине были его догадки.

— Я могу много что сказать о человеке по тому, какие фильмы он берет, — объяснил он. — И вообще, зачем она вдруг взяла твою карточку?

— Потому что ее карточку ты аннулировал. Помнишь?

— Это не та блондинка, что увезла мою кассету в Испанию? — спросил Эдриан тревожно. Он пришел в ужас от понимания того, что дал в прокат один из своих драгоценных фильмов той самой безмозглой девушке, которая возила с собой его кассету по всей Европе, а по возвращении отказалась оплатить штраф. И еще от того, что санкции, наложенные им на Шарлотту, были успешно обойдены.

— Та самая.

— Не понимаю, как я не узнал ее, — клял себя Эдриан.

— Не волнуйся, — утешала его я, мечтая, чтобы он наконец позволил мне пойти домой. — Я верну тебе кассету. И заплачу штраф.

Я готова была заплатить сколько угодно и за что угодно, лишь бы уйти.

— Не надо, — сказал он так, как обращаются к полицейским матери похищенных детей в телевизионных новостях. — Просто верни кассету. Просто верни ее, — повторил он. — Это все, о чем я прошу.

В конце концов я ушла. Сил у меня не оставалось. Меня грело только решение ни с кем не говорить до самого утра. Да я и не могла бы сказать ни слова.

В квартире царил несусветный беспорядок. Кухня была заставлена грязной посудой. Мусор не выносили уже несколько дней. Радиаторы отопления были сплошь увешены сохнущим бельем. На полу гостиной валялись две коробки из-под пиццы, наполняя воздух ароматами салями и лука. В холодильнике, куда я сунулась, чтобы поставить вино, что-то гнило.

Состояние квартиры сумело сделать невозможное: ухудшить мое и без того отвратительное настроение. Но сил у меня хватило только на то, чтобы затолкать коробки из-под пиццы в мусорное ведро.

По крайней мере, я была дома.

Когда я осторожно рылась в поисках более-менее чистой тарелки, чтобы выложить давно остывшую картошку, зазвонил телефон. Не успев сообразить, что делаю, я сняла трубку.

— Люси? — произнес в трубке мужской голос.

То есть я сначала так подумала, что это мужской голос. На самом деле это был всего лишь голос Дэниела.

— Привет, — по возможности вежливо отозвалась я, мысленно проклиная себя за то, что ответила на звонок. Я не сомневалась в том, что Дэниел звонил, чтобы позлорадствовать над всей этой свадебной катавасией.

— Привет, Люси, — сказал он дружеским, заботливым тоном. — Как ты?

Так я и знала. Вот он уже издевается надо мной!

— Чего тебе? — холодно осведомилась я.

— Хотел узнать, как твои дела, — ответил он, вполне правдоподобно изобразив голосом удивление. — И было очень приятно услышать, что ты обрадовалась моему звонку!

— Ты звонишь, чтобы посмеяться надо мной, — обиженно сказала я.

— Нет, — заверил он. — Честное слово!

— Дэниел, — вздохнула я. — Разумеется, ты звонишь, чтобы посмеяться. Что бы плохого со мной ни случилось, ты всегда звонишь, чтобы позлословить и поиздеваться. Так же, как я дразню тебя каждый раз, когда ты оказываешься в дураках. У нас такое правило.

— У нас нет такого правила, — спокойно возразил он. — Я не могу отрицать того, что ты получаешь огромное наслаждение, когда бы я ни опростоволосился, но нельзя сказать, что я смеюсь над всеми твоими неприятностями. — Пауза. — Ведь тогда мне пришлось бы смеяться всю мою жизнь.

— До свиданья, Дэниел, — холодно сказала я, собираясь положить трубку.

— Подожди, Люси, это была шутка! — крикнул он, а потом, убедившись, что я еще на связи, пробормотал: — Господи, Люси, с тобой гораздо проще общаться, когда ты не забываешь включить свое чувство юмора.

Я ничего не ответила, потому что не знала, верить или нет тому, что он всего лишь шутил. Я очень переживала из-за огромного количества неприятностей, постоянно валившихся на меня, и страшно боялась, что надо мной будут смеяться или, еще того хуже, станут жалеть.

Мы оба молчали. Я чуть было не расстроилась из-за того, что мы без толку тратим минуты телефонного соединения и что счет за телефон в этом месяце будет огромным. Но потом решила, что мне и без этого есть о чем переживать.

Чтобы скоротать время, я стала листать попавшийся под руку журнал. Там была статья об очищении толстой кишки. Фу, какая гадость. Должно быть, очень полезно.

Потом я съела две конфеты. Одной конфеты никогда не достаточно.

— Говорят, что ты не выходишь замуж, — наконец сказал Дэниел. И вовремя: наше молчание уже становилось невыносимым.

— Нет, Дэниел, я не выхожу замуж, — подтвердила я. — Надеюсь, хорошего настроения тебе хватит на все выходные. И мне некогда. Пока.

— Люси, пожалуйста, — взмолился он.

— Дэниел, — прервала я его, — у меня совершенно нет настроения выслушивать твои шуточки.

У меня не было настроения выслушивать чьи бы то ни было шуточки.

— Прости, — извинился он.

— Ладно, — буркнула я, — но все равно пока.

— Ты все еще злишься на меня, я знаю.

— Нет, Дэниел, я не злюсь, — устало сказала я. — Просто мне хочется побыть одной.

— О, Люси, — воскликнул он, — только не говори мне, что ты опять закроешься на неделю дома и не будешь никого пускать, кроме коробки печенья!

— Может быть! — усмехнулась я. — До встречи через неделю.

— Я постараюсь почаще заглядывать к тебе и переворачивать с одного бока на другой, — пообещал он. — Чтобы у тебя не появились пролежни.

— Спасибо.

— Нет, правда, давай сходим поужинать куда-нибудь завтра вечером.

— Завтра вечером? — переспросила я. — В субботу вечером?

— Да.

— Но, Дэниел, даже если бы я хотела пойти куда-нибудь завтра вечером (а я не хочу), то уж точно не с тобой.

— Вот как?

— Не обижайся, — стала я объяснять. — Вечер субботы существует для того, чтобы ходить на вечеринки и встречаться с новыми мужчинами, а не для того, чтобы ужинать со старыми друзьями. Для этого Бог создал вечер понедельника.

Вдруг мне в голову пришла мысль.

— А ты где сейчас? — спросила я Дэниела с подозрением.

— Э-э, дома, — ответил он, как мне показалось, пристыженно.

— В пятницу вечером? — поразилась я. — И к тому же в субботу вечером ты предлагаешь сводить меня на ужин? Что случилось?

Но я уже знала, что случилось. И настроение мое самую капельку приподнялось.

— Она бросила тебя, так? Эта женщина — Руфь, кажется? — образумилась наконец. Хотя до сих пор я считала, что образумиться она в принципе не может по причине отсутствия разума.

Я всегда насмешливо отзывалась о подружках Дэниела. Если женщина настолько глупа, чтобы не заметить, что Дэниел любит флиртовать и боится постоянных отношений, то она заслуживает того, чтобы над ней смеялись.

— А теперь ты рада моему звонку? — спросил он сладким тоном. — Правда, удачно получилось, что ты сняла трубку, а не оставила меня разговаривать с автоответчиком?

— Спасибо, Дэниел. — Я действительно чувствовала себя лучше. Хорошо, когда плохо не тебе одной. — Так как все было?

— Да так, — расплывчато ответил он. — Как обычно. Я расскажу тебе все подробно завтра вечером.

— Дэниел, — мягко напомнила я ему, — завтра вечером мы не встречаемся.

— Но, Люси, — не унимался Дэниел, — я уже заказал столик.

— Но, Дэниел, — не сдавалась и я, — тебе не следовало этого делать, не посоветовавшись сначала со мной. Ты ведь знаешь, как непредсказуемо мое настроение. И как раз в эти дни со мной лучше не связываться.

— Понимаешь, я уже давным-давно заказал этот столик, предполагалось, что мы пойдем туда с Руфь, но раз мы разошлись…

— Понимаю, — сказала я. — Тебе даже не важно, чтобы с тобой пошла именно я. Тебе нужно, чтобы пошел хоть кто-нибудь. Ну, я думаю, это будет совсем несложно организовать, учитывая то, каким успехом ты пользуешься у женщин. Хотя, честно говоря, лично я не понимаю…

— Нет, Люси, — перебил меня он. — Я хочу, чтобы со мной пошла именно ты.

— Извини, Дэниел, но сейчас я не в состоянии посещать общественные места.

— Разве новость о моем разрыве с Руфь не развеселила тебя? — спросил он.

— Немножко развеселила, — признала я, начиная ощущать первые приступы чувства вины. — Но я все равно не могу никуда идти.

И тут он сыграл козырем:

— Это день моего рождения.

— Только во вторник, — поправила его я.

Я совсем забыла о его дне рождения, но, поскольку у меня большой опыт в таких делах, я научилась быстро реагировать и скрывать свою забывчивость.

— И я так хотел сходить именно в этот ресторан, — продолжал ныть он. — Туда так трудно попасть.

— О, Дэниел, — я приходила в отчаяние. — Зачем ты так поступаешь со мной?

— Ты не единственная, кому плохо, — тихо сказал он. — У тебя нет монополии на депрессию.

— Прости меня, Дэниел. — Я чувствовала стыд и раздражение одновременно. — Ты очень огорчился?

— Ты и сама, наверное, знаешь, каково это, — произнес Дэниел самым несчастным голосом. — А я, между прочим, никогда не бросал тебя в беде. — Последней фразой он окончательно сломил меня.

— Это шантаж, — заявила я, — но я пойду с тобой в ресторан.

— Отлично, — обрадовался он.

— А тебе совсем-совсем плохо? — спросила я. Меня всегда живо интересовали несчастья других людей. Я подробно расспрашивала о них, сравнивала со своими бедами — просто чтобы почувствовать, что не такая уж я странная.

— Да, — сказал он печально, — мне очень плохо: я не знаю, когда смогу трахнуться в следующий раз.

— Дэниел, — возмутилась я, — как не стыдно! Хотя мне следовало догадаться, что ты только притворяешься огорченным. Ведь ты не способен чувствовать!

— Это была шутка, Люси, всего лишь шутка, — принялся успокаивать меня Дэниел. — Это мой способ борьбы с неприятностями.

— Я никогда не могу понять, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно, — вздохнула я.

— Да я и сам не знаю. А хочешь, я расскажу тебе, в какой замечательный ресторан я поведу тебя завтра?

— Что значит «поведешь»? Когда ты так говоришь, то получается, что у нас с тобой свидание, а на самом деле — ничего подобного! Ну ладно, рассказывай, в какой ресторан ты хитростью заставил меня пойти с тобой.

— Так вот, я хитростью заставил тебя пойти… — послушно начал Дэниел.

— Так-то лучше, — ворчливо одобрила я его старания.

— В «Кремль».

— В «Кремль»? — с тревогой переспросила я. — Это что значит — мы идем в русский ресторан?

— Ну да, — сказал он, в свою очередь тоже встревожившись. — А в чем дело?

— Как в чем дело? Ведь если ресторан русский, то нам придется часами стоять в очереди, чтобы попасть внутрь. А на улице температура ниже нуля. И в меню будет множество изысканных блюд, но подадут нам только сырую редьку.

— Нет, не волнуйся, это дореволюционный ресторан, и поэтому там будет икра и водка, и все будет просто шикарно. Тебе понравится.

— Надеюсь, — пробормотала я. — И все равно не понимаю, почему ты хочешь, чтобы с тобой пошла именно я. Как насчет Карен или Шарлотты? Они обе без ума от тебя. С любой из них ты гораздо лучше проведешь время. Или с обеими одновременно. Как тебе понравится немного флирта перед борщом? А блины под секс втроем?

— Спасибо, не надо, — твердо сказал он. — Я еще не пришел в себя после последней битвы полов. На некоторое время я завязал с женщинами.

— Ты? — завопила я. — Не верю! Тебе женщины нужны как воздух.

— И почему ты такого невысокого мнения обо мне? — удивился он. — Но честно: я бы предпочел побыть в компании не влюбленного в меня человека.

— В чем другом я, может, и не так хороша, но в этом отношении подхожу тебе идеально, — заверила я его почти весело. Похоже, Дэниел сумел меня немного расшевелить.

— Отлично! — сказал он, а потом после небольшой паузы смущенно спросил: — Люси, можно задать тебе один вопрос?

— Конечно.

— Это не очень важно, и ты можешь не отвечать, если не хочешь, но вот мне интересно было бы знать, почему… э-э… почему я тебе не нравлюсь?

— Дэниел, — протянула я с отвращением, — ты жалок.

— Я всего лишь хотел узнать, что я делаю неправильно…

Я повесила трубку.

Как только окончательно остывшая картошка была выгружена на тарелку, телефон зазвонил снова, но на этот раз я была умнее. Я не стала подходить. Мне было все равно, кто звонил. Я ни с кем не хотела разговаривать.

Включился автоответчик.

— Гм… а… алло. Это миссис Конни Салливан. Я звоню своей дочери Люси Салливан.

Это была моя мать.

«Неужели она думала, что в этой квартире живут несколько Люси?» — думала я раздраженно. И в то же время меня охватила радость при мысли о том, как ловко я избежала разговора с ней. Интересно, что ей нужно от меня?

Что бы это ни было, но делиться этим с автоответчиком ей не очень хотелось.

— Люси, милая, это я, э-э, мама.

Я знала, что мамой она себя называла, когда чувствовала себя виноватой. Наверное, хотела извиниться за то, что наговорила мне сегодня днем. Это была ее обычная схема поведения.

— Люси, доченька, боюсь, я, гм, была резковата, когда мы говорили с тобой по телефону. Но это потому, что я очень переживаю за тебя.

Я слушала ее слова, презрительно кривя губы.

— От волнения я даже плохо соображала, понимаешь? — продолжала она. — Я думала, что у тебя… проблема. — Слово «проблема» она прошептала, словно боясь, что кто-нибудь случайно услышит, как она произносит его вслух. — Ну ладно, увидимся в четверг, и не забудь, что в среду начинается Великий пост, и…

Я состроила гримасу, хотя меня никто не видел, и пошла на кухню за солью. И даже себе я ни за что бы не призналась в том, что мне стало гораздо легче оттого, что мама позвонила и в некотором роде извинилась.

Я проспала почти до двенадцати. В ванной кто-то принимал душ. Клубы пара вырывались из-под двери в коридор. В гостиной я нашла Карен. Она лежала на диване, укрывшись своим одеялом, курила и кашляла. Рядом с ней стояла полная окурков пепельница. Вообще-то сначала я решила, что это не Карен, а панда: это потому, что Карен не смыла вчерашний макияж.

— Привет, — слабо улыбнулась она. — Как прошел вчерашний вечер?

— Никак, — рассеянно ответила я. — А почему у нас дом похож на сауну? Кто в ванной? И почему так долго?

— Это Шарлотта. Она ошпаривает себя кипятком и трет мочалкой до крови, искупая грехи.

Я немедленно почувствовала жалость к Шарлотте:

— О, бедная Шарлотта! Значит, она все-таки переспала с прыщавой спиной?

— Когда ты его видела? — спросила Карен и попыталась привстать, но быстро передумала.

— Где-то в половине шестого утра. Мы столкнулись на кухне.

— Отвратительный парень, правда? Но Шарлотте он показался очаровательным, потому что взор ей туманило пиво. Вернее, текила.

Шарлотта была жизнерадостной, но благовоспитанной девушкой из маленького городка. В Лондоне она провела около года и все еще не завершила болезненный процесс самоопределения. Была ли она добропорядочной, невинной розовощекой йоркширской девочкой? Или соблазнительной пышногрудой блондинкой (в которую она превращалась, стоило ей хоть немного выпить)? Странно, что когда она вела себя как соблазнительная пышногрудая блондинка, то казалось, что волосы у нее становились на несколько оттенков светлее, а грудь — на несколько размеров больше.

Ей было очень трудно совместить в себе эти две ипостаси. После вечера, проведенного в роли роковой женщины, на следующее утро она обычно горько корила себя. Чувство вины, отвращение к себе, страх возмездия становились ее компаньонами. В такие дни она принимала горячие ванны.

То, что Шарлотта обладала светлыми волосами и большой грудью, было весьма неудачно, так как ко всему прочему она была туповата и поэтому являлась ходячим подтверждением известного предрассудка. Именно из-за таких, как Шарлотта, всех блондинок считали бестолковыми. Однако лично я к Шарлотте очень хорошо относилась; она была приятной соседкой.

— Но бог с ней. Расскажи о себе, — нетерпеливо сказала Карен. — Как и с кем ты познакомилась, когда будет свадьба, все-все!

— Не расскажу.

— Почему?

— Я не хочу об этом говорить.

— Вот всегда ты так, Люси.

— Извини.

— Ну, пожалуйста.

— Нет.

— Пожалуйста!

— Ну, хорошо, только пообещай сначала, что ты не будешь надо мной смеяться и не будешь меня жалеть.

После чего я рассказала Карен все с самого начала. Как мы ездили к миссис Нолан и что она нам нагадала, как Мередия получила семь с половиной фунтов, как Меган получила удар от велосипедиста, как Хэтти бросила Дика и стала жить с его братом и как Меган и Мередия стали всем говорить, что я выхожу замуж.

Карен была потрясена.

— Боже мой, — выдохнула она. — Как это ужасно. Как неловко!

— Ага.

— Ты расстроилась?

— Немного, — неохотно признала я.

— Я бы убила эту Мередию. Ты не должна спускать ей все это с рук. И даже не верится, что Меган тоже приняла в этом участие. Она всегда казалась такой нормальной.

— Я знаю.

— Наверное, это была какая-то массовая истерия, — предположила Карен.

В комнату вошла Шарлотта, одетая в бесформенное фиолетовое платье, доходящее ей почти до щиколоток. Это был ее вариант власяницы.

— О, Люси, — захныкала она и подбежала ко мне.

Я обняла ее за что смогла, так как она была на восемь дюймов выше меня.

— Мне так стыдно, — всхлипывала она. — Я ненавижу себя. Лучше бы я умерла.

— Тише, тише, — успокаивала я ее. — Скоро тебе станет легче. Не забывай, что вчера ты много выпила, а алкоголь — это сильный депрессант. Сегодня ты просто не можешь не чувствовать себя подавленной.

— Да? — с надеждой она подняла на меня свои заплаканные глаза.

— Поверь мне.

— Люси, ты такая добрая. Ты всегда знаешь, что сказать, когда мне плохо.

Конечно, я знала, что сказать. У меня была богатая практика — мне приходилось часто утешать саму себя. С моей стороны было бы нехорошо не поделиться с другими тем, что я узнала на собственном опыте.

— Больше не возьму в рот ни капли, — пообещала Шарлотта.

Я ничего на это не сказала.

— Никогда!

Я изучала свои ногти.

— По крайней мере, я больше не возьму в рот ни капли текилы, — страстно сказала Шарлотта.

Я посмотрела в окно.

— Буду пить только вино.

Я уставилась в телевизор (хотя он был выключен).

— И буду чередовать его с минеральной водой.

Я поправила подушку на диване.

— И за вечер буду выпивать не больше четырех стаканов вина.

Мне снова пришлось заняться изучением ногтей.

— Ну не больше шести.

Я снова посмотрела в окно.

— А за неделю — максимум шестнадцать.

Она продолжала в том же духе, пока не пришла к выводу, что бутылка текилы за вечер большого вреда не принесет. Все это я слышала уже не раз.

— Люси, я ужасно вела себя, — призналась она потом. — Я сняла блузку и танцевала в одном лифчике.

— В одном лифчике? — серьезно переспросила я.

— Да.

— Без трусов?

— Конечно, в трусах. И в юбке.

— Ну, значит, ничего страшного не произошло.

— Да? Ну, раз ты так говоришь… Люси, взбодри меня! Расскажи мне что-нибудь. Расскажи мне… что бы такое послушать? Ага, расскажи о том случае, когда тебя бросил твой парень, потому что запал на другого парня.

Мое сердце екнуло. Но винить мне было некого, только себя. Еще в детстве я решила, что нашла способ не выглядеть в глазах окружающих нелепой и жалкой персоной: надо выглядеть остроумной. И стала усердно создавать себе образ комика — по крайней мере, в кругу близких друзей. Я пересказывала им различные трагические случаи из собственной жизни, в которых сама играла главную роль, стараясь представить все в смешном свете.

И тогда никто уже не мог смеяться надо мной, потому что я их опередила.

Но сейчас я была не в состоянии утешать других за свой счет.

— Нет, Шарлотта, я не могу…

— Брось!

— Правда, Шарлотта…

— Пожалуйста! Расскажи, как он заставил тебя коротко постричь волосы, а потом все равно бросил тебя.

— Ох… ох… черт! Ладно, слушай.

Кто знает, может, я и сама немного развеселюсь.

И со всем доступным мне в эта минуты юмором я пересказала Шарлотте историю об одной из моих унизительных неудач в любви. Просто чтобы она смогла почувствовать, что, как бы плохо ей ни было, мне бывало гораздо хуже.

— Сегодня вечером будет вечеринка, — сообщила Карен. — Ты пойдешь?

— Я не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу.

— Почему? — с пристрастием допрашивала меня Карен. — Я была принуждена согласиться пойти поужинать с Дэниелом.

— Ужин с Дэниелом. Счастливая! — вздохнула Шарлотта, и глаза ее мечтательно засияли.

— Но почему он пригласил тебя? — взвизгнула разъяренная Карен.

— Карен! — одернула ее Шарлотта.

— Ой, Люси, ты знаешь, о чем я, — нетерпеливо отмахнулась Карен.

Карен была несдержанна в выражениях. Но она была права — я тоже не понимала, почему Дэниел пригласил меня.

— Он разошелся с этой, как ее там, — сообщила я, чем вызвала бурю восторга.

— Ты серьезно? — на всякий случай уточнила Карен. На лице ее появилось странное, почти маниакальное выражение.

— Абсолютно.

— Здорово, — прошептала Шарлотта.

— Значит, он свободный мужчина? — опять спросила Карен.

— Свободный как ветер, — подтвердила я.

— Если в игру вступлю я, то недолго ему быть свободным, — решительно произнесла Карен. В голове у нее уже проносились кадры того, как они с Дэниелом, рука об руку, входят в модные рестораны, как они ослепительно улыбаются друг другу в день бракосочетания, как они склоняются над первенцем.

— А куда вы пойдете? — спросила она, вернувшись к реальности.

— В какой-то русский ресторан.

— Неужели в «Кремль»? — ахнула Карен.

— Ага.

— Ах ты, везучая, везучая, везучая, везучая корова.

Они уставились на меня с неприкрытой завистью.

— Не смотрите на меня так, — испугалась я. — Я ведь даже не хотела идти.

— Как ты можешь так говорить? — возмутилась Шарлотта. — Симпатичный…

— Богатый, — перебила ее Карен.

— Симпатичный, богатый мужчина хочет пригласить тебя в шикарный ресторан, а ты не хочешь идти?

— Но он вовсе не симпатичный и не богатый… — запинаясь, оправдывалась я.

— Он симпатичный и богатый! — хором сказали они.

— Ну хорошо, может быть. Но… но… но не для меня. Я вижу его только как друга. И считаю, что это расточительство: идти в субботу вечером в ресторан всего лишь с другом. Особенно когда я вовсе не хочу никуда идти.

— Странная ты какая-то, — пробормотала Карен.

Этого я не отрицала.

— Что ты наденешь? — спросила Шарлотта.

— Не знаю.

— Но ведь это очень важно! Ты же не в паб соседний собираешься.

В ресторане нас встретил самый печальный человек из всех виденных мною за всю жизнь.

— Дмитрий покажет вам, где можно оставить ваши пальто, — сказал он с тяжелым вздохом и сильным русским акцентом. Помолчав, словно собираясь с силами для второй фразы, он добавил: — И потом проводит вас к вашему столу.

Он вяло щелкнул пальцами, и минут через десять появился Дмитрий — невысокий коренастый мужчина в плохо сидящем костюме. Было похоже, что Дмитрий вот-вот расплачется.

— Сюда, пожалуйста, — сказал он хриплым шепотом.

Сначала он подвел нас к гардеробу, где наши пальто приняла прекрасная, но очень несчастная молодая женщина. У нее была фарфоровая кожа, пышные волосы и многострадальный взгляд. Даже стоваттная улыбка Дэниела не вызвала с ее стороны ни малейшего отклика.

Потом Дмитрий вел нас через весь зал к нашему столу. Наверное, он думал, что наша процессия важно шествует, на самом деле мы ползли — так медленно, что я все время утыкалась ему в спину. Один раз я даже наступила ему сзади на ботинок. Тогда он остановился, обернулся и посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было больше печали, чем гнева.

Несмотря на мое нежелание находиться здесь, я не могла не признать, что в ресторане необыкновенно красиво. Посреди канделябров, красного бархата, зеркал в золоченых рамах и пальм болтали, флиртовали, позвякивали приборами молодые симпатичные люди. Они смеялись, пили рябиновую водку и роняли черную икру себе на колени.

Я испытывала огромную благодарность к Карен и Шарлотте за то, что они заставили меня надеть золотистое платье. Может, я и не чувствовала себя в своей тарелке, зато выглядела вполне уместно.

Дэниел приобнял меня за талию.

— Отвали, — прошипела я, выворачиваясь из его объятий. — Что это ты делаешь? Прекрати обращаться со мной как с одной из своих женщин.

— Ох, прости меня, — искренне спохватился Дэниел. — Привычка — вторая натура. На секунду я забылся и стал вести себя так, как всегда веду себя в ресторанах.

Я рассмеялась, и немедленно Дмитрий обернулся и снова холодно посмотрел на меня.

— Э-э… прошу прошения, — смутилась я, чувствуя, что совершила что-то неприличное.

— Ваш стол, — объявил Дмитрий с еле заметным взмахом руки в направлении снежно-белой накрахмаленной скатерти, на которой блестели сотни хрустальных бокалов и мили начищенного столового серебра.

Может, здесь нам подадут всего лишь сырую редьку, но обставлено все было по высшему классу.

— Как красиво, — улыбнулась я Дмитрию.

Затем мы с Дмитрием исполнили небольшой танец, в котором оба одновременно пытались отодвинуть мой стул, потом оба отскакивали, затем снова оба хватались за спинку стула.

— Мы бы хотели сначала чего-нибудь выпить, — сказал Дэниел, когда мы с ним наконец устроились на противоположных концах бескрайнего стола.

Дмитрий вздохнул, показывая тем самым, что он догадывался о возможности подобной просьбы, что просьба эта абсолютно неуместна, но что он, Дмитрий, трудолюбивый, добрый человек и сделает для нас все, что в его силах.

— Я пришлю к вам Григория, — печально объявил он и ушел.

— Но… — только и успел сказать Дэниел вслед удаляющей спине Дмитрия. Остальное ему пришлось сообщить мне: — Я хотел лишь заказать водки. Мне вовсе не хочется изучать их винную карту.

Григорий появился довольно скоро и с грустной улыбкой предъявил нам длиннющий список напитков, который включал в себя, помимо прочего, всевозможные сорта водки.

Мне нравилось здесь все больше и больше. Я была почти рада, что пришла.

— М-м-м, — протянула я в предвкушении. — А как насчет малиновой водки? Или водки с манго? Ой, нет, подождите, может, лучше черносмородиновую?

— Все, что хочешь, — крикнул Дэниел со своего конца. — И выбери, пожалуйста, за меня.

— В таком случае, — решила я, — давай начнем с лимонной, а чуть погодя какую-нибудь еще.

В юности меня приводили в восторг коктейли. Мне хотелось попробовать их все, и я начинала заказывать один коктейль за другим в алфавитном порядке. К сожалению, я слишком боялась опьянеть и поэтому так никогда и не доходила до конца меню. И теперь я, похоже, собиралась сделать то же самое, только с водкой. Нетрезвость по-прежнему пугала меня, но в этот вечер мне почему-то казалось, что я справлюсь.

— Значит, две лимонные водки.

Как только Григорий удалился, Дэниел прошипел через стол:

— Подвинься ко мне. Ты сидишь слишком далеко.

— Нет, — нервно замотала я головой. — Дмитрий сказал, что я должна сидеть здесь.

— Ну и что? Ты же не в школе.

— А вдруг он разозлится?

— Люси, не будь дурочкой. Двигайся.

— Нет!

— Ладно, тогда пересяду я.

Он встал и передвинул свой стул на несколько футов, в результате чего уселся практически мне на колени.

Две стильные молодые пары за соседним столиком были шокированы, и я посмотрела на них жалобно, словно говоря: «Только взгляните, с каким маньяком мне приходится сидеть, не подумайте, что я сама такая же невежа». Дэниел же сиял от удовольствия.

— Ну вот, — улыбнулся он. — Так гораздо лучше. Теперь я хотя бы вижу тебя. — С этими словами он начал передвигать столовые приборы и салфетки.

— Дэниел, прошу тебя, — в панике прошептала я. — На нас смотрят.

— Где? — спросил он и обернулся. — А, вижу.

— Веди себя прилично! — кипела я праведным негодованием. Но я проиграла: Дэниел выбрал более симпатичную из двух женщин за соседним столиком и принялся за свои обычные трюки. Он пристально взглянул на нее, она вспыхнула и отвернулась. Он тоже отвернулся, но тут она стала смотреть на него. Тогда он снова повернул голову в ее сторону, заметил, что она смотрит на него, и улыбнулся. Она тоже улыбнулась ему, и я стукнула его по руке.

— Слушай, зараза ты эдакая. Я ведь даже не хотела идти с тобой сюда.

— Ой, прости, прости, прости меня, Люси.

— Прекрати это, договорились? Я не собираюсь сидеть тут весь вечер и смотреть, как ты строишь глазки.

— Понимаю, прекращу.

— Это ведь ты настоял, чтобы я пришла, так что будь так добр, прояви элементарную вежливость и говори со мной, а не с соседками. Если ты хотел пофлиртовать, зачем ты тогда вообще меня приглашал?

— Извини меня, Люси, ты абсолютно права, Люси, прости, пожалуйста.

Конечно, он извинялся, но не похоже было, что он действительно раскаивался.

— И нечего разыгрывать из себя непослушного, но милого мальчика, — продолжала я, — со мной этот номер не пройдет.

— Извини, больше не буду.

Прибыл Григорий с двумя внушительного размера рюмками, наполненными ярко-желтой жидкостью. Выглядела она так, словно ее только что привезли из Чернобыля, но сказать об этом вслух я не решилась.

— Ого, — сказал Дэниел неуверенно, разглядывая свою рюмку на свет. — Какая-то она радиоактивная на вид, эта их водка.

— Заткнись, — рявкнула я. — С днем рождения.

Мы чокнулись и выпили. Я немедленно почувствовала, как из желудка по всему телу заструилось приятное, щекочущее нервы тепло.

— Ничего себе, — хихикнула я.

— Что?

— Она и вправду радиоактивная.

— Но довольно приятная.

— Очень.

— Еще?

— О да, с удовольствием.

— Где Григорий?

Дэниел нашел взглядом Григория и махнул ему рукой.

— Повторите, пожалуйста. Спасибо, Григорий.

Григорий, по-видимому, был этим доволен. Если, конечно, в принципе возможно, чтобы человек с разбитым сердцем был доволен.

— Только на этот раз принесите нам розовую водку, — попросила я.

— Клубничную? — уточнил Григорий.

— А она розовая?

— Да.

— Тогда клубничную.

— И я полагаю, нам надо решить, что мы будем есть.

— Хорошо, — согласилась я и взяла меню. Но тут принесли нашу клубничную водку, и она оказалась такой вкусной, что мы решили заказать еще по одной.

Появились две новых рюмки — с черносмородиновой водкой, — и мы их тут же опустошили.

— Как они быстро заканчиваются.

— Еще? — предложил Дэниел.

— Еще.

— А еда?

— Да, пора бы нам что-нибудь съесть. Ага, вон идет Дмитрий. Дмитрий, пожалуйста, сырой редьки, когда у вас будет время, — окликнула я его весело. И поняла вдруг, что у меня чудеснейшее настроение.

— Я должен тебе кое-что сказать, Люси, — обратился ко мне Дэниел с неожиданно серьезным видом.

— А, ну что ж, давай, — брякнула я. — Я уже решила было, что мне тут нравится, но ты прав, лучше не увлекаться.

— Извини, мне не надо было этого говорить. Забудь.

— Я не могу вот так взять и забыть, идиот. Теперь ты должен договорить.

— Ну хорошо, только тебе это не понравится.

— Говори.

— Это про Руфь.

— Говори!

— Это я бросил ее. А не она меня.

— Негодяй! Как ты мог?

— Понимаешь, мне стало ужасно скучно.

— Но ведь у нее такая большая грудь.

— Ну и что?

— И ты взял и просто сказал: «До свиданья, молочные железы»? — сказала я и прыснула, находя себя очень остроумной. Что случалось нечасто.

— Именно, — рассмеялся и Дэниел.

— Ты поступил отвратительно.

— Нет, Люси, я старался не обидеть ее.

— Она плакала?

— Нет.

— И все равно ты мерзавец.

Дэниел немного огорчился и чуть не заплакал. От водки мы оба стали очень эмоциональными.

— Зря я тебе все это рассказал, — насупился он. — Я знал, что ты не одобришь.

— Может, и так, но придется мне примириться с этим.

Я улыбнулась ему. Мне вдруг стало абсолютно наплевать на Руфь. И на все остальное тоже.

— Да ты философ, Люси.

— Угу, у меня сейчас философское настроение.

— Надо же, у меня тоже.

— Отчего это, как ты думаешь? От водки?

— Наверное.

— Я чувствую себя как-то необычно, Дэниел, мне грустно, как всегда, и в то же время я счастлива. Грустно счастлива.

— Знаю, — подхватил он. — У меня то же самое. Только я счастлив, как всегда, и в то же время мне грустно. Я счастливо грустен.

— Вот как чувствуют себя, должно быть, все эти русские, — опять хихикнула я. У меня кружилась голова, и я понимала, что говорю чушь, но меня это не волновало. Мне эта чушь казалась очень умной и важной. — Как ты думаешь, они пьют водку оттого, что они такие задумчивые и несчастные, или они такие задумчивые и несчастные оттого, что пьют водку?

— Сложный вопрос, Люси. — Затем Дэниел снова посерьезнел. — Интересно, почему я никак не могу встретить «правильную» женщину?

— Не знаю, Дэниел. А почему я никак не могу встретить «правильного» мужчину?

— Не знаю, Люси. Неужели я всегда буду одинок?

— Да, Дэниел. И неужели я всегда буду одинока, Дэниел?

— Да, Люси.

Некоторое время мы молчали и печально улыбались друг другу, объединенные горько-сладкой меланхолией. И при этом наслаждались собой и друг другом. В этот момент нам принесли еду. Или не в этот, точно не помню.

— Но, Дэн, это ведь не важно, потому что по крайней мере мы ведем себя гуманно. Мы причастны к боли бытия. Выпьем еще?

— Какой цвет сейчас?

— Голубой.

Дэниел откинулся на стуле, пытаясь схватить за фалды официанта.

— Дама хочет две рюмки вот этого, — сказал он, помахивая пустой рюмкой. — Ну то есть она не хочет две рюмки для себя одной… а может, и хочет. А, Люси?

— Значит, повторить, сэр? — спросил Григорий Или кто-то другой, не помню. Я меланхолично улыбнулась ему, и он улыбнулся мне в ответ столь же меланхолично.

— Ага, повторить, — кивнул Дэниел. — Две того же. Нет, четыре. И… ах да, — крикнул он вслед Григорию. — Пусть они будут голубыми. Так на чем мы остановились? — обратился он ко мне, славно улыбаясь.

Я была так рада, что согласилась пойти с ним сюда! Он мне так нравился!

— Кажется, мы говорили об экзистенциональном страдании, да? — припомнил Дэниел.

— Именно, — сказала я. — А мне пойдет прическа как у той девушки?

— У какой? — спросил он, оглядывая зал. — А, красиво. Только тебе бы пошло еще больше, чем ей.

Я хихикнула, счастливая.

— К чему это все, Люси?

— Что все?

— Ну все это, жизнь, смерть, волосы?

— Откуда я знаю, Дэн? Поэтому-то я такая несчастная все время.

— Но ведь это здорово, правда?

— Что здорово?

— Быть несчастной.

— Да, — хихикала я не переставая. Я не могла остановиться. Он был прав. Мы оба были несчастны, но в нашем горе мы доходили почти до экстаза.

— Расскажи мне, что там случилось с твоей свадьбой.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет.

— Ты не хочешь об этом говорить?

— Нет.

— Вот всегда ты так.

— Как?

— Ты ни о чем не хочешь говорить.

— А что я могу поделать? Не хочу, и все тут.

— Конни, наверное, пришла в ярость?

— Ага. Она решила, что я забеременела.

— Бедная Конни.

— Бедная, как бы не так!

— Ты несправедлива к ней.

— Ничего подобного.

— Она добрая женщина, и ей хочется, чтобы у тебя в жизни все сложилось наилучшим образом.

— Тебе легко говорить. С тобой она не ругается.

— Я очень хорошо к ней отношусь.

— А я нет.

— Как ты можешь так говорить о своей матери?

— А мне все равно.

— Иногда ты бываешь такой упрямой, Люси!

— Дэниел, — засмеялась я. — Прекращай, ради бога! А то я начну думать, что моя мать заплатила тебе, чтобы ты хорошо отзывался о ней в моем присутствии.

— Да нет же, она мне действительно нравится.

— Раз так, то ты можешь съездить со мной в четверг к моим родителям!

— С удовольствием.

— Что значит «с удовольствием»?

— Это значит «с удовольствием».

— Так ты не против?

— Абсолютно не против.

— О. А я против.

Небольшая пауза.

— Давай не будем говорить о ней, а? — попросила я. — От этого у меня сразу портится настроение.

— Но мы и так уже были несчастными.

— Я знаю, но это было несчастье другого рода. Приятное несчастье. Оно мне нравилось.

— Хорошо. Тогда давай поговорим о том, что в конце концов мы все умрем и что все наши разговоры и чувства не имеют никакого значения?

— О да, пожалуйста! Спасибо, Дэн, ты просто ангел.

— Но сначала, — провозгласил Дэниел, — мы выпьем. Какой цвет мы еще не пробовали?

— Зеленый.

— Киви?

— Отлично!

Прибыли очередные две рюмки. Я знаю, что мы много ели, но у меня не осталось ни малейшего воспоминания о том, что именно. Но, кажется, было вкусно. Дэниел впоследствии утверждал, что я все время повторяла: «Объедение». И мы чудесно поговорили. О чем — я тоже плохо помню. Что-то насчет бессмысленности всего и о том, что все мы обречены. Помню только, что тогда наш разговор казался мне очень умным. И от этого я была в мире с собой, с Дэниелом и со всей вселенной. Помню, как Дэниел горячо стучал по столу кулаком и кричал: «Я полностью с тобой согласен!» Он ловил за руку проходящих официантов и говорил им: «Послушайте, что говорит эта женщина! Она говорит истину».

В общем, вечер прошел замечательно. Вероятно, я до сих пор сидела бы там, выкрикивая все новые и новые цвета («Сиреневая! Есть у вас сиреневая водка?»), если бы Дэниел не заметил в какой-то момент, что из всех посетителей остались мы одни, а невысокие коренастые официанты выстроились за стойкой бара и не сводили с нас глаз.

— Люси, — шепнул он, — кажется, пора закругляться.

— Нет! Мне здесь нравится!

— Правда, Люси, Григорию и остальным надо идти домой.

Тут мне стало стыдно.

— Конечно. Конечно, им надо домой. Ведь до Москвы ехать не один час на ночном автобусе. А завтра им, бедняжкам, с самого утра снова на работу!

Дэниел крикнул, чтобы принесли счет, — почтительность, которой отличалось наше поведение в начале вечера, давно сменилась фамильярностью.

Счет появился очень быстро, и Дэниел взглянул на него.

— Что там, национальный долг Боливии? — спросила я.

— Скорее, Бразилии, — ответил он. — Но это не важно.

— Точно, — согласилась я. — И вообще, ты богат.

— Вообще-то не очень. Все это весьма относительно. Оттого, что ты получаешь жалкие копейки, ты считаешь богачом любого, кто получает хоть немного больше.

— А-а.

— А на самом деле чем больше ты зарабатываешь, тем больше ты должен.

— Дэн, как здорово ты сказал! В этом кроется глубокая экономическая правда — посреди жизни мы в долгу.

— Нет, Люси, — Дэниел охрип от возбуждения. — Это ты здорово сказала! Это так верно: посреди жизни мы действительно в долгу! Ты должна записать эти слова. И вообще, нам надо записать все, что мы сегодня говорили.

От нашей с Дэниелом мудрости у меня закружилась голова. Я объявила ему, что считаю его мудрым и хорошим человеком.

— Спасибо тебе, Дэниел, — сказала я. — Я прекрасно провела время.

— Я рад.

— Все было чудесно. И теперь мне многое стало ясно.

— Что, например?

— Ну, я поняла, почему я до сих пор нигде не чувствовала себя «на своем месте», а здесь мне было легко и приятно. Это потому, что в душе я русская.

— А может, потому, что ты напилась?

— Не говори глупостей. Я напивалась и раньше, но никогда мне не было так хорошо. Как ты думаешь, я смогу найти работу в России?

— Думаю, да, но я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Ты будешь приезжать ко мне в гости. Тебе так и так придется осваивать новые пространства, когда ты переспишь со всеми британками.

— Умно. А мы пойдем на ту вечеринку, о которой говорила Карен?

— Да! Я совсем забыла!

— Ты оставил большие чаевые? — прошептала я Дэниелу, когда мы выходили из «Кремля».

— Да.

— Хорошо. Они были очень милы.

Я заливалась смехом, пока мы спускались по лестнице, и засмеялась еще сильнее, когда мы оказались на холодной темной улице.

— Как смешно! — говорила я, повисая на руке Дэниела.

— Очень смешно, — согласился он. — А теперь постарайся вести себя прилично, а то мы никогда не поймаем такси.

— Извини, Дэн, кажется, я немного пьяна. Но я так счастлива!

— Хорошо, но прошу тебя, заткнись на минуту.

Перед нами остановилось такси. За рулем сидел сердитый на вид мужчина.

— Улыбнитесь, вас снимают! — сострила я, но, к счастью, он меня не услышал.

Мы устроились на заднем сиденье.

— Куда? — спросил таксист.

— Куда вам будет угодно, — мечтательно протянула я.

— Что?

— Куда хотите, — сказала я. — Какая разница? Ведь через сто лет вас ни вас, ни меня здесь не будет, и уж точно ничего не останется от вашей машины!

— Хватит, Люси, — ткнул меня локтем в бок Дэниел, сдерживая смех. — Оставь человека в покое. В Уимблдон, пожалуйста.

— Наверное, по дороге нам нужно купить что-нибудь выпить для вечеринки, — сообразила я.

— Что возьмем?

— Водку. Теперь это мой любимый напиток.

— Значит, водку.

— Нет, я передумала.

— Почему?

— Потому что я и так достаточно выпила.

— Ну и что? Разве тебе не весело?

— Весело, но лучше остановиться.

— Не надо.

— Надо. Давай купим что-нибудь не такое крепкое.

— Светлого пива?

— Например.

— Или бутылку вина?

— На твой вкус.

— А может, «Гиннесс»?

— Как скажешь.

— Люси, ради бога! Прекрати вести себя как безропотная мышь! Скажи мне, чего ты хочешь. Почему ты всегда ведешь себя так скромно и…

— Я вовсе не безропотная и скромная, — снова рассмеялась я. — Просто мне и вправду все равно. Ты же знаешь, я не большой любитель алкоголя.

Таксист негодующе фыркнул. Похоже, он мне не поверил.

Как только мы свернули на нужную нам улицу, то сразу поняли, что прибыли на место: по громкой музыке, звучащей из одного из домов.

— Кажется, вечеринка неплохая, — предположил Дэниел.

— Угу, — согласилась я. — Интересно, приедет ли полиция? Тогда точно можно будет сказать, что вечеринка удалась!

— Слушай-ка, нам надо спешить! С такой музыкой соседи обязательно позвонят в местный участок, и квартиру накроют, а мы даже не успеем как следует повеселиться.

— Не волнуйся, — утешила его я. — В участки звонят часто, а вот вечеринки накрывают гораздо реже.

Дэниел засмеялся.

Я решила, что мы все-таки перебрали с водкой.

Потом мы немного поспорили о том, кто заплатит за такси.

— Я заплачу.

— Нет, я.

— Но ты платил за ужин.

— Но ты все равно не хотела идти.

— Все равно, справедливость есть справедливость…

— Почему ты не можешь расслабиться и позволить мне поухаживать за тобой? Ты такая…

— Эй! Вы уж разберитесь там поскорей! Я не собираюсь торчать здесь всю ночь. — Таксист прервал доморощенный психоанализ Дэниела прежде, чем наш спор успел перерасти в ссору.

— Заплати ему, — пробормотала я. — Быстрее, пока он не вытащил из-под сиденья молоток.

Дэниел дал деньги таксисту, и тот раздраженно принял несомненно щедрые чаевые.

— Ты позволяешь ей слишком много болтать, — заявил таксист на прощанье. — Ненавижу болтливых женщин. — И уехал.

Я дрожала от холода и злобно смотрела ему вслед.

— Да как он посмел! И вовсе я не болтливая.

— Люси, успокойся.

— Ладно.

— Хотя в чем-то он был прав. Порой ты действительно слишком много говоришь.

— Ой, прекрати.

Я попыталась рассердиться на Дэниела, но не смогла и засмеялась. Для меня это было крайне необычное поведение, но я себе объяснила это тем, что вечер в целом тоже был необычным.

Мы позвонили в дверь того дома, где проходила вечеринка, но никто нам не открыл.

— Может, они не слышат звонок. Наверное, музыка слишком громкая, — предположила я.

Влажный холодный воздух пробирал до костей. Мы сжимали в руках банки с «Гиннессом» и прислушивались к музыке и смеху, доносившимся через тяжелые деревянные двери.

— Позволь мне заплатить хотя бы половину, — сказала я, чтобы скоротать ожидание.

— О чем ты?

— О такси. Давай заплатим пополам.

— Люси! Иногда мне хочется тебя стукнуть! Ты выводишь меня…

Тут дверь открылась, и на нас уставился молодой человек в желтой рубашке.

— Чем могу помочь? — вежливо спросил он.

Именно в этот момент до меня дошло, что я понятия не имею, у кого проводится эта вечеринка.

— Гм, нас пригласил Джон, — промямлила я.

— А, понятно, — воскликнул человек в желтой рубашке, ухмыльнулся и внезапно стал очень дружелюбным. — Так вы, значит, друзья Джона. Сумасшедший тип, не правда ли?

— Э-э, да, — рискнула согласиться я. — Абсолютно сумасшедший!

Очевидно, ответ был правильным, потому что дверь широко распахнулась и мы были допущены в дом — принять участие в происходящих внутри увеселениях. С упавшим сердцем я увидела, что там находилось огромное количество девушек. Примерно тысяча на одного мужчину, что являлось нормой для всех лондонских мероприятий подобного толка. И все эти девушки с явным интересом уставились на Дэниела.

— Кто этот Джон? — шепотом спросил меня Дэниел, когда мы вошли в пропитанный эстрогеном холл.

— Разве ты не слышал? Он — сумасшедший тип.

— Это я слышал, но кто он такой?

— Откуда я знаю? — шепотом же ответила я, предварительно убедившись, что молодой человек в желтой рубашке нас не слышит. — Просто я подумала, что среди собравшихся наверняка найдется хоть один Джон. Теория вероятности и все такое.

— Ничего себе, да ты гений! — восхитился Дэниел.

— Не-а, — возразила я. — Просто ты привык общаться с тупыми женщинами.

— А знаешь, ты опять права, — задумчиво сказал он. — Почему мне всегда попадаются безмозглые курицы?

— Потому что только безмозглые курицы согласны встречаться с тобой, — любезно подсказала я.

Дэниел взглянул на меня с горьким упреком:

— Ты так плохо относишься ко мне.

— Совсем нет, — рассудительно произнесла я. — Я критикую тебя для твоего же блага. Мне еще больнее от этого, чем тебе.

— Правда?

— Нет.

— О.

— Вот только не надо дуться. Это портит твою мужественную внешность, и ты распугаешь даже безмозглых куриц.

Наша набирающая силу перепалку была прервана громким радостным воплем:

— Ура! Вы пришли!

Сквозь толпы людей, стоящих в холле с банками пива в руках, к нам пробиралась востроглазая Карен. Должно быть, она весь вечер караулила у входной двери, подумала я осуждающе, но тут же мне стало стыдно. В том, что ей нравился Дэниел, не было ничего плохого, это всего лишь свидетельствовало о досадном недостатке вкуса. Карен выглядела очаровательно — именно такие девушки нравились Дэниелу: очень блондинистая, живая и шикарная. Если она верно разыграет свои карты и сумеет скрыть излишний интеллект, то у нее есть все шансы добиться статуса очередной подружки Дэниела. Она очень оживленно поведала нам о том, как она счастлива нас видеть, и забросала нас вопросами со скоростью дождевых капель, падающих на землю в грозу. Как нам понравился ресторан? Вкусно ли там кормили? Были ли там какие-нибудь известные люди?

Некоторое время я, как дурочка, думала, что тоже участвую в разговоре. Пока не обратила внимание на то, что Карен воспринимает мои уморительные истории о Григории и Дмитрии с каменным лицом, но стоит Дэниелу раскрыть рот, как она тут же заходится от хохота. И когда бы я ни встретилась с ней взглядом, она энергично, многозначительно хмурилась — ее брови падали со лба на скулы и снова подлетали кверху. А потом я заметила, что она что-то пытается сказать мне одними губами. Я прищурилась, пытаясь понять ее пантомиму. Она повторила. Что? Что она хотела сказать? Первая буква? Три слога? Звучит как?..

— Отвали! — прошипела мне в ухо Карен, когда Дэниел отвлекся на минутку, чтобы снять пальто. — Ради всего святого, исчезни!

— О, э-э, ладно.

Семена моего красноречия, как оказалось, падали на бесплодную почву. Я была лишней. Наступило время сматывать удочки. Я догадывалась, что на следующее утро Карен устроит мне головомойку. («Ради всего святого, объясни, ну почему ты торчала возле нас как приклеенная? Честное слово! Не могу поверить, до чего ты тупая!»)

Вообще-то я умела определять, когда мое присутствие было нежеланным. Иногда я догадывалась об этом даже раньше, чем те люди, кому я мешала или надоедала. Но в этот вечер я была необыкновенно толстокожа.

От смущения я покраснела — как будто совершила что-то неприличное — и, пробормотав: «Я, э-э, буду вон там», тихонечко отошла от Карен и Дэниела к стене.

Ни тот ни другая не стали удерживать меня. Во мне зашевелилось было разочарование, что Дэниел не попытался остановить меня, не спросил, куда я пошла, но я понимала, что если бы мы с ним поменялись местами и представитель противоположного пола завлекал бы меня, то я предпочла бы, чтобы Дэниел исчез с горизонта.

Я стояла у стены и чувствовала себя ужасно: я была одна, не видела ни одного знакомого лица и по-прежнему не сняла пальто. Я была уверена в том, что все смотрели на меня и думали, что у меня нет друзей. Недавняя эйфория испарилась, а вместо нее вернулась моя обычная застенчивость. Внезапно я протрезвела.

Большую часть своей жизни я провела, чувствуя себя незваным гостем на празднике. И вот теперь я на самом деле очутилась на вечеринке, на которую меня не приглашали. Единственным утешением было следующее открытие: чувства, испытываемые мною на протяжении всей жизни, оказались именно такими, какие испытывает незваный гость, а именно: изолированность, неловкость, паранойя.

Как можно незаметнее я скинула пальто и постаралась изобразить на лице улыбку, надеясь таким образом дать понять окружающим меня шумным, довольным людям, что не только они отлично проводят время. Что я тоже довольна, что у меня куча друзей, что я стою у стены одна только потому, что мне самой так захотелось. Правда, все мои старания пропали втуне, поскольку никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Я заключила это из того, что какая-то девушка, радостно пробегавшая мимо, наступила мне на ногу, и из того, что другая девушка облила меня вином, когда смотрела на свои наручные часы. Больше всего меня расстроило даже не мокрое платье, а то, как эта вторая девушка неодобрительно цыкнула на меня, как будто это я была во всем виновата. У меня стало складываться впечатление, что я действительно была сама во всем виновата и что мне вообще не следовало там стоять.

Мне казалось, что я провела целое тысячелетие, чувствуя себя то излишне бросающейся в глаза, то абсолютно невидимой.

Наконец в просвет между толпами людей я заметила Шарлотту, и сердце мое радостно забилось. Я широко улыбнулась ей и крикнула, что сейчас к ней подойду. Но она еле заметно, но тем не менее очень решительно качнула головой. Она как раз разговаривала с молодым человеком.

Мне оставалось только стоять и по-идиотски ухмыляться. К счастью, спустя вечность или две я придумала, чем можно было занять себя. Я ведь могла положить пиво в холодильник! Наличие цели и смысла в моей жизни привело меня в восторг. Я тоже могла приносить пользу, пусть небольшую.

Трепеща от чувства собственной полезности, я пробилась сквозь толпы народа в холле и сквозь еще более плотные толпы народа на кухне и поставила четыре банки пива в холодильник. С двумя оставшимися банками в руках я направилась в гостиную, где, судя по звукам, происходило что-то очень интересное. Но я даже не успела выйти из кухни.

Я встретила его.

В последующие месяцы я проигрывала эту сцену так часто, что теперь могу вспомнить весь тот вечер в мельчайших подробностях.

Я выходила из кухни, когда услышала восхищенный мужской голос:

— Остановись, видение из золота! Богиня. Истинная богиня.

Естественно, я продолжала толкаться и пихаться, пробивая себе путь к выходу, так как кроме золотистого платья на мне был надет и мой хорошо пошитый комплекс неполноценности, и поэтому я ни на секунду не поверила, что это меня называют богиней.

— И не просто богиня, — говорил голос, — а моя любимая богиня — богиня «Гиннесса»!

Это замечание насчет «Гиннесса» пробило стену моей скромности, я обернулась и увидела, что возле холодильника стоит молодой человек. В этом, разумеется, не было ничего необычного, ведь это же вечеринка, и дом полон людей, и среди них вполне возможно встретить мужчину, стоящего возле холодильника.

Молодой человек выглядел красавцем: у него были довольно длинные темные волнистые волосы и яркие зеленые (слегка покрасневшие) глаза. Он улыбался мне, как будто мы были знакомы тысячу лет, что меня очень устраивало.

— Привет, — он кивнул мне дружески и одновременно вежливо.

Наши глаза встретились, и у меня возникло престранное ощущение, как будто я тоже знала его уже тысячу лет. Я смотрела на него не отрываясь, хотя знала, что веду себя грубо. Горячая волна смущения окатила меня, и в то же время я была заинтригована: я отлично понимала, что никогда раньше не встречала его, однако мне казалось, что мы знакомы. Что-то в его облике было очень знакомо мне, но что именно, тогда я не могла сообразить.

— Что тебя так задержало? — спросил он жизнерадостно. — Я ждал тебя.

— Меня? — нервно сглотнула я. В голове моей возникла сумятица. «Что происходит? — недоумевала я. — Кто он такой? Что за странное чувство близости, вспыхнувшее между нами?»

— О да, — ответил он. — Я возжелал прекрасную девушку с банкой «Гиннесса» в руках, и вот ты явилась.

— А.

Последовала пауза, на протяжении которой он все так же стоял, прислонившись к стенке холодильника, и, похоже, не находил ничего странного в нашем разговоре.

— И давно ты ждал? — спросила я. Такой же вопрос я задала бы, если бы мне пришлось разговаривать с незнакомцем на автобусной остановке.

— Большую часть последних девятисот лет, — вздохнул он.

— Девятисот лет? — переспросила я, подняв брови. — Но девятьсот лет назад еще не изобрели банки пива «Гиннесс».

— Вот именно! — воскликнул он. — Вот именно! Бог свидетель, как грустно мне было. Мне пришлось дожидаться, пока их изобретут, и это было так скучно! Вот если бы я мечтал о горшочке меда и кувшине эля, нам с тобой не пришлось бы так мучиться.

— И все это время ты провел здесь? — спросила я.

— Почти, — ответил он. — Иногда я стоял вон там, — указал он на пол примерно в футе от себя. — Но по большей части я стоял здесь.

Я улыбнулась — меня совершенно очаровал он сам и его сказки. Он был именно таким юношей, какие мне нравились: не скучный зануда, а изобретательный, забавный и такой милый!

— Я ждал тебя так долго, что теперь не могу поверить, что ты наконец пришла. Ты настоящая? — спросил он. — Или это разыгралось мое воображение, изголодавшееся по «Гиннессу»?

— О, я абсолютно настоящая, — заверила я его. Хотя сама не была в этом так уж уверена. И так же не была уверена в том, что он был настоящим.

— Я хочу, чтобы ты была настоящей, и ты говоришь мне, что ты настоящая, но мне это может только казаться. Все это так сложно — ты понимаешь меня?

— Понимаю, — серьезно подтвердила я. Он меня околдовал.

— Можно мне получить банку «Гиннесса»? — спросил он.

— Ой, не знаю, — испуганно пискнула я, забыв на минуту, что околдована.

— Девятьсот лет, — напомнил он мне мягко.

— Да, я знаю, — кивнула я, — но это пиво Дэниела. Он заплатил за него и хотел угостить меня… Ну ладно. На, держи.

— Может, заплатил за него Доналд, но предназначалось оно мне, — сообщил он мне конфиденциально, и я почему-то поверила ему. — Доналд и сам бы захотел мне его отдать, — продолжал незнакомец, принимая из моих рук банку пива.

— Дэниел, — рассеянно поправила я его и посмотрела в сторону холла. Там я разглядела головы Карен и Дэниела, склоненные друг к другу. Непохоже было, чтобы в данный момент пиво очень волновало Дэниела.

— Может, ты и прав, — согласилась я.

— Есть только одна проблема, — сказал юноша.

— Какая?

— Видишь ли, если ты — лишь мое воображение, тогда, по определению, твое пиво тоже будет воображаемым. А воображаемый «Гиннесс» и вполовину не так хорош, как настоящий.

Он говорил с еле заметным, очень лиричным и приятным акцентом. Мне этот акцент показался очень знакомым, но я никак не могла вспомнить, где я раньше могла его слышать.

Молодой человек открыл банку и вылил ее содержимое себе в горло. Он выпил все единым залпом. Должна признаться, что на меня это произвело впечатление! Немногие люди смогли бы повторить такой трюк. Лично я видела еще только одного человека, способного на это: моего отца.

Я была в восхищении от этого мужчины-ребенка, кем бы он ни был.

— М-м-м, — задумчиво произнес он, глядя на пустую банку. — Трудно сказать. Это пиво похоже на настоящее, но, с другой стороны, я мог и вообразить его себе.

— Вот, — сказала я, протягивая ему вторую банку. — Это настоящее, обещаю.

— Почему-то я доверяю тебе. — И он взял вторую банку и повторил представление.

— Знаешь, — медленно проговорил он, вытирая рот ладонью, — пожалуй, ты была права. А если «Гиннесс» настоящий, то и ты тоже настоящая.

— Мне тоже так кажется, — произнесла я печально. — Хотя зачастую я в этом не очень уверена.

— То есть иногда ты чувствуешь себя невидимой? — спросил он.

Моя душа взлетела куда-то ввысь. Никто, никто никогда не спрашивал меня об этом, а ведь именно так я чувствовала себя большую часть времени. Я стояла как зачарованная. Удивительно: меня кто-то понимал. Совершенно чужой мне человек заглянул в мою душу и разобрался в моей сущности. От восторга, радости и надежды я чуть не теряла сознание.

— Да, — слабо сказала я. — Иногда я чувствую себя невидимой.

— Я тоже, — кивнул он.

— О.

Мы опять замолчали и некоторое время просто смотрели друг на друга, улыбаясь.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил он. — Или можно называть тебя богиней «Гиннесса»? Или сокращенно БоГи. Правда, в последнем случае я смогу по ошибке принять тебя за беговую лошадь и поставить на тебя на ближайших скачках. А ты, скажем прямо, не очень-то похожа на лошадь, хотя ноги у тебя очень красивые… — Здесь он опустился на пол и внимательно рассмотрел мои колени. — Да, очень красивые, — продолжил он, поднимаясь. — И все равно я не думаю, что ты сможешь выиграть скачки «Гранд нэшнл». Хотя вполне возможно, что ты придешь в первой тройке. Полагаю, все равно можно будет поставить на тебя. Посмотрим, посмотрим. Так как тебя зовут?

— Люси.

— Значит, Люси? — задумался он, глядя на меня зелеными-зелеными и слегка красными глазами. — Хорошее имя для хорошей женщины.

Я наконец сообразила, что у него за акцент. Чтобы удостовериться в верности своей догадки, я спросила:

— А ты случайно не… ирландец?

— Конечно, я ирландец, — сказал он с утрированным ирландским акцентом и исполнил небольшой национальный танец.

— Я тоже ирландка, — радостно сообщила я.

— Что-то не похоже, — засомневался он.

— Ирландка, — настаивала я. — По крайней мере оба моих родителя — ирландцы. Наша фамилия — Салливан.

— A-а, точно, это настоящая ирландская фамилия, — признал он. — А меня зовут Гас. Друзья же сокращенно называют меня Огастас.

Очаровательно. И с каждой минутой все очаровательнее и очаровательнее.

— Очень приятно познакомиться, Люси Салливан, — сказал он и пожал мне руку.

— И мне очень приятно познакомиться с тобой, Гас.

— Нет, пожалуйста, называй меня просто Огастас, — запротестовал он, не отпуская мою руку. — Просто Огастас, я настаиваю.

— Если ты не против, то я предпочла бы называть тебя Гас. Выговаривать каждый раз «Огастас» слишком сложно.

— Ну, если ты хочешь соблюсти все формальности, то так и быть, зови меня Гас.

— Спасибо.

— Это свидетельствует о твоем хорошем воспитании.

— Ты так думаешь?

— Да! У тебя прекрасные манеры, ты ведешь себя деликатно и вежливо. Полагаю, ты играешь на пианино?

— Э-э… нет. — Я не понимала, что вызвало такую внезапную смену темы. Мне страшно хотелось сделать ему приятное и сказать, что да, я играю на пианино. Но в то же время я боялась говорить откровенную неправду — вдруг он захочет, чтобы мы прямо здесь и сейчас сыграли дуэтом.

— А на скрипке?

— Э-э, нет.

— А на свистульке?

— Нет.

— В таком случае — на аккордеоне?

— Нет, — сказала я, желая, чтобы он перестал расспрашивать меня о моих отношениях с музыкальными инструментами.

— Судя по твоим запястьям, ты вряд ли играешь на боране[15]. Но больше инструментов не осталось, значит, ты играешь на боране.

— Нет, и на боране я не умею играть.

О чем он вообще говорит?

— Что ж, Люси Салливан, ты меня загнала в тупик. Так скажи же мне, какой твой инструмент?

— Какой инструмент?

— Тот, на котором ты играешь.

— Но я не играю ни на каком инструменте.

— Что? Ну, раз ты не музыкант, то тогда ты, должно быть, поэт.

— Нет, — коротко бросила я и начала думать о возможных путях отступления. Все это было слишком странно, даже для меня, а я очень терпима к странностям.

Но Гас, словно прочитав мои мысли, положил ладонь мне на руку и неожиданно повел себя гораздо нормальнее.

— Извини, Люси Салливан, — смиренно сказал он. — Прости меня. Я напугал тебя, да?

— Немного, — призналась я.

— Прости меня, — повторил он.

— Ничего страшного, — улыбнулась я облегченно. В принципе я не имела ничего против необычных, слегка эксцентричных людей — только если их необычность и эксцентричность не переходила в психические отклонения.

— Дело в том, что сегодня я принял большую дозу наркотика класса «А», — продолжал Гас, — и сейчас немного не в себе.

— Понятно, — выдавила я, не зная, что думать. Значит, он принимает наркотики? Как мне следовало отнестись к этому? Я решила, что в общем и целом я не слишком возражала, главное, чтобы он не вводил героин внутривенно, так как у нас в квартире и так не хватало чайных ложек.

— Какие наркотики ты принимаешь? — закинула я пробный камешек, стараясь, чтобы в моем вопросе не прозвучало осуждения.

— А какие у тебя есть? — засмеялся он. Потом он внезапно посерьезнел: — Я снова пугаю тебя, да?

— Ну-у-у, как тебе сказать…

— Не волнуйся, Люси Салливан. Я только изредка балуюсь мягкими галлюциногенами, ничего большего. И очень маленькими дозами. И очень редко. Почти никогда. Но вот к пинтам я неравнодушен. И вот ими-то я периодически злоупотребляю.

— А, ну это ничего, — успокоилась я. К пьющим мужчинам я относилась нормально.

Однако меня волновая следующий вопрос: если сейчас Гас находился под воздействием наркотика, значило ли это, что обычно он не выдумывал истории и не дурачился, а был таким же скучным, как все? Я отчаянно надеялась, что это не так. Будет невыносимо обидно, если этот великолепный, очаровательный, необычный молодой человек растает вместе с последними следами наркотика в его крови.

— А обычно ты себя так же ведешь? — осторожно спросила я. — В смысле, выдумываешь разные истории, розыгрыши и все такое? Или это из-за наркотиков?

Он посмотрел на меня из-под темных блестящих локонов. Почему мои волосы не блестят так, как у него, думала я. Интересно, каким кондиционером он пользуется.

— Это очень важный вопрос, так ведь, Люси Салливан? — спросил он. — И от ответа на него многое зависит.

— Угу, — пробормотала я.

— Но я должен быть честен с тобой, строго произнес он. — Я не могу просто сказать то, что тебе хочется услышать.

Не знаю, была ли я согласна с этим утверждением. В нашем непредсказуемом и не всегда добром мире услышать то, что тебе хочется, было бы приятной неожиданностью.

— Угу, — вздохнула я.

— Тебе не понравится то, что я тебе сейчас скажу, но поступить так — мой моральный долг.

— Угу, — грустно сказала я.

— У меня нет другого выбора. — Он нежно прикоснулся к моему лицу.

— Я знаю.

— О! — внезапно выкрикнул он и театрально раскинул руки, чем привлек недоуменные взгляды остальных присутствующих в кухне. — Признаюсь же тебе, Люси Салливан: без наркотиков я еще хуже! Вот, я сказал. Ты теперь, наверное, захочешь повернуться и уйти?

— Вообще-то нет.

— Но разве ты не считаешь меня лунатиком и шутом гороховым?

— Считаю.

— Ага, понятно! Тебя привлекают именно лунатики и шуты гороховые, так, Люси Салливан?

Я никогда не задавала себе такого вопроса, но теперь, когда он упомянул об этом…

— Да, — призналась я.

Он взял меня за руку и повел через холл. «Куда он ведет меня?» — гадала я возбужденно. Мы прошли мимо Дэниела, и он вопросительно поднял брови, а потом предостерегающе погрозил мне пальцем. Я проигнорировала его. Посмотрел бы сначала на себя.

— Садись сюда, Люси Салливан. — Гас указал на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж. — Здесь мы сможем спокойно поговорить.

Мне это показалось маловероятным, поскольку на лестнице движение было плотнее, чем в центральном Лондоне в час пик. Я точно не знала, что именно происходило на втором этаже, но полагала, что то же, что и всегда: употребление наркотиков, секс с бойфрендом лучшей подруги на пальто лучшей подруги и тому подобные вещи.

— Я хотел еще раз извиниться за то, что напугал тебя, Люси, просто я решил, что ты — творческий человек, — объяснил Гас, когда я уселась. — Сам я музыкант и очень страстно отношусь к музыке, — продолжал он. — И иногда забываю, что не все разделяют мои пристрастия.

— Ничего страшного, — сказала я, радуясь в душе. Он не только не сумасшедший, он музыкант, а мне всегда нравились музыканты, или писатели, или представители любой другой профессии, которая требует творческих мук и соответствующего поведения. Я ни разу не влюблялась в человека, у которого была нормальная работа, и надеялась, что этого никогда не случится. Для меня не было ничего скучнее, чем мужчина с постоянным доходом, который разумно тратит деньги, который знает, как жить по средствам. Финансовая нестабильность была для меня величайшим афродизиаком. Мое мнение по этому вопросу кардинально расходилось с мнением моей матери, но это потому, что в ней не было романтической жилки, тогда как у меня не только все жилки, но и кости и мышцы были романтическими.

— Значит, ты музыкант? — вернулась я к интересующей меня теме. Может быть, в этом крылось объяснение загадочного ощущения того, что я знала Гаса, — я могла видеть его или его фотографию или слышать о нем.

— Музыкант.

— Известный?

— Что значит известный?

— Знают ли твое имя в широких кругах?

— Люси Салливан, мое имя неизвестно даже в самых узких кругах.

— А-а.

— Похоже, я разочаровал тебя Мы только встретились, и уже в наших отношениях наступил кризис. Нам придется обратиться к семейному психоаналитику, Люси. Ты подожди меня здесь, а я пойду разыщу телефонный справочник.

— Да нет же, — рассмеялась я. — Ты ни капельки не разочаровал меня. Просто мне кажется, что я тебя видела раньше, но не знаю, где именно. И я решила, что если ты известный музыкант, то это все объясняет.

— Ты имеешь в виду, что мы не знаем друг друга? — Гас был явно шокирован.

— Да вроде нет, — удивилась я.

— Не может такого быть, — настаивал он. — Мы знакомы. По крайней мере, были знакомы в прошлой жизни.

— Может, и были, — размышляла я. — Но даже если мы и были знакомы в прошлой жизни, то не факт, что тогда мы нравились друг другу. Мне всегда казалось, что узнавание не означает автоматически взаимной симпатии.

— Ты совершенно права, — сказал Гас и схватил меня за руку. — Я тоже так думаю, но ты первый человек, кто согласился со мной.

— Ты только представь, что в прошлой жизни я была твоим боссом. Ну и что, разве ты обрадовался бы, увидев меня снова?

— Нет! Как это ужасно, а? Ты живешь, умираешь, перемещаешься во времени и пространстве, рождаешься вновь и встречаешься все с теми же мерзкими людьми, что и в прошлой жизни. Помнишь меня по Древнему Египту? Вот и отлично, потому что ты отвратительно построила мою пирамиду, так что отправляйся обратно и все переделай.

— Точно. Или: помнишь меня? Я — тот лев, что съел тебя, когда ты был христианином в Риме. Вспомнил? Хорошо, давай теперь поженимся.

Гас от души рассмеялся:

— Ты замечательная. Знаешь, я сильно подозреваю, что в прошлой жизни мы отлично ладили друг с другом. Должно быть, ты объяснила мне теорему Пифагора, когда у того лопнуло терпение возиться со мной (он был очень вспыльчив, старина Пифагор). А может, ты одолжила мне деньги в Средние века. Или сделала для меня что-то другое, но столь же приятное. А скажи мне, не осталось ли у нас еще «Гиннесса»?

Я послала Гаса за пивом на кухню, а сама осталась сидеть на ступеньке. Я была радостно возбуждена и переполнена счастьем. Какой чудный человек. Как хорошо, что я согласилась пойти на эту вечеринку. У меня сердце замерло, когда я подумала, что могла остаться дома и никогда не встретила бы его. И еще я подумала, что, может, в предсказаниях этой миссис Нолан действительно что-то было. Может, Гас и был тем человеком, которого я ждала всю жизнь.

Кстати об ожидании, куда он запропастился?

Сколько времени нужно для того, чтобы дойти до холодильника и забрать оставшиеся банки пива? Гаса не было уже целую вечность. А что, если, пока я сидела тут на лестнице с дурацкой улыбкой на пол-лица и мечтала, он заболтался с какой-нибудь другой девушкой и напрочь позабыл обо мне?

Я начала беспокоиться.

Сколько еще нужно подождать перед тем, как отправиться на поиски? Какой период ожидания считается приличным? И не рановато ли для наших едва завязавшихся отношений я оказалась брошенной?

Мое мечтательное, счастливое настроение растаяло. Мне следовало бы догадаться, что все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой. Внезапно я осознала, что вокруг меня люди — я совсем забыла о них, пока говорила с Гасом. Не смеются ли они надо мной? Чувствуют ли они мою нервозность? Видели ли они, как Гас поступал так же с тысячей других девушек до меня?

Но нет — вот он возвращается! Правда, несколько потрепанный.

— Люси Салливан, — обратился он ко мне. — Я приношу свои извинения за то, что отсутствовал так долго. Меня вовлекли в отвратительный скандал.

— О боже, — засмеялась я. — Что случилось?

— Когда я подошел к холодильнику, то увидел, что какой-то человек хочет стащить пиво твоего друга Доналда. «Поставь пиво на место», — крикнул я ему. Он отказался и заявил, что это его пиво. «Не твое», — сказал я. Завязалась потасовка, в которой я получил небольшие повреждения, но теперь «Гиннесс» в надежном месте.

— Где? — спросила я удивленно, поскольку в руках у Гаса была только бутылка красного вина.

— Да, Люси, я принес великую жертву, и теперь никто не сможет украсть наш «Гиннесс».

— Что ты сделал?

— Разумеется, я его выпил, Люси. Что еще можно сделать с пивом?

— Э-э…

Я нервно оглянулась и сквозь перила увидела, что к нам приближается Дэниел, мрачный, как туча.

— Люси, — крикнул он, заметив меня. — Какой-то мерзавец стащил… — Тут он замолчал, потому что увидел Гаса. — Ты! — рявкнул он.

Ой-ой-ой. Дэниел и Гас, по-видимому, уже познакомились.

— Дэниел, Гас. Гас, Дэниел, — еле слышно представила я их друг другу.

— Это он, — сказал Гас негодующе. — Этот тот самый тип, который хотел украсть пиво твоего друга.

— Как я сам не догадался, — Дэниел лишь качал головой, не обращая внимания на обвиняющий перст Гаса. — Люси, как ты их находишь, а? Объясни мне, как?

— Уходи, свинья лицемерная. — Я была смущена и возмущена одновременно.

— Ты знаешь этого человека? — спросил меня Гас. — Не думаю, что тебе стоит общаться с подобными людьми. Ты бы видела, как…

— Я ухожу, — заявил Дэниел, — и забираю с собой бутылку вина, которую принесла Карен. — С этими словами он выхватил бутылку из рук Гаса и скрылся в толпе.

— Нет, ты видела? — вскипел Гас. — Он опять за свое!

Я пыталась сдержаться, но не смогла и расхохоталась — все-таки я была не так трезва, как мне казалось.

— Хватит, — сказала я и потянула Гаса за руку. — Сядь и успокойся.

— Так ты хочешь, чтобы я сел и успокоился?

— Да.

— Понятно!

Секунду или две он смотрел на меня сверху вниз, яростно нахмурив брови.

— Ну, раз ты настаиваешь, Люси Салливан.

— Настаиваю.

И он смирно сел рядом со мной.

Почему-то я никак не могла придумать, что сказать. Зажатая между перилами и Гасом, я судорожно перебирала содержимое своего мозга.

— Ну! — изрекла я наконец — слишком бодро, потому что пыталась скрыть внезапную застенчивость. «Что будет дальше?» — гадала я. Скажем ли мы друг другу, что было очень приятно познакомиться, и разойдемся, как в море корабли? Или как? Я предпочитала второй вариант.

Пока же я решила порасспрашивать его — большинству людей нравится говорить о себе.

— Сколько тебе лет?

— Я стар, как холмы, и молод, как луна, Люси Салливан.

— А нельзя ли поточнее?

— Двадцать четыре года.

— А-а.

— Вообще-то, мне девятьсот двадцать четыре года.

— В самом деле?

— А тебе сколько лет, Люси Салливан?

— Двадцать шесть.

— Хм, понятно. Ты понимаешь, что я вполне мог бы быть твоим отцом?

— Если тебе девятьсот двадцать четыре года, то ты мог бы быть и моим дедушкой. Однако ты выглядишь замечательно для столь почтенного возраста.

— Здоровый образ жизни, Люси Салливан, вот чем я это объясняю. Здоровый образ жизни и моя сделка с дьяволом.

— И в чем же заключалась сделка? — Я наслаждалась нашим разговором!

— Я не буду стареть все то время, что жду тебя, при условии, что я никогда не войду в офис и никогда не устроюсь на нормальную работу. Иначе я сразу состарюсь и умру.

— Забавно, — ухмыльнулась я, — потому что каждый день, идя на работу, я чувствую, что старею.

— Ты работаешь в офисе? — ужаснулся Гас. — О, моя бедная маленькая Люси, как это неправильно! Тебе вообще нельзя работать, ты должна проводить дни, лежа на шелковой постели в этом золотом платье, поедая засахаренные фрукты в окружении воздыхателей и слуг.

— С удовольствием так бы и делала, — поведала я ему. — Вот только ты не будешь против, если мы заменим засахаренные фрукты на шоколад?

— Разумеется, нет, — великодушно согласился Гас. — Так и запишем: шоколад. Кстати о шелковой кровати, не сочтешь ли ты меня слишком прямолинейным, если я попрошу твоего разрешения проводить тебя домой?

Несколько встревоженная таким поворотом, я только успела открыть рот, как Гас перебил меня:

— Прости меня, Люси Салливан, — заговорил он с выражением бесконечного отчаяния на лице. — Я сам не могу поверить, что сказал такое. Пожалуйста, прошу тебя, забудь мои слова, забудь, что столь грубое предложение сорвалось с моих губ. Пусть меня поразит молния и разразит гром!

— Не переживай, все в порядке, — ласково улыбнулась я, приободрившись при виде его раскаяния. Раз он так смутился, то, значит, он не всегда напрашивается домой к только что встреченным девушкам.

— Нет, не все в порядке, — продолжал он горестно. — И как я мог ляпнуть такое? И кому — тебе! Я сейчас повернусь и уйду, чтобы ты смогла поскорее изгладить мой образ из своей памяти. Это меньшее, что я обязан сделать. Прощай, Люси Салливан.

— Нет, не уходи, — испугалась я. Не знаю, хотела ли я с ним спать, но чтобы он уходил, я точно не хотела.

— Ты хочешь, чтобы я остался с тобой, Люси Салливан? — спросил он, умоляюще глядя мне в глаза.

— Да!

— Ну, если ты уверена… Тогда подожди минутку, я только найду свое пальто.

— Но…

О господи! Я-то имела в виду, чтобы он остался со мной здесь на некоторое время, а не у меня дома на всю ночь, но, похоже, он решил, что я пригласила его разделить свою шелковую постель и засахаренные фрукты! Огорчать его разъяснением мне ужасно не хотелось.

На этот раз Гас вернулся гораздо быстрее, в руках он держал шарф, джемпер и пальто.

— Я готов, Люси Салливан.

Я нервно кивнула.

— Неразрешенным остался лишь один вопрос.

— Что теперь?

— Боюсь, у меня недостаточно денег на такси. Ладброук-Гроув ведь довольно далеко?

— А сколько у тебя с собой денег?

Он достал из кармана горсть монет.

— Так, сейчас посмотрим… четыре фунта… пять… нет, это песеты. Пять песет, десять центов, «чудесный медальон»[16] и семь, восемь, девять, одиннадцать пенсов!

— Вот это да! — засмеялась я. В конце концов, на что я рассчитывала? Нельзя же мечтать о нищем музыканте, а потом жаловаться на то, что у него нет денег!

— Я рассчитаюсь с тобой, Люси, как только мне улыбнется удача.

Прошло еще много времени, прежде чем мы добрались до Ладброук-Гроув. В такси мы с Гасом держались за руки, но не целовались. Поцелуи нам еще только предстояли, и я волновалась. В приятном смысле этого слова.

Гас приставал к водителю такси с разными глупыми вопросами: какую самую известную личность тому доводилось возить в своем такси и какую самую неизвестную личность, и тому подобное. Через некоторое время таксист резко затормозил где-то в Вулхэме и немногословно уведомил нас, что если Гас не заткнется сию минуту, то дальнейший путь нам придется проделать самостоятельно.

Да, в этот вечер с таксистами мне не везло.

— Все, мой рот на замке, — крикнул Гас, и остаток пути мы шептались, толкались и хихикали, как школьники, обсуждая причины дурного настроения таксиста.

За проезд заплатила я, но Гас настоял, чтобы я взяла его иностранную мелочь.

— Но она мне не нужна, — сказала я.

— Все равно возьми, Люси. У меня тоже есть гордость, — добавил он не без иронии.

— Ну ладно, — согласилась я, чтобы не огорчать его. — Но твой «чудесный медальон» пусть остается у тебя, у меня у самой таких сотни, хотя все равно спасибо.

— Наверняка тебе твоя мама их надарила.

— Конечно.

— Да, ирландские матери — просто неиссякаемый источник «чудесных медальонов». У них всегда припасен один на всякий случай. А ты не находишь, что твоя мать всегда заставляет тебя есть?

— В каком смысле? — спросила я, открывая дверь подъезда.

Гас заговорил, имитируя женский голос:

— Не выпьешь чашечку чая? Разумеется, выпьешь. Налей ей кружку побольше, пусть согреется. — Он топал за мной по лестнице и кричал мне в спину: — Съешь кусочек хлеба, на, вот, возьми всю буханку. Съешь мешок картошки, съешь обед из восьми блюд, что же ты, тебе нужно поправляться. Непонятно, в чем душа держится. Я знаю, что ты только что пообедал, но от второго обеда вреда не будет.

Против воли я рассмеялась. Хотя завтра соседи обязательно будут жаловаться на то, что в два часа ночи их разбудил пьяный ирландец, настаивающий, чтобы они немедленно съели говяжью ногу.

— Бери же, ешь, — кричал он. — Хочешь, я даже пожарю ее для тебя?

— Тише, — просила я, хихикая.

— Ой, прости, — сценическим шепотом извинился он. — Ну так как?

— Что как?

— Ты съешь целую свинью?

— Нет!

— Но ведь тогда нам придется выбросить ее! А мы зарезали ее специально для тебя.

— Прекрати!

— Ну, по крайней мере глотни святой воды и возьми «чудесный медальон».

— Хорошо, хорошо, только успокойся.

Мы вошли в квартиру, и я предложила чаю, но Гасу чая не хотелось.

— Я так устал, Люси, — вздохнул он. — Давай ляжем спать.

Ох! Я догадывалась, что это значило.

Надо было позаботиться о столь многих вещах, и не в последнюю очередь — о контрацепции, поскольку Гас не производил впечатление человека, которого занимают подобные мелочи. Может, в трезвом состоянии он был более ответственным гражданином, хотя на это я не стала бы слишком рассчитывать. А в данный момент роль благоразумной стороны ложилась целиком на мои плечи. Не то чтобы я возражала — я всегда предпочитала безрассудных мужчин здравомыслящим.

— Что скажешь, Люси? — улыбнулся Гас.

— Конечно! — Я пыталась вести себя непринужденно и уверенно, как женщина, у которой все под контролем. Потом я подумала, что слишком легко согласилась и что Гас решит, что мне не терпится переспать с ним.

— Э, пойдем, — сказала я, надеясь, что прозвучало это достаточно равнодушно.

Я понимала, что веду себя не очень разумно. Я пригласила в дом незнакомого человека, более того — незнакомого мужчину. И если в результате меня изнасилуют, ограбят и убьют, то винить мне придется одну себя. Утешало то, что, судя по поведению Гаса, убийство и насилие не входили в его планы. Он вприпрыжку бегал по спальне, открывал все ящики, читал мои счета и восхищался теми или иными предметами обстановки.

— Настоящий камин! — восклицал он. — Люси Салливан, ты понимаешь, что это значит?

— А что это значит?

— Это значит, что мы должны подвинуть сюда два стула, усесться перед мерцающим огнем и начать рассказывать друг другу истории из жизни.

— Видишь ли, мы обычно не разжигаем камин, потому что трубу нужно…

Но он уже не слушал меня, увлекшись моим гардеробом.

— Ага! Пальто! — Он вытащил мое старое длинное пальто из вельвета с капюшоном и надел его на себя. — Ну, как я тебе? — спросил он из-под капюшона.

— Красавец, — засмеялась я. — Тебе очень идет.

В этом пальто он был похож на эльфа — на очень сексуального эльфа.

— Ты смеешься надо мной, Люси Салливан.

— Нет, ни капельки.

И это было правдой, потому что я действительно находила его очень красивым. Меня восхищал его энтузиазм, то, как его все интересовало, то, как он умел находить в обычных вещах необычные стороны. Не знаю, как еще можно назвать то, что я чувствовала, — я была очарована.

А еще я испытывала огромное облегчение оттого, что он играл в переодевания, а не тащил меня в постель. Он мне нравился — очень нравился, но вот так сразу прыгать с ним в постель я не хотела. Я, однако, помнила, что сама разрешила ему прийти сюда, а в таких случаях этикет требовал, чтобы я разрешила ему и переспать со мной.

Теоретически я понимала, что у меня было полное право не спать с тем, с кем не хочется. Более того, я имела право сначала захотеть, а в процессе передумать и отказаться. Но в реальной жизни я стеснялась сказать «нет».

Кроме того, я чувствовала, что в каком-то смысле мы с Гасом созданы друг для друга. То есть мне казалось, что мой отказ будет не только непростительной грубостью, но и вызовом самой судьбе, за что боги, несомненно, разгневаются на меня.

Итак, выбора у меня не было. Я должна буду заняться с ним сексом. И нечего переживать, ведь все так просто и понятно.

И тем не менее я переживала. Гас бродил по комнате, рассматривал вещи, перелистывал книги и тараторил без умолку, а я сидела на краю кровати и снимала сережки. Сережки и другие украшения я носила специально для того, чтобы в подобных предпостельных ситуациях я могла их снять. Таким образом я создавала видимость, что активно раздеваюсь и готова на все, тогда как на самом деле противная сторона оказывалась обнаженной гораздо раньше меня, а я получала дополнительное время на раздумья.

Этому трюку с украшениями я научилась в то лето, когда мне было пятнадцать. Я, Энн Гарретт и Фиона Харт увлеклись тогда игрой в покер на раздевание с мальчишками с нашей улицы. У Энн и у Фионы уже была большая грудь, и в связи с этим они обожали выставлять себя напоказ. У меня же груди практически не было, и я предпочла бы умереть, чем сидеть за сараями теплым летним вечером в майке и трусах рядом с Дереком Уитли, Гордоном Уитли, Джо Ньюи, Полом Стэйплтоном. С другой стороны, мне отчаянно хотелось быть в компании, чувствовать, что у меня есть друзья.

И эту проблему я разрешила, надевая на себя как можно больше колец, цепочек и брошек. Уши у меня тогда еще не были проколоты, поэтому приходилось носить клипсы, от которых у меня распухали и невыносимо болели мочки ушей. Но я готова была терпеть и большие муки (правда, признаюсь, всегда с радостью встречала первые два проигрыша). Еще я стащила у мамы кольцо с камеей, которое она хранила завернутым в салфетку в коробке под шкафом и надевала только на день рождения и годовщину свадьбы. Кольцо было слишком велико мне, и я все время боялась потерять его. Вдобавок ко всему я отыскала в старых игрушках три пластмассовых браслета, выигранных на каком-то детском празднике. В результате этих предосторожностей мне ни разу не пришлось снять из одежды ничего, кроме носков и сандалий. Для пущей надежности я надевала три пары носков.

Удивительно, что ни Энн, ни Фиона не носили никаких украшений. И еще казалось, что они совершенно не понимали сути игры: они скидывали тузов и королей, как будто те вышли из моды, и в два счета оказывались раздетыми до трусов и лифчиков. Они хихикали, говорили, как им неловко, втягивали животы, расправляли плечи и выпячивали грудь. А я сидела одетая с аккуратной кучкой бижутерии возле меня на траве.

И самым странным было то, что я, почти никогда ни во что не выигрывавшая, в покере на раздевание не знала поражений. Что, впрочем, не производило на остальных игроков ни малейшего впечатления. И только спустя несколько лет до меня дошло, что они вовсе не были горькими неудачниками.

Я была очень наивным подростком.

Итак, я продолжала снимать сережки, а Гас продолжал знакомиться с моей спальней.

— Ты не против, если я прилягу ненадолго, Люси?

— Нет, не против.

— Можно, я сниму ботинки?

— Э-э… конечно, пожалуйста. — Я ожидала, что он снимет не только ботинки. Но раз так, то, может, я легко отделаюсь.

Гас прилег на кровать.

— Как хорошо, — проговорил он и взял меня за руку.

И мне тоже стало хорошо.

— Знаешь, Люси Салли…

— Что?

Он ничего не ответил.

— Что? — повторила я, обернулась к нему и увидела, что он заснул. Прямо в рубашке и джинсах. Он выглядел таким милым — с темными пушистыми ресницами, бросавшими тень на щеки, с едва заметной щетиной, с полуулыбкой на губах.

Я смотрела на него и думала: «Вот то, что мне нужно. Он — тот, кого я искала».

Преисполненная заботливости и нежности, я укрыла Гаса одеялом и убрала с его лба прядь волос. Наверное, не очень хорошо, что он заснул в одежде, но тут уж я ничего поделать не могла: раздевать его я не собиралась. Никто не мог заподозрить меня в том, что я копаюсь в чужом нижнем белье и украдкой прицениваюсь к тому, что мне пока не показывали.

Затем — надо признать, несколько разочарованная — я тоже стала готовиться ко сну. Во-первых, я надела пижаму. Я была почти уверена в том, что Гас не из тех, кого особенно волнует сексуальное неглиже (которого у меня, кстати, и не было). Во-вторых, я почистила зубы. Разумеется, я почистила зубы. Я их так почистила, что стерла десны до крови. Из многочисленных журнальных статей и собственного опыта я твердо знала, что когда намереваешься разделить свою постель с незнакомым тебе человеком, то самым важным делом является чистка зубов. Печально, конечно, осознавать, что мужчину, которому ты понравилась настолько, что он согласился провести с тобой ночь, может навсегда отвратить твое несвежее дыхание на следующее утро. Но такова жизнь, к сожалению, и с этим ничего нельзя поделать. Ну и в-третьих, я обновила макияж. Другими словами, я не только не стала смывать косметику, а наложила на лицо еще несколько слоев туши, крема, пудры и помады. Утром, когда Гас проснется и увидит меня, я должна выглядеть привлекательной. Я рассчитывала, что дополнительный макияж компенсирует его трезвость. Наконец я улеглась рядом с Гасом.

Я лежала, глядя в темноту и думая о том, что произошло этим вечером. И как бы вы ни назвали чувства, владевшие мною, — возбуждение, предвкушение, разочарование или облегчение, — они не давали мне заснуть.

Немного погодя я услышала, как открылась входная дверь и в дом вошли Карен, Шарлотта и какой-то мужчина, судя по голосу. Зазвенела посуда, зашумел чайник, на кухне тихо разговаривали и приглушенно смеялись. В целом шума было гораздо меньше, чем в прошлую ночь, — ни громкой музыки, ни падающей мебели, ни пронзительных воплей.

Полежав без сна еще лет сто или двести, я решила встать и посмотреть, что происходит. Я чувствовала себя несколько не у дел. Конечно, это было мое нормальное состояние, но тем не менее я осторожно вылезла из-под одеяла, не желая потревожить Гаса, на цыпочках прошла через спальню и, закрывая за собой дверь, спиной вышла в коридор. И наткнулась на что-то большое и темное.

Я подпрыгнула до потолка и вскрикнула:

— Ой!

— Люси, — сказал мужской голос. Нечто большое и темное положило мне руки на плечи.

— Дэниел! — прошипела я, поворачиваясь к нему. — Что ты тут делаешь? Ты меня до смерти напугал, идиот!

Вместо того чтобы извиниться, Дэниел расхохотался.

— Привет, Люси, — еле выговорил он сквозь смех. — Как всегда, ты очень рада встрече со мной. Но… ха-ха-ха… я думал, что ты на полпути к Москве.

— Что ты делал в темноте под моей дверью? — потребовала я разъяснений.

Дэниел прислонился к стене, все еще смеясь.

— Выглядишь ты — отпад! — сказал он, утирая выступившие на глазах слезы. — Видела бы ты себя, ха-ха-ха!

Меня трясло от злости, я не находила в ситуации ничего забавного и поэтому ткнула Дэниела кулаком.

— Ай, больно! — сказал он и снова зашелся в приступе смеха. — Ты… ха-ха-ха… опасный человек.

Я собралась снова его стукнуть, но тут из кухни вышла Карен, и все немедленно разъяснилось. Многозначительно подмигнув мне, она сказала:

— Это я пригласила Дэниела. Тебе беспокоиться не о чем.

Если бы я была в шляпе, то я бы сняла ее сейчас перед Карен. Я была впечатлена скоростью, с которой она шла к своей цели под названием «Дэниел».

— Я уже собирался уходить, — объяснил Дэниел. — Но если ты не спишь, то я посижу у вас еще.

Мы прошествовали в гостиную, где на диване лежала совершенно счастливая Шарлотта. Комната носила следы недавнего чаепития.

— Люси, — воскликнула Шарлотта. — Как хорошо, что ты не спишь! Иди сюда, садись рядышком. — Она приподнялась и похлопала по дивану рукой. Я устроилась у нее под боком, скромно подтянув под себя босые ноги. Я помнила, что лак на ногтях ног облупился, а на правой пятке еще не прошла мозоль, и не хотела, чтобы Дэниел заметил этот непорядок в моей внешности. Достаточно и того, что он застал меня в голубой пижаме.

— Чаю не осталось? — спросила я.

— Сколько угодно, — ответила Шарлотта.

— Я принесу тебе, — предложил Дэниел, скрылся в кухне и через секунду вернулся с чашкой чая, долил туда молока, добавил две ложки сахара, все размешал и подал чашку мне.

— Спасибо, порою даже от тебя бывает польза.

Он стоял рядом с диваном, склонившись надо мной.

— Ох, да сними же наконец пальто! — буркнула я в большом раздражении. — Ты похож на сотрудника похоронного бюро. И сядь. Ты загораживаешь мне свет.

— Извини.

Дэниел сел на ближайшее ко мне кресло, и немедленно Карен уселась на пол у него в ногах и положила голову на ручку его кресла. Глаза у нее блестели, и вся она выглядела такой романтичной и мечтательной. Честно говоря, я была потрясена.

Она себя никогда так не вела. Обычно она разыгрывала из себя недоступную королеву. Она вила из мужчин веревки и превращала их в ходячие комплексы неполноценности. Другими словами, обычно она была жесткой дамой, а сейчас вдруг превратилась в мягкую, милую и красивую девочку.

Ну что ж, посмотрим.

— Я встретила парня, — объявила Шарлотта.

— И я тоже, — довольно подхватила я.

Карен тоже встретила парня, но говорить об этом прямо сейчас было не очень удобно.

— А мы знаем, — ухмыльнулась Шарлотта. — Карен подслушивала у тебя под дверью, пытаясь понять, занимаетесь вы с ним этим или нет.

— Ах ты, болтливая корова… — вскинулась Карен.

— Ш-ш-ш, — сказала я. — Не ссорьтесь. Шарлотта, расскажи лучше о своем парне.

— Нет, сначала ты расскажи о своем, — возразила Шарлотта.

— Нет, сначала ты.

— Нет, ты.

Карен сидела с видом скучающего разумного человека. Но она делала это только из-за Дэниела, чтобы он не подумал, что и она такая же глупая сплетница, как мы с Шарлоттой. Мы не обижались на нее за это — мы и сами так поступали, когда с нами был парень, по которому мы в данный момент сходили с ума. Все это было лишь уловкой. Как только Карен убедится, что Дэниел сел на крючок, она снова станет самой собой.

— Пожалуйста, Люси, начни ты, — покончил с нашим препирательством Дэниел.

Карен, по-видимому, немного удивилась, но быстро сориентировалась и сказала:

— Да, Люси, хватит разыгрывать из себя девочку-ромашку.

— Ладно, — с восторгом согласилась я.

— Отлично! — Шарлотта подтянула к себе колени и приготовилась слушать.

— С чего начать? — спросила я, ухмыляясь от уха до уха.

— Нет, вы только посмотрите на нее, — сухо проговорила Карен. — Она похожа на кошку, которая дорвалась до сметаны.

— Как его зовут? — спросила Шарлотта.

— Гас.

— Гас! — сморщилась Карен. — Ну и имечко. Горилла Гас. Гас-гусенок.

— Какой он? — спросила Шарлотта, игнорируя недовольное фырканье Карен.

— Он такой красивый, — начала я, но вдруг заметила, что Дэниел смотрит на меня как-то странно — озадаченно и печально. — Чего ты уставился на меня? — спросила я с негодованием.

— И совсем не на тебя! — Но это выкрикнул не Дэниел, а Карен.

— Спасибо, Карен, — вежливо обратился к ней Дэниел, — но мне кажется, что я и сам смогу связать пару слов.

Карен пожала плечами и своенравно повела белокурой головой. Если бы не легкий румянец, проступивший на ее щеках, никто и не догадался бы, что она смутилась. Как я завидовала ее самоуверенности и апломбу!

Дэниел же повернулся ко мне:

— Так о чем же мы говорили? Ах да, о том, что я уставился на тебя.

Я засмеялась:

— Да, уставился. Ты смотрел на меня, как будто знаешь обо мне что-то такое, чего не знает никто, даже я сама.

— Люси, — сказал он со всей серьезностью, — ни за что в жизни я не признаюсь в том, что знаю что-то, чего не знаешь ты. Мне еще не хочется умирать.

— Вот и хорошо, — улыбнулась я. — А теперь можно мне рассказать о моем новом молодом человеке?

— Да! — Шарлотта изнемогала от любопытства. — Начинай уже!

— Ну-у-у, — протянула я, — ему двадцать четыре года, он ирландец и он — супер! С чувством юмора и не такой, как все. То есть он не похож ни на одного…

— Правда? — переспросил Дэниел с удивлением в голосе. — А как же тот парень, Энтони, кажется, с которым ты встречалась?

— Гас ни капли не похож на Энтони.

— Но…

— Энтони был психом.

— Но…

— А Гас — не псих, — твердо заключила я.

— Ну, тогда что ты скажешь о том другом пьяном ирландце из твоих бывших? — продолжал Дэниел.

— Каком? — спросила я, начиная понемногу выходить из себя.

— Забыл, как его зовут. Мэтью? Малькольм?

— Малачи, — пришла ему на помощь Карен. Предательница.

— Точно. Малачи.

— У них с Гасом ничего общего! — воскликнула я. — Малачи всегда был пьян.

Дэниел ничего не сказал. Он лишь красноречиво поднял брови.

— Ладно! — взорвалась я. — Прошу прощения за твой «Гиннесс»! Но я возмещу твои расходы, не волнуйся. И вообще, с каких пор ты стал таким вредным и жадным?

— Я не…

— Почему ты так ведешь себя?

— Но…

— Разве ты не рад за меня?

— Да, но…

— Знаешь что, если тебе нечего мне сказать, то лучше помолчи!

— Извини.

В его голосе было столько раскаяния, что мне стало стыдно. Я дотянулась до него и погладила его по колену — примирительно. Я была ирландкой и, значит, не умела справляться с жарой и сильными чувствами.

— И ты меня извини, — пробормотала я.

— Может, ты все-таки выйдешь замуж, — предположила Шарлотта. — Этот Гас может оказаться тем человеком, которого тебе нагадала миссис Нолан.

— Может, — тихо кивнула я. Мне было неловко признаться в том, что я и сама на это надеялась.

— Знаешь, — виновато сказала Шарлотта, — сначала я думала, что твоим женихом будет Дэниел.

Я прыснула:

— Он! Да я к нему даже прикасаться не желаю — неизвестно, где он был.

Дэниел обиделся, а Карен разъярилась.

Я попыталась обратить все в шутку и дружески подмигнула Дэниелу:

— Шутка. Ты ведь понимаешь, о чем я? Зато моя мама была бы в восторге: она считает тебя идеальным зятем.

— Знаю, — вздохнул Дэниел. — Но ты права, я тебе не подхожу — слишком обыкновенный на твой вкус.

— В каком смысле?

— Ну, у меня есть работа, и я не прихожу на встречу с тобой пьяным, и я плачу за тебя, если мы идем куда-нибудь выпить или поесть, и я не испытываю творческих мук непризнанного художника.

— Заткнись, противный! — засмеялась я. — Тебя послушать, так можно решить, что все мои ухажеры — нахлебники, пьяницы и бездельники. А это не так.

— Тогда прошу прощения.

— Ладно.

— И все равно, — сказал он, — не думаю, что Конни очень обрадуется, когда познакомится с Гасом.

— Она с ним не познакомится, — отрезала я.

— Как это не познакомится? Ты ведь собираешься выйти за него замуж!

— Дэниел, прошу тебя, хватит! — взмолилась я. — Предполагалось, что все вы порадуетесь за меня!

— Ох, я нечаянно, Люси.

Я внимательно присмотрелась к Дэниелу. Он не выглядел очень виноватым. Но не успела я сделать ему соответствующий выговор, как он обратился к Шарлотте:

— Теперь ты должна рассказать нам о своем парне.

Шарлотта была только рада. Оказалось, что парня зовут Саймон, что он высокий, светловолосый, симпатичный, двадцати девяти лет, работает в рекламном бизнесе, водит шикарную машину, а на вечеринке не оставлял Шарлотту ни на секунду и обещал позвонить и пригласить ее на следующий день пообедать.

— И я знаю, что он позвонит, — закончила свой рассказ сияющая Шарлотта. — Почему-то я уверена, что у нас с ним все получится.

— Здорово! — искренне порадовалась я за нее и подвела итог дня. — Значит, сегодня вечер был удачен для каждой из нас.

После чего я вернулась в свою спальню и улеглась в кровать рядом с Гасом.

Гас по-прежнему сладко спал и по-прежнему выглядел ангельски. Но слова Дэниела огорчили меня — действительно, моей матери Гас не понравится. А точнее, она его возненавидит. Очарование вечера несколько потускнело. Удивительно, как мама может испортить все то хорошее, что у меня есть, — даже сама того не зная и на расстоянии.

Сколько себя помню, она всегда обладала этой способностью. Когда я была маленькой и папа приходил домой веселый, потому что он только что получил работу, или выиграл на скачках, или по другой причине, она всегда умудрялась испортить праздничное настроение. Папа заходил в кухню, сияя улыбкой, с пакетиком сладостей для нас и бутылкой в коричневой бумаге под мышкой. А мама, вместо того чтобы улыбнуться и спросить: «Что случилось, Джеймси? Что будем отмечать?», хмурилась и говорила что-то вроде: «О, Джеймси, ты же обещал, что это было в последний раз» или «О, Джеймси, опять ты за свое».

И хотя мне было всего шесть, восемь или десять лет, я чувствовала себя ужасно. Меня возмущала ее неблагодарность. Мне отчаянно хотелось показать папе, что я знаю, насколько отвратительно ведет себя мама, что я на его стороне. И не только потому, что сладости были редкими гостями в нашем доме. Я всем сердцем соглашалась с папой, когда он говорил: «Люси, твоя мать — унылая зануда».

Итак, когда папа садился за стол и наливал себе стакан бренди, я усаживалась рядом с ним, чтобы составить ему компанию, чтобы проявить солидарность, чтобы поддержать его радостный настрой — раз больше некому было это сделать.

Было здорово наблюдать за ним. Он пил, соблюдая некий порядок, в определенном ритме, и я находила в этом что-то успокаивающее.

Мама выражала свое неодобрение, стуча тарелками, звеня ложками, подметая пол и моя посуду. Время от времени папа пытался вовлечь ее в наше веселье. «Съешь конфетку, Конни», — говорил он.

По сложившемуся обычаю через некоторое время он доставал проигрыватель и пластинки со старыми ирландскими песнями. Он ставил их снова и снова, то молча слушал, то пел сам, а в перерывах кричал маме: «Ешь чертовы конфеты!»

Спустя еще некоторое время он обычно начинал плакать, но все равно продолжал петь хриплым то ли от слез, то ли от бренди голосом.

Я знала, что его сердце разрывается оттого, что прошли те старые добрые времена, о которых пелось в этих песнях, и мне становилось так его жалко, что я тоже начинала рыдать. А мама лишь ворчала: «Господи! Он ведь ни слова не понимает, о чем поет».

Я никогда не могла понять, чем она была так недовольна.

А папа говорил ей, несколько неотчетливо: «Это состояние души, моя дорогая, состояние души». Эта фраза мне была не очень понятна, но когда он добавлял: «Но тебе откуда об этом знать, ведь у тебя нет души!», я понимала, что он имел в виду. Мы с ним переглядывались и заговорщически подмигивали друг другу.

Так и проходили эти вечера: несъеденные конфеты, ритмичное подливание бренди, стук и звон посуды, пение и слезы. Когда бутылка пустела, моя мать говорила: «Ну все, сейчас начнется. Приготовьтесь к представлению». Папа поднимался со стула и направлялся к выходу из кухни. Иногда он не мог ровно идти. Точнее, почти никогда.

— Я возвращаюсь в Ирландию, — скучным голосом говорила мама.

— Я возвращаюсь в Ирландию! — выкрикивал папа, проглатывая отдельные звуки.

— Если я потороплюсь, то успею на почтовое судно, — говорила мама, все так же скучно.

— Если я потороплюсь, то успею на почтовое судно, — в свою очередь кричал папа. Порою у него начинали косить глаза, как будто он пытался разглядеть свой нос.

— Дурак я был, что приехал сюда, — вполголоса подсказывала мама.

— Какой же я был идиот, что приехал сюда, — кричал папа.

— Ого, значит, на этот раз «идиот»? — довольно равнодушно замечала мама. — Мне больше нравилось «дурак», но немного разнообразия не помешает.

Бедный папа стоял в дверях, покачиваясь, ссутулившись, похожий на быка, и смотрел на маму, но видел, скорее всего, не ее, а кончик своего носа.

— Пойду соберу вещи, — продолжала суфлировать мама.

— Пойду соберу вещи, — говорил и папа.

Сколько бы ни разыгрывалась эта сцена, я каждый раз верила, что он действительно уезжает.

— Папа, пожалуйста, останься, — цеплялась я за его рукав.

— Я не собираюсь жить в одном доме с этой старой мымрой, которая даже не желает съесть конфету, что я для нее купил, — был его обычный ответ.

— Мама, съешь конфету, — молила я, одновременно пытаясь не выпустить папу из кухни.

— Не стой у меня на пути, Люси, или я са зебя… я за беся… тьфу ты, провались! — И с этими словами папа вываливался в коридор.

Потом раздавался грохот падающей мебели, и мама бормотала про себя:

— Если этот пьянчуга разбил мой…

— Мама, останови его, — билась в истерике я.

— Да никуда он не денется, дальше ворот не дойдет, — с горечью говорила мать. — Как ни жаль.

Я никогда не верила ей, но она была права. Только раз папа, сжимая пакет с четырьмя кусками хлеба и полупустой бутылкой, прошел по дороге аж до дома, где жили О’Ханлаойны. Там он остановился и стал кричать что-то насчет нечестности Симуса О’Ханлаойна, о том, что тот вынужден был уехать из Ирландии, чтобы избежать тюремного заключения, и тому подобные вещи.

Маме и Крису пришлось пойти за папой. Он сразу успокоился. Мама вела его за руку по улице под взглядами всех наших соседей, которые стояли у калиток, сложив на груди руки и молча наблюдая за спектаклем. Уже подходя к дому, мама обернулась и крикнула им всем:

— Можно расходиться! Представление окончено!

Я очень удивилась, когда заметила, что она плачет. И решила, что ей стыдно. Стыдно за то, как она обращалась с папой, за то, что портила ему настроение, за то, что не ела принесенное им угощение, за то, что не мешала ему уйти. Я считала, что ей было чего стыдиться.

Когда я проснулась, то обнаружила, что Гас склонился надо мной и с тревогой вглядывается в мое лицо.

— Люси Салливан? — спросил он.

— Да, это я, — сонно ответила я.

— О, слава богу!

— А что случилось?

— Я испугался, что ты мне только приснилась.

— Приятно слышать.

— Обычно я просыпаюсь со страхом, что прошлый вечер мне не приснился, — уныло поделился со мной Гас. — Кстати, Люси, спасибо тебе за то, что ты позволила мне провести у тебя ночь. Ты просто ангел.

Я села. В последних словах было что-то прощальное. Он собирался уходить?

Но нет, рубашки на нем не было, значит, по крайней мере, еще немного он побудет со мной. Я снова нырнула под одеяло, и он лег рядом. Мы были разделены одеялом, но все равно ощущение было восхитительным.

— Итак, Люси, скажи мне, сколько дней я здесь провел?

— Еще ни одного целого дня.

— Всего-то? — Гас был, по-видимому, разочарован. — Должно быть, я старею. Но ничего, я постараюсь исправить это упущение.

Меня это вполне устраивало. «Оставайся сколько захочешь», — думала я.

— А теперь можно воспользоваться твоей ванной, Люси?

— Это дальше по коридору, ты увидишь.

— Но, наверное, мне стоит прикрыть свой срам.

Я немедленно привстала — чтобы получше разглядеть его срам, пока его не прикрыли, — и увидела, что Гас когда-то успел раздеться и сейчас на нем только трусы-боксеры. Тело у него было изумительное! Чудесная гладкая кожа, сильные руки, тонкая талия и плоский живот. Рассмотреть ноги я не сумела, потому что Гас практически лежал на мне, но я подозревала, что и они были выше всех похвал.

— Ты можешь надеть мой банный халат, он висит на двери.

— А что, если я встречу твоих соседок? — спросил он в притворном ужасе.

— Ну и что? — хихикнула я.

— Я застесняюсь. И они… ну, ты знаешь, будут думать обо мне разное… — Он печально повесил голову, изображая скромную невинность.

— Что «разное»? — смеялась я.

— Они подумают, что раз я провел ночь здесь, то… И моя репутация будет погублена. — Его голос и акцент ласкали мой слух, я готова была слушать его вечность.

— Иди, не бойся. Если кто-то будет покушаться на твою честь, я защищу тебя.

— Отличный халат, — сказал Гас, примеряя мой махровый халат. Не забыл он накинуть и капюшон. — Ты что, состоишь в ку-клукс-клане? А под кроватью прячешь горящие кресты?

— Нет!

— Ну, если ты решишь присоединиться к ним, тебе не придется покупать их форму. Просто надень этот халат.

Я откинулась на подушки, улыбаясь и чувствуя себя счастливой как никогда.

— Ладно, — сказал он. — Я пошел.

Гас открыл дверь моей спальни, но тут же захлопнул ее.

— В чем дело?

— Этот человек! — прошептал Гас.

— Какой человек?

— Тот, высокий, который украл пиво твоего друга и мою бутылку вина. Он стоит прямо за твоей дверью!

Значит, Дэниел остался на ночь — как забавно.

— Да нет же, Гас, послушай, — прошептала я в ответ.

— Как это — нет, Люси, когда он действительно стоит там, — настаивал Гас. — Или у меня видения?

— Это не видение.

— Тогда нам надо немедленно выгнать его! А то у вас и сломанного стула скоро не останется, поверь мне, Люси. Я уже встречал таких типов. Настоящие профессионалы…

— Нет, Гас, послушай меня, — сказала я, стараясь быть серьезной. — Он не станет красть мебель — он мой друг.

— Правда? Ты в самом деле дружишь с ним? Ну, это, конечно, не мое дело, и я знаю, что мы с тобой только что познакомились, и у меня нет никакого права делать тебе замечания, но — ведь он же уголовник! Я бы никогда не ожидал от тебя такого, и… что здесь смешного? Тебе расхочется смеяться, когда твой диван окажется на блошином рынке, а ты сама будешь спать на полу. Мне не кажется, что этот человек так уж забавен…

— Пожалуйста, заткнись и послушай меня, Гас, — еле сумела я выговорить между приступами смеха. — Дэниел — он и есть тот высокий человек за дверью. Он не воровал ничье пиво.

— Но я видел, как он…

— Это было его пиво.

— Нет, это было пиво Доналда.

— Но он и есть Доналд, и зовут его Дэниел.

Наступила пауза, во время которой Гас переваривал услышанное.

— О боже, — простонал он наконец, бросился на кровать и закрыл лицо руками. — О боже, о боже, о боже.

— Все нормально, — нежно сказала я.

— О боже, о боже, о боже. — Гас немного раздвинул пальцы и посмотрел на меня в образовавшуюся щелку. — О боже.

— Да нет же, все нормально.

— Нет.

— Да.

— Нет, не нормально. Я обвинил его в воровстве его собственного пива, а потом сам все выпил. И еще хотел отобрать вино его подружки…

— Она не его подружка… — возразила я зачем-то. — Хотя кто знает, может, уже…

— Это та жуткая блондинка?

— Э-э, да. — Карен действительно можно так описать.

— Поверь мне, — настаивал Гас. — Она — его подружка, это точно, по крайней мере, она так считает.

— Наверное, ты прав, — допустила я.

«Как интересно, — думала я. — Значит, Гас восприимчив и разбирается в людях? Значит, вся эта легкомысленность и дурашливость — всего лишь игра? Или он одновременно восприимчив и легкомыслен? Как такое может быть? И откуда у него берутся силы на все это?»

— Обычно я не веду себя так безответственно, Люси, честное слово, — горячо убеждал меня Гас. — Это все из-за наркотиков. Я так думаю.

— Понятно. — Я почти огорчилась этому заявлению.

— Мне нужно извиниться перед ним, — сказал Гас и спрыгнул с кровати.

— Нет, не надо, — возразила я. — Вернись. Еще слишком рано для извинений. Поговоришь с ним чуть попозже.

Гас крадучись приблизился к двери, приложил к ней ухо, потом решился выглянуть в коридор.

— Ушел, — сообщил он с облегчением в голосе. — Можно спокойно идти в ванную. — И он исчез.

Пока его не было, я лежала в кровати и, довольная, подводила итоги. Нужно признать, что меня порадовало смущение Гаса, когда он осознал, что вчера вел себя не очень красиво по отношению к Дэниелу и его пиву. Это доказывало, что он порядочный человек. И к тому же умный — он удивительно быстро раскусил Карен. И утром он выглядел еще симпатичней, чем вчера вечером, — наверное, потому что глаза уже не были такими красными.

Я пыталась предугадать, что произойдет по возвращении Гаса из ванной. Существовал вариант, что он оденется и уйдет, намеренно забыв сказать, что позвонит. Но что-то мне подсказывало, что этого не случится. Во всяком случае, я надеялась, что этого не случится.

Я проснулась сегодня без того отвратительного чувства, которым сопровождалось не одно воскресное утро, — когда рядом с собой я обнаруживала совершенно чужих мне людей. Гас даже сам разбудил меня. А ведь он мог потихоньку выскользнуть из кровати, молча одеться и покинуть квартиру с трусами в кармане пальто, забыв наручные часы на моей тумбочке.

Более того, с Гасом я чувствовала себя свободно и легко. И не нервничала. Почти.

Гас вернулся из ванной обернутый в розовое полотенце, с мокрыми блестящими волосами, чистый и благоухающий.

Подозрительно ароматно благоухающий, успела заметить я, но отвлеклась на дальнейшие наблюдения.

Насчет его ног я была абсолютна права. Роста он был не самого высокого, но все в нем было очень мужское. По моему телу пробежала дрожь. Мне хотелось… э-э… узнать его поближе.

— Ты видишь перед собой мужчину, которого выскребли, отчистили, намыли, увлажнили, натерли и чего только с ним не сделали! — Гас ухмылялся с довольным видом. — Люси, помнишь те дремучие годы, когда в ванной мы только мылись? Да, прошли эти времена. Теперь нам надо идти в ноту с прогрессом и следить за всеми новшествами в гигиене и парфюмерии.

— Угу, — согласно улыбнулась я. Он был таким забавным!

— Наверное, во всем Лондоне не найдется человека чище, чем я.

— Пожалуй.

— У тебя отличная ванная, Люси. Ты можешь гордиться тем, как там все устроено.

— Что? А, ну да… — Честно говоря, устройство нашей ванной не часто занимало мои мысли.

— Кстати, Люси, я надеюсь, ты не будешь возражать, что я воспользовался кое-какими вещами Элизабет.

— Какой Элизабет?

— Люси, подумай сама, откуда я знаю? Это ведь ты тут живешь, а не я. Разве это не твоя соседка?

— Нет, здесь живу я, а еще Карен и Шарлотта.

— Значит, она приходит к вам мыться, потому что вся ванная комната заставлена ее вещами.

— О чем ты говоришь?

— Сейчас, я вспомню ее фамилию. Кажется, начинается на «Г». Арден! Точно, там все бутылочки и баночки подписаны «Элизабет Арден». Я еще подумал, какое звучное имя — отлично подошло бы писательнице романов.

Мне оставалось только рассмеяться. Гас помылся очень дорогими средствами «Элизабет Арден», которые принадлежали Карен. Мы с Шарлоттой боялись даже прикоснуться к ним.

На самом деле Карен тоже не пользовалась ими — она выставила их в качестве декорации, чтобы произвести впечатление на нужных людей (например, на Дэниела, хотя он, будучи мужчиной, на такие вещи вообще не обращал внимания). И вообще, до сегодняшнего утра я подозревала, что в этих баночках была лишь крашеная вода.

Боюсь, кому-то не сносить головы.

— Ох, не может быть, — испугался Гас. — Я опять попал впросак — опять натворил что-нибудь? Этими лосьонами и гелями нельзя было пользоваться, да?

— Не беспокойся, — махнула я рукой. Переживать сейчас не было никакого смысла: сделанного уже не воротишь, а если Карен устроит скандал… нет, когда Карен устроит скандал, тогда я предложу ей возместить ущерб.

— Но, Гас, прошу тебя, больше не трогай ничего, что принадлежит Карен, договорились?

— А при чем тут Карен? А, понял, Элизабет передала свои вещи Карен, так? Бедная Карен, ей приходится пользоваться чужими кремами и шампунями! В этом смысле мы с ней похожи: все мои школьные учебники — даже тетрадки — были подписаны не моим именем, потому что у меня множество старших братьев… Короче, в следующий раз я буду мыться твоим мылом.

— Отлично, — улыбнулась я этому указанию на то, что может быть следующий раз.

— Люси, — сказал Гас. Он подошел, сел на кровать рядом со мной и взял меня за руку. Его ладонь была большой и теплой, моя рука полностью утонула в ней.

Мне нравились крупные мужчины, рядом с которыми я выглядела маленькой. Пару раз я встречалась с очень худыми парнями. Ничто так не деморализует девушку, чем нахождение в одной кровати с мужчиной, чьи попа и бедра меньшего размера, чем у нее самой.

— Пожалуйста, прости меня. Я правда не хотел делать ничего дурного, — искренне произнес Гас, гладя меня по спине. Я буквально дрожала от восторга и почти не понимала, что он говорит.

— Ты мне очень нравишься, — продолжал он, запинаясь. — Мы только-только познакомились, а я уже наделал кучу оплошностей.

Мое сердце растаяло. Я и так не сердилась на него, но после его маленькой речи я стала испытывать к нему нежность… нет, нежную любовь.

— А насчет этих гелей в ванной, может, мне стоит поговорить с Элизабет и все ей объяснить?..

— Карен! — поправила я его. — Карен, а не Элизабет… — Я замолчала, заметив в его глазах насмешливый огонек.

— Я шучу, Люси, — мягко объяснил он. — Я отлично знаю, что ее зовут Карен и что никакой Элизабет здесь нет.

— А-а, — смутилась я.

— Ты, наверное, считаешь меня полоумным, — усмехнулся он. — Но с твоей стороны очень мило пытаться научить меня уму-разуму.

— Я просто подумала… понимаешь… — неуклюже оправдывалась я.

— Все в порядке, — остановил меня Гас.

Мы посмотрели друг на друга с улыбкой: теперь это будет нашей маленькой шуткой для двоих. У нас уже были общие секреты, общие шутки, общие воспоминания!

— А теперь, Люси, мы пойдем гулять.

Он уже не раз смешил меня за последние двенадцать часов, но так сильно — первый раз.

— Что здесь смешного, Люси?

— Я? Гулять? В воскресенье?

— Ну да.

— Нет.

— Почему?

— Потому что на улице собачий холод.

— А мы оденемся потеплее. И пойдем быстрым шагом.

— Гас, с октября по апрель я не выхожу из дома по воскресеньям. Только вечером до карри-бара.

— Значит, пора нарушить этот обычай. А что это за карри-бар?

— Это индийский ресторан за углом.

— И вы ходите туда каждое воскресенье?

— Да, каждое воскресенье, и каждый раз заказываем одно и то же.

— Хорошо, мы зайдем туда попозже, но сейчас мы отправляемся в Холланд-парк. Это совсем рядом.

— Да?

— Да! Ты давно тут живешь, Люси?

— Пару лет, — промямлила я, стараясь, чтобы слово «лет» прозвучало похоже на «недель».

— И за все это время ты ни разу не сходила в парк? Как не стыдно, Люси!

— Я не очень-то люблю пешеходные прогулки, Гас.

— А я люблю.

— Ну хотя бы телевизор там будет?

— Будет.

— Правда?

— Нет. Но ты не волнуйся, я развлеку тебя.

— Ладно.

Несмотря на свое нытье, я была очень довольна. Более того, я была на седьмом небе от счастья. Он хотел провести со мной целый день.

— А можно мне надеть этот свитер? — спросил меня Гас, перебирая вещи в моем шкафу. Результатом его поисков был отвратительный синий джемпер, который связала мне моя мать.

— Можно. Хочешь, вообще забирай его себе. Я его ненавижу.

Я не носила этот свитер именно потому, что это она связала его. И вообще в нем я была похожа на стокилограммовую черепаху.

— О, спасибо, Люси Салливан!

Я пошла принять душ и, когда вернулась, обнаружила, что моя комната пуста. Гас куда-то ушел, и я слегка запаниковала. Я боялась, что он вообще ушел, но еще больше меня пугала мысль, что он бродит по квартире. Гас обладал редким даром создавать проблемы, где бы он ни появился. Конечно, недавно он извинился за все недоразумения, но все равно я не думала, что его можно оставлять без присмотра в чужом доме.

У меня перед глазами возникла картинка: Гас лежит на кровати между Дэниелом и Карен и беспечно болтает, а они с недовольным видом дожидаются, когда снова смогут вернуться к сексуальным утехам.

Но ничего такого не произошло. Гас сидел на кухне между Дэниелом и Карен. Они все вместе пили чай и читали разложенные на столе газеты. К моему невыразимому облегчению я увидела, что они отлично поладили и непринужденно переговаривались, как и положено цивилизованным людям, вкушающим воскресный завтрак. Этому не помешало ни похищенное пиво, ни туалетные принадлежности «Элизабет Арден».

— Люси, — улыбнулся при виде меня Гас. — Проходи, садись, позавтракай с нами.

Меня, сказать по правде, несколько возмутило (ну не то чтобы возмутило, скорее, вывело из равновесия) то, что все эти люди, которые познакомились друг с другом только благодаря мне, так хорошо обходились без меня.

— Я объяснил Карен, что нечаянно взял ее вещи, — сообщил мне Гас, весь — сама невинность. — И она простила меня.

— Разумеется, — Карен улыбнулась Гасу, улыбнулась Дэниелу и улыбнулась мне.

Вот так так! Не думаю, что она так же улыбалась бы, если бы к ее драгоценным бутылочкам притронулись я или Шарлотта!

Очевидно, Гас понравился Карен.

Или же Дэниел оказался на высоте минувшей ночью. Ну, об этом мне еще расскажут со всеми подробностями. Карен не упустит ни малейшей детали. Надо только дождаться, когда уйдут мужчины.

Было холодно, но сухо, ясно и безветренно.

— У тебя есть перчатки, Люси?

— Есть.

— Дай-ка их мне.

— Что?

«Эгоистичная скотина!»

— Да не волнуйся, я не для себя! — засмеялся Гас. — Смотри, одну мы наденем тебе на правую руку, вторую — мне на левую, а твоей левой рукой и моей правой мы будем держаться за руки. Поняла?

— Поняла.

Замечательно он придумал! И заодно решился вопрос с тем, брать мне его за руку или нет: вчера вечером с этим у меня не было проблем, но в трезвом свете холодного дня я сомневалась, хватит ли мне на это смелости.

И так, рука об руку, с румяными от морозца щеками, мы зашагали вперед. Вскоре мы уселись на скамейку и, по-прежнему держась за руки, стали наблюдать за резвящимися белками.

Гас был так великолепен, его темные волосы так блестели, на щеках его была такая сексуальная щетина (очевидно, он не нашел эпилятор Карен) и его глаза были такими зелеными, что я не могла отвести от него взгляд, хотя знала, что так вести себя так неприлично.

— Как хорошо, — вздохнула я. — Ты молодец, что вытащил меня из дома.

— Я рад, что ты считаешь меня молодцом, малышка Люси Салливан. Большинство людей считают меня шалопаем.

— Почему? — спросила я.

— Понятия не имею! — Он очень правдоподобно изобразил простодушное удивление. — И вообще, те, кто считает меня шалопаем, просто еще не видели мою семью.

Ого! На горизонте замаячило неприятное откровение. Я собралась с духом и ринулась навстречу опасности.

— А… какая у тебя семья?

Он искоса глянул на меня:

— Неприятно говорить такое про свою родню, но они — сумасшедшие чистой воды.

Я попыталась скрыть тревогу, охватившую меня при этих словах, но он все равно заметил и расхохотался:

— Бедняжка Люси! Ты бы видела сейчас свое несчастное личико!

Я попыталась храбро улыбнуться.

— Не беспокойся, Люси, я тебя разыгрываю. Они не психи… — Тут я облегченно вздохнула. — … в буквальном смысле этого слова, — закончил фразу Гас. — Но они очень, очень эмоциональные люди. Да, пожалуй, такое описание лучше всего соответствует истине.

— А что это значит? — Что ж, может, имеет смысл узнать все сразу и немедленно.

— Не знаю, стоит ли мне рассказывать тебе обо всем, Люси. Вдруг ты решишь, что я законченный безумец? Вдруг ты с воплями бросишься бежать от меня, когда услышишь, из какой семьи я родом?

— Не говори глупостей, — заверила его я. Но у самой внутри все сжалось. Господи, пожалуйста, пусть его семья не окажется слишком ужасной. Он мне так нравится!

— Ты точно хочешь узнать о моих родственниках, Люси?

— Точно. Что в них может быть такого уж страшного? У тебя есть родители?

— О да. Полный комплект.

— И ты уже говорил, что у тебя много братьев…

— Пятеро.

— Да, это много.

— Да нет, не очень. В тех местах, откуда я родом, почти неприлично иметь братьев меньше, чем пальцев на руках.

— Они старше тебя или моложе?

— Старше. Они все старше меня.

— Значит, ты — младшенький.

— Ага, но, как ни странно, из всех братьев только я один не живу дома.

— Пятеро взрослых парней в родительском доме? Да, в таком случае проблем не избежать.

— Ты даже не догадываешься, сколько у них этих проблем. Но выбора у братьев нет, они все работают на семейной ферме и в пабе.

— У вас есть паб?

— Угу.

— У вас, наверное, куча денег.

— Ничего подобного.

— Как? Я всегда думала, что владельцы пабов чуть ли не собственные деньги печатают.

— Только не мы. Это все мои братья. Любят выпить, понимаешь?

— A-а, они пропивают всю прибыль?

— Да нет же, они пьют не прибыль, а алкоголь.

— О, Гас!

— Да, а запасов у нас нет, потому что их они тоже все выпили, и мы задолжали всем пивоварням Ирландии, и они больше не соглашаются работать с нами.

— Но ведь у вас есть клиенты? Можно зарабатывать на них.

— Есть, но их очень мало. Мы живем в весьма отдаленном районе. Наши единственные клиенты — это мои братья и па. Ну и, разумеется, констебли. Но они приходят только после закрытия, ищут, кого бы арестовать. И они никогда не расплачиваются полностью. Да что там, они вообще почти никогда не платят. А если мы будем возмущаться, то они просто закроют наш паб за нарушение закона.

— Ты шутишь.

— Нет.

Я судорожно пыталась придумать какой-нибудь прибыльный ход для паба семьи Гаса. Караоке по вечерам? Конкурсы по субботам? Час скидок? Закуски в обеденное время? Всем, что пришло мне в голову, я тут же поделилась с Гасом.

— Нет, Люси. — Он покачал головой с довольным и одновременно печальным видом. — Они никудышные организаторы. Что-нибудь всегда идет наперекосяк, потому что они вечно пьют и ссорятся.

— Ты серьезно?

— Абсолютно! По вечерам в нашем доме практически всегда разыгрываются настоящие драмы. Когда я приезжаю к ним, то обычно застаю братьев на кухне, причем не один, так другой, а то и несколько обязательно будут в крови или с разбитым носом. Они сначала ругаются друг с другом и дерутся, а потом плачут и говорят, что любят друг друга по-братски. Ненавижу.

— А из-за чего они ругаются? — спросила я, увлеченная разворачивающейся в моем воображении картиной.

— Да из-за всего. Они не капризны. Косой взгляд, повышение голоса — что угодно!

— Правда?

— Правда. Я ездил домой на Рождество, и в первый же вечер моего визита мы все как следует нагрузились. И сначала было довольно весело, а потом все пошло как обычно. Где-то в полночь Пи-Джей решил, что Поди не так на него посмотрел, и поэтому Пи-Джей ударил Поди, потом Майки крикнул, чтобы Пи-Джей оставил Поди в покое, потом Джон Джо ударил Майки за то, что тот кричал на Пи-Джея, потом Пи-Джей ударил Джона Джо за то, что тот ударил Майки, а Стиви начал плакать, расстроенный тем, что брат пошел на брата. И тогда Пи-Джей тоже заплакал, потому что ему стало стыдно, что он огорчил Стиви, потом Стиви ударил Пи-Джея за то, что тот начал драку, тогда Поди ударил Стиви за то, что Стиви ударил Пи-Джея, а Поди хотел это сделать сам. И в конце концов пришел па и попытался ударить их всех. — Гас остановился, чтобы перевести дыхание. — В общем, это было ужасно. Все дело в скуке, я уверен. Скука вкупе с алкоголем. Несколько лет назад, когда нам провели кабельное телевидение, стало поспокойнее. Но потом па перестал платить по счетам, кабельное телевидение отключили, и стычки возобновились с новой силой.

Меня этот рассказ просто заворожил. Я бы слушала целую вечность, как Гас чудным голосом повествует о своей сказочно неблагополучной семье.

— А как ты вписываешься в эту картину? Кого ты бьешь?

— Никого. И в картину не вписываюсь, по крайней мере стараюсь не вписаться изо всех сил.

— Как смешно ты обо всем этом рассказываешь, — воскликнула я. — Я как будто посмотрела спектакль.

— Вот как? — Гас был шокирован и даже возмущен. — Наверное, я не умею рассказывать. Потому что ничего смешного здесь нет.

Мне тут же стало стыдно.

— Прости меня, Гас, — пробормотала я. — Я ненадолго забыла, что мы говорим о твоей жизни. Просто ты такой замечательный рассказчик… Но я понимаю, как тяжело тебе с этим жить…

— Да, Люси, очень тяжело, — продолжал негодовать Гас. — У меня вся душа в шрамах. Между прочим, иногда из-за семейных неурядиц я делал ужасные вещи.

— Какие?

— Я уходил в холмы на целый день, беседовал с кроликами и писал стихи.

— Но разве это так ужасно — беседовать с кроликами и писать стихи? — Лично мне это показалось очень романтичным и очень ирландским занятием.

— Если бы ты почитала мои стихи, то поняла бы, что в этом ужасного.

Я засмеялась, но не очень громко, чтобы не обидеть нечаянно Гаса.

— К тому же кролики совершенно никудышные собеседники, — добавил Гас. — У них только два предмета разговора — морковь и секс.

— Ха-ха!

— Итак, как только я выбрался оттуда, то немедленно забросил поэзию и творческие муки подальше.

— Не вижу ничего плохого в творческих муках, — возразила я, поскольку мне был очень симпатичен образ Гаса-поэта.

— А я вижу, Люси. Это скучное и малопочтенное времяпрепровождение.

— Да? А мне нравятся творческие, мятущиеся личности…

— Нет, Люси, ты должна пересмотреть эту точку зрения, — твердо сказал Гас. — Я настаиваю.

— А какие твои родители? — спросила я, меняя тему.

— Хуже всех — мой отец. В нетрезвом состоянии он превращается в чудовище. А в нетрезвом состоянии он находится почти постоянно.

— А твоя мать?

— А она ничего не делает. То есть она много чего делает — готовит, стирает и все такое, но она не делает ничего, чтобы братья и отец нормально себя вели. Думаю, она боится. Зато она много молится. И плачет — это наше фамильное свойство, мы очень плаксивый народ.

— А сестры у тебя есть?

— Две, но они давно не живут с родителями. Элинор вышла замуж в девятнадцать лет за мужчину, который годился ей в дедушки. За Фрэнсиса Кэссиди из Леттеркенни. — Гаса явно развеселило это воспоминание. — Он только один раз приходил к нам на ферму — чтобы попросить руки Элинор. Наверное, зря я тебе об этом рассказываю, потому что ты сочтешь нас настоящими дикарями, но мы всей толпой прогнали его. Мы даже пытались спустить собак на бедного старика Фрэнсиса, но они отказались кусать его: боялись заразиться чем-нибудь, по-моему.

Гас пристально посмотрел мне в глаза:

— Мне должно быть стыдно, да, Люси?

— Нет, — чистосердечно сказала я, — ты очень смешно рассказываешь.

— Я знаю, это было не очень гостеприимно с нашей стороны, Люси, но у нас совсем не было развлечений, а Фрэнсис Кэссиди — гораздо хуже любого из нас, поверь мне. И еще у него, должно быть, дурной глаз, потому что после его визита куры не неслись четыре дня, а у коров не было молока.

— А что случилось со второй твоей сестрой?

— Эйлин? Она исчезла. Никто из местных парней не взял ее замуж — наверняка всех распугал Фрэнсис Кэссиди. Мы заметили, что ее нет, только когда не получили завтрак — тогда как раз был сенокос, и мы рано вставали, а Эйлин должна была готовить нам еду.

— И куда она уехала?

— Не знаю. Скорее всего, в Дублин.

— И что, никто не искал ее? — спросила я негодующе. — Неужели никто не волновался о том, где она и что с ней?

— Еще как волновались. Завтрак-то с тех пришлось готовить самим.

— Как так можно? — окончательно расстроилась я. История Эйлин произвела на меня куда большее впечатление, чем Фрэнсис и собаки. — Это ужасно, просто ужасно.

— Люси, — сказал Гас, сжав мою ладонь. — Я не волновался о том, что мне придется самому готовить завтрак. Я хотел отправиться на ее поиски, но па сказал, что убьет меня.

— Тогда ладно, — немного успокоилась я.

— Я скучал по ней, она была славной девушкой, мы даже иногда разговаривали. Но я был рад, что она смогла уехать из дома.

— Почему?

— Она была слишком умной, чтобы работать в деревне, а па в то время стал поговаривать о том, что отдаст ее в жены одному из двух древних стариков, живших на соседней ферме. Понятное дело, па хотел заполучить их землю.

— Какое варварство! — ужаснулась я.

— Некоторые люди называют это экономической необходимостью, — сказал Гас. — Но я не из их числа, — торопливо добавил он, когда я сурово на него взглянула.

— Ну и что же стало с бедной Эйлин? — спросила я, чувствуя, что мое сердце разрывается от жалости. — Ты хоть раз получал от нее весточку?

— Я думаю, что она в Дублине, но она ни разу не написала, так что точно ничего сказать не могу.

— Как это печально, — вздохнула я.

Потом мне пришла в голову одна мысль, и я внимательно посмотрела на Гаса.

— А ты случайно не выдумал всю эту историю, а? Это не одна из твоих выдумок вроде соседки Элизабет?

— Что ты, — запротестовал он. — Конечно, нет. Честное слово, Люси. Я никогда не шучу над серьезными вещами. Хотя я предпочел бы, чтобы история о моей семье была всего лишь сказкой. Наверное, тебе, городской интеллигентной девушке, моя родня показалась сборищем странных людей.

Странно, но мне так не казалось.

— Видишь ли, мы жили очень изолированно, — объяснил Гас. — Ферма стоит в уединенном месте, мы редко видели других людей, и мне не с кем было сравнить своих родственников. И довольно долго я считал, что все наши драки, ссоры, вопли и слезы — нормальное явление и что все люди так живут. Знаешь, когда я уехал из дома, то для меня было большим облегчением узнать, что на самом деле мои подозрения имели под собой основания: мои родители и братья действительно сумасшедшие, как я и думал. Такова история моего происхождения, Люси.

— Что ж большое спасибо за твой рассказ.

— Тебя не испугало услышанное?

— Нет.

— Не может быть! Или твоя семья тоже сумасшедшая?

— Да нет, они довольно обыкновенные люди.

— Тогда почему ты так терпима к моим родственничкам?

— Потому что ты — это ты, а не они.

— Боюсь, все не так просто, Люси Салливан.

— Почему же? Все именно так просто, Гас… а как дальше?

— Гас Лэйван.

— Приятно познакомиться, Гас Лэйван, — сказала я, пожимая его руку.

Люси Лэйван, тут же прикинула я. Люси Лэйван? Да, звучит совсем неплохо. А может, оставить и мою фамилию? Люси Салливан Лэйван. И тоже очень благозвучно.

— И мне очень приятно, Люси Салливан, — торжественно сказал Гас. — Хотя, кажется, я это уже говорил?

— Да, вчера вечером.

— Сегодня я с удовольствием повторил это, Люси. Пойдем выпьем пива?

— Э-э… ладно, пойдем, раз тебе хочется. Ты уже достаточно погулял?

— Я погулял достаточно для того, чтобы захотеть пить, это я погулял достаточно.

— Хорошо.

— Ты не знаешь, сколько сейчас времени?

— Не-а.

— У тебя нет часов?

— Нет.

— И у меня тоже нет. Это знак.

— Знак чего? — спросила я с довольной улыбкой. Того, что мы с Гасом — родственные души? Того, что мы с ним идеально подходим друг к другу?

— Того, что мы всегда и везде будем опаздывать.

— О. Хм… Гас, что ты делаешь?

Гас улегся на скамейку и уставился в небо, покусывая задумчиво губы и бормоча что-то вроде «Сто восемьдесят градусов… Нью-Йорк на семь часов позже… нет, кажется, это Чикаго…»

— Я смотрю в небо, Люси.

— Зачем?

— Чтобы узнать время, разумеется.

Пауза.

— Есть какие-нибудь выводы?

— Да. Думаю, да. — Он покрутил головой. — Думаю, кое-какие выводы есть. — Снова пауза. — Люси, я практически уверен… конечно, человеку свойственно ошибаться, не забывай, Люси. Так вот, я готов заявить, что сейчас день. Уверен на восемьдесят семь процентов. Нет, на восемьдесят четыре.

— Я согласна с твоим заключением.

— Мне было бы интересно узнать твои соображения по этому поводу, Люси.

— По-моему, сейчас около двух часов.

— О боже. — Он подскочил со скамейки и схватил меня за руку. — Уже так поздно? Пошли же скорее, Люси. Придется поднапрячься.

— О чем ты? — хихикнула я, еле поспевая за ним.

— Бары закрываются через час, Люси, уже через час. Страшно произносить эти слова. Ты только подумай: в три часа дня бары закроются и откроются только в семь! Ведь так?

— Так, — проговорила я на бегу, — если только с утра не изменили правила продажи спиртных напитков.

— А что, их могли поменять? — резко остановился Гас.

— Нет.

— Ну так бежим. У нас остался один час.

Мы остановились у первого же попавшегося нам паба. Снаружи он выглядел не очень убого. У меня было такое чувство, что Гас затащил бы меня внутрь, даже если бы в заведении рушились стены и проваливалась крыша, так что я решила, что мне повезло.

У входа в паб Гас положил мне руку на плечо.

— Люси, мне неловко говорить, но боюсь, тебе придется взять на себя финансирование нашей миссии. Но во вторник я получу пособие и сразу расплачусь с тобой.

— О… о… ладно.

Сердце мое упало, но я успела подхватить его прежде, чем оно шлепнулось на асфальт. В конце концов, Гас же не был виноват в том, что мы познакомились как раз тогда, когда он был на мели?

— Что ты будешь пить? — спросила я его.

— Пинту пива.

— Какого?

— «Гиннесса», конечно, что за вопрос….

— Ах да, конечно.

— … и маленькую, — закончил он фразу.

— Маленькую чего?

— Виски, безо льда.

— Хм… хорошо.

— Но пусть она будет большой, — подумав, сказал Гас.

— Извини?

— Пусть будет большая маленькая.

— Что?

— Большое виски. Двойная порция.

— A-а. Угу.

— Надеюсь, ты не против, Люси, но лично я не вижу смысла делать что-либо наполовину, — извиняющимся тоном произнес Гас.

— Понятно, — кивнула я.

— И закажи себе, что хочешь, — добавил он.

— Хм… спасибо.

Если бы я была Карен, то свое «хм… спасибо» я произнесла бы с сарказмом. Но так как я была всего лишь я, то прозвучало это просто «хм… спасибо».

— Я вижу свободный столик, Люси. Я постерегу его, пока ты заказываешь выпивку.

Я подошла к барной стойке и взгрустнула. Но только на секундочку. Потом я заставила себя перестать грустить. Это же глупо. Он вернет мне деньги во вторник.

— И немного чипсов, — донесся до меня голос Гаса.

— С каким вкусом?

— Соль и уксус…

— Хорошо.

— … и говядина с горчицей.

— Как скажешь.

— Добрая женщина.

Себе я купила скромную диетическую кока-колу.

Гас прикончил свою пинту пива и большую маленькую виски еще до того, как я успела приступить к своему напитку А точнее, еще до того, как я уселась за стол.

— Давай еще по одной, — предложил Гас.

— Ну давай.

— Ты сиди, — любезно сказал он, — просто дай мне деньги, и я все сделаю сам.

— А… хорошо. — С этими словами я снова достала из кармана кошелек и выудила оттуда пятерку.

— Пять фунтов? — спросил Гас с сомнением. — Ты уверена, что этого будет достаточно?

— Да, — твердо ответила я.

— А разве ты ничего не будешь?

— Буду!

Пока его не было, я допила колу. Я решила, что если он не вернет мне сдачу… если мне придется попросить его вернуть мне сдачу, то я… то я… то я не знаю, что сделаю.

— Вот твоя сдача, Люси.

Я оторвала глаза от своего пустого стакана. Гас с тревогой во взгляде смотрел на меня и протягивал мне мелочь.

— Спасибо, — улыбнулась я, сгребла с его ладони все тринадцать пенсов или сколько их там было и почувствовала себя гораздо лучше.

В конце концов, тут важен принцип, а не только сами деньги.

— Люси, — серьезно начал Гас. — Спасибо тебе за выпивку и за все… ты очень добра ко мне. Во вторник у меня будут деньги, и я в тот же день рассчитаюсь с тобой. Обещаю. Э-э… спасибо.

— Пожалуйста. — Я почувствовала себя еще лучше. Он вовремя исправил ситуацию. Наверное, догадался, что я стала расстраиваться.

В этом он был мастером — я имею в виду, в исправлении ситуаций. Уже несколько раз он останавливался в самый последний момент, спасая себя (и меня) от неодобрения.

В целом я была не против потратить на него деньги — или на кого-нибудь другого, если уж на то пошло, — особенно, если речь шла о столь важном для него деле, как выпивка в обеденное время. Но я была против того, чтобы меня считали за дурочку, которую легко раскрутить на несколько фунтов.

Гас выпил еще несколько порций пива и виски, за которые я с удовольствием заплатила («Во вторник я полностью рассчитаюсь с тобой, Люси»). Не прошло и часа, а наш столик был весь уставлен пустыми стаканами и кружками. В три часа бармен предупредил нас, что паб закрывается.

— Мы молодцы! Люси, посмотри-ка, сколько можно успеть даже за короткое время, если правильно подойти к делу. Главное — настрой. — Гас взмахнул полупустой кружкой пива, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Нужно просто как следует постараться. Однако я несколько разочарован в тебе, Люси. — Он ласково прикоснулся пальцем к моей щеке. — Мне очень жаль, что приходится говорить тебе это. Но две диетические колы и один джин с тоником? Точно ли ты ирландка?

— Точно, — подтвердила я.

— Ну, тогда в следующий раз я ожидаю от тебя более активного участия. Не могу же я все время пить за двоих.

— Гас, — засмеялась я. — У меня для тебя плохие новости.

— Что за новости?

— Вообще-то я мало пью. И я никогда не пью днем… обычно, — быстро добавила я, когда он красноречиво посмотрел на мой стакан из-под джина с тоником.

— Правда? Но я думал… Разве ты не сказала, что… Но ты ведь не возражаешь, что другие люди много пьют, а, Люси? — спросил он с надеждой в голосе и во взгляде.

— Нисколько не возражаю, — заверила я его.

— Уф, тогда все в порядке. — Он вздохнул с облегчением. — А то я уже испугался. А скажи, они и в самом деле закрываются?

— Ну да.

— Может, я схожу и уточню? — предложил он с озорным огоньком в глазах.

— Гас! Паб закрывается!

— Но бармен никуда не ушел. Наверняка они еще обслуживают.

— Он моет стаканы.

— Я только проверю.

— Гас!

Но он уже подскочил со стула и приблизился к стойке. Там у него с барменом завязался оживленный разговор на повышенных тонах и с активной жестикуляцией В конце концов к моему ужасу Гас шлепнул ладонью по деревянному прилавку, резко развернулся и подошел ко мне.

— Закрыто, — пробормотал он подавленно. Не поднимая на меня глаз, он допил свое пиво.

Я всей кожей ощущала, что собирающиеся к выходу посетители с интересом смотрят на нас. Мне было неловко, но в то же время смешно.

— Не знаю, что это с барменом. Какой-то он вспыльчивый, — бубнил Гас. — Вспыльчивый и недружелюбный. Совсем необязательно было говорить мне все это. И что случилось с правилом «Клиент всегда прав»?

Я засмеялась, и Гас обиженно уставился на меня:

— И ты, Люси?

Я продолжала смеяться. Ничего не могла с собой поделать — судя по всему, это были последствия джина.

— Мы сюда больше никогда не придем, Люси. Никогда! Я в паб хожу не для того, чтобы меня оскорбляли, о нет, Люси. Совсем не для того! — Симпатичное, подвижное лицо Гаса грозно хмурилось. — Существует множество других мест, куда я могу пойти, когда захочу, чтобы меня оскорбили, — добавил он менее задиристо.

— Что он тебе сказал? — спросила я, тщетно сдерживая смех.

— Люси, я никогда не повторю этого и уж точно не в твоем присутствии, — важно заявил он. — Я никогда не испачкаю свой рот и не загрязню благоуханный воздух вокруг твоих нежных ушек теми словами, что произнес этот сукин сын, этот… этот… ничтожный ублюдок, этот подлый бюрократ!

— Хорошо, хорошо, не говори, — старалась быть серьезной я.

— Я отношусь к тебе с большим уважением, Люси.

— Я ценю это.

— Ты — леди, Люси. А в присутствии леди я придерживаюсь определенных правил.

— Спасибо, Гас.

— А теперь, — сказал он, вставая, — нам здесь больше делать нечего.

— И что мы будем делать дальше? — спросила я.

— Ну, сегодня воскресенье, мы уже выпили немного, на улице холодно, знакомству нашему еще нет и одного дня, следовательно, нам просто положено вернуться к тебе домой, устроиться поуютнее на диване и посмотреть чернобелый фильм. Гас многозначительно улыбнулся и обнял меня за талию. Потом он притянул меня к себе, и у меня закружилась голова от… должно быть, от желания. Было очень приятно чувствовать, как он обнимает меня. При относительно невысоком росте Гас был сильным и мужественным.

— Прекрасный план.

Меня охватило возбуждение. Правда, дома могло не оказаться черно-белого фильма. И гостиную, где стоял телевизор, могли оккупировать Дэниел с Карен — например, заняться сексом на полу. Проблему с отсутствием нужного фильма я быстро решила, вспомнив, что всегда можно забежать к Эдриану в прокат. Но вот что делать с Дэниелом и Карен, я понятия не имела. А что, если Эдриан огорчится, увидев меня с парнем? Как я справлюсь с чувством вины? Да, проблемы серьезные, но такова жизнь: в каждой бочке меда есть своя ложка дегтя. Каждый кусочек твоего счастья оплачен чьей-то болью.

В тот вечер, после того как Гас ушел, счастье мое было безгранично. И меня просто распирало от желания с кем-нибудь поговорить о Гасе: подробнейшим образом рассказать, во что я была одета, как мы впервые встретились, что он мне сказал, как он выглядел и все такое.

Но мои обычные наперсники были заняты своими делами: Карен и Шарлотта еще не вернулись каждая со своего свидания, Дэниел был с Карен, а Мередию и Меган я все еще не простила за пятничную катастрофу. Пришлось позвонить Дэннису. Как ни странно, но он оказался дома.

— Не думала, что застану тебя, — сказал я.

— И поэтому ты позвонила мне?

— Какой ты язвительный сегодня!

— Чего надо?

— Дэннис, — как можно театральнее произнесла я, — я встретила мужчину.

— Рассказывай же! — драматично выдохнул он. Благодаря его нетрадиционной ориентации театральные эффекты удавались ему куда лучше, чем мне.

— Нет, лучше приезжай ко мне, по телефону будет неинтересно.

— Еду.

Я помчалась освежать макияж и причесываться, потому что Дэннис всегда устраивал строгий осмотр моей внешности, отмечал, поправилась я или похудела, комментировал мою прическу и так далее. В этом отношении он был даже хуже, чем моя мать. Хотя, конечно, у него было оправдание: он был голубым и просто не мог вести себя по-другому.

Дэннис прибыл через десять минут. Каждый раз, когда мы виделись, его волосы были пострижены все короче и короче, так что теперь его череп покрывал лишь светлый пушок. Вкупе с длинной тонкой шеей это делало его похожим на утенка.

— Как ты быстро! — сказала я, открывая дверь. — На такси приехал?

— Эти невозможные такси! Эти невозможные таксисты! Как я добирался до тебя… ой, стоп, подружка, сначала ты! Выкладывай свои горячие новости!

Дэннис имел склонность излишне подчеркивать свою сексуальную ориентацию, порою доходя до откровенной вульгарности. Я, как никто другой, знала об этом, но, горя желанием поделиться последними событиями, не стала его одергивать, а решила не обращать на это внимания. И он продолжал, потирая себя пониже спины:

— Боже! Мое колечко горит, как в огне!

Потом я терпеливо позволила Дэннису проинспектировать мою внешность, которая на этот раз его вполне удовлетворила, он лишь дал мне пару рекомендаций. Затем он потребовал чаю и отчитал меня за рисунок на чайных чашках: «Кошки? Люси! Как можно покупать такое!» В квартире у самого Дэнниса было всего три или четыре вещи, но зато они были по-настоящему красивыми и страшно дорогими.

— Дэннис, ты для меня как отряд быстрого реагирования, — призналась я. — Когда у меня проблема и нужно срочно поговорить по душам, ты тут же мчишься на выручку. Я так и вижу, как ты по моему сигналу натягиваешь форму и скользишь вниз по металлическому шесту к выходу.

Дэннис вспыхнул так, что порозовел даже ежик его светлых волос.

— Давай не будем обсуждать мою личную жизнь, — потупился он.

— Вообще-то я… Ладно. Итак, принять позу для сплетен! — скомандовала я, и мы устроились на диване лицом друг к другу.

Во-первых, я рассказала ему о походе к предсказательнице миссис Нолан.

— Почему ты не позвала меня? — обиделся Дэннис. — Я бы тоже съездил с вами.

— Извини, пожалуйста. — Я поскорей перешла к дальнейшим событиям — о том, как на работе сначала все решили, что я выхожу замуж, а потом узнали, что не выхожу. — Честно, Дэннис, это было так унизительно. И кроме того, от всех этих предположений и поздравлений я почувствовала себя ужасно одинокой. Как будто я никогда не выйду замуж.

— А я и в самом деле никогда не выйду замуж, — помрачнел Дэннис. — Мне не разрешат. — Последнее слово он не произнес, а прямо-таки выплюнул.

— Ой, прости, я не подумала, — заторопилась я с извинениями. В мои планы вовсе не входило выслушивать в очередной раз жалобы Дэнниса на дискриминацию геев и на то, что им нельзя жениться, а «производителям» (так он называл гетеросексуалов) можно. — Так вот, еще два дня назад я сама себе казалась старой и никому не нужной, и вдруг все кардинально переменилось!

— Темнее всего перед рассветом, — глубокомысленно заметил Дэннис. — Значит, ты встретилась с этим мужчиной в субботу вечером?

— Ага!

— Наверное, про него тебе и говорила та гадалка, — предположил Дэннис. Именно это я и хотела от него услышать.

— Наверное, — согласилась я, стыдясь собственных слов. — Я знаю, что нельзя верить этим глупостям, и, пожалуйста, не говори никому, что я поверила, просто мне очень хочется, чтобы это было именно так!

— Можно, я буду твоей подружкой на свадьбе?

— Конечно.

— Только вот розовое мне вообще не идет. Я в нем похож на смерть!

— Ладно, ладно, потом решишь, какой цвет надеть. — Меня не интересовало ничто, кроме Гаса. — О, Дэннис, он абсолютно такой, о каком я мечтала. Вот если бы Бог меня спросил, какого мужчину мне надо, и я бы описала ему свой идеал, то если бы Бог был тогда в хорошем настроении, он дал бы мне Гаса!

— Что ты говоришь? Он так хорош?

— Да! Дэннис, мне стыдно так откровенно в это верить, но он слишком хорош для того, чтобы быть просто случайным знакомцем. Все-таки гадалка сказала правду. У меня такое ощущение, что мы с Гасом предназначены друг для друга.

— Невероятно! — возбужденно покачал головой Дэннис.

— И теперь я по-другому отношусь ко всей моей жизни, к своему прошлому, — ударилась я в философствования. — И эти ужасные мужчины, с которыми я встречалась раньше, были даны мне не просто так. Ты помнишь, как я всегда заводила бойфрендов одного хуже другого?

— Как не знать, ты мне все уши прожужжала!

— Извини, больше этого не повторится. Так вот, я думаю, что на самом деле я двигалась, шаг за шагом, по направлению к Расу. И мне только казалось, что я брожу в темноте, на самом деле все эти годы я была на верном пути.

— Как ты думаешь, у меня в жизни происходит то же самое? — с надеждой спросил Дэннис.

— Не сомневаюсь! — великодушно заверила я его и продолжала: — Провидение вело меня по минному полю Неподходящих Мужчин, и вот, получив лишь небольшие телесные раны, я дошла до безопасного места на другом конце поля, где в качестве награды меня ждал Гас. О, Дэннис, я жалею только об одном: о том, что я не знала раньше, что мое одиночество когда-нибудь закончится.

— Если бы мы только знали, — вздохнул Дэннис, думая, разумеется, о бесчисленных ночах, которые он провел, слушая мои жалобы.

— Я должна была верить в судьбу.

— Ты должна была слушать то, что я тебе говорил.

— Мы живем и понятия не имеем о том, что нам уготовано впереди, — вещала я, не замечая, что глаза мои увлажнились. — Мы считаем, что мы хозяева своей жизни, капитаны своего корабля. А на самом деле, Дэннис, я думаю, моя жизнь была такой бестолковой именно потому, что я пыталась сама управлять ею…

— Хорошо-хорошо, я понял, к чему ты клонишь, — оборвал меня Дэннис, терпение которого в конце концов иссякло. — Хватит уже философии, расскажи мне о нем. Мне нужны точные данные!

— О, Дэннис, он замечательный, просто замечательный, в нем все идеально. Я прямо-таки чувствую, что он. — Тот Самый Мужчина!

— Конкретнее! — нетерпеливо воскликнул Дэннис. — Он мускулистый?

— Ну, в некотором роде…

— Понятно, значит, нет.

— Да нет же, Дэннис, он очень даже мускулистый.

— Высокий?

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Это значит, что он невысокий.

— Ты хочешь сказать, что он низкорослый?

— Ладно, Дэннис, будь по-твоему: он низкорослый. Но ведь я тоже маленького роста, — добавила я поспешно.

— Люси, ты всегда выбираешь себе страшненьких.

— Кто бы говорил! — съязвила я, прищурив глаза. — А кто влюбляется во всех невысоких танцоров подряд? Кто сто раз посмотрел видео с концертом «Риверданс»?

Дэннис свесил голову. Однажды по пьяному делу он признался мне в этом. О чем теперь горько сожалел.

— Ну, о вкусах не спорят, — промямлил он.

— Вот именно! — сказала я. — И пусть некоторые считают Гаса коротышкой…

— Он и есть коротышка.

— …зато он очень симпатичный, и у него прекрасная фигура, и…

— Он ходит в тренажерный зал? — радостно спросил Дэннис.

— Он мне ничего про это не говорил, но мне кажется, что нет. — Мне не хотелось разочаровывать Дэнниса, но и обманывать его я не могла. Тем более что он все равно сам все узнает, когда встретит Гаса.

— Значит ли это, что он много пьет?

— Нет, это значит, что он любит находиться в компании.

— Угу. Он много пьет.

— Дэннис, ну почему ты настроен так негативно? — В раздражении я стукнула кулаком по дивану. — Подожди, вот познакомишься с ним, тогда поймешь, какой он славный. Тебе он сразу понравится. Вот увидишь! Он милый, такой забавный, такой очаровательный, и умный, и добрый, и (я клянусь) по-настоящему сексуальный. Может, это не твой тип, но я считаю, что он — совершенство!

— Так в чем же подвох?

— Какой подвох?

— Всегда же должен быть какой-то подвох, так ведь?

— Исчезни! Я знаю, что мне не очень-то везет с мужчинами, но…

— Я не имею в виду только тебя и твоих мужчин, — вздохнул Дэннис. — Это так со всеми мужчинами. Никто не знает этого лучше, чем я.

— Дэннис, — сказала я, — мне кажется, что в случае с Гасом нет никакого подвоха.

— Поверь мне, — ответил Дэннис, — подвох есть всегда. Он богатый?

— Нет.

— Он совсем беден?

— Ну, он получает пособие…

— Господи, Люси, опять ты за свое! Почему тебя всегда тянет к нищим, которые отвратительно одеваются?

— Потому что я не такая пустышка, как ты. Тебя волнует только то, как молодой человек одет, и какая у него стрижка, и какие он носит часы.

— Может, и так, — обидчиво выпалил Дэннис. — А тебя это вообще не волнует!

— Ну и что, — пожала я плечами. — И вообще я не выбираю, в кого влюбиться. Это случается само по себе.

— Ладно. А почему он на пособии?

— Во всяком случае не потому, что он лентяй, недотепа или раздолбай, как сказал бы моя мать. Он музыкант, а музыкантам непросто найти работу.

— Музыкант? Опять?

— Да, но на этот раз все по-другому. И я испытываю большое уважение к тем людям, которые готовы терпеть финансовые трудности ради того, чтобы заниматься творчеством.

— Знаю.

— И я с радостью бросила бы свою нудную работу, но у меня нет никаких талантов, к сожалению.

— Но как ты можешь общаться с людьми, у которых никогда нет ни пенса? Только не надо мне говорить, что любовь превозможет все трудности и что ты еще в таких случаях говоришь. Давай посмотрим на это с практической точки зрения.

— Мне совсем не трудно общаться с людьми, у которых нет денег. Единственное, что меня волнует, так это то, что моей зарплаты может не хватить на двоих. Особенно учитывая запросы Гаса. Мне так показалось. — Это признание далось мне нелегко.

— Что у него за запросы такие? Он принимает кокаин?

— Нет. — Подумав, я добавила: — Хотя… может, и принимает.

— Тебе придется найти вторую работу. Более того, тебе придется принимать кокаин вместе…

— Заткнись! Я хотела рассказать тебе о том, что сегодня мы с Гасом ходили в пиццерию…

— Постой, сегодня же воскресенье. Почему вы не пошли в карри-бар?

— Потому что там были Карен и Дэниел. Судя по всему, они жутко влюбились друг в друга, и мне не хотелось им мешать.

— Дэниел и КАРЕН? — Дэннис остолбенел. — Карен и ДЭНИЕЛ?

— Э-э… угу. — Я совсем забыла, что Дэннис был весьма неравнодушен к Дэниелу.

— Ваша Карен, которая живет здесь? Карен Мак-Хаггис, или как там ее зовут? — А вот Карен он недолюбливал. Теперь он станет относиться к ней еще холоднее.

— Да, наша Карен.

— И Дэниел? Мой Дэниел?

— Если ты имеешь в виду Дэниела Уотсона, то да, твой Дэниел.

— Ох, как же ты огорчила меня. — Дэннис действительно выглядел расстроенным. — Мне нужно выпить.

— Вон там стоит бутылка какого-то вина, кажется.

— Где?

— Вон там, на книжной полке.

— Какие же вы все-таки крестьяне. Держите вино на книжной полке!

— А что делать? У нас нет книг, вот и приходится ставить туда вино.

Дэннис отправился на поиски.

— Здесь ничего нет.

— Да? Странно! Я точно помню, что видела там бутылку. Наверное, Дэниел с Карен выпи… Ой, прости, прости меня! — оборвала я себя на полуслове, заметив, что Дэннис страдальчески сморщился.

— Ничего, скоро я справлюсь с собой, — мужественно проговорил Дэннис, хотя голос его слегка дрожал. — Знаешь, ведь он — гей.

— Ох, ты говоришь так обо всех мужчинах, которые тебе мало-мальски симпатичны.

— Может, пока он и сам этого не осознает. Но раньше или позже он прозреет. И в этот момент я буду рядом.

— Хорошо, хорошо, как скажешь. — Мне не хотелось спорить с Дэннисом, но это доходило до смешного: все гомосексуалисты, которых я знала, утверждали, что подавляющее большинство гетеросексуальных мужчин на самом деле являются латентными геями.

Дэннис снова уселся на диван, приложил руку к груди и занялся дыхательными упражнениями. Я нетерпеливо ерзала рядом. Наконец он сказал:

— Теперь все в порядке. Я успокоился.

— Отлично. — Я могла продолжать свой рассказ. — Итак, мы пошли в соседнюю пиццерию. У Гаса не было денег, что, в общем-то, и следовало ожидать, ведь у него не было денег ни вчера, ни сегодня днем, а он, хотя и очень талантлив, но алхимией не очень увлекается…

— То есть ты платила и за себя, и за него.

— Да, и я совсем не против, потому что это только логично…

— Кажется, у них есть официант с очень славной попкой… — Дэннис был голубым двадцать четыре часа в сутки.

— Да, есть там такой. Но Гас выпил бутылок десять пива, и…

— Десять бутылок пива?

— Расслабься, — сказала я. — В принципе я не вижу ничего плохого в том, что человек пьет пиво, тем более что пиво — не самый крепкий спиртной напиток. Однако за него тоже надо платить.

— Тебе не кажется, что он пользуется тобой? — спросил Дэннис, внимательно глядя мне в глаза.

Такая мысль приходила мне в голову, еще когда мы сидели в пабе, и я тогда очень расстроилась, потому что страшно не любила, когда меня считали идиоткой. Но еще больше не любила спорить из-за денег. Такие споры напоминали мне о детстве, о том, как моя мать с красным, искаженным от гнева лицом кричала на папу. Я обещала себе никогда так не поступать.

— Нет, Дэннис, мне так не кажется. Потому что потом он сказал мне замечательные слова.

— Настолько замечательные, что они стоили десяти бутылок пива?

— Как минимум.

— Давай послушаем, что это за слова.

— Он взял меня за руку, — медленно, нараспев, проговорила я, пытаясь произвести должный эффект, — и сказал, очень-очень серьезно: «Я ценю твою щедрость, Люси». Потом он сказала: «Я ненавижу безденежье, Люси», а еще, ты только послушай, Дэннис: «Особенно когда я встречаю такую девушку, как ты». Ну, что ты теперь скажешь?

— А что он имел в виду?

— Он добавил еще, что я красавица и что меня надо возить в красивые места и дарить мне красивые вещи.

— Вот только он их дарить тебе не будет. — Иногда Дэннис бывает слишком прямолинейным.

— Заткнись! — воскликнула я. — Он сказал, что хотел бы кормить и поить меня, покупать мне цветы, и шоколад, и шубы, и кухонную мебель, и электроножи, и эти маленькие пылесосы, которыми можно чистить диваны, и все, что ни пожелает мое сердце.

— И что желает твое сердце? — поинтересовался Дэннис.

— Оно желает Гаса.

— Да? Ты ничего не путаешь? Может, это не сердце его желает, а кое-что другое?

— Как ты вульгарен! Ты хоть иногда думаешь о чем-нибудь, кроме секса?

— Никогда. Ну, и что дальше?

— А дальше он сказал, что теми маленькими пылесосами очень удобно высасывать пыль из карманов пальто.

Дэннис фыркнул:

— Да, ну и подарки! Электроножи и шубы!

Но Дэннис не слышал еще и половины того, что произошло в пиццерии. И мне расхотелось рассказывать об этом, потому что я догадывалась, что наш дальнейший, несколько сумбурный разговор с Гасом произведет на Дэнниса негативное впечатление, а я жаждала восторженных комментариев.

И все-таки я рассказала.

— Тебе нравятся цветы? — спросил меня Гас, когда мы закончили обсуждать пылесосы.

И я ответила:

— Да, очень, но без них я не чувствую себя обездоленной.

Потом он спросил:

— А шоколад ты любишь?

— О да, я обожаю шоколад и ем его в огромных количествах.

— Ах вот как! — Казалось, что эта новость повергла Гаса в отчаяние. — Ну конечно, чего еще можно было ожидать? Такая красивая девушка. Глупо с моей стороны надеяться, что я буду единственным мужчиной в ее жизни.

Я уставилась на Гаса, пытаясь понять, что происходит на этот раз.

— Как наивен был я, думая, что такая богиня, как ты, спустилась на землю ради меня. Богиня, вокруг которой вьются толпы воздыхателей, готовых съесть свое сердце, чтобы только заслужить ее благосклонный взгляд.

— Гас, пожалуйста, прекрати. О чем ты говоришь? Нет-нет, все в порядке, — обратилась я к официанту, который примчался к нашему столику узнать, что случилось и не из-за пиццы ли так переживает клиент.

— Раз уж вы здесь, принесите мне еще одно пиво, — Гас помахал в воздухе пустой бутылкой (девятой, кажется). — Как о чем я говорю? Конечно, о тебе, мисс Люси Богиня Салливан… ведь ты — мисс, я полагаю?

— Да.

— … и о твоих поклонниках, которые дарят тебе шоколад.

— Гас, у меня нет никаких поклонников, которые дарят мне шоколад.

— Но ты же сама сказала…

— Я сказала, что я ем шоколад в огромных количествах. Но не потому, что мне его дарят. А потому, что я сама его себе покупаю.

— Сама, — медленно повторил Гас. — Ты сама покупаешь шоколад. Понимаю…

— Вот и хорошо, — засмеялась я. — Я рада, что ты во всем разобрался.

— Независимая женщина, вот ты кто, Люси. Ты не хочешь быть ничем им обязанной. И правильно делаешь.

— Э-э… кому я не хочу быть обязанной?

— Поклонникам.

— Гас, да нет же у меня поклонников.

— Нет поклонников?

— Нет. По крайней мере, в данный момент. — Я не хотела выглядеть в его глазах законченной неудачницей.

— Но почему?

— Не знаю.

— Ты же такая красивая.

— Спасибо.

— Я никогда раньше не слышал, что англичане — близоруки все до одного, но должно быть, это так. Иначе я не могу объяснить происходящее.

— Спасибо.

— И не надо все время говорить мне спасибо. Я говорю то, что думаю.

Здесь наступила маленькая приятная пауза, во время которой мы сидели и улыбались друг другу. Правда, взгляд у Гаса был какой-то стеклянный, наверное, от выпитого пива.

Потом Гас сказал:

— Хм, Люси… Можно спросить у тебя кое-что?

И я ответила:

— Конечно, спрашивай.

— Если я правильно понял, в настоящее время у тебя нет поклонников.

— Ты правильно понял.

— Могу ли я сделать из этого вывод, что имеется соответствующая вакансия?

— Можно сказать и так.

— Я знаю, что с моей стороны предполагать такое — неслыханная дерзость, но есть ли у меня хотя бы шанс на то, что ты рассмотришь мою кандидатуру?

Я уставилась на красные и белые клетки на скатерти, слишком смущенная, чтобы поднять глаза, но все-таки сумела выговорить:

— Есть.

На этом месте Дэннис прервал мой рассказ возгласом разочарования.

— О, Люси, — вздохнул он. — Сколько раз я говорил тебе — ты не должна соглашаться так легко. Пусть они по трудятся как следует.

— Нет, Дэннис, — решительно возразила я. — Ты должен понять: с ним в эти игры играть нельзя — он и так постоянно все пугал, даже когда я говорила буквально и откровенно. А если я начну манипулировать, применять всякие женские штучки, то есть говорить «нет», имея в виду «может быть», то я потеряю его.

— Ну ладно, раз ты так думаешь. И что же было дальше?

— Он сказал: «Сейчас я тоже не испытываю ни к кому романтических чувств, а ты будешь доедать свою пиццу?»

— Мягко стелет, — пробормотал Дэннис, явно не впечатленный услышанным.

— А я была в восторге, — сказал я.

— Не вижу, от чего тут приходить в восторг, — проворчал Дэннис. — Конечно, за пиццу было заплачено, так почему ее не доесть, раз ему хочется. Но приходить по этому поводу в восторг?

Я не стала вдаваться в объяснения.

— Ну, а каков он в деле? — спросил Дэннис.

— Не знаю.

— Ты не позволила ему?

— Он не пытался.

— Но ведь провели вместе почти двадцать четыре часа! Тебе это не показалось странным?

— Нет. — Мне действительно не показалось это странным. Конечно, подобная сдержанность была довольно необычным явлением. Но в принципе я слышала, что бывает и такое.

— Судя по всему, он — гей, — заявил Дэннис.

— Никакой он не гей.

— Но ты, кажется, даже не расстроилась, что он не запрыгнул на тебя? — озадаченно спросил Дэннис.

— Совершенно не расстроилась, — подтвердила я. — Мне нравятся мужчины, которые не спешат, которые сначала узнают меня поближе, а потом уже спят со мной.

И это было правдой, а не пустой бравадой. Я боялась мужчин, которые не скрывали своей потребности в сексе, боялась больших, зрелых мужчин с огромным сексуальным аппетитом. Мужчин с масляными глазами, крупными бедрами, волосатой грудью, небритыми челюстями. Мужчин, у которых была эрекция шесть раз в час. Мужчин, которые пахли потом, солью и сексом. Мужчин, которые входили в помещение, говоря своим телом: «Вот мой стояк. Остальное прибудет минут через пять».

Мужчины с мыслительным центром в районе лобка приводили меня в ужас.

Вероятно, потому, что я опасалась критики с их стороны относительно моего мастерства в постельных утехах.

Я считала, что женщины толпами увиваются за такими мужчинами, и они, эти мужчины, могут выбирать себе кого пожелают и поэтому привычны к самому лучшему. И если я, с маленькой грудью, не самая длинноногая, бледная, заберусь к ним в кровать, то ничего, кроме отвращения, не вызову.

Я рассчитывала, что если мужчина познакомится со мной поближе до того, как мы займемся любовью, то у меня будет больше шансов, что он не станет откровенно смеяться надо мной. Он будет более подготовлен к тому, чтобы простить мне физические несовершенства, так как уже узнает о моих высоких душевных качествах.

Разумеется, вышесказанное отнюдь не значит, что я ни разу не спала с практически незнакомыми мужчинами. Такое случалось, когда я чувствовала, что у меня нет другого выбора, а такое бывало, когда мужчина мне нравился и я боялась отпугнуть его, отказав ему в немедленном сексуальном удовлетворении. И если бы Гас настаивал, то я бы, скорее всего, согласилась. Но он не настаивал, и я была очень этому рада.

— Это все твое католическое воспитание, — печально покачал головой Дэннис. Мне пришлось остановить его, а то бы он, как обычно, принялся критиковать католическую церковь и школы при монастырях, то, как они калечат психику всех мальчиков и девочек, которые попадают в зону их влияния, то, как они лишают их способности испытывать чувственное наслаждение без чувства вины.

— Да нет же, Дэннис, от беспорядочной половой жизни меня удерживает совсем не католицизм.

Я подозревала, что от беспорядочной половой жизни меня удерживало отсутствие полной груди и длинных, стройных, золотистых бедер. Я подозревала, что при наличии этих аксессуаров я бы с куда большей охотой прыгала в кровать к незнакомым мне людям. Может, тогда секс стал бы для меня просто приятным времяпрепровождением, а не упражнением по маскировке слишком большой попы и слишком маленьких грудей, во время выполнения которого еще надо притворяться, что я получаю удовольствие.

— Итак, чтобы подвести итог, как бы ты оценил события последних суток? — спросила я Дэнниса. — Правда, Гас очаровательный?

— Ну, не знаю… вряд ли это мой тип… Но, — торопливо добавил он, заметив, что я начинаю обижаться, — кажется, он действительно забавный молодой человек. И раз тебе нравятся молодые люди без средств к существованию, то воля твоя, и я только надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, но лично я не рекомендовал бы сильно увлекаться, однако мне кажется, что я бросаю слова на ветер.

— А правда, как удивительно то, что сбылось предсказание гадалки? — подтолкнула я Дэнниса в русло позитивного настроя.

— Должен признать, что совпадение по времени поразительное, — согласился он. — Очень возможно, что это знак. При обычных обстоятельствах я бы посоветовал соблюдать осторожность, но здесь, похоже, действительно вмешались высшие силы.

Больше всего на свете мне хотелось услышать именно эти слова.

— Если мы закроем глаза на денежный вопрос, он хорошо вел себя? — спросил Дэннис.

— Очень хорошо.

— Так. Я должен лично встретиться с ним, чтобы окончательно сформировать свое мнение, но пока даю тебе свое предварительное благословение.

— Спасибо.

— Ну ладно, уже половина первого, мне пора.

— Пора надевать рубашку в клеточку и идти танцевать под «Пет шоп бойз»?

— Боже, Люси. — Лицо Дэнниса недовольно скривилось. — Какие ужасные стереотипы.

— Но тем не менее?

— Да.

— Что ж, желаю тебе хорошо повеселиться. А я иду спать.

И я отправилась в постель совершенно счастливая.

Разумеется, на следующее утро мое настроение подпортилось тем, что надо было ни свет ни заря вылезать из кровати и идти на работу. Оказывается, снова наступил понедельник. Несмотря на то что на выходных я завела себе нового бойфренда, пусть даже такого славного, как Гас, жизнь продолжалась своим чередом, и мои привычки не изменились. То есть я не превратилась в человека, который вскакивает еще до того, как зазвонит будильник.

Когда будильник заверещал, я в полусне переставила его на пять минут позднее и снова провалилась в бессознательное состояние. Я бы все отдала за то, чтобы не вставать. Все, что угодно.

Когда будильник зазвенел во второй раз, я услышала, что в ванной кто-то плещется, и обрадовалась. Значит, вставать пока не было никакого смысла. Еще одна отсрочка. Можно немного полежать под одеялом, придумывая различные способы самоубийства, которые потребовали бы меньше хлопот, чем утренний подъем.

Суицидальное настроение посещало меня нередко — почти каждый раз, когда надо было вставать и идти на работу И уже давным-давно я осознала, как плохо современная квартира приспособлена к нуждам людей, желающих убить себя. В ней не было ни шлангов, ни садово-огородного инвентаря, ни бутылки с гербицидами.

Сегодня я снова пробежала по списку доступных мне способов самоубийства.

Можно съесть упаковку парацетамола. Но мне почему-то казалось, что это не сработает, по крайней мере, для меня. Однажды, когда у меня было жестокое похмелье, я выпила двенадцать таблеток и не только не умерла, но даже не почувствовала элементарной сонливости.

Относительно привлекательным было удушение подушкой. На мой взгляд, это мирный, аккуратный способ покинуть юдоль земную, к тому же с дополнительным бонусом: не требуется даже вставать с кровати. Но было одно «но»: как и синхронное плавание, удушение подушкой бессмысленно, если заниматься этим в одиночку.

В этот момент я услышала, что из ванной кто-то выходит, и замерла от ужаса. Но тут же туда зашел кто-то другой. Я облегченно выдохнула — можно еще некоторое время побыть в горизонтальном положении, обдумывая, как покончить с собой. Хотя на самом деле я не собиралась этого делать — лишать себя жизни противоестественно. А еще это требует огромных усилий.

Есть в этом определенный парадокс — ты хочешь умереть, потому что тебе лень жить, но для этого надо проявить сумасшедшую активность и энергичность: двигать мебель, забираться на стул, цеплять к потолку веревку, вязать замысловатые узлы и выбивать из-под себя стул. Или набирать полную ванну горячей воды и возиться с бритвами, удлинителями и электробытовыми приборами. Самоубийство — сложная, энергоемкая задача, зачастую связанная с походом в несколько магазинов.

А если ты смог выбраться из кровати и сходить в центр садоводства или в аптеку, то к тому времени худшее уже позади и с тем же успехом можно и поехать на работу.

Нет, я не собиралась убивать себя. Но от нежелания убивать себя до желания встать с кровати было очень, очень далеко.

Вдруг в мою спальню ворвалась Карен. Она была бодра, выглядела шикарно, макияж был безукоризнен. Общий эффект был несколько пугающим, в столь ранний-то час. Карен всегда выглядела ухоженной, и волосы у нее никогда не вились мелким бесом, как у меня, даже когда она попадала под дождь. Такие люди бывают. К сожалению, я к их числу не принадлежала.

— Люси, Люси, Люси, вставай, — скомандовала она. — Я хочу поговорить с тобой о Дэниеле, был ли он когда-нибудь влюблен, я имею в виду — по-настоящему?

— Э-э…

— Что ты мямлишь! Ты же знаешь его сто лет!

— Ну…

— Наверное, не был, да?

— Но…

— И тебе не кажется, что ему уже пора бы влюбиться по-настоящему? — спросила она.

— Да. — Соглашаться мне всегда было легче, чем возражать.

— И мне тоже так кажется.

Карен плюхнулась на мою кровать. Из ванны доносилось пение Шарлотты.

— Судя по всему, у этого Саймона большой, — предположила Карен.

Я кивнула.

— О, Люси, — драматично вздохнула Карен. — Я так не хочу идти на работу.

— И я тоже.

Потом мы сыграли в игру «Взрыв бытового газа».

— Вот здорово было бы, если бы взорвался газ, — начала Карен.

— Ага! Не очень сильный, но…

— Но достаточно сильный, чтобы мы не могли выйти из дома…

— Но не такой сильный, чтобы кто-нибудь пострадал…

— Точно, но чтобы дом обрушился и тогда мы бы застряли здесь надолго, смотрели бы телевизор, читали бы журналы и съели бы все, что у нас есть в морозильнике…

Фраза «все, что у нас есть в морозильнике» была лишь прекрасной фантазией. В морозильнике у нас ничего не было за исключением огромного пакета с зеленым горошком, который лежал там еще четыре года назад, когда Карен только въехала в эту квартиру. Время от времени мы покупали большие коробки мороженого, намереваясь съедать понемножку каждый день, но обычно оно заканчивалось в первый же вечер.

Иногда для разнообразия мы играли в игру «Землетрясение». Мы воображали, что в городе случилось землетрясение, причем эпицентр находился в нашей квартире. Но мы всегда оговаривали, что никто не погибнет, и не желали разрушений никому, кроме себя. Мы только хотели, чтобы завалило выход из нашего дома. Но чтобы журналы, телевизор, кровати, диваны и еда остались волшебным образом в целости и сохранности.

Раньше мы мечтали о том, чтобы сломать ногу или две, очарованные мыслью о нескольких неделях непрерывного лежания в кровати. Но прошлой зимой Шарлотта сломала мизинчик на левой ноге во время урока фламенко (то есть такова была официальная версия, на самом же деле она получила эту травму, прыгая через кофейный столик под сильным воздействием алкоголя). Так вот, она говорила, что мучения были неописуемы. Тогда мы перестали мечтать о переломах и вместо этого стали мечтать о приступе аппендицита.

— Ладно. — Карен решительно поднялась с кровати. — Я пошла на работу. Сволочи, — добавила она и вышла.

Вошла Шарлотта.

— Люси, я принесла тебе чашку кофе.

— Хм. Спасибо, — брюзгливо сказала я и с трудом села, подложив под спину подушку.

В рабочей одежде и без косметики Шарлотта выглядела на двенадцать лет. Только ее огромная грудь выдавала правду.

— Если ты поторопишься, — сказала она, — то мы вместе пройдемся до метро. Мне нужно поговорить с тобой.

— О чем? — спросила я, догадываясь, что, скорее всего, ее волнуют плюсы и минусы приема противозачаточной таблетки на утро «после того, как». Но нет.

— Понимаешь, — проговорила она с несчастным видом, — вчера мы с Саймоном… Вот как ты думаешь, это очень плохо, что за два дня я переспала с двумя разными мужчинами?

— Не-е-е-е-т… — протянула я как можно убедительнее.

— Да нет же, я знаю, что это очень плохо, но я не хотела, Люси, — оправдывалась Шарлотта. — То есть я хотела, когда я… делала это, но заранее я вовсе не собиралась… Не могла же я в пятницу вечером знать, что в субботу вечером встречусь с Саймоном?

— Конечно, не могла, — горячо согласилась я.

— Это ужасно, Люси, я постоянно нарушаю свои собственные правила, — продолжала бедная Шарлотта, твердо решившая отругать себя как следует. — Я всегда говорила, что никогда, никогда не буду спать с человеком в первый же день знакомства — хотя с Саймоном я дождалась следующего дня, даже следующего вечера, ведь было уже после шести.

— Тогда ничего страшного, — сказала я.

— И было так хорошо, — добавила она.

— Вот и отлично.

— Но как же быть с другим парнем, пятничным — господи, я даже не помню, как его звали, ужасно, правда, Люси? Только подумай, я показывала свою задницу человеку, которого не знаю как зовут! Дерек, кажется, — сказала она, сморщившись от напряжения. — Ты же видела его, Люси. Как ты думаешь — он похож на Дерека?

— Шарлотта, перестань себя корить. Ну не помнишь ты, как его звали, — и ладно. Разве это так важно?

— Нет, это совершенно не важно, — возбужденно подхватила Шарлотта. — Это не имеет никакого значения. А может, это был Джеф? Или Алекс? О боже! Люси, так ты встаешь?

— Да.

— Хочешь, я поглажу тебе что-нибудь?

— Да, пожалуйста.

— Что?

— Что-нибудь.

Шарлотта отправилась на кухню гладить, а я сумела опустить ноги на пол. От дальнейших шагов меня отвлекла Шарлотта, которая прокричала мне из кухни, что она где-то читала, что в Японии делают операции по восстановлению плевы, таким образом возвращая девушкам девственность. Ей хотелось знать, что я думаю по этому поводу и не сделать ли ей такую операцию.

Бедная Шарлотта. Бедные мы все.

Нам, женщинам, было очень приятно получить этот подарок (пусть и не очень охотно врученный) — равноправие полов, но почему в нагрузку к нему нам всучили чувство вины? Это как если бы тебе подарили чудное, короткое, облегающее, красное, очень сексуальное платье, но с условием, что носить ты его будешь с коричневыми ботинками и без косметики.

Одной рукой дали, а другой — забрали.

Больше всего я любила вечер понедельника. Я все еще находилась на той стадии жизни, когда рабочие дни недели кажутся восстановительным периодом после выходных, и все еще не понимала тех людей, которые рассматривали ситуацию в совершенно ином свете.

Обычно только в понедельник вечером нас всех — меня, Карен и Шарлотту — можно было застать дома, где мы приходили в себя после тягот субботы и воскресенья.

По вторникам Шарлотта после работы посещала свои уроки фламенко (или уроки фламинго, как она говорила; никто не поправлял ее, чтобы не расстроить бедняжку). По средам уходила в разведку боем то одна из нас, то сразу двое. И очень часто случалось так, что в четверг мы все выходили в свет, разогреваясь перед полномасштабными тусовками, длящимися с пятницы по воскресенье включительно.

Именно в понедельник вечером мы ходили в супермаркет и закупали на неделю вперед яблоки, виноград и нежирные йогурты. Именно в понедельник вечером мы ели тушеные овощи и твердо обещали, что перестанем есть мучное и что не будем больше пить, по крайней мере — до следующей субботы. (Во вторник мы ели макароны и пили вино, в среду наедались мороженым и шоколадным печеньем после пинты пива в местном пабе, в четверг наступала очередь китайского ресторанчика и похода по барам, ну а с пятницы по воскресенье ни о каких ограничениях, ни о каком воздержании не приходилось и говорить. Потом снова наступал понедельник, и мы снова покупали яблоки, виноград и нежирные йогурты.)

Когда я пришла домой, там уже была Шарлотта. Она разгружала пакеты с покупками и попутно освобождала холодильник от очень-давно-просроченных упаковок йогурта.

Я поставила свои сумки рядом с ее пакетами.

— Покажи, что ты купила? Что-нибудь вкусненькое? — спросила Шарлотта.

— Яблоки…

— О-о. Я тоже.

— …и виноград…

— Я тоже.

— …и обезжиренный йогурт.

— Я тоже.

— Так что, увы, ничего вкусненького, извини.

— Жаль. Но это и к лучшему: я как раз собиралась начать правильно питаться.

— Я тоже.

— И чем меньше соблазнов, тем лучше.

— Точно.

— Карен побежала в магазин на углу. Надеюсь, она не купит там ничего вкусного.

— В нашем магазине? У мистера Пападопулоса?

— Да.

— Там не купит.

— Почему?

— Потому что там нет ничего вкусного.

— Пожалуй, ты права, — задумчиво произнесла Шарлотта. — Там все выглядит таким… ну грязным, что ли. Даже шоколад какой-то мятый, как будто его завезли еще до войны.

— Ага, — я согласно кивнула. — Я считаю, что нам очень повезло. Представляешь, как бы мы растолстели, если бы рядом с нами был магазин, где продаются вкусные и аппетитные продукты?

— Мы были стали просто жирными, — ужаснулась Шарлотта. — Жирными бочками.

— И я бы советовала агентам по недвижимости указывать наличие магазинов в объявлениях. Например: «Квартира с тремя спальнями, полностью меблирована, вторая зона, рядом со станцией метро, очень далеко от приличного магазина, где можно купить свежий шоколад».

— Именно! — воскликнула Шарлотта.

— А вот и Карен.

Карен вошла в кухню с грозным, как туча, лицом и бросила свои покупки на стол. Очевидно, она была чем-то рассержена.

— Что случилось, Карен? — спросила я.

— Послушайте, кто положил в нашу копилку какие-то дурацкие песеты? Мне было так неловко в магазине. Мистер Пападопулос теперь считает, что я обманщица, а ведь всем известно, что говорят об отношении шотландцев к деньгам!

— А что говорят? — спросила Шарлотта. — А, вспомнила, что они очень жадные. Что ж, в этом есть… — Шарлотта замолчала, увидев, что Карен нахмурилась еще больше.

— Кто положил их туда? — прорычала Карен. Она умела быть очень грозной.

Я сначала хотела свалить все на Прыщавую Спину, бедную отвергнутую Прыщавую Спину, который звонил в воскресенье, желая поговорить с Шарлоттой, но услышал только, что по данному телефону никакой Шарлотты не проживает.

— Э-э… — начала я и передумала.

Карен ведь все равно все узнает. Карен выудит из меня правду. Или совесть будет грызть меня до тех пор, пока я сама не сознаюсь.

— Извини, Карен, наверное, это я виновата… То есть я не клала песеты в копилку, но это из-за меня они появились в доме.

— Но ты же никогда не была в Испании.

— Да, это Гас хотел дать мне их, но я не взяла, а оставила где-то на полке, а кто-нибудь другой, наверное, нашел их и положил в копилку, думая, что это настоящие деньги…

— А, ну раз это Гас их принес, то все в порядке.

— Что? — спросили хором мы с Шарлоттой. Нам крайне редко приходилось быть свидетелями такой милости и благосклонности со стороны Карен.

— Ну да, а что такого? Кстати, он очень милый. Ненормальный, конечно, но в хорошем смысле этого слова. Элизабет Арден, надо же придумать, — хмыкнула она добродушно.

Мы с Шарлоттой обменялись тревожными взглядами.

— Разве тебе не хочется стукнуть его? — спросила я. — И разве ты не заставишь его пойти к мистеру Пападопулосу извиниться и объяснить, что ты не скупая, как все шотландцы, и вовсе не хотела обманывать его…

— Да нет, зачем, — отмахнулась Карен.

Я была тронута переменой в нашей суровой подруге. Она вела себя куда менее агрессивно, куда более человечно, чем обычно!

— Но вот ты, — добавила она, — ты сходи. Сходи и объясни все мистеру Пападопулосу.

— Но…

— Можешь, конечно, сначала поужинать. Только не забудь, что он закрывается в восемь.

Я смотрела на нее, пытаясь понять, шутит она или говорит серьезно. Мне совсем не хотелось начинать волноваться и нервничать до тех пор, пока этот вопрос оставался невыясненным.

— Ты шутишь, да? — с надеждой спросила я.

Последовала небольшая пауза, и затем она сказала:

— Хорошо, это шутка. Теперь мне лучше не ссориться с тобой — ты ведь дружна с Дэниелом и все такое.

Она улыбнулась мне своей самой обаятельной и обезоруживающей улыбкой, словно говоря: «Да, я знаю, что я взбалмошная, но все равно меня все любят!» Я слабо улыбнулась в ответ.

Лично я целиком и полностью за откровенность. То есть… нет, это ложь, на самом деле я считаю, что люди ее ужасно переоценивают. И Карен вела себя так, как будто откровенность была наивысшей добродетелью, величайшим благодеянием с ее стороны. А по-моему, существуют вещи, о которых можно и нужно не говорить. И еще мне кажется, что некоторые люди используют фразу «я хочу быть честным с тобой» как прикрытие своей зловредности. Сначала они открывают шлюзы недоброжелательности и намеренной жестокости и портят окружающим жизнь, а потом с невинным лицом говорят: «Но это же чистая правда».

— Ты, главное, не забывай говорить ему почаще, какая я замечательная, — наставляла меня Карен. — И еще скажи, что в меня влюблены миллион парней.

— Э-э… ладно, — согласилась я.

— Я тушу брокколи, — сообщила Шарлотта, возвращая нас к бытовым проблемам. — Вы будете?

— А я собиралась потушить морковку, — сказала я. — Кто-нибудь еще хочет?

Мы немедленно заключили трехстороннее соглашение относительно равного потребления наших овощных блюд.

— Да, Люси, — как бы невзначай сказала Карен. Я напряглась. — Звонил Дэниел.

— О-о… да. Ну и что?

Я очень надеялась, что прозвучало это достаточно уклончиво и равнодушно.

— Он звонил мне, — торжествуя, сказала Карен.

— Отлично.

— Не тебе. Мне.

— Отлично, Карен, — засмеялась я. — Как я понимаю, вы теперь пара?

— Очень на это похоже, — самодовольно ухмыльнулась Карен.

— Рада за вас.

— Так что привыкни к этой мысли, Люси.

Мы поели тушеных овощей и посмотрели несколько сериалов и душераздирающий документальный фильм о естественном деторождении. Женщины с искаженными, потными лицами, стоны и крики…

— Кошмар, — проговорила Шарлотта, глядя на экран в состоянии глубокого шока. — Я никогда не буду рожать.

— И я тоже, — горячо подхватила я, внезапно осознав, как здорово не иметь бойфренда.

— Но ведь можно сделать внутривенное обезболивание, — сказала Карен. — И тогда ничего не почувствуешь.

— Иногда обезболивание не действует, — сообщила я ей.

— Да ты что? Откуда ты это знаешь? — заволновалась она.

— Да, Люси права, — подтвердила Шарлотта. — У моей невестки так было, и она говорит, что она была просто в агонии и что ее крики были слышны за три квартала от больницы.

Хорошая история, отлично рассказана, но я не знала, верить Шарлотте или нет, потому что она была родом из Йоркшира, где все, похоже, только и делают, что травят разные байки о невыносимой боли.

Эта кровожадная история не произвела большого впечатления и на Карен. Думаю, что в случае с Карен сработает все, включая внутривенное обезболивание: ничто не посмеет ей противиться.

Где-то к половине десятого краткое насыщение тушеными овощами выветрилось, и на нас набросился дикий голод.

Кто сдастся первой?

Напряжение росло, росло, росло, пока наконец Шарлотта не сказала небрежным тоном:

— Никто не хочет пойти прогуляться?

Мы с Карен попытались скрыть благодарные улыбки.

— Прогуляться куда? — осторожно спросила я.

Я не собиралась никуда идти, если это не было связано с принятием пищи, но Шарлотта оправдала мои ожидания.

— До закусочной, — ответила она, немного смущаясь.

— Шарлотта! — хором воскликнули мы с Карен в притворном негодовании. — Как не стыдно! А как же наше решение?

— Но я проголодалась, — жалобно сказала она.

— Съешь морковку, — посоветовала Карен.

— Лучше я умру от голода, чем буду есть морковь, — созналась Шарлотта.

И я отлично понимала ее. Я бы предпочла съесть кусок каминной полки, лишь бы не морковь.

— Что ж, — вздохнула я. — Раз ты так сильно проголодалась, то я схожу с тобой. — Я была очень довольна. Мне до смерти хотелось чего-нибудь жареного.

— Что ж, — вздохнула Карен, — чтобы вам не было так стыдно, то купите и мне порцию картошки.

— Нет-нет, если ты только из-за нас, то не надо, — любезно сказала Шарлотта. — То, что у нас с Люси нет силы воли, совсем не означает, что ты тоже должна нарушать диету.

— Ничего, — махнула рукой Карен.

— Да нет же, правда, — настаивала Шарлотта. — Тебе совсем не обязательно есть из-за нас.

— Заткнись и иди купи мне картошки! — рявкнула Карен.

— Большую порцию или маленькую?

— Большую! С соусом карри и с копченой колбасой!

Во вторник вечером Гас должен был повести меня ужинать. Так он сказал в воскресенье вечером.

Но в воскресенье вечером мы оба были не очень трезвы, особенно Гас — уровень алкоголя в его крови был настолько велик, что десятиминутная прогулка от пиццерии до моего дома заняла у нас полчаса из-за его игривости и шаловливости. И у меня были все основания подозревать, что он мог перепутать час, день или место или вовсе забыть о нашей договоренности на вторник.

Я тогда же, в тот вечер, попыталась удостовериться, что он все запомнил правильно, однако факты говорили, что я не сильно в этом преуспела. Например, когда мы уже прощались, он вежливо пожал мне руку и сказал:

— До завтра, Люси.

— Да нет же, Гас, — мягко поправила я его. — Завтра мы не увидимся. Завтра — понедельник. А мы договорились на вторник.

— Нет, Люси, — в свою очередь сказал он, так же мягко. — Сегодня я приду домой и… приму определенные фармацевтические меры и когда проснусь, уже будет вторник. И поэтому, Люси Салливан, до завтра. По крайней мере, до моего завтра.

— А, понятно, — сказала я не очень уверенно. — А где ты меня встретишь?

— Я зайду за тобой на работу, Люси. Я уведу тебя из этих административных рудников, из ямы отдела кредитного контроля.

— Хорошо.

— Напомни мне еще раз, — попросил Гас, обнимая меня за плечи и притягивая меня к себе. — Ты работаешь на Кавендиш-Кресент, дом пятьдесят четыре, и заканчиваешь работу в пять тридцать? — Он мило улыбнулся мне, слегка покачиваясь.

— Нет, Гас, совсем не на Кавендиш-Кресент, а на Ньюкасл-сквер, и дом — номер шесть, — терпеливо объяснила я.

На самом деле я говорила ему адрес уже несколько раз и даже записала его на бумажке, но день был очень длинный, и Гас выпил ужасно много.

— Правда? — переспросил Гас. — Интересно, почему я решил, что это Кавендиш-Кресент? Не знаешь, что находится по этому адресу?

— Понятия не имею, Гас, — коротко ответила я. У меня не было желания пускаться в обсуждение того, что может находиться по адресу: Кавендиш-Кресент, дом пятьдесят четыре, если такой адрес вообще существовал. Я была слишком озабочена тем, чтобы удерживать разговор в нужном мне русле, а именно — вдолбить Гасу, где и когда мы встречаемся.

— Где тот листок, на котором я записала тебе мой адрес? — спросила я, отлично осознавая, что веду себя как мамаша или учительница начальных классов. Но раз нужно, значит, нужно.

— Не знаю, — ответил он, ощупывая карманы брюк и куртки. — Ой, Люси, кажется, я потерял его.

Я еще раз записала все свои координаты.

— Постарайся запомнить, — нервно говорила я, вручая ему листок с адресом. — Ньюкасл-сквер, дом шесть, в пять часов.

— В пять часов? Я думал, ты говорила в половине шестого.

— Нет, Гас, ровно в пять часов.

— Извини, Люси. Я совсем ничего не помню. Иногда я даже забываю свое имя. Представляешь, когда я беседую с людьми, мне приходится говорить им: «Извините, не могли бы повторить мое имя, я не расслышал». У меня не голова, а… а… как называется эта штука, такая круглая и с дырочками?

— Дуршлаг. — От беспокойства я стала немногословной.

— О, Люси, не сердись на меня. — Он робко улыбнулся. — Я ведь просто пошутил.

— Ладно.

— Думаю, теперь я все запомнил, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, от чего внутри у меня все восторженно сжалось. — В пять часов на Ньюкасл-Кресент, дом пятьдесят шесть…

— Нет, Гас…

— Ах да, конечно, Кавендиш-сквер…

Он не виноват, думала я, пытаясь успокоиться. В чем-то он даже очень милый. На его месте любой бы запутался, если бы ему пришлось выпить столько, сколько выпил Гас.

— …нет-нет, не сердись, Люси, я вспомнил, Ньюкасл-сквер, дом пятьдесят шесть, в пять часов.

— Шесть.

На лице его отразилось полнейшее недоумение.

— Ты ведь только что сказала в пять часов! — пожаловался он. — Но это не проблема, Люси, это женская прерогатива — менять решения, так что меняй, если тебе так хочется.

— Да нет же, я ничего не меняла. Я сказала: пять часов, дом номер шесть.

— Ага, вот теперь понятно, кажется, — улыбнулся он. — Пять часов, дом шесть. Пять часов, дом шесть. Пять часов, дом шесть.

— До встречи, Гас.

— А случайно не в шесть часов у дома номер пять?

— Нет! — испуганно воскликнула я. — А, ты опять шутишь…

Он помахал мне рукой на прощанье и повторил, как попугай: «Пять часов, дом шесть, пять часов, дом шесть, извини, Люси, но я не могу сказать тебе до свидания, потому что иначе я все забуду, пять часов, дом шесть, пять часов, дом шесть, до встречи в пять часов у дома номер шесть…»

И скрылся из виду, слышно было только «… пять часов, дом шесть…».

Я стояла у подъезда, немного разочарованная тем, что он не попытался поцеловать меня. Ну и ладно, утешала я себя. Гораздо более важно было то, что он запомнил, где и когда мы встречаемся в следующий раз. При условии, что он ничего не перепутает до вторника, у нас еще будет куча времени на поцелуи.

— …пять часов, дом шесть… — донеслось до меня из холодной темноты.

Дрожа — частично от холода, частично от восторга, я вошла в дом.

Итак, во вторник утром я волновалась: вдруг он не придет.

Я была уверена в том, что я ему нравлюсь и что если он не придет на свидание, то не специально. Но он был достаточно пьян в воскресенье, чтобы наша договоренность совершенно вылетела у него из головы.

Тем не менее я достала свои самые красивые трусики, потому что лучше быть готовой — на всякий случай. Потом я надела свое короткое зеленое платье — оно было больше похоже на приталенный жакет — и натянула сапоги. Мое отражение в зеркале порадовало меня. Совсем неплохо.

И снова меня охватила паника: а что, если он не придет? Ох, ну почему я не попросила у него номер телефона! Конечно, я думала об этом, но побоялась, что такая просьба будет выглядеть как свидетельство моей навязчивости.

И еще я понимала, что на работе все сразу догадаются, что вечером у меня свидание (да и как не догадаться, если в этом платье я не могла поднять руку без того, чтобы не выставить попу на всеобщее обозрение). У нас вообще стоило только причесаться лишний раз перед зеркалом, как сразу возникали слухи о том, что ты влюбилась, а подстриженная челка рассматривалась как несомненный признак того, что у тебя новый парень. На пяти этажах нашего здания размещалось около трехсот работников, и все они с живым интересом следили за личной жизнью коллег. Понятно, что собственно работа их интересовала в куда меньшей степени.

В целом мы все находились как будто в аквариуме. Ничто не оставалось незамеченным. Обсуждение бутерброда, принесенного с собой на обед тем или иным должностным лицом, могло почти целиком занять вторую половину рабочего дня («Раньше она никогда не ела бутерброд с яйцом, только с ветчиной. А на этой неделе яйца были уже два раза. По-моему, она беременна»).

Основным источником сплетен и слухов была Кэролин, наша секретарша. Ее глаза-буравчики не упускали ничего, а если упускать было нечего, она что-нибудь выдумывала. Кэролин то и дело останавливала проходящих через приемную людей со словами вроде: «А вы знаете, эта Джеки из бухгалтерии выглядит сегодня какой-то больной. Проблемы на любовном фронте, не иначе». И вот уже все здание жужжит о том, что Джеки на грани развода. А все из-за того, что утром она поздно встала и не успела как следует накраситься.

Даже думать было страшно о том, что станут говорить обо мне после того, как я проведу день на работе полуголой, а в пять часов за мной не зайдет мужчина.

Можно было бы взять выходной наряд с собой на работу и переодеться в туалете непосредственно перед уходом, но мое появление с пакетом вызвало бы еще больший скандал («Вы видели Люси Салливан? Она пришла сегодня с целым пакетом вещей! Во вторник! Ее выпускают из тюрьмы под честное слово, я уверена в этом»).

На рабочем месте я произвела фурор, когда сняла свое неприглядное зимнее пальто и выставила на всеобщее обозрение ноги.

— Ого! — воскликнула Меган. — Веселенький у тебя сегодня костюмчик!

— Кто он? — немедленно приступила с расспросами Мередия.

— Э-э… — вспыхнула я, собираясь все отрицать, но зная, что врать я совершенно не умею. — Я, э-э, познакомилась кое с кем на выходных.

Мередия и Меган обменялись торжествующими взглядами: «Мы так и знали!»

— Об этом мы и сами догадались, — хмыкнула Мередия. — И сегодня вечером у вас свидание…

— Да. — Во всяком случае я очень на это надеялась.

— Ну так расскажи нам о нем.

Я заколебалась. Мне бы следовало еще день или два подержать их в строгости, но желание поговорить о Гасе пересилило.

— Ладно, — улыбнулась я и подтянула стул к столу Мередии, устраиваясь для долгой беседы. — Его зовут Гас, ему двадцать четыре…

Меган и Мередия слушали внимательно, сочувственно охали и ахали в положенных местах и ерзали от восторга, когда я передавала им то, что говорил мне Гас.

— Сказал, что подарит тебе мини-пылесос? — переспрашивала потрясенная услышанным Мередия.

— Господи! — бормотала Меган, раздраженно поднимая глаза к потолку. — Да какая разница. Скажи лучше, какой у него конец: короткий и толстый? Или длинный и тощий? Или длинный и толстый, как я люблю?

— Э-э, хм… симпатичный, — неопределенно ответила я.

Меня еще не вынудили признать, что я до сих пор не видела этой принадлежности Гаса, когда в офис вошел Ядовитый Айвор. Увидев, что мы сидим все вместе и ничего не делаем, он раскричался. Пристыженные, мы прошмыгнули на свои места.

— Мисс Салливан, — проорал он в мой адрес, — кажется, вы забыли дома нижнюю часть своего костюма.

Сердечное разочарование сделало его противным и злобным. Хотя и до того, как Хэтти сбежала с братом мужа, он был довольно противным и злобным.

— Это не костюм, а платье, — нагло ответила я, осмелевшая оттого, что у меня появился бойфренд.

— Я таких платьев не видел, — рявкнул он. — И не хочу видеть, особенно в своем отделе. Будьте добры, завтра наденьте что-нибудь более приличное. — И он скрылся в своем кабинете, хлопнув напоследок дверью.

— Зануда, — буркнула я.

Без двадцати пять я отправилась в женский туалет наложить макияж, чтобы быть готовой к прибытию Гаса.

От беспокойства я была сама не своя. Не успела я закончить рассказывать Меган и Мередии о знакомстве с Гасом, и как тут же начала раскаиваться в своей болтливости. Ведь всем известно, что нельзя хвастаться тем, что еще не твое: этим можно спугнуть удачу И теперь я своей несдержанностью все испортила! Гас не придет!

«Я больше никогда его не увижу», — думала я.

Но на всякий случай нужно была подкраситься.

Проходя через приемную, я заметила, что два наших вахтера с кем-то борются. К нам постоянно заходили попрошайки и бездомные, прячась от холода и непогоды, и вахтерам приходилось выполнять нелегкую задачу по их выдворению. Как ни печально это звучит, но я завидовала бездомным. Если бы я могла выбирать между сидением в офисе и сидением на картонке в промозглом подъезде, то я выбрала бы второе.

Предполагалось, что вахтеры должны контролировать доступ в наше здание, пропуская внутрь только тех, у кого имелся пропуск или была назначена встреча. Но наши бедные вахтеры не были настоящими охранниками и даже не умели толком защитить себя. Поэтому, когда в здание вторгался какой-нибудь особенно воинственный нищий (обычно пьяный), могло разыграться нешуточное побоище.

Смотреть на это было очень интересно. Если Кэролин была в хорошем настроении, то она иногда звонила нам, и мы прибегали, чтобы насладиться редким зрелищем.

Я вытянула шею, стараясь как можно лучше разглядеть происходящее. Вахтеры тащили нарушителя спокойствия к выходу, но он отчаянно сопротивлялся. Я улыбнулась, когда он сумел пнуть Гарри. Я всегда болела за слабейшую команду.

Облик незваного гостя показался мне странно знакомым, но я не стала над этим задумываться и собиралась уже пойти своей дорогой, как вдруг до меня донесся отчаянный крик:

— Люси, Люси! Скажи им, кто я такой!

Я медленно повернулась, похолодев от ощущения неминуемой катастрофы.

Это был Гас. Этот борющийся, машущий кулаками, извивающийся человек в руках Гарри и Уинстона — Гас.

— Люси, — молил он, вывернув шею в мою сторону, — спаси меня.

Гарри и Уинстон остановились.

— Вы знаете этого человека? — с недоверием в голосе спросил меня Уинстон.

— Да, — спокойно ответила я. — Может, вы объясните мне, что происходит?

Я изо всех сил пыталась говорить уверенно, скрывая, что на самом деле умираю от стыда. Кажется, у меня получалось.

— Мы нашли его на пятом этаже, и у него не было пропуска, и…

На пятом этаже. Я была в шоке.

— Я искал тебя, Люси, — страстно произнес Гас. — У меня были все основания находиться там.

— Какие к черту основания! — угрожающе воскликнул Гарри. Было очевидно, что у него руки чесались вывести Гаса на улицу за ухо, как уличного мальчишку из романа Диккенса. — Он забрался на пятый этаж, ни больше ни меньше! И вел себя как хозяин. Развалился в кресле мистера Балфора, видите ли. Я работаю здесь тридцать восемь лет, но еще ни разу…

На пятом этаже находились кабинеты высшего управляющего звена. Это был Овальный кабинет нашей компании. Я никогда не бывала там ввиду своей незначительности, но Мередию туда вызывали однажды, чтобы сделать выговор за какое-то упущение. Так вот, она рассказывала, что пятый этаж был волшебной страной толстых красивых ковров, толстых красивых секретарш, панелей красного дерева, предметов искусства, кожаных кресел, баров в форме глобуса и множества толстых же лысых мужчин.

Как ни плохо мне было, я не могла не восхититься смелостью Гаса, но Гарри и Уинстон видели в этом лишь попрание всех законов и даже богохульство.

Пришлось мне взять дело в свои руки.

— Спасибо, ребята, — обратилась я к вахтерам как можно небрежнее. — Все в порядке. Я разберусь с этим.

— Но у него нет пропуска, — упрямо возразил Гарри. Он был неплохим человеком, но любил все делать по правилам.

— Хорошо, — вздохнула я. — Гас, ты не мог бы подождать меня здесь? Я вернусь через пять минут.

— Где?

— Здесь, — сказала я, сжала зубы и отвела его к дивану возле выхода.

— А со мной здесь ничего не случится, Люси? — спросил Гас тревожно. — Они не выгонят меня?

— Просто сиди и жди меня здесь.

Идя в туалет, я кипела от злости. Я была в ярости. В ярости на Гаса — за то, что он устроил спектакль у меня на работе, и самое главное — за то, что он устроил спектакль до того, как я успела накраситься.

— Черт! — прошипела я чуть не плача и пнула урну. — Черт, черт, черт!

Кэролин видела все, что произошло, и через пять минут не останется никого, кто бы не знал, с какими бестолковыми типами Люси Салливан ходит на свидание. Я еще не была готова к тому, чтобы снова стать посмешищем для всего «МеталПластОпта». А хуже всего было то, что Гас видел меня ненакрашенной.

Я знала, что Гас несколько эксцентричен, и мне это нравилось, но только что разыгравшаяся сцена не доставила мне удовольствия. Моя вера в Гаса была поколеблена. Может, я ошиблась в нем? Может, наш роман с ним обернется очередной неудачей? Может, порвать с ним прямо сейчас?

Но мне не хотелось плохо думать о Гасе.

Господи, пожалуйста, не дай мне разочароваться в нем! Я не вынесу этого. Он мне так понравился, и я так надеюсь на то, что у нас с ним все получится!

А голос в моей голове нашептывал, что мне следует оставить Гаса сидеть у центрального выхода, а самой улизнуть на улицу через заднюю дверь. Этот план сначала вызвал у меня огромное облегчение, но я тут же подумала, что бедный Гас, может, просидит там весь вечер, а утром придет снова и в конце концов поймает меня.

Что делать? Я решила вести себя как ни в чем не бывало. Я подойду к центральному выходу, буду мила с Гасом и сделаю вид, как будто ничего не случилось.

К тому времени, когда я наложила четвертый, последний слой туши на ресницы, я уже чувствовала себя значительно лучше. Было что-то успокаивающее в нанесении пудры и подведении глаз.

Просто у наших с Гасом отношений режутся зубки. Мы оба нервничаем перед первым свиданием.

Я вспомнила субботний вечер, вспомнила, как замечательно мы познакомились. Вспомнила, как весело нам было в воскресенье, насколько полно Гас соответствовал всем моим представлениям об идеальном мужчине, как он умел насмешить меня, как хорошо меня понимал.

Разве можно было вот так взять и бросить его? Особенно если учесть, что он сумел-таки запомнить мой адрес и на свидание пришел вовремя. Постепенно мои гнев и ярость сменились сочувствием и снисходительностью. «Бедняжка Гас, — думала я. — Он ведь не виноват. Он же как ребенок. Откуда ему было знать о правилах поведения в „МеталПластОпте“?»

И, наверное, ему это происшествие показалось еще более ужасным, чем мне. Он, должно быть, в шоке. Гарри и Уинстон — крупные, сильные мужчины, они до смерти напугали его.

Когда я вернулась к Гасу, то обнаружила, что и он тоже успокоился: он выглядел гораздо более нормальным, разумным, взрослым человеком, чем пятнадцать минут назад.

При виде меня он поднялся. Я всем телом чувствовала, насколько коротко мое платье и сколько заинтересованных взглядов было брошено в мою сторону сотрудниками, сгрудившимися в этот час у выхода. Гас тоже одобрительно оглядел меня, но потом изобразил на лице беспокойство.

— Люси, — тихо, выразительно произнес он, — ты вернулась. Я боялся, что ты уйдешь через другой выход.

— У меня были такие мысли, — не стала отрицать я.

— Я не виню тебя за это, — сказал он несчастным голосом. Затем он откашлялся и приступил к извинениям. — Люси, я могу только искренне попросить у тебя прощения, — быстро затараторил он (похоже, пока я в бешенстве пудрилась, он репетировал эту речь). — Я не имел в виду ничего плохого. Надеюсь, что ты сможешь простить меня, хотя я себя никогда не прощу за то…

И он продолжал в том же духе, обвиняя себя все яростнее, умоляя о прощении все жарче, и конца этому не было видно. Внезапно весь эпизод стал казаться мне уморительным. «Да что, черт возьми, такого ужасного случилось?» — подумала я, и на лице моем расползлась широкая, неудержимая улыбка.

— Что здесь смешного? — спросил меня Гас, прервав затянувшуюся тираду.

— Ты, — засмеялась я. — Ты выглядел таким испуганным, когда Гарри и Уинстон волокли тебя к выходу, как будто вели на казнь! А они были такими важными, словно поймали опасного преступника!

— А вот мне, Люси, было совсем не смешно, — обиделся Гас. — Я думал, что меня вышвырнут на улицу и что я могу пострадать физически.

— Да Гарри с Уинстоном и мухи не обидят.

— Меня не волнует то, что Гарри и Уинстон делают с насекомыми, — сказал Гас, весь воплощенное негодование. — Но я был уверен, что они убьют меня.

— Но не убили же? — спросила я.

— Кажется, нет. — Гас вдруг расслабился. — Ты права. — Он ухмыльнулся. — Господи, я думал, что ты перестанешь разговаривать со мной. Мне так стыдно…

— Тебе стыдно! — фыркнула я.

И я рассмеялась, и он рассмеялся тоже, и я поняла, что мы только что пережили происшествие, о котором будем рассказывать внукам («дедушка, дедушка, расскажи нам о том, как тебя выгнали с бабушкиной работы…»). Да, так создается история.

— Надеюсь, у тебя не будет проблем из-за меня? — снова забеспокоился Гас. — Тебя не уволят?

— Нет, не уволят.

— Точно?

— Точно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мне никогда не везет.

Мы посмеялись над этим немного.

— Пойдем, — сказал Гас, взял меня под руку и вывел на улицу. — Я хочу отвести тебя в какое-нибудь хорошее место и потратить на тебя кучу денег.

Это был замечательный вечер.

Сначала он привел меня в паб и купил мне выпить. И даже заплатил за это. Дернувшись за столик с выпивкой, он сел рядом со мной, порылся в своей сумке и выудил оттуда букетик цветов. Цветы смялись и увяли, но все равно было похоже, что Гас купил их в магазине, а не сорвал на чьей-то клумбе, поэтому я была польщена.

— Спасибо, Гас, — сказала я. — Какие красивые! — Потрепанные цветы тоже могут быть красивыми. — Но зачем ты? Не нужно было этого делать, Гас!

— Конечно, нужно, Люси, — возразил он. — Конечно, такой чудесной девушке, как ты, обязательно нужно дарить цветы.

Он улыбнулся мне так славно, что сердце мое подпрыгнуло, душу затопило счастье, и все стало хорошо. Как же я была рада, что не убежала от него через задний ход.

— Это еще не все, — продолжал Гас. Он снова запустил руку в свою сумку и, словно Санта-Клаус из мешка, достал оттуда нечто, завернутое в бумагу с младенцами, аистами и сосками.

— Ой! Люси, извини, я не заметил в магазине, что это бумага для новорожденных.

— О-о… Ничего страшного, — успокоила я его и сорвала неуместную обертку. Внутри обнаружилась коробка шоколадных конфет.

— Спасибо, — восхитилась я тем, что он затратит столько усилий ради меня.

— И это еще не все, — провозгласил Гас и снова нырнул в свою сумку.

Я была совершенно очарована тем, что Гас создавал этот дождь из подарков, строго следуя нашему разговору в пиццерии в воскресенье вечером. Но если на этот раз он вытащит мини-пылесос для диванов, то я определенно умру со смеха. Наконец передо мной появилась маленькая коробочка, упакованная все в ту же бумагу с аистами. Размером она была со спичечный коробок, значит, мини-пылесос отменялся. А жаль. Мередия была бы потрясена.

— Я не мог купить тебе шубу за один раз, — пояснил Гас. — Поэтому я начал приобретать ее по частям. Открывай! — расхохотался он, когда я непонимающе уставилась на него.

Я открыла, и внутри оказался меховой брелок для ключа. Как мило! Гас помнил о шубе!

— Пусть меха всегда будут с тобой, — пожелал он мне. — Я думаю, это норка. Или даже соболь. Но ты не волнуйся, я знаю, что некоторые люди очень расстраиваются, когда зверушек убивают из-за их меха (сам-то я фермерский парень, и меня не смущают подобные вопросы, но я понимаю, что у других людей могут быть другие взгляды), поэтому при покупке я удостоверился, что ни один зверек не пострадал при изготовлении этого брелока.

— Понятно.

Это значило, что брелок сделан не из норки и не из соболя… Но зато можно было не опасаться нападок активистов движения за права животных и их ведер с красками.

— Огромное тебе спасибо, Гас, — сказала я, переполняемая чувствами. — Спасибо за все эти славные подарки.

— Пожалуйста, Люси. — После чего он многозначительно подмигнул мне: — Кто знает, может, и это еще не все! Не забывай, что вечер еще только начинается! — ухмыльнулся он.

— Э-э… да, — промямлила я, вспыхнув. Что, если это произойдет именно сегодня вечером? Скромность побудила меня срочно сменить тему разговора. — Скажи, а что ты делал в кресле мистера Балфора?

— Я там сидел, — сообщил Гас. — Просто сидел, а вовсе не осквернял священный алтарь.

— Но мистер Балфор — наш исполнительный директор! — попыталась я объяснить причины столь резкого поведения наших вахтеров.

— Ну и что? — пожал плечами Гас. — Я сидел в обычном кресле, а мистер Балфор, кем бы он ни был, всего лишь человек. Я решительно не могу понять, из-за чего поднялся такой шум. Хотел бы я работать у вас вахтером: заниматься такими пустяками!

Мне показалось, что Гас абсолютно прав. Он смотрел на вещи гораздо проще, чем я.

— Послать бы этих двух парней на месяц в Боснию, а после их возвращения посмотреть, как их будет волновать сохранность кресла мистера Балфора, — добавил Гас. — А заодно послать туда и мистера Балфора. Так, Люси, а теперь допивай. Мы двигаемся дальше — я собираюсь накормить тебя ужином.

— Гас, я не могу позволить тебе потратить все пособие на меня, — заныла я. — Просто не могу. Я буду чувствовать себя ужасно виноватой.

— Люси, угомонись. Ты съешь свой ужин, а я заплачу за него, и больше здесь не о чем говорить.

— Нет, Гас, правда, не надо. Ты и так купил мне столько подарков и угостил выпивкой. Разреши мне хотя бы заплатить за ужин, пожалуйста.

— Нет, Люси. И слышать об этом не желаю.

— Я настаиваю, Гас, решительно настаиваю.

— Настаивай, сколько душе твоей угодно, Люси, — парировал Гас. — Но этим ты ничего не добьешься.

— Все, Гас, — сказала я твердо. — Я плачу, и хватит об этом.

— Но, Люси…

— Нет, заявила я. — И хватит об этом.

— Ну, раз ты так решила, — неохотно согласился он наконец.

— Да, я так решила. Куда бы ты хотел пойти?

— Куда угодно, Люси, я непритязателен. Главное, чтобы там была еда, и я с удовольствием поем…

— Хорошо, — обрадовалась я. Перед нами лежало море вариантов отлично поужинать. Здесь неподалеку я знала один малайзийский ресторанчик…

— …особенно, если там подают пиццу, — продолжал Гас. — Пицца — мое любимое блюдо.

— О-о, — протянула я, призывая свое воображение из Юго-Восточной Азии обратно («возвращайся на базу, планы изменились»). — Значит, пицца.

А дальше все было замечательно. Мы говорили без умолку, наперебой рассказывая друг другу о себе, захлебываясь словами от энтузиазма и восторга. Каждое второе предложение мы начинали словами: «Точно, я думаю совершенно так же», или «Невероятно, я бы поступил (поступила) точно так же», или «Не могу не согласиться с тобой».

Гас поведал мне о своих музыкальных пристрастиях, о том, на каких инструментах он мог играть, и о том, что он сочинял.

Я была на седьмом небе от счастья. И хотя мы с Гасом много говорили и в субботу, и в воскресенье, но сегодня все воспринималось по-другому: это было наше первое свидание.

Мы просидели в ресторане несколько часов, держась через столик за руки. И о чем бы мы ни говорили, какой бы темы ни коснулись, я была уверена, что Гас поймет меня. Поймет, как не понимал никто другой. И мне стало так хорошо, что я даже позволила себе немного помечтать о том, что будет, если мы с Гасом поженимся.

Конечно, это был бы не самый традиционный брак, ну так и что! Давно миновали те дни, когда женщины сидели дома и занимались хозяйством в коттедже с розами у входа, пока мужчина зарабатывал им на жизнь с рассвета до заката. А вот мы с Гасом были бы не столько мужем и женой, сколько закадычными друзьями. Я бы поддерживала его занятия музыкой, а сама бы продолжала работать, чтобы у нас были средства к существованию, а потом бы он прославился и стал рассказывать в интервью и телепередачах, что без меня он не смог бы достичь такого успеха. Наш дом был бы наполнен музыкой, смехом и интересными разговорами, и все бы завидовали нам и говорили, как мы с Гасом подходим друг другу. И потом мы бы по-настоящему разбогатели, но не перестали радоваться простым вещам и по-прежнему любили бы друг друга сильнее всего на свете. К нам заходили бы без приглашения известнейшие люди, и я бы умудрялась угощать их на славу тем, что оставалось в холодильнике, и мы бы сидели за столом и тонко и глубокомысленно обсуждали ранние фильмы Джима Джармуша. Гас во всем оказывал бы мне поддержку, и я не чувствовала бы себя такой… неполноценной, как сейчас. Я бы чувствовала себя цельной и нормальной, как все люди. И Гас никогда не соблазнился бы ни одной гламурной знаменитостью из тех, что встретятся ему в его мировых турне, потому что ни одна из них не сможет подарить ему такой любви и преданности, которые дарила бы ему я.

После ужина Гас спросил меня:

— Люси, ты торопишься домой? Или мы можем сходить куда-нибудь еще?

— Я никуда не тороплюсь, — ответила я. И я действительно не торопилась. К этому моменту я была совершенно уверена в том, что наши отношения сегодня вечером получат дальнейшее развитие, и это приводило меня в восторг и в ужас одновременно. Я хотела этого и боялась. Любая отсрочка этого момента истины огорчала меня и радовала.

— Хорошо, — сказал Гас. — Тогда я хочу сводить тебя в одно место.

— Какое?

— Это сюрприз.

— Здорово.

— Но ехать туда надо на автобусе. Ты не против, Люси?

— Ни капельки.

Мы сели на автобус, и Гас заплатил за мой билет. Меня умилило то, с какой важностью он это сделал, — как подросток, впервые получивший право прокатить на автобусе девушку.

Когда автобус достиг Кэмдена, мы вышли. Гас взял меня за руку и повел по ковру из пустых пивных банок мимо людей, которые или лежали на расстеленных газетах, или спали на ступеньках подъездов, или сидели на тротуаре с протянутой рукой. Я была шокирована — работая в центре Лондоне, я не могла не знать о том, что в городе есть бездомные, но я и понятия не имела, что их такое количество. Я как будто попала в другой мир, в средневековье, где люди жили в грязи и умирали от голода.

— Гас, подожди, — попросила я и достала из сумочки кошелек.

Передо мной встала неразрешимая дилемма дать ли всю мою мелочь одному человеку, чтобы он смог купить на это что-нибудь стоящее, например еду или питье, или распределить ее между как можно большим количеством народа, и тогда каждому достанется пенсов по двадцать. Но что можно купить на эти гроши? Я подозревала, что даже самая маленькая плитка шоколада стоит дороже.

Я стояла посреди дороги, пытаясь определиться.

— Как ты думаешь, Гас, как мне поступить? — попросила я помощи у Гаса.

— Я думаю, что тебе надо повзрослеть. Научиться закрывать глаза, когда надо. Даже если ты раздашь все, что у тебя есть, это ничего не изменит.

И он был прав. Особенно если вспомнить, что «все, что у меня есть» — это очень немного.

— И все же я не могу закрыть на это глаза, — вздохнула я. — Я бы хотела по крайней мере раздать мелочь.

— Ну, тогда дай ее кому-нибудь одному, — предложил Гас.

— Ты думаешь, так будет лучше?

— Если ты начнешь раздавать по монетке всем бездомным Кэмдена, то к тому времени, когда ты закончишь, паб, куда я тебя веду, наверняка уже закроется. Поэтому — да, я думаю, будет лучше, если ты всю мелочь отдашь кому-нибудь одному, — добродушно пояснил свою позицию Гас.

— Гас! Как ты можешь быть таким бессердечным? — воскликнула я.

— Потому что у меня нет другого выбора. У нас у всех нет другого выбора.

— Ну ладно, так кому мне дать денег?

— Кому угодно.

— Кому угодно?

— Вообще-то правильнее будет, если ты дашь их по-настоящему худому, бездомному человеку. Не стоит пытаться вручить их тем, кто сидит в барах или ресторанах.

— Хорошо, — решилась я наконец. — Я дам их вон тому парню.

— Нет, нет, Люси! — Гас схватил меня за руку. — Любому другому человеку, только не этому мерзавцу.

— Ты шутишь? — спросила я, не зная, как понимать его.

— Не шучу, — ответил Гас. — Любой другой человек во всем Кэмдене будет более достоин твоих денег, но только не он. Он и его братья — настоящие пройдохи. И он даже не бездомный — у него есть муниципальное жилье в Кентиш-тауне.

— Откуда ты все это знаешь? — заинтригованная, спросила я, по-прежнему не зная, верить ему или нет.

— Просто знаю, — невразумительно ответил Гас.

— Ну а как насчет вон того человека? — Я указала на другого бедолагу, сидящего в дверях подъезда.

— Этому можно.

— Он не мерзавец? — спросила я.

— Ничего плохого я о нем не слышал.

— А его братья?

— И о них мне известно только хорошее.

Я рассталась со своей жалкой горстью монет, и мы с Гасом перешли через дорогу и вошли в ярко освещенный, теплый, шумный паб. Он был буквально набит людьми, которые пили, говорили и смеялись. Было похоже, что Гас знал здесь всех и каждого. В углу играли три музыканта: мужчина — на боране, женщина — на свистульке и некто неопределенной половой принадлежности — на скрипке. Я узнала мелодию — это была одна из любимых песен моего папы. И все вокруг говорили с ирландским акцентом.

Мне казалось, что я попала домой.

— Садись сюда, — указал мне Гас на какой-то бочонок, к которому мы пробились сквозь толпы краснолицых улыбающихся людей. — А я быстренько слетаю за выпивкой.

Его не было целую вечность. Я ждала его, взгромоздившись на неудобный бочонок, ободок которого впивался мне в зад. «Который сейчас час?» — гадала я. По моим ощущениям, время уже давно перевалило за одиннадцать, но бармены продолжали обслуживать клиентов. И тут меня осенило: наверное, это нелегальное заведение, одно из тех, которые частенько вызывали у моего отца приступы ностальгии. Я затрепетала от восторга.

Часов у меня не было. Не было их и у женщины, сидящей неподалеку, равно как и у ее друзей и знакомых в нашей половине паба. Но она настояла на том, чтобы пробиться сквозь плотные ряды посетителей и найти кого-то из ее знакомых в другом конце паба, у которого часы, по всеобщему мнению, были. Немного погодя она вернулась с нужной мне информацией:

— Без двадцати двенадцать.

— Спасибо, — поблагодарила я ее за хлопоты. Значит, здесь действительно не закрывали в одиннадцать, как положено! Вот это здорово!

Смело, опасно, декадентски.

Вероятно, со стороны Гаса было не очень хорошо бросать меня здесь в одиночестве, подвергая риску быть арестованной, но мне было все равно. Я чувствовала себя дикой и свободной, живущей полной жизнью.

Наконец пришел Гас с нашими кружками и стаканами.

— Извини, что я так задержался, Люси, — тут же попросил он прощения. — Я встретил парочку старых знакомых и…

— Хорошо, хорошо, — перебила его я и слезла с бочонка. Мне слишком хотелось поговорить о нашем противозаконном поведении, чтобы выслушивать его извинения. — Гас, а ты насчет полиции не беспокоишься? — выдохнула я с круглыми от восторженного ужаса глазами.

— Нет, — удивился он. — Пусть полиция сама о себе беспокоится.

— Да нет же, — хихикнула я. — Я хотела сказать, не боишься ли ты, что они нас арестуют?

Он принялся лихорадочно ощупывать свои карманы, потом вздохнул с облегчением и сказал:

— Нет, в данный момент я этого не боюсь.

Он не воспринимал мои слова серьезно, и это разозлило меня.

— Хватит шутить, Гас! Ведь они могут нагрянуть сюда, всех избить и арестовать.

— Зачем им это делать? — удивился Гас. — Разве недостаточно им людей на улицах, чтобы арестовывать их в каких угодно количествах?

— А что, если они услышат музыку? — раздражалась я все больше от его непонятливости — наигранной или искренней. — Что, если они догадаются, что мы здесь пьем, а времени уже почти двенадцать часов?

— Но мы же не делаем ничего плохого, — сказал Гас и, подумав, добавил: — Хотя, надо заметить, в прошлом полицию это не останавливало.

— Как это — не делаем ничего плохого? Мы же нарушаем закон: пьем после одиннадцати!

— А, нет, не волнуйся, закон мы не нарушаем, — засмеялся Гас.

— Нарушаем!

— Люси, Люси, послушай меня: у этого паба есть специальное разрешение торговать спиртным до полуночи. Поэтому мы не преступники!

— О-о. — Я была крайне разочарована. — То есть ты говоришь, что все, что мы здесь делаем, абсолютно легально? — подавленно уточнила я.

— Да, Люси, разумеется. Надеюсь, ты не думала, что я привел тебя в такое место, где у тебя могут возникнуть проблемы?

— Ну… э-э, понимаешь… я только подумала…

А потом мы с Гасом поехали ко мне. Нам не пришлось ни о чем договариваться, мяться в нерешительности и краснеть от неловкости. Это получилось само собой, как будто иначе и быть не могло: выйдя из бара после того, как Гас поздоровался и попрощался со всеми своими знакомыми, мы просто вместе поймали такси и поехали на Ладброук-Гроув.

Гас не предлагал поехать к нему, а мне это тоже не пришло в голову. И ничего странного в этой ситуации я тогда не увидела.

В четверг безбрежный горизонт моего счастья омрачали только два облачка.

Во-первых, стало известно, что Хэтти подала заявление об увольнении. И это огорчило меня. Не только потому, что она была единственной из нас четверых в офисе, кто действительно работал, но и потому, что я привязалась к ней. А еще я ненавидела перемены и с тревогой гадала, кто придет на ее место.

Во-вторых, я обещала матери, что в четверг после работы приеду ее навестить.

В эти дни наши с Гасом отношения находились на той стадии, когда каждая моя мысль была о нем. Я была счастлива почти непрерывно (за исключением периода с семи тридцати до десяти утра, но даже эти ужасные часы переносились теперь мною гораздо легче, особенно если Гас был со мной — но об этом позднее). Когда же я не была непосредственно с Гасом, то я хотела говорить о нем — с кем угодно и со всеми подряд. Я хотела описывать, как великолепно он выглядит, какая гладкая у него кожа, как сексуально он пахнет, какие зеленые у него глаза и какие шелковистые волосы, как мелодичен его акцент и как увлекательно слушать его, какие хорошие у него зубы для человека, который вырос в сельской глуши, или о том, какой маленький и крепкий у него зад. И еще я могла бесконечно пересказывать его выдумки и перечислять то, что он мне подарил.

Счастье и адреналин кипели в моем теле, и ни на секунду мне не приходило в голову, что я — самый скучный человек на свете.

От такого количества положительных эмоций я потеряла остатки разума. Я любила всех окружающих меня людей и думала, что они отвечают мне такой же любовью и так же счастливы, как я.

Конечно, это было далеко не так, и поэтому им оставалось только говорить друг другу: «Это долго не продлится» и «Если я еще раз услышу, как он снял с нее лифчик зубами, я закричу».

Я шучу; разумеется, Гас не снимая с меня лифчик зубами. Но мы действительно возвели (или низвели?) наши отношения из разряда платонических в интимные. Случилось это во вторник вечером и совсем не так, как в «Девяти с половиной неделях». Что меня вполне устраивало — завязанные глаза и кормление маринованными огурцами не входили в мое понимание приятного секса. С моим комплексом неполноценности и неуверенностью в собственной сексуальной привлекательности мне проще всего было заниматься этим в постели. Мужчины, которые ожидали от меня множества разнообразных поз, пугали меня так, что я теряла всякое желание.

Я и без множества разнообразных поз являла собой комок нервов, когда мы с Гасом выгрузились у моего подъезда. К счастью, я была довольно пьяным комком нервов, и это помогало справляться с потенциальным смущением. В результате мы оба заливались смехом и, войдя в квартиру, немедленно направились в мою спальню.

Гас быстро стянул с себя одежду и прыгнул в кровать.

Я совершенно не собиралась смотреть на его эрегированный пенис — я всегда считала себя слишком стыдливой для этого. Но мои глаза невольно обращались к нему снова и снова. Я ничего не могла с собой поделать, он меня просто околдовал.

Надо признать, эти шесть дюймов подрагивающей, тугой лиловатой плоти были весьма привлекательны. Я никогда не перестану удивляться тому, как нечто столь… столь странно выглядящее может быть столь эротичным.

Подошла моя очередь разоблачаться.

— Что происходит? — Гас в притворном удивлении дергал меня за одежду. — Ты все еще при полном параде. Ну-ка, живо раздеваться! — Гас поднялся и встал в ногах кровати. Мне это напомнило, как меня, маленькую девочку, раздевала мама. — Вытяни ноги, — скомандовал он, взялся за носки моих колготок и потянул.

Звук рвущихся колготок вызвал у меня приступ неудержимого смеха.

— Руки вверх, — последовала новая команда. Гас принялся стягивать с меня платье через голову. — Батюшки, а где же твоя голова?

— Здесь. — Я с трудом выпуталась из одежды.

— Слава богу! А то я испугался, что в порыве страсти обезглавил тебя.

Я была раздета в рекордное время, но на этот раз я не комплексовала и не стеснялась своего тела. Деловое отношение Гаса к происходящему просто не оставляло мне возможности скромничать.

— Ты случайно не учишься в медицинском институте? — с подозрением спросила я.

— Нет.

Разумеется, нет. Я совсем забыла, что именно студенты-медики прыскают от смеха каждый раз, когда слышат слово «зад».

Гас не стал утруждать себя предварительными ласками, если не считать вопроса: «Ну как, готова?» Он был уже заведен, и ему не терпелось как можно скорее приступить непосредственно к делу. Ну, а я чувствовала себя польщенной его энтузиазмом, принимая это за доказательство того, как сильно я ему нравлюсь.

— Не смей кончать за три секунды, — только и успела я предупредить его. А когда он действительно кончил за три секунды, мы оба зашлись хохотом.

После чего Гас заснул прямо на мне. Но я не обиделась. Я не завопила на него и не потребовала, чтобы он немедленно просыпался и занимался мною до тех пор, пока я не кончу десять раз, — поскольку таково было мое право как женщины девяностых годов. Напротив, меня только порадовало то, что он не был сторонником заковыристых сексуальных практик: это означало, что мне не придется выпрыгивать из кожи, чтобы соответствовать его уровню. Для меня в сексе было важно чувствовать не оргазм, а страсть и симпатию ко мне партнера. И Гас был очень хорош в проявлении страсти и симпатии ко мне.

С ним я незаметно для себя миновала стадию деликатничанья и всей этой ерунды в духе «давай познакомимся поближе» и со всего разбегу плюхнулась прямо во влюбленность.

И поэтому в четверг я страшно досадовала на то, что на прошлой неделе пообещала матери навестить их с папой. Ведь вместо этого я могла бы провести время с Гасом или, по крайней мере, с теми людьми, с которыми можно поговорить о Гасе (понятно, что маме я не собиралась даже намекать на его появление в моей жизни).

Единственным утешением было то, что со мной вызвался поехать Дэниел. То есть хотя бы в электричке у меня будет собеседник, с которым я смогу развить любимую тему.

Мы с Дэниелом встретились после работы и спустились в метро.

— Существует множество способов более приятно провести сегодняшний вечер, чем ехать за сотни миль, чтобы встретиться с мамой, — бубнила я, пока мы покачивались в вагоне, набитом людьми в мокрых пальто. — Например, добывать соль в Сибири. Или начисто вылизывать кольцевую.

— Но ты же увидишь и своего отца, — напомнил мне Дэниел. — Разве тебе не хочется этого?

— Ну да, но все равно я не смогу нормально с ним поговорить, пока она рядом. И мне каждый раз так стыдно, когда я уезжаю, а он остается там.

— Люси, зачем ты так усложняешь свою жизнь? — вздохнул Дэниел. — Все совсем не так плохо, как тебе кажется.

— Я знаю, — улыбнулась я. — Может, мне просто нравится чувствовать себя виноватой.

Мне не хотелось, чтобы Дэниел снова начал учить меня, как жить. Потому что я знала, что это бесполезно, а он был из тех людей, которых нелегко остановить. И ведь известно, что не одна дружба разбилась о камни непрошеных советов.

— А может, тебе действительно это нравится! — раньше Дэниелу явно не приходила в голову эта мысль.

— Вот и хорошо, — подхватила я. — Рада, что мы с тобой согласны в этом вопросе. А теперь будь добр, перестань беспокоиться обо мне.

Когда мы вышли из метро, нас обступили темнота и холод, а до дома моих родителей еще надо было идти пешком минут пятнадцать. Дэниел настоял на том, чтобы понести мою сумку.

— Ого, Люси, да что у тебя там лежит? Кирпичи, наверное.

— Бутылка виски.

— Для кого?

— Ну уж не для тебя, — глупо хихикнула я.

— Это я и сам знаю. От тебя я ничего хорошего не получаю, только брань и оскорбления.

— Это неправда! Я же подарила тебе отличный галстук на день рождения!

— Да, спасибо. По сравнению с прошлым годом этот подарок был куда приятнее.

— А что я дарила тебе в прошлом году?

— Носки.

— А, да…

— Ты всегда мне даришь «папины» подарки.

— Что это такое?

— Ну то, что обычно дарят отцам, — носки, платки, галстуки.

— Лично я не дарю папе таких вещей.

— А что ты ему даришь?

— В основном деньги. И иногда бутылку хорошего бренди.

— А-а.

— А тебе я собиралась подарить что-нибудь особенное. Например, книгу…

— Но у меня уже есть одна, да, я знаю, знаю, — перебил он меня на полуслове.

— Откуда ты знаешь эту шутку? — засмеялась я. — Разве я тебе уже рассказывала ее?

— И не раз, Люси.

— Ой, как неловко получилось. Извини.

— За что тебя извинить? За то, что ты в сотый раз повторяешь эту дурацкую шутку? Или за то, что, рассказывая ее, ты косвенно называешь меня некультурным обывателем?

— За то, что в сотый раз повторяю дурацкую шутку — эй, и вовсе она не дурацкая! Но я вовсе не извиняюсь за то, что не считаю тебя очень умным. Посмотри на женщин, с которыми ты встречаешься!

— Люси! — рявкнул Дэниел. Я испуганно взглянула на него — кажется, на это раз я действительно рассердила его. Но он рассмеялся и покачал головой. — Да, Люси Салливан, не понимаю, как я еще не убил тебя.

— Ты знаешь, мне это тоже непонятно, — задумчиво согласилась я. — По отношению к тебе я веду себя ужасно. Но я не имею в виду того, что говорю. И я вовсе не считаю тебя тупицей. Да, я и в самом деле нахожу, что женщин ты себе находишь отвратительных и обращаешься с ними плохо, но в остальном ты совсем даже ничего.

— Да, похвалила так похвалила, — ухмыльнулся Дэниел.

Некоторое время мы шагали молча мимо рядов однообразных домиков. Наконец Дэниел нарушил молчание.

— Так для кого оно?

— Для кого что?

— Виски.

— Для папы, конечно же.

— Он по-прежнему пьет?

— Дэниел! Не смей так говорить!

— Как говорить?

— Тебя послушать, так получается, что мой папа — алкоголик какой-то.

— Просто я помню, что Крис говорил, будто ваш отец бросил пить.

— Кто, папа? — переспросила я. — Бросил пить? Что за ерунда! Зачем это ему бросать пить?

— Не знаю, — Дэниел пожал плечами как можно равнодушнее. — Я повторяю только то, что сказал Крис. Должно быть, он что-то недопонял.

Мы снова замолчали.

— А что ты купила матери?

— Матери? — удивилась я. — Ничего.

— Это не очень-то красиво с твоей стороны.

— Это нормально. Я ей никогда ничего не дарю.

— Почему?

— Потому что она работает. У нее есть деньги. А папа не работает, и денег у него нет.

— То есть тебе даже в голову не приходит купить ей хотя бы какую-нибудь мелочь?

Я остановилась и, загородив Дэниелу дорогу, заставила его остановиться тоже.

— Слушай, ты, — сердито сказала я, — я дарю ей подарки на день рождения, на Рождество и на День матери, и этого для нее достаточно. Ты можешь дарить своей матери столько подарков, сколько тебе захочется. И хватит выставлять меня плохой дочерью!

— Я только хотел сказать… не важно. — Он выглядел таким удрученным, что я не могла долго на него сердиться.

— Ладно, — я прикоснулась к его руке. — Раз тебе так хочется, я куплю ей торт или что-нибудь еще.

— Не надо.

— Дэниел! Ну что ты дуешься?

— Я не дуюсь.

— Нет, ты дуешься. Ты сказал: «Не надо».

— Да, я так сказал, — засмеялся Дэниел. — Но не потому, что я дуюсь, а потому что я уже купил торт для твоей матери.

Я постаралась изобразить на лице отвращение:

— Дэниел Уотсон, ты настоящий подлиза!

— Вовсе нет. Это называется хорошие манеры. Твоя мать собирается угостить меня ужином, и с моей стороны было бы невежливо явиться с пустыми руками.

— Ты можешь называть это вежливостью, а я называю это подлизыванием.

— Хорошо, Люси, — сдался Дэниел. — Называй как хочешь.

Мы завернули за угол, и показался наш дом. Мое настроение разом упало. Я ненавидела этот дом. Я ненавидела приезжать сюда.

Внезапно я вспомнила кое-что и схватила Дэниела за рукав.

— Дэниел!

— Что?

— Только упомяни при матери Гаса — и ты мертвец.

— Я и не собирался, — обиженно произнес он.

— Отлично. Хоть в этом вопросе мы понимаем друг друга.

— То есть ты не думаешь, что она обрадуется, узнав о нем? — лукаво спросил Дэниел.

— Заткнись.

Я заметила, что занавеска в гостиной заколыхалась. Мы даже не успели нажать кнопку звонка, а мама уже распахнула дверь.

На секундочку мне стало ее жалко. «Неужели ей больше нечего делать?» — подумала я.

— Здравствуйте, здравствуйте, — весело приветствовала она нас, прямо-таки лучась гостеприимством и дружелюбием. — Сегодня на улице так холодно! Как дела, Дэниел? Как мило с твоей стороны, что ты приехал навестить нас! Ты сильно замерз? — спросила она, беря руку Дэниела в свои ладони. — Да нет, вроде не очень. Снимайте же пальто и проходите в комнату. Я уже сделала вам по кружке…

— О, миссис Салливан, я и не знал, что вы занялись гончарным ремеслом! — Дэниел с улыбкой подмигнул моей матери.

— Какой шутник! — залилась она в ответ по-девичьи звонким смехом и убежала на кухню.

Я сунула два пальца в рот и изобразила, что меня тошнит.

— Прекрати, — тихо проговорил Дэниел.

— Что это ты вдруг стал таким сердитым? — удивилась я. — Со мной ты обычно бываешь полюбезнее.

— Потому что иногда ты ведешь себя как избалованный ребенок.

Эта фраза разозлила и расстроила меня, поэтому, пока мы раздевались и вешали свои пальто на вешалку в крохотной прихожей, я раз пятьдесят повторила противным голосом: «Я — избалованный ребенок». Дэниел лишь неодобрительно поднял брови, но я знала, что он изо всех сил старается не рассмеяться.

— Если ты скажешь, что я веду себя по-детски, я тебя стукну, — предупредила я.

— Ты ведешь себя по-взрослому.

Тут у нас произошла небольшая стычка. Я размахнулась, чтобы ударить Дэниела, а он схватил меня за запястья и смеялся над моими попытками вырваться. Я дергалась и извивалась как могла, но не добилась ни малейшего успеха, а он все это время стоял как ни в чем не бывало и насмешливо взирал на меня сверху вниз.

Меня взволновало это поведение а-ля мачо. Более того, если бы на месте Дэниела был любой другой мужчина, то ситуация показалась бы мне весьма эротичной.

— Громила ты здоровенный. — Я знала, что эти слова заденут его. И точно: он тут же отпустил мои руки. Как ни парадоксально, меня это огорчило.

Мы прошли в теплую кухню, где мама суетливо расставляла печенье, сахарницу и молоко.

Папа сидел в кресле и негромко похрапывал. Я подошла к нему и нежно погладила его по седой лохматой голове. Его очки сбились на сторону, и я вдруг увидела, что он — старик. Не мужчина средних лет и даже не пожилой мужчина, а настоящий старик.

— Садитесь, выпейте чаю, вам надо согреться, — сказала мама. — Люси, у тебя, кажется, новая юбка?

— Нет.

— Какой она марки?

— Это не новая юбка.

— Это я слышала. Где сшита?

— Ты не знаешь этой марки.

— А может, знаю? Может, я не такая отсталая, как тебе кажется, — сказала она и снова по-дурацки захихикала, поглядывая на Дэниела и подвигая к нему тарелку с печеньем.

— «Кукай»[17], — проговорила я сквозь сжатые зубы.

— Что это за название такое? — спросила она и притворно засмеялась.

— Я же говорила тебе, что ты не знаешь такой марки. — Не знаю. И не хочу знать. А что за ткань? — Она схватила меня за подол.

— Понятия не имею! — Я раздраженно пыталась вырвать юбку из ее хватки. — Я покупаю вещи, потому что они мне нравятся, а не потому, что они сшиты из какой-то определенной ткани.

— Голая синтетика, — возмутилась мать. — Нет, ты посмотри только, как она мнется!

— Прекрати.

— А строчка — да любой ребенок прошил бы ровнее! Сколько, ты говоришь, она стоила?

— Я этого еще не говорила.

— Ну так скажи.

— Не помню, — буркнула я.

— Все ты отлично помнишь, просто тебе стыдно признаться. Наверняка страшно дорого.

Я ничего не ответила.

— Ты никогда не умела считать деньги.

Я опять промолчала.

— Знаешь старую поговорку: деньги и дураки расходятся запросто?

Я упорно не притрагивалась к чаю, потому что это она приготовила его. Удивительно, как это мать всегда умудрялась разозлить меня.

Напряжение снял Дэниел: он сходил в прихожую, принес оттуда торт и вручил его моей матери. Само собой, она пришла в восторг и чуть не вывернулась наизнанку, благодаря его.

— О, спасибо! Как это мило с твоей стороны! Совсем не обязательно было это делать! Ты такой внимательный, а вот мое собственное дитя даже не подумало ни о чем подобном!

— Это от нас двоих, не только от меня, — быстро уточнил Дэниел.

— Лизоблюд, — буркнула я в его адрес.

— А-а! — протянула мама. — Что ж, спасибо, Люси. Только ты должна была бы знать, что на время Великого поста я отказалась от шоколада.

— Но ведь торт — это не шоколад, — слабо возразила я.

— Шоколадный торт — это шоколад, — отрезала мама.

— Тогда заморозь его в морозилке и съешь, когда пост закончится.

— Он испортится.

— Не испортится.

— И вообще это было бы противно самой идее поста.

— Ну и ладно, тогда не ешь его! Мы с Дэниелом сами его съедим!

Злосчастный торт стоял посреди стола и, как бомба, источал угрозу Я бы поклялась, что вижу, как он пульсирует, готовый вот-вот взорваться, если бы не знала, что это не так. И еще я знала, что этому торту не суждено быть съеденным.

— А от чего ты отказалась на время поста, Люси?

— Ни от чего! У меня в жизни и так достаточно неприятностей, — добавила я, надеясь, что мама догадается, что я имею в виду свой приезд сюда. — Поэтому мне не нужно ни от чего отказываться.

К моему удивлению, встречной атаки не последовало. Наоборот, мама смотрела на меня почти… нежно.

— Я приготовила твое любимое блюдо, — сказала она.

— Мое любимое?

А я и не знала, что у меня есть любимое блюдо. Интересно будет посмотреть, что она на этот раз придумала. Но, желая быть как можно более противной, я съязвила:

— Надо же, ты умеешь готовить по-тайски?

Мама взглянула на Дэниела с жизнерадостным долготерпением: «Ну что с ней поделаешь? Приходится приспосабливаться!», и тут я заметила, что папа уже не спит и озадаченно обводит кухню глазами.

— Пап! — обрадовалась я. — Ты проснулся.

— О, восстали мертвые тела, — с сарказмом произнесла мать, наблюдая за тем, как папа пытается сесть ровно.

— Я не мертвые тела! — сказал папа. — Из мертвых восстал только Лоренс Моллой. Люси, я тебе не рассказывал о том случае? Однажды Лоренс Моллой специально притворился, что он умер, чтобы мы с ребятами могли как следует выпить на его похоронах. И мы отлично повеселились. Но скоро Лоренс сообразил, что ему-то ничего не перепадет, он же должен молча лежать на досках и только слушать, как мы пьем, и принюхиваться. Ну и тогда он как выпрыгнет из гроба да как схватит из рук у кого-то бутылку…

— Хватит, Джеймси, — оборвала его моя мать. — У нас гость, и я уверена, что ему вовсе не интересно выслушивать истории о твоей бестолковой юности.

— Моя бестолковая юность тут ни при чем, — проворчал папа. — Лоренс Моллой воскрес всего пару лет назад… О, здравствуй, сынок, — заметил папа Дэниела. — А я помню тебя. Ты приходил к нам поиграть с Кристофером Патриком. Да, тогда ты был долговязым парнишкой… Встань-ка, я посмотрю на тебя, не стал ли ты короче!

Дэниел смущенно поднялся.

— Ого, ты стал еще длиннее, — провозгласил папа. — А я-то думал, что это уже невозможно.

Дэниел быстро уселся обратно.

— Люси, девочка моя, — сказал папа, снова обратив свое внимание на меня. — А я и не знал, что ты собираешься навестить нас сегодня. Почему ты не сказала мне, что она приедет? — потребовал он ответа у моей матери.

— Я говорила тебе.

— Не говорила.

— Говорила.

— А я говорю, что не говорила!

— Гово… ох, да что толку спорить с тобой!

— Люси, — сказал папа, — я отлучусь ненадолго, приведу себя в порядок. Ты и моргнуть не успеешь, как я уже вернусь.

Шаркая ногами, он вышел из кухни. Я проводила его любящим взором.

— Он держится молодцом! — заметила я.

— Да? — холодно переспросила мама.

Последовала неловкая пауза.

— Еще чаю? — предложила мама Дэниелу, следуя замечательной ирландской традиции заполнять паузы в разговоре усиленным потчеванием.

— Спасибо.

— Еще печенья?

— Нет, спасибо.

— Кусочек торта?

— Пожалуй, я воздержусь. Нужно ведь оставить место для ужина.

— Да ну, что ты! Ты ведь молодой парень, тебе надо хорошо питаться.

— Нет, честное слово, не хочется.

— Ты точно не хочешь?

— Мам, оставь его в покое! — засмеялась я, вспомнив, что говорил Гас об ирландских мамашах. — Так что ты приготовила на ужин?

— Рыбные палочки с фасолью и жареной картошкой.

— Э-э… здорово.

Верно: давным-давно, еще до того, как я переехала в Лондон и познакомилась с растворимыми макаронами по-индийски и чипсами с ароматом пекинской утки, это было моим любимым блюдом.

— Отлично, — Дэниел в предвкушении потер руки. — Обожаю рыбные палочки с фасолью и жареной картошкой. — Прозвучало это вполне искренне.

— Что бы тебе ни предложили, ты все равно бы так сказал, да, Дэниел? — спросила я. — Даже если бы мама сказала: «О, я подумала, что можно подать твои яички под белым винным соусом», ты бы ответил: «М-м, объедение, миссис Салливан!» Так ведь?

Я не смогла удержаться от смеха, увидев, как исказилось лицо Дэниела.

— Люси, прошу тебя, не шути так, — выговорил он.

— Извини, я забыла, что говорю о твоем самом ценном имуществе. Кем бы был Дэниел Уотсон без своих гениталий? Да практически никем!

— Дело не во мне. Любой мужчина расстроился бы, услышав такое, не только я.

К моей матери наконец вернулся дар речи.

— Люси! Кармел! Салливан! — выпалила она, и это спасло ее от апоплексического удара. — О чем ты, ради всего святого?

— Ни о чем, — торопливо вмешался Дэниел. — Совсем ни о чем, правда.

— Ни о чем, Дэниел? А Карен утверждает обратное! — Я заговорщицки подмигнула ему. Он же принялся засыпать мою мать вопросами, стараясь отвлечь ее от моей выходки: «Как ваши дела?», «Как с работой?», «Интересно ли работать в химчистке?»

Мама разрывалась между мной и Дэниелом. С одной стороны, внимание Дэниела ей страшно льстило, а с другой — она подозревала, что я совершила что-то непростительное и при этом осталась безнаказанной.

Победило тщеславие. И она принялась делиться с Дэниелом историями об избалованных богатеях, которых она обслуживает в химчистке, которые хотят, чтобы все было готово в мгновение ока, которые никогда не говорят простого «спасибо», которые паркуют свои машины («эти свои крутые „БМХ“ или „БЛТ“, как их там называют…») прямо на проезжей части, которые все критикуют.

— Вот буквально вчера заявился один такой — ну, совсем еще щенок — и швырнул — да, швырнул! — мне в лицо рубашку, да еще и обругал меня. Прежде всего, Дэниел, совсем ведь не обязательно было ругаться, и я ему так и сказала, а потом рассмотрела рубашку, и оказалось, что на ней не было ни единого пятнышка…

Дэниел обладал терпением святого. Я была так рада, что он поехал со мной. Одна я бы не выдержала тут и получаса.

— И я говорю ему: «Рубашка белая как снег», а он говорит: «Вот именно, а когда я принес ее вам, она была голубой»…

И так далее, и тому подобное. А Дэниел все кивал и сочувственно улыбался. Замечательно! Мне оставалось лишь изредка мычать что-нибудь нечленораздельное.

Наконец наступил финал.

— …И он говорит: «С вами свяжется мой адвокат», а я говорю: «Ваш адвокат еще пожалеет, что свяжется со мной!» Ну а как ты, Дэниел? — неожиданно сменила тему мама.

— Спасибо, миссис Салливан, все нормально.

— И не просто нормально, а очень хорошо, да, Дэниел? Расскажи маме о своей новой подружке.

Я была в восторге. Я знала, что ее эта новость расстроит. Она-то все еще надеялась, что я умудрюсь заставить Дэниела влюбиться в меня.

— Люси, перестань, — смущенно шепнул Дэниел.

— Да брось, Дэниел, не стесняйся. — Я понимала, что веду себя некрасиво, но уж слишком велик был соблазн.

— Это кто-нибудь из тех, кого я знаю? — спросила мама с надеждой в голосе.

— Да, — с удовольствием подтвердила я.

— Неужели? — Она пыталась — безуспешно — скрыть разгоревшееся любопытство.

— Ага, это моя соседка Карен.

— Карен?

— Да, Карен.

— Та шотландка?

— Именно. И они друг от друга без ума. Здорово, правда?

Мама не ответила, и мне пришлось повторить:

— Замечательная новость, да?

— Ну, мне она всегда казалась несколько бесцеремонной… — начала было мама, но тут же ладонью зажала себе рот в притворном ужасе. — Ой, Дэниел, сама не понимаю, как только у меня такое вырвалось! Мне так стыдно. Сердце Иисуса, до чего же некрасиво получилось! Прошу тебя, Дэниел, забудь то, что я сейчас сказала. И вообще я последний раз видела ее очень давно. Я уверена, что теперь она ведет себя менее вульгарно.

— Будем считать, что я ничего не слышал, — с легкой улыбкой сказал Дэниел. До чего же он великодушен! Ему следовало тут же пристукнуть старую интриганку, и любой суд оправдал бы его.

— При всех своих недостатках Люси по крайней мере никогда не отличалась вульгарностью, — говорила мать, якобы просто размышляя вслух. — Она никогда не позволяет себе расхаживать на людях с голой грудью.

— Это оттого, что у меня нет груди. А иначе я бы выставляла ее напоказ при всяком удобном случае, черт возьми…

— Не выражайся, Люси.

— Не выражаться? Ты еще не слышала, как я выражаюсь… — Я замолкла и мысленно обругала Дэниела за то, что при нем я не могла как следует поругаться с матерью. — Извините меня, я вас покину ненадолго, — сказала я и ушла в прихожую. Там я достала из своей сумки бутылку виски и отправилась на второй этаж. Мне хотелось побыть с папой наедине.

Он был в спальне: сидел на кровати и зашнуровывал ботинки.

— Люси, — сказал он. — Я уже собирался спуститься к вам.

— Давай побудем здесь минутку, — попросила я, обнимая его.

— Прекрасно, — согласился он. — Поболтаем вдвоем.

Я вручила ему бутылку, и он еще раз обнял меня:

— Ты всегда так заботлива, Люси.

— Как ты, пап? — спросила я, и на глазах у меня навернулись слезы.

— Прекрасно, Люси, прекрасно. Почему ты плачешь?

— Мне грустно думать, что ты вынужден жить здесь, совсем один, с… с ней. — Я махнула рукой в направлении кухни.

— Но я в порядке, Люси, в полном порядке, — запротестовал он со смехом. — Она не так уж плоха. Мы вполне уживаемся.

— Я знаю, ты специально так говоришь, чтобы успокоить меня, — всхлипнула я. — Спасибо.

— Люси, Люси, Люси, — говорил он, сжимая мои ладони. — Не принимай все так близко к сердцу. Надо радоваться, пока живешь, потому что все мы когда-нибудь умрем.

— Не-е-ет, — зарыдала я по-настоящему. — Не говори так. Я не хочу, чтобы ты умирал. Обещай мне, что ты не умрешь!

— Э-э… ну, ладно… раз ты так хочешь, Люси, я не умру.

— А если ты все-таки умрешь, то обещай мне, что мы с тобой умрем в один день.

— Обещаю.

— Папа, как это все ужасно!

— Что, девочка моя?

— Все. То, что мы живем, любим кого-то и боимся, что те, кого мы любим, могут умереть.

— Откуда у тебя такие ужасные мысли, Люси?

— Как откуда? От тебя, конечно.

Папа неловко прижал меня к себе и сказал, что, должно быть, я неправильно его поняла или не расслышала, что он никогда такого не говорил, что я молода и что мне надо жить своей жизнью и получать от этого удовольствие.

— Зачем, папа? — спросила я. — Ведь ты же никогда не пытался получать от жизни удовольствие.

— Люси, — вздохнул он, — я — другое дело. Я старик, а ты молодая девушка, красивая, образованная… Никогда не забывай, как важно быть образованной, Люси, — горячо потребовал он.

— Не забуду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— У тебя есть все для того, чтобы быть счастливой.

— Как я могу быть счастливой? — воскликнула я. — И как ты можешь думать, что я могу быть счастливой? Ведь я — совсем как ты. И я, как и ты, не могу не видеть тщетность, пустоту и мрак там, где другие видят свет и радость.

— В чем дело, Люси? — Папа вглядывался в мое лицо словно в поисках разгадки. — Это из-за парня, да? Кто-то дурит тебе голову? В этом все дело?

— Нет, пап, — засмеялась я несмотря на то, что все еще плакала.

— Тот долговязый молодец на кухне, не он случаем обидел тебя?

— Что… а-а, Дэниел? Нет.

— Он не… ты знаешь… не позволил себе лишнего, а, Люси? Потому что в случае чего, то, помоги мне господь, пока я дышу, я сумею защитить тебя. Я пошлю двух твоих братьев, и они дух из него вышибут в два счета. Пинок в зад и карта мира в руки, вот что нужно этому парню, и он это получит. Он еще глупее, чем кажется, если думает, что можно побаловаться с дочерью Джеймси Салливана и остаться после этого в живых…

— Папа-а, — зарыдала я. — Дэниел ничего не сделал.

— Я видел, как он смотрит на тебя, — мрачно сказал папа.

— Никак он на меня смотрит. Ты все выдумываешь.

— Да? Может быть. Со мной это не в первый раз.

— Пап, это вовсе не из-за парня.

— А отчего же ты тогда такая несчастная?

— Просто потому, что я такая, пап. Такая же, как ты.

— Но я в полном порядке, Люси, богом клянусь.

— Спасибо тебе, папа, — вздохнула я, склонив голову ему на плечо. — Я знаю, ты просто успокаиваешь меня, но все равно я очень это ценю.

— Но… — начал он с довольно озадаченным выражением лица и запнулся, явно не зная, как продолжить. — Ладно, — сказал он наконец, — пошли ужинать.

И мы пошли.

Ужин проходил в довольно напряженной атмосфере, поскольку мы с матерью были в ссоре, а папа с подозрением поглядывал на Дэниела, убежденный, что тот вынашивает в отношении меня недостойные планы.

Появление блюд с едой ненадолго подняло наше настроение.

— Натюрморт в оранжевых тонах, вот что это такое, — провозгласил папа, глядя на свою тарелку. — Оранжевые рыбные палочки, оранжевая фасоль, оранжевая картошка и, в довершение всего, стакан лучшего ирландского виски, которое (надо же, какое совпадение!) тоже оранжевого цвета.

— Картошка вовсе не оранжевая, — заметила мать. — Ты предложил Дэниелу выпить?

— Еще какая оранжевая! — с жаром возразил папа. — И — нет, не предложил.

— Дэниел, немного виски? — спросила мама, поднимаясь.

— И если жареный картофель не оранжевый, то какой он, по-вашему? — поинтересовался папа у всех присутствующих. — Розовый? Зеленый?

— Нет, спасибо, миссис Салливан, — нервно сказал Дэниел. — Мне не хочется виски.

— А ты и не получишь никакого виски, — воинственно вмешался папа, — пока не скажешь, что картофель — оранжевый.

Папа и мама уставились на Дэниела, и каждый из них желал, чтобы он встал именно на его (ее) сторону.

— Я бы сказал, что он золотистый, — несмело предложил дипломатичный Дэниел.

— Оранжевый!

— Золотистый, — сказала мама.

Дэниел смущенно молчал.

— Ладно! — прорычал папа и стукнул ладонями по столу так, что тарелки и вилки подпрыгнули и зазвенели. — С тобой договориться непросто. Золотисто-оранжевый, такое мое последнее слово. Или так, или никак. И никто не может обвинить меня в том, что я несправедлив. Налей ему выпить.

И очень быстро папа снова пришел в отличное настроение. Еда всегда благотворно влияла на него.

— Что может быть лучше рыбной палочки? — спросил он у нас, сияя добродушной улыбкой. — Только шесть рыбных палочек. Вы только посмотрите на это, — восхищенно продолжал он, подцепив вилкой рыбную палочку и оглядывая ее со всех сторон. — Красота! Тут требуется настоящее мастерство, понимаете? Требуется университетское образование, чтобы правильно слепить этого молодца.

— Джеймси, ну что ты устроил выставку из своего ужина? — перебила его моя мать, тут же все испортив.

— Тому, кто придумал эти палочки, должны дать Нобелевскую премию, — заявил папа.

Дальнейшая застольная беседа продолжалась в том же духе. Поужинав, папа вернулся в свое кресло в углу, а мама, Дэниел и я остались сидеть за столом и пить чай. К половине одиннадцатого мы выпили море чая. Потратив всего полчаса на то, чтобы собраться с духом, я наконец произнесла:

— Пожалуй, нам пора.

Храбрость мне нужна была потому, что я знала: подобное предложение будет встречено моей матерью, мягко говоря, в штыки.

— Как, уже? — заверещала она. — Но вы только что пришли.

— Уже поздно, мама, а к тому времени, когда мы доберемся до дома, будет еще позднее. А завтра нам на работу.

— Не понимаю, в кого ты такая, Люси. Я в твоем возрасте могла протанцевать всю ночь до утра.

— Железные таблетки, Люси, — крикнул из своего угла папа. — Вот что тебе нужно. Или это… как его… что принимают все подростки для бодрости? Как оно называется?

— Не знаю, папа. Гематоген?

— Нет, — буркнул он. — Там другое название.

— Нам действительно пора ехать. Да, Дэниел?

— Э-э… да.

— Кокаин, вот что! — воскликнул папа, обрадованный тем, что вспомнил нужное слово. — Прямо сейчас зайди в аптеку и купи себе кокаина. Сразу запрыгаешь как кузнечик.

— Не думаю, пап, — хихикнула я.

— А что? — спросил он. — Или кокаин теперь тоже запретили?

— Да, пап.

— Безобразие! — возмутился он. — Эти законодатели скоро совсем нас задушат своими налогами и запретами! «Это противозаконно» да «то противозаконно»! И чем им кокаин помешал, этим сухарям? Ничего они не понимают в жизни.

— Да, пап.

— Ты можешь остаться у нас на ночь, — предложила мама. — Я приготовила тебе постель в твоей старой комнате.

От этих слов я пришла в ужас. Остаться в ее доме? Снова почувствовать себя в ловушке? Как будто я так и не сумела выбраться на волю?

— Э-э… нет, мам, Дэниел все равно поедет домой, так что лучше я доеду до города с ним…

— А Дэниел тоже может остаться, — оживилась мама. — В комнате мальчиков ему будет удобно.

— Большое спасибо, миссис Салливан…

— Конни, — поправила она его, перегнувшись через стол, чтобы положить ладонь ему на рукав. — Называй меня Конни. А то смешно звучит, когда ты, совсем взрослый мужчина, говоришь «миссис Салливан».

Боже праведный! Она вела себя, как будто… как будто она заигрывала с ним. Меня чуть не вырвало.

— Большое спасибо, Конни, — повторил Дэниел, — но мне необходимо вернуться домой. Завтра с самого утра у меня важная встреча…

— Ну что поделать. Не могу же я совать палки в колеса экономики. Но обязательно приезжай еще раз!

— Разумеется, с огромным удовольствием.

— И может, тогда вы оба сможете переночевать у нас!

— О, меня тоже приглашают? — поинтересовалась я.

— Тебе не нужно приглашение, чтобы появиться в родительском доме, — парировала мама. — Как ты ладишь с ней? — обратилась она к Дэниелу. — Она такая обидчивая.

— Да нет, не очень, — промямлил Дэниел. Его внутренняя вежливость заставляла его согласиться с моей матерью, в то время как его столь же врожденное чувство самосохранения подсказывало ему, что меня лучше не злить.

— Уж я-то знаю, какая она. Можешь не стараться выгораживать ее, — ухмыльнулась мама.

— Гм… можно от вас позвонить? Я хотел бы вызвать такси. — На самом деле Дэниел хотел бы сменить тему разговора.

— А чем плохо метро? — поинтересовалась я.

— Уже поздно.

— Ну и что?

— На улице сыро.

— Ну и что?

— Я заплачу.

— Тогда ладно.

— Здесь недалеко есть служба такси, — вспомнила мама. — Раз уж вы твердо намерены ехать, я сейчас позвоню им.

Я пала духом. Эта служба такси за углом была укомплектована вечно обновляющимся ассортиментом афганских беженцев, индонезийцев, ищущих политического убежища, и эмигрантов из Алжира, никто из которых не говорил ни слова по-английски и которые, судя по их умению ориентироваться, только вчера прибыли в Европу. Я сочувствовала им всем и каждому, но мне хотелось добраться до дому, не заезжая в Осло.

Мама позвонила им.

— Машина будет через пятнадцать минут, — доложила она о результатах переговоров.

Мы сели вокруг стола и стали ждать. Атмосфера была напряженной. Мы с Дэниелом старательно делали вид, что ничего не изменилось, что мы по-прежнему наслаждаемся своим пребыванием здесь, а на самом деле ловили каждый звук, доносящийся с улицы: не подъехала ли машина? Мы молчали. Я решительно была не в силах придумать, что сказать, чтобы разрядить обстановку. Мама вздыхала и говорила всякие глупости вроде «ну что ж». Никто на свете не умел говорить «ну что ж» и «может, еще чаю?» с такой горечью, как она.

По моим ощущениям, прошло не менее десяти часов, когда мне наконец показалось, что у дома притормозила машина. Я подскочила к окну проверить, так ли это.

В этой фирме все такси были старыми развалинами, по большей части — «шкоды» и «лады». И точно: у калитки стоял древний грязный «форд-эскорт», и даже ночная тьма не могла скрыть пятна ржавчины на его кузове.

— Это приехало наше такси, — крикнула я, схватила пальто, обняла папу и прыгнула в машину.

— Привет, я Люси, — сказала я водителю. Так как нам придется провести вместе достаточно долгое время, то имеет смысл познакомиться, решила я.

— Хасан, — улыбнулся он в ответ.

— Сначала остановимся на Ладброук-Гроув, — сказала я.

— Не много английский, — сообщил Хасан извиняющимся тоном.

— О!

— Parlez-vous français? — спросил он.

— Un peu, — ответила я. — А ты parlez français? — спросила я у подоспевшего Дэниела.

— Un peu, — ответил он.

— Дэниел, это Хасан. Хасан — Дэниел.

Они пожали друг другу руки, и Дэниел начал терпеливо объяснять, куда нам хотелось доехать.

— Savez-vous трассу А40?

— Э-э…

— Ну, a savez-vous центральный Лондон?

Полное непонимание во взгляде Хасана.

— Вы когда-нибудь слышали о Лондоне? — мягко спросил Дэниел.

— А, да, Лондон, — засияло лицо нашего таксиста.

— Bien! — обрадовался и Дэниел.

— Лондон — столица Объединенного Королевства.

— Точно.

— Население Лондона составляет… — продолжал Хасан. — Вы можете нас туда отвезти? — спросил Дэниел. Судя по его голосу, он начал немного волноваться. — Я под скажу вам, куда сворачивать. И дам много денег.

И Хасан повез нас, руководствуясь подсказками Дэниела «a droit» и «a gaushe».

— Слава богу, все позади, — вздохнула я, когда ночь поглотила фигуру моей матери, машущей нам вслед.

— А по-моему, мы очень приятно провели вечер, — сказал Дэниел.

— Не смеши меня, — фыркнула я.

— Во всяком случае, я.

— Как это у тебя получилось? С этой… с этой… противной старухой?

— Если я верно тебя понял, ты говоришь о своей матери. Мне она не показалась противной.

— Дэниел! Она ни разу не упустила возможности уколоть меня.

— А ты ни разу не упустила возможности разозлить ее.

— Что? Да как ты смеешь? Я — самая преданная дочь, и я прощаю ей все ее нападки.

— Ничего подобного, Люси, — рассмеялся Дэниел. — Ты сама заводишь ее и причем делаешь это нарочно.

— Я даже не понимаю, о чем ты говоришь. И вообще тебя это не касается.

— Отлично.

— И с ней так скучно! — почти немедленно продолжила я. — Без конца талдычит про свою химчистку. Нам-то какое дело?

— Но…

— Что?

— Я даже не знаю… Мне кажется, что она одинока. Ей не с кем поговорить…

— Может, она и одинока, но она сама в этом виновата.

— …только с твоим отцом. Она выходит хоть куда-нибудь, ты не знаешь? Кроме работы, разумеется.

— Не знаю. Вряд ли. А главное — мне все равно.

— В ней столько юмора и задора, ты согласна?

— Нет.

— Нет, правда, Люси. Она ведь совсем еще не старая.

— Старая кошелка.

— С тобой невозможно разговаривать, — вздохнул Дэниел. — Ты так упряма. Она вовсе не старая кошелка. У нее очень привлекательная внешность. И ты похожа на нее.

— Дэниел, — зашипела я, — это худшее из всего, что мне когда-либо кто-либо говорил.

Он лишь засмеялся:

— Дурочка.

— Но вот папу я навестила с удовольствием.

— Да, и сегодня он был довольно мил по отношению ко мне, — сказал Дэниел.

— Он всегда мил.

— При прошлой нашей встрече он вел себя совсем иначе.

— Как это?

— Он называл меня английским отродьем и обвинял в том, что я украл его землю и угнетал его семьсот лет.

— Он не имел в виду лично тебя, — попыталась я утешить Дэниела. — Ты просто был для него символом.

— И тем не менее мне было не очень приятно, — стоял на своем Дэниел. — Я в жизни своей ничего не украл.

— Ничего-ничего?

— Ничего.

— Даже когда был маленьким мальчиком?

— Гм… даже тогда.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Совершенно уверен?

— Ну более-менее.

— Ни одной конфетки в магазине?

— Нет.

— Извини, я не расслышала, что ты сказал?

— Нет!

— И совсем не обязательно так кричать.

— Ну хорошо, хорошо. Да! Ты, наверное, намекаешь на тот случай, когда мы с Крисом стащили с прилавка те ножи и вилки.

— Э-э… — Я ни о чем таком и не подозревала, но Дэниела уже было не остановить.

— Ты ничего мне не прощаешь! — с жаром набросился он меня. — Ты вытягиваешь из меня буквально все! Почему у меня не может быть секретов…

— Зачем вам нужны были ножи и вилки? — перебила я его.

— Ни зачем, а что?

— Но… зачем вы их украли?

— Просто так.

— Не понимаю.

— Мы их украли не потому, что они были нужны нам, а потому, что мы могли их украсть. Нам хотелось попробовать, получится у нас или нет. Нам был важен не результат, а процесс.

— А-а.

— Поняла?

— Кажется, да. И что ты с ними сделал?

— Я подарил их маме на день рождения.

— Ах ты свинья!

— Не только это, — торопливо добавил он. — Еще кухонный таймер. Нет-нет, не подумай ничего такого, за таймер я заплатил. Не надо так смотреть на меня, Люси!

— Я смотрю на тебя так не потому, что думаю, будто ты украл еще и таймер. Это потому, что ты подарил его маме. Разве можно дарить женщинам такие подарки?

— Но я был еще очень юн, Люси, и не знал, что можно дарить, а что нельзя.

— И сколько лет тебе тогда было? Двадцать семь?

— Нет, — рассмеялся он. — Шесть.

— С тех пор ты не сильно изменился, да, Дэниел?

— В каком смысле? По-моему, я больше не ворую столовые приборы, чтобы подарить маме на день рождения.

— Нет, я имею в виду, что для тебя по-прежнему процесс важнее результата.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — обиделся Дэниел.

— Все ты понимаешь, — пропела я, довольная, что досадила ему.

— Не понимаю.

— А вот и понимаешь. Я тебя раздражаю?

— Да.

— Я говорю о женщинах, Дэниел. О женщинах и о тебе. О тебе и о женщинах.

— Я так и думал, — сказал он, сдерживая улыбку.

— Ты берешь их, потому что ты можешь, а не потому, что они нужны тебе.

— Нет.

— Да.

— Люси, говорю тебе — нет.

— А как же Карен?

— Что — Карен?

— Насколько она тебе нравится? Или ты просто развлекаешься с ней?

— Она мне очень нравится, — горячо произнес он. — Правда, Люси. Она очень умная, и с ней интересно, и она красивая.

— Честное слово? — строго спросила я.

— Честное слово!

— Значит, у тебя с ней серьезно?

— Да.

— Хорошо. — Небольшая пауза. — Хм… а ты… ну ты… влюблен в нее? — осторожно спросила я.

— Я ее слишком мало знаю, чтобы влюбиться.

— Ладно.

— Но я стараюсь.

— Понятно.

И снова наступило неловкое молчание. Я не знала, что сказать. В наших с Дэниелом отношениях такого раньше никогда не случалось.

— Папа сегодня был какой-то тихий, — сказала я наконец.

— Ага, даже не спел ничего.

У меня возникло неприятное ощущение, что Дэниел посмеивается над моим папой, но я не хотела уточнять, так ли это на самом деле, чтобы не расстраиваться.

Тем временем мы подъехали к моему дому.

— Спасибо, что съездил со мной, Дэниел, — поблагодарила я.

— Не за что, мне было очень приятно.

— Ну… спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Люси.

— До скорой встречи. Ведь ты, наверное, теперь будешь чаще заходить к нам — из-за Карен.

— Наверное, — согласился он.

Неожиданно для себя я поняла, что ревную его — глупо, по-детски: «Я первая с ним подружилась!», но ревную.

— Пока, — коротко кивнула я и повернулась, чтобы выйти из машины.

— Люси, — сказал Дэниел.

В его тоне я услышала что-то необычное, какую-то настойчивость, что ли. Это заставило меня обернуться и взглянуть на него:

— Что?

— Ничего… только… спокойной ночи.

— Да, спокойной ночи, — сказала я как можно сварливее. Но из машины не вылезла. Я чего-то ждала. А чего — и сама не знала.

Должно быть, это мы так ссоримся, подумала я. Молча, но яростно.

— Люси, — повторил Дэниел, и опять это прозвучало как-то странно.

Я ничего не сказала, не вздохнула раздраженно, не рявкнула: «Что?», как должна была бы сделать при нормальных обстоятельствах. Я просто смотрела на него. И вдруг, впервые за все время нашего с ним знакомства, я смутилась.

Он протянул руку и прикоснулся к моему лицу. Я сидела в ступоре — как заяц, попавший на дороге в свет фар мчащейся на него машины. Что, черт возьми, он делает?

Он нежно откинул с моих глаз прядь волос.

Наконец я очнулась.

— Спокойной ночи, — бодро крикнула я, собрала свою сумку и открыла дверцу такси. — Спасибо, что подвез. Увидимся. О, bonsoir, — кивнула я Хасану. — Bon chance в переговорах с министерством иностранных дел.

— Salut! — ответил тот.

Я подбежала к дому и вставила ключ в дверь. Руки дрожали. Мне не терпелось оказаться внутри, в покое своей спальни, в безопасности. Я была напугана. Что это за странное напряжение, возникшее между мной и Дэниелом? В моей жизни было очень мало людей, с которыми я могла быть самой собой, которых я могла назвать своими друзьями. Мысль о том, что с Дэниелом у нас что-то пошло не так, была невыносима.

Но очевидно, что-то все же пошло не так. Может, он сердится на меня за то, что я дразнила его из-за девушек? Может, он влюбился в Карен и теперь не может вести себя со мною по-прежнему?

Да, иногда так случается: один из двух друзей находит свою любовь и перестает нуждаться в старом друге. Сколько раз крепкая дружба не выстаивала перед натиском любви? Сотни, а то и тысячи раз! И мне нечему будет удивляться, если это произойдет со мной и Дэниелом.

И вообще, у меня был Гас. И другие друзья. Со мной все в будет в порядке.

Это произошло шестью неделями позже, воскресным вечером, поздним воскресным вечером.

Мы недавно вернулись из карри-бара, Гас ушел домой где-то с час назад. Мы втроем — Карен, Шарлотта и я — находились в гостиной, бессильно развалившись в креслах и на диванах, ели чипсы, смотрели телевизор и приходили в себя после выходных.

Неожиданно Карен выпрямилась в своем кресле с таким видом, как будто только что пришла к важному решению.

— В пятницу я устраиваю ужин, — провозгласила она. — Вы двое, Саймон и Гас тоже приглашены.

— О, спасибо, Карен, — с опаской сказала я.

Я так и знала, что последние полчаса она не просто так сидела, неподвижно уставившись в пространство и решительно нахмурив брови.

— А Дэниел? — спросила Шарлотта, наивная до глупости.

Разумеется, Дэниел тоже был приглашен. Ведь ужин устраивался исключительно ради Дэниела.

— Разумеется, Дэниел приглашен, — рявкнула Карен. — Ведь я устраиваю ужин исключительно ради Дэниела.

— Понятно, — сказала Шарлотта.

Мне это тоже было понятно.

Карен собиралась приготовить изысканный ужин со множеством блюд, грациозно, никого не облив и не раскрасневшись, подать его на стильно сервированный стол и при этом выглядеть безукоризненно и быть душой компании. И все это ради того, чтобы Дэниел понял, насколько она уникальна.

— Мы отлично повеселимся и вкусно поедим, — продолжала Карен. — И вы все должны нарядиться.

— Ого, здорово! — воскликнула Шарлотта. — Я могу надеть свой ковбойский костюм.

— Нет, ты не поняла, — встревожилась Карен. — Я имела в виду, что все должны выглядеть нарядно, то есть надеть вечерние платья, украшения и туфли на каблуках.

— Боюсь, что у Гаса нет вечернего платья, — заметила я.

— Ха-ха, — сказала Карен. — Очень смешно. Проследи, чтобы бы он надел что-нибудь приличное, а не свои обычные лохмотья, от которых, по-видимому, отказались нищие. А теперь, — вернулась она к делу, — мне понадобится от каждой из вас по… скажем, по тридцать фунтов, а окончательный расчет произведем позднее.

— Что-о-о? — воскликнула я в ужасе.

Этого я не ожидала. Да и Шарлотта, похоже, была застигнута этим предложением врасплох, судя по тому, как отвисла у нее челюсть.

О нет! Мы с Гасом провели такой напряженный уикенд, что сейчас я была слишком слаба, чтобы противостоять Карен.

— Да, а что? — возмутилась она. — Ты хочешь, чтобы за все платила я одна? Достаточно того, что я все организую и готовлю.

— Что ж, справедливо, — согласилась миролюбивая Шарлотта, одновременно сигналя мне взглядом: «Постараемся видеть в этом хорошее». — Нельзя же рассчитывать на то, что Карен будет кормить нас и наших парней просто так, по доброте душевной?

Шарлотта была абсолютно права.

— Хорошо, с этим мы определились, — твердо заключила Карен. — И я хотела бы получить деньги сейчас, если вы не против. — Потрясенные, мы не шелохнулись, и поэтому ей пришлось повторить: — Сейчас.

Мы с Шарлоттой без особого рвения потянулись к сумкам и кошелькам, попутно выдвигая всевозможные отговорки:

— По-моему, у меня столько нет.

— А чек тебя устроит?

— Может, подождешь до завтрашнего вечера?

— Честное слово, Карен, — сказала я, — откуда у нас деньги в воскресенье вечером? Да еще после столь бурных выходных?

Карен разразилась довольно оскорбительной тирадой насчет разумных девиц и неразумных девиц, на что я ответила, что среди нас давно уже нет ни одной девицы и что я вообще не понимаю, о чем она.

Мы все рассмеялись, и обстановка вроде немного разрядилась, но Карен никогда не успокаивается, пока не добьется своего.

— Мне действительно нужно получить деньги сегодня вечером, — снова приступила она к нам.

— Зачем? — спросила я. — Ты что, прямо сейчас пойдешь за продуктами? В половину одиннадцатого?

— Не пытайся острить, Люси, — грозно нахмурилась Карен, — тебе это не идет.

— А я и н-не острю. — От страха я начала заикаться. — Я правда не понимаю, почему тебе нужны деньги именно сейчас. Поздно вечером. В воскресенье.

— Сейчас они мне не нужны, дурочка. Они мне понадобятся завтра. Я хочу зайти в магазин после работы, и поэтому вы должны дать мне по тридцать фунтов сегодня.

— А-а!

— Значит, нам надо сходить к банкомату, — заявила Карен голосом, не допускающим возражений.

Смелая попытка воспротивиться, предпринятая Шарлоттой, была обречена на провал.

— Но ведь на улице идет дождь, и сегодня воскресенье, и я уже в ночнушке…

— Переодеваться необязательно, — разрешила Карен.

— Спасибо, — вздохнула Шарлотта.

— Просто накинь сверху пальто и надень сапоги, — продолжила Карен. — Уже темно, никто не заметит, что ты раздета.

— Хорошо, — покорно согласилась Шарлотта.

— И вам незачем идти вдвоем. — Карен неустанно выдавала указание за указанием. — Люси, отдай свою карточку Шарлотте и скажи ей свой код.

— А ты что, не идешь? — спросила я слабым голосом.

— О, Люси, иногда ты бываешь такой глупой. Мне-то зачем идти?

— Но я думала…

— Ты не думала, и в этом твоя проблема. Короче, идет Шарлотта, так что ты можешь остаться.

Я не стала сердиться на Карен. Одним из правил успешного проживания в одной квартире является следующее: время от времени разрешай своим соседкам вести себя отвратительно и тогда можно будет надеяться, что в свою очередь они ответят тебе тем же.

— Я не могу отправить Шарлотту одну, — сказала я.

— А Шарлотта и не собирается никуда идти одна, — крикнула из спальни Шарлотта.

Карен пожала плечами:

— Хочешь проявить благородство — воля твоя.

Я надела пальто поверх пижамы и заправила штанины в сапоги.

— Мой зонтик стоит в углу прихожей, — пропела Карен из гостиной.

— Можешь засунуть свой зонтик… — пробормотала я, но сначала вышла из квартиры и убедилась, что входная дверь плотно закрыта.

Это было еще одно правило успешного совместного проживания: знай, когда можно выпустить пар.

Мы с Шарлоттой поплелись к банку.

— Сучка! — сказала Шарлотта.

— Она не сучка, — мрачно возразила я.

— Нет? — удивилась Шарлотта.

— Нет! Она мерзкая сучка!

От наплыва чувств Шарлотта принялась шлепать по всем лужам подряд, яростно выкрикивая при каждом шаге: «Сучка! Сучка! Сучка!» Мужчина, выгуливающий собаку, испуганно перешел на другую сторону дороги, решив, должно быть, что мы буйные лунатики. Я могла его понять: розовая сорочка Шарлотты, выглядывающая из-под пальто, и мои нежно-голубые пижамные штаны, выбивающиеся из сапог, вкупе с грязными ругательствами и шлепаньем по лужам кого угодно могли ввести в заблуждение.

— Хоть бы она подхватила от Дэниела триппер! — сказала я. — Или герпес, или бородавки, или еще что-нибудь гадкое.

— Или молочницу, — злобно подхватила Шарлотта. — И еще хоть бы она залетела! А когда Дэниел снова придет к нам, я буду ходить по квартире раздетой, и он увидит, что у меня сиськи больше, чем у нее. То-то она разозлится, командирша противная.

— Так и сделай! — горячо одобрила я этот план. — И вообще, постарайся отбить у нее Дэниела.

— Ладно! — с энтузиазмом согласилась она.

— И постарайся переспать с ним как можно скорее. И желательно — в ее постели, — измыслила я еще более коварную месть.

— Здорово! — взвизгнула Шарлотта.

— А потом скажи ей, будто Дэниел сказал тебе, что ты в постели гораздо лучше, чем она.

— А хотя нет, не знаю, — вдруг задумалась Шарлотта. — По-моему, его нелегко будет отвлечь от Карен. Он, кажется, серьезно запал на нее. Может, ты попробуешь?

— Я?

— Да, ты, у тебя это лучше получится, — сказала она. — Дэниел всегда очень хорошо к тебе относился.

— Может, и так, — нахмурилась я. — Но сейчас мы говорим о сексе, Шарлотта. А секс к хорошему отношению не имеет никакого отношения.

Мы рассмеялись, и настроение наше заметно улучшилось. Правда, я вспомнила о Дэниеле, вернее, о том, что он почти перестал разговаривать со мной. Или это я перестала разговаривать с ним? Во всяком случае, между нами происходило что-то странное.

Получив деньги, мы вернулись домой, промокшие и недовольные, и угрюмо вручили Карен каждая по тридцать фунтов.

— Так куда мне засунуть свой зонтик? — спросила меня Карен, лукаво улыбаясь.

Я покраснела от стыда, но заметив, что она не сердится, тоже улыбнулась, и снова между нами установился мир.

— Я иду спать, — объявила я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — пожелала мне в спину Карен. — Ой, да, Люси, я забыла сказать. Вы с Шарлоттой понадобитесь мне во вторник: надо будет убраться и все подготовить.

Я остановилась в дверях и применила очередное правило успешного совместного проживания, а именно — представила себе, как Карен колотят по голове палкой, причем из палки торчат гвозди.

— Хорошо, — процедила я, не оборачиваясь.

Ночь я провела, фантазируя о том, как я тайком сложу все одежду Карен в мешки и выкину на помойку.

На следующее утро по дороге на работу нам с Шарлоттой страшно повезло: в электричке метро мы сумели найти свободное местечко. А иначе пришлось бы просто ложиться на пол. А так мы уселись и принялись устало обсуждать, сколь противной задавалой была, по нашему мнению, Карен.

— Нет, что она о себе думает? — зевая, возмущалась Шарлотта.

— Да! — зевнула я в ответ. Я заметила, что мои туфли были грязными и выглядели поношенными. Это расстроило меня. Я выпрямилась и откинулась на спинку сиденья, чтобы не видеть их, но тогда мой взгляд уперся в ужасного мужчину, сидящего напротив и пялившегося на грудь Шарлотты. Каждый раз, когда она зевала и поднимала грудь, в его глазах вспыхивала похоть. Мне захотелось ударить его, отхлестать по голове и шее его же газетой.

Я закрыла глаза с твердым намерением не открывать их, пока не приедем.

— И ее роман с Дэниелом долго не продлится, — неуверенно произнесла Шарлотта. — Его скоро затошнит от нее.

— Гхм-м, — согласилась я, приоткрыв один глаз. Я тут же зажмурила его, но все равно успела заметить объявление на противоположной стене с призывом сдавать пожертвования на бездомных собак, которое иллюстрировала душераздирающая фотография тощей, несчастной собачки.

Я была почти рада, когда добралась до работы, хотя там Мередия и Меган набросились на меня с упреками: они решили, что прошлым вечером я где-то пила пиво, а их не позвала.

— Нигде я не была, — слабо отнекивалась я.

— Ага, как же, — фыркнула Меган. — Ты бы себя видела.

К десяти часам миски с чипсами опустели, и все немного запьянели.

— Я больше не хочу слушать это дерьмо, — объявила Шарлотта и выключила стерео. — Джаз, блин.

— Какая же ты все-таки плебейка, — сказала Карен.

— Ну и что! — вспыхнула Шарлотта. — Все равно это дерьмо, ни мелодии, ничего. Даже подпевать невозможно. Где моя кассета «Симпли ред»?

Карен позволила Шарлотте поменять кассету, что означало, что Джон Колтрейн утомил и ее.

— Ну, ладно, — провозгласила она, меняя тему. — Пришел Гас или нет, пора есть. Я хочу, чтобы вы попробовали то, что мы приготовили, пока вы не напились до бессознательного состояния. Шарлотта, Люси, — указала она нам на дверь в кухню, тем самым давая понять, что нам пора превратиться в официанток.

Есть я все равно не могла. Я все еще отчаянно надеялась, что Гас придет. Придет и расскажет, какое необыкновенное приключение с ним случилось по пути. «Я не буду сердиться на тебя, Гас, — горячо клялась я, — честное слово. Только приди».

Довольно скоро все перестали задаваться вопросом, где же Гас, и выглядывать в окно, не подошло ли такси. Более того, все старались больше не упоминать его имени, поскольку стало очевидным, что он не просто опаздывает. Он не придет.

Все понимали, что меня бросили, и неуклюже притворялись, что это не так, а если и так, то они якобы не заметили этого.

Я видела, что они жалеют меня, и их жалость была унизительна.

Вечер тянулся бесконечно. Было наготовлено столько еды, столько раз менялись блюда, что казалось, будто до десерта мы никогда не доберемся. Я больше всего хотела оказаться в своей кровати, но гордость не позволяла мне уйти.

И только гораздо, гораздо позже, когда все были уже действительно пьяны, разговор за столом снова вернулся к Гасу.

— Плюнь ты на этого подлеца, — заплетающимся языком, но по-прежнему самоуверенно внушала мне Карен. Ее прическа сбилась на сторону. — Как он смеет так обращаться с тобой? Я бы убила его!

— Давай дадим ему шанс, — натянуто улыбнулась я. — Неизвестно, что произошло на самом деле.

— Да брось ты, Люси, — подняла меня на смех Карен. — Нельзя же быть такой идиоткой! Всем понятно, что он бросил тебя.

Конечно, всем было понятно, что он бросил меня. Но я цеплялась за то, что еще оставалось от моего достоинства, притворяясь, что это не так.

Дэниел и Саймон выглядели смущенными. Саймон сердечно поинтересовался у Дэниела:

— Как с работой?

— Он мог бы хотя бы позвонить, — перебила Шарлотта.

— Может, он забыл, — сказала я несчастным голосом.

— Он не должен был забывать, — еле выговорила Карен.

— Ты проверила телефон? — вдруг всполошилась Шарлотта. — Наверняка телефон сломался, или на линии повреждения, или еще что-нибудь. Поэтому он и не позвонил.

— Сомневаюсь, — сказала Карен.

— А может, ты плохо положила трубку, — предположил Дэниел.

К словам Дэниела отнеслись с большим вниманием. Все рванулись в прихожую со мною во главе, надеясь, что, вопреки очевидному, Дэниел прав. Но он ошибался. Телефон работал, и трубка лежала на своем месте.

Как неловко.

— Может, с ним что-то случилось, — сказала я. — Может, произошел какой-нибудь несчастный случай, — выразила я свои чаяния. — Может, его сбила машина, и он умер. — Я физически ощутила, как по моему телу заструился поток новой надежды. Было бы гораздо лучше, если бы Гас валялся где-нибудь на дороге с переломанными конечностями, чем если бы он решил, что я ему больше не нравлюсь.

Я проснулась в семь утра — ведь это была суббота, — с ощущением, что что-то не так. Что?

«Ах да!» — вспомнила я.

«Ох, нет!» — тут же пожалела я о том, что вспомнила.

К счастью, у меня было такое тяжелое похмелье, что я сумела снова заснуть.

Когда я проснулась второй раз, было уже около десяти часов. Воспоминание о том, что я потеряла Гаса, стукнуло меня по голове, как сковородка. Я поднялась и дотащилась до кухни. Шарлотта и Карен наводили там порядок. После вчерашнего ужина осталось столько еды, что я чуть не расплакалась, но сдержалась, потому что не хотела, чтобы Карен и Шарлотта решили, будто я плачу из-за Гаса.

— С добрым утром, — сказала я.

— С добрым утром, — ответили они.

Я ждала. Я даже затаила дыхание, надеясь, что одна из них воскликнет: «Ой, а тебе звонил Гас!»

Но ни одна из них не воскликнула.

Я знала, что не было смысла спрашивать их, звонил ли Гас. Они обе отлично понимали, как мне это важно. Если бы он позвонил, то они сразу же сообщили бы мне об этом. Думаю, ради такой новости они даже разбудили бы меня.

Но даже понимая это, я неожиданно для себя выпалила:

— Мне никто не звонил?

— Э-э… нет, — пробормотала Карен, не глядя на меня.

— Нет, — подтвердила Шарлотта, — никто не звонил.

Я же отлично знала, каков будет ответ, почему же он так огорчил меня?

— Как твоя лодыжка? — спросила я Шарлотту.

— Нормально, — ответила она застенчиво.

— Я сбегаю за газетой, — предложила я. — А потом помогу вам убираться. Купить что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Мне не нужна была газета. Но я знала, что если буду кружить возле телефона, то он никогда не зазвонит. Если Гас и проявится, то произойдет это скорее всего тогда, когда меня не будет дома.

Вернувшись, я остановилась в прихожей, ожидая, что мне навстречу выбегут Шарлотта или Карен и, задыхаясь от возбуждения, крикнут: «Угадай, кто сейчас звонил?» Или: «Угадай, кто пришел?»

Но никто не выбежал мне навстречу и ничего не крикнул, задыхаясь от возбуждения. И мне пришлось самой идти на кухню, где мне вручили полотенце и поставили у раковины.

— Мне никто не звонил? — услышала я свой собственный голос.

Карен и Шарлотта отрицательно качнули головами. Я сжала губы. Больше не буду спрашивать, пообещала я себе. К чему усугублять свое отчаяние и надоедать соседкам своим несчастьем.

Вместо этого я решила последовать совету всех женских журналов: Чем-нибудь Заняться. Предполагалось, что Чем-нибудь Заняться очень помогает, когда надо отвлечься и не думать о сбежавшем мужчине. Мне повезло: в доме после званого ужина Карен было море работы — правда, я не ожидала, что мне тоже придется участвовать в уборке. Я думала, что ко мне проявят сочувствие и снисхождение, что Карен освободит меня от хозяйственных забот в честь моего особого положения — ведь меня бросил Гас.

Зря я так думала.

— Займись чем-нибудь, — заявила она и продолжила загружать раковину грязной посудой. — Отвлекись, не думай о нем.

И я расстроилась еще больше. Я хотела симпатии, я хотела, чтобы меня пожалели, чтобы ко мне отнеслись, как к больной. А посуду мыть я совсем не хотела.

Все, кто утверждает, будто «Займись Чем-нибудь» помогает при разбитом сердце, ошибаются. Потому что я в тот день все время чем-нибудь занималась и при этом все время думала о Гасе. Да и как мытье полов в ванной, где кого-то стошнило прошлой ночью, могло улучшить мое настроение? А еще я пропылесосила всю квартиру, вымыла все неразбитые стаканы и тарелки, собрала и вынесла на помойку все разбитые стаканы и тарелки и приклеила на мусорный ящик предупреждающую записку, чтобы бомжи не поранились. Я выкинула окурки из тысячи пепельниц, закрыла фольгой миски с оставшейся едой и убрала их в холодильник, где они заняли ценное пространство, предназначавшееся для хранения трехнедельного запаса обезжиренного йогурта, и где они будут обрастать плесенью, пока мы их не выкинем. Еще я попыталась отскоблить стеарин с ковра, но не смогла и поэтому передвинула диван, чтобы закрыть пятно. И я постоянно думала о Гасе.

Мои нервы были на пределе. Телефон звонил весь день, и каждый раз я вздрагивала и судорожно молилась: «Пожалуйста, Боже, пусть это будет Гас». Сама я боялась отвечать на звонки — потому что вдруг это действительно был Гас. Не могла же я допустить, чтобы он подумал, будто я жду его звонка. Это было бы непростительно. Поэтому Шарлотте приходилось отрываться от чистки пригоревшей кастрюли, а Карен — от медленного хождения по квартире с освежителем воздуха и подходить к телефону вместо меня.

И, как и положено брошенной женщине, каждый раз я настаивала, чтобы они выжидали, пока телефон не прозвонит минимум десять секунд.

— Нет, подожди еще немного, — просила я, раз за разом. — Пусть еще позвонит. Нельзя, чтобы он подумал, будто мы бросились отвечать.

— Но мы же бросились, — озадачилась Шарлотта. — По крайней мере, ты бросилась.

Но ничего не помогало. Только один раз за весь день позвонили мне, и это была моя мать.

— Почему вы так долго не отвечали? — спросила она, когда Шарлотта печально передала мне трубку.

В то утро нам наконец дали нового человека на место ушедшей Хэтти. Она покинула нас шесть недель назад — довольно давно, как показалось нам троим, вынужденным все это время выполнять работу одного сотрудника. Но Айвор уговорил отдел кадров подождать пару недель, прежде чем начать поиски нового сотрудника. Несчастный дурак цеплялся за надежду, что Хэтти еще может вернуться в его пухлые, розовые веснушчатые объятия.

Но она жила в Эдинбурге с братом своего мужа и, насколько можно было судить, была счастлива. Поэтому Айвору пришлось примириться с утратой.

Наш новый коллега оказался молодым человеком. И это не было случайным подарком судьбы, как могло бы показаться со стороны. О нет!

За этим стояла Мередия.

И узнала я об этом только потому, что застукала Мередию за ее махинациями.

Пару понедельников назад в результате целой полосы невезения (электричка подошла к платформе одновременно со мной, на пересадочной станции поезд просто стоял и нахально ждал меня и тому подобное) я пришла на работу раньше времени.

А Мередия пришла еще раньше. Это было удивительно и само по себе, но еще удивительнее было то, что она работала: лихорадочно разбирала пачку бумаг, откладывая какие-то листы в сторону и пропуская другие через бумагоуничтожитель.

— Доброе утро, — сказала я.

— Отстань, я занята, — буркнула она.

— Мередия, а что это ты делаешь?

— Ничего, — огрызнулась она, беря очередной лист бумаги.

Я была заинтригована, потому что она очевидно что-то делала. Я-то знала, что без пятнадцати девять в понедельник утром она ни за что не стала бы работать по работе.

Я пригляделась к документам, которые она перебирала. Это были анкеты для приема на работу.

— Мередия, что это?

— Это анкеты от кандидатов на место Хэтти. Их передали из отдела кадров, чтобы Вонючка Симмондс выбрал подходящего человека.

— А зачем ты уничтожаешь их? Разве ты хочешь, чтобы мы и дальше делали всю работу втроем?

— Кое-какие анкеты я оставляю.

— Понятно. — Мне не было понятно.

— Я выбрасываю только анкеты замужних женщин, — продолжила она.

— Можно спросить почему?

— А почему это они хотят иметь и мужа, и работу? — горько воскликнула Мередия.

— Ты шутишь? — не поверила я своим ушам. — Не хочешь же ты сказать, что ты уничтожаешь анкеты замужних женщин только потому, что они замужем?

— Хочу, — угрюмо сказала она. — Я просто перераспределяю всемирную удачу равномернее. Нельзя надеяться на одну только карму. Если хочешь, чтобы на свете была справедливость, ты должен сам помогать этому своими активными действиями.

— Но, Мередия, — возразила я, — то, что они замужем, совсем не значит, что они счастливы и удачливы. Может, муж бьет их, или гуляет на сторону, или настоящий зануда И они могут овдоветь, развестись или разойтись.

— Мне-то какое дело, — фыркнула Мередия. — Все равно у них была свадьба и им довелось постоять у алтаря в шикарном платье.

— Но раз ты не хочешь, чтобы они были еще счастливее, то тогда ты, наоборот, должна оставлять их анкеты. Посмотри только, как все мы здесь мучаемся!

— Не старайся переубедить меня, Люси, — сказала Мередия, изучая новое заявление. — Как ты думаешь, эта Л. Роджерс замужем или нет?

— Не знаю. Слушай, давай взглянем на это с другой стороны. Допустим, у нас будет работать еще одна незамужняя женщина. Это ведь только усилит конкуренцию в борьбе за немногочисленных мужчин, имеющихся в наличии.

Я хотела просто пошутить, но лицо Мередии исказила гримаса ужаса.

— О господи, ты права! — охнула она. — Об этом я и не подумала.

— На твоем месте, — сказал я, ощутив прилив озорства, — я бы выкинула анкеты всех женщин.

Ей эта идея понравилась.

— Гениально! — воскликнула она, обнимая меня. — Гениально, гениально!

Я тоже была довольна — на рабочем месте приветствовалась любая подрывная деятельность.

Мередия тем временем принялась повторно пересматривать стопку анкет, стремясь удалить из нее все те, что писались женщинами, до прихода Айвора.

Но чистка на этом не закончилась: Мередию увлекла роль вершителя человеческих судеб.

— А зачем нам на рабочем месте старики? — задумалась она. И стала выбраковывать всех мужчин старше тридцати пяти лет.

Когда-то пухлая пачка заявлений быстро сократилась до нескольких листков, но Мередия решила проверить пункт: «Увлечения и хобби».

— Хм, этот любит возиться в саду. До свидания! — откинула она один лист. — А этот состоит в добровольной дружине по охране порядка, — исчез в бумагоуничтожителе другой.

К тому моменту, как Мередия закончила отбор, осталось всего четыре анкеты. Четверо мужчин в возрасте от двадцати одного до двадцати семи лет, среди увлечений которых числились вечеринки, занятия в тренажерном зале, общение с друзьями, отдых в Греции и выпивка.

Должна признать, что в результате такого отбора наш новый коллега выглядел весьма многообещающе. Если бы я не жила тогда в раю для дураков, думая, что у нас с Гасом все замечательно, то с восторгом предвкушала бы знакомство с ним.

В течение недели все четыре кандидата явились к нам в компанию на собеседование. Каждый раз, когда приходил один из них, Меган, Мередия и я старались оказаться в приемной, чтобы разглядеть его получше, прежде чем Бландина из отдела кадров уведет их к себе в кабинет, чтобы спросить, кем они видят себя по прошествии пяти лет (правильным ответом было: «Трупом, висящим под потолком, если я еще буду здесь работать», но они этого не знали. Что было нестрашно: тот, кого примут, сам быстро догадается).

Мы давали им оценки по десятибалльной шкале за привлекательность, симпатичность зада, размер кошелька и так далее, но, конечно, ни я, ни Меган, ни даже Мередия не имели права голоса при принятии окончательного решения. Но это не мешало нам обсуждать их с горячим интересом.

— Мне нравится номер два, — говорила Меган. — А ты как считаешь, Луиза?

— Меня зовут Мередия, — вспыхивала Мередия. — И по-моему, самый симпатичный — номер три.

— Я бы предпочла второго, — сомневалась я. — Он самый красивый.

Меган поначалу «болела» за номер четыре, потому что ей понравилось, что в качестве хобби он указал занятия в тренажерном зале. Но когда мы увидели его воочию, то сразу опечалились, так как выглядел он стопроцентным гомосексуалистом. Естественно, он сразу вышел из борьбы, потому что Айвор был известным гомофобом. После интервью с четвертым номером Вонючка Симмондс вернулся в наш офис и долго упражнялся в остроумии типа: «Если бы я при нем уронил пятьдесят центов, то не стал бы нагибаться». В конце концов он посерьезнел:

— Нет, девушки, мы не можем взять голубого.

— Почему? — потребовала я объяснений.

Ядовитый Айвор засмущался:

— Потому что… вдруг он… э-э… влюбится в меня.

— В вас! — Я чуть не захлебнулась эмоциями.

— Да, в меня, — сказал Айвор и пригладил то, что оставалось от его волос.

— Умственно отсталым он не выглядел, — заметила я, и Меган с Мередией прыснули каждая за своим столом.

Айвор посмотрел на меня, злобно прищурившись, но мне было все равно, я была разгневана.

— То, что он гей, и то, что вы мужчина, еще совсем не значит, что он обязательно влюбится в вас.

Нет, какая наглость с его стороны! Вообразить, что кто-то — будь то мужчина, женщина, ребенок или скотина с фермы — может найти его привлекательным!

— Разумеется, он влюбится в меня, — настаивал Айвор. — Вы же знаете, какие они. Неразборчивые.

Мы втроем разразились негодующими возгласами:

— Как вы смеете! Да вы фашист! Откуда вы знаете?

— И вдруг у него уже есть бойфренд? — предположила Меган. — Вдруг он уже влюблен в кого-то?

— Не смешите меня, — неуверенно отбивался Айвор. — И можете не стараться зря: он у нас работать не будет. Пусть наймется в парикмахерскую или в модный ресторан. Это ему больше подойдет.

С этими словами он скрылся у себя в кабинете, а мы еще долго возмущались его ретроградными взглядами.

Короткую соломинку вытащил номер два: симпатичный, улыбчивый двадцатисемилетний парень. Ему предложили вакантное место, и он испортил себе жизнь, согласившись.

Его звали Джед, и хотя он не был самым симпатичным из наших кандидатов, мне он показался довольно приятным человеком. Он улыбался без остановки — просто лучился дружелюбием. Уголки его рта исчезали где-то за ушами, и глаз его было не разглядеть. Интересно будет посмотреть, сколько времени понадобится нашей рабочей атмосфере, чтобы стереть улыбку с его лица.

Мистер Симмондс был в восторге.

— Наконец-то у нас в офисе появился еще один мужчина, — повторял он, довольно потирая руки, предвкушая, как в обед они вдвоем будут ходить в паб выпить по пинте пива, поговорить о машинах и покритиковать женщин.

Первый рабочий день Джеда пришелся на мой первый понедельник без Гаса.

В то утро я поразилась своей живучести. Я встала, приняла душ, оделась, добралась до работы — все это время пытаясь понять, где именно я ошиблась в отношениях с Гасом, но в целом чувствуя себя не так уж плохо.

Меган пришла на работу до меня. На выходных она ездила в Шотландию, но очень по-австралийски: зачем лететь на самолете, если можно провести двенадцать часов в старом автобусе и сэкономить пятерку? За сорок восемь часов она посетила десять городов, взобралась на несколько горных вершин, встретила несколько своих соотечественников, напилась с ними в Глазго, спала на полу в их общежитии, нашла время послать всем своим знакомым открытки и прошлую ночь не сомкнула глаз, но выглядела по-прежнему сногсшибательно. Она даже привезла нам подарок: брикет шотландского тоффи — того самого тоффи, который тверже алмаза, намертво склеивает зубы и напрочь лишает дара речи.

Вскоре появилась и Мередия. Ради нашего нового коллеги она замоталась в свою лучшую занавеску. Увидев тоффи, она тут же сорвала с него обертку в клеточку. Мы присоединились к ней.

Последним появился Джед — волнующийся и смущающийся, но с улыбкой во весь рот. И в костюме с рубашкой. Но эту причуду мы быстро из него вышибем.

Поприветствовать Джеда на новом рабочем месте вышел Ядовитый Айвор. Он орал, хлопал его по плечу, запрокидывал голову назад в приступах чисто «мужского смеха». Подобные манеры он подглядел у больших начальников с пятого этажа. Он любил подражать им, но такая возможность предоставлялась ему нечасто.

— Джед! — гаркнул он, тряся руку Джеда. — Рад тебя видеть! Хорошо, что ты принял наше предложение! Надеюсь, ты не дашь себя в обиду этой кучке негодяек, ха-ха-ха! — Он отечески обнял Джеда за плечи и подвел его к моему столу. — Дамы, ха-ха-ха, познакомьтесь, пожалуйста, с пополнением в нашей маленькой команде, ха-ха-ха! Мистер Дэвис.

— Просто Джед, — пробормотал Джед.

Наступила тишина. Мы не могли говорить, потому что наши челюсти были склеены тоффи. Нам оставалось только улыбаться и энергично кивать. Думаю, Джед понял, что мы рады встрече с ним.

Айвор был счастлив, что появился человек, перед которым он мог бы поважничать (он отлично понимал, что мы, женщины, не испытывали к нему ни грамма уважения), и он самым бессовестным образом распустил перед Джедом хвост. Он бесконечно долго распространялся о значении, которое играл наш офис в масштабах всей компании, и перспективах карьерного роста («если ты будешь усердно трудиться, Джед»), а закончил тираду следующими словами:

— Ну, мне некогда. Я не могу стоять тут целый день и болтать с вами. У меня очень много дел. — И гордо, с чувством собственного достоинства ушел к себе.

Меган, Мередия и я замерли в ожидании, неуверенно улыбаясь Джеду. Кивнув в сторону кабинета Айвора, он сказал:

— Зануда.

Слава богу — Джед был одним из нас! Мы обрадованно переглядывались: начало отличное! А уж за дальнейшим мы приглядим, и скоро он будет таким же циничным и саркастичным, как я. Или даже, кто знает, как Мередия.

Изо всех сил я старалась не думать о Гасе, и это помогало. Если бы не постоянная легкая тошнота, то я почти забыла бы о том, как мне плохо. Другим тонким намеком на истинное положение дел было ощущение, как будто у меня на плечах лежит глыба свинца, из-за которой мне трудно двигаться. Но и все.

Я не плакала, не рвала на себе волосы, ничего такого. Я даже ничего не сказала Мередии и Меган.

И только когда звонил телефон, я теряла контроль. Изменница-надежда тут же выскакивала из темницы, куда я ее заточила, и принималась играть в «классики» на моих нервных окончаниях. Но недолго. К третьему звонку я уже успевала поймать ее за хвост, засунуть обратно в темницу и захлопнуть дверцу.

За целую неделю был только один телефонный звонок, достойный упоминания, — от моего брата Питера.

Я никак не могла понять, зачем он мне звонил. Разумеется, он был моим братом, и я любила его, как и положено сестре, но мы не сильно симпатизировали друг другу, как мне кажется.

— Ты давно была у родителей? — спросил он.

— Около месяца назад, — сказала я, надеясь, что не услышу в ответ фразу типа: «Не думаешь ли ты, что пора бы снова навестить их?»

— Я беспокоюсь за мамочку, — сообщил он.

— С чего бы это? — удивилась я. — И почему ты называешь ее мамочкой?

— Ты знаешь, она ведет себя как-то странно.

— Как странно? — уточнила я, стараясь почувствовать приличную случаю озабоченность.

— Она стала забывчивой.

— Ну и что? Может, это болезнь Альцгеймера, только и всего.

— Ох, Люси, как ты можешь над этим шутить?

— Я не шучу, Питер. Может, это действительно так. Что именно она забывает?

— Ну, ты помнишь, что я терпеть не могу грибы?

— Хм, да?

— Да! И ты должна это знать! Все об этом знают!

— Ладно, ладно, успокойся.

— Так вот, когда я приезжал к ним последний раз, она приготовила мне грибы к мясу.

— И что?

— Что значит «и что»? Разве этого недостаточно? И я тогда сказал ей: «Мамочка, я же ненавижу грибы!», и она сказала: «О, наверное, я спутала тебя с Кристофером».

— Какой ужас, Питер, — сухо сказала я. — Нам страшно повезет, если она протянет еще хотя бы месяц.

— Вот всегда ты так, — обиделся он. — Но это еще не все.

— Что там еще?

— Она сделала что-то смешное со своими волосами.

— Да что угодно будет лучше, чем ее обычная прическа.

— Нет, Люси, это что-то совсем непонятное. Она теперь такая блондинка, вся в кудряшках и больше совсем не похожа на нашу мамочку.

— А! Теперь все встало на свои места, — торжественно объявила я. — Не о чем беспокоиться, Питер. Я точно знаю, в чем дело.

— В чем?

— Она завела дружка.

Бедный Питер страшно огорчился. Он-то думал, что наша мать подобна самой Пресвятой Деве, только еще более целомудренна и безгрешна. Но во всяком случае я избавилась от него, и некоторое время он не будет надоедать мне глупыми телефонными звонками. В моей жизни глупости хватало и без него.

В субботу Меган со своими соседями по квартире организовывала вечеринку.

Она снимала дом на три спальни с двадцатью восемью другими австралийцами, которые все работали в разное время, так что им вполне хватало кроватей, чтобы спать: то есть кровати использовались двадцать четыре часа в сутки, посменно.

Насколько я поняла, Меган делила односпальную кровать с кровельщиком по имени Донни и с ночным охранником по имени Шейн, с которыми она практически не виделась. Более того, ей нравилось утверждать, что она вообще незнакома с ними.

Она пообещала мне, что на вечеринку приглашены тысячи одиноких мужчин (в четверг я смущенно поведала коллегам об исчезновении Гаса), но к субботе я чувствовала себе прескверно: без Гаса и без предсказанного миссис Нолан скорого замужества моя жизнь казалась такой никчемной! Сама по себе, без дополнения в виде мужчины, без приятных перспектив на будущее, без волшебного сумасшествия я была бесцветной, скучной, приземленной, непривлекательной. Я превратилась в ничто и была неинтересна всем и каждому, включая саму себя.

В общем, я расхотела идти на вечеринку, потому что получала удовольствие, сидя в одиночестве и жалея себя, бедненькую. Но я уже пообещала Джеду, что схожу с ним, и не могла теперь отказаться и бросить его одного, потому что он больше никого там не знал (Мередия не могла пойти из-за другой договоренности, но это было к лучшему, так как дом, где жила Меган, был довольно скромных размеров. Ну а Меган, как хозяйка, будет слишком занята — ведь ей придется разнимать драки и проводить соревнования на то, кто выпьет больше пива).

Мы с Джедом встретились у станции метро «Эрл-Корт», хотя ее следовало бы назвать «Маленький Сидней».

Должна сразу сказать, что ходить с коллегами «выпить по одной» после работы в пятницу — это одно, а вот расходовать на них выходные — это совсем другое, и обычно я этого не допускаю. Но для Джеда я сделала исключение, потому что он был просто замечательный. К концу первой недели, что он работал с нами, он уже придумал для мистера Симмондса новую кличку — мистер Семя, дважды звонил с рабочего телефона по личным делам в Испанию и научился заглатывать целиком шоколадное печенье. С ним было гораздо веселее, чем с Хэтти. Думаю, Айвор уже начал чувствовать, что Джед предал его — так же, как раньше предала его Хэтти.

Как Меган и обещала, на вечеринку пришло множество мужчин — огромных, пьяных, громкоголосых антиподов. Мне казалось, что я очутилась в лесу. Мы с Джедом потеряли друг друга почти в самом начале и больше так и не встретились. Он был слишком низкорослым, чтобы его можно было заметить.

Гигантов звали Кевин О’Лири, Кевин Мак-Алистер и тому подобное. Они занимались тем, что пили и рассказывали о том, как они напились и отправились в Замбию сплавляться на плотах. Или о том, как они напились и отправились в Южную Африку прыгать с парашютом. Или о том, как они напились и отправились в Мексику прыгать на тарзанке с каких-то ацтекских руин.

Все они были для меня иностранцами, людьми другой породы. Они были слишком большими, слишком выгоревшими на солнце, слишком азартными.

И хуже всего было то, что они носили странные джинсы — да, это были брюки из темно-синей джинсовой ткани, но на этом сходство с обычными джинсами заканчивалось. Этикетки и ярлыки на них были совершенно незнакомы мне, и во всем доме только у Джеда были джинсы с пуговицами, а у остальных мужчин — на молнии. У одного парня на заднем кармане был вышит попугай, у другого по середине каждой штанины шла строчка — что-то вроде перманентной стрелки, у третьего до самого низа были нашиты карманы, а у четвертого джинсы были сшиты из маленьких квадратиков. Это было ужасно. У двух или трех присутствующих имелись даже джинсы с эффектом потертости. И им было все равно!

Я всегда считала, что меня не заботит то, как одевается мужчина, что он может набросить на себя первую попавшуюся вещь и мне это будет неважно. В этот вечер я осознала, что меня это заботит, и очень сильно. Оказывается, мне нравилось, когда парень выглядит так, как будто ему наплевать на одежду, но при этом он одет продуманно и тщательно.

Все эти австралийцы пытались затащить меня в постель (некоторые даже по два или три раза), используя при этом одну и ту же тактику:

— Не хочешь позаниматься сексом?

— Нет, спасибо.

— А может, тогда полежишь рядом со мной, пока я им занимаюсь?

Выслушав данное предложение в пятый раз, я сказала:

— Кевин, спроси меня, какие яйца я люблю по утрам.

— Люси, милая, какие яйца ты любишь по утрам?

— Неоплодотворенные! — крикнула я во все горло. — А теперь отвали!

Но их невозможно было обидеть.

— Ладно, — пожимали они плечами. — Не хочешь и не надо. — И просто перемещались к другой девушке, попавшей в поле их зрения, с тем чтобы сделать и ей аналогичное предложение.

Где-то к половине второго я выпила четыре миллиона банок пива и оставалась трезвой как стеклышко. Я не видела здесь ни одного привлекательного молодого человека и догадывалась, что уже, наверное, не увижу. Я решила отправиться домой.

Никто не заметил моего ухода.

Стоя на дороге в ожидании такси, я думала: неужели это все? Неужели мне от жизни больше нечего ожидать? Неужели это лучшее, что может найти одинокая женщина в Лондоне?

Так прошла еще одна суббота.

В квартире было пусто и тихо. Я была в такой депрессии, что вновь вернулась к мыслям о самоубийстве, но на решительные шаги мне не хватало душевных сил. «Может быть, утром, — пообещала я себе. — Может, мне станет полегче и я смогу что-нибудь предпринять в этом направлении».

«Какой же ты подлый гад, Гас, — такой была моя последняя мысль перед тем, как я заснула. — Это все из-за тебя».

Миновало еще две недели, а Гас так и не позвонил.

Каждое утро я надеялась, что уже смирилась с существующим положением дел, и каждый вечер, ложась спать, понимала, что целый день я, затаив дыхание, надеялась, почти ожидала получить от него весточку. Еще я обнаружила, что стала помехой для окружающих. Допустив, чтобы меня бросил Гас, я тем самым нарушила тонкий трехсторонний баланс, существовавший в нашей квартире. Когда мы трое — я, Карен и Шарлотта — были с бойфрендами, все было хорошо. Если одна пара хотела уединиться в гостиной (по какой-либо причине), то две другие пары могли разойтись по спальням и там развлекаться по собственному усмотрению. Но теперь, когда я осталась одна, те двое, кто желал уединиться в гостиной, сначала испытывали чувство вины, изгоняя меня в комнату, а потом начинали злиться на меня, так как злиться куда приятнее, чем чувствовать вину. При этом считалось, что я сама виновата в том, что Гас бросил меня, что это было результатом моего беззаботного, бестолкового поведения.

Шарлотта решила, что мне нужно завести нового молодого человека. К такому решению ее привело детское желание помочь мне и не очень детское желание хоть ненадолго сплавить меня из дома, чтобы они с Саймоном смогли наконец поиграть в доктора, в медсестру и во что они там еще играли.

— Ты должна поскорее выбросить Гаса из головы и попытаться найти кого-то другого, — посоветовала она мне, когда дома были только мы с ней вдвоем.

— На это требуется время, — заметила я.

Вообще-то эту фразу должна была произносить утешающая сторона, а не горюющая, подумала я в замешательстве.

— Но ты никогда никого не встретишь, если будешь сидеть дома, — сказала Шарлотта.

И, соответственно, им с Саймоном никогда больше не удастся позаниматься сексом на полу в прихожей. Но она удержалась и не произнесла этого вслух.

— Я не сижу дома, — возразила я. — Помнишь, я ходила на вечеринку к Меган.

— Хочешь, дадим объявление в газету, — предложила Шарлотта.

— Какое объявление?

— О том, что ты хочешь познакомиться с молодым человеком.

— Ни за что! — Меня эта идея привела в ужас. — У меня, может быть, и не самое лучшее положение… хорошо, у меня действительно не самое лучшее положение, но до полного отчаяния я еще не дошла.

— Люси, ты неправильно к этому относишься, — попыталась отстоять свою точку зрения Шарлотта. — Множество людей дают такие объявления.

— Ты сошла с ума, — твердо сказала я. — Я не собираюсь присоединяться к этому сумеречному миру баров и прачечных для одиноких, не хочу знакомиться с мужчинами, которые по телефону говорят, что выглядят как Киану Ривз, а на самом деле они скорее напоминают Дэнни Де Вито без чувства юмора, и с мужчинами, которые утверждают, что им хочется равноправных любовных отношений, а потом оказывается, что они хотят забить тебя до смерти и потом вырезать у тебя на животе звезды кухонным ножом. Ни за что. Никогда.

Шарлотте мои слова показались ужасно смешными.

— Ты не понимаешь, — выговорила она наконец, утирая слезы, — теперь все совсем не так. Это раньше объявлениями пользовались всякие…

— Ты бы сама согласилась подать такое объявление? — перебила я.

— Ну, не знаю, — замялась она. — У меня же есть бойфренд…

— Мало того, что на мое объявление может откликнуться какой-то извращенец, — сердито продолжала я. — Еще хуже то, что, согласившись подать объявление, я распишусь в собственной беспомощности. Лучше умереть, чем потерять последнее самоуважение.

— Не упрямься, — сказала Шарлотта и вооружилась ручкой и листком бумаги, который оказался рекламой соседнего китайского ресторана. — Давай опишем тебя так, чтобы тебе ответило много-много милых мальчиков!

— Нет!

— Ну же, давай, — мягко, но настойчиво уговаривала она меня. — Так, что про тебя можно написать? Хм… может, «невысокая»? Нет, «невысокая» не пойдет.

— Ни в коем случае, — неожиданно для себя я включилась в обсуждение. — Люди подумают, что я лилипут.

— Называть человека «лилипут» неприлично. Как насчет «маленькая»?

— Ненавижу слово «маленькая». Оно какое-то… девчачье и… жалкое. Как будто я не могу починить розетку.

— Так ты и не можешь.

— И что, теперь я должна сообщить об этом всему миру?

— Не должна, это ты правильно говоришь. Знаешь что, попрошу-ка я Саймона составить объявление — все-таки он работает в рекламном бизнесе.

— Но ведь он же график-дизайнер!

Шарлотта непонимающе уставилась на меня:

— Ну и что?

— А то, что он рисует для рекламы. А не пишет слова.

— Так вот чем он занимается! — сказала Шарлотта с просветленным видом.

Иногда Шарлотта просто пугает меня. Я бы не хотела жить у нее в голове: там темно, пустынно и страшно. Там можно пройти десятки миль и не встретить ни единой разумной мысли.

— О, придумала, придумала! Как насчет «карманной Венеры»? — Шарлотта сияла в восторге от своих творческих способностей.

— Нет!

— Почему? По-моему, здорово.

— Потому что я никакая не карманная Венера, вот почему!

— Ну так и что? Они-то не знают этого, а когда встретятся с тобой, то увидят, какая ты милая, и не рассердятся.

— Нет, Шарлотта, это нехорошо. И люди могут потребовать назад свои деньги.

— Да, точно, — согласилась Шарлотта, помрачнев. — Могут.

— Пожалуйста, давай бросим это, — взмолилась я.

— А давай тогда сами почитаем объявления и посмотрим, нет ли там кого-нибудь подходящего?

— Нет!

— Ой, смотри, вот одно симпатичное объявление, — воскликнула Шарлотта. — Высокий, мускулистый, волосатый, о боже…

— Фу, — скривилась я. — Это не мой тип.

— Вот и хорошо, — сказала Шарлотта, потеряв часть энтузиазма. — Это не он, а она — лесбиянка. Какая жалость. Я сама чуть было не влюбилась. Ага, вот еще одно…

Шарлотта продолжила чтение, время от времени уточняя у меня непонятные ей моменты.

— Что значит «ч.ю.»?

— Чувство юмора.

— А «х.ч.ю.»?

— Хорошее чувство юмора.

— О, это мило.

— Это совсем не мило, Шарлотта. Это значит, что парень считает себя остряком и хохочет над своими шутками.

— А как ты смотришь на увеселения с супружеской парой в Хэмпстеде в послеобеденное время, кроме выходных?

— Шарлотта! — возмущенно воскликнула я. — Что за вопрос? — Подумав, я добавила: — Ты же отлично знаешь, что я в это время работаю.

И мы обе расхохотались.

— А как насчет «заботливого, страстного мужчины с сердцем, полным любви, которую он хочет подарить Той Самой Девушке»?

— Никогда! Это полный неудачник. Мужской вариант меня самой.

— Да, какой-то слюнявый, — согласилась Шарлотта. — А вот еще: «Зрелый, требовательный здоровяк ищет классную, гибкую, спортивную женщину для совместных приключений».

— Гибкую? — взвизгнула я. — Спортивную? Для приключений? Как это отвратительно! Разве можно быть таким откровенным?

Меня это начинало подавлять. Я решила, что никогда в жизни не стану встречаться с молодым человеком по объявлению.

Я встречалась с ним в восемь часов возле одного из этих скучных ресторанов в центре города, которые специализируются на кормлении миллионов американцев, ежегодно приезжающих в Лондон.

По телефону Чак (у меня даже закружилась голова, когда я узнала, что ужинаю с человеком по имени Чак) сказал, что я узнаю его по синему плащу и газете в руках. Так вот что было его отличительными чертами: синий плащ и газета!

Я не собиралась топтаться перед рестораном в ожидании его появления — ведь в таком случае у меня не было бы возможности улизнуть, если он окажется уродом. Поэтому я перешла на другую сторону дороги и притворилась, что жду автобус. Подняв воротник пальто, я не отводила глаз от входа в ресторан.

В животе у меня трепетали бабочки. Я, конечно, предполагала, что этот Чак окажется противным, но тем не менее существовала крохотная вероятность обратного.

Он появился без пяти восемь — в синем плаще и с газетой в руках, как обещано. С моего наблюдательного пункта он выглядел неплохо. Всего одна голова, никаких очевидных изъянов, никаких лишних частей тела — по крайней мере, заметных глазу. Конечно, о пальцах ног или о пенисе я пока не могла делать никаких заключений.

Я перешла дорогу, чтобы разглядеть его поближе.

Неплохо, совсем неплохо.

Его можно было даже назвать симпатичным. Среднего роста, загорелый, темноволосый, темноглазый, пропорционально сложен, волевое лицо.

Надежда зашевелилась в моей груди. Вообще-то мне нравились мужчины другого типа, но с ними у меня обычно ничего не получалось, так что — какого черта, почему бы не попробовать что-нибудь новенькое?

«Может, я еще скажу тебе спасибо, Шарлотта», — подумала я.

Он увидел меня и догадался, что это я, по газете в моей руке.

Он заговорил. И не обрызгал меня при этом слюной. Пока все шло хорошо.

— Должно быть, ты Люси, — начал он.

Ноль очков за оригинальность, минус миллион очков за странные брюки (но что поделать — американцы!) и десять из десяти за отсутствие заячьей губы и шепелявости.

— А ты Чак? — спросила я, также не внеся свежей ноты в диалог.

— Чак Тадеуш Миллербраун второй, из самого Редриджа, что в Таксоне, штат Аризона, — ухмыльнулся он и крепко, сердечно пожал мне руку.

Н-да, подумала я. Но тут же напомнила себе, что американцы всегда так делают. Стоит задать им вопрос — любой, например есть ли бог или не передадут ли вам соль, — а они начнут ответ с того, что назовут вам свое полное имя и адрес. Как будто боятся, что если не будут повторять их время от времени, то забудут, кто они и откуда, и тогда исчезнут с лица земли.

Лично я находила это несколько странным. Что, если кто-нибудь остановит меня на улице и спросит, который час, а я отвечу: «Люси Кармел Салливан первая, из квартиры на верхнем этаже, дом 43-D, Бассет-Кресент, Ладброук-Гроув, Лондон, Великобритания, Европа, извините, у меня нет часов, но думаю, что сейчас примерно пятнадцать минут второго»?

Потом я напомнила себе, что в каждой стране свои традиции, например испанцы ужинают в два часа дня, и что при встрече с чужой для меня культурой я должна быть открытой для нового. Да здравствуют различия!

Люси Миллербраун? Я с тоской подумала, что Люси Лэйван звучит лучше, но предаваться подобным сравнениям в данный момент было совершенно бессмысленно. Да и в любой другой момент.

— Пойдем ужинать? — вежливо предложил Чак, указывая на ресторан.

— Пойдем, — согласилась я.

Мы вошли в просторный зал ресторана, где маленький пуэрториканец провел нас к столику возле окна.

Я села.

Чак сел напротив.

Мы нервно, неуверенно улыбнулись друг другу.

Я начала что-то говорить, и в это же время заговорил и он. Тогда мы оба остановились и замолчали, ожидая, пока заговорит другой, и затем одновременно сказали: «Сначала ты», отчего дружно рассмеялись, а потом снова хором сказали: «Нет, ты, пожалуйста».

Это забавное недоразумение растопило лед.

— Пожалуйста, — настояла я, беря руководство беседой в свои руки из опасения, что наши синхронные попытки быть вежливыми затянутся на весь вечер, — сначала ты, а потом я.

— О’кей, — улыбнулся Чак. — Я просто хотел сказать, что у тебя очень красивые глаза.

— Спасибо, — улыбнулась я в ответ и вспыхнула от удовольствия.

— Я обожаю карие глаза, — добавил он.

— Я тоже, — сообщила я. Пока все шло неплохо. Похоже, у нас даже были общие вкусы.

— У моей жены тоже карие глаза.

Что?

— У твоей жены? — переспросила я.

— Ну, то есть у моей бывшей жены, — поправился Чак. — Мы развелись, но я все время забываю об этом.

И как мне реагировать на подобное заявление? Я и не знала, что он был женат. «Ну и что, — сказала себе я, не давая эмоциям разгуляться. — У всех есть прошлое, и никто ведь не говорил мне, что Чак никогда не был женат».

— Я уже не переживаю об этом, — поделился он.

— О… это хорошо, — одобрительно закивала я.

— Я желаю ей всего наилучшего.

— Это замечательно, — восхитилась я.

Маленькая пауза.

— Я не обижаюсь, — произнес он с обидой в голосе и с выражением обиды на лице.

Снова пауза.

— Мэг, — сказал он.

— Ч… что? — не поняла я.

— Мэг, — повторил он. — Так ее звали. То есть ее полное имя Маргарет, но я всегда звал ее Мэг.

— Как мило, — пробормотала я.

— Да, — сказал он и загадочно улыбнулся своим воспоминаниям. — Это было так мило!

В наступившем молчании я услышала тихий свист. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что этот свист производило мое собственное сердце, которое падало куда-то вниз.

Но, может, я слишком негативно настроена? Может, мы с Чаком сможем залатать друг другу разбитые сердца? Может, все, что ему нужно, это любовь хорошей женщины? А мне нужна любовь Чака Тадеуша Миллербрауна из Аризоны (где это?).

К нам подошла официантка, чтобы узнать, что мы будем пить.

— Стакан вашей лучшей водопроводной воды, — сказал Чак, откидываясь на спинку стула и похлопывая себя по животу.

У меня возникло ужасное подозрение, что рубашка у него из нейлона. И что за странное пожелание? Он что, пьет воду из-под крана? Он хочет покончить жизнь самоубийством?

Официантка окинула Чака презрительным взглядом, явно причислив его к разряду скупердяев.

А что, если он ожидал, что я тоже закажу воду?

Если так, то мне очень жаль, но он может убираться к черту, потому мне срочно нужно выпить.

— Ром с диетической кока-колой, — сказала я, стараясь выглядеть непринужденно и естественно.

Официантка ушла, а Чак наклонился ко мне через столик:

— А я и не знал, что ты пьешь алкоголь, — произнес он с таким отвращением, как будто я не алкоголь пила, а развращала маленьких детей.

Кажется, нам не придется латать друг другу разбитые сердца.

— Да, — сказала я с вызовом. — Ну и что? Время от времени я люблю немного выпить.

— О’кей, — медленно произнес он. — О’кей. Я не имею ничего против.

— А ты сам вообще не пьешь? — спросила я.

— Почему же, пью… — сказал Чак.

Слава богу.

— …воду, — закончил он свою фразу. — Или содовую. А больше мне ничего не надо. На свете нет лучшего напитка, чем холодная вода. Алкоголь мне без надобности.

Я решила, что если он скажет, что его пьянит жизнь, то я встану и уйду.

Увы, он этого не сказал. И мне пришлось вести беседу дальше.

— А твоя… э-э, Мэг не пьет? — спросила я и тут же добавила торопливо, пока Чак не начал снова свои семантические игры: — Алкоголь, я имею в виду.

— Никогда к нему не прикасалась! Ей это было не нужно! — завопил он радостно.

— Я пью не потому, что мне это нужно, — сказала я, хотя сама не понимала, зачем я оправдываюсь перед ним.

— Эй! — Чак пристально взглянул мне в глаза. — Ты должна задать себе вопрос: кого ты пытаешься убедить? Меня? Или себя?

Теперь, когда я повнимательнее присмотрелась к нему, он больше не казался мне загорелым, скорее, он был каким-то оранжевым.

Принесли наши напитки: стакан воды для Чака и Орудие Дьявола с диетической кока-колой для меня.

— Вы уже решили, что будете заказывать? — спросила официантка.

— Вы что! Мы ведь только что сели! — грубо ответил Чак.

Официантка исчезла. Я хотела побежать за ней и извиниться, но Чак упорно продолжал разговор (если это можно было назвать разговором!).

— Ты когда-нибудь была замужем, Линди? — спросил он.

— Люси, — поправила я его.

— Что?

— Люси, — повторила я. — Меня зовут Люси.

Он непонимающе смотрел на меня.

— Не Линди, — пояснила я.

— А, понимаю, — сказал он и весело, громко рассмеялся. — Извини, извини. Я понял. Да, конечно, Люси, — заливался он жизнерадостным смехом.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться. Он все тряс головой и повторял: «Линди! Нет, как вам это понравится?» и «Ха, ха, ха, Линди! Поверить не могу!»

Я сидела с натянутой улыбкой и ждала, когда утихнут эти возгласы. Оказалось, что его лицо, показавшееся мне на первый взгляд волевым, на самом деле было неподвижным, как маска.

Когда Чак наконец умолк, я сказала:

— Отвечая на твой вопрос, Брэд, скажу, что нет, замужем я никогда не была.

— Эй, эй, эй! — воскликнул он с потемневшим лицом. — Меня зовут Чак. Кто такой этот Брэд?

— Это была шутка, — поспешила я с объяснениями. — Ну, понимаешь… ты назвал меня Линди, я назвала тебя Брэдом.

— А-а. — Чак смотрел на меня как на сумасшедшую.

Его лицо было похоже на экран для показа слайдов: одно статичное выражение лица сменялось другим с небольшой задержкой, необходимой для того, что убрать одну эмоцию и вставить в проектор другую.

— Послушайте-ка, дамочка, — сказал он. — А вы случаем не психическая? Сейчас у меня нет времени разбираться со всякими ненормальными.

Я смогла сдержаться и не спросить его, когда у него есть время разбираться с ненормальными. Правда, мне это стоило неимоверных усилий.

— Это была всего лишь шутка, — как можно любезнее пояснила я.

Столь быстрая смена настроения меня немного пугала. А вдруг он был маньяком-убийцей? Сначала-то я не заметила, а теперь мне стало очевидно, что в его взгляде было что-то неприятное… маниакальное. И волосы у него какие-то странные.

Чак посмотрел на меня и медленно качнул головой (я не могла не обратить внимания на то, что, хотя его голова двигалась, волосы оставались на месте).

— Ага, понятно. Это такой юмор, да? — И он полыхнул белозубой улыбкой, чтобы дать мне понять, что оценил мое чувство юмора. — Это англичане так шутят, да?

(И они не только уложены феном, но и залиты лаком.)

— Мне нравится, ага. Очень смешно.

(Уж не парик ли это?)

— М-м, — выдавила я в ответ, боясь, что если я разомкну губы, то меня вырвет прямо на его отутюженные джинсы.

(Хотя его волосяной покров больше похож на шлем, такой же жесткий и гладкий.)

Чак взял булочку, целиком забросил ее себе в рот и стал жевать, жевать, жевать, как корова. Это было омерзительно.

Но то, что он сделал потом, было невероятно.

Он не столько пустил газы, сколько взорвал их. Да, он громко, раскатисто, не стесняясь испортил воздух.

Пока я приходила в себя от шока, к столику подошла наша бедная официантка, чтобы принять наш заказ. Меня тошнило при мысли о еде, но у Чака аппетит не пропал. Он заказал большущий бифштекс и попросил, чтобы его приготовили с кровью.

— Проще было бы попросить, чтобы тебе привели целую корову, — заметила я.

Вообще-то я ничего не имела против людей, предпочитающих недожаренное мясо, но мне хотелось сказать Чаку хоть какую-нибудь гадость. К сожалению, его это только рассмешило.

Затем он решил, что нам настала пора получше узнать друг друга.

— Ты бывала на Карибах? — гаркнул он. И, не дожидаясь моего ответа, пустился в восхваления белого песка, дружелюбных аборигенов, замечательных магазинов беспошлинной торговли, изумительной кухни и того, как он сумел купить супервыгодную путевку «все включено» благодаря связям одного его родственника, двоюродного брата Мэг.

— Строго говоря, он тебе уже не родственник, поскольку вы с Мэг развелись, — перебила я Чака, но он предпочел проигнорировать мое замечание и продолжил лирические описания коттеджа, в котором его поселили, и фосфоресцирующих тропических рыб. Я терпела столько, сколько смогла. А потом не выдержала и прервала его отчет о водной прогулке на катере с прозрачным дном.

— Позволь, я угадаю, — сказала я с сарказмом. — Ты был там с Мэг?

Он взглянул на меня, подозревая подвох. Я ослепительно улыбнулась — чтобы еще больше запутать его.

— Да, а как ты догадалась? — ухмыльнулся он в ответ.

Чтобы не стукнуть его по лбу, я крепко сцепила руки под столом.

— О, женская интуиция, скорее всего, — осторожно проговорила я, ощущая, как рвотные массы плещутся у меня за зубами.

Кстати, о зубах. Они у него тоже какие-то не такие. Протезы, что ли?

— Так хотела бы ты продолжить наше знакомство, Лиза?

— Э-э… — Как мне сказать, что я предпочла бы продолжить знакомство с прокаженным, чем с ним, но не обидеть его? В смысле, не обидеть прокаженного.

— Потому что я должен предупредить тебя, я довольно разборчивый парень.

Наш ужин все еще не принесли, но мне уже было все равно.

— Но ты забавная.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Ага. Из десяти баллов я бы дал тебе… ну-ка, посмотрим… я бы дал тебе семь. Нет, пожалуй, шесть с половиной. Полпроцента я вычел — потому что ты употребляла алкоголь на первом же свидании.

— Я полагаю, ты имел в виду полбалла, а не полпроцента, поскольку речь идет о десятках, а не о сотнях, и объясни мне, пожалуйста, что плохого в том, чтобы употреблять алкоголь на первом свидании, — холодно попросила я.

Он медленно нахмурил брови:

— А у тебя большой рот. Ты задаешь слишком много вопросов.

— Да нет же, Чак, мне очень интересно понять, почему я потеряла полбалла.

— О’кей. О’кей. Я объясню. Сейчас я объясню. Надеюсь, ты понимаешь, какое впечатление складывается о тебе из-за того, что ты выпила на первом свидании, Лиза? Ты понимаешь, что ты тем самым показала?

Я покачала головой:

— Нет. Но будь добр, просвети меня.

— Что?

— Просве… не важно. Скажи мне.

— Д-А-С-Т-У-П-Н-А-Я, — произнес он по буквам.

— Что? — не поняла я.

— Доступная, — нетерпеливо повторил он. — Тем самым ты показала, что ты доступная.

— Ах, доступная, — дошло до меня. — Если бы ты правильно произнес это слово по буквам, я бы сразу поняла.

Его глаза сузились.

— Эй, что ты хочешь этим сказать? Что ты умнее меня?

— Совсем нет, — вежливо сказала я. — Я только хочу сказать, что первая гласная в этом слове — «о», а не «а».

Как же он разозлился!

— Ни один мужчина не будет уважать пьяную женщину, — выпалил он, переводя взгляд с моего рома на меня.

Должно быть, это какая-то шутка. Иного объяснения происходящему я не могла найти. Наверняка где-то рядом сидит Дэниел или ведущий одной из передач про розыгрыши со скрытой камерой. Я осмотрела зал ресторана, но ничего такого не обнаружила.

«О господи, — вздохнула я про себя. — Скорее бы это все закончилось. Как жалко потраченного времени! А ведь сегодня пятница и по телевизору показывают самые интересные передачи».

— Знаешь, ты не должна терпеть нападки этого хама, — шепнул бунтарский голос у меня в голове.

— Нет, должна, — возразил ему ответственный голос.

— Честное слово, не должна, — настаивал первый голос.

— Но… но… Я ведь согласилась встретиться с ним, и значит, должна пробыть с ним положенное время. Я не могу уйти. Это будет невежливо, — протестовал ответственный голос.

— Невежливо? — возмутился бунтарский голос. — Невежливо! А он вежливо себя ведет? Да американцы, разбомбившие Хиросиму, и то были вежливее!

— Да, но я же почти не знаю его, и дареному коню в зубы не смотрят, и… — объяснял свою позицию ответственный голос.

— Невероятно! — Бунтарский голос был в шоке. — Неужели ты столь низкого мнения о себе, что скорее проведешь время с таким типом, чем наедине с собой?

— Но мне так одиноко! — проныл ответственный голос.

— Ты просто хватаешься за соломинку, — фыркнул бунтарский голос.

— Ну, если посмотреть на это с такой точки зрения… — неохотно согласился ответственный голос, огорченный тем, что придется давать от ворот поворот мужчине, любому мужчине, пусть даже такому отвратительному, как Чак.

— Да. Посмотри на это с такой точки зрения, — твердо потребовал бунтарский голос.

— Ну ладно. Тогда, наверное, мне надо притвориться, что мне стало плохо, — сказал ответственный голос. — Или что у меня приступ аппендицита, или что у меня сломана нога…

— Ничего такого делать не надо! — отмел эти предположения бунтарский голос. — Зачем его жалеть? Если ты уходишь, то уходи как следует. Пусть он знает, насколько он неприятен, насколько противно тебе находиться рядом с ним. Так прямо и скажи ему!

— Нет, я не могу… — испугался ответственный голос.

— Можешь, — подбодрил его бунтарский голос.

— А… А… как мне это сделать? — спросил ответственный голос, постепенно проникаясь боевым задором.

— Все равно как, главное — уйди. И помни: если ты поторопишься, то успеешь на любимый сериал.

А Чак все бубнил и бубнил:

— Сегодня я ехал на метро, и ты представляешь, Лиззи, в вагоне я был единственный белый…

Так. Хватит! С меня достаточно!

— Но я боюсь его, — выдвинул последний аргумент ответственный голос. — Что, если он выследит меня, поймает и убьет? Он вполне способен на такое, согласись.

— Не волнуйся, — успокоил его бунтарский голос. — Он не знает, где ты живешь, и не знает номер твоего телефона, только номер почтового ящика. Давай! Иди же!

Испытывая головокружение от собственной смелости, я встала и взяла свое пальто и сумочку.

— Прошу прощения, — мило улыбнулась я, перебив речь Чака о том, что следует ввести более жесткие правила эмиграции и что только белым людям следует давать право голоса. — Мне надо в комнату для маленьких девочек.

— Ты берешь в туалет пальто? — удивился Чак.

— Да, — кивнула я.

— Ну ладно, бери.

Тупица!

И я ушла, стараясь справиться со слабостью в коленях. Мне было страшно и радостно.

По пути к выходу я увидела обслуживавшую нас официантку, и избыток адреналина толкнул меня на новое безрассудство.

— Извините, — сказала я, еле выговаривая слова от волнения. — Я сижу вон за тем столиком у окна. Джентльмен, пришедший со мной, просит принести бутылку вашего самого дорогого шампанского.

— Хорошо, — ответила она, и я пошла дальше, пообещав себе, что как только приду домой, то сразу позвоню в ресторан, чтобы убедиться, что никто из персонала не пострадал из-за моей выходки.

У женского туалета я задержалась лишь на долю секунды. Чувствуя себя как во сне, я вышла на улицу, и, только очутившись под дождем, я поверила, что на самом деле совершила это — я ушла!

Несмотря на то что был вечер пятницы, такси подъехало почти мгновенно очевидно, боги были благосклонны ко мне.

Мой первоначальный план состоял в том, что я немедленно отправлюсь домой, предоставив Чаку самому догадаться, что я не вернусь. Но это было бы уж очень некрасиво. Его полумертвое животное совсем остынет, пока он будет сидеть и ждать, ждать, ждать… (разумеется, если у этого отталкивающего типа достанет манер дождаться возвращения дамы) Тем не менее я решила не поступать так жестоко.

— Пожалуйста, Ладброук-Гроув, — сказала я таксисту, — но сначала не могли бы вы оказать мне одну услугу?

— Смотря какую, — с подозрением отнесся он к моей просьбе. Но что тут сделаешь — лондонские таксисты все таковы.

— Я только что попрощалась с моим другом, потому что он навсегда уезжает в другую страну. Он сидит возле того окна. Я подумала, что если мы проедем мимо него достаточно медленно, то он заметит меня и я смогу еще раз помахать ему рукой.

Таксист был явно тронут моей историей.

— Совсем как Фрэнк Синатра и Эва Гарднер. А я-то думал, что в мире не осталось романтики, — сказал он чуть ли не со слезами на глазах. — Нет проблем, дорогуша. Покажи мне его.

— Вон тот… э-э… загорелый симпатичный мужчина, — указала я на Чака, который коротал время, разглядывая свое отражение в лезвии ножа.

Таксист подъехал к самому окну, и я опустила стекло.

— Я включу свет в салоне, дорогуша, чтобы ему было виднее, — пообещал водитель.

— Спасибо.

Чак поворачивал нож то так, то этак, пытаясь увидеть себя в разных ракурсах.

— Он себе, похоже, нравится, — заметил таксист.

— Очень.

Тем временем Чак стал терять терпение. Очевидно, я провела в туалете гораздо больше времени, чем обычно проводила Мэг, и он не одобрял этого.

— Может, посигналить, дорогуша? — предложил мой преданный таксист.

— Хорошая идея.

Он так и сделал, и это помогло. Чак выглянул на улицу, чтобы узнать, из-за чего такой шум, а я тут же высунулась из окна такси и энергично замахала рукой. Он улыбнулся, увидев знакомое лицо, и поднял руку, чтобы помахать мне в ответ.

Но потом непонимание стало медленно, дюйм за дюймом, наползать на его тупое лицо, и наконец до него дошло, что знакомая, сидящая в такси и машущая ему рукой на прощание, была той самой дамой, с которой он собирался провести вечер и перед пустым стулом которой как раз ставили заказанные ею креветки в чесночном соусе.

Чак морщил свой оранжевый лоб. Он ничего не понимал. Что-то не складывалось.

А когда все сложилось, когда он понял, что я не в комнате для маленьких девочек, а сбегаю от него на такси, на его лице появилась такая смесь гнева и изумления, которая тут же оправдала все мои мучения в этот вечер. Они были не напрасны: стоило потерпеть ради того, чтобы увидеть, как он, разъяренный, кинулся к окну, по пути роняя ножи в вилки на пол.

Я смеялась как никогда в жизни.

— Какого черта? — прочитала я по его губам.

— Пошел ты! — продекламировала я, активно артикулируя каждый звук, и, на тот случай, если он не понял, я вытянула в мокрую ночь обе руки, выставила по два пальца в форме буква «V» и секунд десять производила руками резкие короткие движения вверх и вниз. А он в бессильной ярости смотрел на меня через оконное стекло.

— Поехали, — скомандовала я.

Водитель нажал на газ, но я успела заметить, как к Чаку подошли два официанта: один с ведерком льда и белой салфеткой, а второй — с бутылкой шампанского.

Еще задолго до возвращения домой мне стало очень стыдно за то, как я обошлась с Чаком, и особенно за это шампанское. Он, конечно, злобный и неприятный человек, но это не значило, что я должна вести себя так же. Поэтому, едва войдя в квартиру, я бросилась к телефону и набрала номер ресторана.

— Алло, — смущенно сказала я. — Не могли бы вы мне помочь? Я сегодня была в вашем ресторане, но мне пришлось неожиданно уйти, а перед уходом я заказала бутылку шампанского для моего спутника. Но это был… э-э… сюрприз, и я не думаю, что он хочет платить за это. И еще я хотела сказать, что официантка ни в чем не виновата и…

— Это тот американский джентльмен? — уточнил голос в трубке.

— Да, — неохотно согласилась я. Джентльмен, тоже мне!

— А вы, должно быть, та умственно нездоровая женщина?

Да как он смеет, этот голос в трубке, называть меня сумасшедшей!

— Американский джентльмен объяснил, что вы часто совершаете подобные поступки, что вы не контролируете себя.

— Я заплачу за шампанское, — выговорила я, подавив вспышку гнева.

— В этом нет необходимости, — сказал голос. — Мы договорились с ним, что если он заплатит за шампанское, то мы не будет требовать возмещения ущерба, нанесенного мебели.

— Но ведь это несправедливо — заставлять его платить за шампанское, которого он не пил, — возразила я.

— Он выпил его, — сообщил мне голос.

— Он не пьет! — воскликнула я.

— Он пьет, — сказал голос. — Приезжайте и убедитесь сами, если не верите мне.

— Вы хотите сказать, что он все еще у вас?

— О да! И текила, которую он пьет, отнюдь не безалкогольная.

О господи! Теперь еще мне придется винить себя за то, что Чак из-за меня стал пьяницей. Но какого черта — может, это лучшее, что случилось с ним за всю жизнь.

Ну ладно, а теперь бегом смотреть телевизор.

К моему огромному разочарованию, в гостиной сидели Карен и Дэниел. Они пили вино и самым противным образом держались за ручки, глядя мои передачи на моем телевизоре.

— Ты рано вернулась, — недовольно сказала Карен.

— М-м-м, — уклончиво ответила я.

Я тоже была недовольна. Их присутствие в гостиной лишало меня любимых передач. Не могла же я сидеть там, пока они с Дэниелом ласкались и нежничали.

Мне придется пойти к себе в комнату, а они разлягутся на диване, Карен положит голову на колени Дэниелу, Дэниел будет гладить ее, Карен будет гладить его… я не хотела думать о том, чем именно они будут заниматься без меня в гостиной.

Меня тошнило от этих влюбленных голубков.

С Шарлоттой и Саймоном я никогда не чувствовала себя неловко, и мне было непонятно, почему с Карен и Дэниелом я не могла вести себя как обычно.

— Как дела? — спросил Дэниел, весь такой самодовольный и гордый.

— Нормально, — ответила я неопределенно.

— Ну и как тебе понравился твой американец вслепую?

— Псих.

— Правда?

— Правда.

— Люси, неужели ты опять вляпалась в неприятность? — вздохнула Карен. — У тебя это уже стало дурной привычкой.

— Я иду спать, — объявила я.

— Хорошо, — сказала Карен, сладострастно подмигивая Дэниелу.

— Ха-ха, — буркнула я, изо всех сил притворяясь, что мне все равно. — Спокойной ночи.

— Люси, надеюсь, ты не из-за нас уходишь? — спросил Дэниел, вежливый, как всегда.

— Надеюсь, из-за нас, — поправила его Карен.

— Останься, — предложил Дэниел.

— Уходи, — захохотала Карен.

— Карен, не будь такой грубой, — сказал Дэниел, несколько смутившись.

— Я не грубая, — улыбнулась Карен. — Я честная. Я прямо говорю Люси, как обстоят дела.

Я вышла из комнаты, испытывая необъяснимое желание расплакаться.

— Да, кстати, Люси, — крикнула мне вслед Карен.

— Что? — спросила я.

— Тебе звонили.

— Кто?

— Гас.

Тяжеленный груз свалился с моих плеч, и я с наслаждением, полной грудью, вздохнула. Я ждала этого три недели.

— И что он сказал? — возбужденная, я вернулась в гостиную.

— Что он перезвонит через час и что если тебя еще не будет, то он будет звонить каждый час до тех пор, пока не застанет тебя.

Меня переполняло счастье. Он не бросил меня. Я не сделала ничего плохого, мое место не заняла неизвестная мне Мэнди.

— Ты сказала ему, где я? — задала я очень важный вопрос.

— Сказала, что ты ушла.

— А сказала, что я с мужчиной?

— Сказала.

— Отлично! Пусть поволнуется. А когда он должен перезвонить?

Карен села и уставилась на меня:

— А что? Ты ведь не собираешься говорить с ним?

— Хм… собираюсь, — робко призналась я, переминаясь с ноги на ногу.

Дэниел покачал головой, словно говоря: «И когда она только научится». Да кто он такой, чтобы судить меня? Что он знает об агонии безответной или наполовину безответной любви?

— Неужели у тебя нет ни капли самоуважения? — непонимающе смотрела на меня Карен.

— Нет, — рассеянно ответила я, пытаясь решить, как разговаривать с Гасом: радостно? сердито? строго?

Я уже знала, что прощу его, — оставался нерешенным лишь вопрос, как долго ему придется для этого извиняться.

— Что ж, дело твое, — сказала Карен, отворачиваясь от меня. — Он позвонит минут через двадцать.

Я пошла к себе в комнату, подпрыгивая и переходя с шага на бег. Двадцать минут! Как тут было сдержаться!

Но нет — надо успокоиться. Нельзя, чтобы он догадался, как я рада. Я стала делать дыхательную гимнастику. Улыбаясь. Потому что без пяти десять я услышу Гаса — Гаса, которого, как я думала, я потеряла навсегда.

Когда на моем будильнике появились цифры двадцать один пятьдесят пять, я приняла позу низкого старта и стала ждать выстрела сигнального пистолета.

Я ждала. И ждала. И ждала.

Он не позвонил.

Разумеется, он не позвонил. И с чего я вообще взяла, что он позвонит?

Чтобы не заплакать, я стала кормить себя привычными утешениями: мой будильник спешит; Гас не знает разницы между пятью минутами и часом; Гас сидит в пабе, где нет телефона, а если есть, то он неисправен или на нем висит какая-нибудь девица.

В двенадцатом часу я признала поражение и легла спать.

«Паразит, — сердито думала я. — У него был шанс, и он потерял его. Когда он все же позвонит, я не стану разговаривать с ним. А если и стану, то только для того, чтобы сообщить, что я с ним не разговариваю».

Некоторое время спустя раздался звонок в дверь, и я в ужасе спрыгнула с кровати. Какой кошмар! Он пришел, он уже в квартире, а я смыла макияж! Это катастрофа! Я высунулась в коридор и прошипела Карен, направляющейся в прихожую:

— Задержи его!

— Кого? — спросила она.

— Как кого, Гаса, конечно.

— А что, он здесь?

— Ну да, ведь это он звонит.

— Это звонит курьер. Мы с Дэниелом заказали пиццу.

— Какую пиццу?

— Обыкновенную! — сказала Карен и распахнула входную дверь, за которой стоял молодой человек в красном мотоциклетном шлеме с плоской картонной коробкой в руках.

— Понятно, — прошептала я и уныло вернулась к себе.

«И зачем Гас вообще звонил?» — недоумевала я сквозь слезы. От этого звонка мне только стало хуже.

На следующее утро заставить Гаса выслушать лекцию было ничуть не легче, чем ночью. Во-первых, он был удивительно энергичен для человека, который находился в сильном опьянении всего несколько часов назад. Я ожидала, что он проведет полдня в кровати, умоляя о ведре воды и обещая себе, что больше в рот не возьмет ни капли алкоголя. Вместо этого он проснулся на рассвете и принялся жевать печенье. Когда принесли почту, он сбегал в прихожую, притащил ворох корреспонденции и стал вскрывать все конверты подряд и читать их содержимое.

— Ага, вот хорошая девочка, молодец, Люси, — похвалил он меня тоном гордого родителя, когда узнал, что моя задолженность банку стала еще больше. — Теперь ты должна переехать и забыть сообщить новый адрес банку.

Я с мрачным видом лежала в постели и желала, чтобы он успокоился. Или по крайней мере не напоминал мне о плачевном состоянии моих финансов.

— А что за дело у тебя с обувным магазином? — спросил он. — Опять все та же проблема?

— Да. — Опять все та же старая проблема, а именно пара высоких замшевых сапог и пара очень сексуальных сандалий из змеиной кожи.

— Итак, Гас. — Я старалась говорить твердо. — Нам действительно нужно…

— Ого, что это? — взмахнул он очередным конвертом. — Кажется, банковские выписки Карен. Давай откроем и…

Да, соблазнительная идея. Мы с Шарлоттой давно подозревали, что у Карен денег предостаточно, и мне было бы очень любопытно узнать, как обстояли у нее дела на самом деле.

Но сначала надо было прочитать лекцию.

— Оставь в покое Карен и ее деньги, — снова приступила я к Гасу. — Ночью ты говорил, что можешь все объяснить и что…

— Люси, можно, я приму душ? — перебил меня Гас. — Боюсь, от меня плохо пахнет. — Он поднял одну руку и сунул нос себе под мышку. — Фу, — сморщился он. — Я воняю, следовательно, я существую.

На мой вкус он ни капельки не вонял.

— Душ ты примешь немного позже. Дай мне этот конверт.

— Знаешь, можно подержать его над паром, и Карен не догадается…

Мне становилось понятно, что, несмотря на страстные заверения прошлой ночью, у Гаса не было ни малейшего желания объяснять мне что-либо или оправдываться. А я, счастливая, что он вернулся, не хотела отпугивать его настойчивыми расспросами и упреками.

Но тем не менее я должна была показать ему, что подобное обращение со мной не сойдет ему с рук. (Конечно, оно сойдет ему с рук. На самом деле уже сошло. Однако мне необходимо было хотя бы сделать вид, что я уважаю себя.)

Если я заведу Серьезный Разговор открыто и прямолинейно, то ничего не получится, он откажется сотрудничать. Придется хитростью и лестью заманить Гаса в обсуждение его поведения. Мне надо быть очень, очень ласковой, но в то же время очень, очень твердой.

Я повернулась к Гасу, который растянулся на кровати, читая рекламный буклет моего банка.

— Гас, мне надо поговорить с тобой, — сказала я, надеясь, что в моих словах слышна ласковая твердость или хотя бы твердая ласковость.

И все же с твердостью я переборщила, судя по реакции Гаса, который с испуганным лицом спрыгнул с кровати и забился в щель между шкафом и стеной, приговаривая:

— Ой, боюсь, боюсь.

— Ну хватит, Гас, вылезай оттуда. Тебе нечего бояться.

Но он отказывался вести себя серьезно. Время от времени он высовывал из своего укрытия голову, озорно поблескивая глазами из-под черных кудрей, но тут же прятался снова, бормоча что-то вроде:

— Я пропал, я конченый человек, она котлету из меня сделает.

— Гас, пожалуйста, иди сюда, не бойся.

Я попыталась рассмеяться, чтобы показать, как дружелюбно я настроена, но мне трудно было сохранять терпение. Я бы с удовольствием накричала на него.

— Перестань дурачиться, Гас. Я совсем не страшная, и ты это отлично знаешь.

Наконец он вышел из-за шкафа и с милым, забавным лицом пролепетал:

— А ты не будешь кричать на меня?

— Не буду, — вынуждена была пообещать ему я. — Но я действительно хочу знать, где ты был последние три недели.

— Три недели? Так долго? — переспросил он, сама невинность.

— Да, Гас, так долго. Последний раз я говорила с тобой во вторник вечером перед тем ужином в субботу, который устраивала Карен. Что ты делал все это время?

— Да много чего. — Он был уклончив.

— Но ведь нельзя же так: исчезать на три недели, ни слова не говоря, Гас! — Я сказала это очень мягко, чтобы он не рассердился и не заявил, чтобы я отстала от него, и что он может исчезать настолько, насколько ему захочется, и что он не собирается спрашивать у меня разрешения.

— Ну, ладно, — сказал он.

Я наклонилась к нему поближе, горя желанием выслушать удивительную историю о катастрофах и других обстоятельствах непреодолимой силы, которые полностью объяснили бы столь долгое отсутствие Гаса и оправдали бы и меня, и его.

— Ко мне приехал брат, и мы немного увлеклись.

— Увлеклись так, что ты пропал на три недели? — уточнила я, не веря своим ушам.

С досадой я отметила про себя, что я все время упоминаю эти три недели. Гас мог подумать, что я считала дни, пока его не было. Хотя так оно и было, разумеется.

— Да, увлеклись так, что я пропал на три недели, — подтвердил он и выразил свое удивление моим вопросом: — А что тут такого?

— Что тут такого? — передразнила его я.

— Бывало, что я пропадал и на месяц, и на два, — сообщил он мне.

— И что именно ты делал все это время: пил?

Мне тут же стало стыдно: я говорила так же, как моя мать. Таким же голосом те же слова, с теми же интонациями.

— Что ты, Люси, нет, не совсем, — замахал руками Гас. — Просто я забыл про ужин Карен, а когда вспомнил, то побоялся звонить тебе, потому что знал, как ты рассердишься.

— Но почему ты не позвонил на следующий день? — спросила я, сжимаясь от боли при воспоминании о тех мучительных часах ожидания.

— Потому что я был в ужасном состоянии из-за того, что я пропустил ужин и огорчил тебя, и Стиви сказал мне, что есть только одно средство, которое мне поможет, и это…

— Выпивка, — закончила я за него.

— Правильно! А на следующий день…

— На следующий день тебе было так стыдно из-за того, что ты не позвонил мне, что ты пошел и снова напился…

— Нет! — Мое предположение его явно задело. — На следующий день была вечеринка в одном клубе, она началась в одиннадцать утра, и мы все так напились, что даже забыли, кого как зовут, Люси!

— Но это не оправдание! — воскликнула я и резко замолчала, вновь напомнив себе собственную мать Немного погодя я продолжила, но уже гораздо спокойнее: — Знаешь, я совсем не против, чтобы ты время от времени выпивал. Но при этом я прошу тебя не исчезать внезапно и без предупреждения.

— Прости меня, Люси! — проникновенно сказал Гас. — Прости меня, пожалуйста.

Потом я собралась с духом и задала еще один очень важный вопрос:

— Гас, кто такая Мэнди?

Я пристально смотрела ему в лицо, пытаясь по его выражению узнать правду.

Мне это только показалось, или он действительно встревожился?

Вполне вероятно, что мне это только показалось. Потому что бесспорных признаков беспокойства я не увидела: Гас не разинул рот, не закрыл лицо руками и не зарыдал со словами: «Я знал, что все откроется». Он просто надулся и буркнул:

— Никто.

— Она не может быть никем. Она должна быть кем-то. — Я изобразила улыбку, чтобы показать ему: я ни в чем не обвиняю его, мой огонь — сугубо дружественный.

— Она никто для меня. Просто знакомая.

— Гас, — предупредила я, чувствуя, как бьется мое сердце, — ты не должен обманывать меня.

— А я и не обманываю, — возразил он с болью и печалью в голосе.

— Я хочу сказать, что если ты встречаешься с кем-то еще, то я предпочла бы знать об этом.

Конечно, мне следовало сказать, что если он встречается с кем-то еще, то пусть проваливает отсюда и немедленно. Но я не хотела признаваться ему в том, что я к нему неравнодушна. В соответствии с устоявшимся мнением, всякая женщина хочет поймать в свои сети мужчину, а никакой мужчина этого не хочет, и поэтому лучший способ поймать его — это притвориться, что ты совсем не собираешься его ловить. Однако мой жизненный опыт не раз доказывал мне, что эта стратегия небезупречна. Допустим, я говорила: «Ты — не моя собственность. Но если ты встречаешься с кем-то еще, то я хотела бы об этом знать». А через некоторое время я видела своего так называемого бойфренда обнимающим другую женщину, и мне хотелось запустить в них обоих чем-нибудь тяжелым. При этом мне говорили: «Но ты же сама сказала, что ты не против».

— Люси, сейчас я не встречаюсь ни с какой другой девушкой, — объявил Гас.

Настороженность в его зеленых глазах сменилась искренностью. Было похоже, что я действительно ему нравлюсь. Рискуя показаться неблагодарной, я все же пошла вперед:

— Гас, а ты встречался с кем-нибудь, когда… ну, когда ты… встречался со мной?

Он озадачился на время, переводя мой вопрос на нормальный язык. Потом он понял.

— То есть не обманывал ли я тебя? — спросил он гневно. — НЕТ!

Да, существовала вероятность того, что он говорил правду. Я бы даже предположила, что так оно и было, потому что Гас не обладал организационными способностями, необходимыми для ведения двойной жизни. Для него триумфом было уже то, что он не забывал, что надо дышать.

— Как ты смеешь? — возмущался он. — За кого ты меня принимаешь?

Комбинация его страстного отрицания вины и моего отчаянного желания верить ему убедила меня в его искренности. А это, в свою очередь, привело к тому, что я так обрадовалась, что у меня даже закружилась голова.

Потом он поцеловал меня, и голова у меня закружилась еще сильнее.

— Люси, — сказал он, — я никогда не обижу тебя.

Я верила ему. Было бы очень по-детски с моей стороны напомнить ему сейчас, что он уже обидел меня. Ведь он не нарочно это сделал, и это соображение было главным.

— А теперь я могу пойти помыться? — робко спросил он.

И он пошел принимать душ, а я задумалась о маме. Меня очень напугало то, что я вела себя так же, как она. Я пообещала себе, что постараюсь быть еще более либеральной и терпимой.

Я слышала, как Карен и Дэниел поздоровались с Гасом, вышедшим из ванной.

— Доброе утро, Гас, — сказал Дэниел. Я напряженно прислушивалась: не было ли в его тоне насмешки или удивления.

— Доброе утро, Дэнни. Доброе утро, шотландка Мак-Карен, — весело произнес Гас, как будто и не было этих трех недель.

— Доброе утро, ирландец О’Гас, — донесся ответ Карен.

У дверей ванной слышались шутки и смех. Судя по всему, мои соседи по квартире и бойфренд успешно возобновили знакомство. И никто не испытывал смущения или неловкости. Только я.

Вот так мы с Гасом снова стали парой.

Я поставила перед собой задачу расслабиться и не держать его на коротком поводке. Гас свободолюбивый человек, напоминала я себе. Обычные правила неприменимы к нему. То, что он часто опаздывал и на вечеринках часами разговаривал с другими людьми, оставляя меня в одиночестве, совсем не означало, что я ему не нравлюсь. И доказательством этому служило то, что после трех недель отсутствия он вернулся ко мне. А ведь его никто не заставлял этого делать.

И с таким моим новым отношением мы с Гасом отлично ладили. Он вел себя безукоризненно. То есть настолько безукоризненно, насколько это в принципе возможно, оставаясь Гасом.

К этому времени наступило лето и, как ни странно, установилась по-настоящему летняя погода, необыкновенно теплая и солнечная для Лондона, так что многие восприняли это как начало конца света.

День за днем город затапливала солнечно-золотистая, небесно-голубая жара, но поскольку погода так часто предавала лондонцев, они не расставались с зонтиками и, мрачно качая головами, говорили друг другу: «Нет, это ненадолго». Но это было надолго, и постепенно все поверили, что солнце будет светить всегда.

Мне это лето запомнилось как идиллическое. Каждый день я просыпалась в спальне, залитой желтым светом, и вставала почти с удовольствием. Летние месяцы всегда благоприятно сказывались на моем настроении, и даже работа стала казаться менее отвратительной. Особенно после того, как у нас случился мини-бунт и нам установили кондиционер.

В обед мы с Джедом обычно ходили в ближайший сквер, где вместе с несколькими тысячами других офисных работников лежали на клочке травы и читали. Джед был идеальным спутником в таких случаях, потому что если он пытался заговорить со мной, а мне хотелось помолчать, то я могла просто попросить его заткнуться, и он тут же затыкался. И тогда мы лежали и дружелюбно молчали. По крайней мере, мне так казалось.

Мередия не ходила с нами, потому что она ненавидела солнце. Обеденный перерыв она проводила, укрывшись в офисе с задернутыми жалюзи, заклиная небеса, чтобы погода испортилась. Каждый день с замиранием сердца она читала прогноз, надеясь, что ожидается снижение температуры или налет больших черных туч, двигающихся из Ирландии во Францию. Нам по нескольку раз в день приходилось быть свидетелями того, как она задирала юбку и посыпала свои гигантские ляжки тальком.

— Жаркая погода плохо сказывается на крупных женщинах, — уныло говорила она и предлагала нам посмотреть на ее потертости.

Единственным утешением для нее было читать прогноз погоды для тех мест, где было еще жарче.

— Хорошо хоть, что мы живем не в Мексике, — часто вздыхала она. Или: — Страшно даже подумать, каково сейчас приходится каирцам.

Меган тоже не ходила с нами в сквер. Как всякий австралиец, она наслаждалась жарой и к загару и солнечным ваннам относилась куда серьезнее, чем мы с Джедом. Люди, сидящие на траве, задрав юбки и брюки чуть выше колена, и считающие себя свободными и смелыми, вызывали у нее только насмешку. Она ходила в открытый бассейн и загорала там в одних плавках.

Ее презрение к Мередии стало еще сильнее, чем обычно.

— Слушай, Полин, — шипела она. — Если ты не прекратишь жаловаться на свои стертые ляжки, я покажу тебе свои загорелые соски.

— Мередия, жалуйся, жалуйся! — с энтузиазмом включался в этот разговор Джед.

Мередия бросала на него взгляд, полный горечи, и бурчала себе под нос:

— Меня зовут Мередия.

Меган этим летом буквально расцвела. Жара была ее стихией. На работу она носила обрезанные джинсы, и ее вины в том, что выглядела она как супермодель из мужского журнала, не было. Просто она была красавицей.

Но лично я была очень довольна тем, что родилась не в Австралии, а в холодной стране. Мне было бы очень неловко ходить на людях полуголой.

После обеденного перерыва мы все обычно ели мороженое, и даже Айвор иногда присоединялся к нам. Из-за необычно хорошей погоды в нашем противостоянии установилось временное перемирие (вспоминаются солдаты враждующих армий, на Рождество игравшие на нейтральной территории в футбол) Хотя наблюдать за тем, как Айвор обкусывает шоколад со своего эскимо, а потом слизывает красным языком оставшееся мороженое, было, мягко говоря, неприятно.

В конце концов Меган вызвали в отдел кадров, потому что туда поступила жалоба на ее непристойный внешний вид. Скорее всего, автором жалобы была какая-то женщина, поскольку мужская часть штата валом валила в наш офис под любым предлогом, лишь бы взглянуть на длинные смуглые бедра Меган.

Мередия пришла по этому поводу в восторг. Она надеялась, что Меган уволят. Но Меган вернулась в наш офис с загадочным и удовлетворенным выражением лица.

— Тебе потребуется наша помощь, чтобы собрать твои вещи? — осторожно предложила Мередия.

— Может быть, Розмари, может быть.

— А чему ты так радуешься? — спросила Мередия с подозрением. — И еще — меня зовут Мередия.

— Я переезжаю наверх. — Меган подчеркнула сказанное, указав пальцем на потолок.

Мередия опешила:

— Куда?

— На несколько этажей выше, — улыбнулась Меган улыбкой сфинкса.

— На сколько этажей выше? — спросила Мередия, едва не теряя сознание. — На один?

Меган покачала головой.

— На два?

Снова качание головой.

Мередия почти шепотом выговорила:

— На три?

И Меган, жестокая, жестокая Меган подождала несколько невыносимых секунд и только потом снова отрицательно покачала головой.

— Неужели… неужели на пятый этаж? — так и шлепнулась на стул бедная Мередия.

— Да, толстуха, я переезжаю на пятый этаж.

Оказалось, что Меган в своих самодельных шортах обратилась за помощью к одному из лысых рыхлых начальников, а именно к Фрэнку Эрскину, и он пообещал найти для нее позицию поблизости от себя.

— И что это может быть за позиция? — недоумевала Мередия. — Если только лежачая.

Новость распространилась по всему зданию, как вши по детскому саду, и весь штат был поражен этой историей о восхождении Меган. И все тоже начали мечтать о том, чтобы и их заметили в безликой толпе первого этажа и подняли на вершину жизни, то есть на пятый этаж. И заодно чтобы подняли зарплату, конечно же. Все ходили, вздыхали и говорили друг другу:

— Надо же, а я не верил в сказки.

Мередию это событие подкосило.

— Восемь лет я батрачила здесь, — стонала она, — восемь лет. А эта австралийская сучка только успела сойти с самолета, и на тебе. И ведь наверняка ее предки были ворами. Или даже проститутками…

И всякий раз, когда кто-нибудь говорил при ней: «Похоже, Меган идет наверх», Мередия тут же поясняла: «Это потому, что она не прочь лечь вниз, если вы понимаете, о чем я» — и неодобрительно поджимала губы в праведном негодовании.

Разумеется, эти предположения Мередии довольно быстро дошли до ушей Меган.

Взбешенная, с сузившимися глазами, Меган отвела Мередию в сторону. Я не знаю точно, что произошло между ними, но я видела, что Мередия вернулась бледная, а потом пару дней вела себя тише воды ниже травы. И с тех пор она при каждом удобном и неудобном случае энергично заявляла, что Меган получила повышение исключительно благодаря своим высоким профессиональным качествам.

Во всяком случае, на публике.

А после работы, когда жара немного спадала, меня встречал Гас, и мы проводили упоительные вечера в открытых кафе: пили холодное пиво, болтали и смеялись.

Иногда нас было много, иногда только двое: я и он. Но всегда нас окружали теплый воздух, звяканье бокалов, гул разговоров.

По вечерам солнце долго стояло в небе, не давая небу толком потемнеть. Просто на несколько часов синева становилась гуще, а потом снова наступал ослепительно яркий день.

Хорошая погода изменила народ: он тоже стал хорошим. Лондон наполняли веселые, дружелюбные люди — те же самые люди, которые уныло и угрюмо бродили по городу в остальное время года. Оттого, что теперь они могли до одиннадцати часов вечера сидеть на улице в одной футболке и не мерзнуть, их характер стал более мягким, почти средиземноморским.

Сидя в кафе этим летом, можно было сразу понять, кто из посетителей имел работу, а кто нет, и не только потому, что безработные никогда не угощали выпивкой других, а еще и потому, что они, безработные, щеголяли шикарным загаром.

И даже вечерами было слишком тепло для того, чтобы думать о еде, и только часам к одиннадцати мы лениво заходили в один из ресторанов с открытыми нараспашку окнами и дверями, где пили вино и притворялись, что мы за границей.

Ложась спать, мы не закрывали в спальне окно и укрывались одной простыней или вообще не укрывались, и все равно страдали от жары.

Трудно было даже представить себе, что значит холод. Однажды ночью мне было так жарко, что я, лежа в кровати, вылила на себя стакан воды, и это было очень приятно, а еще приятнее был последовавший со стороны Гаса порыв страсти.

И мне всегда было чем заняться. Жизнь превратилась в нескончаемую череду пикников, вечеринок и походов в бар. По крайней мере, такое у меня сложилось впечатление. Наверняка я несколько вечеров провела дома, сидя у телевизора, но эти вечера совершенно не отложились у меня в памяти.

Более того, у меня было не только много интересных дел, но также и много людей, с которыми можно было заняться этими делами. И это кроме Гаса, который проводил со мной все вечера без исключения. Тем летом у меня ни разу не возникало такой ситуации, когда мне хотелось пойти выпить, но не было компании.

Иногда даже Мередия присоединялась к нам с Гасом. Правда, в таких случаях она беспрестанно жаловалась на плохое самочувствие и обмахивалась газетой.

Джед и Гас отлично поладили, хотя и не сразу. При первой встрече они вели себя как два маленьких мальчика, которые не знали, как относиться друг к другу. Но потом набрались смелости, вылезли из складок моей юбки и завязали разговор. Кажется, Гас предложил Джеду попробовать его травки. И с тех пор они стали так дружны, что в те вечера, когда с нами был Джед, мне почти не удавалось поговорить с Гасом. Они вдвоем забивались в уголок, сводили головы вместе и часами шептались о чем-то своем, по-моему, связанном с музыкой. Парни часто говорят о подобных вещах, пытаясь перещеголять друг друга знанием имен музыкантов из никому неизвестных групп. Но если спросить их, о чем они беседуют, то они отмахнутся с самым важным и загадочным видом: «Это мужской разговор, ты не поймешь».

А вот Саймона они невзлюбили и не упускали возможности поиздеваться над ним и его любовью хорошо одеваться. И еще однажды вечером произошло давно ожидаемое мною знакомство Гаса с Дэннисом. После того как они пожали друг другу руки и обменялись вежливыми улыбками, Дэннис повернулся ко мне с взволнованным лицом и попросил отойти с ним на пару слов.

— О, Люси, — простонал он, оттащив меня в другой конец паба.

— Что?

Дэннис закрыл лицо руками и очень драматично прошептал:

— Он — ангел, он просто ангел.

— Значит, он тебе понравился? — спросила я с нескрываемой гордостью.

— Люси, он выглядит божественно!

С этой оценкой я была полностью согласна.

— Это такая редкость — встретить симпатичного ирландца, — продолжал Дэннис. — Но уж если ирландец симпатичный, то от него глаз невозможно отвести.

А вот к последнему заявлению Дэнниса я бы не стала относиться серьезно. Ведь скорее всего в своих рассуждениях он опирался на собственное отражение в зеркале.

Дэннис немедленно занялся Гасом, отчего я занервничала, поскольку знала девиз Дэнниса: в любви, как на войне, все средства хороши. То есть если ему нравился какой-нибудь молодой человек, то наличие у этого молодого человека подружки его не останавливало. И поэтому позднее, когда мы с Гасом возвращались домой, я напряглась, услышав, что Гас нашел Дэнниса приятным парнем.

— У него есть подружка? — поинтересовался он.

До чего же он наивен!

— Нет.

— Какая жалость, он ведь отличный парень.

Я уже приготовилась было услышать, что Гас и Дэннис договорились встретиться вдвоем и поговорить о своем, о мужском, но, к счастью, этого не произошло.

— Нам надо найти для него какую-нибудь девушку, — решил Гас. — У тебя есть одинокие знакомые?

— Только Мередия и Меган.

— Ну, бедняжку Мередию сразу можно не брать в расчет, — сказал Гас.

— Почему? — бросилась я на защиту Мередии.

— Разве ты сама не понимаешь?

— Чего не понимаю? — вспыхнула я, готовая столкнуть его на пол-автобуса.

— Люси, только не говори мне, что ты этого не заметила. — Гас явно не понимал причину моей горячности.

— Того, что она полная? Ну и что! Нельзя так…

— Да нет же, глупая, — перебил меня Гас. — Я совсем не о том. Господи, Люси, как ты могла подумать, что у меня подобные взгляды на полных людей.

— А о чем ты говоришь?

— О том, что Мередия неравнодушна к Джеду.

— Гас, — сказала я с чувством, — ты сошел с ума.

— Может, и так, — ухмыльнулся Гас, — но Мередия все равно неравнодушна к Джеду.

— Мы все неравнодушны к Джеду. — Предположение Гаса явилось для меня полной неожиданностью.

— Мередия неравнодушна к нему по-другому, — настаивал Гас.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Разве это не очевидно?

— Мне нет.

— А мне да, — сказал Гас. — И ведь ты же женщина, ты должна замечать подобные вещи. Где твоя интуиция?

— Но… Но… Она слишком стара для него.

— Ты тоже старше меня.

— Всего на пару лет.

— Любовь не знает возраста, — изрек Гас. — Я прочитал это в какой-то рекламе.

Так-так-так! Вот это новость! Значит, у них роман! Интрига!

— А ему она нравится? — страшно заинтересовалась я.

— Откуда мне знать?

— Ну так узнай. Вы с ним плотно общаетесь.

— Да, но мы мужчины, о подобных вещах мы не разговариваем.

— Пообещай мне, Гас, что ты по крайней мере постараешься, — взмолилась я.

— Ладно, — согласился он. — Но это не решит проблемы Дэнниса.

— Как насчет Меган?

Гас состроил гримасу и затряс головой.

— Она слишком воображает о себе. Думает, что она королева. Скорее всего, она даже не посмотрит в сторону Дэнниса, хотя он и славный парень.

— Гас! Меган совсем не такая!

— Именно такая, — настаивал он.

— Нет, не такая, — настаивала я.

— Нет, такая, — настаивал он.

— Ну и пожалуйста, думай как хочешь, — отрезала я.

— Вот спасибо, — буркнул Гас в ответ.

Но вот наступило утро двенадцатого августа, и на первый взгляд все было как обычно.

За исключением одного очень важного обстоятельства — Гас встал раньше меня.

Экстраординарность этого события невозможно преувеличить. Каждое утро, когда я уходила на работу, Гас сладко спал. И только гораздо позднее он поднимался и отправлялся по своим делам (съев сначала все, что было в холодильнике, и сделав несколько междугородных звонков). Поскольку у него не было ключа от квартиры, дверь он не закрывал на замок, а просто захлопывал, оставляя наше имущество на милость ворам. Карен страшно сердилась из-за этого, но, к счастью, она редко бывала дома.

Ключ я Гасу не давала потому, что боялась напугать его: вдруг он воспримет этот жест как приглашение жить вместе.

Карен я успокаивала тем, что указывала на ужасный беспорядок в нашей квартире. Даже если какой-нибудь взломщик и забредет к нам, то решит, что здесь уже побывал его конкурент. Более того, я предположила, что в один прекрасный день мы можем прийти домой и обнаружить в гостиной новый телевизор и стерео, но Карен лишь скептически подняла брови.

Итак, в то утро Гас поднялся до меня. В моем мозгу зазвенел сигнал тревоги.

Сидя на краю кровати и завязывая шнурки на ботинках, он небрежно заметил:

— Знаешь, Люси, как-то мне все надоело.

— М-м, да? — пробормотала я, в полусне не замечая собственной обеспокоенности, хотя по периметру ограждения овчарки залились лаем.

Но уже через миг я осознала, что за его словами скрывается нечто очень серьезное, особенно после того, как он добавил:

— Я думаю, нам надо немного отдохнуть друг от друга.

Завыли сирены, и территорию прорезали лучи прожекторов.

Пока я выпутывалась из одеяла, пытаясь сесть, в голове моей оглушительно ревела система оповещения: «Чрезвычайная ситуация! Бойфренд намерен осуществить побег! Повторяю: бойфренд намерен осуществить побег!»

У меня возникло ощущение, что я нахожусь в лифте, который стремительно падает куда-то вниз. Как всякая женщина, я отлично знала, что мужские фразы типа «нам надо отдохнуть друг от друга» переводились на общечеловеческий язык как: «Посмотри на меня как следует — больше мы никогда не увидимся».

Я надеялась понять, что происходит, по выражению его лица, но он не смотрел на меня. Нагнувшись и спрятавшись от меня под шапкой черных кудрей, Гас с беспрецедентной тщательностью продолжал завязывать шнурки.

— Гас, что ты хочешь этим сказать?

— Давай сделаем перерыв, — донеслось до меня.

— Но почему? — в ужасе воскликнула я. — Что случилось? Что не так?

— Ничего.

Наконец Гас поднял голову. Должно быть, он завязал и развязал свои ботинки раз сорок.

Когда его взгляд встретился с моим, на долю секунду на его лице показалось виноватое выражение. Но потом он взорвался:

— Это все из-за тебя! Не надо было так привязываться ко мне! Зачем ты воспринимаешь наши отношения так серьезно?

Раньше я бы предположила, что Гас из тех, кто в случае чего тихо сбегает, а оказалось, что он избрал тактику «нападение — лучшая защита».

Я была слишком ошеломлена, чтобы напомнить ему, что это именно он не желал расставаться со мной даже на день, что я не могла даже побрить ноги без того, чтобы он не разбил лагерь под дверью в ванную и не спрашивал каждые две минуты, когда я выйду.

К тому же у меня не было времени на то, чтобы рассердиться на Гаса. Я еще путалась в постельных принадлежностях, а он уже махал мне рукой от двери.

— Я ухожу, Люси. Удачи.

Казалось, с каждым дюймом, увеличивавшим расстояние между нами, он становился все жизнерадостнее.

— Нет, Гас, подожди, пожалуйста. Давай поговорим. Прошу тебя, Гас.

— Мне пора.

— Но почему, куда ты торопишься?

— Тороплюсь, и все.

— Ну, тогда давай встретимся попозже. Я не понимаю, Гас, объясни, что случилось!

Гас насупился.

— Пожалуйста, Гас, — умоляла я.

— Ладно, — пробормотал он и выскользнул из комнаты.

Хлопнула входная дверь. Он ушел, а я еще толком не проснулась. Я даже подозревала, что просто вижу страшный сон.

Еще не было восьми часов.

Каким-то образом я добралась до работы, хотя толку от меня там было мало. Мне казалось, что я нахожусь под водой — очертания предметов и людей были смазанными, расплывчатыми; голоса, измененные до неузнаваемости, доносились откуда-то издалека, я их едва слышала и не могла сосредоточиться на том, чего они хотели от меня.

День мучительно медленно полз к пяти часам.

Изредка ко мне возвращалась способность мыслить ясно — так солнце пробивается сквозь облака в пасмурную погоду. И тогда случившееся вновь накрывало меня волной паники. «Что, если он не придет? Что мне тогда делать?» — спрашивала я себя, холодея от ужаса.

«Но он должен прийти, — цеплялась я за подобие здравого смысла. — Мне необходимо встретиться с ним и выяснить, что не так».

Хуже всего, что я не смогла бы объяснить случившееся Мередии, Меган и Джеду. Ведь Гас бросил не только меня, но и их, и я боялась, что они обидятся. И еще я боялась, что они во всем обвинят меня.

День я провела в полубессознательном состоянии. Вместо того чтобы звонить клиентам и угрожать им судебным преследованием, если они немедленно не заплатят нам, я погрузилась в мир, где единственно значимым человеком был Гас.

Почему он решил, что наши отношения стали слишком серьезными? Ну да, мы практически не расставались друг с другом, но ведь это ничего не значило!

Из чувства долга я попыталась сделать хоть что-нибудь по работе, но накопившиеся проблемы нашего отдела потеряли для меня всякую актуальность. Ну и что, если корпорация «Запасные шины» просрочила свой трехмесячный кредит на два года? Мне лично на это было наплевать. У меня имелись другие, куда более серьезные причины волноваться. Ну и что, если компания «Мы встретимся снова» свернула дело, задолжав нам тысячи фунтов? Разве все это имело хоть какое-нибудь значение, когда сердце мое разрывалось от боли?

Бессмысленность моих должностных обязанностей становилась особенно очевидной для меня именно в те периоды моей жизни, когда я переживала неудачи на любовном фронте. Брошенные девушки проявляют большую склонность к нигилизму.

Погруженная в свои мысли, я звонила провинившимся клиентам и вяло сулила, что мы подадим на них в суд и приведем к банкротству. Хотя я знала, что через сто лет все это не будет иметь никакого значения.

Прошло несколько тысячелетий, прежде чем рабочий день лениво подошел к концу. В пять часов Гас не пришел встречать меня.

Я тупо прождала его до половины седьмого — потому что не знала, что мне делать с собой, со своим временем, со своей жизнью. Все, на что я была способна, это ждать Гаса.

Но он так и не появился.

Естественно, он не появился. И пока я обдумывала свое следующее действие, смутная мысль, зловеще маячившая где-то на задворках моего мозга, выкристаллизовалась в осознанный страх.

Я не знала адреса Гаса.

Он не пришел ко мне, но, в отличие от Магомета, я не могла пойти к своей горе — к Гасу. И у меня по-прежнему не было номера его телефона.

Он никогда не приглашал меня к себе — все, что мы делали вместе, от секса до сидения у телевизора, мы делали у меня дома. Я и раньше чувствовала, что это неправильно, но каждый раз, когда я предлагала Гасу пойти к нему, он отказывался под самыми невероятными предлогами. Теперь меня коробило от того, с какой готовностью я проглатывала их.

Мне не следовало уступать. Я должна была быть настойчивее. Если бы я вела себя тверже, то не оказалась бы сейчас в такой ситуации. По крайней мере, я бы знала, где его искать.

Я не могла поверить собственной покорности. Неужели даже малейшее подозрение не закрадывалось в мою душу?

На самом деле у меня возникали подозрения. Но я изгоняла их, боясь нарушить безмятежную гладь своего счастья.

Я прощала Гасу многое, говоря в его оправдание всегда одно и то же: что он необычный и эксцентричный человек. И теперь мне оставалось только ругать себя за наивность.

Если бы я прочитала в журнале историю о девушке, которая встречалась с молодым человеком пять месяцев (почти пять месяцев, если считать те три недели в мае, когда он пропал) и которая за это время не сумела узнать, где этот молодой человек живет, то я сочла бы ее безмозглой тряпкой, заслуживающей того, чтобы ее бросили.

Невозможность связаться с Гасом причиняла мне невыносимые страдания. Особенно потому, что я сама была виновата в этом.

Миновало еще несколько нескончаемых, адских дней. Гас так и не появился, и я потеряла всякую надежду на то, что когда-нибудь увижу его.

Потому что я поняла одну страшную вещь — я знала, что он бросит меня. Все то время, что мы были вместе, я ждала этого.

Мое идиллическое лето обернулось обманом. Оглядываясь назад, я видела, что безмятежная, залитая солнцем гладь скрывала не самые спокойные воды.

Хоть Гас и вернулся после первого исчезновения, моя уверенность в нем и в его чувствах ко мне пропала навсегда. Я притворялась, что это не так, потому что так было приятнее. Но в действительности наши отношения с тех пор изменились. Те три недели показали, на чьей стороне сила, — Гас проявил ко мне полнейшее неуважение, а я смирилась с этим. Я дала ему право и в дальнейшем вести себя со мной как ему заблагорассудится.

С его стороны было весьма галантно не напоминать мне явным образом о том, в какой зависимости от него я находилась. Однако мы оба отлично помнили, что один раз он уже уходил от меня и может снова уйти в любой момент. И этот потенциальный уход был мощнейшим оружием Гаса.

Между нами велась невидимая война за власть. Он балансировал на грани допустимого, а я разыгрывала карту стоицизма. Сколько времени мне потребуется для того, чтобы рассердиться, когда он оставляет меня одну на вечеринке с незнакомыми людьми? Сколько денег он может «занять» у меня, прежде чем я откажу ему в очередной «ссуде»? Как далеко он успеет зайти, флиртуя с Меган, прежде чем с моего лица исчезнет натянутая улыбка?

Эта война сжигала все мои силы. Рядом с Гасом я всегда была настороже. Наготове. Каждый раз, когда он говорил, что позвонит или зайдет, мои нервы взвинчивались до предела и оставались в напряжении до тех пор, пока он не звонил или не заходил, как обещал.

Но все свои вопросы и подозрения я запихивала как можно глубже, прятала с глаз долой — я не могла допустить, чтобы они разрушили то, что я принимала за счастье. Я затыкала трещины бумагой, подавляла страхи и глотала оскорбления, потому что мне казалось, что наши с Гасом отношения стоят того.

И можно было подумать, что мои усилия и жертвы приносили плоды, так как — по крайней мере внешне — мы с Гасом были счастливы.

Теперь же, когда он ушел, я поняла, что каждый раз, когда мы были вместе, я думала, что этот раз — последний. И с жадностью человека, пытающегося получить за свои деньги максимальное количество товара, я втискивала в свою жизнь столько Гаса, сколько было возможно. Я запасала его впрок на то время, когда он — неминуемо — сбежит от меня.

В конце концов мне пришлось рассказать на работе, что мы с Гасом перестали встречаться. Последовавшая сцена чуть не разорвала мне сердце. Джед и Мередия пришли в смятение — совсем как дети, которым только что сказали, что Санта-Клауса не существует.

— Мы разонравились ему? — спрашивала Мередия тонким голоском, опустив голову, теребя гардину, которую использовала в качестве юбки.

— Ну конечно нет, — уверяла я ее.

— Это мы виноваты? — спрашивал Джед удрученно. — Мы чем-то обидели его?

— Что ты, вы ни в чем не виноваты, — горячо разубеждала его я. — Мы с Гасом больше не можем быть вместе, но…

Я остановилась на полуслове, осознав, что собираюсь обнять их обоих за плечи, усадить рядом с собой и утешить нежными разъяснениями: «Иногда взрослые люди перестают любить друг друга, и это очень грустно. Но это совсем не значит, что Гас больше не любит вас…».

Вовремя спохватившись, я воскликнула со слезами в голосе:

— Ради бога, прекратите вести себя, как дети, у которых разводятся родители! Это моя трагедия, а не ваша, — напомнила им я.

— Может, мы будем по-прежнему видеться с ним, — воспрял духом Джед. — Для этого Люси не нужна.

— Спасибо тебе, неблагодарная свинья, — сказала я.

Меган же была лаконичной и равнодушной.

— Без этого неудачника тебе будет только лучше, — отрезала она.

И она была права. Но благодарности к ней я почему-то не почувствовала.

Внезапность, с которой Гас исчез из моей жизни, привела меня в состояние шока. До самых последних дней ничто в его поведении не указывало на то, что его интерес ко мне ослабевает, — он вел себя так, будто был совершенно счастлив.

А может, он и был счастлив, думала я горько, ведь я делала все, лишь бы он был доволен.

Будучи, во-первых, женщиной, а во-вторых, страдая низкой самооценкой, причину его ухода я искала в себе. Что я сделала не так? Чего я не сделала? Что я должна была сделать?

Если бы я только знала, вздыхала я беспомощно. Тогда бы приложила еще больше усилий. Хотя, честно говоря, куда уж больше?

Худшим последствием нашего с Гасом разрыва было, как всегда в подобных случаях, огромное количество времени, которое стало некуда девать. Передо мной раскрылось целое четвертое измерение, разверзлась бездонная пропасть нескончаемых вечеров.

Пытаясь хоть как-то потратить эти лишние часы и минуты, в надежде отвлечься от своего горя, сжечь его или утопить, я каждый вечер ходила куда-нибудь. Но это не помогало, случившееся неумолимо довлело надо мной. Даже сидя в пабе в компании веселых, смеющихся людей, я чувствовала, как по моим венам струится безудержный панический страх.

И мне некуда было сбежать от этого страха. Спала я очень мало, потому что, довольно легко заснув, часа в четыре просыпалась, и сон больше не возвращался. Существовать одной было невыносимо, но вокруг не было никого, с кем я хотела бы общаться. И где бы я ни была, я хотела оказаться где-то еще.

С кем бы я ни была, где бы я ни была, что бы я ни делала, все было не так, все было плохо.

Каждый вечер я сидела посреди толпы людей и чувствовала себя абсолютно одинокой.

Я услышала вопли, еще находясь тремя этажами ниже. Такие леденящие душу звуки издают смертельно раненные животные, женщины при родах и обварившиеся кипятком дети.

Подозревая, что случилось нечто ужасное, я взлетела по лестнице. Вопли доносились из нашей квартиры.

— Люси, — бросилась мне навстречу Шарлотта, — как я рада, что ты пришла!

Ей повезло. Сегодня я рано вернулась домой, потому что не нашла, с кем пойти в паб после работы.

— В чем дело? — я приготовилась к самому худшему.

— Это Карен, — ответила Шарлотта.

— Где она? Она поранилась? Что случилось?

Карен выскочила из своей спальни в совершенно расхристанном виде, с красным, залитым слезами лицом и швырнула в стену стакан. Осколки засыпали всю прихожую.

— Ублюдок, ублюдок, ублюдок, — надрывалась она.

Да, с Карен что-то действительно было не в порядке, но, по крайней мере, физически все выглядело нормально. Если не считать того, что волосам ее не помешала бы расческа и что от нее сильно пахло алкоголем.

Потом она заметила меня.

— И это все ты виновата, проклятая Салливан! — выкрикнула она.

— В чем я виновата? Я ничего не сделала, — испуганно и виновато залепетала я.

— Да, ты. Это ты меня с ним познакомила. Если бы я никогда не встретилась с ним, то никогда не влюбилась бы в него. Но я не люблю его, я ненавижу его, — прорычала она и умчалась обратно в свою комнату, где бросилась на кровать лицом вниз.

Мы с Шарлоттой последовали за ней.

— Это из-за Дэниела? — шепотом поинтересовалась я у Шарлотты.

— Не произносите этого имени! — взвилась Карен. — Чтобы больше я не слышала его!

— Э-э… Люси, ты теперь не единственная брошенная в этой квартире, — выкрутилась из трудного положения Шарлотта.

Значит, союз Дэниела и Карен распался.

— Что случилось? — со всей возможной нежностью спросила я у Карен.

— Я порвала с ним, — выпалила она и потянулась за бутылкой бренди, стоящей рядом с кроватью. Бутылка была наполовину пуста.

— А почему? — спросила я, заинтригованная. Мне казалось, что Дэниел ей очень нравился.

— И никогда не забывай этого, Салливан. Я порвала с ним, а не наоборот.

— Ну хорошо, — согласилась я. — Так почему ты порвала с ним?

— Потому что… потому что… — По ее щекам заструились слезы. — Потому что я спросила его, любит ли он меня, а он… а он… а он сказал…

Мы с Шарлоттой вежливо ждали, когда она доберется до главного.

— А он… сказал, что НЕТ, — наконец выговорила она и снова зашлась в ужасных завываниях. — Он не любит меня, — повторила Карен минуту спустя, глядя на меня несчастными мокрыми глазами, — понимаешь? Он сказал, что не любит меня.

— Если это тебя утешит, то знай, что я тебя понимаю. Гас бросил меня всего две недели назад, помнишь?

— Ничего ты не понимаешь, — сквозь слезы крикнула она. — У вас с Гасом не было ничего серьезного, а у нас с Дэниелом было.

— У меня с Гасом все было очень серьезно, — упрямо возразила я.

— Ну и дура, — ответила Карен. — Все отлично видели, что он сумасшедший, ненадежный и легкомысленный тип. А Дэниел… у Дэниела ХОРОШАЯ РАБОТА!

Всхлипы сделали дальнейшую ее речь неразборчивой. Я поняла только ту часть, где упоминались большая квартира Дэниела и его дорогая машина.

— Этого не могло случиться со мной, — продолжила Карен, немного успокоившись. — У меня все было запланировано по-другому.

— Такое может случиться с каждым, — ласково заметила я.

— Нет, только не со мной.

— Карен, поверь, такое может случиться с каждым, — настаивала я. — Взгляни хотя бы на нас с Гасом…

— Не сравнивай меня с собой! — взвизгнула Карен. — Я совсем не такая. Мужчины бросают тебя. И тебя, — повернулась она к Шарлотте. — А меня не бросают, я не позволяю им этого.

Мы с Шарлоттой на некоторое время умолкли.

— О боже, — возобновила Карен свои стенания. — Как я теперь поеду в Шотландию? Я уже всем рассказала про Дэниела и про то, какой он богатый. Мы собирались поехать туда на машине, а теперь мне придется платить за проезд, а я присмотрела себе новый жакетик, а теперь у меня не хватит на это денег. Ненавижу его!

Она снова потянулась за бренди. Это был очень дорогой, редкий сорт бренди из тех, что богатые люди дарят друг другу на Рождество. Его обычно не пьют, а ставят на полку в качестве декоративного украшения, чтобы похвастаться свои богатством.

— Откуда у тебя эта бутылка? — спросила я Карен.

— Взяла из квартиры этого мерзавца, когда уходила, — злобно буркнула Карен. — Жаль, что больше ничего не прихватила.

И снова полились слезы.

— У него такая красивая квартира, — голосила Карен. — Я собиралась обставить ее по-новому, собиралась купить кровать из кованого железа, которую видела в журнале. Какой же он гад!

Да, да, да, именно.

— Надо ее успокоить, — сказала я Шарлотте.

— Может, ей надо поесть, — предложила она. — Да я и сама бы не отказалась.

Но, как обычно, в холодильнике нашелся только обезжиренный йогурт с истекшим сроком годности.

И поэтому мы отправились в наш карри-бар, чем вызвали у обслуживающего персонала недоумение, потому что все знали: мы ходим туда только по воскресеньям.

— Ой, а я был уверен, что сегодня понедельник, — пробормотал по-бангладешски Павел Кариму, пока мы усаживались за наш любимый столик.

— Ага, и я тоже, — подхватил Карим. — Надо же, как мы все перепутали. Сегодня-то еще воскресенье. Ладно, ты подай им вино, а я пойду на кухню, скажу шефу, чтобы готовил курицу. Да, опростоволосились мы сегодня.

— Нам, пожалуйста, белого вина, — сказала я Махмуду, но Павел уже шел к нам с бутылкой.

Меню нам давно не приносили, потому что мы всегда заказывали здесь одно и то же: одно овощное брияни, две курицы тикка масалас, рис пилау и белое вино. Варьировалось только количество бутылок, но всегда не меньше двух.

В ожидании заказа мы смогли получить более или менее полное представление о том, что произошло у Карен с Дэниелом.

У Карен сложилось впечатление, что Дэниел влюблен в нее, и она решила, что настала пора озвучить их чувства. И тогда они успеют купить обручальные кольца еще до поездки в Шотландию, где осчастливят приятным известием родителей Карен. Но Дэниел был возмутительно сдержан и немногословен, когда дело касалось чувств, и Карен пришлось взять инициативу в свои руки, чтобы не сорвать распланированный ею график. И поэтому, не сомневаясь в утвердительном ответе, она напрямую спросила Дэниела, любит ли он ее. А Дэниел взял и заявил, что она ему очень симпатична.

На что Карен сказала, что ей приятно это слышать, но любит ли он ее?

Дэниел сказал, что с ней очень интересно и что она очень красивая.

Карен сказала, что она и сама об этом знает, но любит ли он ее?

— Кто знает, что такое любовь? — увильнул Дэниел, явно теряя терпение.

— Отвечай мне: да или нет, — потребовала Карен. — ТЫ МЕНЯ ЛЮБИШЬ?

— Боюсь, моим ответом будет «нет», — сказал Дэниел.

За чем последовало крушение надежд, яростная ссора, кража бутылки дорогого бренди, вызов такси, пожелание Карен, чтобы Дэниел горел в аду, ее отъезд из квартиры Дэниела и прибытие в нашу квартиру.

— Негодяй, — всхлипывала Карен.

Махмуд, Карим, Павел и еще один официант, называвший себя Майклом, сочувственно кивали. Они ловили каждое слово Карен. Павел чуть не плакал.

Карен одним махом осушила бокал белого вина (правда, немного пролилось на подбородок) и наполнила его снова.

— Ще бтлку, — крикнула она собравшимся вокруг нас официантам, взмахнув пустой бутылкой.

Мы с Шарлоттой обменялись взглядом, говорившим: «Она уже выпила достаточно», но ни одна из нас не посмела сказать этого вслух.

Карим принес еще вина и, ставя бутылку на стол, проговорил:

— Это за счет заведения. Примите наши соболезнования.

В конце концов и я, и Шарлотта тоже опьянели: мы хотели помешать Карен напиться еще сильнее и поэтому старались сами пить как можно больше, чтобы ей досталось меньше. Но это не помогло: только пустела одна бутылка, тут же появлялась следующая.

И мое настроение стало потихоньку подниматься.

Карен совсем запьянела. Она пыталась зажечь сигарету не с того конца, запачкала оба рукава соусом и опрокинула стакан воды в мои овощи, буркнув в качестве оправдания: «Все равно на вид они совершенно несъедобные».

А потом, к моему полному ужасу, она медленно уронила голову в тарелку с курицей тикка масалас.

— Скорее, Шарлотта, — запаниковала я. — Подними ее, она захлебнется.

Шарлотта за волосы выдернула Карен из тарелки. Карен обратила пьяный бессмысленный взгляд на Шарлотту.

— Какого черта ты делаешь? — спросила Карен. С ее лба стекал соус, в волосах застряли рисовые зерна.

— Карен, у тебя был обморок, — выпалила я. — Ты только что упала лицом в тарелку. Думаю, нам пора домой.

— Отвали, — еле ворочая языком, сказала Карен. — Это никакой не обморок. Просто я уронила сигарету на пол. И нагнулась, чтобы поднять ее с пола.

— А-а, — протянула я с облегчением и в то же время смущенно.

— Уж не думаешь ли ты, что я не умею пить, а? — грозно спросила она меня, а потом подозвала Махмуда. — Иди сюда. Скажи, я тебе нравлюсь? Ну, говори!

— Очень нравитесь, — от всего сердца подтвердил Махмуд, думая, что наконец-то ему улыбнулось счастье.

— Само собой, — хмыкнула Карен. — А ты мне — нет.

Махмуд, кажется, обиделся, поэтому я дала ему большие чаевые, когда мы уходили. За ужин тоже пришлось платить мне, потому что Шарлотта из-за всех этих волнений забыла сумочку дома, а Карен хоть и попыталась выписать чек, но была слишком пьяна, чтобы удержать ручку.

Мы с Шарлоттой приволокли Карен домой и положили ее на кровать, не раздевая.

— Попей водички, Карен, будь хорошей девочкой, а то завтра, когда проснешься, тебе будет очень плохо, — ворковала Шарлотта, подсовывая под нос Карен пол-литровый стакан воды. Шарлотта и сама была не очень-то трезва.

— Я не хчу прспаться, — буркнула Карен в ответ, оттолкнула от себя стакан с водой и неожиданно запела. Хотя эти странные завывания можно было назвать пением только с большой натяжкой.

— Ну, Карен, прошу тебя, — не отступалась Шарлотта.

— Не пербивай мня, гда я пою, — накинулась на нее Карен, и тут ее осенила новая идея: — И вы пойте. Двайте…

И она заставила нас петь. Хорошо, что она заснула до того, как мы дошли до второго куплета.

— О, Люси, — заныла Шарлотта. — Я так волнуюсь.

— Не стоит, — успокоила я ее, не очень, впрочем, веря собственным словам. — Думаю, с ней все будет в порядке. Она справится.

— Да я не о ней! — воскликнула Шарлотта. — Я волнуюсь о себе.

— Почему?

— Сначала Гас, теперь вот Дэниел. Что, если следующим будет Саймон?

— С чего бы это? Ведь бросание девушек — не заразная болезнь.

— Просто я знаю, что плохие вещи случаются по три, — сказала Шарлотта, вся встревоженная, сморщив свое розовое личико.

— Может, в Йоркшире это и так, — ласково улыбнулась я. — Но ты сейчас в Лондоне, так что не надо беспокоиться.

— Точно! — обрадовалась она. — И вообще, Гас бросал тебя дважды, значит, с Дэниелом это уже третий раз.

— Да, жаль только, что Гас не бросил меня еще один раз, тогда Карен могла бы и дальше встречаться с Дэниелом, — язвительно заметила я.

— Не переживай, Люси, — утешила меня Шарлотта. — Ты ведь не знала.

А потом эта плохая вещь случилась-таки в третий раз.

Выяснилось, что Шарлотта, при всей своей глупости, обладала неплохой интуицией. Во вторник Саймон не позвонил ей на работу, а обычно он звонил каждый день, иногда даже дважды.

Вечером она сама позвонила ему, но Саймона дома не оказалось, ответил его сосед по квартире. Всегда приветливый и разговорчивый, на этот раз он был краток и уклончив и долго мялся, будучи спрошенным о местонахождении Саймона.

— Люси, у меня дурное предчувствие, — сказала мне Шарлотта.

В среду она позвонила Саймону на работу, и его снова не оказалось на месте. Вместо него трубку сияла какая-то женщина.

— Кто его спрашивает? — поинтересовалась она.

Шарлотта ответила:

— Шарлотта.

Женщина тут же сказала, что Саймон на совещании.

Шарлотта перезвонила через час, с тем же успехом. Тогда она попросила позвонить Саймону свою подругу Дженнифер, которую без проволочек связали с Саймоном.

Дженнифер тут же передала трубку Шарлотте, и в ответ на свое «алло» Саймон услышан:

— Саймон, что происходит? Почему ты избегаешь меня?

Саймон нервно рассмеялся:

— Отнюдь! Отнюдь! Отнюдь!

В этот момент Шарлотта поняла, что происходит что-то ужасное, потому что раньше Саймон никогда не говорил «отнюдь», а уже тем более три раза подряд.

— Давай пообедаем вместе, — предложила Шарлотта.

— Я бы с удовольствием. Я бы с удовольствием, — ответил Саймон. — Но не могу.

— Почему ты так странно разговариваешь? — поинтересовалась Шарлотта.

— Как странно?

— Неважно, — вздохнула Шарлотта. — Ну, тогда увидимся вечером?

— Боюсь, это невозможно, — сказал Саймон.

— Почему?

— Дела, Шарлотта, дела.

— Но раньше у тебя никогда не было дел по вечерам, — удивилась Шарлотта.

— А теперь вот появились.

— Так когда же я увижу тебя? — Шарлотта все еще на что-то надеялась.

— У меня для тебя плохие новости, — решился Саймон. — Никогда.

— Совсем никогда?

— Неужели тебе все надо разжевывать? — довольно беззаботно спросил Саймон.

— Что разжевывать?

— Я пытаюсь донести до тебя, что мы не увидимся никогда.

— Но почему?

— Потому что между нами все кончено. Кон-че-но.

— Кончено? Между нами? — переспросила Шарлотта.

— Браво! — рассмеялся Саймон. — Наконец-то до тебя дошло.

— Когда ты собирался сказать мне об этом?

— Но я же тебе сказал — только что. — Саймон говорил с Шарлоттой как с раскапризничавшимся ребенком.

— Но только потому, что я сама позвонила и сама спросила. Когда ты собирался позвонить мне? Или ты хотел молча исчезнуть, и все?

— Ты бы все равно догадалась, раньше или позже, — беспечно бросил Саймон.

— Но почему? — спросила Шарлотта дрожащим голосом. — Разве… разве… я тебе больше не нравлюсь?

— О-ох, Шарлотта, не строй из себя дурочку, — с досадой протянул Саймон. — Нам было весело, мы отлично провели время, а теперь я нашел другую девушку.

— А как же я? — пролепетала Шарлотта. — С кем мне проводить время?

— Это не мое дело, — отрезал Саймон. — Хотя, думаю, тебе не придется долго скучать одной. У тебя появится новый парень, и очень скоро. С такими сиськами ты не засидишься.

— Мне не нужен новый парень, — взмолилась Шарлотта. — Мне нужен только ты.

— Тебе не повезло, — жизнерадостно сообщил Шарлотте Саймон. — Твое время вышло. Не будь такой эгоисткой, Шарлотта. Дай и другим девушкам попользоваться.

— Мне казалось, что я тебе небезразлична.

— Незачем было так серьезно ко всему относиться.

— Значит, все? — выговорила сквозь слезы Шарлотта.

— Все, — согласился Саймон.

— Люси, он вел себя как абсолютно чужой человек, — рассказывала мне позднее Шарлотта. — Я думала, что знаю его. Думала, что я нравлюсь ему. У меня просто в голове не укладывается, как он мог бросить меня так внезапно. Я не понимаю почему! — восклицала она снова и снова. — Что я сделала не так? Почему я ему разонравилась? Может, я поправилась? А, Люси? Или я надоела ему своими жалобами о том, как мне скучно на работе? Если бы я знала… — В смятении она качала головой. — Самое непонятное в мире — это парни.

Но, по крайней мере, ее не мучили образы ее мифической соперницы, как мучают они нас, брошенных женщин с маленькой грудью, — образы Девушки с Пышным Бюстом. Потому что Шарлотта сама была той Девушкой с Пышным Бюстом.

Однако во всех остальных сферах она сомневалась в себе так же, как я — в себе.

Шарлотта заставила Саймона встретиться с ней. Она преследовала его с упорством и решимостью, неожиданными в человеке со столь невинным лицом. Она караулила Саймона у его офиса до тех пор, пока он не согласился зайти с ней в паб и поговорить.

Итак, они встретились, поговорили, выпили, потом еще выпили, потом оба напились как следует, после чего поехали к Саймону домой и занялись сексом.

Наутро Саймон сказал:

— Мне было очень приятно, Шарлотта. Надеюсь, теперь ты прекратишь околачиваться возле моей работы. Мне стыдно перед коллегами.

Шарлотта опешила. Довольно неопытная в любовных делах, она решила, что раз они с Саймоном переспали, то, значит, их роман продолжается.

— Но… но… А как же прошлая ночь? Разве ты не…

— Нет, Шарлотта, — нетерпеливо перебил ее Саймон. — Я не вернулся к тебе. Мы просто трахнулись. Одевайся, тебе пора.

— И хуже всего то, Люси, — жаловалась мне Шарлотта, — что я по-прежнему понятия не имею, почему он перестал со мной встречаться.

— Как так?

— Я забыла спросить его.

— Что же вы делали весь вечер и всю ночь? Ой, нет, не говори, кажется, я догадалась.

— Я слишком молода, чтобы меня бросали, — горевала Шарлотта.

— Для этого не бывает слишком молодых, — поведала я ей.

На этой неделе Меган должна была начать работать в новой должности, но возникли осложнения. Вернее, одно осложнение: ослабление умственного здоровья Фрэнка Эрскина.

Управляющий директор был недоволен тем, как повел себя один из его высокопоставленных подчиненных. Намерение Фрэнка найти работу для привлекательной загорелой девушки, одетой в шорты, было расценено как неподобающее и неприличное для человека его лет и положения. Вся компания с первого по пятый этаж гудела слухами о том, что у Фрэнка кризис среднего возраста и нервный срыв и что в настоящее время он неспособен рационально мыслить.

Фрэнку намекнули — и довольно настойчиво, как сообщили мои источники в отделе кадров, — что он должен немедленно взять длительный отпуск по состоянию здоровья. К счастью, его жена решила поддержать его, и поэтому удалось избежать вмешательства прессы.

И было сказано, что когда Фрэнк вернется — хотя никто не верил, что он вернется, — то тогда совет директоров охотно обсудит с ним продвижение Меган по служебной лестнице.

А до тех пор Меган была обречена прозябать в нашем отделе. Мередию чуть не тошнило от злорадства.

Три сердца были разбиты.

Нас как будто поразила чума. Нам стоило бы, наверное, затянуть квартиру черным крепом и повесить на входной двери черный крест, который предупреждал бы: здесь царят уныние, болезнь и смерть. Возвращаясь домой с работы или откуда-нибудь еще, я почти ожидала услышать звуки траурной музыки.

— На этом доме лежит проклятье, — сказала как-то я, и две моих сестры по несчастью согласно кивнули.

И хотя на дворе еще стояло лето, всякий, кто перешагивал порог нашего зачумленного обиталища, попадал в суровую, беспросветную зиму.

Как-то в воскресенье днем Карен и Шарлотта отправились в паб, чтобы выпить немного и еще раз поделиться друг с другом тем, насколько малы были пенисы Дэниела и Саймона соответственно, и как плохи их бывшие бойфренды были в постели, и что с ними они никогда не испытывали оргазма, а только притворялись.

Я бы с удовольствием присоединилась к ним, но не могла: я находилась под добровольным домашним арестом. Вызвана эта мера была тем, что меня стало беспокоить количество потребляемого мною алкоголя — я много пила вместе с Гасом, а после его ухода — еще больше.

Вместо этого я решила почитать книгу, которую купила в комиссионке в терапевтических целях. Это было исследование о женщинах, которые слишком сильно любят. Жаль, что она так поздно попала мне в руки, но это потому, что ее напечатали лет десять назад, когда я была новичком в любовных делах и еще не интересовалась подобными изданиями.

Зазвонил телефон.

— Дэниел, — сказала я, потому что звонил именно он, — и чего тебе от меня надо, распутник ты этакий?

— Люси, — он не обратил внимания на мою колкость, — она там?

— Кто она? — холодно спросила я.

— Карен.

— Нет, ее нету. Я передам ей, что ты звонил. Хотя на твоем месте я бы не очень-то рассчитывала на ответный звонок.

— Нет-нет, Люси, — испугался Дэниел. — Не передавай ей ничего! Я хочу поговорить с тобой.

— А я не хочу с тобой говорить, — отрезала я.

— Пожалуйста, Люси!

— Нет, и оставь меня в покое, — взорвалась я. — У меня есть принципы, знаешь ли. Ты не можешь разбить сердце моей подруги и надеяться, что после этого я останусь твоим закадычным приятелем.

— Люси, сначала ты подружилась со мной и только потом с Карен.

— Да, — подтвердила я. — Но правила есть правила — если парень бросает девушку, то автоматически становится злейшим врагом для всех ее подружек.

— Люси, — очень серьезным тоном начал Дэниел. — Мне надо кое-что сказать тебе.

— Тогда скажи, но постарайся покороче.

— Ну, я и сам не верю, что это я говорю… но… Люси, я скучаю по тебе.

Мне стало ужасно грустно. Но я привыкла к этому чувству.

— Ты за все лето ни разу мне не позвонил, — напомнила я ему.

— Ты тоже мне не звонила.

— Да разве я могла? Не помнишь — ты же встречался с одной нашей общей знакомой, и если бы она узнала о моем звонке, то убила бы меня.

— Но и ты была не одна все это время.

— Ха! Уж Гаса-то можно было не бояться.

— Я бы так не сказал.

— Вообще-то да, — признала я и чуть не заплакала, вспомнив Гаса. — Он, конечно, не очень высокий, но сумел бы постоять за себя.

— Я не это имел в виду, — ухмыльнулся Дэниел. — Ему не пришлось бы меня бить, он бы свалил меня тремя минутами своей занудной болтовни.

Я пришла в ярость. Дэниел называет Гаса занудой! Это было настолько абсурдно, что я даже не стала возражать. Но Дэниел и сам понял, что неправ:

— Извини, Люси, мне не следовало так говорить. Он отличный парень.

— Ты действительно так считаешь?

— Нет. Я говорю это из страха, что ты бросишь трубку и откажешься встречаться со мной.

— У тебя есть все основания этого бояться, — заявила я. — Потому что у меня нет ни малейшего желания встречаться с тобой.

— Прошу тебя, Люси, — заныл он.

— Зачем? Ты так жалок — едва остался без женщины, как тут же твое эго забеспокоилось, и вот ты уже названиваешь старой доброй Люси…

— Если бы мне нужно было побаловать свое эго, — мрачно заметил Дэниел, — то к тебе я обратился бы в последнюю очередь.

— Так зачем ты звонишь мне?

— Потому что я скучаю по тебе.

Я не сразу смогла придумать что-нибудь оскорбительное в ответ, и Дэниел воспользовался паузой.

— У меня все в порядке, — заверил он. — Я не чувствую себя одиноким. Мне не нужна компания женщины. Мое эго не нуждается в подзарядке. Я просто хочу увидеть тебя. Никого другого, только тебя.

Дэниел сказал это с такой искренностью, что я почти поверила ему.

— Ты мастер красиво говорить, — засмеялась я наконец. — Наверное, ты думаешь, что можешь очаровать любую девушку, да? — Моя язвительность была показной, на самом деле мне было приятно. Но я не собиралась признаваться в этом Дэниелу, по крайней мере пока. — Эти твои гладкие льстивые уговоры на меня не действуют, помнишь?

— Помню, — согласился Дэниел. — И я знаю, что если мы встретимся, ты будешь вести себя отвратительно по отношению ко мне.

— Да.

— Ты будешь называть меня бабником и… и…

— Слизняком? — поспешила я на помощь.

— И слизняком. И волокитой, наверное.

— Обязательно. Ты даже представить себе не можешь, как я буду тебя называть.

— Я готов.

— Ты болен, Дэниел Уотсон.

— Но ты согласна встретиться?

— Хм… мне и здесь хорошо.

— А что ты делаешь?

— Лежу…

— Можно полежать и у меня.

— Ем шоколад…

— Я куплю тебе столько шоколада, сколько захочешь.

— И я читаю замечательную книгу, а ты захочешь разговаривать со мной…

— Нет, обещаю молчать.

— И я не накрашена и выгляжу ужасно.

— Ну и что?

Мой вопрос о том, как я доберусь до его квартиры, означал, что я сдалась.

— Я заеду за тобой на машине, — тут же предложил Дэниел.

В ответ я невесело рассмеялась.

— Что в этом смешного? — не понял Дэниел.

— Дэниел, — сказала я, — будь реалистом. Как ты думаешь, что почувствует Карен, увидев под окном твою машину?

— Ах да, я и забыл, — пробормотал он пристыженно. — С моей стороны это было бы не очень красиво.

— Да я не о том, что красиво и что некрасиво, — поправила его я. — Я о том, что, когда она поймет, что ты приехал ко мне, а не к ней, она убьет тебя. И меня, — добавила я тихо, и холодная рука страха сжала мое сердце.

— Так давай придумаем что-нибудь, — взмолился Дэниел.

Я не видела выхода из положения и ждала только, когда и он признает это.

— Знаю! — воскликнул он. — Я буду ждать тебя у светофора. Там она меня не заметит.

— Дэниел! — возмутилась я. — Как ты можешь такое… А, ладно.

Собиралась я со смешанным чувством страха и возбуждения.

Карен не запрещала мне видеться с Дэниелом. То есть не запрещала явным образом. Но она ожидала, что я буду ненавидеть Дэниела за то, как он поступил с ней. Женская солидарность требовала, чтобы все подружки обиженной девушки порвали всякие отношения с обидчиком. В нашей квартире этот принцип всегда соблюдался: молодой человек, бросивший одну из нас, лишался общества всех трех.

Однако, поговорив с Дэниелом, я осознала, что тоже скучала по нему. Теперь, когда мы снова стали друзьями, я могла признать это.

С ним мне было легко и весело, а легкость и веселость были слишком редкими гостями в моей жизни, чтобы закрывать перед ними дверь.

С другой стороны, мне надоело, что Карен, Шарлотта и я ходим по квартире с мученическим видом и практически ничего не едим — так, откусим печенье, отложим его в сторону и забудем о нем на несколько часов.

И я уже больше не могла смотреть кровавые фильмы, к которым пристрастилась Карен. А в те редкие моменты, когда экран не был заполнен кровью и мстительными женщинами, Шарлотта ставила «Звуки музыки» (а мы-то надеялись, что она пережила это свое увлечение!).

Я устала жить в доме скорби, я мечтала надеть красное платье и как следует повеселиться.

Но не хочу быть несправедливой к своим соседкам: мне просто повезло, что мой бойфренд бросил меня раньше, чем расстались со своими партнерами Карен и Шарлотта, и значит, у меня было на неделю-две больше времени, чтобы пережить это горе, чем у них.

Как быстро мы забываем.

Хотя всего десять дней назад я сидела на диване с пультом дистанционного управления в руках и смотрела в сотый раз тот эпизод из «Терминатора», где он говорит: «Я путешествовал во времени ради встречи с тобой». Потом я перематывала кассету назад и смотрела его снова. Потом перематывала и смотрела снова. Потом перематывала…

Да, разбитое сердце иногда заставляет нас делать странные вещи.

Зато видеопрокат в эти дни сделал хороший бизнес.

Когда я подошла к машине Дэниела, ждущего меня у светофора, то заметила, что он нервничает.

— Даже не надейся, что я буду разговаривать с тобой, — сразу предупредила я, забираясь в машину.

Я вынуждена была признать, что Дэниел выглядел неплохо. То есть так решили бы те, кому нравится такой тип мужчин.

Но только не я, слава богу.

Вместо обычного костюма, в котором я привыкла его видеть, на нем были выцветшие джинсы и премиленький серый джемпер. Ну просто очень миленький. Может, Дэниел даст мне его поносить немного?

И еще я в первый раз обратила внимание на то, какие у него длинные и пушистые ресницы. Как и серый джемпер, мне они подошли бы гораздо больше, чем ему.

Я отчего-то застеснялась. Наверное, потому что мы давно не виделись и я забыла, как мне себя с ним вести. Но одно мне было ясно: я была рада видеть его.

И эта радость стала еще больше, когда Дэниел предложил:

— Хочешь, ты поведешь машину?

— А можно? — задохнулась я от восторга.

Я поучила водительские права еще год назад, хотя машины у меня не было, потому что у меня не было на это денег и вообще она мне была не нужна. Получение прав было просто очередной попыткой самоутвердиться. Попытка не удалась, как и следовало ожидать, но одним из побочных эффектов было то, что я полюбила вождение. А у Дэниела была великолепная спортивная машина. Конечно, будучи девушкой, я не знала ни ее марку, ни тем более модель. Я знала об этой машине только главное — она шикарно выглядела и быстро ездила.

Чтобы досадить Дэниелу, я называла его машину «трахомобиль» или «секс-машина» и утверждала, что женщины встречаются с ним только из-за его колес.

Итак, мы вышли из машины, и Дэниел через крышу перебросил мне ключи зажигания. Я села за руль и повезла нас через весь Лондон к нему на квартиру, испытывая истинное наслаждение.

Сама того не осознавая, я вела машину как маньяк. Ведь я уже сто лет не практиковалась. Я вытворяла все те безрассудства, которые может себе позволить водитель скоростной машины: с ревом стартовала у светофоров, оставляя других водителей далеко позади, подрезала всех направо и налево, а стоя в пробках, улыбалась и подмигивала тем водителям, которых находила наиболее привлекательными.

Сначала меня несколько шокировало то, что в ответ на мои действия автомобилисты стали выкрикивать в мой адрес всякие нехорошие слова и делать неприличные жесты, но потом я освоилась с дорожным этикетом. Поэтому когда кто-то подрезал меня, я в бешенстве крикнула: «Урод!» — и попыталась опустить окно, но не смогла найти нужную кнопку. Виновный водитель отъехал с испуганным выражением лица, а я вдруг увидела себя со стороны. И пришла в ужас. Я понятия не имела, что могу быть такой агрессивной. И уж тем более неожиданным откровением стало то, что от такого поведения я получала огромное удовольствие.

Я забеспокоилась, что Дэниел рассердится на меня. В конце концов, такими действиями можно было спровоцировать открытое насилие со стороны собратьев-водителей. Тем более что разборки на дорогах в последнее время стали модными настолько, что автомобилисты чувствовали себя чуть ли не обязанными ввязаться в драку хотя бы раз в неделю.

— Извини, Дэниел, я нечаянно, — пробормотала я и с беспокойством взглянула на него.

Но он смеялся.

— Нет, ты видела его лицо? — хохотал он. — Он буквально опешил.

Дэниел хохотал так, что слезы потекли у него по щекам. Наконец он пришел в себя и добавил:

— А стекла опускаются вот этой кнопкой.

Потом мы подъехали к дому Дэниела, и я припарковалась примерно в четырех футах от поребрика. Водила я неплохо, но у меня было одно слабое место: парковка.

— Спасибо, Дэниел. Я уж и не помню, когда я так развлекалась в последний раз.

— Пожалуйста, — улыбнулся он. — Ты хорошо смотрелась за рулем. Вы с машиной подходите друг к другу.

Я вспыхнула от удовольствия и смущения и посетовала:

— Жаль, что мы так быстро приехали.

— Ну, если хочешь, я возьму тебя на следующих выходных прокатиться за город.

— М-м, — неуверенно промычала я. Я немного занервничала от формулировки «я возьму тебя». Ведь можно было сказать «мы поедем» или как-нибудь еще. Или не занервничала… или не только занервничала…

— Э-э… Люси….

— Что?

— Ты не очень обидишься, если я переставлю машину немного ближе к краю?

— Нет. — Неожиданно мне захотелось улыбнуться ему. — Совсем не обижусь.

У Дэниела я не была уже тысячу лет. В последний мой визит его квартира напоминала строительную площадку, потому что он собирался установить книжные стеллажи, отчего половина стены обвалилась на пол и под слоем штукатурки даже не было видно ковра.

А сейчас ничто не говорило о том, что в этой квартире жил молодой человек, — помещения не были похожи ни на свалку, ни на содержимое спортивной сумки. На кухонном столе не лежал разобранный двигатель, гостиная не была завалена обрезками фанеры, на диване не валялись теннисные ракетки, телевизор не был уставлен воланчиками для бадминтона.

Я совсем не хочу этим сказать, что у Дэниела в квартире было красиво. Совсем нет. Мебель у него была самая разнородная: частью она досталась ему от старшего брата, когда тот женился и уехал работать в Саудовскую Аравию, а частью — в наследство от почившей бабушки. То там, то здесь, словно оазисы в пустыне, попадались действительно красивые вещи — например, подставка для компакт-дисков в форме красного жирафа или отдельно стоящий канделябр.

А вот квартира Саймона, скажем, была набита именно такими вещами. Но если сказать Саймону: «Симпатичная вещица», то он не обойдется кратким «спасибо», а подробно расскажет, где, когда, за какую цену был приобретен тот или иной предмет, в чем его особенность и сколько он будет стоить через десять или двадцать лет. В моих глазах такое поведение было несколько немужским. И еще от Саймона никогда не услышишь: «Пойди включи чайник». Вместо этого он сказал бы примерно следующее: «Аккуратно нажми эмалевый переключатель бирюзового цвета на моем нержавеющем чайнике в форме пирамиды, который является точной копией модели пятидесятых годов, и если ты повредишь хотя бы волосок на его гладкой серебряной голове, я зарежу тебя самым большим ножом из моего полного набора фирмы „Сабатье“».

Если бы я не знала наверняка об отношениях Саймона с Шарлоттой, я бы поклялась, что он голубой: такая страсть к обустройству дома у меня твердо ассоциировалась с гомосексуальной ориентацией.

Красивые же вещи Дэниела были смесью новых и антикварных предметов, доставшихся ему из самых разных источников.

— Ой, как мне нравятся эти часы, — воскликнула я. — Я бы тоже хотела такие. Где ты их купил?

— Гм, это Руфь подарила.

— А-а.

Потом мое внимание привлекло что-то еще.

— А какое очаровательное зеркало, — выдохнула я и благоговейно притронулась к деревянной раме зеленого цвета. — Откуда оно у тебя?

— Гм, это подарила Карен, — еще больше смутился Дэниел.

Этим и объяснялось смешение стилей в квартире Дэниела — его женщины стремились оставить свой след в обстановке, но все они обладали совершенно разными вкусами.

— Удивительно, что Карен не потребовала вернуть его, — заметила я.

— Потребовала, — немногословно ответил Дэниел.

— А почему оно до сих пор здесь?

— Сказав, чтобы я вернул зеркало, она сразу же повесила трубку и с тех пор отказывается отвечать на мои звонки, так что я не знаю, когда мне привезти его.

— Хочешь, я возьму его домой сегодня, — с готовностью предложила я, но быстро одумалась. — Нет, не могу… Тогда она догадается, что я была у тебя, и последствия для меня могут быть ужасными.

— Люси, у тебя есть полное право находиться здесь, — возразил Дэниел. Но я проигнорировала его слова. Я-то понимала, что у меня есть такое право, но вот Карен наверняка считала по-другому.

— Покажи-ка мне лучше самую важную комнату, — сказала я, направляясь к спальне. — Тут появилось что-нибудь новенькое? — Я с разбегу бросилась на кровать Дэниела. — Так значит, вот где это происходит?

— Что «это»? Я сплю здесь, вот и все, — пожал плечами Дэниел.

— А это что такое? — возмутилась я, указывая на хлопчатобумажное покрывало. — Я думала, что секс-машины вроде тебя всегда покрывают свои кровати меховыми накидками.

— Ага, так и есть, но перед твоим приходом мех я убрал. И снял с потолка зеркало. Вот только видеокамеру не успел выключить.

— Ты омерзителен, — заметила я рассеянно, чем вызвала у Дэниела легкую улыбку. — Подумать только, — продолжала я, все еще лежа на кровати. — Я нахожусь в постели Дэниела Уотсона, ну, точнее, на постели, но это не столь важно. Мне бы позавидовали сотни женщин. Минимум две, — добавила я, имея в виду Карен и Шарлотту.

Потом я сделала то, что делала всегда, попадая в спальню Дэниела.

— Угадай, кто это, — воскликнула я и стала извиваться на постели, издавая звуки, которые, по моему разумению, издают люди, находящиеся в экстазе. — О, Дэниел, Дэниел, — стонала я.

Я ожидала, что Дэниел засмеется, как обычно, но он стоял с серьезным лицом.

— Ну, догадался? — спросила я.

— Нет.

— Дэннис, — торжественно объявила я.

Он поднял уголки губ. Может, эта шутка ему уже надоела.

— Ну, и кто твоя новая соседка по кровати? — поинтересовалась я, меняя тему.

— Пока никто.

— Как? Ты хочешь сказать, что ты проявлял знаки внимания какой-то женщине более четырех часов и не сумел соблазнить ее? Должно быть, ты стареешь, — съязвила я.

— Должно быть.

Он не улыбнулся и не засмеялся, как это обычно бывало. Более того, он вышел из комнаты. Это было настолько непохоже на него, что я встревожилась. Соскочив с кровати, я побежала за ним.

— И почему это в квартире такая чистота и порядок? — подозрительно сощурилась я, когда догнала Дэниела в гостиной.

В глубине души мне было стыдно, потому что, несмотря на дежурства, которые мы с Карен и Шарлоттой установили в нашей квартире, наше жилище напоминало помойку. Время от времени с нами случался приступ чистоплотности и аккуратности, но обычно он длился не более двух-трех дней. Между нами часто происходили следующие разговоры: «Шарлотта, если ты уберешься за меня в ванной, я разрешу тебе надеть мое замшевое платье на вечеринку», «Отстань, Карен, я мыла раковину… Просто она не отмылась», «Да, я знаю, что сегодня воскресенье и что все мы очень устали и без сил, практически в коме, валяемся перед телевизором, но мне нужно пылесосить, поэтому вам всем придется освободить гостиную и выключить телевизор, потому что мне нужна розетка… Эй, тише, тише, не надо так кричать! Если вы так уж против, то я не буду пылесосить. Я бы с удовольствием пропылесосила, но раз вы так настаиваете, то ладно, не буду…»

На самом деле нам надо было нанять какую-нибудь женщину, чтобы она приходила пару раз в неделю и убирала. Однако Карен каждый раз налагала на это предложение вето: «Зачем платить кому-то за то, что мы и сами можем сделать? Мы достаточно молоды и крепки физически, чтобы убирать за собой». Но мы не убирали за собой.

— Ты что, нанял бедную филиппинскую девушку за гроши и эксплуатируешь ее тут на полную катушку? — спросила я.

— Ничего подобного, — оскорбился Дэниел.

— Значит, завел себе старушку в фартуке и с платком на голове, с больной спиной и красными руками, которая протирает пыль, пьет чай и жалуется на здоровье?

— Нет, — сказал Дэниел. — Я убираю сам.

— Ну да, — не поверила я. — А, знаю, это твоя очередная жертва, считающая, что у вас роман, гладит тебе рубашки и чистит сантехнику!

— Нет.

— Нет? А почему? — спросила я. — Уверена, что многие с радостью пошли бы на такое. Да я и сама согласилась бы заниматься сексом с любым, кто гладил бы мою одежду.

— Люси, я буду гладить твою одежду, если ты будешь заниматься со мной сексом, — совершенно серьезно произнес Дэниел.

— С любым, кроме тебя, — поправилась я.

— Честно, Люси, мне даже нравится заниматься домашним хозяйством, — настаивал Дэниел.

— И ты еще называешь меня странной! — воскликнула я, бросив на Дэниела полный презрения взгляд.

— Я никогда не называл тебя странной. — Мое несправедливое обвинение возмутило Дэниела.

— Разве? — изобразила я удивление. — А мог бы… А вот я — я ненавижу домашнее хозяйство. Если я попаду в ад (а у меня нет оснований считать, что я туда не попаду), то там мне будет уготован утюг и все неглаженое белье сатаны. И пылесос. Пылесосить для меня самое страшное наказание.

Наконец Дэниел засмеялся. Я облегченно вздохнула: это временное отсутствие у него чувства юмора уже начинало беспокоить меня.

— Ну, иди сюда, Люси, — сказал Дэниел и обнял меня за плечи. Я испугалась, но потом поняла, что он всего лишь подталкивает меня к дивану. — Ты ведь хотела полежать?

— Да.

— Вот тут ты сможешь полежать со всеми удобствами.

— А как же шоколад? Ты обещал! — потребовала я. Лежать без шоколада было неинтересно. В свою очередь и шоколад, потребляемый не лежа, был совсем не так вкусен.

— Не волнуйся, — улыбнулся Дэниел и вынул припасенную для меня плитку шоколада.

Перепрыгивая через лужи, прикрывая голову руками, я бежала к дому и придумывала, что сказать Карен, когда та спросит меня, где я была полдня. Врать ей я боялась — она всегда догадывалась, когда я говорила неправду.

И вообще, что мне скрывать? Я не сделала ничего плохого, убеждала я себя. Я имею полное право общаться с Дэниелом, мы с ним подружились очень давно, еще до того, как он познакомился с Карен. И даже задолго до того, как с Карен познакомилась я.

Мои рассуждения казались абсолютно разумными, а доводы — неопровержимыми. Но как только я вставила ключ в замочную скважину, вся моя решительность испарилась.

— Где ты шлялась?

Карен ждала меня с лицом мрачнее грозовой тучи. Перед ней стояла пепельница, набитая окурками.

— Э-э…

Я бы с удовольствием соврала ей сейчас, но было понятно, что она знала.

Откуда? Кто донес?

Позже Шарлотта рассказала мне, что доносчиком был Эдриан. Насидевшись в пабе, Шарлотта и Карен решили взять какой-нибудь фильм в прокате, где Эдриан тут же набросился на них с расспросами, кто был тем «модным типом, который увез Люси на шикарной тачке».

— Ты знаешь, мне показалось, что Эдриан выглядел очень расстроенным, — поделилась со мной своими наблюдениями Шарлотта. — Уж не влюбился ли он в тебя?

Конечно, я сама была виновата. Если бы я не стала назначать секретные явки, а встретилась бы Дэниелом возле дома, никто ничего бы не узнал. Лучшая политика всегда честность. И более тщательное заметание следов.

— Так что происходит? — потребовала объяснений Карен, срываясь на визг. Ее лицо было бледным, почти белым, за исключением двух ярко-красных пятен на скулах. Все свидетельствовало о том, что она была на грани нервного срыва от ярости, расстройства или чего-то еще.

— Ничего, — ответила я, горя желанием успокоить ее. И не только из соображений собственной безопасности, но также и потому, что я отлично знала, каково это — подозревать, что любимый тобою мужчина предпочел другую девушку.

— Не пытайся обмануть меня.

— Правда, Карен, я просто была у него в гостях. Все было совершенно невинно.

— Невинно! Этот человек несовместим с невинностью. И знаешь, кто рассказал мне об этом? Ты, Люси Салливан.

— Со мной он ведет себя по-другому…

Она горько рассмеялась:

— Нет, Люси, ты льстишь себе.

— Я не…

— Да, льстишь. Он так действует — он и меня заставил почувствовать себя единственной девушкой в мире.

— Я имела в виду совсем другое. Со мной он ведет себя по-другому, потому что я ему не нравлюсь и он мне не нравится. Мы просто друзья.

— Не будь такой наивной. Да я и так тебя всегда подозревала: уж слишком ты настаивала на том, что вы «просто друзья»… — передразнила она меня.

— Я говорила правду…

— …и к тому же он не стал бы тратить на тебя время, если бы не хотел трахнуться с тобой. И ты специально ведешь себя так, как будто тебе на него наплевать, — чтобы завести его.

Я открыла рот, но сказать ничего не смогла.

— Это правда, что ты вела его машину?

— Правда.

— Мерзавец! Мне он никогда не разрешал этого. За шесть месяцев — ни разу.

— Но ты же не умеешь водить.

— Ну, так он мог бы научить меня! Будь в нем хоть капля порядочности, он бы дал мне несколько уроков вождения.

— Э-э…

— Он с кем-нибудь встречается? — спросила Карен, безуспешно пытаясь изобразить на лице равнодушную улыбку.

— Кажется, нет, — успокоила я, — не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, — фыркнула она. — Чего мне волноваться? Я ведь ушла от него.

— Разумеется. — Я уже не знала, что сказать, чтобы не ошибиться.

— А тебе не стыдно так вести себя? — накинулась она на меня. — Что ты подбираешь то, что я бросила? Найди себе собственного парня и встречайся с ним сколько угодно!

Не успела я ответить на это обвинение, как Карен уже выдвинула следующее:

— И как ты можешь быть такой предательницей? Вот что бы ты почувствовала, если бы я стала встречаться с твоим Гасом?

— Извини, — пристыженно промямлила я. Она была права, я предала ее.

— И я не хочу, чтобы ты приводила его в мой дом, запомнила?

— Я и не собиралась. — Я изо всех старалась не ранить ее чувства, хотела быть чуткой, но Карен все повернула так, что казалось, будто мною двигали себялюбие и бессердечие.

— Он, наверное, все время говорил только обо мне…

И снова я не знала, что сказать, — я боялась, что Карен обидится, услышав, что Дэниел о ней не сказал и двух слов.

— Так вот, я не хочу, чтобы ты рассказывала ему обо мне. Сама подумай, как я буду себя чувствовать, зная, что моя соседка обсуждает меня с моим бывшим парнем?

— Все совсем не так.

Угрызения совести ели меня заживо. Я ненавидела себя за то, что так огорчила Карен, и не могла понять, как всего несколько минут назад я честно не видела в своем поведении ничего дурного.

Но самое страшное было еще впереди.

— Я запрещаю тебе видеть его, — отрезала Карен, уставившись мне в глаза.

После такого заявления я должна была проглотить страх, расправить плечи и сказать Карен, что она не может запретить мне видеть кого бы то ни было.

Но я так не сделала.

Я чувствовала себя слишком виноватой, чтобы противостоять Карен. У меня не было на это морального права. Я оказалась плохой подругой, плохой соседкой, плохим человеком. Я очень хотела исправиться. Я даже не стала думать о том, как я смогу отказаться от дружбы с Дэниелом, потому что сейчас мне необходимо было помириться с Карен.

— Хорошо. — С опущенной головой я удалилась в свою комнату.

И уже на следующий вечер я встретилась с Дэниелом. Как я на это решилась, я и сама не понимала, ведь Карен запугала и застыдила меня до полусмерти.

Но он позвонил и спросил, не соглашусь ли я сходить с ним куда-нибудь поужинать после работы. И я почему-то согласилась. Скорее всего, потому, что меня давно уже никто не приглашал на ужин. А еще потому, что внутри меня жил бунтарь. Принимая предложение Дэниела, я тем самым восставала против Карен, правда, тайно. Я как будто показывала ей фигу, предварительно надев метафорические варежки.

Мы договорились с Дэниелом, что он заедет за мной на работу. Перед его приходом я решила подправить макияж — пусть это был ужин всего лишь с Дэниелом, но поход в ресторан есть поход в ресторан. И кто знает, вдруг я там кого-нибудь встречу?

Подводя перед зеркалом глаза, я вдруг поняла, что волнуюсь — уж очень дрожал в моих руках карандаш. Господи, неужели я влюбилась в Дэниела? Нет, не может этого быть. А, дошло до меня, это от страха перед Карен. Я тут же успокоилась: насколько все-таки приятнее, когда тебя трясет от страха, а не от волнения перед свиданием с любимым человеком!

Ровно в пять часов Дэниел вошел в мой офис (в этом ему помог гостевой пропуск — да, на Гаса Дэниел был совсем не похож!). Несмотря на то что он был в костюме, я так обрадовалась, увидев его, что немного рассердилась на Карен за ее запрет. Я даже поиграла с идеей открытой конфронтации. Но недолго.

— Перед ужином мы собираемся заглянуть в паб — сообщила я Мередии, Меган и Джеду. — Приглашаем всех желающих присоединиться.

Но они отказались. На лицах Мередии и Джеда было написано большими буквами: «Он не Гас». С осуждением и тоской в глазах они следили за тем, как я надеваю пальто. Мамочка завела себе нового дружка, а они хотели, чтобы мамочка дружила с папочкой.

Тупицы бестолковые. Мамочка тоже хотела дружить с папочкой, но что она могла поделать? Разве ее отказ поужинать с Дэниелом заставил бы Гаса примчаться обратно?

Жизнерадостно улыбаясь, Меган так объяснила Дэниелу свое нежелание идти с нами:

— Спасибо за приглашение, и я надеюсь, что мой отказ тебя обидел, но я не в настроении идти куда-либо в компании с таким галантным кавалером, как ты. Я предпочитаю настоящих мужчин.

Подобно мне, Меган испытывала подсознательное желание наказать Дэниела за то, что он был таким красивым и превращал большинство женщин в желе. И все-таки мне ее слова показались слишком резкими. И каких таких настоящих мужчин она предпочитала? Тех могучих фермеров, которые редко брились, а нижнее белье меняли еще реже?

В результате в паб мы пошли вдвоем: я и Дэниел.

— Мне звонила Карен, — сказал он, как только мы уселись.

— О! — В животе у меня завибрировала тревога. — Зачем?

Они решили снова встречаться?

— Она велела мне держаться от тебя подальше, — сообщил Дэниел.

— Какая самонадеянность! — взорвалась я, в то же время облегченно улыбаясь. — А что ты ответил?

— Я ответил, что мы с тобой взрослые люди и можем делать все, что хотим.

— Ну зачем ты так сказал? — заныла я.

— А что?

— Тебе-то хорошо, ты не живешь с ней. А если я попытаюсь быть взрослой и делать то, что захочу она убьет меня.

— Но…

— И что она тебе ответила на это? — перебила я Дэниела.

— Кажется, она разозлилась.

— Что значит разозлилась? — Сердце у меня упало.

— Она сказала… сейчас, постараюсь вспомнить поточнее… она сказала, что я в постели ужасен. И что у меня самый маленький пенис из всех, что она видела.

— Это понятно, — кивнула я.

— И что неудивительно, что я так часто меняю подружек. Это оттого, что хочу доказать себе и всем, что я мужчина.

Да, Карен не стала придумывать ничего нового, она прибегла к оружию, которым пользовались все женщины, обиженные на мужчин. Я только опасалась, что Дэниела заденут эти нападки. Но он ухмылялся, а значит, не воспринимал слова Карен всерьез.

— Так, что же еще? — задумался он. — Жаль, что я не запомнил все, что она наговорила, потому что у нее это здорово получилось. Но можно будет спросить у моих коллег — ее крики слышны были всему офису.

— Ты же сказал, что вы говорили по телефону, — пришла я в замешательство.

— Ну да, по телефону. Но так, что всем было слышно. О, вспомнил! Она сказана, что видела в моих лобковых волосах седину, и что она встречалась со мной только потому, что я подвозил ее по утрам до работы и так она экономила на проезде, и что у меня редеют волосы на затылке, и что к тридцати пяти годам я стану совершенно лысым и ни одна девушка не согласится встречаться со мной.

— Вот ведь змеюка! — Намекать на лысину было подло. — А про меня она что-нибудь говорила? — спросила я, приготовившись услышать страшные вещи.

— Ничего.

— Правда?

— Правда.

Он лгал. Когда Карен была в запале, она атаковала всех подряд.

— Я тебе не верю, Дэниел. Что она сказала?

— Ничего, Люси, честно.

— Я знаю, что ты лжешь. Например, она наверняка сказала тебе, что я подкладываю в лифчик вату.

— Да, сказала, но мне это и так уже было известно.

— Откуда? Нет, не говори, я не хочу этого знать. Ну, ладно, тогда она сказала тебе, что я слаба в сексе, потому что слишком стесняюсь. Так ведь, сказала?

Дэниел покраснел.

— Ну, говори: сказала или нет?

— Что-то в этом роде, — пробормотал он.

— Как именно это прозвучало?

— Она сказала, что мы с тобой идеально подойдем друг к другу, потому что одинаково беспомощны в постели, — признался он.

— Вот дрянь, — восхитилась я. — Она отлично знает, как ударить побольнее. Но могу утешить тебя: про тебя она на самом деле так не думает. Раньше она всегда рассказывала нам, как здорово с тобой трахаться и какой у тебя большой и славный пенис.

Двое мужчин за соседним столиком с явным интересом прислушивались к нашему разговору.

— Спасибо, Люси, — с чувством поблагодарил меня Дэниел. — Кстати, я тоже могу тебя подбодрить: мне известно из достоверного источника, что ты в сексуальных делах большая мастерица.

— Джерри Бейкер? — догадалась я. Джерри Бейкер работал вместе с Дэниелом, и некоторое время назад у нас с ним был небольшой романчик.

— Угу, — подтвердил Дэниел. С его стороны это было ошибкой.

— Я же просила тебя не говорить с Джерри о том, какова я в постели, — тут же набросилась я на него.

— Я и не говорил, — стал оправдываться Дэниел. — Это он один раз сказал, что у вас был отличный секс и что…

Один из мужчин за соседним столиком подмигнул мне:

— И я охотно поверю этому, дорогуша.

Второго мужчину этот непрошеный комплимент привел в ужас, и он принялся торопливо объяснить Дэниелу, что его товарищ не в себе, что он слишком много выпил, что никто не хотел обижать ни Дэниела, ни его даму, то есть меня.

— Все в порядке, — быстро сказала я, опасаясь, что Дэниел бросится защищать мою честь. — Я не его девушка.

Очевидно, это заявление означало, что меня можно безнаказанно оскорблять.

Мужчины за соседним столиком облегченно улыбнулись, но мне пришлось потратить некоторое время, чтобы убедить Дэниела, что я нисколько не обиделась на них.

— На самом деле я обижена на тебя, и очень сильно, заявила я наконец.

— Клянусь, Люси, я ни о чем не расспрашивал Джерри, — принялся снова убеждать меня Дэниел с должным смирением. — У него это вырвалось совершенно случайно, он сказал об этом даже не…

— Все, хватит, — сказала я. — Тебе повезло. Я слишком злюсь на Карен, чтобы еще переживать из-за того, что вы с Джерри обсуждали мои трусы.

— Он ничего не говорил о твоих трусах, — заверил меня Дэниел.

— Вот и хорошо.

— Насколько я понял, у него даже не было времени рассмотреть их, так быстро ты их скидывала… Я шучу, шучу, — быстро добавил он, заметив мой грозный взгляд.

Мои мысли снова вернулись к Карен.

— На самом деле она не считает, что мы встречаемся как влюбленные, — решила я, проанализировав услышанное. — Она знает, что мы просто друзья.

— Согласен, — подхватил Дэниел. — И я ей сказал то же самое, что мы с тобой просто друзья.

И мы дружно засмеялись.

Наверное, я ужасно рассердилась на Карен. Только этим я могу объяснить свое участие в последовавшем за тем Большом Сеансе Перемывания Косточек.

Это было некрасиво, неблагородно — обсуждать свою подругу и соседку за глаза. То, что я обсуждала ее с мужчиной, еще более усугубляло мою вину. Но я человек, и мне тоже свойственны человеческие слабости.

Беспомощна в постели, подумать только! Да как ей не стыдно говорить такое!

Сплетни были чем-то вроде «Макдональдса» для моей психики. Время от времени я поддавалась соблазну, но потом всегда чувствовала себя отвратительно. А через десять минут снова была голодна.

— Расскажи мне, что произошло у вас с Карен. Что ты такого сделал, что она возненавидела тебя как злейшего врага? — спросила я у Дэниела.

— Даже не знаю, — пожал он плечами.

— А я знаю: ты вел себя как эгоистичный подлец и разбил ей сердце.

— Ты действительно так считаешь, Люси? — расстроился Дэниел.

— Ну-у… да.

— Но ведь это не так, — горячился Дэниел. — Я себя так никогда не веду.

— А как ты себя ведешь? Я хочу понять, почему ты не сказал ей, что любишь ее, — произнесла я и приготовилась услышать всю подноготную отношений Карен с Дэниелом. Пусть знает, как называть меня слабачкой в сексе!

— Я не сказал ей, что люблю ее, только потому, что я не люблю ее, — вздохнул Дэниел.

— Почему ты не любишь ее? — удивилась я. — Что в ней не так?

И тут я затаила дыхание. Несмотря на все те отвратительные вещи, которые Карен сказала о Дэниеле — и обо мне, — мне было очень важно, чтобы Дэниел повел себя по-джентльменски и не ответил ей тем же Я не забывала, что мы с Карен женщины, а значит — союзницы в нашей борьбе с мужчинами.

Мне можно было подпортить репутацию Карен, раскрыв несколько ее секретов, но Дэниелу не позволялось отзываться о ней иначе, как с огромным уважением и пиететом. По крайней мере, пока я не разрешу.

— Люси, я бы не хотел говорить о Карен ничего, что могло бы показать ее в невыгодном свете, — изрек он, тщательно подбирая слова и внимательно следя за моей реакцией.

Ответ был правильным. Мы оба облегченно вздохнули.

— Я понимаю, Дэниел, — кивнула я важно.

Итак, приличия и правила были соблюдены, и о них можно было на время забыть. Теперь я хотела услышать про Карен все. И чем хуже окажется это все, тем лучше.

— Я не буду рассматривать Карен в невыгодном свете, — пообещала я. — Можешь рассказывать.

— Люси, — заколебался Дэниел, — я не уверен… это выглядит не очень красиво…

— Все в порядке, Дэниел, ты уже доказал мне, что ты порядочный, благородный человек, — подбодрила я его.

— Правда?

— Правда, — покривила я душой. — А теперь рассказывай, черт бы тебя побрал!

Дэниела, как и всех мужчин, надо было уговаривать, чтобы они посплетничали. Они только притворяются, что они не любят сплетни, но на самом деле ничто не доставляет им большего удовольствия, чем как следует очернить кого-нибудь за глаза.

— Люси, если я тебе расскажу кое-что (обрати внимание, я говорю «если»), то пообещай, что все это останется строго между нами, — строго произнес Дэниел.

— Само собой, — закивала я головой. Интересно, дождется Шарлотта моего возвращения домой или уже ляжет спать?

— Пообещай, что даже Шарлотте ты ничего не скажешь, — добавил он.

Вот гад!

— Ну-у, Дэниел, можно хотя бы Шарлотте-то что-нибудь рассказать?

— Нет.

— Ну, пожалуйста, — ныла я.

— Нет, Люси. Если ты не пообещаешь мне, что будешь молчать, я ничего тебе не стану рассказывать.

— Обещаю, — пропела я.

Пообещать можно было все что угодно. Я же не поклялась.

Дэниел с трудом сохранял суровое выражение лица. Еще чуть-чуть — и его губы расползутся в улыбке. Мне было приятно осознавать, что я еще могла рассмешить его.

— Хорошо, Люси. — Дэниел сделал глубокий вдох. — Только учти, что я не хочу сказать о Карен ничего плохого.

— Молодец, — одобрила я.

Наши глаза встретились, и я увидела, что уголки его губ опять упорно ползут вверх. Он отвернулся в сторону, якобы для того, чтобы взглянуть на посетителей паба, но я видела, что он просто пытается скрыть улыбку.

Карен совершила большую ошибку, оскорбив одновременно и меня, и Дэниела. Это объединило нас, и, пока нанесенные ею раны не заживут, мы с ним будем союзниками. Ничто не сплачивает двух человек так крепко, как общая обида на третьего.

Дэниел откашлялся и приступил к делу. Наконец.

— Тебе может показаться, что я пытаюсь во всем обвинить Карен, — начал он, — но знай, что я ей не очень-то и нравился.

— Мне кажется, что пытаешься во всем обвинить Карен.

— Но это так, Люси, поверь мне! Она была равнодушна ко мне.

— Ты грязный лжец! — отругала я его. — Она была без ума от тебя.

— Ничего подобного, — сказал он с неожиданной для меня горечью в голосе. — Она была без ума от моего банковского счета — каким она себе его воображала. Но на самом деле она перепугала мою задолженность банку с моими накоплениями.

— Ох, Дэниел, ну что ты говоришь! Ни одна женщина не станет встречаться с мужчиной из-за денег.

— А вот Карен встречалась со мной именно из-за денег. Размер был для нее очень важен — размер кошелька.

Я бы рассмеялась, если бы Дэниел не был таким грустным.

— И она все время пыталась изменить меня, — продолжил он свою печальную повесть. — Ее не устраивало во мне буквально все, и от этого она раздражалась.

— А как она пыталась изменить тебя? — спросила я.

— Она говорила мне, чтобы я серьезнее относился к работе. Что я недостаточно амбициозен. И она заставляла меня учиться играть в гольф, потому что, по ее мнению, все крупные, серьезные сделки заключаются на поле для гольфа, а не в кабинетах.

— Но ведь ты не заключаешь сделки, твоя область — исследования и все такое, — заметила я.

— Вот именно! — воскликнул Дэниел. — И помнишь тот раз, когда я брал ее с собой на вечеринку, которую устраивали у нас в компании в середине июля?

— Нет, — сказала я, вовремя прикусив язык, чтобы не закричать: «Откуда мне было знать, куда ты водил ее и когда? Ты ведь не звонил мне и не сообщал, как у вас идут дела и чем вы, черт возьми, занимаетесь!»

— Ты бы видела, что она там устроила!

Ну-ка, ну-ка! От нетерпения услышать очередную гадость про Карен я подпрыгивала на стуле.

— Она стала флиртовать с Джо…

— С Джо? С твоим боссом? — уточнила я.

— Ага. Это было ужасно, Люси. Она практически предложила переспать с ним, если он поспособствует росту моей карьеры.

— Боже, какой кошмар, — сказала я, краснея за Карен. — Не кому-нибудь, а именно Джо! Ты пробовал остановить ее?

— Конечно, пробовал. Но ты же знаешь ее: если она решила что-нибудь, ничто не сможет ей помешать.

— Как это унизительно. — Я сморщилась.

— Люси, мне было так неловко за нее, — признался Дэниел. От тяжелых воспоминаний он побледнел и вспотел. — Так неловко.

— Догадываюсь.

Джо был голубым.

Мы помолчали, переживая за Карен.

— Но если отвлечься от карьеры и денег, вам было хорошо вместе? — спросила я. — Она тебе нравилась?

— Да, — твердо ответил Дэниел.

Я промолчала.

— Ну, в общем, она нормальная девушка, — вздохнул он. — Но вот с юмором у нее туговато. То есть совсем плохо.

— Это не так. — Я почувствовала, что должна хоть что-то сказать в защиту Карен.

— Я не говорю, что у нее совсем нет чувства юмора. Есть, но определенного рода: ей смешно, когда кто-то падает, поскользнувшись на банановой кожуре.

Во мне боролись совесть и желание как следует позлословить о Карен.

Победила совесть.

— Зато она красавица, ты согласен? — спросила я.

— Согласен.

— У нее прекрасная фигура, так ведь? — спросила я.

— Так… наверное, — неуверенно кивнул Дэниел.

— Так почему же ты отказался от нее?

— Потому что она перестала мне нравиться.

Меня это объяснение не устроило:

— Ага, так я и поверила! Пышногрудая блондинка — и перестала нравиться.

— Перестала, — настаивал Дэниел. — Она же совершенно холодная. А это ужасно: знать, что человек, с которым ты спишь, равнодушен к тебе. Люси, вопреки всему тому, что ты думаешь обо мне — и об остальных мужчинах, насколько мне известно, — большая грудь и много секса совсем не главное, что хочется найти в женщине.

— А что тебе хочется найти в женщине?

— Ну, к примеру, все то же чувство юмора. И было бы неплохо, если бы мне не приходилось всегда за все платить.

— Дэниел, ты же никогда не был жадиной! — удивилась я.

— Так и есть, деньги меня не очень волнуют. Но она ни разу не угостила меня стаканом пива, не пригласила на ужин, а это, согласись, неприятно.

— Но, может быть, это вызвано финансовыми затруднениями, — предположила я, сама понимая, что такое маловероятно.

— Я и не требую, чтобы меня накормили в каком-нибудь шикарном ресторане. Простого жеста было бы достаточно.

— А помнишь, она организовала в твою честь ужин?

— Помню. И еще я помню, что почти все делали вы с Шарлоттой.

Вечер Больших Хлопот вспомнился мне во всех деталях.

— И каждой из нас пришлось оплатить треть расходов, — добавила я.

— И мне тоже, — сказал Дэниел.

— Что? — не поверила я своим ушам. — И тебе тоже? — Оставалось только восхищаться наглостью Карен. — Ты знаешь, она ведь могла взять плату и с Саймона, и с Гаса, — воскликнула я. — И заработать на этом мероприятии кучу денег.

— Ну, с Гаса она вряд ли получила хотя бы фунт, — усмехнулся Дэниел.

Я не сказала ему, чтобы он оставил Гаса в покое и не смел неуважительно отзываться о нем. Ведь мы целый час провели, критикуя бывшую подружку Дэниела, так что это было только справедливо — разрешить ему один выпад в сторону моего бывшего парня.

— И она никогда ничего не читала, кроме одного дурацкого журнала, где есть только фотографии разных леди и виконтесс.

— Печально, — согласилась я.

— Лично я предпочитаю тот журнал, где печатают статьи о мужчинах, которые рожают детей, и о женщинах, мужья которых оказались извращенцами. Как он называется, а, Люси?

— «Нэшнл инкуайрер»?

— Нет, женский.

— «Мэри Клер»?

— Точно! — Дэниел пришел в возбуждение. — Обожаю этот журнал. Ты читала тот репортаж о женщинах, которых посадили в тюрьму за нелегальные аборты? Кажется, это было в февральском номере. Господи, Люси, представляешь…

Я перебила его:

— Карен читает «Мэри Клер», я точно знаю.

— Да? — Дэниел запнулся на полуслове, глубоко задумался, а потом сказал: — Нет.

— Что нет?

— Все равно я думаю, что не люблю ее.

Я радостно засмеялась. Ничего не могла с собой поделать.

— В общем и целом, — грустно подытожил Дэниел, — все сводится к тому, что Карен наскучила мне.

— Опять?

— Что значит опять, Люси?

— Ты то же самое говорил про Руфь — что тебе стало с ней скучно. Может, у тебя синдром рассеянного внимания, и тебе все быстро надоедает?

— Нет. Ты-то мне не надоедаешь.

— Ни я, ни автогонки. Но это не показатель, так как ни я, ни автогонки не являемся твоими подружками, — сострила я.

— Но…

— А та таинственная новая женщина, которую ты еще не смог затащить в постель — она тебе пока не наскучила? — спросила я ласковым голоском.

— Нет.

— Дай ей немного времени, Дэниел. Месяца через три ты будешь жаловаться, что засыпаешь при виде нее.

— Может, ты и права, — сказала Дэниел. — Ты часто бываешь права.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — похвалила я его. — А теперь отведи меня куда-нибудь, где хорошо кормят. Только не в пиццерию.

Пиццы я наелась с Гасом. Одним из его основных недостатков была неприязнь ко всему иностранному, особенно к мудреной заморской кухне. Единственным блюдом, которого он не боялся, была пицца.

Мы пошли в индийский ресторан, находящийся неподалеку.

За ужином я намеревалась поделиться с Дэниелом своими мыслями и чувствами о Гасе, но все мои попытки завести серьезный разговор провалились. Каждый раз, когда я задавала Дэниелу вопрос, он начинал петь песни о еде. Что, конечно, было по-своему очень мило, но мне хотелось излить сердечную боль. Мою сердечную боль. И кроме того, Дэниел не умел петь. В отличие от Гаса. Зато с Дэниелом я могла не опасаться, что к концу вечера останусь без пенса в кармане. То есть были и у него свои плюсы.

— Как ты думаешь, не слишком ли много времени мы с Гасом проводили вместе? — спросила я после того, как официант поставил перед нами миску с рисом пилау.

— Рис пилау, рис пилау, — фальшиво затянул Дэниел на мотив какой-то популярной песни, узнать которую я не смогла. — Не знаю, Люси, правда не знаю, — проговорил он между двумя тактами.

Такая веселость не была свойственна Дэниелу. Хотя… наверное, я просто забыла. Раньше с Дэниелом действительно было очень весело. Так было до того, как мои соседки начали заглядываться на него. И тогда мне стало не до веселья: все свое время с Дэниелом я тратила на его воспитание. Что поделаешь: больше некому было сказать ему правду, все остальные женщины только льстили и заигрывали с ним.

— А мне кажется, что нам надо было пореже видеться. Хотя это он настаивал на наших встречах, не я…

— Твоя очередь, — не дал мне договорить Дэниел. — Теперь ты спой что-нибудь.

Так мы и не поговорили. В конце концов я сдалась, и мы отлично провели время, большей частью — в конвульсиях от хохота. Другим свидетельством удавшегося вечера было то, что люди за соседним столиком жаловались на нас официантам. Я не могла припомнить, когда я в последний раз так смеялась. Кажется, в июле был один похожий вечер с Гасом.

А когда я вернулась домой, то оказалось, что Карен не поджидала меня у входа, а мирно спала у себя в комнате.

Это было одним из благоприятных последствий ее полнейшего неуважения ко мне. Она считала меня такой размазней, что, отдав мне приказ, и представить себе не могла, будто я осмелюсь нарушить его.

На следующее утро, когда я пришла на работу, Меган сообщила:

— Этот слизняк Дэниел только что звонил тебе. Сказал, что перезвонит позднее.

— Что плохого он тебе сделал? — спросила я недоуменно.

— Ничего, А что? — Настала ее очередь недоумевать.

— Почему ты обзываешь его?

— Я не обзываю. Я повторяю то, что ты сама всегда о нем говорила, — напомнила мне Меган.

— Ой. Да, может быть.

С технической точки зрения она была права: да, конечно, я всегда с издевкой и насмешкой отзывалась о Дэниеле. Но это были только слова. Я не имела этого в виду.

Недоумение Меган было вполне объяснимо. Когда она впервые увидела Дэниела, то тут же сказала, что он ей не нравится и что ей непонятно, отчего это за ним все так бегают, и меня это заявление привело в восторг. Меган стала для меня образцом умной, независимой, современной женщины. «Она говорит, что в Австралии у Дэниела не было бы ни единого шанса, — с удовольствием сообщала я всем и каждому, включая самого Дэниела. — Она говорит, что он слишком мягкий и гладкий, а она предпочитает мужчин погрубее и пожестче».

А теперь слова Меган неприятно резали мой слух. Мне казалось, что, слушая ее, я предаю Дэниела, а ведь только вчера он был так мил со мной и даже заплатил за ужин.

Мои размышления прервал приход Мередии и Джеда. И я забыла на время о Дэниеле, потому что Джед был ужасно смешным. Он повесил пальто на вешалку, оглядел офис, меня, Мередию и Меган, потер глаза, снова обвел все взглядом и воскликнул:

— О, нет! Какой кошмар! Значит, это был не страшный сон! Мне все это не приснилось! Я действительно здесь работаю!

Этот спектакль разыгрывался почти каждое утро.

День пошел своим чередом.

Не успела я включить свой компьютер (что означало, что время приближалось к одиннадцати), как мне позвонила мама и сказала, что она сегодня приедет в Лондон и хотела бы увидеться со мной.

Меня эта перспектива совсем не обрадовала, но она не стала слушать мои отговорки.

— Мне надо кое-что рассказать тебе, — произнесла она загадочно.

— Сгораю от любопытства, — пожала я плечами. Эти мамины «кое-что» обычно оборачивались историей о том, как у соседей украли крышку мусорного бачка, или жалобами на молочника, который не закрывал за собой калитку, или какой-нибудь еще столь же сногсшибательной новостью.

Но мне показалось странным, что моя мать собралась в Лондон. Она никогда не ездила в город, хотя жила всего в двадцати милях от центрального района.

В двадцати милях и пятидесяти годах.

Мне не хотелось встречаться с ней, но я чувствовала, что должна: ведь мы с ней не виделись с начала лета. Хотя вины моей в том не было: я приезжала к ним еще не раз — ну как минимум один или два раза, — однако дома заставала только папу.

Мы договорились вместе пообедать.

— Жди меня в пабе через дорогу от моей работы в час дня, — сказала я, чем привела ее в ужас.

— Что подумают люди? — воскликнула она, вообразив себя сидящей в одиночестве в питейном заведении.

— Не волнуйся, — вздохнула я. — Я приду туда первой.

— Все равно, — паниковала она. — Значит, ты будешь сидеть там одна, молодая женщина…

— Ну и что? — фыркнула я, собираясь рассказать ей, что я всегда хожу в пабы одна. Но вовремя остановилась, а то бы она начала завывать в духе: «Что за дочь я вырастила!»

— Может, есть другое место, где можно выпить чаю, — предложила мама.

— Ну ладно, там неподалеку есть кафе…

— Надеюсь, не слишком шикарное, — тревожно предупредила она, боясь, что ей придется выбирать из пяти вилок. Но я бы ее в такое место не позвала, потому что сама чувствовала себя неуверенно в подобных ситуациях.

— Не слишком, — заверила ее я. — Там все по-простому, не переживай.

— А что там подают?

— Обычную еду, — сказала я. — Сандвичи, запеканки.

— И «Блэк форест гато»? — спросила она с надеждой в голосе. Она где-то слышала про этот шоколадно-вишневый десерт.

— Вполне вероятно, — ответила я. — Или что-нибудь очень похожее.

— А там надо покупать чай у прилавка или…

— Просто сядь за столик, а к тебе подойдет девушка и спросит, что ты будешь заказывать.

— И я могу просто войти туда и сесть куда хочу, или надо…

— Подожди, пока они не покажут тебе, куда сесть, — посоветовала я.

Когда я прибыла в кафе, моя мать уже была на месте. Она явно смущалась и сидела с таким напряженным, виноватым видом, как будто считала, что у нее нет никакого права тут находиться. Нервно улыбаясь, она прижимала сумочку к груди маленькими натруженными руками, потому что все знают — в Лондоне полно уличных воришек.

Мне показалось, что она немного изменилась — чуть похудела и помолодела, что ли. И, как ни странно, Питер был прав: с волосами она действительно сделала что-то новое. С неохотой я признала, что новая прическа ей идет И было что-то необычное в ее одежде… я никак не могла понять что. Ага, вот в чем дело: мама была хорошо одета.

И в довершение всего — красная губная помада. Моя мать никогда не красила губы, только на свадьбы. И иногда на похороны — когда ей не нравился тот, кого хоронили.

Я уселась рядом с ней за столик, натянуто улыбнулась и приготовилась узнать, что же она хотела рассказать мне.

Она уходила от папы.

Вот что она хотела рассказать. (Хотя вряд ли она хотела рассказывать об этом, более точным словом здесь было бы «осознавала необходимость».)

От этого известия меня затошнило. У меня, правда, хватило внутренних сил на то, чтобы удивиться: почему моя мать, так ненавидевшая расточительство, объявила о своем решении только после того, как я заказала сандвич?

— Я не верю тебе, — прохрипела я, усиленно ища в ее лице признаки того, что она шутит. Но вместо этого я увидела, что она подвела глаза карандашом и довольно криво.

— Мне очень жаль, — смиренно склонила она голову.

У меня было ощущение, что мой мир разваливается на куски, и это озадачило меня. Я-то считала себя независимой женщиной двадцати шести лет, которой не было никакого дела до сексуальной жизни ее родителей, если у них таковая имелась. А на поверку все оказалось совсем не так, и вот я сидела, испуганная и рассерженная, реагируя на предстоящий развод родителей, как четырехлетний ребенок.

— Но почему? — спросила я. — Зачем? Как можно?

— Потому, Люси, что наш брак уже много лет был пустым словом. Люси, да ты и сама это отлично знаешь, — добавила она, явно желая, чтобы я согласилась с ней.

— Нет, не знаю, — сказала я. — Для меня это новость.

— Люси, конечно, ты это знаешь, — стояла на своем мать.

Она слишком часто называла меня по имени. И все дотрагивалась до моей руки, как-то просительно.

— Не знаю, — упорствовала в свою очередь и я. Она не заставит меня согласиться с ней ни в чем, никогда!

«Что происходит?» — стучал в моей голове вопрос. Да, родители других людей могут расходиться и разводиться, но не мои. Тем более что они католики.

Только стабильная семейная жизнь примиряла меня с католической верой моих родителей. Таков был уговор, пусть и не произнесенный вслух. Со своей стороны я соглашалась ходить на мессу каждое воскресенье, не носила на свидание модельные туфли и каждую весну на сорок дней отказывалась от сладостей. Предполагалось, что за это мои родители всю жизнь проведут вместе, даже если возненавидят друг друга.

— Бедняжка Люси, — вздохнула мама. — Ты никогда не умела смотреть в лицо неприятностям. Чуть что было не по тебе, ты или убегала, или утыкалась в книжку.

— Иди к черту, — сердито оборвала ее я. — Нечего ко мне придираться, речь идет о тебе.

— Прости, — тихо сказала она, — мне не следовало этого говорить.

А вот это окончательно повергло меня в шок. Сначала она сообщила мне, что уходит от папы, но это было еще только полдела. Потом она не только не отругала меня за сквернословие, она извинилась передо мной.

Я смотрела на нее, вся в холодном поту от ужаса. Должно быть, ситуация действительно серьезная.

— Люси, — сказала мама еще ласковее, — мы с твоим отцом не любим друг друга уже очень давно. И мне очень жаль, что для тебя это оказалось такой неожиданностью.

Дар речи покинул меня. Я наблюдала за тем, как рушится мой дом. Вместе со мной. Оказалось, что мое «я», как я его осознавала, было настолько аморфным, что могло исчезнуть вместе с одной из своих составляющих.

— Но почему сейчас? — заговорила я наконец. — Ты утверждаешь, что вы уже давно не любите друг друга, чему я все равно не верю, а теперь вдруг решили расстаться. Почему?

Не успела я договорить, как сама догадалась почему. Новая прическа, макияж, наряды — все встало на свои места.

— О господи, — выдохнула я. — Не может быть. У тебя появился кто-то другой — да? У тебя… у тебя… бойфренд?

Она боялась взглянуть мне в глаза. Моя догадка была верной.

— Люси, — жалобно произнесла она, — мне было так одиноко.

— Одиноко? — повторила я. — Как тебе могло быть одиноко, когда у тебя был папа?

— Люси, пойми, прошу тебя, — умоляла мама. — Жить с твоим отцом — это все равно что жить с ребенком.

— Не надо! — остановила ее я. — Не надо перекладывать всю вину на него. Это ты сделала, это ты во всем виновата.

С несчастным видом мать смотрела на свои ладони и больше не пыталась оправдаться.

— И кто же он? — процедила я. — Кто этот… твой бойфренд?

— Пожалуйста, Люси, — еле слышно пробормотала мама. Ее непривычная мягкость окончательно выбивала меня из колеи: я привыкла общаться с резкой, острой на язык матерью.

— Скажи, кто он, — потребовала я.

Она лишь смотрела на меня глазами, полными слез. Почему она не хотела называть его имя?

— Это кто-то, кого я знаю? — еще больше встревожилась я.

— Да, Люси. Извини, Люси. Я никогда не думала, что такое может случиться…

— Да скажи же мне, кто он, наконец, — взорвалась я, чувствуя, как заколотилось в груди мое сердце.

— Это…

— Ну?

— Это…

— КТО? — почти на все кафе завопила я.

— Это Кен Кирнс, — решилась она.

— Кто? — не сразу поняла я. — Кто такой Кен Кирнс?

— Кен Кирнс. Ну как же, ты должна знать. Кен Кирнс из химчистки.

— А, мистер Кирнс, — сказала я, смутно припоминая старого лысого типа в коричневой куртке и со вставными челюстями, которые, казалось, жили собственной жизнью, независимо от мистера Кирнса.

Какое облегчение! Я-то испугалась (как ни абсурдно это звучит), что она влюбилась в Дэниела и что он ответил ей взаимностью. Эти его намеки на какую-то новую таинственную женщину, и то, как мама флиртовала с ним во время его визита, и слова Дэниела о том, что он находит мою мать привлекательной, — все это вместе навело меня на невыносимо ужасную мысль.

Уф, ладно. Хорошо хоть, что Дэниел здесь ни при чем, но честное слово, мистер Кирнс из химчистки — неужели она не могла найти себе кого-нибудь посимпатичнее?

— Так, правильно ли я тебя поняла, — попыталась я разобраться в происходящем. — Твой новый бойфренд — это мистер Кирнс, тот, что с фальшивыми зубами, которые ему слишком велики?

— Ему сейчас делают другие, — со слезами в голосе пробормотала мама.

— Это мерзко. — Мне оставалось только качать головой. — Поистине, это мерзко.

Она не прикрикнула на меня, не разбранила, как она обычно делала всякий раз, когда я говорила что-нибудь неуважительное в ее адрес. Вместо этого она вела себя как покорная страдалица.

— Люси, послушай меня, пожалуйста, — сказала она, смахивая появившиеся слезы. — С Кеном я чувствую себя молодой, разве ты не видишь. Я ведь тоже женщина, у которой есть определенные потребности…

— Я не желаю слушать про твои отвратительные потребности, спасибо тебе большое, — отрезала я, судорожно изгоняя из головы образ моей матери и мистера Кирнса, катающихся по полу среди вешалок и полиэтиленовых чехлов.

— Люси, мне пятьдесят три года, это мой последний шанс побыть счастливой хоть немного. Ты ведь не можешь запретить мне это?

— Ты хочешь счастья! А как же папа? Кто подумает о его счастье?

— Я всю жизнь старалась сделать его счастливым, — печально ответила она.

— Ерунда! — выпалила я. — Ты всегда старалась сделать его несчастным. Почему ты не ушла от него давным-давно?

— Но… — сделала она слабую попытку защитить себя.

— Где ты собираешься жить? — перебила ее я, борясь с тошнотой.

— С Кеном, — прошептала она.

— Где он живет?

— Это тот желтый дом напротив школы. — Ей не удалось скрыть свою гордость: Король Химчисток Кен, очевидно, имел кое-какие накопления.

— А как же твои брачные обеты? — спросила я, намеренно целясь в самое больное место. — Ведь ты обещала, и не просто так, а в церкви, что будешь с папой до гробовой доски, в горе и в радости?

— Пожалуйста, Люси, — жалобным голоском произнесла моя мать. — Если бы ты знала, как я мучилась из-за этого. Я молилась и молилась, прося совета…

— Какая же ты лицемерка, — воскликнула я. Не потому, что меня волновали соображения морального порядка — как раз с этим у меня проблем не было, а потому, что моей целью было уколоть ее побольнее. — Столько лет ты запихивала в меня учение католической церкви, критиковала незамужних матерей и аборты, а сама ничуть не лучше их. Ты прелюбодейка, ты нарушила свою драгоценную седьмую заповедь…

— Шестую, — поправила она меня, на время став той матерью, к которой я привыкла.

— Что?

— Я нарушила шестую заповедь, седьмая про воровство. Чему тебя только учили в школе?

— Вот видишь, вот видишь! — горько торжествовала я. — Опять ты судишь других, считая себя лучше всех! А в своем глазу бревна не замечаешь!

Она свесила голову и сплела пальцы. Снова мученица.

— Интересно, что сказал отец Кольм, узнав об этом? — ядовито спросила я. — Думаю, он уже не так улыбается тебе, как раньше. Ну, так как? — добивалась я ответа от молчавшей матери.

— Мне больше не разрешают расставлять цветы у алтаря, — призналась она наконец. Большая слеза скатилась по ее щеке, оставляя дорожку в неумело наложенной пудре.

— И правильно, — фыркнула я.

— И еще комитет отказался принимать на ярмарку мой яблочный пирог, — добавила она, и слезы нарисовали на ее лице еще несколько полосок.

— Молодцы! — горячо похвалила я неизвестный мне комитет.

— Наверное, они решили, что это заразно, — добавила она со слабой улыбкой. Я ответила на это долгим холодным взглядом, который довольно быстро стер эту улыбку.

— И какое удачное время ты выбрала для того, чтобы сообщить мне эту замечательную новость! — выплескивала я свое раздражение. — А ты подумала, смогу ли я работать после этого?

Этот упрек был вовсе несправедлив, потому что Айвор ушел куда-то, и работать я все равно бы не стала. Но дело было не в этом.

— Извини, Люси, — тихо сказала мама. — Мне хотелось сразу тебе все рассказать. Чтобы тебе не пришлось услышать это от кого-нибудь другого.

— Ладно, — сварливо буркнула я и взяла свою сумочку. — Ты рассказала мне. Большое спасибо и до свидания.

Денег за свой обед я не оставила. Пусть она сама платит за сандвич, который я не смогла съесть только по ее вине.

— Подожди, пожалуйста, — взмолилась мама. — Не уходи, Люси. Дай мне договорить, больше я ничего не прошу от тебя.

— Ну хорошо, договаривай, — снизошла я.

Она сделала глубокий вдох.

— Люси, я знаю, что ты всегда любила отца больше, чем меня… — Она сделала паузу, чтобы у меня была возможность возразить, но я промолчала. — И мне это было очень обидно, — продолжила она. — Мне приходилось быть строгой и сильной вместо него. Из-за этого ты считала его веселым и добрым, а меня — злой и вредной. Но ведь хотя бы один из нас должен был исполнять родительские обязанности…

— Да как ты смеешь! — вспыхнула я. — Папа исполнял все родительские обязанности, даже больше, чем ты!

— Но он же такой безответственный… — попыталась она возразить.

— Кто из вас более безответственный, а? — не дала я ей договорить. — Как насчет твоей ответственности перед папой? Кто будет ухаживать за ним?

Хотя я уже знала ответ на последний вопрос.

— Разве за ним нужно ухаживать? — спросила моя мать. — Ему всего пятьдесят четыре года, он вполне еще крепкий.

— Ты отлично знаешь, что о нем нужно заботиться, — парировала я. — Он не может жить один.

— А почему, Люси? Мужчины его возраста и даже старше живут одни, и ничего, справляются.

— Но папа не такой, как все, как тебе отлично известно, — сказала я.

— И что с ним не так? — спросила мама.

— Сама знаешь, — сердито огрызнулась я.

— Нет, не знаю, — возразила она. — Объясни мне.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой, что с ним так и что не так, — сказала я. — Ему нужен уход, и точка.

— Ты не в силах признать правду, так, Люси? — Мать глядела на меня сочувственно и озабоченно, как смотрят на своих подопечных социальные работники.

— Какую правду? — взвилась я. — Мне нечего признавать, ты говоришь какую-то чушь.

— Он алкоголик, — тихо проговорила она. — Вот чего ты не можешь признать.

— Кто алкоголик? — спросила я, возмущенная ее инсинуациями. — Папа не алкоголик. О, я вижу, чего ты добиваешься. Ты говоришь о нем всякие гадости и ужасы, чтобы все жалели тебя и говорили, что тебе нужно уйти от него. Меня ты этим не обманешь.

— Люси, он алкоголик уже долгие годы. Скорее всего, когда мы поженились, он уже был алкоголиком, просто я тогда еще этого не знала.

— Чушь, — отрезала я. — Он не алкоголик, и не считай меня полной идиоткой. Алкоголики — это небритые мужики, которые валяются на улицах в грязной одежде и разговаривают сами с собой.

— Нет, Люси, алкоголики бывают разными. И твой отец — такой же, как эти люди на улицах, просто ему больше повезло.

— Повезло? Он был женат на тебе — это самое большое невезение из всех возможных!

— Но ты же не можешь отрицать, что твой отец много пьет?

— Да, он выпивает, — признала я. — А что ему остается? Все эти годы ты отравляла ему жизнь. Знаешь, какое мое самое раннее воспоминание? Как ты орешь на него!

— Прости меня, Люси, — залилась слезами мама. — Но жизнь тогда была такой тяжелой, у нас никогда не было денег, а он никак не мог устроиться на работу и все время пропивал то немногое, что я откладывала вам на еду и одежду. А мне приходилось идти в магазин и выдумывать небылицы о том, что я не успела в банк до закрытия, и просить, чтобы нам дали кредит. Хотя все отлично знали, в чем дело. А я не привыкла унижаться. Я выросла, ожидая от жизни немного большего.

Теперь она плакала по-настоящему, но меня это совершенно не трогало.

— И ведь я любила его, как я его любила, — всхлипывала она. — Мне было двадцать два, и он казался мне лучше всех. Он обещал мне много раз, что бросит пить, и я надеялась, что все устроится. Я верила ему снова и снова, а он снова и снова обманывал меня.

И полились бесконечные обвинения. Как он напился в день их свадьбы, как ей пришлось самой добираться в больницу, когда подошло время рожать Криса, потому что он где-то пил, как он затянул свою любимую песню прямо во время конфирмации Питера…

Я не слушала. Я решила, что мне пора возвращаться на работу.

Вставая, я объявила:

— Не думаю, что тебя это волнует, но знай, что я позабочусь о нем. И думаю, что у меня это получится гораздо лучше, чем у тебя.

— Ты думаешь? — недоверчиво взглянула на меня мама.

— Да.

— Желаю тебе удачи и терпения. Они тебе понадобятся.

— Зачем?

— Ты умеешь стирать постельное белье? — загадочно спросила она.

— Что?

— Увидишь, — устало сказала мать. — Увидишь.

Я вернулась на работу в состоянии шока.

Первым делом я позвонила папе, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. На мои расспросы он отвечал невнятно и невразумительно, что меня ужасно обеспокоило.

— Я приеду к тебе сразу после работы, — сказала я ему. — Все будет в порядке, не волнуйся.

— Кто присмотрит за мной, Люси? — произнес он голосом старого-старого человека. Я была готова убить свою мать.

— Я, — с жаром пообещала я. — Я всегда буду рядом с тобой.

— Ты меня не бросишь? — жалобно спросил он.

— Никогда! — заверила я от всего сердца.

— И на ночь останешься?

— Конечно. Я останусь с тобой навсегда.

Потом я позвонила Питеру на работу. Там его не оказалось, и я сделала вывод, что мать уже поведала ему свою новость, и он, со своим дурацким эдиповым комплексом, отпросился и ушел домой, чтобы забиться под одеяло и выплакать свое горе. И точно, по домашнему номеру он ответил хриплым, несчастным голосом. Он сказал, что тоже ненавидит нашу мать. Однако я знала, что им двигали совсем другие чувства, чем мною. Питер горевал не потому, что мама бросила папу, а потому, что она бросила папу не ради него, Питера.

Третий мой звонок был Крису, который, как выяснилось, был в курсе еще с самого утра. Я отругала его за то, что он сразу же не предупредил меня. Мы поссорились, и на некоторое время я отвлеклась от тревоги за папу. Крис дико обрадовался, когда я сказала ему, что вечером еду к папе («Люси, круто, спасибо! Я твой должник!»). Да, Крис и чувство ответственности не дружили. И старались встречаться как можно реже.

И наконец, я позвонила Дэниелу и рассказала ему о том, что случилось. Делиться с ним было приятно, потому что он выслушал меня с сочувствием. И кроме того, он всегда хорошо относился к моей маме, и я была рада возможности доказать ему, что на самом деле она была подлой предательницей.

Дэниел не стал комментировать поведение моей матери, а просто предложил отвезти меня к отцу.

— Нет, — сказала я.

— Да, — сказал он.

— Ни в коем случае. Я слишком расстроена и буду плохой компанией в пути. И я хочу побыть с папой вдвоем.

— Хорошо, — согласился он. — Но я тоже хочу побыть с тобой.

— Дэниел, — вздохнула я, — тебе давно нужно обратиться за помощью к психиатру. А у меня нет сейчас времени, чтобы заниматься твоим ментальным нездоровьем.

— Люси, я серьезно, — строго сказал Дэниел.

— Ты просишь от меня невозможного, — возмутилась я. — А завышенные требования всегда приводят к разочарованию.

— А теперь послушай меня, — не выдержал Дэниел. — У меня есть машина, тебе предстоит долгий путь и ты еще должна будешь заехать домой, чтобы взять одежду и все такое. Мне сегодня вечером совершенно нечего делать. Я отвезу тебя к отцу, и хватит об этом.

«Ого!» — подумала я, испытывая удивление и даже некоторое удовлетворение, несмотря на ситуацию.

— Спасибо, Дэниел, — сдалась я. — Мне было бы гораздо удобнее, если бы ты смог отвезти меня в Аксбридж.

Моя жизнь изменилась кардинальным образом. В один день у меня появился новый дом Или — старый, в зависимости от того, как посмотреть. Мне не терпелось поскорее съехать с квартиры, которую я делила с Карен и Шарлоттой, чтобы начать новую жизнь. Чтобы показать, какая я преданная дочь.

Да, с папой кто-то должен был жить, и я являлась очевидным кандидатом. Даже если бы Крис или Питер предложили переехать к нему, я бы все равно настояла на том, чтобы сделать это самой. Но они и не предлагали, ленивые разгильдяи. Их такая перспектива приводила в ужас. Да и в хозяйстве от них обоих толку бы не было никакого. Моя мать всегда все делала за них, так что они едва могли самостоятельно набрать себе ванну, и можно было считать чудом, что они научились-таки завязывать шнурки. Мои хозяйственные навыки немногим превосходили достижения братьев, но я знала, что справлюсь, я знала, что научусь готовить любимые папины блюда. Потому что мною будет двигать любовь.

Буквально все пытались отговорить меня от переезда в Аксбридж. Карен и Шарлотта не хотели, чтобы я покидала их, — и не только потому, что не хотели заниматься поисками подходящей соседки.

— Да ведь твой отец в полном порядке, — озадаченно говорила Карен. — Толпы мужчин его возраста живут сами по себе. Зачем тебе переезжать к нему? Вполне достаточно было бы навещать его почаще, попросить соседей приглядывать за ним, договориться с братьями, чтобы по очереди к нему ездить.

Я не в силах была объяснить Карен, почему я должна переезжать. Все, что она предлагала, было полумерами, а мне хотелось сделать все как следует. Я стану жить с папой и буду ухаживать за ним так, как не ухаживал за ним никто и никогда. Я была рада, искренне рада возможности отдать ему всю себя и хотела, чтобы нас было двое, только он и я. Непостоянство матери злило меня, но ничего другого я от нее и не ожидала и даже испытывала облегчение, что она наконец не мешана нашему с папой счастью.

— Бедняжка, как это ужасно: снова жить в родительском доме, с родителями! — Шарлотта искренне переживала за меня. — То есть с родителем, — быстро поправилась она. — Подумать только, Люси, ты же не сможешь заниматься сексом! Ты теперь всегда будешь бояться, что в комнату зайдет твой отец и застукает тебя за этим делом и начнет кричать, чтобы ты не смела заниматься подобными вещами под его крышей. — Я смущенно сморщилась, но она не заметила и продолжила перечень моих будущих неудобств: — А еще он будет говорить тебе, во сколько ты должна быть дома вечером. И следить за тем, что ты носишь. И будет кричать, что ты красишься как проститутка! Люси, тебе конец! — восклицала она.

Ну, с Шарлоттой все было понятно: она совсем недавно покинула родной дом, и воспоминания о жизни под присмотром отца были еще свежи. У нее до сих пор кружилась голова от обретенной свободы (в те дни, когда ее не мучило чувство стыда).

— И что будет, если твой папа заведет себе подружку? — пришла ей в голову новая мысль. — Представляешь, как это будет мерзко: увидеть, как он занимается сексом?

— Но… — попыталась я возразить. Идея о том, что папа может завести подружку, была смехотворна. Почти столь же смехотворна, как идея о том, что я заведу друга.

О друге сейчас речи и быть не могло. Поцелуй Дэниела был случайностью, которая больше никогда не повторится.

Когда папа застал нас с Дэниелом целующимися, он постоял, неодобрительно глядя на нас (мы виновато ежились), а потом молча вышел, оставив нас приходить в себя. Я ждала, когда пройдет сердцебиение и ко мне вернется способность ровно дышать, а Дэниел ждал, когда пройдет эрекция и к нему вернется способность ровно ходить.

Мы сидели на диване, немые от смущения.

Я хотела умереть.

Все это было просто ужасно.

Я целовалась с Дэниелом! Целовалась с Дэниелом. Целовалась с Дэниелом. И папа видел меня — какой позор! Я обнаружила, что какая-то часть меня хотела бы навсегда остаться в четырнадцатилетием возрасте.

Итак, после сногсшибательной новости, которую преподнесла мне мать, на меня тут же обрушился еще один удар: сексуальные заигрывания со стороны Дэниела. От двойного потрясения я не могла ни о чем думать.

Все было так дико.

И вообще было непонятно, почему его заигрывания произвели на меня столь мощный эффект. Наверное, потому, что мою психологическую устойчивость поколебало недавнее разрушение нашей семьи.

А что касается мотивов Дэниела, то кто его знает? В конце концов, он — мужчина, а я — женщина (в некотором роде, хотя скорее все-таки — девушка). То есть я просто попалась ему под руку.

Да, день у меня выдался тяжелый. Мне захотелось, чтобы у нас с Дэниелом все оставалось как прежде. И я сделала то, что всегда делала раньше, — оскорбила его.

— Ты воспользовался моей слабостью, — проворчала я. — Грязный подонок, — добавила я, для пущей верности.

— Ты правда так считаешь? — удивленно взглянул на меня Дэниел.

— Да. Ты знал, что я расстроена из-за папы. И решил разыграть из себя соблазнителя.

— Извини, — сказал Дэниел с помрачневшим лицом. — Я вовсе не хотел…

— Давай забудем то, что случилось, — очень ханжески вздохнула я. — Просто забудем. Но смотри, чтобы этого больше не повторялось.

Я знала, что веду себя гадко. Танго танцуют вдвоем и все такое. Но мне хватало забот и без того, чтобы разбираться, влюбилась я в Дэниела или нет. Я решила не думать об этом. А я отлично умела не думать о том, что мне неприятно.

Минут через десять пристыженный Дэниел ретировался. Лапа стоял на крыльце и чуть не грозил кулаком вслед его машине Мы даже не предложили ему выпить чая перед отъездом.

Дэниел приезжал в Аксбридж еще пару раз после того случая. Мне же было так стыдно, что я бы предпочла вообще больше никогда его не видеть, но он не отставал от меня.

И вот он снова позвонил мне на работу и пригласил пообедать с ним. Я сказала, что мне не хочется.

— Пожалуйста, Люси.

— Зачем? — спросила я. — Ой нет, не отвечай!

— Почему?

— Если ты скажешь, что нам надо поговорить, я убью тебя, — пригрозила я.

При этих моих словах Меган, Мередия и Джед выскочили из-за своих столов и подбежали послушать, что происходит.

— Нам действительно нужно поговорить, — отважился Дэниел. — О твоей квартире.

— О моей квартире? А что с ней? — не поняла я.

— Давай я объясню тебе все при встрече.

Но меня на тет-а-тет так просто не заманишь.

— Приезжай завтра вечером ко мне, — предложила я альтернативный вариант.

Однако я не смогла скрыть от себя, что перспектива увидеть Дэниела обрадовала меня. В свою очередь, эта радость меня встревожила. Подобные чувства необходимо срочно пресечь.

— Я встречу тебя после работы, и дальше поедем вместе.

— Нет! — быстро возразила я. Такая длинная поездка вдвоем с Дэниелом убьет меня. Я сгорю от стыда.

Когда я повесила трубку, мои коллеги стервятниками набросились на меня.

— Кто это был?

— Это Гас звонил?

— Что у вас с ним?

— Вы опять с ним спите?

В ожидании приезда Дэниела я волновалась и судорожно взвешивала все за и против. Точнее, все против. Против того, чтобы Дэниел целовал меня. Ну и что с того, что мне казалось, будто я влюбилась в него. На самом-то деле я знала, что это не так! Просто я была в смятении из-за ухода матери и приняла свои расстроенные чувства за любовную горячку, вот и все. Поцелуй Дэниела был следствием необычного стечения обстоятельств.

Отчаянно пытаясь привести свои волосы в порядок, я убеждала себя взглянуть на происшедшее беспристрастно. Тем временем папа ласково наблюдал за мной. Он не был бы так ласков, если бы знал, ради кого я причесываюсь.

А я продолжала размышлять. С одной стороны была я. Запутавшаяся, ранимая, нуждающаяся в сочувствии, только что лишившаяся дома, готовая влюбиться в первого, кто скажет ей доброе слово.

С другой стороны был Дэниел — мужчина, который привык иметь много секса и у которого не было секса уже три дня. И естественно, он не был слишком разборчив в том, с кем утолить свой голод. Я оказалась под рукой. И он попытался утолить голод мною.

Понятно. Просто он не был разборчив.

И к тому же Дэниел любил вызов. Слова Карен в тот субботний вечер только подтвердили то, что я и так знала. Дэниел, наверное, приударил бы за собственной матерью, если бы думал, что она сможет оказать достойное сопротивление.

Хотя бы один раз в жизни я должна сдержать саморазрушительный импульс. Я не влюблюсь в Дэниела. Я буду вести себя не так, как всегда.

Как только я открыла ему дверь, моя решимость не влюбляться в него сначала пошатнулась, а потом рухнула. Он был так красив, так привлекателен, что я была неприятно поражена. С чего это вдруг он стал таким сексуальным? Никогда раньше за ним такого не наблюдалось — во всяком случае, я не замечала. От смущения и радости я залилась краской, заулыбалась и совершенно разочаровалась в себе.

— Здравствуй, — буркнула я его галстуку.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня. Из кухни донесся рев:

— Эй ты! А ну, убери руки от моей дочери, мерзавец!

Дэниел торопливо отпрянул. Я же почувствовала себя, как голодный человек, перед носом которого помахали пакетиком чипсов, но в руки не дали.

— Проходи, — обратилась я к воротнику его рубашки.

Со мной вдруг случился приступ неуклюжести. Ведя Дэниела через прихожую, я стукнулась бедром о телефонную тумбочку и притворилась, что мне не больно, боясь, что он предложит утишить боль поцелуем. Потому что я не смогла бы отказаться.

— Снимай пальто, — предложила я его нагрудному карману.

Меня раздражало, что от присутствия Дэниела я так расклеилась. Я была совершенно выбита из колеи — разумеется, только временно. И только потому, что мои родители разошлись. Но все равно мне нужно было защищаться.

Я решила, что не останусь с ним наедине, а потом он уйдет и я больше его не увижу. Хотя бы некоторое время. Пока не приду в норму.

Воплощая свой план в жизнь, я заставила Дэниела пройти в кухню, где сидел папа.

— Добрый вечер, мистер Салливан, — робко поздоровался Дэниел.

— Нет, каков наглец! — прорычал в ответ папа. — Он посмел появиться мне на глаза после того, как обошелся с моей дочерью как… как… с уличной…

— Что ты, папа, — пришла я в ужас. — И вообще этого больше не повторится.

— Совсем нету совести, — продолжал кипятиться папа еще некоторое время. Но потом все-таки замолчал.

— Не хочешь чаю? — спросила я плечо Дэниела.

— Ты собираешься печь оладьи? — грубо перебил меня папа.

— Какие оладьи?

— По средам у нас всегда оладьи.

— Но сегодня же четверг.

— Четверг? Тогда где рагу?

— А по четвергам должно быть рагу?

Он с укором посмотрел на меня.

— Прости, папа, со следующей недели я буду делать все, как ты привык. А сегодня, может быть, тебя устроит пицца?

— Пицца, которую приносят на дом? — заинтересовался он.

— Ну да, — ответила я, не понимая, какая еще бывает пицца.

— Не из холодильника? — уточнил папа, и надежда, засиявшая на его лице, согрела мне сердце.

— Господи, нет.

— Здорово, — обрадовался он. — А пиво можно заказать?

— Ну, конечно.

Казалось, что папа находится на пороге осуществления мечты всей его жизни. Мать никогда бы не допустила такой расточительности, как заказ пиццы на дом. И пива.

Я набрала номер доставки пиццы, но папа забрал у меня трубку, желая лично обсудить ингредиенты.

— Что такое анчоусы? А, хорошо, киньте парочку. Каперсы? Что это? Ага, это я тоже буду. А эти ваши анчовусы пойдут с ананасами?

Я втихомолку восхищалась терпением Дэниела, хотя до сих пор не решилась посмотреть ему в глаза.

Когда принесли пиццу и пиво, мы втроем уселись за стол и поели, после чего папа снова стал бросать на Дэниела свирепые взгляды. Причем делал он это скрытно, искоса, чтобы Дэниел не заметил. Конечно, Дэниел заметил. Напряжение было невыносимым, поэтому, прикончив пиво, мы дружно перешли на виски.

Иногда папа отвлекался на то, чтобы обругать какого-то политика, выступающего по телевизору («Высуни язык, чтобы все увидели, какой он черный от всей той лжи, которой ты нас тут накормил!»). И в эти моменты Дэниел начинал энергично жестикулировать, подмигивать, махать головой в сторону двери. Наверное, хотел, чтобы мы воспользовались этой дверью и ушли в другую комнату. Например, в гостиную, чтобы повторить то, что там произошло.

Я игнорировала его.

Наконец папа решил, что пора идти спать.

К этому моменту мы все уже были достаточно пьяны.

— Ты собираешься просидеть здесь всю ночь? — спросил папа у Дэниела.

— Нет, — сказал Дэниел.

— Ну, тогда иди, — велел папа и поднялся с кресла.

— Вы не против, если я обменяюсь с вашей дочерью парой слов наедине, мистер Салливан? — спросил Дэниел.

— Не против? Еще как против! — забрызгал слюной папа. — После того что ты тут устроил, я всегда буду против!

— Мне очень жаль, что все так вышло в тот вечер, — смиренно склонил голову Дэниел. — Я обещаю вам, что этого больше не случится.

— Обещаешь? — строго переспросил папа.

— Обещаю, — торжественно подтвердил Дэниел.

— Ладно, я поверю тебе. И смотрите мне, вы оба, — погрозил нам папа пальцем. — Чтобы никаких фокусов.

— Никаких фокусов, никаких покусов, — снова пообещал Дэниел.

Папа внимательно взглянул на Дэниела, подозревая, что тот издевается над ним. Дэниел изобразил на лице ультрачестное, суперискреннее выражение «Вы-можете-доверить-мне-свою-дочь-мистер-Салливан».

Не совсем убежденный, папа все же удалился на покой.

Я ожидала, что в ту же секунду, как за папой закроется дверь, Дэниел набросится на меня. Я уже приготовилась сопротивляться и называть его извращенцем. Поэтому когда он нежно взял меня за руку и тихо заговорил, я растерялась.

— Люси, — начал он. — Я хочу поговорить с тобой об очень важном деле.

— Ага, — с сарказмом подхватила я. — О моей квартире.

Как всякая женщина, я отлично знала, что мужчинам сгодится любой предлог.

— Да, — подтвердил он. — Надеюсь, ты не решишь, что я сую нос не в свои дела… то есть, я знаю, что сую нос не в свои дела, но прошу тебя — не отказывайся пока от аренды.

Этим Дэниел окончательно поставил меня в тупик: он действительно говорил о моей квартире.

— Но почему? — спросила я.

— Я думаю, тебе не стоит принимать скоропалительных решений, — сказал он.

— Они не скоропалительные.

— Скоропалительные. — Каков наглец. Папа был прав. — Сейчас ты слишком расстроена, чтобы рационально мыслить.

— И совсем я не расстроена, — возразила я, чувствуя, что на глазах у меня выступают слезы.

Может, в чем-то он и был прав, но я не собиралась сдаваться без борьбы и поэтому глотнула для храбрости виски.

— А какой смысл жить здесь и в то же время платить аренду за квартиру? — спросила я.

— Видишь ли, существует вероятность, что через некоторое время ты уже не захочешь здесь жить, — предположил Дэниел.

— Не говори глупости, — сказала я.

— Ну, или твоя мама решит вернуться. Вдруг они с твоим отцом помирятся, — выдвинул очередную идею Дэниел. На этот раз я забеспокоилась.

— Этого не может быть, — выпалила я.

— Или, допустим, ты задержалась в городе и не успела на электричку. Ты же не захочешь тратить тысячу фунтов на такси, чтоб добраться до Аксбриджа. Не будет ли разумнее оставить за собой комнату на Ладброук-Гроув как раз на такой случай?

— Ерунда, Дэниел, — раздраженно ответила я. — Я больше не собираюсь задерживаться в городе вечерами. Этот период моей жизни закончился. Хочешь еще виски?

— Да, спасибо. Люси, я очень волнуюсь за тебя, — признался Дэниел, и действительно, на лице его было написано волнение.

— Не стОит, — сказала я сердито. — И не надо делать такое лицо. Я не одна из твоих… женщин. Очевидно, ты не понимаешь всю серьезность того, что происходит в моей семье. Моя мать оставила моего отца. Я должна выполнять свой долг.

— Каждый день чьи-то матери оставляют чьих-то отцов, — заметил Дэниел. — И ничего, отцы выживают. Им совсем не нужно, чтобы их дочери отказывались от личной жизни и превращались в монашек.

— Дэниел, я хочу это сделать, это не жертва. Я должна это сделать. У меня нет выбора. И мне не важно, если я больше не смогу никуда ходить вечерами и развлекаться. И вообще я больше не смогу развлекаться.

Моя добродетельность и дочерняя преданность растрогали меня до слез.

— Прошу тебя, Люси, подожди хотя бы месяц. — Кажется, Дэниел не был так тронут.

— Ох, ну ладно, — сдалась я.

— Обещаешь?

— Хорошо, обещаю, — сказала я и посмотрела Дэниелу в глаза. У меня захватило дух. До чего же он красив! Я чуть не опрокинула свой бокал с виски.

Удивительно, но процесс соблазнения все не начинался. Я была так уверена, что Дэниел проделал весь этот путь только для того, чтобы снова добиться от меня поцелуя, что в ожидании чуть не подпрыгивала от нетерпения.

То, что я сделала потом, мне совершенно несвойственно.

Объяснить мои действия можно только количеством выпитого мною алкоголя. И переживаемой психологической травмой. И тем фактом, что у меня не было секса уже сто лет. Так или иначе, физическое влечение взяло верх над моим разумом.

— Может быть, начнем, — медленно сказала я.

— Начнем что?

— Развлекаться.

Целеустремленно — и лишь слегка покачиваясь — я встала и обошла кухонный стол, не сводя с Дэниела глаз. Он же с недоумением следил за тем, как я спустила на глаза кокетливый завиток, развязно села к нему на колени и обвила руками его шею.

«Боже, как он великолепен вблизи, — подумала я. — Подумать только, через секунду эти чудесные губы будут целовать меня. Да, сейчас мне нужен сумасшедший, безудержный секс, а с кем этим лучше всего заняться, как не с Дэниелом?»

Разумеется, я не была влюблена в него. Я любила Гаса. Но я ведь женщина. И у меня есть определенные потребности. Почему мужчинам можно заниматься сексом для удовольствия, а женщинам нельзя?

— Люси, что ты делаешь? — спросил Дэниел.

— А ты сам не догадываешься? — Я придала голосу сексуальную хрипотцу, по крайней мере, постаралась это сделать.

Он не положил руки мне на плечи или на талию. Поерзав, я плотнее прижалась к нему.

— Ты же обещала своему отцу, — с тревогой в голосе напомнил он мне.

— Я — нет. Это ты обещал.

— Я? Хорошо, я обещал твоему отцу.

— Ты солгал, — подсказала я, подпуская в голос низкие, страстные ноты. Оказывается, соблазнять было весело. И очень легко.

Я решила, что на этот раз пойду до конца. Я собиралась оторваться по полной, как не отрывалась уже очень давно.

— Люси, нет, — выдохнул Дэниел.

Нет? Нет? У меня что-то со слухом?

Он поднялся, и я соскользнула с его коленей — на пол. Чувство унижения не сразу завладело мною, сдерживаемое опьянением, но довольно быстро до меня дошел ужас моего положения. Дэниел трахается со всеми подряд. Почему не со мной? Неужели я такая неприятная?

— Люси, я польщен…

И я взорвалась.

— Польщен! — заорала я. — Проваливай отсюда, благодетель чертов. Сначала ты флиртуешь со мной, а как дошло до дела, сразу на попятный!

— Люси, все совсем не так. Просто ты сейчас слишком расстроена и растеряна, и с моей стороны было бы непростительной вольностью воспользоваться твоим…

— Это мне решать, — рявкнула я.

— Люси, ты мне очень нравишься…

— Но трахать меня ты отказываешься, — закончила я за него.

— Ты права, трахать тебя я не хочу.

— Господи, как стыдно, — прошептала я. Но потом совладала с собой и снова бросилась в атаку: — Так во что же ты играл тем вечером? Вряд ли это пистолет был в твоем кармане — тогда ты вел себя как мужчина с совершенно определенными намерениями.

Дэниел ответил не сразу, и у меня появилось время пересчитать свои ноги. Их, похоже, было четыре. Нет, две. Ой, нет, опять четыре.

— Люси, послушай меня, — голосом, полным ласки и терпения, произнес Дэниел. — Я хочу, чтобы ты поняла: я не хочу тебя трахать. Но когда ты успокоишься, когда жизнь твоя придет более-менее в норму, я бы хотел заняться с тобой любовью.

А вот это уже забавно. Я смеялась и смеялась.

— Что смешного я сказал? — озадаченно спросил Дэниел.

— О, Дэниел, прошу тебя, не надо этих скользких, льстивых, хитрых отговорок! «Я хочу заняться с тобой любовью, но не сейчас». Пожалуйста, не считай меня полной идиоткой — я отлично понимаю, когда меня отвергают.

— Я не отвергаю тебя.

— Позволь мне уточнить. Ты бы хотел заняться со мной любовью, — ядовито передразнила я его.

— Да, — тихо сказал он.

— Но не сейчас. Кто же я после этого, как не отвергнутая женщина? — Я снова захохотала.

Он обидел меня и унизил, и я хотела ответить ему тем же.

— Пожалуйста, Люси, выслушай…

— Нет!

Потом я вдруг то ли протрезвела, то ли успокоилась.

— Мне очень жаль, что все так получилось, Дэниел. Я сейчас немного не в себе. С моей стороны это было ужасной ошибкой.

— Нет, не было…

— И я считаю, что тебе пора уходить. Тебе предстоит долгая дорога.

Он печально посмотрел на меня:

— Ты в порядке?

— Отстань. С чего бы мне не быть в порядке? — бросила я раздраженно. — Меня отвергали и куда более привлекательные мужчины, чем ты. Вот только чувство стыда немного поутихнет, и вообще все станет хорошо.

Он открыл рот, чтобы выдать очередную приличествующую случаю фразу.

— До свидания, Дэниел, — твердо оборвала я.

Он поцеловал меня в щеку. Я стояла как изваянная из камня.

— Я позвоню тебе завтра, — сказал он, стоя в дверях.

Я пожала плечами.

Мы больше не будем друзьями, как раньше.

Боже мой, как же я несчастна.

На следующий день состоялся мой официальный отъезд из квартиры на Ладброук-Гроув. Шарлотта и Карен проводили меня. Но сначала, само собой, Карен заставила меня подписать пачку чеков для оплаты коммунальных услуг и аренды.

— Прощайте, может, мы больше никогда не увидимся, — сказала я, надеясь, что Карен станет стыдно.

— Люси, не уезжай, — Шарлотта чуть не плакала. Она была так сентиментальна.

— Мы свяжемся с тобой, — пообещала Карен, — когда придут счета за телефон.

— Моя жизнь кончена. — Я тяжко вздохнула. — Но если позвонит Гас, — добавила я, — не забудьте дать ему мой номер телефона!

Жизнь с папой оказалась совсем не такой, как я ожидала.

Я думала, что мы с ним хотим одного и того же: чтобы я посвятила свою жизнь заботе о нем и сделала его счастливым, а он ответит бы тем, что позволил мне ухаживать за ним и стал счастливым.

Но что-то пошло не так, потому что у меня не получилось сделать его счастливым. Более того, было похоже, что ему это совсем не надо.

Он все время плакал, и я не могла понять из-за чего. Мне казалось, он должен радоваться тому, что избавился от своей жены, что теперь с ним живу я. Сама я по матери не скучала и не видела причин, чтобы он скучал по ней.

Меня переполняла любовь к папе, и ради него я готова была пойти на любые трудности, проводить с ним все свое время, баловать его, кормить, давать ему все необходимое. Единственное, к чему я была не готова, так это слушать, как сильно он любил мою мать.

Я хотела заботиться о нем, но только при условии, что моя забота составит его счастье.

— Может, она еще вернется, — повторял он снова и снова.

— Может быть, — бурчала я, думая про себя: «Да что с ним такое?»

Меня утешало только то, что отец не предпринял ни единой попытки вернуть ее. Во всяком случае, он не выкрикивал оскорбления в адрес Кена, стоя под окнами его желтого дома, не писал флуоресцентной краской «Прелюбодей» на его входной двери, не опустошал мусорные бачки со всей округи у его калитки, не пикетировал химчистку с плакатом: «Этот мужчина украл мою жену. Не пользуйтесь его услугами».

Хоть я и не понимала боли, испытываемой моим отцом, я тем не менее пыталась уменьшить ее — всеми доступными мне средствами, которых было немного: еда, выпивка и обхождение с ним как с инвалидом. Еще я иногда предлагала ему посмотреть телевизор («Может, новости? Футбол?»). Или советовала прилечь и отдохнуть.

Папа ел мало, как бы я его ни уговаривала. У меня в эти дни тоже не было аппетита, но что касалось меня, я знала, что со мной все будет в порядке. За папу же я страшно волновалась.

Уже к концу первой недели я была вымотана до предела. Я-то рассчитывала, что моя любовь придаст мне силы, что чем больше папа будет нуждаться во мне, тем лучше я себя буду чувствовать, что чем больше я буду делать для него, тем больше буду хотеть сделать для него.

И еще столкнулась с бытом.

Начать хотя бы с того, что теперь до работы мне приходилось добираться полтора часа. От Ладброук-Гроув дорога занимала не более тридцати минут, и в моем распоряжении было метро и множество автобусов. Избалованная жизнью в Лондоне, я отвыкла ездить каждое утро на электричке. Отвыкла от того, что можно опоздать на поезд, а следующего придется ждать двадцать минут.

Когда-то давно я владела этим искусством — ежедневно ездить из пригорода в город и обратно, но, слишком долго прожив в Лондоне, я растеряла свои навыки. Я забыла, как по запаху на станции вычислить, что электричка подойдет через минуту и что у меня нет времени купить газету, забыла, как по дрожанию рельсов определить, что отменили три электрички подряд и что если я хочу попасть на четвертую, мне надо начинать работать локтями и коленями. Раньше я делала это почти инстинктивно, я была единым целым с поездами, машинистами и пассажирами — единым механизмом, работавшим гармонично и слаженно.

Но это было раньше. Теперь мне приходилось вставать ни свет ни заря, и даже если я приходила на станцию вовремя, все равно у меня не было гарантии, что я не опоздаю на работу, потому что всегда существовал риск, что электричку отменят, что на рельсы налипнут листья, что кто-то оставит в вагоне бутерброды и их примут за бомбу и тому подобное.

На работе я весь день беспокоилась, не случилось ли что-нибудь с папой. Потому что довольно скоро я узнала, что его, как ребенка, нельзя оставлять одного. У него, как у ребенка, не было чувства страха и чувства ответственности, он не мог оценить, каковы могут быть последствия его действий. Например, он не видел ничего страшного в том, чтобы, выходя на улицу, оставить дверь дома открытой. Не просто не запертой на ключ, а широко распахнутой. Конечно, воровать у нас было почти нечего, но все-таки.

Сразу после работы я мчалась домой, потому что почти каждый день там меня ждал тот или иной кризис. То папа засыпал, набирая ванну, то забывал выключить газ под кастрюлей, то ронял сигарету на ковер. Другими словами: вечерами я больше не могла пойти куда-нибудь с друзьями выпить или поужинать. Я не думала, что для меня это так важно, но, лишившись такой возможности, я поняла, как мне этого не хватает.

То, что я не гуляла нигде допоздна, совсем не означало, что я высыпалась. Примерно посреди ночи папа будил меня, и мне приходилось вставать и помогать ему.

Потому что он писался в кровать.

Моя жизнь быстро вошла в новую колею. Сразу после работы я бежала в прачечную, чтобы забрать постельное белье, сданное туда утром. Потом я готовила ужин и мчалась улаживать очередной кризис: папа непрестанно что-то жег, ломал или терял.

Не могу сказать точно, когда моя усталость переросла в недовольство. Я так стыдилась этого чувства, что умудрилась некоторое время скрывать его даже от самой себя.

Я начала скучать по моей прежней жизни.

Мне хотелось ходить куда-нибудь по вечерам, выпивать, допоздна не ложиться, меняться одеждой с Карен и Шарлоттой, сплетничать о молодых людях и размере их пенисов. И мне не хотелось быть все время начеку, все время думать о папе.

Да, я всегда мечтала быть самым нужным, самым дорогим человеком для папы и мечтала заботиться о нем. Но у меня не получилось. Забота о нем перестала быть вызовом и превратилась в бремя. К тому же я отлично осознавала, что, будучи молодой женщиной, я совсем не была обязана отдавать ему свою жизнь.

Но я бы предпочла умереть, чем признать это.

Вести хозяйство для двоих оказалось гораздо труднее, чем для одной себя. Труднее не в два раза, а в три. Или в десять. И денег на это требовалось гораздо больше.

Довольно скоро передо мной с неожиданной остротой встал финансовый вопрос. В прошлом я считала, что у меня с деньгами проблема, если я не могла купить себе новую пару обуви. Теперь же я поняла: проблема — это когда не на что купить еды.

И впервые в жизни я стала бояться — по-настоящему бояться — потерять работу. Все изменилось, ведь теперь я жила не одна. Я отвечала за другого человека.

Легко быть щедрым, когда у тебя много денег. Я всегда считала, что для папы мне ничего не жалко. Я думала, что отдам ему последнюю рубашку (пусть даже очень хорошенькую, из лайкры). Жизнь показала, что это не так. Стоило появиться первым денежным затруднениям, и я стала жалеть деньги. Меня стали раздражать папины просьбы, когда он, провожая меня, еле волочившую нога, на работу, говорил: «Люси, милая, оставь мне немного денег. Хорошо бы десятку». Меня раздражала необходимость беспокоиться о деньгах. Меня раздражало то, что я не могла ничего потратить на себя.

И я ненавидела человека, в которого я превращалась: мелочного и скупого. Я считала каждый кусок, исчезавший во рту папы. И каждый кусок, который оставался несведенным. «Я трачу столько усилий на то, чтобы купить продукты и приготовить еду, он мог хотя бы доедать то, что ему положили на тарелку», — сердито думала я.

Каждые две недели папа получал пособие, но я так и не выяснила, что он делал с этими деньгами. Все наши расходы целиком ложились на мои плечи. «Неужели так трудно купить хотя бы пакет молока?» — кипела я в бессильном гневе.

Все сильнее становилось чувство изолированности. Кроме коллег по работе, я никого не видела, только папу. Я никуда не ходила и ни с кем не встречалась. У меня не хватало на это времени, потому что после работы я должна была немедленно ехать домой. Карен и Шарлотта несколько раз заговаривали о том, чтобы навестить меня, но для них поездка в Аксбридж была равнозначна путешествию в далекую страну. И я даже была рада, что они так и не собрались ко мне в гости — я бы не смогла притворяться счастливой два часа подряд.

Я ужасно скучала по Гасу. Я фантазировала о том, как он вернется и спасет меня. Но, живя в Аксбридже, я не имела не малейшего шанса встретить его.

Единственным человеком из «старой жизни», с которым я продолжала видеться, был Дэниел. Он постоянно «заезжал по пути», что выводило меня из себя окончательно.

Каждый раз, открывая ему дверь, я сначала поражалась: до чего же он красивый, большой и сексуальный. Вторая мысль была о том вечере, когда я буквально предложила ему себя, а он отказался спать со мной. И я заново сгорала от стыда.

И, как будто этого было недостаточно, Дэниел всегда задавал какие-то неловкие, трудные вопросы:

— Почему ты всегда такая усталая?

Или:

— Ты идешь в прачечную? Опять?

Или:

— Почему у вас все кастрюлю обгорелые?

— Как тебе помочь? — спрашивал он снова и снова. Но моя гордость не позволяла мне рассказать ему, как плох был папа. Вместо этого я говорила:

— Уходи, Дэниел, тебе нечего здесь делать.

С деньгами становилось все хуже. Самым разумным было бы отказаться наконец от аренды на Ладброук-Гроув. Я ведь сама говорила, что нет смысла платить за квартиру, где я не живу. Неожиданно для себя я поняла, что мне не хочется этого делать. Более того, одна мысль об этом приводила меня в ужас. Та квартира была последней ниточкой, связывавшей меня с моей прошлой жизнью. Если я оборву ее, то уже никогда не выберусь из Аксбриджа.

В конце концов, совершенно отчаявшись, я решила сходить к районному терапевту на консультацию. Предлогом для визита был папин энурез, но в действительности это было не что иное, как крик о помощи. Я надеялась услышать, что белое — это черное. Что правда, которую мне все труднее скрывать от себя, не была правдой.

Районный терапевт оказался доктором Торнтоном — тем самым доктором, который много лет назад прописывал мне антидепрессанты. Узнав его, я чуть было не повернула обратно. И не только потому, что он был дряхлым стариком, которому давно уже пора на покой, но и потому, что он наверняка считал всю нашу семью ненормальными. Сначала ему довелось возиться с моей депрессией. А потом настал черед Питера. В пятнадцать лет ему в руки попала медицинская энциклопедия, и ему стало казаться, что он болен всеми болезнями по алфавиту. Маме пришлось водить его в больницу почти каждый день, пока он изучал и находил у себя поочередно симптомы аденомы, ангины, анемии, апоплексии и арахноидита. Хотя нет, на апоплексии мама уже поняла, в чем дело.

Приемная была набита пациентами до потолка. Большую часть составляли плачущие дети, вопящие матери и чахоточные старики. В общем и целом приемная давала представление о том, что будет твориться на Судном дне.

Когда подошла моя очередь и меня впустили в кабинет, доктор Торнтон почти лежал на своем столе с видом усталым и раздраженным.

— Что случилось, Люси? — спросил он.

На самом же деле, как мне казалось, он имел в виду другое: «A-а, помню тебя, ты одна из тех сумасшедших Салливанов. Ну что, снова шарики за ролики заехали?»

— Со мной — ничего, — начала я неуверенно.

Он немедленно заинтересовался:

— А с кем? С подружкой?

— Ну, почти.

— Она думает, что забеременела? — спросит он. — Да, я угадал?

— Нет, это…

— У нее странные выделения? — перебил он меня.

— Да нет же, ничего…

— Слишком обильные месячные?

— Нет…

— Припухлость в груди?

— Нет. — Мне стало смешно. — Дело действительно не во мне. Это мой отец.

— А, мистер Салливан, — тут же скис доктор. — Что же он сам не пришел? Я ведь не могу ставить диагноз виртуально.

— Что?

— Как мне все это надоело, — взорвался он. — Все эти мобильники, интернеты, компьютерные игры и симуляторы. Никто не хочет заниматься настоящими вещами!

— Э-э… — Я не знала, как реагировать на этот разлив желчи. Видимо, доктор Торнтон стал еще более эксцентричным за время, прошедшее с нашей последней встречи.

— Все думают, что можно ничего не делать и не общаться с живыми людьми, — продолжал он кричать. Его лицо раскраснелось. — Думают, что сидение дома возле модема и компьютера и есть жизнь. Думают, что могут, не поднимая свой ленивый зад, послать мне по электронной почте симптомы, а я им тут же все скажу. — Кажется, доктор был не вполне здоров. Врач, исцели себя сам!

И вдруг он погас, так же неожиданно, как и загорелся.

— Ну, так что там с твоим отцом? — вздохнул он, снова облокачиваясь на стол.

— Мне трудно говорить об этом, — пробормотала я смущенно.

— Почему?

— Потому что он думает, что с ним все в порядке, — осторожно приступила я к своей деликатной проблеме.

— Да, с Джеймси Салливаном все в порядке, — перебил меня доктор. — Ему только надо бросить пить. А может, это уже не поможет, — добавил он, словно размышляя вслух. — Кто знает, во что превратилась его печень за эти годы.

— Но…

— Люси, мы напрасно теряем время. У меня в приемной толпа народа, которым действительно нужна помощь врача. А я вынужден выслушивать очередную Салливан, которая ищет лекарство для человека, решившего спиться насмерть.

— Что значит — очередную Салливан? — спросила я.

— Это значит, что все время ходила твоя мать, а теперь появилась и ты.

— Моя мать? — От удивления мой голос чуть не сорвался на визг.

— Кстати, что-то ее в последнее время не видать. Что, послала дочь вместо себя?

— Гм, нет…

— Нет? А где она?

— Она ушла от папы, — вздохнула я, рассчитывая на сочувствие.

А он рассмеялся. Все-таки он и в самом деле вел себя как-то странно.

— Ну наконец-то, — хихикал он, пока я смотрела на него, склонив голову, прикидывая, не позвать ли медсестру.

И что он говорил насчет того, что мой папа решил спиться насмерть? Почему опять все возвращается к папе и выпивке?

В моей голове стала медленно проявляться истина. Я испугалась.

— Ага, значит, ты заняла место матери? — спросил доктор Торнтон.

— Если вы имеете в виду то, что теперь я присматриваю за папой, то да, — ответила я.

— Люси, возвращайся домой, — посоветовал он мне. — Я ничего не могу сделать для твоего отца. Мы уже все перепробовали. И никто ему не поможет, только он сам, если решит бросить пить.

Истинная картина происходящего в моей голове становилась все четче.

— Послушайте, вы неправильно меня поняли, — заговорила я, из последних сил цепляясь за то, во что хотела верить. — Я пришла сюда не потому, что папа выпивает. С ним что-то не так, но алкоголь здесь совершенно ни при чем.

— И что же это? — нетерпеливо спросил доктор.

— Он писается по ночам.

Доктор Торнтон ответил не сразу, и я решила: «Ага! То-то же!» и торопливо затараторила:

— Я думаю, это что-то эмоциональное. Дело не в том, что он пьет…

— Люси, — мрачно перебил доктор. — Дело именно в том, что он пьет.

— Не понимаю, — с трудом выговорила я, бледнея от дурного предчувствия. — Не понимаю, почему вы все время говорите, что папа много пьет.

— Не понимаешь? — нахмурился он. — Разве ты не знаешь? Ты ведь живешь вместе с ним!

— Я не живу с ним. То есть очень долго не жила. Я только что переехала к нему.

— Неужели тебе мать ничего не говорила? О том, что… — Он внимательно взглянул на меня. — О. Я вижу. Она не говорила.

У меня задрожали ноги. Я знала, что он собирается сказать мне. Катастрофа, от которой я убегала всю сознательную жизнь, вот-вот должна была настигнуть меня. Почти с облегчением я успела подумать, что больше не надо будет прятаться и закрывать глаза.

— Так вот, — вздохнул доктор Торнтон. — Твой отец — хронический алкоголик.

Внутри меня что-то екнуло. Я знала это и в то же время не знала.

— Это точно? — выдавила я.

— Ты действительно не в курсе? — спросил он уже не таким раздраженным тоном.

— Нет, — ответила я. — Но теперь, услышав это от вас, я не могу понять, как я раньше не догадалась.

— Такое часто случается, — устало махнул рукой доктор. — Я постоянно с этим сталкиваюсь: в семье серьезная проблема, а все ведут себя как ни в чем не бывало.

— О, — только и могла сказать я.

— Это как если бы у них в гостиной стоял слон, а они притворялись бы, что его нет.

— О, — повторила я. — И что можно сделать?

— Честно говоря, Люси, это не моя область, я терапевт. Если бы у твоего отца врос ноготь или если бы у него расстроился желудок, я бы с удовольствием прописал ему все, что нужно. Но в психотерапии и проблемах семьи я не специалист. В наше время этому не учили.

— Понятно.

— Но у тебя-то все в порядке? — спросил он. — Думаю, для тебя это большой шок. А шок я умею лечить.

— У меня все в порядке, — ответила я, поднимаясь, чтобы уходить. Мне необходимо было обдумать услышанное. Мне срочно нужно было побыть одной.

— Подожди, — остановил он меня. — Я выпишу тебе кое-что.

— Что? — с горечью спросила я. — Нового отца? Не алкоголика?

— Не стоит так говорить, — нахмурился он. — Как насчет снотворного? Может, успокоительное? Антидепрессанты?

— Спасибо, не надо.

— Тогда у меня есть другое предложение, которое могло бы тебе помочь, — задумчиво сказал он.

Надежда затрепетала в моей груди.

— Какое? — не дыша спросила я.

— Клеенка.

— Клеенка?

— Ну да, чтобы не намокал матрас…

Я вышла из кабинета.

Домой я пришла все еще в состоянии шока. Папа спал в кресле, на ковре у него под ногами тлела сигарета. При звуке моих шагов он проснулся.

— Ты не сбегаешь для меня в винный магазин, милая?

— Хорошо, — кивнула я, слишком потрясенная, чтобы возражать. — Что тебе купить?

— Все равно. На что у тебя хватит денег, — скромно сказал он.

— Хм. Ты хочешь, чтобы я сама заплатила? — холодно поинтересовалась я.

— Ну-у… — невнятно протянул папа.

— По-моему, ты получил свое пособие всего два дня назад, — заметила я. — Куда делись эти деньги?

— Ну, Люси, — как-то противно засмеялся он. — Ты вылитая мать.

Подавленная, я развернулась и ушла. «Я — вылитая мать?» — стучало у меня в голове. В магазине я купила отцу бутылку дорогого виски, а не то дешевое пойло из Восточной Европы, которое он обычно пил. Но этого было недостаточно, чтобы почувствовать себя лучше, мне нужно было потратить на папу больше денег, поэтому я купила еще две пачки сигарет, четыре шоколадки и два пакета чипсов.

Когда сумма моих покупок перевалила за двадцать фунтов, я задышала спокойнее, осознавая, что эта экстравагантная расточительность убила во мне всякое сходство с матерью.

После этого я смогла обдумать то, что сказал мне доктор Торнтон. Я не хотела верить ему, но ничего не могла поделать. Его слова многое объясняли. Я попробовала посмотреть на папу в старом свете, а потом — в свете того, что он страдал алкоголизмом. Вторая картина была логичнее. Она была абсолютно логичной.

Откровения доктора Торнтона толкнули первую костяшку домино, что повлекло за собой цепную реакцию: остальные костяшки стали падать одна за другой, все быстрее и быстрее.

Как красное вино, пролитое на белую скатерть, новое знание стремительно окрашивало в другой цвет всю мою жизнь, все мои воспоминания, начиная с раннего детства.

Новое знание окрашивало все в очень темный, мрачный цвет.

Оказывается, двадцать шесть лет я видела свою жизнь, отца, семью перевернутыми с ног на голову, и неожиданно мне открылось все как есть. Сразу примириться с новым видением я не могла.

Хуже всего было то, что по-новому я увидела папу. Теперь это был совершенно незнакомый мне человек. Как же я не хотела, чтобы это случилось! Не хотела, чтобы папа, которого я любила, исчезал прямо у меня на глазах. Я хотела и дальше любить его. У меня ведь больше никого не было.

Чтобы защитить себя, чтобы меня не поглотила эта огромная потеря, я делила мою жизнь на маленькие кусочки и переосмысливала ее постепенно. Я разглядывала своего нового отца исподтишка, украдкой, не задерживая на нем мысленный взор слишком надолго. Но совсем не видеть его было уже невозможно. Он не был забавным, милым, добрым человеком. Он был пьяницей — глупым, бестолковым и эгоистичным.

Я не хотела так думать о своем папе, это было нестерпимо. Он был единственным человеком, которого я по-настоящему любила. И вдруг я узнала, что его даже не существует!

Неудивительно, что в детстве он казался мне веселым, — легко быть веселым, когда ты пьян. Неудивительно, что он так много пел. Неудивительно, что он так часто плакал…

Я не сошла от горя с ума только благодаря одной маленькой надежде: может, я смогу изменить его.

С трудом, неохотно, но я согласилась признать, что у папы проблемы с выпивкой, — но только с той оговоркой, что эти проблемы разрешимы.

Я слышала, что пьющие люди иногда вылечивались. Мне просто нужно было узнать как. И тогда мой папа вернется и все будут счастливы.

И, движимая надеждой, что папу можно спасти, я снова записалась на прием к доктору Торнтону.

— Пропишите мне что-нибудь, чтобы он не пил, — потребовала я, пребывая в полной уверенности, что на рынке лекарств наверняка есть соответствующее средство.

— Люси, — сказал доктор Торнтон, — я не могу ничего прописать тебе, чтобы он не пил.

— Ладно, — с готовностью согласилась я. — Я приведу его к вам, и тогда вы сможете выписать рецепт ему лично.

— Да нет же, — быстро терял терпение доктор Торнтон. — Как ты не понимаешь! От алкоголизма лекарства нет.

— Не называйте его алкоголиком.

— Почему? Ведь он алкоголик.

— И что же ему делать?

— Бросить пить. Или он умрет.

От страха у меня закружилась голова.

— Надо как-нибудь помочь ему бросить пить, — сказала я в отчаянии. — Ведь есть же люди, которые очень много пили, а потом бросали. Как у них это получалось?

— Я знаю только одно средство, которое может помочь. Это собрания общества анонимных алкоголиков.

— Что? Нет, я не хочу, чтобы он ходит на эти собрания. Там ведь столько этих… этих алкоголиков, вонючих стариков с полиэтиленовыми пакетами на ногах вместо обуви. Мой папа совсем не такой.

Сказав это, я вдруг осознала, что папа в последнее время тоже стал довольно плохо пахнуть. Он частенько набирал себе ванну (обычно с катастрофическими последствиями), но я не помнила, чтобы он мылся. Однако доктору Торнтону я не собиралась об этом рассказывать.

— Люси, алкоголики бывают самых разных размеров и форм. Это могут быть женщины и мужчины, старые и молодые, плохо пахнущие и благоухающие.

— Правда? — недоверчиво спросила я.

— Правда.

— Даже женщины?

— Даже женщины, у которых есть дом, муж, работа, дети, дорогая одежда, туфли на высоких каблуках, духи и красивая прическа… — Доктор Торнтон умолк, как будто задумавшись о каком-то конкретном человеке.

— Значит, они ходят на эти собрания анонимных алкоголиков. И что?

— Они перестают пить.

— Навсегда?

— Навсегда.

— И не пьют даже в Рождество и на свадьбах?

— Даже в праздники.

— Не думаю, что папа согласится на такое, — с сомнением произнесла я.

— Здесь действует принцип «все или ничего», — сказал доктор.

— Хорошо, — вздохнула я, — если это единственный выход, давайте расскажем ему про это общество.

— Люси. — В голосе доктора Торнтона снова зазвучало раздражение. — Он все это знает уже много лет.

Канун Рождества прошел отвратительно. Ни на одну из тысяч проходивших повсюду вечеринок я пойти не смогла. Вокруг меня все наряжались в короткие черные блестящие платья (и это только мужчины), а я ехала на электричке в Аксбридж. Вокруг меня все целовались и напивались, а я пыталась уложить папу спать и обещала не сердиться, если он опять описается.

Даже если бы я нашла кого-нибудь присмотреть за папой в этот вечер, то все равно не смогла бы никуда пойти: у меня не было денег, чтобы купить хотя бы бутылку шампанского.

В предпраздничные дни папа стал пить еще больше. Мне это было не очень понятно — предлог выпить ему никогда не требовался.

Чашу моего несчастья переполнил тот факт, что я получила всего две рождественские открытки: одну от Дэниела и вторую от Эдриана из видеопроката.

На следующий день ни Крис, ни Питер не приехали навестить нас с папой. Крис сказал, что не хочет вставать ни на чью сторону, а Питер заявил, что не хочет огорчать маму. Единственным светлым пятном было то, что папа напился до коматозного состояния уже к одиннадцати утра. Мне так хотелось поговорить с кем-нибудь, что я с нетерпением ждала, когда можно будет пойти на работу.

Поскольку рождественские праздники прошли неудачно, то с нового года мне обязательно должно улыбнуться счастье, по наивности думала я.

Однако четвертого января папа устроил дебош. Причем планировал он его заранее, судя по тому, что утром, ожидая электричку, я обнаружила, что в моем кошельке пусто. Может быть, мне следовало забыть про работу, вернуться домой и остановить его. Но почему-то я не стала этого делать.

Прибыв в город, я попыталась получить деньги в банкомате, но аппарат проглотил мою кредитку, а на экране высветилась надпись: «Вы превысили лимит задолженности, обратитесь в свой банк». Я подумала: «Вот еще. Пусть банк сам обращается ко мне. Им надо, вот пусть и ищут меня. Живой я им все равно не дамся».

Пришлось занять десятку у Меган.

Когда я после работы вернулась домой, под дверью меня ждало письмо из банка. Меня просили вернуть чековую книжку.

Ситуация выходила из-под контроля. Страх ледяными пальцами сдавил мне сердце. Чем все это может кончиться?

Я вошла в дом. Под моими ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз и увидела, что весь ковер в прихожей был усыпан битам стеклом. И кухонный пол тоже. На обеденном столе громоздились осколки тарелок и чашек. В гостиной я обнаружила, что от кофейного столика из дымчатого стекла почти ничего не осталось. Остальную мебель покрывали россыпи книг и кассет. То есть весь первый этаж дома был в руинах.

Папа постарался. В прошлом он уже устраивал подобные погромы, но на этот раз он превзошел самого себя. Естественно, дома его не было.

Я бродила из кухни в гостиную и обратно, не в силах поверить масштабам нанесенного ущерба. Все, что можно было разбить, он разбил. Все, что можно было сломать, он сломал. Сколько я себя помнила, у нас в гостиной стоял сервант, заставленный пошлейшими фарфоровыми кошечками, мальчиками и колокольчиками, которые собирала моя мать. Теперь он зиял пустыми полками: папа все смел на пол. Он знал, что ранит маму сильнее всего. Острая жалость к матери пронзила меня.

Но я даже не заплакала. Я просто начала убираться.

Я сидела на коленях посреди гостиной, выбирая из ворса ковра осколки фарфорового пастушка, когда зазвонил телефон. Это была полиция с сообщением, что папа арестован. Меня сердечно пригласили зайти в участок и внести за него залог.

У меня не было ни денег, ни сил.

Вот тогда я решила, что можно заплакать. И еще я решила, что нужно позвонить Дэниелу.

По счастливейшему совпадению он оказался дома — я понятия не имела, что бы я делала, если бы он не снял трубку.

Из-за моих всхлипываний он поначалу вообще не мог понять, что я говорю.

— Па… па… — ревела я в трубку.

— Па — что?

— Мой па… па…

— Люси, так я ничего не пойму. Успокойся.

— Просто приезжай ко мне как можно скорее, а-а-а…

— Уже лечу.

— И возьми с собой побольше денег, — успела добавить я, прежде чем он положил трубку.

Спустя две фарфоровые собачки, один фарфоровый колокольчик и половину кофейного столика он уже звонил в дверь.

— Люси, я понял, о чем ты говорила по телефону, — сказал он, войдя в прихожую. — Что-то с твоим папой, да? Извини, связь была плохая. — Он нагнулся, чтобы обнять меня, но я увернулась. В состоянии, в котором я находилась, сексуальное влечение было абсолютно противопоказано. — Боже, что здесь случилось? Землетрясение?

— Нет, это…

— Вас обворовали! — закончил он за меня фразу. — Люси, главное — ничего здесь не трогай!

— Да никто нас не обворовывал! — снова заплакала я. — Это все наделал мой старый, глупый, пьяный отец!

— Я не верю тебе, Люси. — На лице Дэниела был написан искренний ужас, отчего мне стало еще хуже. — Почему? — спросил он потрясенно.

— Не знаю. Но это еще не все. Он задержан полицией.

— С каких это пор у нас стали сажать за решетку только за то, что человек разбил кое-что в своем собственном доме? Нет, так жить больше нельзя, эта страна превращается в полицейское государство. Скоро, наверное, преступлением будут считаться подгоревшие тосты и…

— Да замолчи же, либерал несчастный! — засмеялась я сквозь слезы. — Его арестовали не за погром в доме. Хотя я боюсь даже думать, что еще он натворил.

— Значит, за него надо внести залог?

— Угу.

— Понятно, Люси. Трахомобиль у ворот. Едем его выручать!

Папе предъявили обвинение по тысяче пунктам: нахождение в общественном месте в пьяном виде, хулиганство, нарушение общественного спокойствия, нанесение ущерба имуществу, попытка нанесения телесных повреждений, непристойное поведение и так далее, и тому подобное. Я была сломлена: никогда я не предполагала, что мне придется вносить залог за своего отца после того, как его арестуют.

Когда папу привели из камеры, он был смирен, как агнец, — весь его боевой задор куда-то пропал. Мы с Дэниелом отвезли его домой и уложили спать.

Потом я угостила Дэниела чаем.

— Так что же нам с ним делать, Люси? — спросил он.

— Кому это нам? — нахохлилась я.

— Тебе и мне.

— А ты тут при чем?

— Один раз, Люси, хотя бы один раз ты можешь не спорить со мной? Я ведь хочу помочь тебе!

— Мне не нужна твоя помощь.

— Еще как нужна, — возразил он. — Ты же сама мне позвонила. Тебе нечего стыдиться, — добавил он уже мягче. — И совсем не обязательно быть такой обидчивой.

— Посмотрела бы я на тебя, если бы твой отец был алкоголиком, — сказала я, и слезы в который уже раз за этот день полились у меня по щекам. — То есть он не алкоголик, просто…

— Он алкоголик. — Дэниел был непреклонен.

— Ну и ладно, называй его, как тебе будет угодно! — выкрикнула я. — А мне плевать, алкоголик он или нет! Все, что меня волнует, это то, что он напивается и разрушает мою жизнь!

Я рыдала, всхлипывала и сморкалась, вместе со слезами изливая тревоги и страхи, копившиеся в моей душе месяцами.

— А ты знал? — спросила я, чуть успокоившись. — Ты знал, что он алкоголик?

— Э-э… знал.

— Откуда?

— Мне сказал Крис.

— А почему мне никто не говорил?

— Говорили.

— Да? А тогда почему никто не объяснил мне?

— Пытались. Ты не хотела слушать.

— И что же мне теперь делать?

— Я бы на твоем месте уехал отсюда и нанял специального человека присматривать за отцом.

— Нет, я не могу, — сразу отказалась я от такого варианта.

— Ладно, раз ты не хочешь уезжать отсюда, то оставайся. Но не забывай, что тебе нужна помощь. Если твои братья не горят желанием ухаживать за отцом, то обратись в социальные службы. И еще существуют специальные фирмы по уходу за больными людьми. Так ты сможешь жить с ним, но тебе не придется все делать самой.

— Я подумаю об этом.

В двенадцать часов, когда мы с Дэниелом все еще сидели на кухне, зазвонил телефон.

«Что-то случилось!» — дрожала я, снимая трубку.

— Алло.

— Я могу поговорить с Люси Салливан? — раздался в моем ухе знакомый голос.

— Гас? — воскликнула я, мгновенно охваченная радостью.

— Он самый! — прокричал он.

— Привет! — Я едва не пустилась в пляс. — Как ты узнал мой номер телефона?

— Я встретил в одном баре твою соседку — ту страшную блондинку, — и она рассказала мне, что теперь ты живешь у черта на куличках. А я по тебе так скучал!

— Правда? — Я готова была снова заплакать — на этот раз от счастья.

— Еще как, Люси. И я сказал ей: «Давай же мне скорей ее номер телефона, чтобы я позвонил ей и увез ее из этой дыры, где она поселилась». И вот он я, звоню тебе и приглашаю увидеться.

— Здорово! — восторженно воскликнула я. — С удовольствием!

— Какой у тебя адрес? Я сейчас приеду.

— В смысле — прямо сейчас?

— Ну да!

— Ой, Гас, сейчас не самое удобное время, — сказала я, стыдясь собственной неблагодарности.

— А когда будет удобное время?

— Может, послезавтра?

— Договорились. В четверг я заеду за тобой к тебе на работу.

— Буду ждать.

С сияющими глазами я обернулась к Дэниелу.

— Это был Гас, — произнесла я с придыханием.

— Я понял.

— Он скучал по мне.

— Да что ты говоришь!

— Он хочет встретиться со мной.

— Ему очень повезло, что ты такая незлопамятная.

— Чем ты так раздражен?

— Ты могла хотя бы заставить его извиниться за долгое отсутствие. С тобой ему буквально все сходит с рук, Люси!

— Дэниел, этот звонок Гаса — самое лучшее, что случилось со мной за последние несколько месяцев. И к тому же сейчас у меня нет сил играть с ним в эти игры.

Дэниел невесело улыбнулся.

— Ну да, тебе надо экономить силы к четвергу.

— Может, и надо! — сердито воскликнула я. — Мне тоже иногда хочется позаниматься сексом, знаешь ли! И чего это ты вдруг лезешь в мои с Гасом отношения?

— Потому что он недостоин тебя.

Он поднялся.

— Ты точно не хочешь, чтобы я переночевал здесь? На всякий случай?

— Точно. Спасибо.

— И ты обещала мне подумать о том, чтобы тебе кто-нибудь помог смотреть за отцом.

— Я помню.

— Завтра я позвоню тебе, узнаю, как дела. Пока.

Он чмокнул меня в щеку.

— Ой, э-э… Дэниел, ты не одолжишь мне немного денег?

— Сколько?

— Ну… двадцать, если можно.

Он дал мне шестьдесят.

— Желаю тебе хорошо провести время с Гасом, — пожелал он на прощанье.

— Эти деньги не для Гаса, — вскинулась я.

— Я этого и не говорил.

Я была вне себя от восторга. Гас помнит меня! Мы с ним встречаемся! Конечно, частично мое возбуждение объяснялось тем, что я три месяца никуда и ни с кем не ходила. Но дело было не только в этом. Я ведь по-прежнему надеялась, что для нас с Гасом еще не все потеряно — я все еще была влюблена в него. И еще меня радовала возможность хоть ненадолго отвлечься от проблем с папой.

Новость о моем предстоящем свидании с Гасом вызвала в нашем офисе настоящую бурю эмоций. Мередия и Джед сначала не могли выговорить ни слова, а потом взялись за руки и пустились вскачь между столами, опрокидывая на своем пути стулья. Потом они развернулись и поскакали в обратную сторону, при этом Мередия задела бедром настольную подставку для канцтоваров. По полу разлетелись скрепки, кнопки, ручки и карандаши.

Мередия и Джед радовались почти так же сильно, как я, — вероятно потому, что их социальная и романтическая жизнь находилась в стадии затишья, и они приветствовали любое развлечение.

А вот Меган была недовольна.

— Гас? — переспросила она. — Ты встречаешься с Гасом? Но что произошло? Вы снова вместе?

— Пока нет, он только позвонил мне.

— Жалкий подлец! — воскликнула она.

В ответ раздался хор возражений.

— Ничего он не подлец! — вопила Мередия.

— Что ты к нему придираешься? — подпрыгивал от негодования Джед. — Он нормальный парень.

— Он позвонил, и что дальше? — проигнорировала их Меган.

— Он предложил встретиться, — ответила я.

— Он сказал зачем? — выпытывала подробности Меган. — Сказал, что ему чадо от тебя?

— Не сказал.

— А ты согласилась встретиться с ним?

— Да.

— Когда?

— Завтра.

— А можно мы тоже пойдем? — заныла Мередия. Она сидела на полу и сгребала скрепки в кучку.

— Нет, Мередия, завтра я вас не возьму, — сказала я.

— Как что-нибудь хорошее случается, так нас не берут, — пробурчала она себе под нос.

— Ну что ты, Мередия, — подскочил к ней Джед, желая утешить ее. — Ты забыла, как весело было на учениях по пожарной безопасности?

Он имел в виду учения, которые проходили в нашем здании на прошлой неделе. Да, тот день прошел замечательно. Гэри из службы безопасности заранее предупредил наш отдел, рассчитывая возвыситься в глазах Меган и добиться наконец ее благосклонности в сексуальном плане. Поэтому еще за два часа до сигнала тревоги мы сидели в пальто и с сумками в руках, готовые бежать на выход. Нам раздали правила поведения при пожаре и распределили между нами различные обязанности. Я, например, была назначена ответственной за мониторинг. Я понятия не имела, что это такое, и никто мне не объяснил, поэтому я воспользовалась всеобщей неразберихой и ушла на полдня гулять по обувным магазинам.

— Не встречайся с ним, — попросила Меган. Выглядела она какой-то расстроенной.

— Не волнуйся за меня, Меган. — Я была тронута ее заботой обо мне. — Я не дам себя в обиду.

Она покачала головой:

— Люси, он — плохая компания.

И потом Меган погрузилась в несвойственное ей мрачное молчание.

Гнев окрылил меня.

Я поехала в Аксбридж, но только для того, чтобы собрать свои вещи. Пассажиры поглядывали на меня с опаской и старались не приближаться ко мне, а я проигрывала в голове снова и снова все те сердитые, неприязненные слова, что сказала Гасу. В ушах у меня звучал триумфальный голос: «Ты должна быть жестокой, чтобы быть жестокой».

С горькой усмешкой я прикидывала, что еще мог сломать или натворить папа в мое отсутствие. Вполне вероятно, что бестолковый пьяница сжег дом дотла. Если так, то я надеялась, что он сгорит вместе с домом. При мысли о том, как ярко он пылал бы, я засмеялась вслух, чем насторожила пассажиров еще больше. Папа был проспиртован так, что пожарным потребовалось бы не меньше недели, чтобы погасить его. И этот факел было бы видно из космоса, как Великую Китайскую стену. И может, инженеры придумали бы что-нибудь, чтобы использовать выделяющееся тепло для отопления Лондона в течение как минимум пары дней.

Я ненавидела его.

Мне стало понятно, насколько плохо обращался со мной Гас — с моего же позволения. И это было точной копией того, как обращался со мной мой родной отец. Я знала только, как любить пьяных, безответственных, никчемных людей. Потому что только этому мой отец научил меня.

Моя любовь к нему кончилась. С меня было достаточно. Отныне пусть сам следит за собой. И денег я больше не дам — ни одному, ни второму. Гас и папа слились в единое целое в раскаленном потоке моей ярости. Папа никогда не гладил Меган по волосам, но тем не менее я была взбешена таким его поведением. Гас никогда не рыдал, держа меня, еще девочку, на коленях, и не внушал мне, что мир — это черная яма, но все равно я не собиралась ему этого прощать.

И еще я была благодарна и Гасу, и папе за их ужасное отношение ко мне. Потому что именно они довели меня до такого состояния, когда я не смогла больше выносить этого. Что, если бы я так никогда ничего не поняла? Ведь будь они хоть капельку лучше, я бы так и пребывала в неведении всю жизнь. И прощала бы их снова, снова и снова.

На меня обрушились воспоминания о моих отношениях с другими мужчинами, о которых, как мне казалось, я давно забыла. Другие мужчины, другие унижения, другие ситуации, когда я отдавала всю себя заботе о несносных эгоистах.

Гнев был не единственным новым чувством, которое я испытала в этот вечер. Еще я впервые осознала, что такое инстинкт самосохранения.

— Счастливица, — с завистью вздохнула Шарлотта.

— Почему? — удивилась я. Менее счастливых людей, чем я сама, мне пока встречать не доводилось.

— Потому что ты во всем разобралась, — объяснила Шарлотта.

— Ты думаешь?

— Да. Как бы мне хотелось, чтобы мой отец был алкоголиком. И как бы мне хотелось ненавидеть маму.

Этот неожиданный разговор происходил на следующий день после того, как я вернулась в нашу квартиру на Ладброук-Гроув. И слова Шарлотты чуть было не заставили меня переехать обратно к папе.

— Если бы только мне повезло так же, как тебе, — продолжала она. — Но мой папа умеет пить, и я очень люблю маму. Как же это несправедливо, — горько добавила она.

— Шарлотта, о чем ты? — спросила я.

— О мужчинах, само собой. — Теперь удивилась она. — О парнях, мальчиках, бойфрендах, приятелях, существах с дубинками для занятий любовью.

— И как мне с ними повезло?

— Теперь, когда ты во всем разобралась, ты скоро встретишь мистера Правильного Мужчину и заживешь счастливо и безбедно.

— Правда? — Услышанное меня порадовало, но все же было неясно, на основании чего Шарлотта делала такие выводы.

— Ага. — Она помахала перед моим носом какой-то книгой. — Тут так написано. Это одна из твоих книг для ненормальных. О людях вроде тебя, которые всегда выбирают не тех мужчин: пьющих, безответственных и все такое, в общем, как твой отец.

Несмотря на боль в сердце, я не стала останавливать Шарлотту.

— Но это не твоя вина, — добавила Шарлотта, сверившись с книгой. — Понимаешь, ребенок — это ты, Люси, — ощущает, что его родитель — это твой отец — несчастлив. И поскольку — я, правда, не очень понимаю почему — ребенок глупый, он начинает думать, что это из-за него. И что он должен исправить положение. Понимаешь?

— Кажется, да. — В том, что она говорила, был смысл. Все свое детство я видела папу плачущим, но не знала, что его огорчает. И я помнила, как мне хотелось услышать, что он плачет не из-за меня. Еще я боялась, что он никогда не станет счастливым. Я была готова сделать все что угодно, лишь бы он был рад.

Шарлотта же увлеченно втискивала мою жизнь в круглое отверстие ее теории.

— И когда ребенок — это опять ты, Люси, — взрослеет, его тянет к таким ситуациям, в которых ощущения детства ре… реп…

— Реплицируются, — подсказала я.

— Ого, Люси, ты знала? — Шарлотту мой словарный запас явно впечатлит.

Конечно, я все это знала. Эта книга была прочитана и перечитана мною не раз. И все эти теории были моими старыми знакомыми. Просто мне раньше в голову не приходило применить их к себе.

— Это означает «копируются», да?

— Да, Шарлотта.

— Так вот, ты догадывалась, что твой папа — алкаш, и хотела исправить его. У тебя, конечно, не получалось. Но это не твоя вина, Люси, — торопливо сказала она. — Ты же была маленькой девочкой. Что ты могла? Прятать бутылки?

Прятать бутылки.

Эти слова что-то всколыхнули в моей памяти. И я вспомнила. Это было очень давно, лет двадцать назад. Мне было четыре года, максимум — пять, и Крис сказал мне: «Люси, давай спрячем бутылки. И тогда им не о чем будет ругаться».

Острая жалость затопила меня. Ох, как же я жалела эту девочку, которая прятала в собачьей будке бутылку виски размером чуть меньше ее самой. Но Шарлотта продолжала свои научные изыскания.

— Итак, ребенок — то есть снова ты, Люси, — становится взрослым и встречается с разными людьми. Но его, то есть тебя, влечет к тем парням, у которых есть те же проблемы, что и у родителя ребенка, то есть у твоего папы. Понимаешь?

— Понимаю.

— Выросший ребенок чувствует себя хорошо только с мужчинами, которые много пьют… или которые не умеют обращаться с деньгами… или прибегают к насилию… — цитировала Шарлотта выдержки из книги.

— Мой папа никогда не прибегал к насилию. — Я чуть не заплакала.

— Что ты, что ты, Люси! — Шарлотта погрозила мне пальцем, как будто я действительно была ребенком. — Это же всего лишь примеры. Они означают, что если отец всегда садился за стол наряженным в костюм гориллы, то ребенок будет чувствовать себя хорошо только с теми парнями, которые тоже надевают костюм гориллы перед тем как сесть за стол. Понимаешь?

— Нет.

Шарлотта вздохнула, демонстрируя свое беспредельное терпение.

— Это означает, что ты предпочитаешь встречаться с парнями, которые всегда навеселе, у которых нет работы, желательно с ирландцами. Чтобы они напоминали тебе об отце. Поскольку ты не смогла сделать своего отца счастливым, ты воспринимаешь таких парней как шанс попробовать еще раз. Ты думаешь: «О, хорошо, этого я сделаю счастливым, даже если с папой у меня не получилось». Так?

— Кажется. — Весь этот разговор причинял мне такую боль, что я чуть было не попросила Шарлотту остановиться.

— Не кажется, а точно, — отрезала Шарлотта. — Конечно, ты все это делаешь не нарочно, Люси. Я не говорю, что ты сама во всем виновата. Это все твое сознание сделало за тебя.

— Может, все-таки подсознание?

Шарлотта склонилась над книгой.

— A-а, правильно, твое подсознание. Интересно, какая между ними разница?

Я была не в том состоянии, чтобы объяснять Шарлотте, чем сознание отличается от подсознания.

— Вот почему ты всегда влюблялась в кого попало, типа Гаса, Малачи и… как звали парня, который выпал из окна?

— Ник.

— Да-да, Ник. Как он, кстати?

— До сих пор в инвалидной коляске, насколько мне известно.

— О, какой кошмар. — И вдруг она выпучила глаза. Он что… совсем покалечился?

— Да нет же, Шарлотта, он идет на поправку, но говорит, что в коляске ему гораздо проще перемещаться, так как он все время пьян.

— Хорошо, — с облегчением выдохнула Шарлотта. — А то я испугалась, что его петушку пришел капут.

Надо сказать, что даже если бы петушку Ника пришел полный капут, большой разницы никто бы не ощутил, поскольку Ник не часто пользовался своим мужским достоинством. Большую часть времени, что мы провели вместе, он был так пьян, что не мог стоять на ногах. Если бы однажды субботним вечером у него не украли бумажник, мы бы никогда не расстались, я думаю.

Шарлотта все не успокаивалась.

— И теперь, когда тебе стало понятно, почему ты всегда выбираешь неправильных мужчин, ты больше не будешь так делать. — Бескорыстная радость освещала ее лицо. — Всем выпивохам-прилипалам вроде Гаса ты будешь давать от ворот поворот, встретишь того, кого надо, и будешь счастлива!

Я не могла ответить на ее улыбку.

— Даже зная, что именно заставляет меня любить плохих мужчин, я не могу перестать влюбляться в них, — печально возразила я.

— Ерунда! — заявила Шарлотта.

— Вместо этого я стану злобной и противной женщиной и буду ненавидеть всех, кто пьет.

— Нет, Люси, ты позволишь, чтобы тебя полюбил достойный мужчина, — прочитала Шарлотта. — Глава десятая.

— Но сначала мне придется забыть все свои старые привычки и завести новые… — Я ведь тоже читала эту книгу. — Глава двенадцатая.

Моя неблагодарность огорчила Шарлотту.

— Ну почему ты все время споришь со мной? — воскликнула она. — Ты сама не знаешь, какая ты везучая. Я бы все отдала за то, чтобы у меня была неблагополучная семья.

— Поверь мне, Шарлотта, ничего хорошего в этом нет.

— Нет, есть. — Шарлотту было не переубедить.

— Ради бога, да что хорошего в неблагополучной семье? — Меня этот разговор раздражал все сильнее.

— Как ты не понимаешь? Если в моей семье все хорошо, то чем я могу объяснить все свои неудачные романы? Мне некого винить, кроме себя. — И Шарлотта снова завистливо посмотрела на меня. — Как ты думаешь, у меня злой отец? — с надеждой спросила она.

— Нет, — ответила я. — Я его, конечно, не очень хорошо знаю, но мне он показался очень добрым человеком.

— Ну тогда, может быть, он слабый, не умеет командовать, вызывает неуважение к себе? — предложила Шарлотта другой вариант, найденный в книге.

— Напротив, — сказала я. — Он умеет командовать, и я его очень уважаю.

— Ладно, вот еще: стремится подчинить себе всех вокруг, как тебе это? — спрашивала Шарлотта. — А может, он мелагоманьяк, а?

— Во-первых, не мелагоманьяк, а мегаломаньяк, и во-вторых, нет. Извини.

Несмотря на мое извинение, она рассердилась:

— Знаешь что, Люси, пусть ты не виновата, но это ты придумала все это…

— Что еще я придумала? — спросила я, готовая взорваться.

— Ну ладно, не ты придумала, — отступила Шарлотта. — Но если бы не ты, я бы никогда не услышала об этих дурацких теориях. Это ты вложила их мне в голову, — сказала она угрюмо.

— В таком случае я заслуживаю награды, — пробормотала я себе под нос.

— Какая ты вредная, — сказала Шарлотта, и ее глаза заблестели слезами.

— Прости, — тут же извинилась я. Бедная Шарлотта. Как плохо быть умным лишь настолько, чтобы понимать, что ты круглый идиот.

Но Шарлотта не умела долго дуться.

— Ой, расскажи мне еще раз, как ты послала Гаса подальше, — потребовала она.

И я рассказала — не в первый раз и не в последний.

— И что ты чувствовала? — спросила она восторженно. — Что ты сильная? Что ты победила? Я бы хотела сделать то же самое с Саймоном!

— Ты разговаривала с ним?

— Во вторник мы занимались сексом.

— Так вы разговаривали?

— Не-а, думаю, нет, — подумав, сказала она и сама засмеялась над собой. — Я так рада, что ты вернулась, — призналась она. — Я скучала по тебе.

— Я тоже по тебе скучала.

— Теперь мы сможем поговорить о Фройде…

— Фройде? А, о Фрейде!

— Фрейд, — старательно повторила Шарлотта. — Да, так вот, я читала недавно про Фрейда… Правильно? Ага, и Фрейд писал, что…

— Шарлотта, что с тобой?

— Я репетирую, что говорить на вечеринке в субботу. — Она внезапно погрустнела. — Мне так надоело, что мужчины считают меня дурой только потому, что у меня большие сиськи. Я им докажу, что я не дура. Я им весь вечер буду рассказывать про Фройда. То есть про Фрейда. Но боюсь, они даже не заметят, ведь они меня не слышат, потому что постоянны заняты разговором с моей грудью.

И опять она грустила лишь несколько секунд.

— А что ты наденешь? Ты, наверное, уже сто лет нигде не была.

— Я не пойду на вечеринку.

— Что?

— Мне еще рано. Я пока не готова.

Шарлотта долго смеялась. Люди, приходящие в себя после расставания с отцом-алкоголиком, очевидно, бывают столь же смешны, как люди, случайно упавшие в бассейн или поскользнувшиеся на банановой кожуре.

— Какая ты глупая, — заходилась Шарлотта в приступах хохота. — Можно подумать, что ты в трауре.

— Так и есть, — ответила я без тени улыбки.

Эта встреча с Гасом так рассердила меня, что я смогла уехать из дома отца почти не тревожась и не мучаясь угрызениями совести. Итак, я вновь поселилась вместе с Карен и Шарлоттой и стала ждать, когда возобновится моя нормальная жизнь.

Как же глупо было с моей стороны надеяться, что я отделаюсь так легко! Не прошло и дня, как Совесть и ее подручные Огорчение, Злость и Стыд выследили меня и больше уже не выпускали из своих лап и зубов.

Я чувствовала себя так, будто мой отец умер — человека, которого я считала отцом, больше не было. Да в действительности он никогда и не существовал, только в моей голове. Его смерть я не могла оплакивать, потому что он был жив. Хуже того: я бросила его и, значит, не имела права горевать о нем.

Дэниел повел себя как настоящий друг. Он сказал, чтобы я ни о чем не переживала и что он что-нибудь придумает. Но я не могла позволить ему решать за меня проблемы с моей семьей, это должна была сделать я сама. Прежде всего я вытащила из песка головы моих братьев-страусов, вечно прячущихся от неприятностей и забот. Надо отдать им должное: они согласились помочь мне ухаживать за папой.

Следуя совету Дэниела, я обратилась в социальные службы, хотя еще совсем недавно сочла бы подобный шаг постыдным преступлением против папы. Но мне и так было настолько стыдно, что одним постыдным преступлением больше, одним меньше — уже не имело никакого значения. В ответ на первый звонок я услышала, что мне следует позвонить по другому номеру. Люди по другому номеру сказали, что надо было звонить туда, куда я позвонила сначала. Тогда я снова позвонила по первому номеру, и они объяснили мне, что правила изменились и что на самом деле моим вопросом занимаются люди по второму номеру.

Я потратила миллион часов своего рабочего времени, выслушивая множество отговорок, сводившихся, в сущности, к одному: «Мы этим не занимаемся».

В конце концов папин случай все-таки признали приоритетным, требующим немедленного реагирования (так как он был опасен для других и для себя), и назначили ему социального работника и помощницу по хозяйству.

Я чувствовала себя последней негодяйкой.

— Все будет хорошо, — пообещал мне Дэниел. — За ним присмотрят.

— Присмотрят чужие люди, а не я!

— Но это не твоя работа — ухаживать за больными, — мягко напомнил мне Дэниел.

— Я знаю, но… — сказала я несчастным голом.

Единственным человеком, с которым я общалась в те дни помимо работы и дома, был Дэниел. Он всегда был свободен, когда бы мне ни хотелось пойти куда-нибудь выпить, так как новую девушку он так себе и не завел. Должно быть, для него это был самый длинный период холостяцкой жизни с момента рождения. Что касается меня, то я не испытывала чувства вины за то, что отнимала у него столько времени, — я полагала, что таким образом спасаю от его чар очередную жертву.

Я всегда радовалась встречам с ним, но при этом понимала, что он всего лишь заполняет вакуум в моей жизни — место, которое должен занимать отец. И я считала необходимым уведомлять его об этом — чтобы он не вообразил, будто я влюблена в него (боже сохрани!). Поэтому каждый раз, когда мы виделись, я приветствовала его словами: «Я очень рада твоему приходу, но только потому, что ты заполняешь собой пустое место в моей жизни». А он проявлял недюжинную выдержку, воздерживаясь от вульгарных замечаний относительно пустых мест, которые он заполнил бы с куда большим удовольствием. И эта его выдержка заставляла меня с тоской вспоминать о днях, когда он непрестанно отпускал подобные шуточки.

Я так часто повторяла ту фразу о пустом месте, что он начал договаривать ее за меня. То есть стоило мне произнести: «Привет, Дэниел, как здорово, что ты пригласил…», как он тут же перебивал меня: «Да, Люси, но это только потому, что я заполняю пустое место в твоей жизни».

Мы встречались два-три раза в неделю. Как-то так получилось, что Карен оставалась в полном неведении. Разумеется, я собиралась все рассказать ей, но была слишком занята ограничением количества времени, проводимого мною вместе с Дэниелом, чтобы еще готовиться к разговору с Карен. По крайней мере, так мне хотелось думать. И действительно было трудно не видеть Дэниела каждый вечер.

— Перестань постоянно приглашать меня, — отчитывала я его в тот день, когда он пригласил меня к себе и готовил нам ужин.

— Хорошо, Люси, — виновато сказал он, не отрываясь от шинкования морковки.

— Нельзя допустить, чтобы я зависела от тебя, — пожаловалась я. — Такая опасность существует, ведь, как ты знаешь, из-за папы в моей жизни образовалась пустота…

— …и твое естественное стремление — заполнить ее, — закончил за меня Дэниел. — Ты сейчас крайне ранима и не можешь позволить себе близких отношений с кем бы то ни было.

Я посмотрела на него с обожанием.

— Очень хорошо, Дэниел. А теперь закончи это предложение: особенно с кем?

— Особенно с мужчинами! — Дэниел явно гордился своими познаниями.

— Правильно, — восхитилась я. — Пять баллов.

Мне доставляло огромное удовольствие заниматься этой псевдопсихотерапией с Дэниелом. Особая пикантность состояла в том, что с его сумасшедшим успехом у женщин ему вовсе не обязательно было читать книги по популярной психологии.

— Да, кстати, — сказала я, — ты не хочешь сходить со мной завтра в кино?

— Конечно, хочу, но ты только что говорила, что тебе не следует сближаться с мужчиной…

— О, я не имела в виду тебя, — засмеялась я. — Ты не мужчина.

Дэниел обиженно насупился.

— Ну ты же знаешь, о чем я! Для других женщин ты, может быть, и мужчина, а для меня ты — друг.

— Тем не менее я еще и мужчина, — пробормотал он.

— Дэниел, только не надо дуться. Ты сам посуди: уж лучше я буду общаться с тобой, чем с каким-то другим парнем, в которого я могу нечаянно влюбиться.

— Да, но… — Дэниел запутался в моих рассуждениях.

И не только он. Я тоже не до конца понимала, в безопасности ли я с Дэниелом или рискую чрезмерно привыкнуть к нему Взвесив доводы за и против, я решила для себя, что надежнее быть с ним, чем без него. А о границах нашего общения я так часто говорила только ради того, чтобы напоминать ему и себе, что эти границы существовали. То есть я определила для себя, что нам с Дэниелом можно быть вместе при условии, что мы оба понимаем, что этого делать нельзя. Как-то так, кажется. Или нет? В общем, проще было вообще не думать об этом.

Иногда я вспоминала о вечере, когда он поцеловал меня, но старалась как можно скорее отвлечься и подумать о чем-нибудь другом. Потому что стоило мне немного зазеваться, как тут же всплывал в памяти другой вечер, когда он не поцеловал меня, и краска стыда заливала меня с головы до пят.

Короче, мы с Дэниелом вернулись к нашему старому стилю общения. Мы снова чувствовали себя легко и свободно в компании друг с другом и могли посмеяться над тем коротким романтическим приключением. Примерно так: когда он спрашивал меня, не подлить ли мне еще пива или вина, я в ответ деланно смеялась и говорила: «Нет-нет, мы же не хотим, чтобы повторился тот конфуз, когда я пыталась соблазнить тебя!» Я смеялась громко и долго в надежде избавиться от остатков смущения. Дэниел в таких случаях не смеялся. Но ему ведь нечего было стыдиться, в отличие от меня.

Январь сменился февралем. Стали проклевываться крокусы и подснежники. Люди постепенно сбрасывали коконы зимней депрессии. Этот процесс активизировался в дни зарплаты, когда впервые после рождественской финансовой катастрофы в кармане появлялись деньги. Мередия, Джед и Меган потеряли интерес к моей личной жизни, потому что теперь у них были средства, чтобы пойти в паб, напиться и завести собственную личную жизнь.

Раз в неделю я ездила навестить папу — по воскресеньям, потому что было бы жаль тратить впустую мои суицидальные настроения, усиливающиеся именно в этот день недели. Но как ни велика была моя ненависть к самой себе, мой папа ненавидел меня еще яростнее. Я, само собой, приветствовала его яд и сарказм, потому что считала, что заслужила это своим поступком.

Февраль постепенно превратился в март, а я, единственная из всех живых существ, все не могла пробудиться от зимней спячки. Я видела, что за отцом хорошо следили, но стыд, как липкая грязь, покрывал меня с ног до головы. И только одному человеку я по-прежнему могла изливать душу — Дэниелу. Ведь хорошо известно, что каждый конкретный человек может выслушивать твои жалобы на судьбу, бойфренда, отца или тесную обувь только в течение определенного периода времени. Дэниел мог выслушивать мои жалобы дольше всех. На работе на мои душевные страдания уже никто не обращал внимания. По понедельникам на вопрос «Ну, как прошли выходные?» я обычно отвечала: «Отвратительно» — и не получала ни капли сочувствия, ни даже проявления простого человеческого участия.

Думаю, что без Дэниела я бы сошла с ума. Он стал моим личным психотерапевтом, только что не брал с меня по сорок фунтов за час, не носил бежевых вельветовых брюк и не надевал носки с сандалиями.

Я не всегда была мрачной и несчастной, когда мы встречались, но в большинстве случаев все же в моей компании было мало приятного. Тем не менее он вел себя превосходно. Раз за разом он терпеливо выносил мое плохое настроение и выслушивал одни и те же жалобы и рассуждения.

Когда мы, например, встречались после работы, чтобы пропустить по паре стаканчиков, я могла шлепнуться рядом с ним на стул, заявить: «Не прерывай меня, если ты все это уже слышал, но…» — и пуститься в описание еще одной бессонной ночи, плаксивого воскресенья или унылого вечера, посвященного моим угрызениям совести. Дэниел ни разу не упрекнул меня в отсутствии свежего материала. Он не вскидывал руки, как полицейский, останавливающий движение, и не восклицал: «Стой, стой, Люси, по-моему, об этом мы уже говорили!»

А у него были на это все основания. Он слышал мою печальную историю миллион раз, бедняжка.

— Прости меня, Дэниел, — сказала я однажды вечером. — Мне бы тоже хотелось некоторого разнообразия в моих несчастьях. Я тебе, должно быть, страшно надоела.

— Ничего страшного, Люси, — улыбнулся он. — Я как рыба: у меня очень короткая память. Каждый раз я слушаю тебя как будто впервые.

— Ну, надеюсь, что так.

— Именно так, — бодро подтвердил он. — Давай расскажи мне еще раз о той воображаемой сделке, которую ты якобы заключила с отцом.

Я взглянула на него, чтобы понять, издевается он надо мной или нет. Мне показалось, что нет.

— Ладно, — сказала я и в который уже раз задумалась над тем, как поточнее выразить то, что я чувствовала. — Мне кажется, что я заключила с папой сделку.

— Какую сделку? — спросил Дэниел примерно с теми же интонациями, с которыми печальный клоун спрашивает у веселого: «А как это пахнет?» Из нас с Дэниелом получился бы отличный цирковой дуэт.

— Это все у меня в голове, — пояснила я, — но мне кажется, что я как будто сказала ему: «Да, папа, я знаю, что бросила тебя, но теперь я себя так ненавижу, что моя жизнь потеряла всякую прелесть, так что мы квиты». Ты понимаешь, о чем я, Дэниел?

— Я тебя очень хорошо понимаю, — заверил он в тысячный раз.

Я с удивлением осознала, как высоко я стала ценить Дэниела: во время всей моей эпопеи с переездом в родительский дом и обратно он проявил себя настоящим другом и очень помог мне.

— Ты хороший парень, — признала я, сделав небольшую паузу между своими обычными причитаниями.

— Да нет, я хороший только с тобой и только ради тебя, — улыбнулся он.

— Но все равно я не должна слишком зависеть от тебя, — торопливо добавила я. Эта фраза не звучала уже минут пять, и его улыбка начинала нервировать меня. Требовалось немедленно нейтрализовать ее. — Я сейчас переживаю эмоциональный кризис, как тебе известно.

— Да, Люси.

— Мне необходимо справиться с потерей отца, понимаешь ли.

— Да, Люси.

Я бы не возражала, если бы такая сумеречная жизнь продолжалась вечно, чтобы мне не нужно было по-настоящему общаться ни с кем, кроме моего психотерапевта — под которым я понимала Дэниела. Однако сам Дэниел решил, что с него хватит, чем потряс до основания мой безопасный мирок.

Он никак не предупредил меня заранее. Просто однажды в ответ на мое обычное: «Привет, Дэниел, я рада видеть тебя, но это только потому, что ты заполняешь в моей жизни пустое место» — он взял меня за руку и мягко, тихо произнес:

— Люси, тебе не кажется, что пора с этим заканчивать?

— С… с чем? — промямлила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — С чем заканчивать?

— Люси, ты только не расстраивайся! Я тут подумал и решил, что тебе пора забыть о том, что случилось, — сказал он еще более мягко. Я смотрела на него с выражением полнейшего ужаса. — Может, это была моя ошибка, что я так долго подыгрывал тебе, — продолжил Дэниел и помрачнел. — Наверное, я неправильно вел себя с тобой.

— Нет, нет, — вскинулась я. — Ты вел себя очень правильно, абсолютно правильно!

— Люси, я считаю, что тебе пора начать вести более активную жизнь, — предложил он своим самым нежным тоном, чем страшно напугал меня.

— Но я и так веду активную жизнь, — возразила я, понимая, что приходит конец моему спокойному существованию.

— Нет, ты прячешься от людей, — вздохнул Дэниел. — Когда ты снова начнешь жить как положено молодой девушке? Начнешь встречаться с молодыми людьми? Ходить на вечеринки?

— Ну, конечно, как только я справлюсь с чувством вины. — Я взглянула на него с подозрением. — Дэниел, ты ведь сам все это знаешь и понимаешь.

— То есть ты не можешь жить нормально, пока винишь себя из-за отца?

— Ну да! — Я надеялась, что тема была благополучно закрыта. Не тут-то было.

Дэниел продолжал:

— Чувство вины не исчезнет само по себе. Для этого ты должна приложить определенные усилия.

Все, я больше не намерена была выслушивать это. Чтобы заставить его замолчать, я решила прибегнуть к нашим женским штучкам и жеманно стрельнула в него глазами.

— Пожалуйста, не надо строить мне глазки, — отреагировал Дэниел. — Со мной это не сработает.

— Ну и пошел к черту, — буркнула я и попробовала пробуравить его тяжелым недовольным взглядом. С тем же успехом. Судя по всему, Дэниел был настроен решительно.

— Люси, — снова начал он. — Я желаю тебе счастья, и поэтому, пожалуйста, позволь мне помочь тебе. — По правде говоря, он действительно выглядел так, как будто всерьез беспокоился за меня.

Я вздохнула и сдалась:

— Хорошо, проклятый зануда. Помоги мне, раз тебе так приспичило.

— Люси, твое чувство вины, быть может, когда-нибудь уменьшится, но оно никогда не исчезнет совсем. Ты должна научиться жить с этим.

— Я не хочу.

— Знаю, но тебе придется. Ты не можешь выключиться из жизни до некоего момента в отдаленном будущем, когда перестанешь чувствовать себя виноватой, — этот момент может никогда не наступить.

Ну и не надо — таков был мой мысленный ответ.

— Ты напоминаешь мне Русалочку, — вдруг изменил тему разговора Дэниел.

— Русалочку? — Я засияла от приятного удивления. Такой поворот мне нравился. А ведь точно, мои волосы действительно были длинными, кудрявыми и блестящими. Какой же он внимательный!

— Она заплатила мучительной болью ради того, чтобы жить на суше. Ты совершила подобный обмен: свобода в обмен на чувство вины.

— Да? — Ни слова о моих волосах.

— Ты хороший человек, Люси, ты не совершила ничего дурного, и тебе позволено радоваться жизни, — добавил он. — Подумай об этом, это все, о чем я прошу.

И я подумала об этом. И еще подумала. И еще. Я курила и думала. Я пила джин с тоником и думала. Пока Дэниел ходил за новой порцией выпивки, я думала. Наконец я сказала:

— Я подумала об этом, как ты просил. Может быть, ты и прав, может быть, настала пора двигаться дальше.

Если же быть честной до конца, то я стала противна самой себе: вечно несчастная, вечно ноющая, не желающая сделать над собой ни малейшего усилия. И я бы могла продолжать в том же духе годами — если бы Дэниел не назвал вещи своими именами и не остановил меня.

— Отлично, Люси, — возликовал Дэниел. — Раз сегодня мне позволено говорить тебе гадости, то я бы хотел попросить тебя еще об одном: навести свою мать.

— Да что ты о себе думаешь? — рявкнула я. — Что ты моя совесть?

— Поскольку ты все равно уже обозлилась на меня, — ухмыльнулся Дэниел, — то ничто не мешает сказать мне еще кое-что: не позволяй больше своему отцу плохо обращаться с тобой. Хватит наказывать себя. Ты уже оплатила свой долг обществу и можешь отправляться на свободу.

— А уж об этом позволь мне самой судить, — сердито сказала я. Хватит наказывать себя, надо же ляпнуть такое! Сразу видно, он рос не в католической семье. Я даже представить себе не могла, как можно было прожить хотя бы минуту без самобичевания.

Но все же слова Дэниела затронули что-то в моей душе. Может, и правда стоило прощать себя время от времени и не судить себя слишком строго. Да, это было бы приятным разнообразием. И вот, пока я колебалась, не решаясь сделать окончательный вывод, Дэниел нанес решающий удар. Он сказал:

— А если тебе никак не справиться с чувством вины, то помни, что ты всегда можешь вернуться к отцу.

Меня передернуло от ужаса. Я никогда не вернусь туда. Ни за что. А потом до меня дошел истинный смысл слов Дэниела. Я выбрала свободу, потому что я так захотела. Так почему, черт возьми, я не пользовалась этой свободой?

— А ты знаешь, ты прав, — слабым голосом произнесла я. — Жизнь нам дана для того, чтобы жить.

— Господи, Люси, — воскликнул Дэниел в притворном шоке. — Совсем необязательно использовать в речи такие клише.

— Мерзавец, — улыбнулась я.

— Ты не можешь бояться вечно, — сказал Дэниел, используя по максимуму мое хорошее настроение. — Ты не можешь прятаться всю жизнь от других людей и от своих чувств. — Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова: — Люси, ты не можешь прятаться от мужчин.

Нет, он зашел слишком далеко. Он хотел, чтобы я побежала, еще не научившись толком ходить.

— Мужчины! — встревожилась я. — Ты хочешь, чтобы я завела себе парня? И это после всего того, что я вытерпела с ними!

— Люси, да подожди же, — перебил Дэниел. Он схватил меня за руку, словно я собиралась выскочить на улицу и сделать предложение первому же попавшемуся мужчине. — Не сейчас. Когда-нибудь потом…

— Но, Дэниел, я ведь совсем не разбираюсь в мужчинах! — посетовала я. — Ты должен знать это лучше других.

— Да нет, Люси, я всего лишь хочу, чтобы ты задумалась над такой возможностью…

— Неужели ты считаешь, что я готова к новым отношениям? — удивленно спросила я.

— Люси, я совсем не имею в виду… все, что я хотел, это…

— Но я доверяю твоему мнению, — пыталась убедить себя я. — Раз ты говоришь, что мне это было бы полезно, то так оно и есть, наверное…

— Я всего лишь сделал предположение, — нервно напомнил мне Дэниел.

Но его слова уже всколыхнули в моей голове воспоминания о том, как здорово было быть влюбленной. Может, мне наскучило не только мое уныние, но и мое одиночество в романтическом плане?

— Пожалуй, я соглашусь с тобой, Дэниел, — размышляла я вслух. — Теперь, когда ты сказал это вслух, я понимаю, что завести себе кого-нибудь было бы совсем неплохо.

— Подожди, Люси, я только сказал… На самом деле это была неудачная идея, крайне неудачная. Мне очень жаль, что она вообще пришла мне в голову.

Я остановила его, властно подняв руку:

— Ерунда, Дэниел, отличная идея. И вообще я благодарна тебе за все, что ты сказал мне сегодня. Спасибо.

— Но…

— Никаких но, Дэниел. Я приму же приглашение на первую же вечеринку, — решительно пообещала я.

Когда гордость принятым мною смелым решением немного улеглась, я сказала жалобным голоском:

— Но мы по-прежнему будем видеться с тобой, Дэниел? Не все время, как сейчас, но все же… Правда?

И он ответил с уверенностью:

— Конечно, Люси, мы обязательно будем видеться.

Ни на секунду я не заподозрила, что Дэниел имел свои, корыстные причины, чтобы оторвать меня от себя и отправить в свободный полет. Я не сомневалась, что его озабоченность моей судьбой была абсолютно альтруистичной. Мне и в голову не приходило, что на этот разговор его могла подвигнуть новая подружка, желающая столкнуть меня со сцены и занять наконец место единственной женщины в жизни Дэниела. Я была убеждена, что он искренне беспокоился за меня. Я полностью доверяла ему И поэтому я решила последовать всем его советам.

Новая я. Излучающая силу. Независимая. Заново рожденная. Вернувшаяся. С твердым рукопожатием. Готовая к борьбе. Встречающаяся с новыми людьми. Флиртующая. Сильная женщина, знающая, чего хочет.

Господи, как же это было трудно.

И как скучно. Насколько я поняла, Учиться Жить Заново означало, в сущности, держаться подальше от Дэниела. Или, как минимум, кардинально сократить количество наших встреч. И я отчаянно скучала по нему Ни с кем мне не было так весело, как с ним. Но это для моего же блага, напоминала я себе. Таковы правила. И вообще, я ведь не совершенно лишилась его общества, он звонил мне почти каждый день. И еще я знала, что мне нужно только дождаться следующего воскресенья, потому что я пригласила его на обед в честь его дня рождения.

Учись Жить Заново — легко сказать, но не сделать. Я слишком долго не участвовала в нормальном ходе событий, и теперь мне не с кем было играть. Для начала я пошла с Мередией и Джедом после работы пропустить по одной, и это оказалось большой ошибкой: они вели себя так, как будто я была невидимкой. На следующий вечер я встретилась с Дэннисом. Он обещал, что мы дико повеселимся, но ничего подобного не произошло. Во-первых, он настоял, чтобы мы пошли в гей-клуб, и я провела вечер, безуспешно пытаясь завести с ним беседу или хотя бы поймать его взгляд. Он был слишком занят разглядыванием молоденьких мальчиков в обтягивающих футболочках. Во-вторых, те несколько фраз, которыми он все-таки одарил меня, касались исключительно Дэниела. Что было крайне безответственно со стороны Дэнниса — он должен был отучать меня от привычки все время думать о Дэниеле, а не потакать ей. Меган по-прежнему была вялой в связи с недостатком солнечного света. На мое предложение пойти куда-нибудь и как следует оторваться она лишь вздохнула и сказала, что она устала.

Итак, оставались только Карен и Шарлотта. При всем моем уважении к ним, все же я считала соседок по квартире последним прибежищем и запасным выходом. С ними-то я могла выпить в любое время.

— Неужели ты не можешь предложить нам ничего лучшего, чем идти на праздник шотландских строителей? Они же обольют нас пивом с ног до головы! — выразила я свое недовольство идеей, которую выдвинула Карен как вариант проведения субботнего вечера.

— Положитесь на меня, — сказала Шарлотта с загадочной улыбкой. И с ловкостью фокусника, достающего из шляпы кролика, она раздобыла нам приглашение на вечеринку, которую организовывал двоюродный брат коллеги брата приятеля соседки ее сотрудницы. Он, этот двоюродный брат, никак не мог найти себе девушку. И поэтому я, Карен и Шарлотта были желаннейшими гостьями у него в доме.

Приготовления к вечеринке, имевшие место в назначенную субботу, были точно такими же, как в старые времена. Мы с Шарлоттой открыли бутылку вина и готовились вместе в моей спальне.

— Интересно, будут ли там симпатичные парни? — загадывала Шарлотта, пытаясь накрасить нижние ресницы уже очень нетвердой рукой.

— Интересно, будут ли там парни? — Я была более реалистичной. — Ведь вечеринка проводится только ради того, чтобы этот тип нашел себе девушку.

— Не волнуйся, — успокоила меня Шарлотта, придерживая правую руку левой для пущей твердости. — Несколько парней там точно будет, и уж два-три из них наверняка окажутся неплохими.

— Мне все равно, какими они окажутся, лишь бы не такими, как Гас, — заявила я.

В комнату промаршировала Карен и открыла мой платяной шкаф.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что те дни, когда ты приводила в дом пьянчуг, воровавших у нас текилу, миновали? — спросила она, ловко перебирая мои вешалки.

— Угу.

— О, черт! — вскрикнула Шарлотта. — Скорее, дайте мне кто-нибудь салфетку, у меня все лицо черное.

— И это все из-за твоего отца? — продолжала Карен, не обращая внимания на Шарлотту.

— Не знаю. Может, я и сама когда-нибудь переросла бы свою тягу к нищим музыкантам.

— Вряд ли, — усомнилась Шарлотта, стирая со скул тушь. Она не собиралась так просто отказываться от своей теории. — Не забывай, Люси, что с годами мы не становимся моложе. Фройд говорил…

— О, Шарлотта, заткнись, — рявкнула Карен. — Читала бы ты и дальше свои романы. Люси, где твой замшевый жакет? Я хочу его сегодня надеть.

С неохотой я подала ей жакет.

Наконец мы собрались.

— Люси, ты выглядишь чудесно, — сказала Шарлотта.

— Неправда, я знаю.

— Правда-правда. А похоже, что у меня серые румяна?

— Нет. И в целом ты красавица.

На самом деле у нее на щеках еще видны были следы растертой туши, но такси уже подъехало и у нас не оставалось времени на то, чтобы переделывать макияж Шарлотты. Я решила направить ее в ванную сразу, как мы прибудем на вечеринку.

— Карен, думаю, сегодня Люси покажет всем, как надо действовать, — восторженно предположила Шарлотта, когда мы ехали в такси. — Она закадрит самого симпатичного, самого богатого парня и уедет с ним!

— Никого я не закадрю. — Я не хотела разочаровывать Шарлотту, но моя трансформация не могла быть мгновенной и волшебной, как ей того хотелось бы. — Приличных мужчин нынче совсем мало — не думаю, что у меня большие шансы немедленно встретить шикарного молодого человека, который будет боготворить землю, по которой я хожу, только потому, что я недавно узнала об алкоголизме своего отца.

— Все равно, — стояла на своем упорная Шарлотта.

— Слушайте, — вмешалась в наш спор Карен. — Если там будет хоть один богатый красавчик, он будет моим.

Мне на ум тут же пришел Дэниел. А Карен продолжила:

— Помнишь, как я думала, что между тобой и Дэниелом что-то было? — спросила она и зловеще засмеялась. — Я до сих пор не уверена, что ты не имеешь на него видов. Хотя это не важно. Признайся, Люси, — она скользнула насмешливым взглядом по моей невысокой плоскогрудой фигуре. Я отреагировала именно так, как она этого хотела: почувствовала смущение и собственную никчемность. — Ты не из тех девушек, которые ему нравятся!

И это было чистой правдой. Он и сам мне это говорил. В моей памяти с начала до конца разыгралась та сцена, когда он отверг меня.

Я сразу заметила его среди приглашенных: того, кого выбрала бы в своей прошлой жизни. Это был молодой парень с выгоревшими на солнце волосами, достаточно длинными, чтобы указать на его непричастность к касте биржевых брокеров, с яркими подвижными глазами, придававшими ему очарование и вид человека, которому не стоит доверить. Искристость его глаз была, скорее всего, вызвана применением неких химических препаратов. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: ни разу в жизни он никуда не явился вовремя.

Его свитер я раньше бы назвала уникальным и носящим на себе отпечаток индивидуальности, хотя хватило бы и одного слова: ужасный. Этот парень громко и оживленно рассказывал какую-то историю, его окружала группа безудержно хохочущих людей (которые, судя по всему, тоже были под воздействием наркотиков). С кислой миной я подумала, что этот тип рассказывает об одном из своих многочисленных арестов.

Как всегда, мне стало стыдно за себя. Откуда такая язвительность? Разве справедливо было причислять всех плохо одетых длинноволосых людей к той категории, к которой принадлежал Гас? Этот конкретный блондин мог оказаться добрым, щедрым человеком с широкой душой и кучей денег.

Я присмотрелась к нему и решила, что он весьма мил. Он заметил, что я наблюдаю за ним, и приветливо ухмыльнулся мне. Я отвернулась.

Несколько минут спустя кто-то положил мне руку на плечо. Оглянувшись, я увидела его — забавного, громкоголосого, светловолосого хулигана.

— Привет, — проорал он. Его глаза были удивительного серебристого цвета. Рисунок на его свитере мог вызвать приступ эпилепсии.

— Привет, — улыбнулась я. Я ничего не могла с собой поделать, улыбка появилась на моем лице совершенно автоматически.

— Я обратил на тебя внимание, когда ты вошла, — сказал он весело. — И заметил, что и ты обратила на меня внимание. Я подумал, не захочешь ли ты выйти со мной на веранду и выкурить косячок-другой-третий…

Он неуверенно замолчал, потому что я стояла и молча смотрела на него. Я не хотела показаться грубой, просто я была занята проверкой самой себя: влечет меня к этому человеку или нет. Оказалось, что нет. Я была холодна как камень.

— Э-э… я вижу, ты не горишь желанием… я просто предложил… — Он отодвигался от меня с довольно испуганным видом, сменившим ухмылку. — Глупо с моей стороны, потому что у меня даже нет с собой травки. Я вообще к наркотикам не прикасаюсь. Мой девиз: «Просто скажи нет, и все»…

Он быстро ретировался к своим друзьям, и до меня донеслись его слова, что я наверняка переодетая полицейская. Вся группа покрылась пепельной бледностью и в едином порыве покинула помещение.

Та женщина, которую он предполагал увидеть во мне, — очевидно, та же, что видели во мне все подобные ему мужчины, — пропала. Лишь время от времени появлялось ее привидение, оно-то и ввело этого парня в заблуждение.

Жаль, потому что парень был действительно симпатягой.

Позднее я услышала, как кто-то из гостей жаловался, что здесь не у кого купить наркотиков. Мне стало стыдно.

Вечеринка в целом не удалась. Соседям даже не пришлось вызывать полицейских. Музыка была ужасной, пить было почти нечего, и не пришло ни единого приличного мужчины. Приличного на мой взгляд.

Карен же чуть не выпрыгивала из трусиков из-за одного здоровенного парня, потому что, как поговаривали, у того был о-о-чень богатый папаша. Целеустремленная, как всегда, она отыскала кого-то, кто знал кого-то, кто знал кого-то, кто знал кого-то, кто знал этого здоровенного парня, и в конце концов смогла познакомиться с ним.

Мы с Шарлоттой сидели на диване, а мимо нас текли массы людей, не обращая на нас ни малейшего внимания. Мне было скучно до зевоты. Шарлотта же развлекалась тем, что анализировала всех проходящих:

— Смотри-ка, видишь того, он прижал руки к бокам? Классический симптом задержки на аналитической стадии. А вот эта, Люси, все время хочет быть в центре внимания — ее не кормили в детстве грудью.

Я поправляла ее: «На анальной стадии… Это ее муж, поэтому она и держит его за руку…» и проклинала тот день, когда Шарлотта дорвалась до моих книг из разряда «Психология для несчастных женщин».

Пытка скукой продолжалась. Меня поддерживала лишь перспектива похода к стоянке такси и ужина в арабской закусочной.

К нам приблизилась Карен в сопровождении человека-бифштекса.

— Девочки, — обратилась она к нам ненатуральным, гламурным голоском, — это Том. Он попросил, чтобы я познакомила его с вами, — ума не приложу почему, ха-ха!

Мы с Шарлоттой вежливо засмеялись. Иначе, как мы отлично знали, дома нас ждали бы большие неприятности.

— Том, это Шарлотта, а это — Люси.

Вблизи парень оказался не очень противным. Карие глаза, каштановые волосы, довольно приятное лицо. Хотя я все еще не могла отделаться от уверенности, что под его одеждой скрывается перечный соус.

Человек, сидевший рядом с нами, подскочил и умчался в ванную, где его знакомой стало дурно. И Том спросил Карен, не хочет ли она присесть.

— Нет, — ответила она. Потому что она хотела стоять рядом с ним, естественно.

— Точно? — переспросил Том.

— Совершенно точно, — весело засмеялась Карен. — Я обожаю стоять.

— Да? — Том озадаченно посмотрел на нее, а потом… сел рядом со мной.

У Карен отвисла нижняя челюсть. Но, быстрая, как молния, она придумала, как выбраться из неловкой ситуации: взгромоздилась на ручку дивана со стороны Шарлотты. Если быть точной, то она практически села на Шарлотту. Затем она перегнулась через нас обеих, чтобы видеть Тома. Однако она напрасно старалась.

— Я так рад, что познакомился с Карен, — поведал мне Том.

Я вежливо улыбнулась.

— Потому что, — продолжил он, — я наблюдал за тобой весь вечер и никак не мог набраться смелости, чтобы подойти и заговорить с тобой.

Я опять вежливо улыбнулась. В голове пронеслось: «Карен убьет меня!»

— И я не мог поверить своей удаче, когда оказалось, что Карен тебя знает.

— О чем это вы? — с улыбкой поинтересовалась Карен.

— Я как раз говорил Люси, как я рад, что встретился с тобой, — ответил Том.

Карен торжествующе взмахнула волосами.

— Я весь вечер провел, стараясь найти способ познакомиться с Люси, — закончил Том.

Голова Карен замерла на середине взмаха. В воздухе застыли даже ее волосы. Потом она обратила на меня взгляд, в котором я прочитала: «Люси, ты умрешь за это, дрянь».

Я вжалась в диван. Несколькими днями позднее нам сообщили, что в этот вечер в доме нашего хозяина погибли все растения. А ведь Том мне совсем не нравился, в своих вкусах я придерживалась вегетарианства.

— Я рада, что смогла оказать тебе услугу, Том, — проскрежетала Карен. Потом она встала и ушла в другой конец комнаты.

Мы с Томом посмотрели друг на друга, он в шоке, я в испуге, и прыснули от смеха.

Как же типично было то, что Том запал на меня. Это потому, что я не запала на него. Поначалу я даже не обратила на него внимания. Лучший способ заинтересовать парня — это не заинтересоваться в нем самой. Но отсутствие интереса должно быть искренним — притворство обычно не срабатывает. Мужчины всегда догадывались, что, несмотря на поднятый подбородок и высокомерно-презрительный вид, я на самом деле умирала от желания заполучить их.

Шарлотта, очевидно потеряв от страха голову, побежала догонять Карен. Мне пришлось остаться с мясистым Томом. Меня тронуло его признание в том, что он боялся заговорить со мной. И он вел себя весьма мило. Но это было естественно — он же хотел затащить меня в постель. Я содрогнулась при этой мысли: он был таким большим, что секс с ним напоминал бы секс с буйволом.

А вот Дэниел совсем другой: тоже большой, но не страшный. Я рассеянно задумалась о том, что он делал сегодня вечером. И вдруг испугалась: а вдруг он на другой вечеринке, ведет себя точно так же, как Том, пытаясь уговорить какую-нибудь девушку поехать к нему домой? Съежившись от ужаса, я испытывала почти неодолимое желание разыскать телефон, набрать его номер и убедиться, что он дома, один.

«Держись, — сказала я себе. — Я ведь предупреждала тебя, что такое может случиться».

Несмотря на все мои усилия и заявления, я все же привязалась к Дэниелу.

Я заставила себя усидеть на месте. Не могла же я в самом деле позвонить ему и спросить в лоб, не спит ли он с кем-нибудь в этот самый момент. Как ни парадоксально, меня успокоил ужас осознания того, что я ревную Дэниела.

Раньше я никогда не испытывала ничего подобного. Мне было совершенно все равно, с кем он болтал, кого соблазнял, кого приводил домой, с кого снимал одежду и с кем…

Панический страх снова захлестнул меня. Дэниел был без подружки уже довольно давно, и это не может продолжаться вечно. Раньше или позже, но он обязан встретить новую, симпатичную ему девушку. Но если он начнет встречаться с кем-то, то что станет со мной? Какое место я буду занимать в его жизни?

Что со мной происходит, не могла я понять. Я ревную, я веду себя так, как будто… как будто… я влюблена в него. Нет, нет! Даже представить себе такое было невозможно. И думать об этом не буду! Я чуть не выкрикнула это вслух.

Мое сознание вернулось к реальности. Я попыталась сфокусироваться на Томе, потому что он задал мне какой-то вопрос и теперь с явным нетерпением и волнением ожидал моего ответа.

— Что? — спросила я, борясь со слабостью.

— Люси, можно мне пригласить тебя куда-нибудь?

— Но я не влюблена в тебя, Том, — вырвалось у меня. На самом деле я имела в виду, что я влюблена не в него.

Он немного опешил.

— Извини, — смешалась я. — Я задумалась…

Да, я задумалась. Задумалась над тем, что, по-видимому, я чрезмерно привыкла к Дэниелу и он понял это. И решил, что я влюблена в него. Нет, каков нахал!

— Я хочу всего лишь пригласить тебя выпить, — бубнил у меня под боком Том. — Для этого не обязательно быть влюбленными, ведь так?

— Прости, Том.

Я с трудом могла говорить. До меня дошло, что Дэниел хотел избавиться от меня, только и всего. Только эго и стояло за всеми его речами о том, что я должна вернуться к нормальной жизни. Русалочка, ну надо же! Он просто пытался отцепить меня от себя, разлепляя мои пальцы один за другим. От унижения я вспыхнула гневом, который быстро трансформировался в злость. «Все, — клялась я себе в бешенстве, — с Дэниелом покончено. Нам больше незачем общаться. Я заведу себе нового парня, вот тогда он узнает! Я стану встречаться с Томом, и мы влюбимся, и будем счастливы, вот так!»

— Том, я с удовольствием принимаю твое приглашение, — рявкнула я, мечтая поскорее умереть.

— Здорово, — засиял Том. Если бы мне не было так жаль его, я бы его стукнула.

— Когда? — спросила я, имитируя приличный случаю энтузиазм.

— Сейчас? — с надеждой предложил он.

Подняв бровь, я сумела донести до Тома неприемлемость этого предложения.

— Извини, — в страхе он пошел на попятный. — Извини, извини. Завтра вечером?

— Хорошо.

Дело было сделано. И вовремя: как раз в этот момент вечеринка закачалась, накренилась и грохнулась замертво на землю.

Я была преисполнена решимости больше никогда не видеться с Дэниелом. Единственная проблема состояла в том, что на следующий день я должна была увидеться с ним, потому что я пригласила его на обед. Отменить встречу было невозможно — не только потому, что мы договорились об этом чуть ли не месяц назад, но и потому, что это был день его рождения.

Свое поражение я признала быстро и с облегчением, но старалась не заострять на этом неприятном моменте внимания. И это было нетрудно осуществить, потому что все мои мысли поглощал конфликт с Карен. Она не говорила со мной и совершала регулярные обходы квартиры, во время которых открывала и с грохотом закрывала все имеющиеся в наличии двери и дверцы.

Это было очень неприятно. И я горько сожалела, что сообщила Карен о предстоящем свидании с Томом. Должно быть, я временно помешалась, раз созналась ей в этом, тем более что он был мне ни капельки не симпатичен и я с огромной радостью отдала бы его Карен. Я отлично знала, что никогда не влюблюсь в Тома и ничего не смогу доказать Дэниелу.

Страх, что Дэниел встретил новую женщину, вернулся ко мне, пока я спала. На утро я уже была уверена: мои размышления о такой возможности были не просто мыслью, они были дурным предчувствием.

Готовясь поехать в ресторан с Дэниелом, я пыталась образумить себя, убеждая, что не влюблена в него. Что в моем чувстве к нему нет ничего романтического или сексуального. И немедленно воспоминания о поцелуе непрошеными гостями повалили мне в голову. Но я отгородилась от них. (Я по-прежнему отлично умела отгораживаться от неприятных и нежелательных мыслей. Замечательная способность, надо сказать.) Но, может, я слишком привязалась к нему как к другу? Может, в результате распада моей семьи я слишком сблизилась с ним?

Если и так, то этому все равно нужно положить конец.

Собственное благоразумие порадовало меня. Но через секунду я уже снова запаниковала. Что, если он прямо сейчас занимается с кем-то любовью?

И в конце концов я позвонила ему. Не выдержала и позвонила, под тем предлогом, что забыла, во сколько мы договорились встретиться, хотя отлично помнила, что в два часа. К моему огромному облегчению, в трубке не слышно было звуков, свидетельствующих о наличии рядом с ним женщины. С другой стороны, не все же время его женщины визжали, стонали и хихикали.

Наша размолвка с Карен оказалась как нельзя кстати, когда настало время выходить из дома. Если бы Карен разговаривала со мной, то мне пришлось бы объяснять ей, куда я так вырядилась. Дело в том, что в стремлении доказать Дэниелу, что я не прилипала-неудачница, своему туалету я уделила особое внимание. Мое короткое платье и приталенное пальто из той же ткани едва ли являлись адекватной защитой от мартовского ветра, но мне было наплевать. Меня будет греть гордость.

Он ждал меня у станции метро в два часа, как и обещал. Когда я, дрожа от холода, доковыляла до него в открытых туфлях из змеиной кожи, он так ослепительно улыбнулся мне, что я чуть не споткнулась. Я рассердилась — и мои подозрения вернулись ко мне с новой силой. Чего он так улыбается? От радости, что у него появилась новая подружка? Или посткоитальная эйфория придавала ему такой неотразимый, счастливый вид?

— Люси, ты выглядишь прекрасно, — сказал он. Потом он поцеловал меня в щеку, отчего у меня зазвенело в ушах и защипало кожу лица. — Но тебе не холодно?

— Ничуть, — беззаботно пожала я плечами, а сама тайком исследовала видимые участки его тела на предмет наличия укусов, царапин, покраснений и тому подобного.

— Куда мы пойдем? — спросил Дэниел.

Очевидных признаков недавней сексуальной активности я не обнаружила, но, поскольку он был почти целиком укутан в зимнее пальто, оснований облегченно вздохнуть у меня пока не было.

— Это сюрприз, — ответила я, прикидывая, зачем это он поднял воротник пальто: не потому ли, что хотел скрыть россыпь засосов? — Пойдем скорее, я замерзла!

Проклятье! Проболталась! Наши глаза встретились, и я увидела, что его губы кривятся в попытке сдержать смех.

— Даже не начинай! — пригрозила я.

— Я и не собирался, — невинно помотал головой Дэниел.

Я провела его к Арброут-стрит и, когда мы подошли к стеклянной двери ресторана «Шор», пропела: «Та-да-да-дам!»

Я была довольна, что сумела произвести на Дэниела впечатление: «Шор» был одним из самых новых и крутых ресторанов Лондона, где завсегдатаями были модели и актрисы. По крайней мере, так писали журналы. Для меня же это был первый и скорее всего последний визит сюда.

Как только мы вошли внутрь, мне стало ясно, что я недооценивала крутость этого заведения. О моей ошибке я догадалась по грубости персонала.

Администратор при входе, угрюмый молодой человек, уставился на меня так, как будто я только что присела на корточки и помочилась.

— Да? — прошипел он.

— Столик на двоих на имя…

— Заказывали? — процедил он.

Моей первой реакцией было разразиться примерно следующей тирадой: «Послушай, ты, задница, ты всего лишь приемный администратор. Мне очень жаль, что я собираюсь потратить на обед больше денег, чем ты зарабатываешь за неделю, но наш испорченный визит не поможет перераспределению богатства. Ты никогда не думал о вечерних курсах? Еще ты бы мог вернуться в школу и попробовать сдать пару экзаменов. Может, тогда нашел бы работу получше».

Но, поскольку мы собирались отметить день рождения Дэниела, мне хотелось, чтобы все прошло гладко. И я робко сообщила:

— Да, я делала предварительный заказ. На имя Салливан.

Но я разговаривала с пустотой. Гадкий администратор уже выскочил из-за своей тумбочки и забрасывал воздушными поцелуями даму в расклешенных брюках от Гуччи.

— Кики, дорогая! — пресмыкался он. — Как Барбадос?

— Барбадос — как обычно. — Дамочка прошла мимо, чуть не сбив меня с ног. — Мы только что с самолета. Дэвид паркует лимузин.

Она обвела обеденный зал взглядом. Мы с Дэниелом вжались в стену, чтобы, не дай бог, не помешать ей.

— Нас только двое, — бросила она. — Столик у окна нас вполне устроит.

— А вы… э-э… заказывали? — Администратор смущенно прокашлялся.

— Ай, какая я нехорошая. — Она с ледяной улыбкой воззрилась на администратора. — Надо было позвонить вам из машины. Но я полагаюсь на тебя, Рэймонд.

— Вообще-то… Морис, — сказал Рэймонд с картавым французским прононсом.

— Все равно, — равнодушно отмахнулась Кики. — Просто организуй нам столик у окна, и поскорее. Дэвид умирает от голода.

— Не волнуйтесь, мы разыщем вам местечко. — Он хихикнул. — Положитесь на Мориса.

Он сверился со своим журналом. Мы с Дэниелом, очевидно, превратились в настенное покрытие.

— Так-так, — нервно бормотал Морис. — Столик десять уже заканчивает…

Нас с Дэниелом он продолжал игнорировать.

«Я ненавижу тебя», — подумала я.

Если бы я была одна, я бы ждала столько, сколько потребовалось. Но раз мы пришли ради дня рождения Дэниела, то мне хотелось, чтобы он хорошо провел время, и я взяла дело в свои руки.

— Простите меня, Морис, — произнесла я его имя на английский манер. — Дэниел страшно хочет есть. Думаю, он почти так же голоден, как Дэвид. Мы бы хотели пройти к своему столику, пожалуйста. К столику, который мы заказывали.

Дэниел не выдержал и захохотал. Морис уставился на меня, схватил два меню и взглянул на Кики взглядом, говорящим: «Боже, как они достали!» После он пересек на большой скорости зал, при этом складывалось впечатление, что между ягодицами он сжимал десятипенсовую монетку и изо всех старался, чтобы не уронить ее. Он ее прямо-таки стискивал.

Швырнув меню на столик, он стремительно исчез, не желая проводить ни одной лишней секунды в обществе обычных людей. Фу!

Мы уселись, и Дэниел снова засмеялся.

— Это было здорово, Люси, — сказал он.

— Мне жаль, что так получилось. — Я же чуть не плакала. — Я хотела, чтобы тебе было хорошо, чтобы в свой день рождения ты радовался. Ты мне так помог, и я тебе благодарна за все, за все, а что ты делал вчера вечером?

— Что? — не сразу сообразил Дэниел. — Что я делал вечером?

— Э-э… да, — брякнула я. Этот вопрос вырвался у меня сам собой, я и сама не ожидала.

— Мы с Крисом сходили в одном место выпить по паре пинт.

— Кто еще был?

— Никто.

— Очень хорошо.

Уф! Секунд тридцать я парила на седьмом небе. Ровно столько мне понадобилось, чтобы понять, что впереди тысячи и тысячи таких суббот. И каждая из них могла быть субботой, когда Дэниел встретит новую женщину.

Эта перспектива так удручила меня, что я почти не слышала, что говорил мне Дэниел, а он говорил о том, что сегодня вечером мы с ним идем на концерт одного юмориста.

— Подожди, Дэниел, — перебила его я. — Сегодня я не могу.

— Не можешь?

Был ли он разочарован? Я горячо надеялась, что был.

— У меня свидание, — сообщила я.

— Правда? Так это же здорово, Люси!

Разве обязательно так радоваться?

— Да, здорово. — Я впала в раздражение. — Он не пьяница, при деньгах и работает. У него даже есть машина, и Карен присматривала его для себя.

— Здорово! — повторил он — снова!

Я молча кивнула.

— Молодец! — воскликнул он.

«Молодец? — сердито думала я. — Неужели до сих пор я была так безнадежна?»

Внезапно день затянули мрачные тучи. Я молчала. День рождения у него или нет, я слишком злилась, чтобы быть приятной компанией.

— Так что теперь мы будем видеться гораздо реже, — буркнула я наконец.

— Я понимаю, Люси, — сказал Дэниел.

Мне хотелось плакать. Я сидела и уныло пялилась на скатерть. Дэниел, должно быть, почувствовал, что я не в настроении, и тоже притих.

Несмотря на хамство персонала, обед не удался. Ну да, еда была вкусной, но аппетита у меня не было. Я сердилась на Дэниела за то, что он так радовался за меня. Как он смел? Будто я убогая какая-то.

К счастью, поведение официантов предоставило нам с Дэниелом тему для застольной беседы. Они были настолько снисходительны, высокомерны и просто откровенно грубы, что к концу обеда мы с Дэниелом воспаряли духом и понемногу вернулись к нашей обычной шутливой манере общения.

— Мерзавец, — подмигнул мне Дэниел, когда наш официант целенаправленно не замечал нашего желания заказать кофе.

— Тупой урод, — согласно улыбнулась я.

Когда нам подали счет, мы поспорили немного, кому платить.

— Нет, Дэниел, — настаивала я. — Плачу я, потому что это мой подарок тебе.

— Ты уверена?

— Уверена. — Я гордо улыбалась. Но недолго — только до того момента, когда я увидела сумму, обозначенную в счете.

— Позволь мне заплатить хотя бы половину, — деликатно предложил Дэниел, увидев, как изменилось мое лицо.

— Ни за что.

И мы поспорили еще немного. Дэниел попытался выхватить у меня счет, я потянула листок к себе и так далее и тому подобное. В конце концов он благородно разрешил мне заплатить.

— Спасибо за чудесный обед, Люси, — сказал он.

— Обед был далеко не чудесный, — печально произнесла я.

— Самый что ни на есть чудесный, — решительно возразил Дэниел. — Я хотел побывать здесь, чтобы самому увидеть, о чем шумят все журналы.

— Пообещай мне одну вещь, Дэниел, — горячо потребовала я.

— Все что угодно.

— Пообещай, что ты больше никогда не придешь сюда по собственной воле!

— Обещаю, Люси.

Я проводила его до метро, а потом пошла на автобусную остановку. У меня было отвратительное настроение.

В четверг вечером Шарлотта уронила бомбу. После работы она примчалась в квартиру на всех парах.

— Угадайте, кого я встретила? — завопила она.

— Кого? — спросили мы с Карен в унисон.

— Дэниела! — выпалила она. — И его новую подружку!

Я своего лица не видела, но знала, что оно стало белым.

— Его новую кого? — прошипела Карен. Румянцем она тоже не могла похвастаться.

— Да! — радостно кричала Шарлотта. — Он выглядел шикарно! И похоже, был рад видеть меня…

— Какая она, эта сучка? — Карен не могла говорить, только шипела.

Спасибо, Господи, что есть Карен. Она задала за меня все трудные вопросы, которые я бы тоже хотела задать, но не могла.

— Красавица! — Шарлотта с энтузиазмом принялась описывать спутницу Дэниела. — Вся такая стройная и изящная. Я рядом с ней чувствовала себя слонихой.

И у нее целая грива темных кудрявых волос. Прямо куколка и немного похожа на Люси. И Дэниел без ума от нее, вы бы видели, как он вокруг нее увивался…

— Люси далеко не куколка, — перебила ее Карен.

— Куколка.

— Не куколка. Коротышка совсем не значит куколка, да будет тебе известно.

— А лицом она напоминала Люси! И волосами! — крикнула Шарлотта.

— Мне показалось, или ты действительно сказала, что та девушка была красавицей? — фыркнула Карен.

Я думала, что фырканье означало конец темы. Но за первым фырканьем последовало второе, затем третье, потом они сменились всхлипами, и вот уже Карен рыдала навзрыд.

Счастливица! Ей, как бывшей подружке, это было позволительно. У меня такого права не было.

— Гнилой, вонючий, мерзкий ублюдок! — разразилась Карен проклятиями. — Как он посмел быть счастливым без меня? Он не должен был ни в кого влюбляться, он доложен был понять, что без меня он не может жить! Хоть бы его уволили, и чтоб его дом сгорел дотла, и чтоб он подхватил сифилис, нет, погодите… СПИД… нет… угревую сыпь, вот это ему послужит уроком, и чтоб он попал в аварию, и чтоб его трахомобиль разбился, а его самого чтоб посадили в тюрьму за преступление, которого он не совершал, и…

То есть она сказала примерно все то, что говорит девушка, узнавшая, что ее бывший бойфренд имел наглость завести новую подружку.

Шарлотта гладила ее и утешала, как могла, а я просто вышла из комнаты. Мне было не жаль Карен, потому что я была слишком занята, жалея себя.

Я была потрясена.

До меня только что дошло, что я серьезно влюблена в Дэниела.

Моя тупость поистине удивительна, а мое умение судить о людях вообще вызывает гомерический хохот. Уже в течение некоторого времени я подозревала, что неравнодушна к Дэниелу, и считала, что с моей стороны это чувство было проявлением моего крайнего легкомыслия. Но влюбиться в него, полюбить его — это просто преступная небрежность.

А если вспомнить о том, как я издевалась над женщинами, которые влюблялись в Дэниела последние десять — пятнадцать лет? Разве могла я вообразить, что со мной случится то же самое? Из всего этого наверняка можно вынести серьезный урок типа: «Не дразни, да не дразним будешь». Ну, что-то в этом духе.

Способность трезво мыслить покинула меня, не выдержав напора острой, разрывающей душу боли и дикой, сводящей с ума ревности.

Хуже ревности был страх, что я потеряю Дэниела навсегда. Он уже так давно ни с кем не встречался, что я стала привыкать к мысли, что он — мой.

Большая ошибка.

Из возможных на данный момент шагов я сделала самый дурацкий: я позвонила ему.

Только он мог успокоить мою боль, даже если он сам и был ее источником.

Да, необычная ситуация: я собиралась поплакаться другу в жилетку из-за своего разбитого сердца, хотя сердце мне разбил собственно владелец данной жилетки. Но я редко попадала в нормальные ситуации.

— Дэниел, ты один? — Я ожидала отрицательного ответа.

— Да.

— Можно приехать к тебе?

Он не сказал: «Уже поздно», или «Чего тебе надо?», или «А нельзя подождать до завтра?»

Он сказал:

— Я сейчас заеду за тобой.

— Не надо, — возразила я. — Я возьму такси. Скоро буду.

— Куда ты собираешься? — Моя попытка незаметно выскользнуть из квартиры провалилась. Карен не проведешь.

— Никуда, — сказала я с некоторым вызовом. Горе притупило мой страх перед Карен.

— Куда это никуда?

— Просто никуда.

— Ты едешь к Дэниелу, да?

Она была либо очень восприимчивой, либо параноидально помешанной на Дэниеле.

— Да. — Я смотрела ей в глаза.

— Дура, тебе не на что надеяться.

— Знаю. — Я сделала шажок по направлению к лестнице.

— И ты все равно едешь к нему? — недоверчиво и сердито спросила Карен.

— Да.

— Ты никуда не поедешь, — рявкнула Карен.

— Кто это сказал? — Я уже была на середине лестничного пролета, и мне это прибавило смелости.

— Я тебе запрещаю, — взвизгнула она.

— Я еду.

От ярости Карен светилась и искрилась. Ей было трудно говорить.

— Немедленно вернись, — смогла она выговорить наконец.

— Отстань! — храбро огрызнулась я и помчалась вниз.

— Я дождусь тебя сегодня вечером! — завопила она мне вслед. — Лучше не делай этого…

В такси по дороге к Дэниелу я решила для себя, что честно расскажу ему, почему я так расстроена, хотя греческий хор в моей голове молил не делать этого.

— Ты же знаешь, что никогда нельзя говорить мужчине, которого ты любишь, что ты его любишь! — пели голоса. — Особенно если тебя он не любит.

— Знаю, — раздраженно отвечала я им. — Но у нас с Дэниелом все не так. Он мой друг, он сможет уговорить меня не любить его. Он напомнит мне, как он плохо обращается со своими девушками.

— Найди кого-нибудь другого, кто смог бы тебе все это сказать, — не унимался хор. — Вокруг тебя целый мир людей — почему тебе нужен именно он?

— Только он умеет успокаивать меня, только с ним мне бывает хорошо.

— Но…

— Только он сможет мне помочь, — твердо заявляла я.

— Тебе нас не одурачить, — пел хор. — Говори, что ты задумала?

— Заткнитесь. Ничего я не задумала, — отнекивалась я.

Да, до сих пор я вполне разделяла общепринятую среди женщин догму, доставшуюся нам в наследство от викторианской эпохи: «Он не должен знать, как сильно я люблю его. Я не вынесу его жалости». Тем более если он был не самым благородным мужчиной и имел склонность смеяться и рассказывать о своих победах сотоварищам по тетеревиной охоте. Но наш с Дэниелом случай выпадал из разряда типичных, решила я. С Дэниелом чувство собственного достоинства мне ни к чему.

Потрясенная собственной развязностью, я взяла Дэниела за руку и повела его в спальню. Мои чувства разрывались между острым желанием и крайним смущением. Я боялась все испортить. Хоть Дэниел и заявил, что любит меня, но мне предстояло еще пройти главный тест: постель.

А вдруг я не умею заниматься сексом?

Как насчет того факта, что мы дружили уже более десяти лет? Разве мы сможем сюсюкать и сентиментальничать, как приличествует влюбленным голубкам, и при этом удерживаться от смеха?

И что, если он решит, что я никуда не гожусь? Он-то привык к женщинам с гигантскими грудями. Что он скажет, увидев мою яичницу?

Я так нервничала, что чуть не передумала.

Чуть. Но не передумала.

У меня появился шанс переспать с ним, и я была намерена использовать его на все сто процентов. Я любила его. И еще я хотела его.

Однако моей смелости хватило только на то, чтобы привести Дэниела в спальню. После столь решительного начала я вдруг растерялась, не зная, что же делать дальше Провокационно разлечься поверх покрывала? Или толкнуть Дэниела на кровать и прыгнуть на него сверху? Нет, я была неспособна ни на то, ни на другое.

Я напряженно присела на краешек кровати. Он сел рядом.

Господи, насколько же все проще, когда я пьяна!

— Что-то не так? — шепнул Дэниел.

— А что, если я покажусь тебе отвратительной?

— А что, если я покажусь тебе отвратительным?

— Но ты же классный! — хихикнула я.

— И ты тоже.