Введите сюда краткую аннотацию
1.0 — создание файла
— Вера, какого хера?..
— Не хочу.
Цыганистая темноволосая девушка лет 18 застегивает белую блузку. Рядом, раскрасневшийся, обиженно пыхтит ее ровесник, веснушчатый, светловолосый симпатяга. Они сидят в старенькой «Ниве-Шевроле», прощальном привете американского империализма, на фоне пламенеющего заката, в чистом поле с разбросанными там-сям стогами сена.
— Ну почему?
— Перестань.
— Это больно!
— Потерпишь.
Парень закуривает. Вера вырывает у него сигарету и выбрасывает в окно.
— А хочешь…
— Хочу!
— …я тебя с папой познакомлю? Он давно просил.
Парень досадливо пожимает плечами. Вера поворачивает ключ в замке зажигания.
Зеркало в темной комнате отражает освещенную прихожую. Открывается дверь, заходят Вера и блондин. Они хихикают и целуются. Вера бросает связку ключей на столик и кричит:
— Мы пришли!
В зеркале мелькает смутная тень.
Блондин обнимает Веру, прижимает ее к себе, его полные губы расползаются в улыбке. Лицо Веры становится серьезным. Блондин оборачивается. В полуметре от него, в ярко освещенной и мгновенье назад пустой прихожей, стоит Логан.
— Так вы, значит… — спрашивает Логан.
— Сережа, — блондин подозрительно осматривает Логана, не имеющего даже отдаленного портретного сходства с Верой. — Это твой папа?
— В каком-то смысле, — говорит Логан, жестом предупреждая Веру, — Верин папа погиб. Три года назад, да?
Вера молча кивает и уходит на кухню.
— Проходи, Сережа. Садись. Рассказывай.
Сережа осматривается. Дом Логана обставлен по меркам послевоенного времени просто роскошно — кресла, обитые белой кожей, тяжелая деревянная мебель, полки с книгами, плотные парчовые шторы. Мигают лампочки, работающие, очевидно, от генератора в подвале, и тени, изменяясь и дробясь, бегут по стенам, покрытым тиснеными обоями. Лицо хозяина, сидящего в кресле напротив, все время как будто в тени. То один, то другой глаз — кажется, черный, хотя это не наверняка — остро взглядывает на Сергея. В правой руке — бокал с красным вином. Голос мягкий, бархатный, почти усыпляющий.
— Где вы познакомились?
— Эээ… Вера?!
— Она ужин готовит. Ты же голодный? Я тоже.
— Странные вопросы задаете.
— То есть?
— Сейчас так не принято.
— Что именно?
— Вот это все. Рекомендации… Разговоры с родителями… Вообще разговоры. Кому какое дело, Господи. Познакомились и познакомились. Это моя личная жизнь. И Веры. Не ваша. Тем более что вы ей не отец.
— Воу, воу! Полегче. Я просто спросил.
— Я просто ответил.
— Ты ее любишь?
— ЧТО?!
— Ты. Ее. Любишь?
— Да, — несколько внезапно для себя говорит Сергей, — да, люблю. Очень люблю. Жить не могу без нее. Она часть моего сердца.
С коротким рыком Логан делает молниеносное движение вперед. В его левой руке подрагивает кусок мяса с обливающимися кровью трубочками. Сергей сидит в кресле с дырой в груди.
— Какая именно часть?
— Что? — спрашивает Сергей.
— Какая именно часть твоего сердца? — спрашивает Логан и вонзает зубы в дымящийся кусок. И запивает глотком вина. — Ох уж эта любовь, Сережа. Ненавижу ее. Лижет кости и кусает внутренности…
Сергей теряет сознание.
— Это отвратительно, — жалуется Вера, обвивая шею Логана руками. — Ты такой театральный!
— Ну прости. Мне просто нравится общаться с людьми, узнавать что-то новое. Теперь вот я знаю, что разговаривать неприлично.
Повернув голову, он целует ее руку. На руке остается след крови.
Обугленные остовы деревянных домов на фоне закатного розовеющего неба. Черные балки задраны в облака. Среди руин мигающая неоном вывеска СВЕЖЕЕ МЯСО. Перед магазином — кое-как наваленные бетонные блоки, бронетранспортер и джип. На броне скучают парни в камуфляже. Рядом с магазином, щегольски визжа колесами, тормозит автомобиль класса люкс с открытым верхом. Оттуда выпархивает женщина в коротком красном платье. Парни переглядываются.
В магазине беседует с продавцом в окровавленном фартуке узкобедрый статный красавец в черном:
— Э, брат, не абижайся, я просто спросил! Хочешь адин работать, адин работай! Ми тебе мешать не будем, да!
— Да какие обиды! — говорит продавец, покачивая топором в руке. — Ты спросил, я ответил
— Простите, вы уже все? — ласково спрашивает женщина в красном. — Мне вырезки пять кило, будьте добры!
— Хороший аппетит! — одобрительно цокает красавец. — Откуда ты, красивая?
— Нездешняя, — улыбается женщина.
— Я Анзор! — красавец протягивает руку.
— Алена, — она протягивает руку, и кавказец рывком притягивает ее к себе:
— Любишь красное? Я слышал, женщины в красном самые страстные!
Алена бьет кавказца коленом в пах, и, пока он корчится на полу, принимает из рук продавца пакет с вырезкой. Ее ноздри раздуваются.
Через несколько кварталов автомобиль Алены подрезает джип. Распахивается задняя дверь, оттуда вылетает Анзор с «Узи» в правой руке.
— Я тебя не отпускал! — цедит он, наведя на Алену ствол. — Пошла в машину, сука.
Группка идущих мимо оживленно беседующих молодых людей стихает, все они как по команде ускоряют шаг и продолжают что-то оживленно обсуждать, чуть отойдя.
Алена, зачарованная «Узи», послушно залезает на заднее сиденье джипа. Анзор следует за ней. Джип срывается с места. В окнах автомобиля как будто бьются крылья гигантской красной бабочки, слегка заглушенные тонировкой.
На заднем сиденье кабриолета лежит забытый сверток, потемневший от крови.
Глубокая ночь. На экране телевизора в синей студии вокруг красного стола расположились трое — ведущий и двое гостей в строгих костюмах. На красном столе стоят бутылки, которые кажутся то синими, то красными, в зависимости от того, как направлен свет.
— А я напоминаю вам, — медоточиво говорит в камеру ведущий в вязаном жилете, — что вы смотрите очередной выпуск программы «Полуночники». Это наш первый выпуск с 11 марта 2015 года, и он идет, разумеется, в прямом эфире. Как и все программы нашего канала. Постепенно мы вернемся к обычной сетке вещания, но пока…
— Думаешь, нас кто-нибудь смотрит? — перебивает второй собеседник, явно нервничая. — Перестань, людям не до тиви! Я сомневался, что тебя и раньше-то смотрели, а теперь вообще смысла не вижу.
— А чего ты тогда на программу приперся? — встревает третий. — Сиди дома, целее будешь.
— Господа, господа, коллеги! — ведущий покрывается пятнами и становится похож на персонажа «Игры престолов», — сегодня у нас не первое апреля, давайте смешить не будем народ.
— Какой народ, блин! Где он, этот народ?! Ты про оператора? Про что ты, су?..
На экране появляется заставка с букетом цветов. Льется тихая нежная музыка. В дверь звонят.
— Ты, — с непонятной интонацией говорит Логан, открывший дверь. — А по телевизору только что сказали, что людям не до тиви.
— И я рада тебя видеть, дорогой! — улыбается Алена. В ее руках потемневший от крови сверток.
— Символично, — Алена кивает на желтые купола за окном. В комнате темно.
— Смотря какой символ ты в этом видишь, — хмыкает Логан, сосредоточив взгляд на колокольне.
— Бесстыдник!.. Так и будем разговаривать?
— Нет, — мягко говорит Логан, разворачивая Алену лицом к себе. На ней другое платье, не то, что утром. Черное, на молнии спереди. Он берет пальцами замок молнии и медленно тянет его вниз. Замок застревает, и Логан разрывает платье одним движением. Алена стоит в свете окна как черная статуэтка. Как африканская богиня. Она тяжело дышит. Он бросается на нее.
В темноте мы едва различаем их схватку, которая больше похожа на драку, чем на секс. Оба рычат. Оба не щадят друг друга. Происходит что-то звериное. Логан переворачивает ее спиной к себе, прижимает сверху, и она впивается в его предплечье белыми острыми клыками. Он вскрикивает и начинает хохотать.
— А другим мужчинам не нравится, когда я их кусаю, — блестит зубами в темноте Алена.
— Ничего, — говорит Логан, — я переживу.
И бросает ее лицом в подушку.
Раннее утро. На набережной, почти заехав в воду, стоит с распахнутыми дверцами джип. Внутри кровавое месиво. На одной из дверец повисла половина Анзора. Идущая мимо наркоманка с букетом в руках отделяет от букета розу и бросает на труп.
Волны равнодушно бьются о берег.
Шаги в коридоре, скрип дверей, обыденность серого полудня, замызганные шторы, запах забычкованных сигарет. За столом — молодой полицейский в форме не по размеру, уже скурвившийся, казенный, деревянный, напротив — продавец из «Свежего мяса» в цивильном. Полицейский заполняет протокол.
— Пришел. Наехал, — монотонно гудит продавец, — К бабе пристал. Получил по яйцам. Встал. Ушел.
— Баба как выглядела?
— Лет 30—35, в красном платье, черные волосы, глаза то ли синие, то ли серые, не разобрал. Рост ну примерно 165. На каблуках.
— Ты ее знаешь?
— Она нездешняя.
— А ты сам здешний?
В кабинет входит мужчина в сером пиджаке с оранжевыми вставками на рукавах, спрашивает у продавца:
— Если ДНК твоего фартука сделаем, что найдем?
Тут же кивает двум вошедшим вместе с ним полицейским, один тыкает продавца электрошокером, другой бьет пистолетом по затылку.
Узкий коридор. Стены, покрашенные масляной краской неопределеного цвета. В небольшой квадратной комнате переминается и дышит несколько десятков человек, в углу комнаты — дверь, над дверью надпись «Диспансеризация в кабинетах 4, 35, 36, 81». Из кабинета, сжав кто правую, кто левую руку, время от времени выходят пациенты.
— На двойной есть кто? — слышится из кабинета. — На двойной без очереди!
— Мне развернутый! — суется было к двери суетливый мужичок.
— Всем развернутый! — осаживает его толпа.
Он отходит обратно и ехидно хрипит в первое подвернувшееся ухо:
— Что война, что не война, не пробьешься ни хрена!
Да паразиты! — с возмущенной готовностью отвечает ухо. — Ну видишь, у тебя народу полно, так посади еще врачей! Возьми девчонок-практиканток, не великая сложность иголку в руку воткнуть! Нет, набьют как сельдей в бочку, да еще в рабочее время. А если мне неудобно в рабочее время! Мне работать надо, не то что этим, — ухо повышает голос, — кошелкам старым, которым дома не сидится!
Кошелки молча жамкают губами, но чувствуется, ответ не замедлит.
— Осторожно! Пропустите! — кричат от дверей. Испуганный подросток тащит за талию бледную девушку, которая, выходя из кабинета, упала в обморок.
— Ты видал, что делают?! — сипит мужичок в Ухо. — Совсем стесняться перестали…
Кто-то из бабок тихонько крестится.
Подвальное помещение, продавец чуть ли не весь замотан скотчем, руки и ноги намертво зафиксированы и привязаны к стулу, по бокам, уткнувшись стволами в виски, напряженно замерли автоматчики. Для верности поверх скотча узника сковывают цепи. Напротив сидит мужчина с пистолетом на коленях, рядом с ним на штативе — работающая мини-видеокамера. Одна из стен представляет собой зеркало, за которым, вероятно, тоже находятся люди и записывающее оборудование. Продавец дважды моргает и открывает глаза. Охранники шарахаются в стороны. Мужчина с пистолетом вздрагивает, но только на мгновение. По всему видать, он не робкого десятка.
— Мы про вас пока что многого не знаем, — говорит он. — Но узнаем. С твоей помощью.
— Про кого… про нас? — хрипло интересуется продавец. Мужчина иронично смотрит на него долю секунды, потом, чуть повернув кисть руки, стреляет. Ухо продавца окрашивается кровью. Он досадливо вскрикивает.
— Пока можешь ничего не говорить, я засекаю время. Если я ошибся, разойдемся в разные стороны. Если нет, значит, не разойдемся. В общем, смотри. Сегодня утром на набережной найден автомобиль. В нем предположительно четыре трупа. Предположительно — потому что там месиво. Один из них — это твой посетитель, который пытался тебя крышевать. Люди говорят, что в машине с ним была какая-то девка в красном платье. А потом якобы некая неведомая хуйня вытащила девку, а все остальное в джипе превратила в фарш. Или как вариант, водитель потерял управление, джип несколько раз перевернулся, всех внутри поубивало о стойки и друг об друга, потому что ремни для лохов. А девка вылетела через крышу. Такая версия мне больше нравится. Но тут одна проблема — машина целехонькая. Только сиденья изодраны. И люди. И почему я думаю, что ты к этому как-то причастен?
— И почему? — разлепляет пересохшие губы продавец.
— Ты ухо свое потрогай. А, прости, ты не можешь.
Ухо продавца, поросшее рыжим волосом, блестит здоровым блеском и чуть подрагивает.
— Это один момент. Второй. Мы спросили у соседей, откуда ты взялся. Никто не знает. Полгода торгуешь, претензий к тебе нет, но есть непонятки. Где живешь? Кто покупатели? Откуда мясо?
Руки продавца вибрируют под скотчем. Мужчина покачивает пистолетом:
— Не советую. Одну пулю ты переваришь, а пару очередей вряд ли. Короче. У меня только один вопрос. КТО ВЫ, БЛЯДЬ, ТАКИЕ?!
Ты выглядишь как обдолбанный вампир!
— Я не… вампир… — неуверенно говорит Вера, — я девочка.
Она сидит у стены в крайне запущенной квартире с покрывалом, растянутым на окне вместо шторы. На ней черные колготки, и это все. Темные волосы спутаны, щеки в потеках туши, на обкусанных губах остатки помады. На полу валяется пустая пластиковая бутылка с дыркой, прожженной в боку, на столе, на подоконнике — грязные тарелки, какие-то предметы. На кровати горой навалено тряпье.
— Оденься, девочка, — парень бросает Вере белую рубашку. — А где все?
— Выгнала. — Вера застегивает пуговицы рубашки. — Надоели… Там есть попить?
— Господи, Вера, — он уходит в кухню, звякает там посудой, видимо, ищет чистую кружку, наливает воду из крана, возвращается, ставит рядом с ней на пол. — Ты из дома когда выходила в последний раз?
— Не знаю. Вчера?
— Я тебя убью. Вот возьму и убью, — он легонько толкает ее ладонью в голову. Вера прижимается щекой к его руке. Он садится рядом, обнимает ее за плечи. Обводит взглядом квартиру, вскакивает:
— Нет, это невозможно! — хватает грязную посуду, тащит на кухню. Возвращается с веником. Щелкает выключателем — безрезультатно. Бросается к окну и срывает тряпку.
— Да блин! — за окном уже серые сумерки.
Вера улыбается.
— Я все равно тебя отсюда вытащу, — говорит он, — у тебя есть еще чистая одежда?
— Там, — кивает она в сторону кровати.
— Там, — обреченно повторяет он.
К старинному зданию с табличкой «Управление внутренних дел по Сибирской губернии» подъезжает мини-вэн с камуфляжным окрасом, оттуда споро, деловито выходят несколько солидных господ в форме и штатском. Полицейский у входа отдает им честь. Группа стремительно проходит внутрь по уже знакомому нам коридору, возглавляющий группу оказывается в кабинете, где за столом сидит мужчина в сером пиджаке с желтыми вставками на локтях, вошедший грохает кулаками по столу:
— На каком основании удерживаешь Мамедова?
Кабинет за его спиной наполняется людьми. Мужчина за столом невозмутим:
— Пробиваем по другим делам, товарищ полковник.
— Где он?
— Не знаю, товарищ полковник.
— Не понял?
— Не могу сказать, товарищ полковник.
— Так, — полковник багровеет, — ты с кем, блядь, в игры играешь, Крылов? Ну-ка встал на хуй!
Крылов, усмехаясь, встает.
— Ты охуел, Крылов, — убежденно говорит полковник, — ты, блядь, в конец охуел. Где Мамедов?!
— Не скажу, товарищ полковник.
Полковник наносит неплохой хук слева, Крылов ударяется затылком об стену, отлетает животом на стол и падает, роняя мебель. Один из полицейских, зашедших в кабинет следом за гостями, пытается вмешаться. Спутник полковника, лысоватый невысокий крепыш, берет его лицо рукой и прижимает к стене:
— ТЫ куда лезешь!
— Где Мамедов?! — гремит полковник, пиная Крылова в живот и в лицо. — Где он, сука?! Да я тебя растопчу на хуй, гнида, блядь! Пасть, блядь, закрой! Где он?!
— Соседи… соседи увезли… — хрипит с пола Крылов.
— Ах ты иуда, — улыбается, старея изрытым лицом, полковник. — Леша, блядь, ну как так…
Он садится на стул и смотрит на окровавленного Крылова с грустной улыбкой.
— Я с тобой двадцать лет работаю, блядь, двадцать, блядь, лет. Леша. Что ж ты творишь, блядь.
— Извините… товарищ полковник… Не было уже сил терпеть…
Полковник отмахивается, достает сотовый, находит номер, тычет крепким пальцем и подносит трубку к уху:
— Кто? Привет. Он у вас. Да, у тебя. Не знаю, кто. Ты сам у себя порядок наведи, а не меня учи. До связи.
Некоторое время полковник сидит молча.
— Ну все, Крылов. Свободен. Увижу здесь еще раз — не обижайся. Выебу и закопаю, снова выебу и снова закопаю. И тебя, и жену, и всех.
Машет рукой и выходит. Остальные следуют за ним. Остается один полицейский. Он садится на корточки рядом с Крыловым:
— Че делать будешь?
— В партизаны пойду, — ухмыляется Крылов разбитым ртом. — Сигарету дай.
Смачно затягивается, выпускает дым:
— С-сука, как после секса…
В плохо освещенной задней комнате ирландского паба за крепкими деревянными столами сидят юноши и девушки, среди них — Вера и ее спутник.
— Мы считаем, — тонко улыбаясь, говорит Предводитель, молодой человек в бабочке под горлом, — что возрождение культурной жизни нашего общества после войны не менее важно, чем запуск каких-то заводов, безопасность на улицах и тому подобное… Именно поэтому мы решили возобновить деятельность нашего клуба, как одного из институтов зрелого, взрослого, сильного государства.
— Влияние экономики сильно преувеличено, — согласно кивает сидящий справа мрачный качок, — Дмитрий Евгеньевич писал об этом. Сильное государство может любую экономику выстроить по щелчку. Вопрос в том, зачем ему это надо, насколько оно самостоятельно, а это как раз зависит от культуры.
— Благодарствуйте, — говорит Предводитель официантке-бурятке. На большой белой тарелке лежат дымящиеся позы. Юноши и девушки жадно поглядывают на тарелку. Вера рвет пальцами кусочек хлеба и катает шарики, которые проглатывает. В углу за другим столом время от времени взрывы хохота — там другая компания, повзрослее, позлее и поменьше. — Перекусим?
Взяв ножи и вилки, собравшиеся чинно приступают к ужину.
— Вот вы молчите, Вера, — говорит предводитель, обращаясь к ней с ножом и вилкой в руках, — а что вы думаете о происходящем? Вас оно задевает, трогает? Волнует?
— Я… Миша сказал, что у вас тут говорят о литературе. А тут в основном о политике, я в ней ничего не понимаю, — улыбается Вера.
— Но мы же как раз и говорим, что культура первична, — огорчается предводитель, — в том числе и литература, поэзия…
Взрыв хохота в углу. Вера вздрагивает. Мрачный качок поднимается, подходит с соседнему столику и что-то тихо говорит. Снова взрыв хохота, но уже слабее. Качок возвращается на место.
— Я люблю поэзию, — говорит Вера.
Глаза людей за столом загораются.
— Можете что-нибудь прочитать? — любезно и чуть насмешливо спрашивает Предводитель.
— Хорошо, — улыбается Вера, — слушайте. Это написал один мой знакомый. Могу наврать по памяти, но как-то так:
Вера читает спокойно, ровным голосом, почти без интонаций. За соседним столиком все стихает. В конце одна из девушек ойкает. Качок морщится:
— По-моему, это графомания. Скрестили ежа с ужом.
Михаил смотрит на Веру не отрываясь. Предводитель тоже не сводит с девушки глаз, но на лице его читается нечто иное. Он поворачивается к Михаилу и говорит вздрагивающим голосом:
— Михаил, я глубоко и жестоко разочарован. Вы говорили, что Вера — думающий и чувствующий человек, а она…
Он поворачивается к Вере:
— Я прошу вас уйти.
Вера ошарашена и обижена:
— Почему? Вам не понравилось?
— Это… вампирские вирши.
В зале повисает молчание.
Вера встает, снимает с крючка свой плащ. Михаил пытается ей помочь, она отталкивает его руку. Она нагибается к столу с плащом на руке и говорит предводителю в лицо:
— Я знаю.
По главной городской улице движется колонна. Из репродуктора ползущего за колонной автофургона несутся искаженные до неузнаваемости песни советских лет. Крупным планом — армейские ботинки, полы священнической рясы, гриндерсы, туфли на стоптанных каблуках. Над колонной развернуты плакаты: «Всех не сожрете!», «Нет — фашистской темной нечисти!», «Губернатор! Ты за народ или берешь у народа в рот?», реют красные, желто-синие и черно-бело-желтые флаги.
У некоторых в руках — обрезки труб, стальные прутья.
В колонне — бывший мент Алексей Крылов с семьей, миловидной женой-блондинкой и двумя мальчиками. Глаз у Алексея заплыл, половина лица багровая, но двигается он довольно бодро.
На перекрестке, поджидая колонну, стоит цепочка «терминаторов» с щитами и дубинками.
— Вот этого парня возьми, — говорит оператору Алена Ахматова, показывая на Крылова. Тот приближает изображение. Съемка ведется с третьего этажа одного из правительственных зданий.
— Для кого снимаем-то? — бурчит оператор.
— Для будущего.
В проеме двери образуется сияние, в сиянии угадывается фигура в священном облачении.
— Отец Владимир! — радушно поднимается из-за стола хозяин кабинета и жизнерадостно целует протянутую руку служителя культа, после чего крепко пожимает ее: — Ну здравствуй, Сережа. Как работается?
— Спасибо, Василий Юрьевич, с Божьей помощью.
Оба садятся в низкие кресла.
— Скажи, Сережа, что ты думаешь о бесах?
— Нам не положено, — коротко регочет отец Владимир.
— Я серьезно. К тебе бесноватые приходят?
— Полно. Бешенство матки, в основном.
— А есть такие, про которых непонятно, люди они или… нет?
— А кто же еще, Василий Юрьевич?
— Ты, я смотрю, материалистом заделался. А здесь был мистиком.
— Простите. Но я правда не понимаю.
— Пойдем. Покажу тебе кое-кого. Поймешь.
Древняя «девятка» притормаживает рядом с тротуаром, водитель — неприметный молодой человек — сигналит идущей мимо девушке. Та оглядывается, вздыхает, неуверенно идет к машине.
Пацан лет десяти звонит в дверь, ему открывает парень постарше.
— Мать ушла, я перелезу?
— Ну лезь, — пожимает плечами парень.
Колонна демонстрантов подходит вплотную к ОМОНу. Младший Крылов юркает между ног омоновцев.
— Дима, стоять! — орет Крылов. Омоновцы начинают озираться. Несколько демонстрантов бросаются на оцепление с оружием.
Отец Владимир, в полном облачении, с большим позолоченным крестом в правой руке, стоит перед Мамедовым, прикованным к сооружению, напоминающему крест. Мясника трудно узнать — он смертельно бледен, кожа на лице висит лохмотьями, но глаза горят лютым огнем.
Пацан, перелезающий с балкона на балкон, хватается рукой за перила, напарывается на гвоздь, вскрикивает и летит вниз. Впустивший его сосед сидит в наушниках перед компьютером.
Лицо Василия Юрьевича вытягивается. Мамедов не мигая смотрит в переносицу священнику. Тот поднимает крест и касается им лба Мамедова, слегка надавливая.
Металлический прут опускается на каску омоновца, в каске ослепительно играет солнце — и разлетается на множество радужных осколков.
Молодой человек неприметной наружности запирает изнутри гараж, садится в машину, опускает стекло и поворачивает ключ в замке. Девушка в полубессознательном состоянии лежит на заднем сиденье.
— ДИМА! — ребенок бросается прочь от потасовки, Крылов бросается за ним. Слышен отчаянный женский крик: второго сына топчет обезумевшая толпа.
— Ты снимаешь?
— Да, — глухо говорит оператор.
— гудит отец Владимир, пристукивая Мамедова крестом по голове.
У Мамедова пузырится розовая пена на губах. Кожа на его левом запястье лопается до мяса. Доски, к которым он привязан, сотрясаются.
С грохотом ломается доска, и левой рукой, на которой болтаются наручники и обломок дерева, Мамедов хватает отца Владимира за горло. В глазных белках священника лопаются сосуды, глаза заливаются кровью. Мамедов швыряет труп в стену, как тряпку, и сотрясается от автоматных очередей, прошивающих его насквозь.
На пустой улице, усеянной брошенными плакатами, прутьями, сломанными касками, чьей-то обувью, обняв труп сына, рыдает Крылов.
Вечер, багровые облака над пепельно-серым городом. Бар «Фредди». Под вывеской бегущей строкой:
Внутри не очень людно, бар носит следы ремонта, с окон еще не сняли решетки. В отдельном кабинете тычет вилкой в греческий салат новый губернатор Сибирской губернии Евгений Мищенко. Слева и справа от него — помощники: директор Департамента информации Егор Поздеев и референт Алиса. Егор пьет кофе, Алисе заказали яблочный сок. На Алисе белая блузка, строгая черная юбка-карандаш, в руках папка с данными мониторинга. Отдельные строки подчеркнуты желтым маркером. На стуле сзади нее — еще несколько папок. Губернатор мрачен. Егор косится на часы.
— Что там? — Мищенко кивает на папку в руках Алисы.
— Вчерашняя демонстрация, в основном, — торопится Алиса. — Заголовки хорошие. «Горожане возмущены выходкой экстремистов», «Озверевшая толпа затоптала ребенка», «Никаких переговоров с террористами». В таком духе. Был также сюжет в эфире Шестого канала.
— Они уже работают?
— Уже две недели.
— Хорошо. Молодцы. Кто снимал?
— Алена Ахматова, — встревает Егор, — недавно у нас. Работала в Туруханском крае, жесткий профи.
— Да все вы тут жесткие. Еле прожуешь. Где твои люди?
— Через минуту должны быть.
— Нехорошо заставлять губернатора ждать.
Пожилая официантка вносит горячее.
— Алексей, мы с вами оба любим свою работу. Я понимаю, что вам сейчас тяжело и страшно. И я не ради рейтинга это делаю. Хочется понять, ради чего это все было. Вам разве не хочется?
Крылов поднимает глаза на Алену. Они сидят на террасе его дома. Она отвечает ему полными слез глазами.
— Хотите, камеру выключу, просто поговорим.
— Нет. Не вижу смысла просто говорить. Запишите, что я скажу. Пишете?
Алена кивает оператору. Загорается красный огонек.
— Я скажу, для чего это было. Люди не представляют себе реальной опасности. Они думают, что война кончилась. Она кончилась, только победили не мы. Посмотрите вокруг внимательно. Кто из вас стал счастливее? Что изменилось?
— А что должно было измениться?
— Мы должны были стать себе хозяевами. Этого не произошло. То, что я скажу, похоже на бред больного сумасшедшего, но это так и есть. Подумайте, вспомните то, что вы видите каждый день, и вы поймете, что я говорю правду. Нами правят не политики. Мэр и губернатор — это ширма. За ними стоят другие, и эти другие — не человеческие существа. Они рассматривают нас как свою добычу. Точка. Никакого сострадания не может быть. Единственное чувство, которое у них есть в отношении нас — это голод. Вообще единственное чувство, которое у них есть.
— А кто эти люди, вы можете их назвать?
— Это НЕ люди! Это нечисть! Они сильнее, быстрее. Дольше живут. Их нельзя ранить, только убить. Их надо убивать.
— Алексей. Что случилось сегодня на проспекте Шиловского?
— Что?..
— Ваш ребенок погиб. Леня. Сколько ему было?
— Ему… Пять ему было. В июне пять исполнилось.
— Как он погиб?
Крылов закрывает лицо руками. Алена делает знак оператору, и тот выключает камеру.
Они уходят. По пути переговариваются.
— Ну, как тебе?
— Да бред какой-то. Теория заговора. Сынишку жалко.
— Про сына оставляем. Он там хорошую реакцию дал. Остальное в помойку.
В отдельном кабинете бара «Фредди» произошли изменения. Теперь за столом напротив Мищенко сидит Логан. Егор и Алиса отсели на диванчик в глубине кабинета.
— Олег Евгеньевич, я вас понимаю, а вы поймите меня, — негромко говорит губернатор, — я должен как-то реагировать на происходящее. Иначе меня не поймут.
— А что, по-вашему, происходит? — интересуется Логан, отделяя ножом кусочек стейка. — Зомби кончились, зомби больше нет. С кавказцами разобрались. Страна возвращается к мирной жизни. Что конкретно вас волнует?
— Вы понимаете. Под меня копают, — почти шепчет Мищенко. — Свои же. Этот… Мамедов. Он ведь ваш человек? Кх-кх. Ничего, что я так говорю?
Логан кивает.
— Он вызвал много вопросов. И не только здесь. Я до сих пор не знаю, что случилось с телом. Мне сказали, что это слишком специально. Что это, блядь, значит — слишком специально?! У меня в администрации есть люди, которые призывают с кем-то бороться! Ну, вы понимаете. Я назначен президентом. И я его представляю. А тут какие-то деятели предлагают мне бороться, чуть ли не революцию устроить. И это не люди с улицы, это серьезные люди. А оттуда спрашивают, когда мы снова войдем в русло и начнем давать стране угля.
— Угля?!
— Метафорически. Сейчас очень многое зависит от того, когда начнет полноценно работать транспорт, когда мы начнем вносить свою лепту. Вы знаете ситуацию в мире. Представляете.
— Представляю.
— Короче говоря. Я честно вам скажу, не искал этой встречи. Мне хватает, знаете… прежнего. Но вот что вы должны понимать, мне кажется. Угроза не только мне. Поэтому, если вам есть что предложить, я готов.
— Евгений Юрьевич, прежде всего мне бы хотелось понимать расклад в вашей администрации. Люди Смолина как себя чувствуют?
— Да их осталось-то… Сейчас скажу. Владимирский, Крафт, Ткаченко… кто еще…
— Людмила?
— Ну, Людмила, да… Собственно, все. Но воду мутят не они. Да у них и нет возможности, не те позиции.
— А ваши?
— А мои есть мои и не совсем мои. Егор!
Егор подскакивает к столу.
— Будь добр, Олегу Евгеньевичу дай тот список. И продублируй потом на ящик.
— Хорошо, Евгений Юрьевич.
— Спасибо, я посмотрю, — говорит Логан, — изложу потом свои соображения. Вообще было бы удобнее, если бы я числился тоже, знаете, кем-то.
— Устроим. Не совсем понимаю, зачем вам это надо, но устроить можно.
— Ну, видите ли. Вы удивитесь, но у нас тоже не все гладко. Есть… свои противоречия. А кстати, вы не видели сюжет о вчерашней демонстрации?
— Нет, но Алиса мне сделала справку. Так что я в общих чертах…
— В общих чертах интересно вот что. Солнечный день, тепло, множество людей. Каждый — целый мир, каждый о чем-то мечтает, строит планы на завтра. Его любят, его ждут, он примерно представляет, что будет через пять или десять лет. Знаете, кадровики любят такие вопросы задавать — кем вы видите себя через пять лет? И каждый действительно кем-то видит себя. И вдруг что-то идет не так, что-то сдвигается, несколько неотвратимых движений людей, машин и воздуха, как будто палочку выбили или стену убрали — и человек умирает. Как будто в этом солнечном дне, прямо в воздухе, прямо в небе, вдруг открылась черная сырая яма. Гнилью повеяло. И человека — не стало… И все, кто его знал, вдруг оказались с пустыми руками. Вот только что он был у них в руках — и его нет, совсем нет. Нет счастья, нет тепла, ничего. Яма.
Вы мне очень симпатичны, Евгений Юрьевич. И я бы не хотел, чтобы такое случилось с вами.
Ответил на ваш вопрос?
Евгений Юрьевич сидит за столом бледный как смерть.
— Я позвоню, — говорит Логан и выходит вон.
«Нами правят не политики. Мэр и губернатор — это ширма. За ними стоят другие, и эти другие — не человеческие существа. Они сильнее, быстрее. Дольше живут. Их нельзя ранить, только убить. Их надо убивать».
— Очаровательно, — Логан отходит от монитора. — И после этого взяли и убили Мамедова.
— Это неизвестно, — говорит Алена.
— Уже известно. Все это мне не нравится. Помнишь, мультфильм такой был? Все это мне не нра-авится… Не нравится мне все это… А кто-нибудь видел полный вариант?
— Нет, я тебе скопировала и стерла исходники.
— Хорошо. Может, Мищенко показать? Пусть обосрется…
— Да ты его и так уже запугал.
— Нда, ндаа… Не нравится мне этот Крылов. Он слишком много знает! Ха-ха-ха.
— Милый, я так люблю, когда ты в хорошем настроении. Ты такой солнечный.
— Дошутишься у меня! — Логан хватает Алену за волосы, притягивает к себе и крепко целует в губы. — Знаешь, почему я люблю Россию?
— Почему?
Потому что здесь никакой Крылов до меня не допрыгнет. Пока три поста с охраной не пройдет и в партию не вступит.
Солнечный полдень. Во дворике двухэтажного деревянного барака, выкрашенного ярко-зеленой краской, играют дети. Возятся в лужах, лепят фигурки из мокрого песка, что-то лепечут. Из дощатой постройки во дворе восстает фигура алкаша. Алкаш выбредает на свет, наблюдает за детьми, умиленно щурится. Мимо по улице пролетает мальчик на велосипеде, звеня в звонок.
В дверях Алена сталкивается с Верой. Вера деланно шарахается, Алена нежно улыбается. Войдя, Вера многозначительно прохаживается за спиной у Логана.
— Как дела в институте? — спрашивает Логан.
— Прекрасно. Много новых друзей. У меня появился мальчик.
— Хороший?
— Тебе не покажу.
— Значит, хороший. А что вообще происходит?
— Очень много болтают всякой ерунды.
— Например?
— Например, — Вера вздыхает, — что кругом вампиры, они нами правят, пьют кровь детей…
— Ничего нового, в общем.
— Да, но просто ВСЕ об этом говорят. И везде. У нас в группе пара придурков строят из себя вампиров. Типа, бойтесь нас! Над ними все ржут. Но я не понимаю. Ведь ты один? Ты и… она.
— Был еще один, его убили.
— А тебя не убьют?
— А почему ты не спросишь: «А ее»?
— Да ну тебя!
— В общем… Есть и другие. И не все мы дружим.
— Здесь? Здесь есть другие?
— Не знаю. Мне пора, Верочка. Ты вечером у себя или здесь?
— Еще не решила. Мы с Мишей пойдем на одну тусовку. Пафосную. Бр-р. А потом не знаю.
Мы с тобой незнайки, да? — Логан ласково улыбается.
Вера грустно улыбается в ответ.
В белом ренжровере с занавесками на окнах, поглядывая в зеркало заднего вида, скучает за рулем молодой парень с короткой стрижкой. По радио хриплым дребезжащим тенором повествуют о судьбе какого-то парнишки:
Парень омрачается. Мимо проносится мальчик на велосипеде.
Передняя дверь резко распахивается:
— Всем лежать мордой в пол!
— Да бля… — подскакивает Николай. — Олег Евгеньевич! Как вы так подкрадываетесь всегда!
— Поехали, поехали. Спецназ, Коля, спецназ!
Николай рвет с места так, что ренжровер почти подпрыгивает.
—
— Коля! — морщится Логан! — Ну что это!
А больше нету станций, Олег Евгеньевич! — оправдывается Николай. — Одна осталась!
Специально для вас, водителей?
Николай будто случайно задевает ручку громкости.
—
Солист переходит с пения на мрачную декламацию:
Следует пронзительное соло на клавишных. Логан морщится, но ничего не говорит. Ренжровер мчится по пустынным улицам.
Вечереет. На фоне синего неба мелькает черный силуэт крысы. Он огромен. Крыса замирает и поднимает морду вверх. Она кажется одинокой и свободной. Напротив многоэтажных руин недостроенного крайкома, заросших сорняками и заваленных мусором трех поколений, горит и шумит помпезное, но несколько хлипкое здание Выставочного центра «Сибирь-матушка» имени Акопяна. Камера стремительно проносится сквозь стеклянные двери-вертушки, еще оклеенные крест-накрест розовой лентой, сквозь мышами попискивающие металлоискатели с силуэтами-мишенями охранников по бокам, мимо киосков с сувенирами из лыка, малахита и воска, торгуемыми под брендом «Счастье лоховское», сквозь кафе, где одинокий меценат доедает одинокий бутерброд ценой и размером с айфон, в эффектно принаряженный красными и синими лентами и шариками зал, где на фанерном помосте, обтянутом практичным серым дерьмом, высится красная трибуна, а за ней пузырится известный в городе шоумен Авдей Копейкин, излучающий шарм и теплоту каждой складочкой своего давно не стиранного плюшевого пиджака. Напротив, на пластмассовых стульях разных цветов, расположилась региональная элита, окруженная студенческой массовкой.
— Напоминаем вам, — сообщает аукционист в микрофон так интимно, словно с микрофоном и разговаривает, — что все средства, собранные в ходе этого аукциона, будут направлены на спасение детей, оставшихся без родителей во время гражданской войны. Итак, имею честь представить вам очередной лот, который любезно предоставила нам супруга владельца сети супермаркетов сантехники «Мойдодыр» Людмила Отпетая.
На стене за головой Авдея загорается слайд с фотопортретом Людмилы в строгом черном костюме и многослойном мейкапе.
— Это комплект престижного нижнего белья известной фирмы «Агент Провокатёр» изысканных оттенков, — громко и торжественно объявляет Копейкин, — Состояние — идеальное!
Зал дружно вздыхает. На экране теперь — девушка в красном лифчике и легкомысленных трусиках, красных с черными кружевами, даже отдаленно не похожая на Людмилу.
— И начальная цена лота — десять тысяч рублей! — в экстазе Авдей бьет молотком по подставке.
— Это что, — Вера, сидящая в заднем ряду, в ужасе поворачивается к Михаилу, — уже кто-то носил?! И они это продают?!
— Это же аукцион! — смеется Михаил. — Ты вообще слушала, что он говорил?
Авдей тем временем практически взмывает над трибуной:
— Шаг аукциона — две тысячи рублей! Кто даст двенадцать тысяч?! Двенадцать тысяч рублей за комплект! Престижного! Нижнего! Женского! Белья! Агент Провокатё-ооооур!
— А вдруг у ней… жарко шепчет Вера. — ну… заболевание какое-нибудь?!
— Так обработали же, наверное. Как в секонд-хэнде, — неуверенно возражает Михаил.
— Ага… обработали… хлоркой…
— Двенадцать тысяч рублей! — торжествующе звенит Авдей, — кто даст четырнадцать тысяч? Напоминаю, что комплект приобретался три года назад в фирменном магазине престижнейшего женского белья «Агент Провокатёр» за три тысячи евро!
— Кабы ты мне сало показал! — мрачно шутит сидящий в первом ряду коммунальный министр Тихонов. — А лифчиков-то я насмотрелся…
Региональная элита отвечает министру нервным нестройным смехом.
— Двенадцать тысяч рублей — продано! — крушит подставку Авдей. — А я напоминаю вам, что все средства от этого аукциона будут направлены на спасение детей, оставшихся без родителей! Лоты любезно предоставлены известными меценатами…
— А меценаты не могли просто денег дать? — перебивают из зала. — Обязательно было трусами трясти?
— Да тут на фуршет ушло больше, чем вы заработали! — выкрикивает кто-то еще.
В зале оживление. К столу с лотами тем временем подходит неприметного вида мужичок, складывает в пакет с логотипом «Сибирь-матушка» комплект престижного нижнего белья и удаляется, избегая журналистов.
— Кто это? — спрашивает Вера у Михаила.
— Знакомое лицо… Да это же Отпетый… Ну, цирк!..
— Товарищи в кабинетах заливают щеками стол, — напевает, пританцовывая по коридору в направлении кабинета Мищенко, Логан, — им опять за обедом стал костью в горле…
— Олег Евгеньевич! — поднимается ему навстречу губернатор. — А мы вас ждем!
— Мы? — переспрашивает Логан.
— Здравствуй, Логан, — слышит он неповторимый баритон, оборачивается и видит в кресле у двери человека, чье лицо знакомо всей стране. — Расскажешь, что происходит?
Где-то за окном проносится, звеня, велосипед.
Берлин, весенние деньки. Звучит гортанная немецкая речь. Офицер в тяжелом кожаном плаще жестами разворачивает машину с имперским орлом на дверце. Водитель пытается возражать, но, повинуясь жесту офицера, караульные передергивают затворы автоматов. За происходящим наблюдает веснушчатый подросток, высунув из-за угла вихрастую рыжую голову. Офицер замечает мальчика и идет к нему. Тот в ужасе замирает, прижавшись к стене. На шее его треплется красный пионерский галстук.
— Малшик, — слышит зажмурившийся пионер и открывает глаза, — хаб кайне ангст!
Пионер тянет руки вверх. Офицер испуганно хватает их, почему-то озираясь, и пытается опустить обратно.
— Ние! Бойсия! Ищь бин кяйн нази! Ищь бин артист!
Мальчик недоверчиво улыбается. Офицер улыбается в ответ. У глаз — усталые морщинки. Внезапно мальчика хватает за галстук небритый мутноглазый тип и орет:
— А ну пошел на хер отсюда! Живо! — и уже немцу: — Ты! Обратно на площадку! Цурюк! Хенде хох, блядь!
Полузадушенный пионер, получив пинка, поспешно удирает подальше от Бебельплац.
— Танечка, — обаятельно, но несколько деревянно улыбается молодой и уже всенародно прославленный артист, — может быть, хватит на сегодня дублей?
Они сидят в студийном павильоне, света немного, за стеклянной перегородкой шепчутся черные силуэты.
— Татьяна Михайловна! — вбегает запыхавшийся помощник неопределенного возраста и всего остального.
— Что? — неожиданным басом отвечает Татьяна Михайловна, невысокая усатая женщина в вязаной кофте, выпуская густое облако табачного дыма.
— Таревердеев идет по коридору! Вы просили!..
— Да чтоб его!.. — она давит папиросу в пепельнице, искры осыпают кофту.
Молодой и всенародно прославленный артист начинает беспокойно метаться по студии.
— Без паники, Иосиф! Без паники! Быстро за перегородку! И нацепи наушники! И лицо, боже мой! Лицо вниз!
— Татьяна Моисеевна, — церемонно кланяется Таревердеев, — а мне тут всякую ерунду рассказывают, что вы с этой бездарностью…
— Проходи, Миша, проходи, садись, хочешь чаю?
— Хочу денег, Татьяна Моисеевна, душечка.
— Миша, ты хочешь меня убить. Вы все хотите меня убить. Вы хотите убить старую женщину, которая сделала вам столько добра. Ооой…
— Ну хватит, хватит! — отмахивается Таривердиев. — Убьешь вас, как же.
Татьяна Михайловна оскорбленно выпрямляется.
— Мне сказали, — звенящим голосом говорит Таревердиев, — что денег нет, все деньги ушли на перелет Кабзона! Мне интересно, зачем и кому здесь может понадобиться Кабзон?!
— Миша, что ты хочешь от меня?! На меня давят! Мне говорят — возьми его или… или Обозинского!
— Так это же… замечательно! — улыбается плотно сжатыми губами Таревердеев. — Конечно, берите Обозинского! Пусть поет Ободзинский! Пусть у вас получится настоящая еврейская свадьба в Сочи! Хайль Гитлер? Лехаим! Ну разве не замечательно!
— Ну так и чего ты от меня хочешь?!
— Я хочу, чтобы эта песня прозвучала! Я хочу, чтобы ее спели человеческим голосом, а не деревянным строевым баритоном и не цыганским похотливым тенором! Неужели нельзя найти в нашей великой стране, с ее-то ратными и трудовыми подвигами, одного хорошего певца?! Такого, как… Бернес?
— Ну, Мишенька, ты сказал, — смеется грудным смехом Татьяна Михайловна, — такие, как Бернес, у нас появляются только по недосмотру соответствующих органов! И, к шчастью или к сожалению, они быстро кончаются, Миша!
Она грустно и грузно садится и закуривает. Таревердеева пронимает, он тоже протягивает руку к пачке. Татьяна Михайловна несильно бьет его по руке.
— Я поищу, — говорит она глухим голосом, — я поищу.
— Мерзавец! Подлец! — раскрасневшийся и взлохмаченный Кабзон сжимает руки в кулаки. — Антисемит!
— Спокойно, Иосиф, не суетись, Миша уже ушел, — бурчит Татьяна Михайловна. — У нас тут, между прочим, проблемы! Я сказала, что насчет тебя давят сверху, но ты же знаешь — никто не давит.
— А насчет этого алкоголика? Давят?!
— Я тебя умоляю. Нас закроют в любом случае. У нас нету денег, Иосиф, ты понимаешь, у нас нет денег. Нам не на что снимать больше. И я вместо того, чтобы думать об этом, должна возиться с тобой! Потому что ты — Кабзон! Но мне не нужен Кабзон! Мне нужен поющий Штирлиц! Дай мне Штирлица, я тебя умоляю. И я улажу с Мишей и со всеми остальными.
— Татьяна! Танечка! Если бы я знал, как!
— Я знаю, — говорит голос из темноты. — Здравствуй, Иосиф!
— Кто здесь? — вглядывается в темноту Татьяна Моисеевна.
— Здравствуй, Иосиф, — говорит Логан и садится напротив Кабзона в кабинете губернатора Мищенко. — А ты совсем не изменился. Все тот же парик.
— Дерзишь, — усмехается Кабзон, — тоже, смотрю, такой же. Дерзкий. А скажи-ка мне лучше, как получилось, что о нас теперь трезвонят по телевизору, по радио? На улицах? Именно здесь, в Сибири, где нас раз-два и обчелся. Скажи-ка мне, откуда четыре года назад повылезали эти проклятые зомби? Кто и зачем их выпустил на улицы? Молчишь! Десятилетия жили спокойно, никого не волновало, что мы есть, никто и не знал, что мы есть, и не думал, что мы есть, и на тебе! Суматоха! Разборки! Крики! Что это такое?! Как ты допустил?!
— Не забывайся, — морщится Логан, — мы не на партсобрании. Говори по существу.
Глаза губернатора искрятся от смеси страха и любопытства, пальцы судорожно барабанят по ручке кресла, но вампиры его словно не замечают.
— Так я прилетел, чтобы ты мне что-нибудь сказал, друг ситный! И я спрашиваю — почему?
— Предполагаю, что есть другой, — говорит Логан. — Кто он, не имею понятия. Пытался вычислить еще в Туруханске. Зомби — это или его косяк, или провокация. Возможно, он не один. Все это только версия. Здесь торговал некий Мамедов. Сидел на мясе. Откуда взялся, неизвестно. Но он только исполнитель. Слабый.
— Что с ним случилось?
— Взяли менты, отдали федералам. Те перестарались.
— Как?
— Изгоняли из него бесов.
— Идиоты… — вздыхает Кабзон. — Господи, какие идиоты. Так значит, говоришь, есть другой? Или, может быть, другие?
— Все может быть, — пожимает плечами Логан.
— Я узнаю у своих, — Кабзон по-молодому энергично поднимается из кресла. — Дай мне автомобиль, нужно успеть на обратный рейс.
Белый ренжровер с занавесками на окнах пулей вырывается из ворот губернской администрации, выруливает на центральную улицу и взревывает. На следующем перекрестке в тот момент, когда ренжровер равняется с припаркованными в кармане у магазина «Мойдодыр» старыми «Жигулями», гремит взрыв. Металлические шарики и болты прошивают корпус ренжровера, убивают на месте молодую пару и отрывают ногу пенсионеру. Витрина «Мойдодыра» осыпается с нежным шелестом осенних листьев. Мимо изрешеченного ренжровера проносится мотоциклист, возле цели притормаживает и бросает в залитый кровью салон коктейль Молотова. И с ревом уносится дальше.
Ночь. Дождь. К перрону подходит железнодорожный состав. Железная дорога упирается в железные ворота. Свет прожекторов освещают прибывших. Это — узники. Их много. Ворота со скрежетом открываются. Подгоняемые солдатами, прибывшие устремляются внутрь. Сразу за воротами их рассортировывают — крепких мужчин и молодых женщин направо, всех остальных — налево. Слышны жалобные крики. В середине расходящегося потока, словно дирижер, замер офицер в распахнутом черном плаще. На шее офицера — Железный крест, на груди — шеврон с двумя распластанными летучими мышами, вышитыми серебром на черном фоне. Офицер простирает вперед руку, останавливая бегущего на него мальчугана лет пяти.
— Хальт! Как тебя зовут, малыш?
— Иосиф.
— Какое совпадение! И меня зовут Йозеф! Ты понимаешь меня?
Мальчик стремительно кивает.
— У тебя есть братья, Йозеф?
— Нет, только сестра.
— Она старше тебя?
Малыш кивает.
— Это хорошо. Очень хорошо. Подними голову.
Офицер крепко берет мальчика пальцами за подбородок и ощупывает нижнюю челюсть. Мальчик впивается зубами в его пальцы, прокусывая перчатку. Офицер вскрикивает от боли. Автоматчик рядом с ним вскидывает автомат, но офицер рукой пригибает ствол к земле:
— Нет-нет. Этот мальчик будет жить.
За спиной офицера полыхают отблески пламени.
Отблески полыхающего джипа в окне третьего этажа правительственного здания. В окно смотрят двое — губернатор и Логан. Логан прикладывает к стеклу два пальца. Губернатор крестится. Логан выразительно смотрит на него. Рука губернатора опускается.
Частный жилой дом в пригороде. Во дворе за деревянным столом — компания мужчин. На столе две бутылки водки, закуска, переполненная пепельница. Впрочем, все бросают окурки прямо на землю.
— Водителя жалко, — говорит усатый охранник в камуфляже, — он на такое не подписывался.
— Хрен с ним, — огрызается Крылов. — Зато этого гандона спалили.
— Другие остались, — возражает качок — любитель русской словесности.
— Мы теперь знаем, что их можно убивать. Понимаем, как. Проблема только в поиске.
— У меня есть идея, — говорит качок.
— Водитель-то — ваш, — говорит Логан губернатору. — Есть соображения?
— Бакурина ко мне, — командует губернатор в переговорное устройство. — Разберемся, Олег Евгеньевич.
В кабинет заходит мужчина с седыми волосами, зачесанными назад, и лицом типичной сволочи.
— Слушаю, Евгений Юрьевич.
— Тут Олег Евгеньевич интересуется, откуда взялся водитель. Ты его принимал?
— Не я лично, конечно. Но проверку он проходил, как полагается, документы я смотрел.
— Значит, что-то просмотрел. Кто-то слил маршрут.
— Евгений Юрьевич, тут вариантов немного, машина могла поехать по Ленина, либо повернуть налево. И там, и там могли поставить заряженные автомобили.
— Это какая-то спецоперация получается.
— Она так и так получается, Евгений Юрьевич. Люди опытные.
— Господин Бакурин, — вмешивается Логан, — так получилось, что мы с вами в одной лодке. Хотят убить меня, а могут вас. Я в курсе про Мамедова. Я не Мамедов. То, что сегодня произошло, нам всем еще предстоит расхлебывать очень долго. Поэтому давайте так — если вы против, я уйду и больше не вернусь, а вы справляйтесь с последствиями самостоятельно.
— Олег Евгеньевич, о чем вы… — пытается вмешаться губернатор, но Логан жестом его останавливает:
— А если вы согласны жить дальше, то давайте более конструктивнее подойдем.
— Так я ничего и не говорю, — злобно бурчит Бакурин.
— А вам и не надо, — улыбается Логан одними губами, — вам и не надо. В общем, так. При теракте погибли двое.
— И водитель, — уточняет Бакурин.
— И водитель, — соглашается Логан. — По поводу Иосифа советую доложить немедленно. Остальное придумаем завтра.
— А вы по своей линии… — подсказывает губернатор.
— По моей линии все уже в курсе.
Звонок в дверь. Вера смотрит в глазок и открывает. В дверях стоит Михаил, он бледен.
— Что с тобой? — пугается она.
Михаил валится вперед лицом в квартиру. За ним заходят двое.
— Ну что, сука, стихи почитаешь?
Большой симфонический оркестр, сбиваясь от волнения, играет похоронный марш. По Красной площади несут закрытый гроб, обитый алым шелком.
— Москва прощается с Иосифом Давыдовичем Кобзоном, — журчит дикторский баритон, — ушел из жизни великий артист, представитель лучших традиций отечественной эстрадной песни, настоящий патриот своей страны. Иосиф Давыдович скончался после тяжелой продолжительной болезни, в буквальном смысле слова на сцене, посреди концерта, посвященного нашим солдатам, воюющим в Боливии…
— Езжайте все в Боливию, — ворчит Логан, отбрасывая в сторону газету со своей фотографией в траурной рамке, — он на сцене, я сгорел на работе… А Леша не иначе пал смертью храбрых. До сих пор от поля брани отскребают.
— Завидуешь или сочувствуешь? — спрашивает Алена Ахматова. Они сидят в телестудии, в мягких креслах, софиты погашены, сзади — зеленая стена.
— Кусаешься, — грустно констатирует Логан.
— Пока нет, — она мягко выпрыгивает из кресла, обходит его сзади и обвивает руками шею, — но могу.
И начинает расстегивать пуговицы на его рубашке.
Логан сидит с закрытыми глазами.
Из телевизора звучат траурные залпы.
— Вера! Вера!
Она открывает глаза. Серо-сиреневая тьма сменяется бледно-сиреневой физиономией Крылова. Вокруг нее плавают, тоже постепенно бледнея, багровые червяки.
— Ты же мне все скажешь, солнышко? — спрашивает Крылов.
Вера кивает и морщится — на лице кровоподтеки, на горле следы пальцев, один глаз заплыл. В волосах кровавый колтун.
— Что с Мишей? — хрипло спрашивает она.
— Сдох, — хмыкает сидящий к ней спиной качок. — Лес рубят, Мишки летят.
Она молча смотрит ему в спину. Единственный открытый глаз блестит.
— Какая чушь! — румяный профессор с носом Сирано и элегантной бородкой кардинала негодующе сворачивает газету с кровавыми пятнами на первой полосе и сует ее в карман кресла спереди, — вампиры существуют! Ну разумеется! И барабашка тоже!
— Вы не верите в вампиров? — вежливо улыбается его сосед, — это же теперь вроде как модно.
Профессор окидывает его взглядом, как бы оценивая разумность метания бисера.
— Я ученый, я ни во что не верю. Существование вампиров невозможно физически, мы же говорим не о кровососущих грызунах, а о вечно живущих существах, способных принимать человеческий облик?
— Ну… Наверное… — тушуется сосед.
— Позвольте вас спросить, каков у них обмен веществ? Как сформировался их мозг? Из чего состоит их организм? Если из клеток, то процесс деления клеток конечен, более того, сосчитано количество делений каждой клетки. Это значит, что никакого бессмертия быть не может. Далее. Что с костной тканью? Из чего она состоит, если вампиры могут передвигаться со скоростью, значительно превышающей — кха! кха! кха! — ваше собственное зрение? Вы кто по образованию?
— Гуманитарий, — беспомощно улыбается сосед.
— Понятно. Есть такая дисциплина — сопротивление материалов. Я утверждаю, что ни один опорно-двигательный аппарат в природе не способен выдержать таких нагрузок, какие им приписываются. Элементарно рассыплется на ходу!
— Но вы же не будете спорить, что в природе много необъяснимого. Те же летучие мыши, например, после смерти просто исчезают…
— Здесь как раз объяснение элементарное, — морщится румяный профессор, — не пудрите мне мозги. Они растворяются в собственной желудочной кислоте. Необъяснимое, непознанное, черный огонь, некий мистический Голод. Чушь для необразованных. Все на нашей планете — продукт эволюции и отбора.
— Возможно, существование вампиров можно понять только будучи мистиком, — глубокомысленно замечает сосед.
— Оставьте, — отмахивается профессор, — как Чехов говорил, какие они мистики, у них у всех ноги волосатые.
— Если не секрет, профессор, зачем вы туда летите? То, что не вампиров ловить, я уже понял, — улыбается сосед.
— Вы меня знаете? — вскидывает брови профессор.
— Видел по телевизору. Мне понравились ваши идеи. Так все же?..
— Конференция по борьбе с терроризмом. Работаю над получением гранта по этой теме, — Профессор сардонически усмехается, произнося слово «грант». — А вы?
— Нельзя ли потише?! — над спинкой переднего сидения появляется толстое и красное женское лицо, — спать не даете!
— И я, — шепотом отвечает сосед и протягивает профессору руку: — Мамедов!
Профессор пожимает протянутую руку и, считая разговор законченным, откидывается на спинку сиденья. Его мясистый нос с горбинкой на фоне закатного солнца в иллюминаторе воинственно торчит, словно клюв африканской птицы.
Одно из кресел с распоротой спинкой валяется на полу, студийный стеклянный столик вдребезги разбит, хаос царит в телевизионной студии. Из объятий голого Логана, заслышав рингтон, с трудом вырывается Алена, на ходу набрасывая тонкую черную рубашку на мокрую себя.
— Да. Говори быстрее. Кто? Когда? Ты уверен?
Логан приподнимается на локте и похотливо подмигивает. Но, видя выражение лица Алены, настораживается.
— Дорогой, — Алена подходит к нему, сжимая в правой руке телефон, и встает рядом на колени, — Вера пропала.
— Куда? — глупо спрашивает Логан.
Ее увезли. Какие-то люди…
Профессор просыпается. Вокруг темно. Мертвая тишина. По направлению к кабине пилотов скользят беззвучные тени. Профессор лезет в кармашек впереди стоящего кресла за очками, рука становится липкой. Он подносит ее к глазам, и при свете луны, неподвижно стоящей посреди ночного неба, рука кажется ему черной. Потерянными близорукими глазами он смотрит на трупы в пассажирских креслах вокруг, на Мамедова — и встречает его взгляд, мертвый и пустой.
— Нас нет, — говорит Мамедов, — значит, и вас нет.
И добавляет после невыносимо долгой паузы:
— Я тебе уже сказал, профессор. Ты мне нравишься.
На поле аэродрома, завывая, съезжаются машины «Скорой помощи», пожарной службы и полиции. Недавно приземлившийся самолет стоит без огней, от обшивки идет пар. Струи дождя барабанят по корпусу. Распахнутая дверь зияет темнотой, но трапа нет. От взлетной полосы стремительно удаляется группа людей в развевающихся черных плащах, двое тащат под руки смертельно бледного профессора. У кромки поля их уже ждут два черных гелендвагена.
— Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, — разносится под сводами церкви. Терпко и сладко пахнет ладаном и горящим воском. Утреннее солнце пробивается сквозь витражные стекла. Священник в золотом облачении вкладывает в открытый рот ребенка сияющую ложечку, вынимает ее и бережно отпихивает его в сторону. За причастием наклоняется высокий плечистый мужчина с серым лицом. За ним стоит в позаимствованной у входа красной косынке Алена. В левой руке ее зажаты несколько свечей.
Когда доходит ее очередь, Алена говорит:
— Далия! — и открывает рот. Затем облизывает ложечку и почтительно целует край чаши с Дарами. Священник на мгновение чувствует дурноту, но быстро приходит в себя. Далия смешивается с толпой и теряется у дальних темных икон.
— Что это за хрень? — толстый короткий палец, поросший редким волосом, тычет в экран ноутбука.
— Нечитаемые символы, — улыбается кроткий дизайнер хипповатого вида, — при печати их не будет.
— Убери, — командует мясистый обладатель пальца. — Так. «Русский! Они сосут твою кровь! Так… Мищенко, Владимирский, Зализняк, угу… угу… А почему «кровь» таким шрифтом?
— Чтобы страшнее.
— Не надо, чтобы страшнее. Заголовок должен читаться на расстоянии пяти метров. Сделай все в «Таймс нью роман» и отправляй в типографию.
— Какой тираж ставим?
— Как обычно, 999.
— Не наоборот?
— Не наоборот.
Логан вязнет в пространстве из косых серых и черных полос, над головой его — мрак, позади — гроза. Он восходит на холм и видит распятие. Мокрые длинные черные волосы скрывают лицо и верхнюю половину тела распятого. Логан подходит ближе и понимает, что это Вера. И обнаруживает, что в руке его — копье. И оно нацелено в сердце Веры.
И тогда он закрывает ее собой, распластавшись на кресте. И колет себя копьем в сердце.
И просыпается.
Его лицо не выражает никаких эмоций. Ни одна мышца не дрогнет. Просто открываются глаза. Они совершенно пусты.
Шикарная квартира на верхнем этаже высотного здания. Белая кожаная мебель, белые шторы, белые обои. Алена в тонком белом кимоно, только что вышедшая из ванной, садится на диван и с улыбкой принимает бокал красного вина из рук молодого красивого юноши — он, кажется, был в церкви во время литургии.
— Ита-ак, — томно говорит Алена, — как тебя зовут?
— Денис, — говорит юноша и кладет горячую ладонь на ее ногу.
Алена смотрит на руку, но не убирает ее.
— А меня, — говорит она, но договорить не успевает. Денис целует ее в губы, его рука скользит под кимоно и сжимает ее грудь. Алена выгибает спину. Он наваливается на нее всем телом. Кимоно падает с ее плеч. Денис целует ее в шею, в грудь, проводит ногтями по спине. Алена закрывает глаза. Ее ногти с алым маникюром впиваются ему в спину. Денис возится с ремнем на джинсах. Звякает металл. Пальцы Алены треплют его волосы.
Логан идет по длинному темному тоннелю. Из-за поворота ему навстречу выступают двое в хаки. Один лезет за пистолетом в кобуру. Логан ломает ему руку прямо в кобуре, всем этим месивом железа и плоти бьет в лицо второму. Сзади бегут еще несколько бойцов. Он поворачивается к ним лицом и поднимает руку с поднятой ладонью, призывая остановиться. Бойцы щелкают затворами на ходу.
Та же квартира. Слышно тяжелое дыхание и всхлипы. Солнце бьет в окна. Пиликает домофон. Тяжелое дыхание стихает. Пауза. Алена идет к двери, тонкий черный силуэт на фоне окна, мы можем видеть только, что она полностью обнажена.
— Да? — хрипло говорит она в трубку.
— Это я, — слышен слабый голос Веры.
Алена нажимает кнопку на домофоне и застывает с бессмысленной улыбкой. Ее подбородок и грудь, и плоский живот залиты кровью. За ней мы видим белую комнату, которая уже перестала быть белой.
— Олег Евгеньевич? — недоуменно спрашивает старший группы, с автоматом Калашникова. — А вы разве…
— А я воскрес, — подмигивает Логан. — Проводите меня?
— Вы к Бакурину?
— Ну а к кому же еще.
— Идемте, — старший еле заметно пожимает плечами. Остальные злобно косятся на Логана. Кто-то помогает двум покалеченным бойцам подняться.
За следующим поворотом бомбоубежища старший, поотстав, стреляет Логану в голову из АК. Но тот непостижимым образом уворачивается, выдирает автомат вместе с пальцем на спусковом крючке и с ревом отбрасывает в глубину туннеля. Все становится серым и медленным. На Логана одновременно набрасывается пять человек. Но он видит каждого как застывший памятник. Он ломает им руки, шеи, вырывает внутренности. Боковым зрением он успевает заметить черную тень, летящую быстрее пули.
И не успевает среагировать.
Пустое пространство, залитое красным светом. За столом два черных силуэта. Где-то плачет Александр Г'рдон.
— Знаешь, профессор, смотрю на тебя и вспоминаю — а в лесу живет зверек, шустрый маленький хорек, — говорит Мамедов-второй, — Ты чего такой вредный? Вот я сижу перед тобой, а ты мне доказываешь, что меня не существует.
— Я пытаюсь понять, как это происходит. С точки зрения эволюции такой изворот, конечно, возможен, но передача… я уж не говорю про ваше якобы бессмертие…
— Ну вот смотри, мне один мужик рассказывал, что в море живут такие мелкие медузы, размером с ноготь. Так они когда дорастают до определенного возраста, превращаются обратно в полипов. Типа как в клинику легли на подтяжку. И так несчетное число раз. Они бессмертны же?
— Они маленькие и несознательные, — лукаво ухмыляется профессор.
— А мы не бессмертны, мы просто живем дольше вас. Даже надоедает, веришь?
— Да и людям многим надоедает. Кстати, зачем вы их убили?
— Кого?
— Людей в самолете.
— Ты видел, чем там кормят, в этих самолетах? Что нам было, голодом лететь?
— Хорошо. А меня вы зачем укусили?
— О, дружище, а вот это отдельный интересный вопрос! Дело в том, что вампир передает свою энергию двояким образом. Если человек укусит вампира, то сам превращается в вампира. А если наоборот… — Мамедов делает паузу.
— То что происходит-то? — раздраженно подгоняет профессор.
— Да ничего хорошего. Мозг начинает разрушаться. Медленно, но неотвратимо. Причем первыми отмирают те области, которыми человек наиболее активно пользовался. Разрушается интеллект — ну, если он был. Притупляются все чувства, кроме чувства голода. А голод там другой совсем. Вот я, например, в самолете поел — могу два месяца вообще не есть и не пить. Медленный обмен веществ. А у вас, наоборот, быстрый.
— У кого это «у вас»?
— У зомби.
Профессор делает попытку встать, рука дергается, и в нее впивается железный браслет наручников. Наручники пристегнуты к столу.
— Извини, дорогой. Ты в карантине. А у меня срочное дело.
Алена слышит, как открывается лифт на лестничной площадке, отпирает замок и бредет вглубь квартиры. За дверью слышны какие-то сдавленные шумы, внезапно она распахивается, и в квартиру врывается несколько человек в кожаных куртках и резиновых сапогах, с битами и обломками киев в руках. У одного из них шея замотана скотчем. Следом в квартиру боязливо втискивается качок, держащий нож у горла Веры. Алена разворачивается и изумленно смотрит на вошедших, а они — на нее. Ее внимание привлекает замотанная скотчем прыщавая шея одного из нападающих. Она смотрит на нее… И начинает безудержно хохотать. Нападающие переглядываются, но никто не решается сделать первый шаг.
— Мальчики, — говорит Алена, отсмеявшись, — вы не против, если я оденусь? И, не дожидаясь ответа, нагибается, чтобы поднять с пола кимоно.
Нападающие следят за ней взглядами, их языки лихорадочно облизывают пересохшие губы. Качок, на мгновение забыв о Вере, пытается протиснуться вперед. Алена, уловив это движение, бросает кимоно в глаза первому из охотников на вампиров, и тот, пытаясь освободиться, уходит влево, делает угрожающий замах в сторону парня со скотчем на шее, и тот уходит вправо, затем она падает и в прыжке бьет обеими ногами в ноги качка, и тот, теряя нож, валится подбородком в пол. Движением руки Алена отбрасывает Веру за дверь, на лестничную площадку, и с грохотом закрывает дверь. Теперь она за спиной у охотников, а они этого даже не успели понять.
Алене бросается в глаза, что у качка, пытающегося встать, аккуратно постриженный затылок, в то время как у остальных затылки довольно неряшливые, поросшие волосом кое-как…
Вера на лестничной площадке глотает воздух, хочет подняться, держась за перила, но ноги ее не держат. Она снова вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. За дверью тихо. Через несколько минут дверь открывается, оттуда выходит Алена в бежевом платье с белой сумкой и какой-то папкой в руках.
— Третью квартиру за месяц меняю, — жалуется она Вере, запирая дверь на ключ.
— Этот… Он Мишу убил. Что ты с ним сделала? — спрашивает Вера, кивая на дверь.
— Этот здоровый? Да… бесхребетный он какой-то, — улыбается Алена, потирая кончики пальцев.
В лифте Алена испытующе смотрит на Веру: — Сказать ничего не хочешь?
— Что? А… — Вера раздумывает, сказать или нет. — На улице снайпер.
Спасибо, — холодно благодарит Алена. — Эх, Крылов, Крылов. Недооценила я тебя. Недопоняла.
— Своя своих не познаша, — скалит желто-коричневые зубы Бакурин, — как же так, Олег Евгеньевич, живете в одном городе, ходите по одним коридорам, и до сих пор не знакомы? Логан, Олег Евгеньевич, директор департамента информационной безопасности. Тихонов Николай Николаевич, министр коммунального хозяйства.
— Я в другом крыле сидел, — извинительно улыбается Тихонов, — вот и не пересекались.
— Ну что, начнем наше маленькое совещание? — предлагает Бакурин. — На повестке дня один вопрос…
— Господа, можно попроще, — морщится Логан, — голова до сих пор гудит.
— Прошу прощения, — привстает из кресла Тихонов. — Рисковать не хотелось. Итак?
— Сегодня утром в аэропорту приземлился самолет, — говорит Бакурин, — скандал замять не удастся, слишком много людей его встречало. Внутри 57 мертвых пассажиров и шесть человек персонала. Гости скрылись. Предположительно они здесь по вашу, Олег Евгеньевич, душу.
Логан изумленно поднимает брови.
— А вы думали, это я за вами охочусь? — смеется Бакурин. — Мы с вами в одной лодке. Только гребу не я.
Вечереет и холодает. В траве лежит волосатая мужская нога, покрытая мурашками. В ногу впивается комар. Его брюшко, постепенно раздуваясь и алея, просвечивает на закатном солнце.
— Да бля!.. — машет над ногой рука.
— Че там у тебя? — спрашивает рация.
— Все тихо! — говорит в рацию волосатая губа. — Никто не выходил. Прием.
Волосатая рука поднимает из травы на секунду опущенную винтовку. В оптическом прицеле — дверь подъезда. Бумажное объявление на двери колышется, будто от ветра.
Но ветра нет.
— То есть, это и был ваш план? — переспрашивает Логан. — Напугать, чтобы потом обрадовать? Наезд — откат? Это вы у них научились, что ли?
— Я попрошу… — багровеет Бакурин, на которого Логан только что мимоходом кивнул.
— Не совсем так, — улыбается извилистой улыбкой министр Тихонов, — кое-что вышло из-под контроля.
Логан замечает — при этом кончик его уха вздрагивает — что Тихонов слегка грассирует.
— Ну да, такие мелочи, звери с перепуга скушали друг друга. И пол-страны в руинах.
— Господин Логан, — Тихонов перестает улыбаться, — с каких пор вам стало не все равно? На наш век хватит. А от самой идеи, я считаю, отказываться не стоит. Тем более, что в нынешних условиях ее реализовать намного проще.
— А они нам зачем? — еще один кивок в сторону Бакурина.
— Не наглейте! — Бакурин вскипает. — Где бы вы без нас были?!
— Сядь, — Логан берет лицо Бакурина в пятерню и легонько толкает его назад в кресло. Кресло вместе с Бакуриным врезается в стену, с потолка сыплется известка.
— Имей в виду, Тихонов, — Логан встает, — если дашь этому упырю хоть каплю, я тебя лично порву. И это не метафора.
Он отшвыривает стул, который при ударе об стену разлетается в щепки, и идет к двери. Тихонов смотрит ему вслед, в его взгляде грусть смешивается с иронией.
Раздается электронное пиканье. Открывается дверь подъезда. Вера придерживает дверь, помогая выйти девушке с коляской. Видит в пяти метрах от крыльца небрежно запаркованную тонированную девятку с надписью «Славяне!» на заднем стекле. Девушка ставит коляску на наклонные рельсы.
— Это ваша машина? — спрашивает Вера.
Свет уходящего солнца отражается в окнах здания напротив.
Девушка оглядывается, держа в руках коляску:
— Машина? Не.
— Идите, — сквозь зубы говорит Вера, — идите быстрее.
— Дура, что ли, — удивляется девушка, но опускает коляску на асфальт и уходит. Когда она оказывается достаточно далеко от припаркованного автомобиля, Вера, продолжая стоять у двери, достает сотовый и подносит его к уху.
— Внимание! — говорит в рацию волосатая губа. — Цель выходит! Прием.
— Понял тебя, — отвечает рация.
— Мы готовы, — отвечает она снова, но уже другим голосом.
— Привет, — говорит Алена, вонзая ногти в щеку снайпера, — взрыватель у кого? Просто покажи.
— Первый, видишь что-нибудь? — хрипит рация.
Первый мычит от боли. Алена отрывает ему щеку, как носовой платок.
— «Ам! в «онде! — вопит первый.
— Вера, на землю! — командует Алена в сотовый, отбрасывает тело в сторону и ловит в прицеле черный силуэт на водительском сиденье стоящей за углом «Хонды». Раздается щелчок, за ним еле слышный стук, переднее стекло «Хонды» покрывается трещинами, силуэт внутри оседает. Вера падает с крыльца, через мгновение пули, выпущенные из АК, крошат бетонную стену над ее головой. Алена наводит винтовку на окна дома напротив и успевает уловить только смутную тень в одном, открытом настежь. Она со вздохом сожаления опускает винтовку.
За кадром слышится что-то похожее на «Приглашаем!», сказанное с кавказским акцентом. Затем на экране появляется крупное багрово-серое лицо, красиво обрамленное седыми волосами. Камера отъезжает и мы видим профессора, сидящего за столом все в той же красно-черной студии. Собеседника у него нет.
— Добрый вечер! Сегодня мы с вами поговорим о том, что же на самом деле является вершиной эволюции, — мягко и обходительно говорит профессор. — Долгое время считалось, что вершина эволюции — это мы, хомо сапиенс сапиенс. Мы успешнее других видов выполняем свое биологическое предназначение, что, собственно, не нуждается в доказательствах — все остальные виды на планете сокращаются, и только людей становится больше и больше. С этой точки зрения, то есть с точки зрения биологической успешности, соперничать с хомо сапиенс сапиенс могут только некоторые виды кишечных червей.
Молчаливый официант, появляясь из-за спины профессора, расставляет на столе тарелки с провизией и прочую посуду, после чего исчезает.
— Однако, если задуматься, — говорит профессор, ловко отправляя в рот кусочки овощей, — биологическая успешность сама по себе еще не причина считать человека венцом творения. В самом деле, если смысл нашего существования заключается только в том, чтобы перенести свой геном в следующее поколение, то это какой-то отложенный смысл, мало отличимый от слепого инстинкта. Сталкиваясь с этой проблемой, люди, которым вообще свойственна рефлексия, впадали в состояние ужаса, паники, депрессии. Выход нашелся в изобретении религии, которая обещала некое посмертное воздаяние, и таким образом прекращала бесконечную погоню. Кстати, отличный коньяк!
Профессор одобрительно кивает куда-то за камеру, промокает губы платком и продолжает:
— Любая религия, даруя человеку надежду, одновременно отнимает у него чувство собственного достоинства. В общем-то, так и было задумано. Людьми, не имеющими достоинства, значительно легче манипулировать.
За кадром кто-то кашляет.
— Но я отклонился от темы нашей сегодняшней беседы, — торопится профессор, бросая просительные взгляды по ту сторону камеры, — итак, о том, что же можно считать вершиной эволюции. Как показали недавние исследования, примерно 150—180 тысяч лет назад в ходе эволюции приматов произошло никем не замеченное, но чрезвычайно важное отклонение, или мутация. А именно — кровь некоторых из особей приобрела необычные свойства. В горле пересохло!
Официант заменяет пустые тарелки полными, оставляет на столе бутылку и исчезает.
— Таким образом, средством передачи генома у этих особей стала не оплодотворенная яйцеклетка, а собственно кровь. Будучи внедренной в организм другого примата, она на протяжении небольшого промежутка времени полностью перестраивала иммунную систему реципиента, фактически сливая ее в единое целое с нервной системой. За счет того, что большинство жизненных процессов в организме производилось путем гликолиза, то есть расщепления глюкозы на аминокислоты, значительно снижался обмен веществ и возрастала продолжительность жизни. Причем с каждой новой мутацией эти благоприобретенные свойства усиливались. Но произошла любопытная вещь. Социальные инстинкты этих приматов, будучи оторванными от животных инстинктов, позволили им контролировать собственное потомство. Если так вообще можно назвать перенос генома через кровь. Фактически эти приматы, назовем их хомо сапиенс паразитус, получили возможность самостоятельно и рационально определять, хотят ли они иметь потомство. Они могут иметь его в любом количестве или не иметь вовсе. Причем любой потенциальный реципиент для них является также и донором, только не генома, а собственно крови и содержащейся в крови глюкозы.
Профессор зачерпывает маленькой ложечкой бусинки красной икры, отправляет в рот, с чувством чавкает и продолжает:
— Итак, мы получили новый вид приматов, которые живут значительно дольше остальных, имеют ряд других особенностей, в частности — способность развивать на непродолжительное время значительные мускульные усилия, и являются хищниками и паразитами одновременно. Сбылась вековая мечта человечества об индивидуальном бессмертии через рацио, воспетая множеством поэтов, прославленная в голливудских фильмах самого гнусного пошиба и означающая смертельную угрозу для всех остальных. С чем я вас всех и поздравляю. Спасибо, было очень вкусно.
— Последняя ремарка была излишней, — говорит Мамедов, выключая камеру.
— Вырежете при монтаже, — машет рукой профессор, — ну-с, я свою часть уговора выполнил.
— Вы, профессор, очень хорошо сказали о некоторых наших свойствах, но кое-что забыли, — с укоризной говорит Мамедов.
— Чушь! Что я, по-вашему, забыл?!
— Дело в том, профессор, что мы, кроме всего остального, слишком много лжем.
Пустой чисто вымытый деревянный стол во дворе. За столом сидит пьяный Крылов. Перед ним бутылка самогона. Голова Крылова почти лежит на столе, горящая сигарета в пальцах подпаливает волосы.
— Папа, пошли в дом, — плачет Дима и тянет отца за руку, — мама сказала идти в дом!
— Иди нах!.. — отмахивается Крылов. Дима отлетает на траву, ойкает, встает, с кривящимся ртом убегает.
— Можно? — в ворота кто-то стучит. Овчарка истошно лает, но вдруг убирается задом в конуру и затихает — в образовавшуюся щель просовывается голова министра Тихонова.
— С-cууу-ка! — ревет Крылов, пытаясь встать.
— Так! Так-так-так, — лихорадочно тараторит министр, приближаясь к столу и выставив перед собой руки, — спокойно, Алексей, спокойно! Вижу, вы меня знаете. Я вам ничего плохого не сделаю.
— Сука, ты?! Ты мне плохо… ты пох… ты похуй мне вообще, похуй! — он продолжает пытаться. Тихонов кладет ему руку на плечо почти просительным жестом, и Крылов падает обратно на скамейку.
— Спокойно, спокойно. Тихо-тихо-тихо. Скажите, Алексей, что мы вам плохого сделали? Лично я — лично вам?
Алексей глядит на Тихонова белыми глазами.
— С работы вас уволил ваш друг, он не из наших. И никто его об этом не просил.
— Бля… — пытается восстать Крылов.
— Ребенка задавила обезумевшая толпа.
Алексей, бессмысленно улыбаясь, качает у лица пальцем:
— Ты-ы! Ты друзей терял? Ты друзей терял?! Ты друзей, сука, терял когда-нибудь?!
— Много раз, — грустнеет Тихонов, — я, Леша, такое видел, чего вам всем не дай Бог когда-нибудь. Но я твоих друзей не убивал. Клянусь. Никакого отношения к этому.
— Какая нахуй разница. Вы же заодно.
— Они — мои враги! Посмотри на меня!
Алексей поднимает лицо. Тихонов с гневным выражением лица, чуть грассируя, чеканит:
— Они — мои враги! Они — наши враги! Ты мне поможешь?
Крылов опускает глаза.
На экране снова программа «Полуночники». В синей студии за красным столом — жовиальный ведущий в вязаном жилете, бородатый угрюмый малый и предводитель Виталий из клуба любителей русской словесности.
— Напоминаю нашим зрителям, — сладко говорит ведущий, — что сегодня мы обсуждаем шокирующее признание знаменитого профессора Сергеева, выложенное на Ютьюбе. Вампиры, говорит Сергеев, это хорошо! Это венец творения! Фактически это вековая мечта человечества. Вот, я вижу, Виталий рвется что-то сказать…
— Весь вопрос в том, — степенно говорит Виталий, явно оскорбленный предположением, что он куда-то «рвется», — является ли вампиром сам профессор Сергеев, или только их слугой. А с нечистью у русского народа всегда был разговор короткий — пулю в лоб или осиновый кол в сердце.
— Звучит немного слишком… непримиримо, — улыбается ведущий.
— И безответственно, — встревает бородатый. По низу плывет титр «Петр Кулачков, экспертный комитет Сибирской губернии». Если это наши, русские вампиры, мы не будем ими бросаться.
— О чем вы говорите! — закатывает глаза Виталий.
— Я говорю о том, что у наших так называемых заокеанских «друзей», — Петр делает в воздухе знак кавычек, почему-то всеми пальцами одновременно, — вампиры давно правят бал, и они от этого слабее не стали. Вампиры в ВПК, в нефтяной отрасли — фактически целые династии. Да вспомните хотя бы Обаму, тот еще кровосос. И тем не менее, это до сих пор ведущая экономика мира. Давайте пожертвуем собственным достоянием во имя каких-то ветхих православных святынь, в угоду иудеохристианской идеологии расслабленного покаяния. Безусловно, безусловно мы от этого только выиграем!
В последней фразе Петра звучит нескрываемый сарказм.
После того, как камеры выключают, ведущий выскальзывает из-за стола и торопится навстречу Мамедову. Они обнимаются, при этом из руки Мамедова в карман ведущего перепархивает белый конверт.
— А что с профессором-то? — полушепотом спрашивает ведущий. — Мы его ждали, ждали.
— Он улетел, — элегически грустит Мамедов, — но абищал вернуться! Эээ!
Ночь. Полная луна. Деревянный покосившийся забор. Слышны шаги. За забором гремит цепь, надсадно и простуженно лает собака. На заборе со смачным шлепком повисает плакат. На плакате изображен монохромный танк (почему-то американский «Шерман»), увитый георгиевскими лентами. Поверх косыми красными с позолотой буквами надпись:
Парад Победы в Великой Гражданской войне
30 октября в 10.00
Александровский проспект
В 11.00 — шествие Бессмертного Полка (время московское)
За заборами тревожно лают псы.
Канализация. Темнота. Над голой и бледной волосатой ногой прилежно трудятся две крысы. Внезапно раздается дикий скрежет, и над крысами загорается солнце. Цвет его быстро меняется с ослепительно-белого на оранжевый, потом затухает, и мы видим сверкающий круг, от которого летят искры. Крысы бросаются врассыпную.
Наверху над канализационным люком склонился рабочий в фартуке и защитной маске, ведущий электродом сварочного аппарата по краю люка.
Вокруг на расстоянии в сотни метров полицейские разносят металлические барьеры. Вдалеке, у подножия памятника Ермаку, угадывается красная трибуна.
Раннее утро, небо еще густо-синее.
Трое пацанов, сидя в опрокинутом контейнере на берегу Ангары, любуются рассветом сквозь дыру в боку контейнера. Их вихрастые затылки наводят на мысли о книгах Владислава Крапивина.
— Серый! — говорит тот, что слева. — Дай это!
Пацан справа передает ему мутный целлофановый пакет. Пацан слева открывает его, прыскает внутрь из баллончика с какой-то бытовой химией и прижимает пакет к лицу. Пацан посередине, который упорот больше других, оглядывается на сидящего слева приятеля со страшно выпученными глазами и пакетом, превращающим лицо в пластиковое желе, и в восторге бьет себя ладонями по коленям:
— Отвал башки вообще!
Над Ангарой встает холодное солнце.
Увядающий осенний город украшен праздничной символикой — всюду георгиевские ленты, желтые и черные воздушные шары, стенды и тумбы с изображением различного устрашающего оружия. Желтые деревья с мокрыми голыми стволами дополняют общий колорит.
Редкими цепочками к центру города стекается народ.
Из окна за происходящим наблюдает губернатор Мищенко. В нескольких метрах за спиной, переминаясь, ожидает Бакурин. Оба чиновника в красных галстуках, как и положено лидерам.
— Можем идти? — прерывает молчание появившийся в дверях Логан в щегольской бороде и тяжелых очках.
Губернатор вздыхает и поворачивается к нему:
— Идемте, Олег Евгеньевич…
На площадь перед Ленинским парком въезжает бронетанковая колонна. Весело грохочут по мостовой бронетранспортеры. Вдали осанисто ползут два танка Т-14, похожие на гигантских клещей. Губернатор Мищенко, стоя на трибуне, приветственно машет потерявшимся на броне бойцам с полным боекомплектом. В двух шагах от него посматривает на запястье правой руки Бакурин. На руке у него — часы «Победа» с большим рыжим циферблатом и стрелками в виде серпа и молота. У Логана, стоящего за спиной губернатора в черном плаще, вибрирует в штанах. Он смотрит на экран смартфона, поспешно спускается с трибуны… и сталкивается у ее подножья с Аленой. Она тоже в черном плаще и с телефоном в руках.
С неба начинает противно моросить.
Алена прижимается к Логану и шепчет ему: «Я тебя хочу!»
Логан взглядом показывает на трибуну, где сиротливо топчется губернатор. Алена разочарованно вздыхает.
В этот момент Бакурин, до сих пор словно зачарованный циферблатом своих часов, замечает, что Логана нет на трибуне. Он в панике смотрит вниз… Логан смотрит на него…
Взгляд Бакурина перемещается куда-то влево.
Логан смотрит туда же и видит, как у идущего справа Т-14 начинает вращаться башня. Когда пушечный ствол оказывается на одной прямой с трибуной, бухает выстрел. С брони, как блохи с собаки, осыпаются бойцы.
152-миллиметровый осколочно-фугасный снаряд превращает трибуну с губернатором и другими чиновниками в черно-красный шар.
Т-14, взревев, набирает ход, сносит барьер и скрывается за перекрестком.
Звучат нудные, как зубная боль, сирены. На месте трибуны лениво пляшет пламя. Слышны стоны и крики ужаса. На металлическом поручне повисла рука с часами «Победа» на запястье. Пожарные бьют из огнетушителей по кускам искалеченных и убитых.
Над оторванной головой губернатора Мищенко склоняется министр Тихонов, гладит ее по волосам. Рядом слышится стон — это истекающий кровью Бакурин, с перебитыми ногами и оторванной по плечо правой рукой.
— Вы же говорили, снайпер… — хрипит он Тихонову в лицо, — в чем накладка?
— Решили перестраховаться, — виновато улыбается Тихонов, облизывая губы кончиком языка, а затем тихо интересуется: — А где Олег Евгеньевич?
Лицо умирающего Бакурина кривится злобной ухмылкой:
— Шпана. Ни хрена без нас не можете!
Контейнер на берегу Ангары. Рваная дыра в боку как открытая рана, сквозь которую светит луна. Внутри — тела мальчишек. У всех троих — потрясающе ангельское выражение лица.
— Сашка, домой! Темно уже! — молодая красивая женщина в наброшенной на плечи шубке стоит в дверях дома, обнесенного трехметровым бетонным забором.
— Иду, мама! — раскрасневшийся от беготни мальчик взбегает на ступеньки крыльца. Она запирает за ним дверь, в это время звучит сигнал вызова у двери. Она нажимает на кнопку:
— Что случилось?
— Добрый вечер! Николай Николаевич просил забрать документы, ему срочно нужно резюме для встречи в Москве. Простите, что потревожили.
— Заходите, — она нажимает на другую кнопку и быстро смотрится в зеркало.
Новодевичье кладбище в Москве. Камера скользит вдоль дорогого тяжелого гроба из красного дерева, заваленного лилиями, и упирается в седой аккуратно стриженый затылок. Затылок время от времени коротко и торжественно наклоняется. Уши по бокам розовеют от закатного солнца. Кладбище едва припудрено снегом.
— Николай Николаевич, — затылок вздрагивает. — Искренне соболезную вам и всей Сибирской губернии. Невосполнимая утрата.
Министру Тихонову пожимает руку Вячеслав Валодин.
— Президент просил передать от него слова сочувствия и сожаления, что не может присутствовать лично. Он сейчас в Пхеньяне на важных переговорах.
— Конечно, конечно, Вячеслав Викторович, я понимаю и благодарю вас и президента. Вернее, президента и вас.
Валодин понимающе улыбается. Берет министра под локоть и отводит в сторону.
— Ну а вообще, Николай Николаевич, что думаете о ситуации в регионе? Насколько она управляема?
— Трудно сказать, Вячеслав Викторович. Кроме губернатора, регион лишился половины правительства. Всего силового блока. Погибли председатель Думы и…
Валодин нетерпеливо машет рукой:
— Я слежу за происходящим. Я спрашивал о вашем внутреннем понимании. Нам есть на кого опереться? Или нужны какие-то радикальные меры оздоровления?
— Но почему вы меня об этом спрашиваете?
— А кого же мне об этом спрашивать? Вы наша новая ставка.
— Но позвольте, я же…
— Что?
— У вас нет ко мне никаких вопросов?
— Нет. А должны быть?
Следует пауза.
— Мы справимся, Вячеслав Викторович.
— Я так и думал. Еще раз, примите мои поздравления. То есть соболезнования. Заговариваюсь уже. Работа!..
Валодин пожимает руку Тихонову и спешит к бронированному лимузину. Вдали над свежей могилой выясняют отношения на русском языке представители этнических меньшинств.
Бар «У Фредди». На электронном табло у входа бегущая надпись: «Ты это ты, когда ты голоден!» У дверей, визжа тормозами, останавливаются два черных наглухо тонированных Гелендвагена. Оттуда выходят пол-дюжины человек кавказской наружности во главе с Мамедовым, одетым в костюм от Бриони. Последний из вошедших вешает на двери табличку «Закрыто на спецобслуживание» с изображением черепа и костей.
Вера хлопочет на кухне, готовя ужин. Острым как бритва ножом нарезает чеснок. В сковороде на плите пузырится оливковое масло, постепенно темнея до коричневого.
— Трагическое происшествие, — трагическим голосом говорит маленький телевизор на холодильнике, — как нам только что стало известно, в коттеджном поселке «Березы» зверски убита женщина и ее приемный ребенок. По сведениям из наших источников, нападавших было несколько. Женщина и ребенок получили десятки огнестрельных и ножевых ранений. Ведется следствие. Напоминаем, что в поселке «Березы» находятся также резиденции многих членов губернского правительства.
На экране — скомканное видео с места событий: части тел, мокрые от крови простыни, ботинки полицейских, плачущая девушка, кусок носилок, мигание спецсигналов за окнами особняка.
— Ай! — Вера смотрит на обрезанный палец и моментально набухающую кровь.
В дверях кухни стоит Алена.
— Я вас сюда не приглашал, — говорит Логан Мамедову через стол, уставленный бутылками с вином. От бороды и очков он уже избавился.
— Ай, нехорошо говоришь, — огорчается Мамедов, — мы помочь хотели. А ты врагов делаешь из нас. Зачем делаешь так?
— Давайте определимся. Кому и в чем вы хотели помочь? Еще раз — я вас не звал. Я вас не знаю.
— Здесь убили нашего друга.
— И моего.
— Ты знаешь, кто?
— Организатор — Бакурин. Он уже мертв. Исполнителей не знаю, да и какая разница?
— А заказчик?
— И вы что, думаете на меня?
— Странные вещи случаются с друзьями.
— Можно мне еще вина? — повышая голос, говорит Логан женственному официанту у стойки. Тот склоняет голову и спешит выполнить заказ.
Алена подходит к опешившей Вере, берет ее за руку, поднимает ладонь к своим губам и берет ее палец в рот, неотрывно глядя Вере в глаза. Вера опирается другой рукой о стол.
— Фу, невкусно, — говорит Алена со смешком. — Возьми лучше пластырь в аптечке.
— Да! — подпрыгивает Вера со сжатой в кулак рукой. — Ты же чеснока боишься! Да, да, да!
— Просто не люблю, — пожимает плечами Алена.
— Ваше вино, — говорит официант, интимно наклоняясь к Логану.
— Спасибо, дружище, — говорит Логан, глядя на руку официанта с бокалом, и внезапно хватает ее зубами.
— Олег… — бледнеет официант.
— Прости, без тебя никак. Ты моя батарейка.
Официант падает на пол. Логан, с окровавленным ртом, хватает за грудки Мамедова и швыряет его в сторону бара. Звучит дикий грохот битых бутылок и женский визг, Мамедов тут же вскакивает на ноги, весь в крови, и бросается на Логана. Логан уклоняется, и тот сшибает, как кегли, своих же компаньонов, повскакавших на ноги с оружием в руках.
Дальше действие перестает быть цветным: падают серые и черные косые полосы, и в этом сумраке сверкают молнии. Слышен нечеловеческий вой, урчание, лай и рев.
Когда буря стихает, мы видим жмущихся к стенам посетителей, забрызганных черной кровью, разломанную мебель и пригвожденного к стене ножкой стола Мамедова. Дубовая ножка вбита с такой силой, что стена пошла трещинами.
Окровавленные и окутанные облаками пыли, припадая на перебитые конечности, с пола поднимаются покалеченные вампиры в черных костюмах.
Из бара к двери тянется кровавый след. За окном слышится двойной электронный писк, затем рев мотора.
— Еб твою мать! — без всякого акцента говорит один из помощников Мамедова, выглядывая в окно. Для этого ему приходится подтянуться на руках, потому что ноги оторваны по поясницу, из кишок толчками бьет кровь.
— Бляяяяя! — визжит хорошенькая кудрявая блондинка и начинает биться в истерике. Уцелевшие вампиры молча оборачиваются к ней.
Тяжелые тучи стоят над городом. Неожиданно их начинает крутить. Они вращаются быстрее и быстрее. Их разносит от центра. И чудовищной силы ветер обрушивается на город, пригибает деревья к земле, срывает последние листья. С крыши недавно отремонтированного университетского корпуса срывает шифер, он невесомо летит по ветру и удаляется за перелеском.
Ветер рвет полы пальто господ, выходящих из белого «Мицубиси Паджеро», остановившегося прямо у крыльца губернской администрации. Проворный холуй, подбежав к тяжелой высокой двери, открывает ее в полупоклоне. За дверью — тамбур и вторая дверь, за ней — металлические барьеры, рамка, вахта, деревянные полицейские лениво бубнят:
— Не можем пропустить, извините, заказывайте пропуск, не можем, отойдите, пожалуйста, эй, мужчина, отойдите отсюда!
Полубезумный пожилой гражданин пытается пройти через рамку, его оттесняют животом, он задирает ногу через барьер со словами:
— Я не пройду?! Я не пройду?!
Остановившиеся в холле господа, морщась, наблюдают безобразную сцену.
— Миша, разберись, — говорит главный.
Миша, крепкий коротко стриженый парень, хватает фанатика за ворот замызганного светлого пуховика, прикладывает пару раз головой о барьер, при этом старик отвратительно и страшно визжит, затем выталкивает его в дверь и мощным пинком в середину спины сбрасывает с крыльца, бросив вслед:
— Еще раз увижу здесь, убью на хуй.
Старик, извалянный в грязи, с окровавленным лицом, нащупывает на асфальте разбитые очки, с трудом поднимается и на подгибающихся ногах семенит прочь.
— Доброе утро, Алексей Петрович! — почтительно приветствует охрана Алексея Крылова. Он брезгливо кивает в ответ и проходит к лифту, сопровождаемый господами попроще.
В комнате с плотно завешенными шторами два голых тела на красных шелковых простынях рядом в изнеможении, Алена положила голову на грудь незнакомцу, обнимает его и шепчет что-то на ухо, отчего тот улыбается довольной и счастливой улыбкой, затем начинает ее целовать — целует ее глаза, шею, руки, она ложится на спину и вновь принимает его в себя… За окнами мелькают летящие листья, капли дождя, слышно даже завывание ветра.
Тихонов проворно вскакивает из-за стола навстречу входящему в кабинет Алексею, дружески приобнимает его и отодвигает кресло. Крылов садится и закуривает.
— Ну что, Леша, как тебе новая жизнь? — интересуется он, по возможности незаметно отгоняя дым движением тонких пальцев. — Входишь во вкус?
— Да нормально, Николай, кхм, Николаевич, — улыбается Крылов, — работаем! Бардак тут, конечно…
— Я очень тебе признателен, Леша, — перебивает Тихонов, — скажи мне вот что. За мной народ пойдет, как думаешь?
— Куда? — деланно не понимает Алексей.
— Просто! Просто пойдет за мной народ или нет? Я даже так сформулирую. Пойдет народ за нами?
— За… вами?
— Леша, — расстраивается Тихонов, — ну не тупи, а? За нами. В перспективе и за тобой тоже. Если тебе это все еще интересно. Но если нет, то вопрос снят…
— Мне интересно! — торопится Крылов. — Но мне кажется, если народ будет знать…
— А пусть знает! — грозно улыбается Тихонов. — Слушай, сколько можно ломать комедию. Всё они знают! Хватит нам уже по углам жаться, как педики в вокзальном сортире. Почему просто не сказать — да, мы такие. А вы другие. Хахаха! И поскольку мы такие, а вы другие, мы всегда будем наверху. Закон природы. Смиритесь. Или сдохните. Как считаешь, Леша?
— Вам виднее… — тянет Крылов, разглядывая сигарету у себя в пальцах, — я бы не стал.
— Ну, поскольку ты не я, мы вопрос, считай, решили, — жестчает исполняющий обязанности губернатора Тихонов, — все свои обязательства перед тобой я закрою. Подчеркиваю — все. Ты не пожалеешь ни на секунду, что согласился со мной работать. Спасибо.
Крылов понимает, что разговор закончен, и тушит окурок в пустой сигаретной пачке, которую сжимал во время разговора.
— Завтра, — слышит он, уже стоя у двери, — завтра в одиннадцать встреча с активом, будешь ты и возьми еще нескольких. Мишу этого возьми, толковый парень.
Крылов кивает, не столько Тихонову, сколько своим мыслям, и бесшумно выходит из кабинета.
— Что? — улыбается Алена, глядя в глаза незнакомца.
— Ты такая… такая прекрасная вообще, — бормочет он.
— Спасибо тебе, милый, — ее глаза сияют, — ты устал, наверное. Поспи, я тебя согрею.
Она обвивает его руками и ногами. Целует в шею, в ухо. Он блаженно улыбается и засыпает.
Она водит пальцами по его груди, любуется безмятежным спокойным лицом, почти римским носом, высоким лбом. Он мерно, ровно дышит. Она приникает к нему еще плотнее. Он на мгновение вздрагивает, и она жарко шепчет, гладя его по щеке, по волосам:
— Все хорошо, милый, все хорошо. Спи, мой хороший…
Он затихает с улыбкой на губах.
По его шее стекает струйка крови.
— Я думал, ты его отпустишь, — говорит стоящий в дверях Логан.
— Милый, — улыбается Алена, вытягиваясь и нежась возле остывающего трупа, — я же все-таки вампир.
— Да, я помню, — говорит Логан и выходит, осторожно прикрыв за собой дверь.
Патлатые парни в джинсах и футболках с английскими надписями пьют портвейн и курят во дворе панельной брежневской девятиэтажки, свеженькой, еще не успевшей почернеть и облупиться. Вечер, на весь огромный двор горит единственный фонарь, освещая чудовищных размеров лужу.
Все очень прошто, шкашки обман, — шепеляво сообщает в открытое окно кассетный магнитофон, — шолнечный оштров шкрылся в туман…
Мимо компании, стараясь не смотреть в ее сторону, спешит маленький ушастый подросток в синей школьной форме с шевроном на рукаве и с исцарапанным пластиковым «дипломатом» в руке.
— Э! ты! — замечает его один из парней. Школьник ускоряет шаг. — Стоять!
Он бросается бежать, и через несколько секунд его бьют по ноге, он цепляется ей за другую ногу и позорно валится в лужу, обдирая колени о камни.
— Ну че, Тихон, — улыбается сверху патлатая харя, — не обиделся за прошлый раз?
Компания ржет.
— Ну и в этот не обидишься! — его хватают за рубашку так, что отлетают пуговицы, и тащат из лужи.
— Ненавижу вас! — плачет мальчик. — Всех ненавижу! Чтоб вы сдохли, сволочи!
В небольшом актовом зале ДК машиностроителей сцена украшена красными полотнищами и символами государственной власти — двуглавыми орлами. На сцене — небольшой стол, также покрытый кумачом. Стулья перед ним развернуты друг к другу немного боком, как будто ведут интимную, но не слишком доверительную беседу. Два первых ряда перед сценой кое-как заполнены активом — пара коммерсантов, один с наголо бритым шишковатым черепом и в мягком английском пиджаке, другой с окладистой сибирской бородой и чуть ли не в поддевке; начальники цехов машзавода и ударники труда; отличники народного просвещения и врачи высшей категории, выглядящие едва ли не проще ударников; всего двенадцать человек. Они переговариваются между собой, не вполне понимая цель встречи.
— Добрый день, — с эхом говорит в микрофон на столе невесть откуда взявшийся и. о. Губернатора, и все вздрагивают, — можно, наверное, начинать. Алексея Петровича вам представлять не надо, он на сегодня курирует работу правительства, в частности, силового блока.
Крылов, сидящий слева от и.о., сурово кивает. В зале слышен легкий ропот.
У выхода с горящей табличкой EXIT становится Михаил, скрестив руки на яйцах.
— Насколько я понимаю, вы все потрясены утратой, постигшей недавно меня и наш регион. Сегодня я хотел бы предложить вашему вниманию проект, который положит начало возрождению нашей губернии, а в перспективе и всей стране. Детали мы обсудим после короткой презентации. Миша!
Михаил кивает куда-то наверх. Из-под потолка с шелестом ниспадает белый экран. Сквозь зал из маленького окошечка наверху протягивается луч света, собирая пыль по пути. Звучит песня Владимира Асмолова «Вот и осень». На экране появляется снятая против света черная голова с оттопыренными ушами. Голова смотрит на Сибирск, утопающий в зелени, затем играющий всеми красками осени, затем укрытый снегом, как пеленой. Точка съемки не меняется, восходы и закаты мгновенно сменяют друг друга, облака закручиваются в вихрь. Ангара блещет как сабля в лучах солнца, темнеет, покрывается коркой льда.
Проникновенно поет Владимир Асмолов.
Внезапно над городом начинает сгущаться тьма. В синем воздухе золотом сияют фонари, облака становятся багровыми. Падает сплошная чернота. После паузы снова возникает тот же пейзаж с Ангарой, только никакого города нет — только остовы сгоревших домов. Черная голова поворачивается к зрителю, на нее падает свет, и зрители узнают лицо и.о., но странно постаревшее и какое-то мертвое. Лицо открывает рот, и все видят два крупных верхних клыка. И.о. улыбается.
— Мы были вчера, мы есть сегодня и будем завтра! — говорит бодрый комсомольский голос за кадром. — Партия Бессмертия!
ПАРТИЯ БЕССМЕРТИЯ — золотыми буквами без засечек на черном фоне сообщает экран.
Финальный кадр — на фоне размытых силуэтов и.о. идет как будто бы в колонне, неся в руках на шесте фотографию, на которой изображен он сам.
В зале вспыхивает свет.
— К сожалению, только осваиваю видеоредактор, — кашлянув, говорит в микрофон Тихонов, — но главная мысль, думаю, понятна.
Михаил посмеивается, глядя на ошалевший актив. Крылов сидит на сцене с непроницаемым лицом.
слышен красивый высокий голос современного певца.
Логан полулежит в черной обшарпанной ванне и бреет машинкой голову. Он выглядит пьяным и мертвым от усталости. На краю ванны стоит бокал с красным вином. В воде плавают куски черной шерсти. На затылке — островки нетронутых волос.
— Дай я, — Вера садится на борт ванны. Логан покорно роняет машинку в ее ладонь. Она наклоняет его голову вперед и нацеливает лезвие машинки на черные островки.
— Ты любишь эту песню? — спрашивает она, склонив голову набок.
— Я ее… помню… — выдыхает Логан. — Я многое помню, но все как-то… кусками… целые десятилетия выпадают… как будто не было.
— Вот так, — Вера чуть высовывает язык между белых ровных зубов, — вот теперь хорошо… А скажи…
— Что?
— Какое самое сильное чувство для вампира? — выпаливает Вера.
Логан беззвучно хихикает.
— Что?! — обижается Вера.
— Ты думала, я скажу «голод»?
— А на самом деле?
— Я не хочу говорить.
— Ну пожалуйста, — она зачерпывает воду из ванны и омывает его затылок, — я не буду смеяться. Честно.
Он поворачивается к ней и смотрит в лицо. Смотрит глубокими черными глазами, в которых нет ничего человеческого.
— Ностальгия.
Вера целует его в макушку и тихо выскальзывает из ванной.
— О-ооох, — выдыхает Логан, выходя на улицу. Кругом лежит снег. На его бритую голову летят снежинки. Тусклое утреннее небо мерцает перламутром.
— Окропим снежок красненьким? — шутит Вера, заводя двигатель автомобиля.
— Как пойдет… — неопределенно отвечает Логан.
В Историческом сквере небольшое скопление народа. И. о. Губернатора проводит встречу с избирателями. Он во всем черном, как будто в трауре, на висках блестит седина, тонкие уши побелели. На лице живут только глаза — красные и сухие, как будто воспаленные. На штендерах — его фотопортреты с эмблемой Партии Бессмертия.
— Что говорит? — спрашивает замерзшая юная журналистка у отбившегося от стайки корреспондента.
— Что мы все можем жить вечно, если захотим. Иди послушай, такого нагородил…
— Мы все кого-то потеряли, — доносится надтреснутый тенор Тихонова, — я на своем опыте знаю, что преступная власть, захватившая наш регион, не остановится ни перед чем. И я оплакиваю свою семью. Но мое горе меркнет по сравнению с вашим. И после этой трагедии я понял, что я должен делать. Я должен спасти вас. Я могу это сделать. Смерти больше нет! Для нас с вами — смерти больше не существует!
Последние слова Тихонов выкрикивает хриплым сорванным голосом, как будто каркает.
Логан и Вера наблюдают за происходящим с некоторого расстояния.
— Пойдем отсюда, — говорит он и берет ее за руку, — надо заскочить еще в одно место.
— Алексей! — Крылова окликает жена. Она очень постарела. На ней старый бесформенный пуховик. Лицо совершенно без косметики, губы опущены вниз, волосы выбились из-под шапки.
— Чего тебе надо?
— Мне чего надо?
— Да. Чего тебе надо, денег?
— Сволочь ты, Леша.
Она поворачивается и уходит. Он колеблется, глядя ей вслед, тут его хлопает по плечу Михаил:
— Все нормально?
— Иду, Миша, скажи ему. Блядь!
— Что?
— Сто дней же сегодня.
— Что?!
— Забудь. Пошли.
Просторное и темное полуподвальное помещение. Входя, Логан щелкает выключателем у двери. Сизым светом озаряется странное кафе, с единственным столиком посередине. На столике кем-то забыта полупрофессиональная видеокамера «Сони». Помещение пусто. Логан и Вера оглядываются, она — недоуменно-вопросительно, он — настороженно.
— Я хочу в туалет, — заявляет Вера и направляется к дверям в конце зала.
— Стой. Сперва я.
— Ну конечно! — всплескивает она руками.
Логан стоит у двери в туалет, прислушивается и резко распахивает ее.
За дверью, спиной к ним, в темноте, неподвижно стоит мужчина. Все его крупное тело охвачено омерзительной мелкой дрожью.
Вера визжит.
Логан зажимает ей рот, обнимает за плечи и уводит, попутно прихватив видеокамеру со стола и сунув в карман пальто.
— А с пенсиями как будет? — допытывается у Тихонова въедливая бабушка в очередном сквере, — в каком возрасте пенсия-то? Как у вас полагается?
— Всю жизнь будете получать, с индексацией каждый год! Только зачем вам пенсия?
— Как зачем? А лекарства, а квартплата?
— Ну, лекарства вам точно не нужны будут. А с квартплатой что-нибудь придумаем.
— Я насчет детей не понял, — спрашивает угрюмый парень, — их нельзя иметь? А как же тогда наследство передать? Кому?
— А зачем его передавать вообще? Если ты умирать не собираешься?
Толпа вокруг Тихонова все гуще. Крылов, стоящий в нескольких метрах, придерживает рукой в перчатке штендер, сделанный из трех палок и трепещущий от ветра. Михаил контролирует периметр.
— Так если мы все сможем друг дружку жрать, нас же надолго не хватит?
— Ну, во-первых, все не захотят! Во-вторых, всем мы и не дадим! — покровительственно улыбается Тихонов. — Тут отбор построже, чем в партию! Зато все справедливо.
— А что ж надо сделать? — вновь подступает к Тихонову въедливая пенсионерка. — Я ждать не могу, у меня ноги опухают!
— И не на!.. — начинает Тихонов и замолкает, в ужасе глядя перед собой. Из его груди торчит палка от собственного штендера. Только подстреленный хрип выходит из груди и.о.
Он оборачивается и видит Крылова с пистолетом в руке.
— Леха! Леха! Ты че! -панически кричит, пригибаясь, Миша.
— Да пошел он со своим бессмертием, — цедит Крылов и пускает Тихонову пулю в лоб, — крыса помойная.
— Братан, — уважительно говорит угрюмый парень, опуская руку с телефоном, — ты же губернатора убил.
— И о! — поправляет въедливая пенсионерка.
— Ничего, — говорит Крылов, — ничего, ничего. Все хорошо.
Снег под и.о. краснеет от крови.
— Можно только предполагать, — говорит телевизор на холодильнике, — что самоубийство чиновника было вызвано недавно пережитой им трагедией, когда неизвестные убили его жену и ребенка.
Логан поднимает бокал с вином, кивает фотографии покойного и торжественно осушает бокал до дна. Хватается за горло и падает на пол.
— Что? Что?! — в ужасе кричит Вера, пытаясь поднять его голову.
— Вера, уйди! Уйди, пожалуйста! — хрипит он и теряет сознание.
Когда он очнулся, рядом на расстоянии вытянутой руки лежала Вера. Ее глаза были закрыты, грудь едва заметно поднималась и опускалась под белой рубашкой. Ресницы лежали неподвижно, рот был чуть приоткрыт.
Логан чувствовал ее запах — свежий, чуть-чуть терпкий.
Он повернулся, протянул к ней руку и провел ногтями и подушечками пальцев по ее шее. Под пальцами оказалось что-то мягкое, теплое… непредставимое.
— Мы с тобой незнайки, Вера. Мы с тобой незнайки… в Солнечном городе.
И пала тьма.
«Туруханск, 980 км» — примечает Логан синий указатель на выезде из города. Его «мерседес» перемахивает мост, скользит змеей по кривым улочкам населенного пункта, вырывается на простор — и тормозит: навстречу, по направлению к городу, движется танковая колонна. Логан сбавляет скорость, приопускает переднее стекло. Броня на танках заиндевела, зеленый цвет превратился в оливковый.
— Я ждать не могу, у меня ноги опухают! — въедливый старушечий голос.
Слышен звук, как будто деревянный брусок входит в тесто, затем вопль:
— Леха! Леха! Ты че!
— Да пошел он со своим бессмертием, крыса помойная, — говорит человек на экране и стреляет в воздух. Толпа расступается, и мы видим быстро растущее красное пятно на снегу. Но трупа нет.
— Братан, — говорит голос обладателя телефона, и запись обрывается.
Алена переводит взгляд на Логана, сидящего напротив. Судя по интерьеру, это все еще бар «Фредди». За ее спиной — стена с ползущей по ней трещиной.
— Это был Тихонов?
Логан молча кивает.
— Почему ты сам его не убил?
— Он был абсолютно сумасшедший, ты заметила?
— Трудно было не заметить.
— Мне нужно было, чтобы они это поняли. Чтобы это кончилось. И теперь оно кончилось.
«Туруханск — 502 км».
Логан останавливает автомобиль прямо на шоссе, несколько минут сидит неподвижно, держа руки на руле. Проводит рукой по бритой голове. Затем выходит из машины и идет к лесу. Над его головой пролетает стайка летучих мышей.
Он садится под деревом в снег, досадливо привстает и вынимает из кармана пальто видеокамеру «Сони». Вертит ее в руках. Открывает экранчик и жмет на кнопку включения.
— Здравствуйте, — говорит профессор Сергеев. В сизом электрическом свете его лицо кажется бело-зеленым, а мешки под глазами — почти черными. — Через несколько дней меня не станет. Останется только телесная оболочка. Жадная, жрущая, беспощадная телесная оболочка. Пока этого не произошло, я хотел бы попрощаться со всеми, для кого это почему-либо может иметь значение. Я должен сказать вам, что на пороге небытия человек может совершить удивительные открытия касательно себя. Я, например, понял, что всю свою жизнь, за исключением, может быть, нескольких лет в ранней юности, был несчастен. Вся моя работа, а я всегда старался работать хорошо и желательно лучше всех, помогала мне забыть, что я несчастен. Это и было моим главным движущим мотивом. Поэтому сегодня я не жалею о том, что мое сознание умирает. Это хорошо. Все, что меня мучает — я знаю, как работает сознание, откуда берутся эмоции, как устроен мозг, но это не избавляет меня от боли. Я могу понять и объяснить, как между двумя людьми, подобранными совершенно случайно, при определенных условиях совершенно неизбежно возникает любовь. Это довольно механистичный процесс. И, несмотря на все наслаждение процессом, кончается это всегда одинаково. Сильной душевной болью. Собственно, именно эта боль и делает нас людьми. Боль, а не любовь. В медицине есть такой термин — утонченная нежность, он означает высшую, непереносимую степень боли. Если вы подумаете об этом хотя бы минуту…
Логан выключает запись и закуривает.
Алена, не мигая, смотрит в глаза Логану. Он спокойно выдерживает ее взгляд.
— Я хочу уехать, — говорит она. — Куда-нибудь в Европу. Где тепло. В Испанию… или Италию…
Логан молча кивает, не глядя на нее, словно соглашается с какими-то своими мыслями.
— Я буду вспоминать о тебе, — говорит она, вставая.
— Может быть, я смогу когда-нибудь приехать, — говорит он, глядя в сторону.
— Нет, милый, — уголки ее губ опускаются, — не после того, что ты сделал с Верой.
— Я все-таки вампир, — говорит он.
Но ее уже нет рядом.
Заснеженные деревья по сторонам, дорога скользит между холмов и заснеженных степей. «Туруханск — 200 км», мелькает справа.
На заднем сиденье автомобиля слышится какое-то шевеление. Из-за плеча Логана показывается заспанная физиономия Веры. Она смутно смотрит на бегущую дорогу и лес по бокам, потом спрашивает:
— Я что, весь день спала?
Логан молча кивает.
Вера перелезает на переднее сиденье и кое-как расчесывает волосы пятерней. Смотрит на Логана. Он невозмутим.
Высоко в темнеющем небе над несущимся по дороге «Мерседесом» еле-еле движется комета с багровым хвостом.