Дьявол может быть мужчиной или женщиной. Дьявол может становиться пружиной в автомобильном сидении, мухой в глазу или ударом деревянной дубинки по железным прутьям тюремной камеры. Дьявол может воплощаться во вспышке молнии, в глотке плохого виски или в гнилом яблоке, от которого медленно портится целая корзина хороших фруктов. Дьявол может быть ремнем, полоснувшим хлестким ударом по спине ребенка, или картонной коробкой, внутри которой лежит множество экземпляров дешевой Библии в мягкой обложке, чуть покачивающейся в такт движениям выцветшего восьмилетнего зеленого детища Окленда[1] — двухдверного седана, части которого скреплялись между собой только ржавчиной и старой проволокой.

Да, именно в таком обличии и предстал Дьявол сегодня.

Мужчина за рулем седана выглядел, словно ангел. Ему было тридцать два года, и он был красив, как потерявшийся херувим, губы которого имели форму грустного полумесяца. У него были светлые вьющиеся коротко остриженные волосы и глаза цвета летнего дыма. На нем отменно сидели брюки, являвшиеся составной частью белого костюма, и новая белая рубашка с воротником-стойкой и складкой спереди. Его узкий черный галстук удерживался на месте серебряной застежкой в форме сложенных в молитве ладоней. Фирменная соломенная федора[2] с черной полосой лежала на потрескавшемся кожаном сидении рядом с ним поверх пиджака от его белого костюма. Удерживавшие руль руки мужчины были мягкими — это явно были не руки человека, привыкшего зарабатывать на жизнь тяжелым трудом в это сложное время, когда многим приходилось копать канавы, чтобы получить свой доллар в день. К жгучему техасскому солнцу, способному спалить любое живое существо и превратить его в ссохшуюся кожистую палку, он испытывал нешуточное отвращение и знал, что лишь его ум и изобретательность помогут ему пройти через это трудное время.

Проблема состояла в том, что других времен — кроме трудных — он никогда и не знал…

Он направил свой потрепанный автомобиль по пыльной проселочной дороге, прорезавшей себе путь сквозь колючие сосновые леса. Прямо под его правым локтем лежала разрисованная ручкой карта местности, по которой он проезжал. Чернильные знаки «Х» — то тут, то там — отмечали места его остановок вдоль дороги, ведшей к множеству небольших городков и ферм, усеивавших этот выжженный палящим солнцем пейзаж. Новая цель была уже не за горами, однако до нее все еще оставалось много миль, которые он должен был сегодня преодолеть.

На жаре его рубашка промокла от пота. Воздух, витавший в машине, казалось, был непригоден для дыхания и пах гнилыми персиками. Этот аромат пробуждал в мужчине воспоминания, но он толком не мог понять, какие именно — да и не особо старался это понять. Что бы это ни были за воспоминания, они остались в прошлом, а значит, потеряли всякую важность. Он — был человеком будущего, а на втором месте у него стояло настоящее. Он уже давно пришел к выводу, что в этом жестоком старом мире, если человек хочет жить, ему нужно научиться сбрасывать кожу, подобно змее, и передвигаться от тени одного камня к тени другого — двигаться, двигаться… всегда двигаться, потому что другие змеи тоже пребывали в извечном движении, и они всегда были голодны.

Стояла первая неделя июля 1934 года. Менее пяти лет назад, в знаменитый черный октябрьский вторник почва полностью ушла из-под экономики страны. В тот день фондовый рынок рухнул, и по всем штатам банки начали разоряться один за другим. Окна на Уолл-Стрит открылись, и богачи внезапно стали нищими, низвергнувшись со своих небывалых высот на крепкий асфальт тяжелой реальности. Множество предпринимателей потеряло свой бизнес, так как поток наличных попросту иссяк, осев в клетках закрытых касс. Долги и убытки превысили все возможные пределы. Никогда еще зима не казалась такой холодной, а лето таким жарким, как в год этой страшной банковской катастрофы. Великие равнины страдали от сильных ветров, поднимавших верхний слой почвы маявшихся от засухи ферм, чтобы лишь сильнее травмировать измученные пылающим солнцем земли и всколыхнуть мощные пыльные бури. По всем прежде динамичным городам Америки выстроились нескончаемые очереди безработных. Многие тысячи бродяг отправились в путь по железной дороге в поисках хоть какого-то заработка, а еще больше людей скитались по стране пешком или на автомобилях со сломанной осью, испорченной прокладкой или другой неисправностью, преодолевая милю за милей в поисках спасительного доллара.

Это было время страданий, которым, казалось, не будет ни конца, ни передышки. Попытки подбодрить людей такими радиошоу, как «Любительский час майора Боуза», «Национальные сельские танцы», «Шоу Эмоса и Энди», «Одинокий Рейнджер» и «Бак Роджерс в 25 веке», являли результатом лишь временное воодушевление. За развлекательными передачами на радио, за бестелесными голосами ведущих и веселым золотым задором приемников оставался суровый реальный мир, а факт того, что «Беседы у Камина[3]» президента Рузвельта не приносили ощутимых результатов, оставался фактом. Америка — да и существенная часть всего цивилизованного мира — лежала в руинах, и теперь разрозненные куски будущего могли собрать только два человека на земле: Сталин в России и самодовольный немец по имени Гитлер в Германии.

Но сегодня будущее сулило просвет еще одному человеку.

Сегодня — хотя погода была настолько жаркой, что позволяла жарить яичницу прямо на капоте машины — мужчина в выцветшем зеленом «Окленде» чувствовал, что имеет хорошие шансы на процветание. Вчера у него был весьма удачный день, позволивший ему заработать целых тридцать долларов, и вечером в кафе в Хьюстоне он заслуженно насладился стейком с картофелем фри. Там он вступил в беседу с одним продавцом рубашек, и они разговорились о том, будут ли федералы выяснять, кто похитил и убил ребенка семьи Линдберг. Это дело называли Преступлением Века, и люди, не переставая, обсуждали любую новость, касающуюся его — судачили обо всем, что слышали по радио или о чем читали в газетах: о том, как был найден труп ребенка с разбитой головой, о том, как именно похититель раскроил ему череп. А ведь преступление было совершено аж в мае прошлого года!

Человеку, который выглядел, словно ангел, не было дела до того, найдут ли когда-нибудь похитителя и убийцу ребенка. Такие вещи случались, таков был путь, по которому шел этот грешный мир. Линдберги были богаче царя Мидаса[4], поэтому не знали настоящего горя. Наверняка они уже и забыли о своем убитом отпрыске — ведь с тех пор у них уже появился другой ребенок. Что ж… отчаянные времена — отчаянные меры.

Шины старого автомобиля подпрыгнули, пересекая железнодорожные пути. Мужчина проехал дорожный знак, испещренный ржавыми пулевыми отверстиями. Сам знак гласил: «ФРИГОЛЬД». Мужчина вздохнул и направил свой автомобиль прочь от вездесущих лучей палящего солнца. От тени к тени… от тени к тени…

Вид пулевых отверстий заставил мужчину за рулем «Окленда» задуматься о вещах, на его взгляд, куда более интересных, нежели вопрос об убитом ребенке Линдбергов. Он следил за деяниями Бонни Паркер и Клайда Барроу[5] с тех самых пор, как фотография этих двоих — с пистолетами и дробовиками — была найдена в камере, из которой они сбежали в Миссури и пустились во все тяжкие. Очень жаль, что Бонни и Клайда застрелил отряд из шести законников в Луизиане около двух месяцев назад! Мужчина с ангельским лицом читал, что в их телах было столько дыр от пуль, что у бальзамировщика возникли немалые трудности с тем, чтобы закачанная им жидкость не выливалась из трупов. А еще он читал, что полицейские стреляли так часто, что почти оглохли от звуков собственных выстрелов.

Он был искренне расстроен этим известием, ведь ему теперь будет очень не хватать новостей о похождениях банды Барроу и громких заголовков о том, кого они ограбили и убили на этот раз. Разумеется, они жили, полагаясь на кроличью лапку[6], и наделали много шума, но их хотя бы нельзя обвинить в том, что они не пытались найти собственный путь в этой загибающейся стране.

В нынешней Америке расклад был не в пользу «среднестатистического Джо» — сейчас каждый человек противопоставлял себя Великой депрессии[7], и лишь случайно извлеченный из колоды карт судьбы джокер мог помочь вырваться из серого бетонного склепа, который она — Великая депрессия — пыталась воздвигнуть вокруг, хороня под собой заживо все, на что натыкалась. И разве можно знать заранее, что за джокер это может быть?

Хотя, конечно, все еще оставался Джон Диллинджер[8]. Этого сумасшедшего ублюдка пока так и не удалось поймать — с апреля он залег на дно, хотя, наверняка, вскоре объявится. Его перестрелки всегда освещались в новостях и захватывали дух.

Мужчина с ангельским лицом направил свой потрепанный «Окленд» в маленький городок Фригольд, который располагался в сосновом бору прямо за красной каменной церковью и небольшим кладбищем, посреди которого возвышалась статуя распятого Иисуса Христа. Мужчина приближался к маленькой заправке, которая располагалась от него по правую руку и выглядела по-техасски заброшенной. Хотя в топливе он не нуждался — он заправился еще в Хьюстоне (к тому же, у него была полезная привычка возить с собой дополнительный бак с бензином в багажнике) — что-то заставило его все же заехать на эту заправку. Он остановил машину рядом с насосом и стал ждать, не выключая двигатель. Через несколько секунд в поле его зрения появился молодой человек с зубочисткой во рту, в корректирующей обуви — одна его нога была заметно короче другой. Он вышел из барака и направился к автомобилю, вытирая руки о пропитанную маслом тряпку.

— Доброе утро. Надо заглушить двигатель, сэр, у нас правила такие. На сколько вас заправить? — произнес молодой человек, не выпуская изо рта зубочистку. Водитель послушно заглушил двигатель, но промолчал. Не услышав ответа, парень добавил. — У нас совсем недавно появилось новое топливо «Fire Chief».

— Мне не нужно горючее, — тихо ответил водитель. Этот голос, в котором мелодично звучал южный акцент, казался слишком изысканным и аристократичным для такого Богом забытого места. — Мне нужна информация. Вы не знаете, как я могу добраться до дома Эдсона?

— Тоби Эдсона?

— Его самого.

— Ну… да, сэр. Вам надо двигаться по Фронт-Стрит, мимо Вахума-Стрит и повернуть направо на следующем перекрестке на Стейт-Роуд 60. После проедете еще примерно милю… или милю с четвертью, как мне кажется, и там увидите почтовый ящик слева. На нем будет написано «Эдсон».

— Покорнейше благодарю. Это за ваш труд, — мужчина извлек блестящую монетку из кармана брюк и положил ее на измазанную маслом ладонь своего собеседника.

— Большое спасибо, — отозвался молодой человек, тут же нахмурившись. — Если у вас какое-то дело к мистеру Эдсону, то должен предупредить вас: он скончался на той неделе. Его похоронили в четверг. У него сердце отказало.

— О, — теперь настала очередь водителя хмуриться. — Печально это слышать. Тем не менее… у меня кое-какие дела в доме мистера Эдсона, и, полагаю, даже эти обстоятельства мне не помешают. Хорошего вам дня, — он кивнул молодому человеку, запустил двигатель и тронулся в путь.

Этот Фригольд представлял собой пыльный городок с несколькими магазинчиками, витрины которых были закрыты плотными ставнями. Мужчина проехал мимо фермера, везшего в своем фургоне урожай арбузов, и двинулся по Фронт-Стрит. Пара старых машин и потрепанный «Форд» модели «А» с железным кузовом, сделанным под пикап, был припаркован рядом с замшелым местечком, на вывеске которого была надпись «Кафе у Бетси». Неподалеку двое пожилых мужчин в комбинезонах и соломенных шляпах сидели на скамейке, наблюдая за тем, как человек в выцветшем зеленом «Окленде» проезжает мимо. Он махнул им по-соседски, и те, разумеется, махнули ему в ответ.

Он свернул направо на Стейт-Роуд 60 и увеличил скорость, как только покинул пределы города. Вскоре миля с четвертью осталась позади, и слева от себя мужчина увидел почтовый ящик Эдсона. Мужчина сбросил скорость и въехал на грязную грунтовую подъездную дорожку, которая, словно воспротивившись вторжению, окатила его колеса пылью. Сосновые деревья и подлесок росли по обе стороны дороги, но уже вскоре мужчина вырулил на поляну, где стоял небольшой свежевыкрашенный домик, укрытый раскидистыми ветвями огромного дуба. Несколько коров паслись на огороженном пастбище, а примерно в пятидесяти ярдах от дома стоял потрепанный погодой амбар. Мужчина остановился перед домом, выключил двигатель, взял белый пиджак и шляпу, неприязненно поморщившись, отлепил свою пропотевшую спину от кожаного сидения, накинул пиджак, надвинул шляпу и вышел на улицу. Он пригладил галстук и поправил воротник, чтобы пиджак сел в лучшем виде. Пройдя пару шагов, мужчина заметил шину, свисавшую на веревке с одной из нижних ветвей дуба, и тут же представил себе двух детей Тоби Эдсона — Джесса и Джоди — играющих там, в сладкой тени.

Послышался натужный скрип парадной двери.

— Доброе утро, — поздоровалась женщина, появившаяся на крыльце. Она казалась изможденной и настороженной. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Да, мэм, думаю, можете. Это ведь резиденция мистера Эдсона, я прав?

— Верно.

Мужчина тем временем уже обошел свою машину. Дорожная пыль дрейфовала в воздухе и золотистыми искрами сверкала на солнце.

— У меня здесь есть кое-что для вас и детей, — сказал мужчина.

— Прошу прощения?

— Кое-что для вас и детей, — повторил он. Он открыл пассажирскую дверь, склонился над сидением и достал одну из Библий из своей коробки. Нужная книга была помечена желтой биркой с номером «1» — это означало, что это первая поставка дня. Двигаясь быстро и ловко, он удалил бирку, бросил ее на пол и поместил Библию в картонную коробку, отделанную специально так, чтобы она выглядела, как кожаная. Слова «Святая Библия» были выделены золотой краской. Затем он закрыл дверь и повернулся к вдове Эдсон, одновременного продемонстрировав ей соответствующее моменту выражение сожаления и ожидания.

— Я соболезную вашей недавней утрате, мэм, — произнес он, слегка наклонив голову. — На заправочной станции мне сказали, что ваш муж на днях скончался.

— Мы похоронили Тоби в прошлый четверг, — сказала женщина. Она была блондинкой, лицо ее отличалось довольно массивной челюстью, нос был острым, а глаза казались утомленными. Человек из «Окленда» заметил, что она придерживала открытую дверь правой рукой, а левая оставалась в доме, вне его поля зрения. Он подумал, что, возможно, она держит в ней пистолет или дробовик. — Чего вы хотите? — спросила вдова, явно готовая вывести незнакомца на чистую воду.

Он немного помедлил, прежде чем ответить.

— Что ж… знаю, сейчас у вас непростое время, но…

Его перебили двое детей, вылетевшие из дома и замершие по обе стороны юбки своей матери. Оба они были светловолосыми, как и женщина. Мальчику — Джессу — было, наверное, лет восемь, а девочке — Джоди — около одиннадцати, плюс-минус. Они были опрятны и чисто одеты, но у них был затравленный взгляд, дающий понять, что, несмотря на столь юный возраст, им уже сполна досталось от этой жизни. Может, в силу этого они и смотрели на незваного гостя так, словно он прибыл к ним с другой планеты.

— Могу я подойти к вам, мэм? — спросил он.

— Что у вас там? Я уже заплатила по всем счетам в этом месяце, я чиста перед банком, у меня нет долгов.

— Я в этом не сомневаюсь. Так же — как, я уверен — вы чисты перед Иисусом и Святым Отцом.

Она непонимающе моргнула.

— Что?

— Позвольте мне, — он поднял Библию в белой подарочной коробке и стал ждать, пока она предложит ему подойти ближе. Когда он добрался до женщины и детей, он услышал перемежающийся протяжным воем лай собаки со стороны амбара.

— Дотти хочет, чтобы вы вернули ей щенков, — обратилась женщина к своим детям, продолжая смотреть на белую коробку, которую держал незнакомец. — Идите, отнесите их ей.

— Ма, мы же только взяли их… — начал маленький мальчик, но женщина шикнула на него. Мужчина вежливо улыбнулся, ожидая окончания этой небольшой семейной драмы. Именно тогда он заметил, что дети держат на руках маленьких щенков — темно-коричневого и более светлого, с кремовым пятном между глаз.

— Малыши, — протянул он, сохраняя мягкую улыбку. — Какие милые щеночки.

— У нас их шесть, — похвасталась девочка, поднося щенка ближе к гостю, чтобы он мог его рассмотреть. — Свежеиспеченные.

— Тихо, Джоди, — строго произнесла вдова Эдсон, и человек из «Окленда» подумал, что, вероятно, этот тон использовал ее муж. — Ну же, делай, что я тебе сказала.

Мальчик подчинился, хотя и неохотно, и вознамерился идти в амбар. Джоди сказала:

— Джесс, возьми с собой Долли.

Она коротко поцеловала щенка в нос и протянула Долли брату. Тот поудобнее перехватил двух щенков и поплелся к амбару, пока их собака продолжала требовательно лаять. Затем девочка снова встала рядом с матерью, и, хотя ее лицо ничего не выражало, ее челюсти были плотно сжаты, а голубые глаза, казалось, пронзали насквозь череп мужчины, который выглядел, словно ангел.

— Вы сказали, у вас для нас что-то есть, — напомнила женщина.

— Разумеется, есть, — он одарил девочку улыбкой, но она никак не отреагировала, поэтому он обратил всю силу своего сияющего обаяния на вдову. — Для начала, мэм, позвольте показать вам мою визитную карточку, — он полез во внутренний карман своего пиджака и достал, как мог бы сказать Тоби Эдсон, свежеиспеченную — прошлой ночью в номере отеля — карточку, исполненную на чистой белой бумаге. Когда он протянул визитку женщине, та, казалось, подалась назад, увеличивая расстояние между собой и гостем. Карточку приняла девочка.

— Тут говорится, что его зовут Джон Партнер, мама, — сказала Джоди, изучив надпись. — Говорится, что он президент компании «Библия — священный спутник» в Хьюстоне.

— Да, это я, — кивнул Джон Партнер, забирая обратно карточку.

Похоже, эта женщина не умеет читать, и она зависит от своего ребенка, — подумал он. — Что ж, это занимательно.

— Как я и сказал, я знаю, что сейчас у вас непростые времена, но, возможно, мой визит чуть скрасит их для вас сегодня. У меня при себе Золотое Издание Библии, которое ваш муж заказал в прошлом месяце.

— Что?

— О… прошу прощения. Он не поведал вам об этом?

— Вам лучше говорить на простом английском, мистер Партнер, — сказала женщина, едва сдерживая раздражение. — Я совершенно измотана и почти ничего не понимаю.

— Ваш муж, — терпеливо стал объяснять Джон Партнер, — в прошлом месяце сделал в моей компании заказ на Золотое Издание Библии. Он оставил один доллар в качестве предоплаты. Надпись была сделана, как он просил, и я уверил его, что лично доставлю его заказ, — он приподнял край своей шляпы, вытащил из кармана платок и вытер лоб. Жара донимала его: она была слишком жестокой, несмотря на то, что сейчас было только девять часов утра. — Я… так понимаю, он ничего вам об этом не говорил?

— Золотое Издание Библии, — повторила она. Глаза ее покраснели. — Нет… нет, он ничего мне не сказал. Вы имеете в виду… он оставил вам целый доллар? Как? Послал по почте?

— Да, мэм. Должно быть, он прочел мои объявления в газете, — тем временем его внутренности сжались от тревоги. Если окажется, что Тоби Эдсон тоже не умел читать, игра вполне могла быть проиграна, однако женщина промолчала, хотя ее пораженное выражение лица говорило о многом. И Джон Партнер снова бросился бороздить поле человеческих страданий. — Я предполагаю, миссис Эдсон… что ваш муж хотел сделать сюрприз. Возможно, подарок на день рождения или юбилей?

Она не отвечала, и Джон Партнер решил использовать другой инструмент из своей коробки чувств. Он смягчил голос, чтобы донести свою мысль.

— Или, возможно… у него было предчувствие, что у него осталось мало времени. Так бывает со многими людьми. Так с ними говорит Господь. По крайней мере, я в это верю. Так или иначе, все сводится к любви, миссис Эдсон. Любви Бога, дающего знать, что дни земной жизни человека сочтены. Любви мужа и отца — к его жене и детям. Хотите увидеть надпись, которую он просил меня сделать?

— Я не… — она запнулась и перевела дыхание, словно слова незваного гостя выбили весь воздух из ее легких. — Я не очень хорошо читаю, сэр. Вы можете сами прочесть ее мне?

— Разумеется.

От его внимания не укрылось то, что собака в амбаре замолчала, а это значило, что ей только что вернули щенков, но Джесс, видимо, решил остаться там и поиграть с ними еще немного. При этом твердый и серьезный взгляд девочки Джоди заставлял Партнера чувствовать себя неловко, и он сожалел, что она не отправилась в амбар вслед за братом. Однако он знал, что, несмотря на этот досадный минус, сумеет сохранить лицо — это было частью его таланта и его дара. Никто не должен был заметить трещин в его невозмутимости. Он извлек Библию из коробки, нашел страницу с посвящением, которая была заложена свернутой квитанцией, и начал читать с возрастающей серьезностью:

— Моей дорогой семье: моей жене Эдит, моим детям Джоди и Джессу от любящего мужа и отца, — теперь он протянул женщине свернутый листок. — Это квитанция на один доллар, который заплатил Тоби Эдсон из Фригольда, Техас. Обратите внимание на дату: 12 июня, но я так понимаю, что мой секретарь допустил ошибку и перепутал числа.

Вдова Эдсон приняла квитанцию, развернула ее и изучила совершенно пустым взглядом. Затем она отдала ее своей дочери, которая прочитала ее с таким вниманием, с которым — как подумал Партнер — умудренный опытом адвокат будет читать предъявленное требование о лишении права собственности.

— Я просто… я не знаю, что сказать, — произнесла женщина.

— Я понимаю, — он сделал вид, что блуждающим, но осторожным взглядом осматривает дом, как если бы он был банкиром, который явился описывать имущество. — Что ж, — протянул он. — Обычная цена составляла бы еще пять долларов при личной доставке, но…

— Еще пять долларов? — воскликнула она так, словно с нее требовали все пять сотен.

— Шесть долларов — это наша стандартная стоимость Золотого Издания. Поймите, мэм, это семейный памятник для последующих поколений. В квитанции сказано, что покупатель должен заплатить еще пять долларов.

— О… да, сэр, но… это очень дорого…

— Мистер? — обратилась девочка. — Я могу увидеть надпись?

— Конечно. Имейте в виду, что почерк принадлежит не вашему отцу — мы печатаем такие надписи нашим особым способом и используем специальные чернила, благословленные преподобным Уинстоном Картером из Первой Баптистской церкви в Хьюстоне, — он протянул ей Библию и снова обратил внимание на обомлевшую женщину. — Миссис Эдсон, прошу вас, не волнуйтесь, — мягко проговорил он. — Я не корыстный человек, и наш дражайший Иисус и Отец на Небесах не хотели бы, чтобы вы были лишены подарка вашего покойного мужа. Однако есть расходы, которые следует учитывать. Таково наказание за житие в мире Цезаря. Позвольте мне предложить вам следующее: наша компания возьмет четыре доллара за это специальное издание, и мы сможем назвать это…

— Мама, — прервала Джоди, — не давай этому человеку ни цента.

Джон Партнер замолчал, хотя рот его остался ошеломленно открытым.

— Что? — воскликнула женщина. — Джоди, не смей грубить мистеру…

— Слова, которые тут написаны, — продолжала девочка, — они такие, как он и прочитал, но… мама, мое имя написано неправильно!

У Джона Партнера словно застрял в горле кусок камня. Ему с огромным трудом удалось овладеть собой и снова обрести голос. Когда он заговорил, то понял, что звуки, вырывающиеся из его горла, на удивление тонки и почти срываются на писк.

— Написано неправильно? Как?

— На конце моего имени, — деловито произнесла девочка с пронзительно голубыми глазами, буквально горевшими праведным огнем, — должна быть буква «i», а не «у». Папа бы так не ошибся.

Где-то над пастбищем воздушное пространство рассек резкий крик вороны, а другой вторил ему с дерева, растущего позади Джона Партнера. Мужчине показалось, что все остальные звуки — как и все движения в этом мире — замерли, в то время как в его собственных ушах нарастал тревожный гул. Ему невольно пришло в голову, что такой же гул нарастал в ушах полицейских, застреливших Бонни и Клайда.

— Ее имя пишется «J-o-d-i», — сказала Эдит Эдсон. Глаза ее угрожающе сузились. — И Тоби ни за что в жизни не забыл бы упомянуть об этом.

У него ушло примерно три секунды на то, чтобы восстановить самообладание. Он удержался от того, чтобы вырвать Библию из рук ребенка. Он знал, что ошибку допустил не он сам, а чертов писака, составивший клятый некролог в газете. Джон Партнер расправил плечи и твердо произнес:

— Если мы действительно допустили ошибку в написании, мы будем рады ее исправить.

— Мое имя написано не так, — повторила девочка и показала ему посвящение. — Видите? Вот тут.

Ее указательный палец был нацелен на оскорбительную букву «у». Затем она показала надпись матери, которая, даже если и не умела читать, запросто могла различить имена своих детей.

— Четыре доллара, — произнесла миссис Эдсон, — это все равно очень большая сумма, сэр. Как мы будем исправлять это?

Прежде, чем Джон Партнер успел ответить, девочка сказала:

— Я думаю, что этот человек должен отдать нам Библию бесплатно, мама. Пусть этим все и закончится. Папа наверняка бы подумал, что это забавно. Я почти вижу, как он смеется над этим прямо сейчас.

— Ага, — кивнула женщина, и ее губы едва заметно дернулись в подобии легкой улыбки. — Я тоже почти вижу это, — она взяла Библию у своей дочери и провела пальцами по обложке, которая чуть размягчилась от жары. — Похоже, это был хороший подарок нам от Тоби, но мой муж не был человеком, который стал бы выбрасывать деньги на какую-то ошибку. Он оценил бы усилия, которые вы затратили, и решил бы, что это прекрасная книга, но… он сказал бы мне заплатить вам один доллар и покончить с этим. Вас это устроит?

Джон Партнер не ответил, и женщина приблизилась к нему на шаг.

— Вы же не думаете, что сможете продать эту книгу кому-то еще, ведь так?

Его лицо было буквально парализовано. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем услышал, как его собственный голос — одновременно какой-то чужой и далекий — произносит:

— Хорошо. Один доллар.

Она взяла у него подарочную коробку из белого картона, которая выглядела, как кожа, и положила в нее Золотое Издание Библии, после чего направилась в дом за деньгами. Джон Партнер остался наедине с маленькой девочкой, которая продолжала молча смотреть на него, и ее обвиняющие глаза будто посылали ему сообщение: Я знаю, кто вы.

Когда доллар был зажат у него в кулаке, он одарил женщину холодной улыбкой и пожелал ей хорошего дня. Затем он повернулся к ней и ребенку спиной, подошел к машине, снял пиджак и шляпу, двигаясь с царственным благородством, пока мать и дочь следили за каждым его шагом, и забрался в салон. Двигатель недовольно застучал и завелся. В тот же миг Джон Партнер заметил маленького мальчика, вышедшего из амбара. Тот помахал ему по-соседски, но человек с ангельской внешностью не махнул ему в ответ.

Он уехал, оставив за собой клубящиеся облака пыли.

Продолжив свой путь и посещая помеченные крестиком места обитания недавно умерших людей в маленьких городках, он испытывал смешанные чувства. Он продал две золотые Библии за шесть долларов и одну за три, потому что больше денег старая вдова просто не могла вытащить из своей копилки. Около полудня Джон Партнер остановился рядом с каким-то грязным озером, съел несколько крекеров из своих запасов и запил их оранжевой содой «Nehi». Его последняя остановка не увенчалась успехом, потому что его встретил пустой дом с прибитой к двери табличкой «ПРОДАЕТСЯ».

Двигаясь по своему маршруту, он весь день думал о том, как эта маленькая девочка уставилась на него, и как ее голос ужалил его, когда она сказала: Мама, не давай этому человеку ни цента.

Ему давно казалось, что люди не понимают, как тяжело он трудится ради того, чтобы заработать свои доллары. Пожалуй, не менее тяжело, чем рядовой землекоп. Изучая некрологи недавно почивших отбросов общества, живущих в мелких городках, он добывал имена, адреса и любую сопутствующую информацию, которую только мог использовать, а затем — с помощью своего маленького штамповочного пресса, который позволял ему менять надпись и печатать чернилами золотого цвета — помечал нужным образом первую страницу. Сами Библии и коробки от них обошлись ему всего в четверть стоимости в компании «Форт-Уорт», но вот чернила были чертовски дорогими — по семьдесят пять центов за пузырек, им пришлось проделать путь из самого Нового Орлеана.

Джон Партнер думал, что продает ценный товар, но люди этого не понимали. Закон этого не понимал. Он продавал вечную память. Мечту. Он продавал золотую нить, связывающую свободные концы жизни и смерти. Он делал общество скорбящих жен и матерей чуточку счастливее и хорошо с ними обращался.

Не давай этому человеку ни цента.

Это не оставляло его ни на минуту. Эти слова грызли его внутренности, пока крекеры и содовая переваривались внутри. В нескольких милях от города Уортон ему пришлось остановить «Окленд» на обочине дороге. После этого он почувствовал себя чуть спокойнее — эта остановка помогла собраться с мыслями и понять, что делать дальше. Джон Партнер сидел в своей машине. Он скрутил сигарету и поджег ее серебряной зажигалкой, на которой была выгравирована пара рук, сложенных в молитве — прямо как на его застежке для галстука. Затем он направился в Уортон и в магазине «Все-За-Пять-С-Половиной» купил бейсбольную биту детского размера.

Он был удивлен, обнаружив, что в Уортоне есть свой кинотеатр, в котором показывали «Кинг-Конга» — он видел этот фильм в прошлом году, когда тот только вышел на экраны. Фильм ему понравился, и он был не прочь посмотреть его еще раз. Когда он вышел из кинотеатра, на улице начало смеркаться, и, поскольку ему все еще надо было убить время, он решил потешить себя тарелкой свиных колбасок с репой и кремовой кукурузой в небольшом кафе в квартале от кинотеатра. Он выкурил еще одну сигарету, выпил чашку кофе до последней капли, немного позаигрывал с рыженькой официанткой, и та втайне от босса принесла ему кусок пирога. Затем Джон Партнер заплатил по счету и ушел.

На следующем перекрестке государственных дорог под светом звезд и полумесяца он снова направил свой автомобиль в сторону Фригольда.

Не давай этому человеку ни цента.

Несправедливость этих слов почти заставила его заплакать, но лицо его осталось невозмутимым — на нем не отразилось ничего, кроме решимости, а глаза были сухими, как прерия.

Судя по наручным часам, время перевалило за девять вечера, когда Джон Партнер свернул со Стейт-Роуд 60 и остановился примерно в тридцати ярдах от грунтовой дороги, ведущей к дому Эдсонов. Он подумал, что ему нужно действовать быстро на случай, если рядом остановится полицейский патруль, но сегодня он уже видел, что на этом участке дороги движение весьма неплотное, и полицейским нечего было здесь ловить. Следующий дом, должно быть, располагался не меньше, чем в миле к западу отсюда.

Он взял детскую бейсбольную биту запасной бак с топливом и направился к дому.

В доме Эдсонов было много света. Похоже, это были фонари, и каждый из них в отдельности давал слабое освещение.

Электричества нет, — понял Джон Партнер и направился к амбару. Дверь оказалась не запертой. — Что ж. Тем лучше.

Войдя внутрь, он щелкнул зажигалкой. Недавно ощенившаяся собака мгновенно вскинулась на своем красно-черном пледе и начала рычать, но шестеро щенков, которых она кормила, требовательно тянули ее вниз. Перед тем, как собака сумела все же освободиться и атаковать, Джон Партнер нанес ей удар битой по голове. Вторым ударом он добил ее, вложив в это движение все свои силы — просто для уверенности. Затем он посмотрел на то, что натворил, и лишь утвердился в своем намерении закончить начатое.

Он накрыл щенков горстями соломы.

Налил бензин.

Его зажигалка вспыхнула.

В красном свете ее пламени Джон Партнер больше не походил на ангела. На мгновение показалось, что пламя осветило то лицо, что находилось под ангельской маской, а Джону Партнеру вовсе не хотелось демонстрировать это лицо широкой публике.

Он поднял последнюю горсть соломы и коснулся ее огнем.

— «J-o-d-i», — тихо произнес он. Глаза его были мертвыми.

Он бросил горящую горсть соломы на пропитанных бензином щенков и промокшее одеяло рядом с телом их матери. Пламя занялось, сопровождаемое жалобным визгом. Оно взметнулось так высоко, что едва не опалило брови и кудрявые светлые волосы Джона Партнера, но он вовремя отступил.

Неважно, насколько ему хотелось остаться и посмотреть, как горят эти мелкие твари — пришло время выбираться. Но он оставил бейсбольную биту. Джесс найдет, как ее использовать.

Джон Партнер вернулся к своей машине, чувствуя, как тяжелый груз спадает с его плеч. Теперь ужасная несправедливость была улажена, его честь была восстановлена. Он убрал бак с бензином в багажник, и — все еще имея при себе множество экземпляров Золотого Издания Библии — уехал прочь, в темноту.

— Сколько вы планируете оставаться у нас, мистер Партлоу?

— Не могу точно сказать. Мне может повезти.

— Хм? Что вы имеете в виду?

Джон Партлоу встретился взглядом с серыми глазами, поблескивающими за стеклами очков. У старика было волевое лицо с россыпью возрастных пятен на лбу и седыми бровями — мохнатыми, как веники.

— Механик в гараже — он представился Генри — сказал мне, что он как можно быстрее доставит из Шривпорта нужную для моей машины запчасть. Он обещал это сделать в течение трех дней, если все будет хорошо.

— Я знаю Генри Балларда. Хороший работник, но он имеет особенность все преуменьшать. Думаю, за время пребывания у нас вы успеете хорошо отдохнуть. Хотя… — он помедлил, — все зависит от того, какая именно запчасть вам нужна.

— Увы, мне нужен новый карбюратор. Моя машина сломалась примерно в пяти милях отсюда, пришлось тащить ее на буксире. Если бы мне не посчастливилось остановить грузовик, я бы все еще стоял на обочине!

— Хм, — протянул старик, представившийся Гровером Невинсом, пока его жена Хильда маячила позади него, старательно делая вид, что не вслушивается в разговор. Чета держателей пансионата находилась за черной лакированной стойкой, на которой Джон Партлоу только что расписался в журнале регистрации.

— Карбюратор — это серьезно, — продолжал Невинс, приподняв густые брови. — Будьте готовы провести здесь всю неделю.

— Что ж, может, вы правы. И все же, надеюсь, вы не станете возражать, если я буду платить за каждый день проживания отдельно?

— Мы не возражаем, — кивнул хозяин. — Мы не из тех, кто кого-то к чему-то принуждает. Платите, как будет удобно.

— У нас расчетный час строго в десять часов утра, — подключилась к разговору женщина, чей изрезанный морщинами рот едва двигался в такт словам. У нее были большие, как у совы, глаза и мазки седины, расходящиеся от висков по ее темно-коричневым волосам. — Строго, — повторила она. — Мы гостеприимные люди, но не испытываем сострадания к нахлебникам, — ее строгий взгляд остановился на застежке для галстука в виде сложенных в молитве рук. — Хотя, я думаю, — поспешила добавить она, — с вами проблем не будет.

— Я ценю ваше доверие, мэм. У меня и в мыслях не было создавать кому-то неудобства, — произнес Партлоу мелодичным голосом, приправив свои слова мягкой и доброжелательной улыбкой. — У кого действительно могут возникнуть неудобства, если я задержусь здесь надолго, так это у меня самого, потому что с собой я не взял даже сменного нижнего белья.

Он сказал это прямо ей в лицо и с мстительным удовольствием пронаблюдал, как ее бледные щеки расцветают румянцем. Как ни в чем не бывало он снова обратил внимание на хозяина.

— Как я успел понять, это тихий городок. Надеюсь, здесь есть место, где можно поужинать? Или за отдельную плату вы сможете продать мне сэндвич и чашку кофе с вашей кухни?

— Я не готовлю для постояльцев, мистер Партлоу, — констатировала женщина, вздернув свой дряблый подбородок.— Продукты в наши дни слишком дороги.

— Кафе «Стоунфилд» находится в двух кварталах к югу отсюда, — предложил Невинс. — Они открыты до восьми, там подают вкусную жареную курицу.

Партлоу кивнул.

— Благодарю.

Войдя в пансионат на углу Второй и Третьей улицы в Стоунфилде, Луизиана, куда направил его механик Баллард, Джон Партлоу (личину Джона Партнера вместе с визитными карточками и остальными атрибутами он старательно уничтожил пару недель назад) детально изучил это место. Стены, обшитые темными панелями, довольно изношенные ковры и собранные на полках маленькие керамические колокольчики, наперстки, фигурки лошадей и другие подобные безделушки — все это создавало впечатление, что чета хозяев — на редкость доверчивые и наивные люди, даром что миссис Хильда Невинс считала себя настоящим экспертом в людских намерениях и душах. Царивший здесь порядок невольно вызвал у Партлоу желание начать беспрестанно крушить все вокруг, будил в нем злость и неконтролируемое раздражение. Он хотел сокрушить жалкое ощущение контроля, которое пытались излучать Невинсы, растоптать его в труху и рассыпать прямо перед ними. Наивные тупицы, они ничего не знали о мире, в котором живут, в то время как он — Джон Партлоу — знал его слишком хорошо! В своем воображении он брал одну из керамических лошадок и протыкал ее копытами глазные яблоки Хильды Невинс…

От агрессивных фантазий его отвлек звук: он услышал наверху голос женщины. Она что-то быстро проговорила, а затем замолчала. Сказанное напоминало ругательство, но Партлоу не стал раньше времени делать какие-то выводы, кроме того, что тон ее голоса был раздраженным.

— Хм, — мягко улыбнулся он, — а я думал, что сегодня вечером буду здесь один.

— Не обращайте внимания на этих двоих, — небрежно махнула рукой женщина, понятия не имея, что вот уже несколько мгновений Джон Партлоу представляет ее с окровавленными дырами вместо глаз. Голос ее опустился до заговорщицкого полушепота, и она слегка наклонилась к свежеиспеченному постояльцу. — Это доктор Ханикатт и его… — она замялась, подбирая слова, — ну… я не знаю, кто она, но точно не его жена.

— Интересно, — хмыкнул Партлоу, наклонив голову и изогнув губы в выражении, которое словно говорило: Хочу знать больше.

Хильда Невинс тут же заглотила эту наживку и заговорила с большой охотой:

— Когда они явились вчера днем, доктор хотел снять только одну комнату. Но она, — старуха многозначительно подчеркнула это слово, одним лишь движением глаз указав наверх, — сказала, что ее это не устраивает, и что она хочет поселиться отдельно.

— Хильда, — укоризненно обратился к ней Невинс, — я не думаю, что нам стоит обсуждать…

— Они сегодня вечером выступают в Элкс-Лодж-Холле, — продолжала старуха, проигнорировав мужа, и Джон Партлоу подумал, что она явно довольна тем, что нашла уши, готовые выслушать ее болтовню. — Знаете, о чем пойдет речь?

— Нет, мэм, не знаю, — нарочито настороженно нахмурился Партлоу.

— Они распространили листовки по всему городу. Гровер принес показать мне одну из них, но я сразу же отправила ее в мусорное ведро! — тоном, намекающим на ее исключительную благопристойность и разборчивость, прокудахтала миссис Невинс.

— Хильда! — лицо ее мужа нахмурилось. — Может, хватит? Давай…

— Они будут говорить о сексе, — продолжила она, украдкой взглянув на лестницу: видимо, желая убедиться, что оттуда их никто не подслушивает. — Выступление называется «Лучшее понимание правды жизни», — она презрительно хмыкнула, показывая, как легко раскусила этот обман. — Но, по сути, это всего лишь разговор о сексе. Как они получили разрешение на распространение подобного мусора, я не знаю, и у меня совсем не осталось времени, чтобы собрать мою церковную группу и пресечь это.

— Мы не хотим, чтобы они съехали, — с протяжным вздохом сказал Невинс, и Джон Партлоу тут же понял, что заинтересованному в прибыли держателю пансионата приходилось повторять эти слова уже так много раз, что они начали нагонять на него тоску. — Нам нужны деньги, и я полагаю, что Элкс-Лодж не откажется от вечерней аренды. К тому же, наверняка, Юджин тоже получил свою долю.

— Юджин? — поинтересовался Партлоу.

— Наш разгильдяй-шериф, — не в силах молчать, пояснила хозяйка, охваченная запалом несдерживаемого негодования. — Он получил эту должность много лет назад на деньги бутлегеров[9], и так до сих пор с ними не расплатился.

— Хильда! — воскликнул Невинс с мольбой в голосе. — Пожалуйста, остановись.

— Хорошо, — коротко ответила она. — Хорошо, я остановлюсь. Пока что, — она прищурилась и снова пристально посмотрела своими совиными глазами на Джона Партлоу. — Я просто хотела сказать, что мы оказались в затруднительном положении, — ее взгляд обратился к застежке на его галстуке. — Вы проповедник, сэр?

— Нет, но я стараюсь распространять слово Божье, куда бы я ни приехал. Признателен вам за комплимент.

— Вы похожи на проповедника. У вас очень доброе лицо.

Он слегка склонил голову, со скромной благодарностью принимая это замечание.

— Что ж… думаю, мне пора отправляться в кафе.

Он надеялся, что она пригласит его на кухню, но благожелательность старой сплетницы явно ограничилась комплиментами.

— Вкусная жареная курица, — напомнил Невинс. — Скажите Олли, что вы остановились у нас, он запишет все на ваш счет. Четвертая комната, — он протянул ключ. — Мы запираем входную дверь в десять тридцать.

— И ни минутой позже, — добавила Хильда.

Джон Партлоу взял ключ, положил его в карман своего белого пиджака и поблагодарил хозяев за гостеприимство. Затем он вышел из пансионата, представляя себе, как будут выглядеть лица Гровера и Хильды Невинс, если их наполовину съест раковая опухоль.

Он отправился на юг по улицам небольшого городка, который — как и большинство таких же — сильно пострадал от депрессии… впрочем, Партлоу сомневался, что Стоунфилд и до того, как банки начали закрываться, был привлекательным местом для переселенцев. Тем не менее, какая-то жизнь здесь копошилась: после захода солнца в небе с юго-западного направления вспыхивало заметное свечение, что свидетельствовало о том, что в городе наличествовала рабочая мельница или даже фабрика. Партлоу хорошо умел судить о таких городках: он проехал мимо множества таких с их сельскохозяйственными угодьями, пастбищами и хлопковыми полями, расположенными вдоль дороги, пока его «Окленд» не задохнулся и не умер.

Немного поразмыслив, Джон Партлоу посчитал, что этот район действительно мог оказаться для доктора Ханикатта и его острой на язык спутницы весьма плодородным полем, с учетом всех этих многочисленных близлежащих ферм.

Разговор о сексе. Чего уж там! — подумал он. — Хорошее небольшое прибыльное дельце, конечно, если его правильно организовать.

С наступлением вечера улицы Стоунфилда погрузились в тишину. Большая часть скудного небольшого центра города была закрыта, за исключением парикмахерской в начале следующего квартала. В первые дни августа на деревьях пронзительно трещали цикады, а воздух был насыщен влагой. Подойдя к парикмахерской, свет которой проливался на тротуар, Джон Партлоу увидел в ее витрине плакат выступления Ханикатта. На нем был изображен довольно грубо нарисованный Амур, который выпускал стрелу в сердце Святого Валентина. Над рисунком значилась тема выступления, которую упоминала Хильда Невинс: «Лучшее понимание правды жизни». Под рисунком значилось примечание: «Лекцию проводят доктор Уильям Ханикатт и его талантливая ассистентка Джинджер ЛаФранс. Не пропустите». В конце плаката, в самом низу, таким же портативным резиновым тиснением, но выделенное красными чернилами, было написано то, что Джон Партлоу и так хорошо знал: «Восемь часов вечера, четверг, 2 августа, аудитория Элкс-Лодж. Вход — двадцать пять центов».

Джон Партлоу слегка улыбнулся. Его талантливая ассистентка Джинджер ЛаФранс. Да это созовет сюда фермеров в радиусе многих миль вокруг! Но двадцать пять центов? Черт возьми, не слишком ли дорого они себя оценили?

Он снова зашагал на юг, в сторону кафе «Стоунфилд», и вскоре обнаружил, что оно располагается внутри старого красного служебного вагона, стоявшего на закрытой ветке железнодорожных путей, пересекавших центр города. Партлоу прошел через распашные двери мимо знака, который гласил «Только белые», расположился за столиком на жесткой деревянной скамье и принялся изучать доску с меню на стене, выбирая между главными блюдами: жареной курицей, жареным куриным филе и чем-то под названием «Мясной рулет Мини». Его появление привлекло к себе несколько любопытных взглядов: на него уставились шестеро мужчин и две женщины, которых уже обслужила коренастая курчавая официантка. Впрочем, местные поспешили отвести взгляды, вынеся свои суждения относительно чужака: скорее всего, они записали его в коммивояжеры, коих привыкли видеть в своем родном городе, хотя его белый костюм и бледно-желтая федора ставили его на разряд выше заезжих торговцев.

Игнорируя местных жителей, Партлоу снял шляпу, заказал пятидесятицентовую жареную курицу, спаржевую фасоль, листовую капусту, кусочек хлеба и стакан холодного чая.

— Настолько сладкого, насколько вы его сможете сделать, дорогая, — сказал он официантке и вдруг поймал себя на том, что смотрит на свое отражение в зеркале, что висело за прилавком.

Несколько недель назад он понял, что совершил опрометчивый поступок, вернувшись в дом Эдсонов. Его выходка ознаменовала для него потерю целого округа, пригодного для работы! Если бы вдова Эдсона обратилась к властям, они могли объявить его в розыск, и сразу узнали бы его машину. Так что пришлось вычеркнуть весь этот округ из списка.

Ну и черт с ним! — в сердцах подумал Партлоу, вспомнив о том, что с ним грубо обошлись в этом округе еще и в середине июля. Когда он добрался до жилища недавно умершего фермера в округе Берлесон и продемонстрировал Золотое Издание Библии (якобы заказанное ныне почившим старым Джоном), он получил твердый от ворот поворот в виде дробовика, направленного ему в лицо измученной вдовой. Женщина заявила, что он чертов никчемный мошенник, потому что она уже купила Библию, посланную ангелом, которую Джон заказал для нее в компании «Библия Пресвятого Сердца» в Хьюстоне.

Это воспоминание лишь укрепило его в намерении выбрать себе новую территорию. Итак… Восток или запад? Этот вопрос решила подброшенная монетка. Привет, Шривпорт и отель «Дикси-Гарден»!

Партлоу уплетал свой ужин и то и дело посматривал на часы, висящие на стене рядом с зеркалом. Еще один стакан сладкого ледяного чая и сигарета (или две), а потом… может быть, стоит немного прогуляться по городу, и оценить, что здесь к чему.

В который раз подозвав к себе официантку, он елейным голосом поинтересовался у нее, где находится Элкс-Лодж-Холл, и она одарила его таким многозначительным взглядом, что ему едва удалось подавить желание выбить ее выступающие передние зубы. Она сказала, что аудитория находится недалеко, в соседнем квартале к востоку отсюда, сразу за небольшим парком и статуей местного героя Конфедерации Самуэля Петри Бланкеншипа, «чьи глаза», — с гордостью рассказывала она, — «плакали кровавыми слезами каждый раз, когда мимо проходил негр».

Партлоу попросил официантку передать Олли, что он остановился у Невинсов, и поэтому ужин следует записать на его счет в пансионате. Затем, оставив ей чаевые на столе возле небольшой лужицы пролитого чая, он надел шляпу, поправил галстук и встал. Уже направившись к выходу, он вдруг ощутил, как по полу под его ногами проходит дрожь, а следом услышал вой железнодорожного пневматического гудка, который заставил оконные стекла в рамах содрогнуться. Выйдя через распашные двери, Партлоу увидел грузовой поезд, громыхавший прямо через город с терзающим слух бряцаньем, клацаньем, звонками, свистами, шипением и металлическим скрежетом. Проезжая прямо мимо кафе, эта махина поднимала вокруг себя вихри пыли и песка, разносящиеся по всей улице. Несколько собак преследовали паровоз, скаля зубы и яростно гавкая, но их лай нещадно поглощала какофония поезда.

Попав в поток воздуха от поезда, Джон Партлоу смахнул несколько соринок, осевших на его лацканах, и направился в сторону Элкс-Лодж.

Войдя в здание из красновато-коричневого песчаника на Четвертой улице, мужчина был буквально сражен внешностью светловолосой женщины, сидевшей за столом рядом с дверью в аудиторию. Она продавала билеты и складывала деньги в ящик для сигар. Рядом с ней на белой ткани, которой был задрапирован стол, лежало несколько брошюр «Правды жизни» Ханикатта. Перед ней выстроилась очередь из пяти человек различного телосложения, внешности и возраста для того, чтобы отдать свои с таким трудом заработанные монеты ради небольшой пикантной лекции. Что по-настоящему поразило Джона Партлоу в представшей перед ним картине, так это то, что женщина была одета в белый больничный халат. Длиной до пят, с длинным рукавом и застегнутый на все пуговицы до самого горла, он придавал ее образу налет скромности, что явно не соответствовало большому количеству плотного макияжа на ее лице и малиновой помаде на ее губах. На самом деле, казалось, что на ней была некая кукольная маска, которая скрывала абсолютно все эмоции, и это всерьез заинтриговало Джона Партлоу, потому что сама идея скрыть свою истинную личность — или истинное лицо — никогда не была чужда ему самому. Он занял очередь за местными жителями. Они переговаривались и смеялись слишком громко и держались с нервным предвкушением, ожидая прохладного взгляда женщины, как если бы она была из далекого и более искушенного мира — впрочем, именно таковой она и была. Когда подошла очередь Джона Партлоу, первым делом он заглянул в ящик для сигар, чтобы посмотреть, как обстоят дела у выступающих сегодня вечером, и, по его быстрой оценке, они продали от двадцати пяти до тридцати билетов.

— И мне, и мне, — сказал он, встретившись взглядом с женщиной.

Глаза цвета шампанского, — подумал он.

Внезапно ему показалось, что он и впрямь выпил бокал шампанского или даже несколько — достаточную дозу для того, чтобы закружилась голова. Женщина изучила его взглядом своих удивительных миндалевидных глаз сверху донизу, и на лице ее не отразилось никаких эмоций. Это еще больше привлекло Джона Партлоу, и он принялся почти с нескрываемым интересом изучать ее. У нее был курносый нос, широкий рот и, на его вкус, слишком высокий лоб, а подбородок — чересчур широкий. Назвать ее неописуемой красавицей было нельзя, но присутствовало в ее внешности что-то весьма — может, даже чересчур — привлекательное для Джона Партлоу. Эта женщина являла собой почти дикое, необузданное сочетание нежности и грубости. Загадка, которая манила к себе и пугала. И если внешность ее и впрямь навевала мысли о легком, поигрывающем кокетливыми пузырьками шампанском, то внутри эта женщина была горяча, как самогон! И это только на первый взгляд! Джон Партлоу был уверен, что свое истинное «я» незнакомка скрывает едва ли не тщательнее, чем он сам.

Обратившись к другим деталям ее внешности, Партлоу заметил, что у корней ее волос проступает натуральный темно-каштановый оттенок — стало быть, она окрасила волосы в блонд. Спереди выбеленные пряди были закручены в массивные тяжелые локоны, а на затылке были надежно закреплены черно-красными лакированными гребнями. Партлоу вдохнул аромат ее духов, которые пахли для него соблазнительным сладким мускусом и напоминали запах опаленных роз.

Никто из них не произнес ни слова в течение нескольких секунд. Наконец, он криво усмехнулся и сказал:

— На что ты смотришь?

— Слишком много хочешь знать, — ответила незнакомка безо всякого выражения. У нее был южный акцент, но звучал он вполне интеллигентно и, скорее, принадлежал владелице плантации, а не какой-нибудь захолустной Берте. Глаза ее чуть сузились, когда она увидела застежку для галстука в виде сложенных в молитве ладоней, белую рубашку плиссе и пиджак цвета ванильного крема. — А для кого ты так дорого разоделся?

— Для тебя, — ответил он, восстанавливая равновесие на этом скользком танцполе. — В самом деле, не слушать же мне лекцию о «правде жизни», будучи одетым, как бродяга. А тебе, что, не нравится?

Он применил к ней все свое обаяние, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Бродяга ты или нет — ты попадешь внутрь только за четвертак, как все, — она постучала по краю коробки для сигар указательным пальцем, полированный ноготь блеснул кроваво-красным.

Партлоу кивнул.

— Я из Шривпорта, остановился у Невинсов.

— Тебе повезло, — безразлично заметила женщина. — Но, где бы ты ни остановился, вход для всех платный, Золотко, — ее взгляд оторвался от него, потому что еще двое мужчин — по виду фермеры, разодетые в свои лучшие комбинезоны — только что вошли в Элкс-Лодж.

Она поторопила его:

— Выбирай: или входи, или уходи.

Внутри Джона Партлоу начала подниматься ярость. Он не привык к тому, чтобы его подгоняли — особенно какая-то там крашенная в блондинку тридцатилетняя домохозяйка, считающая себя неуязвимой. В другой раз он, скорее всего, пожал бы плечами, развернулся на каблуках и ушел, но это выступление заинтересовало его с профессиональной точки зрения. Он уронил четвертак в коробку и взял билет, который протянула эта наглая особа, после чего вошел в аудиторию и оставил ее сдержанно улыбаться деревенщинам.

Это был небольшой зал, рассчитанный примерно на пятьдесят человек. Места напоминали деревянные церковные скамьи, и все были обращены к сцене, ныне закрытой винно-красным занавесом. Стеклянные лампы на потолке освещали помещение слегка желтоватым светом. Прямо над сценой на стене висела чугунная голова огромного рогатого лося, почерневшая от времени. Завитки сигаретного дыма уже поднимались к крыше, их восхождение незначительно нарушал лишь один вентилятор, тщетно пытавшийся разогнать воздух. Джон Партлоу отметил, что фактически он был двадцать седьмым участником этого собрания униформ, галстуков-бабочек и табакерок — и это с учетом двух фермеров, которые зашли следом за ним. Получается семь долларов и двадцать пять центов, что было довольно-таки жалким уловом для любой аферы.

Партлоу подумал, что здесь скрыто нечто большее, чем может показаться на первый взгляд. Он сел на левую сторону зала, где было всего четыре человека, снял шляпу, положил ее рядом с собой на скамью и стал ждать начала шоу.

Вошло еще пять человек, доведя аудиторию до тридцати четырех зрителей. Примерно через пятнадцать минут после того, как Джон Партлоу занял свое место, блондинка-ассистентка в белом халате прошла по проходу, не глядя по сторонам, плавно и соблазнительно покачивая пышными бедрами. Она зашла в дверь с правой стороны от сцены, и зрителям снова пришлось сидеть и ждать. В это время сигареты догорели, табак был сплюнут в жестяные банки или вдохнут из табакерок, а у одного из пожилых мужчин начался сильный кашель, который звучал так, как будто его легкие были до отказа забиты пылью Луизианы.

Занавес, наконец, поднялся — тихо, без фанфар. Несколько человек захлопали в предвкушении, и Джон Партлоу, взглянув на ухмыляющиеся лица, пожелал, чтобы все они сдохли.

Блондинка стояла в центре сцены за трибуной. Вокруг нее клубился сигаретный дым. Справа от нее стоял стол с картонной коробкой, а слева — небольшая доска на колесах. И, ей-богу, в руках она держала указку, наподобие тех, которыми обычно пользовались учителя начальной школы, чтобы показывать тупоголовым ученикам, что дважды два — четыре, а слово «молоко» пишется с буквой «О». Надо думать, этот атрибут возбудил у многих присутствующих вполне явные грязные фантазии, но Джона Партлоу привлекло нечто иное: по тому, как эта женщина держала себя на сцене и каким взглядом окидывала аудиторию, слегка изогнув верхнюю губу, он понял, что вместо указки она пожелала бы держать в руках кнут.

Внезапно ее лицо озарилось улыбкой, которую Джон уже наблюдал и которая никак не отразилась в ее настороженных глазах. Она мягко произнесла:

— Добрый вечер, джентльмены, — и треть аудитории ответила на ее приветствие несколькими слегка невнятными из-за выпитого алкоголя выкриками «Привет». — Мы ждем доктора Ханикатта, — объявила она, — он появится здесь с минуты на минуту.

— В этом зале нам никакой врач не нужен! — выкрикнул кто-то, и это изречение было встречено нервным смехом.

Джон Партлоу положил руки на колени. Летний вечер обещал быть весьма интересным: для него оказалось полной неожиданностью найти подобное развлечение в таком деревенском захолустье.

— Станцуй для нас, дорогая! — попросил чернобородый, одетый в спецодежду мужчина, который сидел в двух рядах перед зрителем из Шривпорта.

— О, я не танцую для незнакомцев, — ответила она, удерживая улыбку на лице. — Но… я думаю, что к концу лекции доктора все мы станем хорошими друзьями. А пока, я приведу себя в надлежащий вид.

Затем, двигаясь плавно, как змея по мокрой траве, она вышла из-за трибуны и расстегнула чопорный больничный халат. Вид пламенно-красного платья под ним заставил все хихиканья и смешки в аудитории немедленно смолкнуть. Она сняла халат, свернула его и положила на стол рядом с картонной коробкой. Джон Партлоу изучил ее новый облик и удивился тому, что она вообще смогла втиснуться в это платье: жесткий крахмал халата скрывал изгибы фигуры блондинки, которые оказались потрясающе волнующими. На сцене теперь стояла красная горячая секс-бомба, которая поправляла платье и при этом очень медленно проводила руками по выступающим сочным частям тела, которые оно едва прикрывало. В одно мгновение все внимание собравшихся зрителей аудитории Элкс-Лодж сконцентрировалось на женщине на сцене, и в тишине, которая повисла в задымленном сигарами воздухе, сгустилось нечто, что Джон Партлоу смог описать только как похотливое желание в сочетании с небольшим шоком. Он сомневался, что местные жены и женщины этого города вообще когда-либо осмеливались показать публике так много ног и груди. Ясно, отчего миссис Невинс так неодобрительно отнеслась к этому шоу: эта красотка, выставлявшая напоказ свои прелести, вызвала бы в любой провинциалке, какого бы та ни была возраста, нешуточную зависть.

Она покорила их, — подумал Партлоу. — Теперь никто не потребует вернуть свои деньги, несмотря ни на что.

— А вот и наш доктор Ханикатт! — произнесла красотка с вызовом, и в ее голосе мелькнула твердость.

Мужчина, шествующий по центральному проходу, шаткой походкой, был явно пьян в стельку. Джон Партлоу с большим удивлением приподнял брови, когда седобородый так называемый доктор в сером костюме, жилете и черной бабочке споткнулся о свои собственные двухцветные туфли. Казалось, это шествие длилось вечно, однако, нетрезвый просветитель вечера, наконец, добрался до двери с правой стороны от сцены и попытался взяться за ее ручку. Попытка эта успехом не увенчалась: ручка ускользала от него, словно живой сом, покрытый моторным маслом.

— Давайте же, доктор! — подбодрила его блондинка. Возможно, она и старалась говорить с притворным участием, но слова ее все равно звучали раздраженно, словно она произносила их сквозь зубы. — Просто откройте дверь и идите прямо! Простите, доктора, — обратилась она к аудитории. — Он только что провел сложную операцию, и ему пришлось выпить бутылку виски, — это вызвало несколько смешков, но тут она добавила, — правда он выглядит так, будто у него палка застряла в заднице. Уильям, дорогой? Просто поверни эту маленькую ручку, как будто ты поворачиваешь локоть для очередного глотка! Давай же, сделай это для Джинджер!

Наконец, кто-то встал, чтобы помочь доктору, но Ханикатт методом проб и ошибок сумел-таки открыть дверь. Он повернулся, чтобы отвесить театральный поклон зрителям, наслаждавшимся этим зрелищем, как гончая собака наслаждается охотой на енота, и тут Джон Партлоу распознал в этом человеке то, кем он являлся на самом деле. Это был живой труп мошенника, которым он, быть может, был в молодости — лет сорок тому назад. Возможно, он даже имел репутацию успешного афериста с актерскими умениями и сценическим мастерством, потому что даже в таком дерьмовом состоянии он достойно нес костюм и лицо своего образа.

Глядя на Ханикатта, Джон Партлоу невольно задумался о том, что такой закат ожидает каждого мошенника: потеря остроумия и сноровки, которые неминуемо ведут к беспробудному пьянству. В конце пути мошенник налегает на бутылку, потому что понимает, что его Заветная Мечта трепыхается в остатках жизни только там, на дне сосуда с пойлом — в трезвой реальности ее уже нет, а без Заветной Мечты жизнь представляется совершенно невыносимой. Джон Партлоу, сидя в этом прокуренном зале, осознавал сию печальную правду так же ясно, как то, что дни дока Ханикатта сочтены. Этот пьяница вынужден был влачить жалкое существование, и он, наверняка, понимал, что сама идея лекций о «Правде жизни» была столь же никчемной, сколь и он сам.

А вот у Джинджер ЛаФранс потенциал был. Она знала, что делать и как использовать свое тело, чтобы привлечь внимание. Пожалуй, за последнее время она была самым успешным приобретением Ханикатта — настолько успешным, что сама понимала это. А еще… видимо, она пробыла с ним достаточно долго, чтобы всерьез устать от него.

Тем временем Ханикатт вытянулся на сцене в полный рост. Надо думать, он стремился продемонстрировать гордую осанку и твердую стойку, но производил такое впечатление, будто ноги его вот-вот подломятся. Его полностью поседевшие волосы яростно требовали расчески, а разросшиеся кусты бровей молили о том, чтобы их постригли. Заняв свое место за трибуной, док кивнул Джинджер, она приблизилась, отдала ему указку и плавно скользнула к доске, а Ханикатт обратился к зрителям невнятным голосом, пропитанным чертовым виски, но все еще достаточно сильным, чтобы разноситься среди стропил:

— Господа! Вы умные и храбрые жители… — здесь возникла небольшая заминка. Видимо, он запамятовал, в каком именно городе они находились. — Стоунфилда! — продолжил он. — Я говорю «умные», потому что вы пришли сюда, чтобы узнать правду жизни, и «смелые», потому что, уверен, вы явились сюда вопреки любым попыткам вас удержать! Но с теми знаниями, что вы обретете здесь, вы сможете смело вернуться в свои дома и — позвольте мне это утверждать — заработать вечную благодарность своих жен за то, что пришли сюда сегодня вечером! Потому что теперь вы будете волновать своих жен с обновленной энергией и мастерством. И если двадцать пять центов оказались огромными расходами для некоторых из вас сегодня вечером, то, будьте уверены, вы приобретете здесь чувство, что вы обогатились как короли, которыми вы, безусловно, станете для своих жен в ваших спальнях отныне и впредь! А теперь, в первую очередь, давайте… — казалось, на несколько секунд он снова растерялся: его губы шевелились, но с них не срывалось ни звука, а в его глазах блеснула паника. Затем он снова пришел в себя, и момент замешательства миновал. — Давайте продемонстрируем нашу признательность моей милой ассистентке мисс Джинджер ЛаФранс, и я уверен, что вы, ребята, хотели бы порадовать ее продолжительными аплодисментами!

Джон Партлоу присоединился к аплодисментам, но большая их часть предназначалась выступлению Ханикатта. Даже находясь в такой степени под кайфом, старый док придерживался своей речи. Скорее всего, он настолько часто произносил ее со сцены, что мог вещать хоть при полной потере сознания.

После аплодисментов началось настоящее шоу, и Джон Партлоу с интересом наблюдал за тем, как двое аферистов приступили к работе. Шоу состояло из болтовни Ханикатта о «семейных практиках» на высокопарном жаргоне, в то время как Джинджер, используя желтый мел, рисовала на доске для наглядности грязные картинки. В выступлении Ханикатта настолько часто требовалось изображение полового члена, грудей и влагалища, что женщина набрасывала их, стирала, а затем снова рисовала, сопровождая это все довольно дразнящими движениями бедер. Джон Партлоу отметил, что каждый ее новый рисунок делал пенис и женские буфера все более крупными, а влагалище более вместительным. Красноречивое молчание мужланов на зрительских местах давало понять, что ее сообщения бьют точно в цель — ниже поясов. Это продолжалось около двадцати увлекательных минут. Выступление дока несколько раз прерывалось, и он, казалось, терял нить, но женщина слегка ему подыгрывала, и через несколько секунд он продолжал с того места, на котором остановился. Затем Ханикатт переключил передачу, и началась настоящая вульгарность, включавшая в себя словесное описание картин того, что творится в мексиканской Тихуане из-за Шпанской мушки[10], которую можно купить в том печально известном городке у любого секс-врача, а Джинджер тем временем рисовала на доске все более и более крупные эрегированные члены.

К концу всего этого действа Джон Партлоу едва мог скрестить ноги, и если бы он не знал наверняка настоящей правды жизни, то подумал бы, что Шпанская мушка была величайшим изобретением для мужчин со времен Евы. Для него не стало сюрпризом, что Джинджер открыла картонную коробку и с сексуальным обаянием и похотливой улыбкой стала демонстрировать мужланам флаконы эликсира «Удовольствие Тихуаны», продающиеся по доллару за пузырек.

Джон Партлоу сидел и смотрел, как мужчины рвутся на сцену с деньгами в руках. Они стремились не только заполучить препарат, вызывающий сомнительный результат — коричневая жидкость в пузырьках, вероятно, была всего лишь испорченной колой с добавлением небольшого количества кокаина — но и хотели заставить женщину посмотреть им в глаза с той же тлеющей лихорадочной страстью, которую она источала на сцене. А еще они хотели вдохнуть ее запах и прикоснуться к ее Имбирной плоти[11]. Пусть далеко не все зрители могли позволить себе потратить доллар за флакон, большинство все же пошло на этот шаг — возможно, потратив последние деньги. Джон Партлоу понял, что Джинджер и Док собирались срубить еще тридцать баксов за вечер, что в целом выходило уже неплохо.

Затем для подельников настала самая сложная часть: замести следы в аудитории, после чего они могли собрать вещички и уносить ноги из города. Джинджер так хорошо выполняла свою работу, что все одетые в комбинезоны фермеры, стоящие в очереди с флаконами эликсира «Удовольствие Тихуаны» в лапах, думали, что они были в одном плевке табака от того, чтобы заполучить разодетую в красное платье распутницу в качестве легкой добычи. Они улыбались, как маленькие мальчики, и причмокивали леденцами их грязных фантазий. Некоторые из них продолжали заигрывать с Джинджер, в то время как она запаковывала картонную коробку для переезда, а Док пытался сосредоточиться на подсчете наличных денег. Тут-то Джон Партлоу и увидел для себя возможность. Он быстро поднялся на сцену и громко сказал:

— Джинджер, дорогая? Тебе нужна помощь? Мне кажется, муж должен протянуть руку помощи, а не просто сидеть на месте и наблюдать, как работает его жена.

Она и бровью не повела.

— Да, детка, — ответила она, окинув его быстрым оценивающим взглядом. — Если сможешь отнести это в машину, и все будет в ажуре.

Джон Партлоу кивнул.

В ажуре, — повторил он про себя. Жаргон в аферах, обозначающий момент, когда пора рвать когти от облапошенных неудачников.

— Будет сделано, — сказал он, протягивая руки и забирая коробку.

С его приходом толпа деревенщин сразу же поредела, отправившись восвояси: было очевидно, что весь их деревенский лоск и все флаконы эликсира «Удовольствие Тихуаны» не могут конкурировать с городским пижоном в белом костюме, который выглядел, словно ангел… и, очевидно, именно им и являлся.

— Машина за углом, — сказала она ему, когда спустилась с Доком со сцены.

Ханикатт схватил ее за руку, чтобы удержать равновесие, посмотрел на Джона Партлоу налитыми кровью глазами и хмыкнул:

— А ты кто такой?

— Это мой новый муж. Его зовут Золотко, — сказала Джинджер. — Разве ты не знал, что я вышла замуж в Ноксвилле?

— Что? — док отшатнулся от нее.

— Да шучу я! Он просто выручил нас. Настоящий лапочка, вот и все. Ну, давай же, смотри, куда идешь.

Они прошли мимо негра, который пришел убрать аудиторию. На улице уже стемнело, единственными огнями был блеск нескольких уличных фонарей и зарево от мельницы на юго-западе. Джон Партлоу следовал за Джинджер и Ханикаттом, обходя Элкс-Лодж и неся коробку с непроданными флаконами эликсира удовольствия. На маленькой грязной парковке стоял синий перламутровый седан «Паккард» с несколькими вмятинами и царапинами, но в остальном он выглядел вполне презентабельным автомобилем, тем более по сравнению со старым сломанным «Оклендом».

— Ты остановился у Невинсов? — спросила Джинджер.

— Да.

— Ключи, — потребовала она у доктора.

— Я поведу, — буркнул Ханикатт, вызывающе вздернув свой провисший подбородок. — Чувствую себя достаточно хорошо, чтобы…

— Ключи, — снова потребовала она, на этот раз более твердо, и помахала рукой перед его лицом. — Ключи и от машины, и от комнаты, — секундная пауза. — Помнишь, что случилось в Литтл-Роке?

Он начал протестовать, но ключи быстро перекочевали из его кармана в ее руку. Она отперла багажник, положила в него сложенный белый больничный халат и взяла оттуда свою простую черную сумочку. Она махнула, чтобы Джон Партлоу положил коробку в багажник, что, собственно, он и сделал, попутно заметив, что внутри него находится вторая картонная коробка, сложенное коричневое одеяло и канистра бензина. Когда Джинджер закрывала крышку багажника, ее бедро и плечо прижались к боку Джона Партлоу, и он не мог не почувствовать, как горячий разряд электричества прошел сквозь его тело и, казалось, затрещал между его зубами.

— Садись назад, — сказала она ему, а Ханикатт посмотрел на него с ошеломленным выражением и спросил:

— А ты кто?

Партлоу не ответил, а, отчего-то решив последовать указанию Джинджер, первым скользнул в салон двухдверного «Паккарда» и дождался, пока док устроится спереди.

Когда все они сели в машину, Ханикатт пошарил под сиденьем и достал серебряную фляжку, которую сразу же открыл и начал жадно пить из нее. Запах крепкого виски ударил в ноздри Джона Партлоу, и он заметил:

— А у тебя хороший разгон, док.

— Хм, — только и буркнул доктор и продолжил пить.

— Что ты продаешь? — спросила Джинджер, запуская двигатель «Паккарда».

— Самого себя, — хмыкнул Джон Партлоу. — И время от времени несколько Библий.

— Охотник за легкой наживой? — понимающе хмыкнула она.

Он не торопился с ответом, но затем, передернув плечами, сказал:

— Может быть.

— Угадала, ты точно «охотник за наживой», — утвердилась она в своей мысли и негромко рассмеялась.

Они проехали мимо пансионата, но Джинджер даже не подумала сбросить скорость.

— Эй! — воскликнул Джон Партлоу. — Нам же…

— Успокойся, Золотко. Мы всего лишь немного прокатимся.

Его сердце забилось сильнее, а во рту внезапно пересохло, но он сохранил спокойствие — по крайней мере, внешне.

— Слушай, Джинджер… Мне не нужны неприятности. Если ты хочешь ограбить меня, то знай, что…

— Ты слишком много болтаешь, — отрезала она, и одной рукой оторвала фляжку от губ Ханикатта, тут же сунув ее Джону Партлоу. — Выпей и расслабься, Золотко. Это не ограбление.

— Золотко? — Ханикатт нахмурился и попытался найти свою фляжку, как будто она просто исчезла по волшебству Гудини[12]. — Кто такой, черт возьми, этот Золотко?

— Человек, который тебя убьет, — сказала Джинджер ЛаФранс, в то время как «Паккард» продолжал мчаться вперед и пронзать своими фарами темноту Луизианской ночи.

Сделав это заявление, Джинджер издала резкий короткий смешок, и пьяный доктор начал вторить ей, не удержавшись от смеха, но мужчина на заднем сидении — носивший имя Джон Партлоу в качестве одной из своих многочисленных масок — лишь неуверенно поежился, потому что услышал в голосе женщины твердую решимость.

Они миновали гараж Генри Балларда, где стоял потрепанный «Окленд», и затем выехали за пределы Стоунфилда, очутившись на извилистой проселочной дороге, уходящей на запад. Вокруг было темно: мрак разбавлял лишь редкий проблеск фонарей, видневшихся в окнах фермерских домов, и свет летних звезд, пробивавшийся сквозь кроны деревьев.

— Можешь остановиться и высадить меня здесь, — сказал «охотник за наживой», которому внезапно перехотелось иметь хоть что-то общее и с охотой, и с наживой, — я вернусь назад пешком.

— Вот еще! — отозвалась женщина. — Жена, которая бросает своего холеного муженька на обочине дороги? Нет уж, не дождешься.

— Что за игру ты затеяла?

— Просто веду машину, — ответила она. — Веду машину и все.

— Где моя выпивка? — спросил Ханикатт, наклонившись, чтобы поискать фляжку под сидением. — Выпивка, мать ее! Где моя выпивка?

Джон Партлоу наклонился и постучал ему фляжкой по плечу. Доктору потребовалось несколько секунд, чтобы отреагировать на прикосновение, а затем еще пара мгновений, чтобы сообразить, что следует делать с фляжкой. Наконец, он вцепился в нее жадной хваткой и сделал большой смачный глоток. Джон Партлоу решил, что этот человек годится теперь только для одного: стоять на сцене и рассказывать пикантные истории о сексе, которые он так хорошо помнил наизусть, и не более. Та часть мозга, что отвечала за все остальное, по-видимому, была просто-напросто выжжена огромными порциями виски, старостью и тяжелой жизнью.

— Стелла? — позвал Ханикатт после очередного затяжного глотка, вытерев рот тыльной стороной ладони. — Где мы?

— Я не Стелла. Я — Джинджер.

— Кто?

— Видишь, с чем мне приходится мириться, Золотко? Днем я должна кормить его, как младенца, а ночью подсовывать ему бутылку вместо соски, пока он до беспамятства не напьется. Ты сказал, у него хороший разгон? Ну да, был когда-то. Но сейчас — взгляни на него — он же буквально на ходу разваливается.

— Ах-ха! — неопределенно отозвался Партлоу. — Сочувствую. Ну, так ты высадишь меня где-нибудь?

— А продавать Библии, как ты, — продолжала она, в то время как «Паккард» прокладывал себе извилистую дорогу меж деревьев, — разве это помогает заработать на жизнь?

— Это тяжелый труд, и всегда есть риск, что что-то пойдет не так. Тогда все коту под хвост. Но… слушай, Джинджер… куда бы ты ни направлялась и что бы ни хотела сделать, я не собираюсь в этом участвовать. Слышишь?

— Мне просто нравится твоя компания. Нам обоим нравится. Разве нет, Вилли?

— Что? Я понятия не имею, о чем ты, мать твою, толкуешь, Стелла! — буркнул док.

— Вот видишь, — снова обратилась Джинджер ЛаФранс к Джону Партлоу, как будто это все объясняло. — Я просто ищу дорогу, мимо которой мы проехали по пути сюда: она появится слева с минуты на минуту.

— Мне надо отлить, — капризно протянул док. — Мы, что, еще не прибыли на место, ч-черт бы его побрал?

— Скоро, — терпеливо ответила она. — Уже совсем скоро.

Джон Партлоу сидел, не двигаясь. Ему не нравилось то, куда клонился этот разговор, однако пока он совершенно не знал, как перевести его в другое русло. Что бы ни ждало впереди, он понимал, что сейчас контроль над ситуацией сосредоточен не в его руках, и это будило в его душе старые страхи.

— Вот и дорога, — сказала Джинджер, тут же сбросив скорость и свернув налево, на узкую грунтовую дорожку, по обеим сторонам которой росли густые деревья, образовавшие сейчас, в темноте, стену, казавшуюся непроницаемой, как гранит. Она продолжала вести машину, поднимая шинами облака пыли. — Давайте просто посмотрим, куда она нас заведет, — выразительно произнесла она.

— Тебе тут только колеса спустит. Эта дорога — глаза змеи[13], — сказал Джон Партлоу, со стыдом осознав, что слышит в собственном голосе дрожь.

— О, я люблю играть. Я хороший игрок. Ты согласен, Вилли?

Тот лишь шумно присосался к своей фляжке.

Примерно через минуту фары «Паккарда» осветили остатки того, что когда-то было фермерским домом, а теперь превратилось в заросшие сорняками обгорелые руины с рухнувшей крышей в обрамлении леса. Джинджер сбавила скорость, и колеса медленно поползли по дороге. Проехав мимо сгоревшего остова дряхлого амбара, она, наконец, остановила машину — у самых деревьев дорога заканчивалась.

Джинджер выключила двигатель, и некоторое время все они сидели в салоне, не произнося ни слова, пока раздавалось тихое тиканье остывавшего мотора.

— Похоже, — сказала женщина, — вот, куда нас привела дорога.

— Выпусти меня, я вернусь назад пешком, — нервно произнес Джон Партлоу.

— Допивай, Вилли, — обратилась женщина. — И потом мы немного погуляем.

Док опустил свою флягу и с недоумением спросил:

— А где наш дом?

— Нет у нас дома, — ответила Джинджер. — Ты говорил, тебе надо отлить. Так выйди и сделай свое дело. И мы сможем отправиться в путь.

— Послушай, — обратился к ней Джон Партлоу, но так и не решил, что хочет к этому добавить. — Послушай… — снова сказал он.

— Выходи и мочись, давай, — со строгостью обратилась Джинджер к Ханикатту. — Вон там деревья. Давай, дорогуша.

— Там ужасно темно, — пожаловался тот. — И где мы, черт побери?

— Господи, помилуй, — закатила глаза женщина, словно ей приходилось иметь дело с перепуганным ребенком, на страхи которого у нее уже не осталось никакого терпения. — Ладно, я пойду с тобой и подержу тебя за руку, но член свой будешь держать сам, понял?

Она вытащила ключи из зажигания, но фары оставила включенными. Выйдя из машины, она забрала с собой свою сумочку, и Джон Партлоу заметил, что она положила ее на капот. Затем она обошла машину, подошла к двери Ханикатта, с которой он не мог справиться, открыла ее для него и сказала:

— Ну, все, выходи и давай покончим с этим. Золотко, мне нужна будет твоя помощь.

— Нет уж, — отозвался он и выдвинул вперед сиденье, которое Ханикатт только что освободил, чтобы самому выйти с пассажирской стороны. Джон Партлоу встал рядом с машиной и огляделся по сторонам. Сердце его бешено колотилось. Здесь было тихо и жутковато, даже жизнерадостное ночное жужжание и стрекот насекомых совсем не скрашивали ситуацию.

— Ну давай, — поторопила Джинджер Ханикатта, держа его за правую руку. Джон Партлоу заметил, что сумочку она снова прихватила с собой и теперь держала ее левой рукой, а оттуда выглядывала маленькая рукоять уродливого револьвера .38 калибра. — Идем, Вилли, — настаивала она, — давай найдем нам укромное местечко.

— Я могу помочиться прямо тут, — сказал он. Голос его казался приглушенным и каким-то далеким. Он начал возиться со своей ширинкой, но Джинджер придержала его руку и заставила отойти к лесу справа от машины.

— Что за… — начал Джон Партлоу, но слова буквально застряли у него в горле. — Что ты, черт тебя дери, делаешь?

У него возникло безумное предчувствие, что это некий обманный маневр, нацеленный именно на него, и ему нужно было отреагировать каким-то определенным образом, чтобы дурацкая ловушка захлопнулась. Если слушать здравый смысл, ему следовало прямо сейчас развернуться и броситься бежать по грунтовой дороге, добраться до шоссе и попытаться поймать попутку, чтобы убраться отсюда как можно дальше — если, конечно, чертова пуля .38 калибра не настигнет его раньше…

— Я в порядке, Стелла, — сказал Ханикатт, покачнувшись и схватившись за ствол дерева, чтобы не упасть. Затем он вдруг болезненно застонал. — Что-то оцарапало меня! И я не вижу, куда иду.

— Просто вытащи своего дружка и помочись, тогда мы сможем заняться делом, — сказала ему Джинджер, после чего отпустила его руку и отступила.

— Чтоб я еще раз поехал в Джорджию, — буркнул он в ответ, расстегивая ширинку. Он ошеломленно огляделся, и в свете фар Джону Партлоу показалось, что профиль Ханикатта напоминает того актера, что играл Бэрримора[14]. Вероятно, в молодости он был довольно привлекательным мужчиной. — Где мы? — растерянно спросил док, глядя вверх и словно адресуя этот вопрос звездам.

Джинджер не ответила.

Когда громкий выстрел револьвера прорезал ночь, все насекомые резко замолчали, а Джон Партлоу и сам едва не обмочил штаны. Но когда Ханикатт закричал, схватившись за бок, и упал в подлесок, Джон Партлоу решил, что это какая-то подстава, чтобы втянуть его некую игру, правил которой он пока не понимал.

Когда упавший доктор попытался ползком скрыться в подлеске, Джинджер неспешно вернулась к машине с дымящимся револьвером в руке. Она подошла к багажнику, открыла его и начала шарить внутри, пока не нашла то, что ей было нужно. Она взяла фонарик, повернула его и протянула Джону Партлоу.

— Бери, — скомандовала она. — Пойдем со мной, посветишь мне.

— Я не хочу в этом участвовать, — ответил он дрожащим голосом.

— Серьезно? — ее глаза цвета шампанского оценивающе окинули его взглядом. — Что ж, я собиралась отдать тебе машину, если захочешь, но раз ты вне игры, думаю, она не залежится.

— Машина? Зачем мне машина?

— Затем, что она новая… почти новая, и бумаги на нее лежат в бардачке, — она замолчала, оглянувшись на Ханикатта. Тот мучительно стонал, пытаясь уползти подальше, Джинджер же оставалась совершенно холодна к его страданиям. Убедившись, что жертва не убежит далеко, она вновь перевела взгляд на «охотника за наживой». — Я считала тебя умным человеком, обладающим всеми нужными качествами для того, чтобы вписать свое имя в эти бумаги. Кстати, как тебя на самом деле зовут?

— Джон Партлоу.

— Брось, от этого имени за версту воняет псевдонимом. Попробуй еще раз.

— Джон Партнер.

— Ха, — тихо усмехнулась она. — Уже ближе, чем первое. И все же давай-ка еще одну попытку?

— Джон Парр.

Некоторое время она молчала, изучающе глядя на него.

— Думаю, что у тебя гораздо больше имен, чем у меня. Я просто буду звать тебя Золотко. Имя на бумагах можешь поставить, какое хочешь. А теперь давай, подержи-ка мне фонарь. И бумажник у него лучше будет забрать, пока он его полностью кровью не перепачкал.

— Ты с ума сошла? Выжила из своего гребаного ума?! Ты просто так застрелила человека! Да он вот-вот просто ляжет и умрет!

Она кивнула.

— Ну да. Так и задумывалось.

— Полиция схватит тебя быстрее, чем ты думаешь, и ты закончишь свои дни на проклятом электрическом стуле! Ты, должно быть, совсем сдурела, не иначе!

Она задумчиво коснулась подбородком ствола своего револьвера .38 калибра.

— Слушай, Золотко, вот, в чем дело: я была с доком последние два года, путешествовала от шоу к шоу. Я заменила его последнюю пассию Стеллу. Она рассказала мне, как он плохо себя чувствует — сказала, что он уже на последнем издыхании. И я решила остаться с ним, хотя и не подозревала, что мне придется быть нянькой шестидесятивосьмилетнего мужлана. О, да, у него был неплохой разгон, тут я согласна. Но при этом в его башке уже поселилось столько глюков — больше, чем летучих мышей на колокольне у Дракулы! Поэтому мне его не жалко, он уже не стоит внимания. А вот ты… ты — настоящий мужик и, я подозреваю, что настоящий игрок. Но вот вопрос: хочешь ли ты закончить влачить жалкое существование? Или ты хочешь просто раствориться, как соль в супе? Лечь, лежать и ждать, пока кто-то не укажет тебе высшую цель? Если так, то в какой-то момент ты обнаружишь, что прожил глупую никчемную жизнь. Неужели ты хочешь, чтобы стрелки твоих часов остановились? Или же ты хочешь вспыхнуть ярко и быстро, как… — она подумала, подбирая верный образ, — Бонни и Клайд? Оставить после себя огненный след. Запечатлеть себя в истории, — она кивнула и махнула пистолетом в сторону раненого мужчины, уползавшего в лес. — У него нет семьи. Ну ладно, есть у него дочурка в Калифорнии, но она давно замужем и сама по себе. Ему даже весточки от нее не приходит. Поэтому, думаю, если б у него осталась хоть крупица здравого смысла, он и сам сказал бы, что хочет покинуть этот грешный мир. Так сказать, освободиться, если верить в то, что говорят проповедники. Будучи продавцом Библий и нося этот зажим в виде молящихся рук, ты, наверняка, видел в глазах людей, которым ты толкал свои речи, что они верят во что-то лучшее, чем… — она вновь оглянулась на лес. Ханикатт начал тихо всхлипывать от боли, теряя силы, — чем это.

Джинджер говорила без тени горечи — в ее голосе даже слышалась злая ирония.

— Ну, конечно, — закатил глаза Партлоу, возвращая ей усмешку. — Расскажи копам эту душещипательную историю об убийстве из милости, и они упадут перед тобой на колени и назовут тебя святой.

К его удивлению, она одарила его небольшой улыбкой, а глаза ее словно засияли.

— А как копы вообще об этом узнают? — спросила она.

Стояла теплая ночь. Пот стекал по телу Джона Партлоу. Мужчина чувствовал, что бисеринки влаги выступили на лбу под полами его соломенной федоры. Насекомые вновь начали стрекотать в лесу, и ему казалось, будто они спрашивают его всем своим многочисленным хором: что ты собираешься делать… делать… делать… делать…?

— Помоги мне, — сказала Джинджер, прижав фонарь к его правой руке.

Запомнил ли он, как взял его? Или он просто запомнил то, как выглядело в тот момент ее лицо — как будто она уже знала о нем все, что он пытался скрыть, все его секреты? Когда она посмотрела на него своими глазами цвета шампанского — игривыми, как у кошки — ему показалось, что он стал младенцем, о котором все слышали, но которого никто не знает. Младенцем, брошенным на ступеньках церкви за пару часов до воскресной службы. Младенцем, которого чуть позже утянет в водоворот приемных семей — одна будет сменять другую — и никому из этих людей, в сущности, не будет дела до этого мальчишки с ангельской внешностью: одни будут хотеть использовать его, другие будут к нему жестоки. Эта мысль помогла осознать: в этом гребаном мире на твоей стороне нет никого, никто не станет помогать тебе просто так, не поможет прокормиться в голодные годы, не подаст милостыню на паперти. Всем будет плевать на других, всех будет волновать лишь, чтобы мама не дала этому человеку ни цента, потому что все думали, думают и будут думать только о себе. Джон Партлоу встречал много таких людей, и чтобы выжить среди них ему пришлось научиться использовать свою единственную ценность — имя — в качестве маскировки. Так, за свою жизнь, он сменил целую череду имен, перемерил много личин и много масок, но глубоко в душе — в том месте, где от этой его души остался лишь тлеющий прах, в сгоревшем темном подвале его грудной клетки — он радовался, что отличается от таких людей своим умом, деловой хваткой, быстротой реакции и ощущением, что он живой до мозга костей.

Когда он принял фонарик из рук Джинджер ЛаФранс и последовал за ней туда, где умирал док, это было естественным проявлением инстинкта выживания, который с каждым шагом лишь усиливался. Джон Партлоу был достаточно циничным, чтобы продавать фальшивые библии детям и вдовам, оставшимся без кормильцев, за двойную плату. Его главной целью было заработать деньги, чтобы выбраться из своего дома в Уэйкроссе, штат Джорджия, где белобородый старик и старуха с непрекращающимся кашлем имели обыкновение одевать его как калеку и выставлять перед воротами деревенской церкви, чтобы он просил милостыню на их несуществующий сиротский приют.

Однажды ночью эта старуха накинулась на него — спящего. Ее беззубый рот издавал страшный вой, а глаза были безумны. А от дыхания старика щедро разило виски. Они сказали, что если он не будет играть свою роль, то две по-настоящему сломанные ноги станут наименьшей из его проблем. И эти двое сумасшедших действительно намеревались исполнить сказанное, поэтому в ту ночь мальчик — которого тогда звали просто Сонни — ударил старика по голове железным утюгом, пока тот спал. Когда проснулась старуха и начала визжать, он бросил ей в глаза горсть соли, а затем ударил ее по лбу тем же утюгом и вылез в окно, даже не убедившись, умерли они или нет — на это у него не оставалось времени…

— Шестьдесят два доллара, два четвертака, три десятицентовика, три пятицентовика и шестнадцать центов, — подсчитала Джинджер после того, как обыскала бумажник и карманы Ханикатта. — Неплохо.

Док все еще пытался ползти, но его движения были такими же слабыми, как если бы он пытался проплыть целую милю в вязкой грязи.

Мужчина, согласившийся на прозвище «Золотко», услышал собственный голос.

— Я хочу половину этой добычи. И машину.

— Скажешь тоже! Он задолжал мне за последние четыре шоу — по десять баксов за каждое.

— Меня это не волнует. Я сказал, что хочу половину и машину.

Она подняла голову и взглянула на него, облизнув кончиком языка нижнюю губу, как будто только что попробовала нечто удивительно вкусное.

— Ты ведь знаешь, что у меня револьвер, не так ли?

— Не осмелился бы об этом забыть. Но это же воздаяние после акта милосердия по отношению к одному из истинных святых в глазах Бога, ведь так? Так что делись своей манной с язычником. Пополам.

Она улыбнулась, свет фонаря сверкнул на ее передних зубах.

— Сначала заработай, — ответила она и протянула ему пистолет рукоятью вперед.

— Госпожа Невинс сказала, что они запирают дверь в десять тридцать, — сказала Джинджер. — И я ей верю. У нас нет времени тянуть с делом. Мы ведь не хотим никого будить, чтобы попасть в дом, верно? И, ясное дело, вместе мы туда войти не можем.

— Ты спятила! Я не собираюсь ни в кого стрелять!

— Мы не можем просто оставить его здесь живым, Золотко. И ты это знаешь.

— Почему ты не застрелила его в голову? Христос Всемогущий, у него же могло появиться второе дыхание, он мог уйти!

— Маловероятно, но возможно. Но я не стреляла в голову, — повела плечами она, — потому что я сказала ему, что это ты его убьешь. И ты это сделаешь, Золотко. Ты закончишь работу и сделаешь это быстро, чтобы заработать свою долю. После чего мы вернемся в тот дом в течение часа, и там еще не будет закрыто.

— Но… зачем нам туда возвращаться?

— Потому что я хочу увидеть Невинсов прежде, чем они решат нас сдать. Хочу сказать им, что доктор Ханикатт напился, ему стало очень плохо, и сегодня ему лучше будет поспать на заднем сидении своей машины, потому что он уже там уснул. Они не станут задавать лишних вопросов и проверять не пойдут, — она взглянула на свою жертву. — Разумеется, его кто-нибудь найдет. В свое время. Но я просто хочу, чтобы это случилось позже, а не раньше. Это понятно?

Партлоу не ответил. Он не понял ее мысль, но осознал, что только что сделал шаг в трясину, которая могла очень быстро засосать его на самое дно… хотя, как ни странно, он наслаждался весом оружия в своей руке и видом беспомощного мужчины на земле… как и видом соблазнительной женщины в красном платье, которая стояла рядом с ним и пахла опаленными розами.

— Я хочу взять кое-что из машины. Погоди всего минуту, — сказала она и отошла.

Когда Джинджер вернулась, у нее в руках оказалось одеяло и бак с топливом. Она поставила бак на землю, сложила одеяло и накрыла им голову Ханикатта.

— Вот так. Один выстрел через одеяло. Ты же не хочешь запачкать свой белый костюмчик?

— Ты делала это раньше?

— Я читала «Полицейскую газету». Нужен один выстрел. Давай быстрее, нас может застать здесь какой-нибудь фермер.

— Это… это безумие…

— Это необходимость. Машина и половина его денег. На самом деле, ты окажешь Вилли услугу. Его душа давно мертва.

— Безумие… — повторил Партлоу, и у него возникла мысль, что его попросту шантажируют. Она блефует, это лишь вариация старого доброго шантажа — когда человеку внушается мысль совершить действие, с помощью которого его можно будет контролировать всю оставшуюся жизнь, и, в конце концов, он решается это действие исполнить. В этом случае пули в револьвере были холостыми, а Ханикатт сейчас прижимал к боку капсулу с красной краской. Следующий выстрел тоже будет холостым. Даже если Партлоу об этом не узнает, Ханикатт и Джинджер потом встретятся и вдоволь посмеются над доверчивым простофилей, которого подцепят на крючок так, что он никогда с него не сорвется…

Он выстрелил через одеяло прямо в голову доктора.

Струйка дыма поднялась из дыры в одеяле. Ноги Ханикатта несколько раз дернулись, словно он все еще пытался убежать от смерти, и замерли. Никто не двигался, и дым, клубившийся вокруг ствола револьвера в руке Партлоу, поднялся к его лицу. Насекомые снова замолчали, и окружающий мир погрузился в совершенную тишину. Через несколько мгновений какофония их звуков возобновилась.

Партлоу отступил назад, отвернувшись, тем временем Джинджер забрала у него фонарик и наклонилась, чтобы поднять одеяло.

— Ты его прикончил, — сказала она с внезапным придыханием, словно до этого не дышала больше минуты. Он обернулся через плечо и посмотрел на темную дыру в черепе Ханикатта, которая сочилась темной кровью в холодном свете фонаря. Сердце Партлоу колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот пробьет грудную клетку, вырвется и укатится прочь, а живот скручивали болезненные раздирающие спазмы. Ему пришлось сделать несколько нервных кругов по поляне, прежде чем он понял, что приступ паники миновал.

— Еще не все сделано, — сказала Джинджер. — Давай, снимай шляпу и костюмчик и оставь их в машине. Нам нужно раздеть тело.

— Что?

— Надо снять с него одежду. Потом поднимем его, засунем в багажник и выбросим где-нибудь в паре миль отсюда. Удостоверимся, что у нас не осталось крови на руках и на машине, и еще… у тебя есть зажигалка? Если нет, посмотри в бардачке, там есть спички.

— У меня есть зажигалка. А зачем?

— Нам нужно положить ему на лицо одеяло, налить немного бензина и поджечь его.

— Поджечь? Какого черта?

Она направила свет фонаря куда-то в пространство между ними. Где-то лаяла собака — где-то далеко в лесу.

— Мы должны сжечь его лицо, — разъяснила она. Это было произнесено так спокойно, словно она предлагала поджечь кучу мусора. — Слышишь, что я говорю? — продолжала она, не услышав ответа. — Я хочу уничтожить его лицо. Чтобы, когда копы найдут тело, было уже невозможно выяснить, кому оно принадлежало.

Партлоу смотрел на мертвеца. У него перед глазами возник образ щенков, горящих на пропитанном бензином одеяле, заставивший вспомнить, что он больше не беспомощный ребенок, балансирующий на костылях. Ему не нужны были костыли.

— А ты неплохо все продумала, да? — услышал он собственный голос. — Как ты узнала, что я соглашусь? Я мог среагировать как угодно.

— Но ты среагировал так, как нужно. Один из моих талантов в том, что легко читаю в людских душах. Я могу очень быстро оценить человека. Узнать, чего он хочет, и на что он способен — а на что не способен. Равно, как и узнать его цену. Ты подошел мне по всем параметрам и попался в нужное время.

Ухмыльнувшись, он ответил:

— Повезло мне.

— Давай, нам нужно поскорее раздеть его, а тебе нельзя запачкать костюм. Ты же не хочешь, чтобы костер был слишком большим — нам не нужен лесной пожар, — она кивнула в сторону машины. — Снимай свою шляпу и пиджак.

— Хорошо, — ответил он, хотя даже не двинулся и продолжал стоять рядом с телом. Револьвер в его руке казался ему таким родным и естественным, хотя прошло много лет с тех пор, как он держал его в последний раз. А ведь до этого он ни разу не стрелял в человека! Это было ощущение власти. Силы. Он понял, почему Клайд Барроу и Бонни Паркер так играючи обращались с оружием — оно помогало им ощущать свою мощь. Они чувствовали власть стереть живое существо с лица земли. Наставляя пистолет на человека, они решали, жить ему или умереть… это было сравнимо с силой самого Бога.

— Часики тикают, — напомнила Джинджер. — Нам пора за работу.

Нам? — подумал Партлоу. Она продолжала говорить это «нам». Никогда прежде он не чувствовал себя частью команды, никто не называл его частью каких-либо «нас». Он жил один, ел один, спал один… и всегда работал один.

До этого дня.

Мы, — подумал он, передернув плечами. — «Мы», так она сказала.

Он вздрогнул. И дело было не в мертвеце, что лежал у их ног в подлеске. Хотя Партлоу живо представил себе миг, когда животные, ведомые запахом крови, придут к трупу, чтобы поживиться мясом, к тому времени уже кишащему мухами и стаями других насекомых. Но нет, не это вызвало в нем дрожь. Дело было в самом моменте! Что-то изменилось. Началось что-то новое, и он пока не мог до конца понять, что именно, но это вызывало в нем приятную дрожь предвкушения — как первое движение рептилии, сбросившей кожу и готовой отправиться в путешествие.

— Ну же, — подтолкнула Джинджер. — И еще рукава рубашки закатай.

— Хорошо, — ответил он.

Он направился к своему новому «Паккарду» с револьвером в руке. Его сердце окутало странное чувство безмятежности, разум фокусировался на чем-то принципиально новом, а в сознании стучала мысль, что ему действительно повезло. Все его мечты могли исполниться — они уже начинали исполняться в эту самую минуту. Но до этого ему предстояло выполнить кое-какую грязную работенку.

Джон Партлоу лежал на спине, изучая потрескавшийся потолок над кроватью, куря сигарету, и изредка бросая взгляд на лампу, стоящую на прикроватной тумбе. Обыкновенно он не возражал против темноты, но сегодня предпочел рассеять ее тусклым светом — без него она казалась какой-то особенно густой. Время едва перевалило за полночь, и Партлоу никак не мог уснуть: ему казалось, он все еще слышит эхо пистолетного выстрела, убившего Ханикатта. Вдобавок у него не шел из головы разговор, состоявшийся с Джинджер — или как там ее на самом деле зовут? — в «Паккарде», когда они убирались прочь с места убийства. Партлоу не мог не отметить удивительный контраст ее внешности с характером: для такой горячей красотки она была холоднее льда.

Он никогда прежде не встречал такую женщину, как она — которая могла бы так хорошо контролировать свои эмоции, а убийство хладнокровно называть желанием самой жертвы освободиться от хилого увядающего тела. Партлоу не знал, что за колдовство витало вокруг этой женщины, но, познакомившись с нею в тот же день, он, повинуясь ее воле, почти без колебаний убил для нее человека.

Ему даже приходила в голову мысль, что ее особых чар, скорее всего, не смог разгадать еще ни один человек.

— Когда копы установят его личность, — нервно произнес Партлоу на пути к пансионату, крепко сжав руками руль «Паккарда», — тебя объявят в розыск. А твое имя на всех плакатах с вашими шоу.

— Там имя Джинджер ЛаФранс, — безразлично ответила она. — Они не будут искать Лану Кей Райли.

— Это твое настоящее имя?

— Нет, но и оно сработает.

— Так как же твое настоящее имя?

Издав звук, отдаленно напоминавший презрительный смешок, она опустила окно и показательно выставила в него локоть, словно собиралась надавать по ребрам всему проносящемуся снаружи миру.

— Значит, хочешь знать, как меня зовут, Золотко? — она хмыкнула. — Имя — это то, что связывает тебя. Зная его, люди думают, что могут управлять тобой. Ты и я… мы похожи, тебе так не кажется?

— И чем же?

— Мы не хотим, чтобы нами управляли, — сказала она, и для него это имело наибольший смысл из всего, что он когда-либо слышал в своей жизни.

— Итак, — продолжала она, пока он переваривал сказанную ею истину, — когда мы доберемся до места, припаркуйся позади дома, там как раз большая лужайка. Ты зайдешь, а я войду вслед за тобой минут через десять.

— Можно и меньше.

— И так сойдет. Утром просто довези меня до Шривпорта, высади на углу Техас- и Эдвардс-Стрит, и мы с тобой квиты.

Он помолчал несколько мгновений и спросил:

— Вот так просто, да?

— Ну да. Проще простого, — ответила она, и ее голос прозвучал настолько легко и беззаботно, как будто за последние полчаса она сбросила с плеч вес всего мира.

… Лежа на кровати в своей небольшой комнате с тлеющей сигаретой, зажатой меж пальцев, и рассматривая сквозь ее дымку на внутренней стороне двери канареечно-желтую наклейку, гласящую «Не курить», Партлоу не чувствовал ничего, кроме легкости. Ключ от «Паккарда» лежал на комоде рядом с его кошельком, внутри которого находился его только что полученный заработок. Все, что он должен был сделать утром, это сказать Невинсам, что возвращается в Шривпорт с Ханикаттом и его ассистенткой, и предупредить Генри Балларда в гараже, что вернется за «Оклендом» через пару дней, но прямо сейчас он заберет из багажника коробку с Библиями. А после они отправятся в Шривпорт вместе с Джинджер ЛаФранс на его новом «Паккарде».

Проще простого. Ведь так?

Он стряхнул пепел в стакан, стоящий на тумбочке и подумал о том, что старуха Невинс, вероятно, подняла бы много шума, застав его за курением, но сейчас ему было на это плевать. Надо думать, Хильда Невинс будет рада его отъезду не меньше, чем отъезду дока и его ассистентки в красном. Эта старая карга будет наслаждаться видом того, как нежелательные постояльцы уносят свои задницы прочь из Стоунфилда.

Золотко. Он вспомнил о том, как Джинджер повадилась называть его, и отчего-то понял, что ему приятно это прозвище — особенно в ее исполнении. Пожалуй, он оставит его себе на некоторое время. Продолжая размышлять, он мысленно сделал себе пометку никогда больше сюда не возвращаться. И пусть «Окленд» достается Балларду — надо думать, он спокойно загонит его кому-нибудь.

Шло время, а сон все не желал окутать его. Партлоу не мог изгнать из памяти картины, воскресавшие перед ним снова и снова. Выстрел… конвульсии умирающего Ханикатта… струйка дыма, поднимающаяся из отверстия в одеяле. Но ведь фактически это действительно было не убийство — это больше походило на избавление больной собаки от страданий! Будь проклята Джинджер ЛаФранс, но в ее словах на этот счет крылось слишком много смысла: уж лучше смерть, чем жизнь в условиях полнейшей деградации мозга! Ведь чем еще зарабатывать мошеннику, кроме остроты ума? Когда разум разрушен возрастом и полон дыр — что тогда остается для жизни? Ничего. По сути, это уже и не жизнь, это медленное падение в забвение — к небытию. Партлоу надеялся, что если когда-нибудь старость и его лишит возможности разумно мыслить, отыщется добряк, который всадит ему пулю в голову так же чисто, как он сам сделал это с доком Ханикаттом.

Хотя… выстрел в бок, который этому предшествовал, вряд ли можно было назвать таким уж чистым, и, должно быть, именно это так беспокоило Партлоу. Зачем Джинджер это сделала? Она ведь могла просто ударить дока пистолетом по голове и вырубить его вместо того, чтобы стрелять ему в ребра. Но она предпочла… послушать его стоны?

Партлоу тяжело вздохнул. По-видимому, Джинджер была из тех, кто мог легко и быстро довести дело до точки невозврата. Так или иначе, там, у подлеска у них не было времени — да и смысла — спорить о способе убийства.

По пути от того места, где они выбросили тело Ханикатта, Джинджер сказала Партлоу притормозить, напомнив, что им еще предстояло избавиться от одежды, снятой с трупа. Почти сразу выполненный левый поворот привел их машину в лес, где поблизости не было ни одного огонька: там-то они и решили остановиться. Для того чтобы сжечь одежду, использовали бензин, следя за тем, чтобы горючее не попало на них самих. Джинджер внимательно следила за огнем, и, прежде чем костер разгорелся в полную силу, велела затоптать его, что Партлоу выполнил беспрекословно. После этого, согласно плану, они вернулись в Стоунфилд.

Теперь, лежа на кровати и размышляя о пережитом дне, Партлоу задумывался о том, что, согласно плану, собирается высадить Джинджер в Шривпорте на углу Техас- и Эдвардс-Стрит — всего в нескольких кварталах от его собственного укрытия в отеле «Дикси-Гарден» на Коттон-Стрит. По-видимому, Джинджер совершенно не хотела, чтобы ее новый подельник знал, где она собирается остановиться, но он подумал, что будет забавно, если, пытаясь запутать его, она поселится в том же отеле. Задумавшись о своей недолгой прежней жизни в Шривпорте, Партлоу утвердился в мысли, что никогда не встречал там Джинджер ЛаФранс… если только не предположить, что она скрывалась, нося парик и наряжаясь женой фермера — такую вероятность тоже нельзя было сбрасывать со счетов...

Где-то за окном раздалось совиное уханье, и этот одинокий, но навязчивый звук — как и всегда — заставил Джона Партлоу ощутить некое родство с ночными охотниками. Они выслеживали свою добычу во тьме, которая принадлежала им. Для них это было не время сна и отдыха — для них это было время нужды и необходимости, а Джон Партлоу слишком хорошо знал, каково это.

Его мысли прервал тихий стук в дверь. Тук-тук. Тук-тук. А затем послышался женский голос, звучавший едва ли громче шепота:

— Открой.

Перед тем, как лечь и закурить, Партлоу этим вечером отчего-то предпочел снять только рубашку и ботинки, поэтому, можно сказать, что сейчас он был одет и готов к встрече с нежданной гостьей. Встав, он подошел к двери, но на пару секунд замешкался, прежде чем щелкнуть задвижкой. Наконец, он решился открыть ей и вгляделся в ее лицо, на котором отражались блики от потолочного светильника-полусферы из красного стекла. Джинджер ЛаФранс выглядела усталой, глаза ее опухли — будто она тоже гонялась за неуловимым демоном по имени Сон. Ее окрашенные в блонд волосы были ныне освобождены от крепкого рабства гребней и вольными локонами свисали на лоб до самых выщипанных бровей. На ней было лавандовое платье с красной атласной розой, вышитой чуть выше левой груди.

— Ты так и будешь там стоять? — спросила она все таким же тихим голосом, затем подняла правую руку, и в ней блеснула серебряная фляжка дражайшего мертвого дока.

Партлоу отступил, чтобы впустить гостью в номер, приметив, что в левой руке она держала свою сумочку. Ночная посетительница положила обе вещи на комод, после чего обернулась, молча прошла мимо Партлоу прямо к двери и крепко ее заперла. Лишь после всех этих манипуляций она взглянула на него, как кошка на мышь, которую вдобавок еще и искупали в ванной с кошачьей мятой.

— Не можешь уснуть? — спросил он.

— Черт побери, как здесь накурено! — вместо ответа фыркнула она. — Воняет как в аду.

— Мне нужно было покурить.

— А выпить тебе не нужно? Там осталось еще несколько глотков.

Он кивнул.

— Конечно, я хочу выпить.

— Правильно, Золотко. Только дурак отказывается от выпивки, — загадочно улыбнулась Джинджер, и, взяв фляжку, отвинтила крышку. Партлоу точно знал, зачем она пришла в его комнату и чего именно хотела. Это был механизм, который не нуждался в каком-то особенном представлении как таковом, потому что — хотя у него в голове и звучало эхо убийственного выстрела — его тело оставалось глухим к звукам прошлого. Рядом с женщиной, предлагающей ему себя, ничего больше не имело значения: ни ее немного потрепанный вид, ни, тем более, смерть какого-то одряхлевшего и выжившего из ума мошенника.

Он взял фляжку из ее руки и выпил. Она потянулась к нему, накрывая его руку своей, после чего забрала фляжку, сделала глоток и, заглянув ему в глаза, криво улыбнулась.

— Что у тебя на уме? — спросила она.

Он пожал плечами. Ему казалось, что она и так знала ответ, но не собирался сдаваться без небольшого игривого танца.

— Просто мысли, — сказал он.

— Наверно, мысли о том, что мы зря теряем время, — догадалась она.

И тут она набросилась на него. Не как кошка на мышь — скорее, как приливная волна, накатившая на незащищенный берег. Почти задохнувшись от ее натиска, Партлоу подумал, что, обладай она способностью проникать под кожу и добираться до сердца, вен и артерий, она не преминула бы это сделать. У него ушло несколько секунд на то, чтобы приспособиться к ее жару, страсти и энергии, а тем временем ее руки блуждали по его телу, и она жадно впивалась ему в губы горячими поцелуями, их языки переплетались, словно в страстном танце. Теперь приливная волна, с которой Партлоу изначально сравнил ее, напоминала ему, скорее, лаву, чем воду. Эта лава заполнила его и понесла их обоих на кровать, где они начали спешно наполовину снимать, наполовину срывать и сбрасывать с себя одежду. Хищная и настойчивая — эта женщина казалась ему повелительницей вихрей.

Пружины кровати, казалось, были готовы распевать Кэба Кэллоуэя[15] — так громко они скрипели под их телами. Партлоу казалось, что этот звук вот-вот разбудит чету Невинсов, а вместе с ними и весь спящий Стоунфилд. Наверное, и пресловутого Самуэля Петри Бланкеншипа поднимет из его вечной могилы.

Джинджер продолжала жадно впиваться в него поцелуями, в которых не было и намека на нежность. Казалось, все ее тело охватило пламя: аромат опаленных роз, исходивший от нее, теперь стал, скорее, напоминать едкий запах костра. Все, что мог сделать Партлоу, это держаться из последних сил и не допустить, чтобы их авантюра закончилась преждевременным взрывом.

Внезапно, в разгар переплетения их тел и объятий, Джинджер оторвалась от него и зашептала, запыхавшись:

— Подожди… подожди…

Она вдруг слезла с него, бросилась к своей сумке, лежащей на комоде, и достала из нее свой уродливый маленький револьвер .38 калибра.

Партлоу застыл, неотрывно наблюдая, как Джинджер доставала из своей сумочки коробку с патронами. Она взяла одну пулю, вставила ее в барабан, крутанула его и защелкнула. Затем она вернулась в постель почти вприпрыжку, ее лицо блестело от пота, а глаза сверкали ненасытным желанием.

— Стой! — вскрикнул Партлоу, встрепенувшись. — Что ты…

— Возьми, — она сунула пистолет в его правую руку. — Давай же! Приложи его к моей голове и трахни меня!

— Что?

Оседлав его, она одной рукой схватила его за волосы, а другой взяла его правую кисть, всунула в нее револьвер и приставила его к своему виску.

— Я сказала, трахни меня! Ну же!

— Я… не могу…

— Положи палец на курок! Делай, что я говорю! Ну же! — прошептала женщина и, судя по ее голосу, она была близка к отчаянию.

К удивлению для самого себя, Партлоу повиновался, решив, что, если она сама поставит его палец на курок, то невольно заставит пистолет выстрелить — она ведь так отчаянно пыталась заставить его сделать это, что не замечала опасности и, не понимая, что творит, уже придавала его руке нужную форму для выстрела. Поняв, что он согласился, Джинджер приставила заряженный пистолет к своему левому виску и начала двигаться в такт вновь обуявшей ее страсти. Партлоу думал, что при таком развитии событий окажется ни на что не годен, но, как ни странно, его желание от этого жаркого безумия распалилось только сильнее. Осознание того, что он не просто трахается, но в то же время играет в сумасшедшую русскую рулетку… что он был внутри той, чья голова могла в любой момент быть снесена выстрелом из-за неосторожного движения пальца или даже непроизвольного сокращения мышц, сделало его член еще тверже. Чувство близости смерти внезапно обострило до предела все его ощущения. Никогда, никогда прежде Партлоу не испытывал ничего подобного! Самый необычный секс, которым он мог похвастаться до этого, случился у него с одной проституткой в борделе Хьюстона. И вся необычность заключалась лишь в том, что она заставила его вылизывать ее карамельку, в то время пока она сама высасывала его до оргазма. Но заряженный пистолет у головы и вероятность, что единственное содрогание пальца вгонит пулю в мозг… это было для него чем-то новым. Чем-то настолько возбуждающим, что он мог поклясться, что никогда не испытывал более сильного желания.

Джинджер явно сгорала от возбуждения не меньше. Партлоу показалось, что от охватившего ее жара волосы ее вот-вот могут вспыхнуть ярким пламенем. Она продолжала двигаться сильными, лихорадочно-импульсивными толчками, и, сдерживаясь изо всех сил, Партлоу чувствовал, как рукоять револьвера становится скользкой в его вспотевшей руке. Его продолжало будоражить понимание того, что одно неосторожное движение указательного пальца — и есть один шанс к шести, что мозги Джинджер ЛаФранс разлетятся по стене. И она тоже понимала это! Партлоу сходил с ума от этого осознания, но она… казалось, что таким образом она позволяла себе почувствовать бренность тела и важность момента — похоже, именно это доводило ее до высших граней экстаза.

До Партлоу донесся звук, напоминавший низкий стон, идущий из самого центра земли — как будто прямо под ним распахивались врата Ада. Затем последовал еще один гул, похожий на отдаленный звон гонга, который становился все громче и громче. Партлоу не сразу сумел понять, что это поезд в этот самый момент проходил через Стоунфилд всего в нескольких кварталах отсюда. Стекла в рамах замшелого номера зазвенели, и расшатанные стены затряслись от вибрации. Казалось, весь пансионат Невинсов мог разлететься на куски, доведя момент до полного парадоксального безумия. В этом вихре страстных движений и громких звуков у мужчины, державшего револьвер у виска своей любовницы, возникло желание умышленно нажать на курок и испытать настоящую силу. Он чувствовал, что ходит по краю, по тонкому льду, под которым бушует вулкан по имени Джинджер ЛаФранс. Если он поддастся этому своему желанию, то с громким хлопком и резким всполохом пламени голова женщины взорвется, и это станет концом для причудливой леди, в которой сочетались жар и холод. Эти видения буквально завладели Партлоу, сделавшись настолько реалистичными, что внезапно толкнули его через край и заставили его бедра приподняться над кроватью. Он едва успел плотно сжать челюсти, чтобы не выпустить рвущийся наружу громкий крик экстаза. Женщина над ним содрогнулась, спина ее выгнулась так сильно, будто могла вот-вот переломиться пополам. Она сильно зажмурилась, и на лице ее замерцали бисеринки пота… а тем временем через Стоунфилд продолжал нестись поезд, как буря, состоявшая из сотри кружащихся железных горшков и кастрюль.

Как только грохот паровоза смолк, Джинджер, продолжая сидеть верхом на Партлоу, быстро оттолкнула револьвер от своей головы. Рука мужчины почти безвольно упала на кровать. С трудом переводя дыхание, Партлоу заставил себя заговорить.

— А ты не часто занимаешься сексом, я прав?

— Не часто. Но, когда случается, выходит сногсшибательно.

Джинджер забрала пистолет из его руки и извлекла из цилиндра единственную пулю. Затем она слезла с него, взяла пистолет и пулю и убрала их в свою сумочку, после чего вернулась в кровать и легла рядом с ним, но не стала класть голову на его плечо, а расположилась на второй подушке.

Некоторое время они просто лежали, слушая дыхание друг друга, и не произносили ни слова. Затем Джинджер спросила:

— Сколько тебе лет?

— Тридцать два, — ответил он. И хотя это был немного нескромный вопрос, он все равно задал его:

— А тебе?

— Тридцать четыре, — ответила она без колебаний.

— Ты был женат?

— Нет, никогда. Что насчет тебя?

— Сейчас нет. В прошлом да. Дважды.

— Дети?

— Нет, — она сказала это так, словно сама идея заставляла все ее нутро болеть, и повторила для верности: — Господи, нет.

Партлоу ждал несколько ударов сердца, прежде чем рискнул двинуться дальше.

— А что это было, с пистолетом? Ты получила от этого удовольствие?

— Еще бы. А ты?

— Думаю, что да, — признался он и добавил серьезно: — Но не было бы такого удовольствия, если б мой палец дернулся на курке.

— Но этого не произошло, — отмахнулась она. — Пойми, Золотко, суть в том, чтобы устроить азартную игру и выиграть ее. И еще вот в чем: продолжать контролировать часть себя, независимо от того, что ты делаешь или думаешь, независимо от того, где ты находишься, независимо от того, в ком твой член или чей член в тебе… всегда есть некая часть тебя, которая остается… ну, отстраненной, я думаю, можно так ее назвать. Как будто ты смотришь на происходящее со стороны, а не участвуешь в нем. Я должна сказать, что ты вошел во вкус этой ночью… или скорее этим утром. Это хорошо для тебя, Золотко. Это закалит тебя.

— Закалит меня для чего? — спросил он.

— Для чего бы то ни было, — ответ ее был, как всегда, туманным. — Ты никогда не сможешь угадать, что ждет тебя за следующим поворотом.

— Рассвет, я полагаю.

— Да, — кивнула она. — Рассвет. И я хочу ускользнуть из этого городишки пораньше, — она встала с постели, и Партлоу увидел, как она подняла платье и надела его, прикрыв свое соблазнительное тело. — Мне нужно поспать, — сказала она ему. — В моей собственной комнате. Встретимся внизу в шесть тридцать. Не возражаешь?

— Да. Согласен.

— Ладно, тогда, — она подошла к комоду и взяла свою сумочку. — Попробуй тоже поспать. Завтра, вероятно, тебе понадобится быть в форме.

— Я постараюсь.

Она остановилась у двери и внимательно посмотрела на него.

— Как долго ты планируешь оставаться «охотником за наживой»?

— Время покажет, я думаю.

— Чем еще ты занимаешься?

— Прямо сейчас ничем особенным, — признался он, пожав плечами. — В последние недели я подчистил все хвосты, но скоро еще что-нибудь подвернется. Мне просто нужно это найти.

— Это может само тебя найти, — сказала она, улыбнувшись. — Сладких снов.

Она отодвинула задвижку, выскользнула из комнаты и ушла.

Некоторое время Партлоу просто лежал в постели, предаваясь приятным воспоминаниям, а затем встал, чтобы запереть дверь. После неистовой скачки, которую устроила на нем Джинджер, ему казалось, что некоторые кости его тела выскочили из своих суставов. Он вернулся в постель, слегка прихрамывая, лег, вытянулся и, когда его, наконец, сморил сон, он слышал в своей голове отдаленное эхо выстрела.

Партлоу, наконец, наткнулся на дверь, которую искал — с запятнанными цифрами «3» и «7».

Тридцать семь, отправляйся на Небеса, — подумал он и замер перед дверью с поднятым кулаком. Он не сомневался, что если бы Рай или Ад существовали на самом деле, то именно Люцифер потребовал бы себе душу Джинджер ЛаФранс. Партлоу даже думал, что, когда дверь откроется перед ним, врата Преисподней тут же разверзнутся, и Князь Тьмы заберет эту суку раньше, чем обманутый ею мошенник сможет досчитать до трех. На это он был не согласен — сначала он намеревался как следует отомстить ей. И, Бога ради, разве сам Сатана не сочтет, что Джон Партлоу заслужил получить свою расплату?

Он постучал.

Раз… два… три… Колени приклони.

Он подождал несколько секунд, а затем произнес, прижавшись лицом к двери:

— Полиция Шривпорта, мисс Уайли. Откройте, — а затем добавил, — внизу, у пожарной лестницы ждет человек, который…

Дверь открылась перед ним одним плавным движением. И там стояла она — ростом в пять футов и шесть дюймов. Он должен был признать, что, если б не знал, что Джинджер ЛаФранс сейчас скрывалась под личиной Ланы Рэй Уайли, он никогда не узнал бы ее.

Она перекрасила волосы в темный цвет с приглушенным красным отливом, а одета была в строгое и консервативное серое платье с синей отделкой. Ее глаза цвета шампанского (их, разумеется, было бы крайне сложно изменить) окинули его прохладным и спокойным взглядом, которым мог бы глядеть строгий библиотекарь. На ней почти не было макияжа, никакой помады или лака для ногтей. Ее пышная грудь была прижата тесным бюстгальтером, который, должно быть, имел стальной каркас. Она с вызовом приподняла подбородок, положила руку на бедро и тихо произнесла:

— А тебе понадобилось много времени, чтобы найти меня.

— Да? Ну, я…

— Входи, — снисходительно бросила она. — Даже стены имеют уши.

И вот, через тридцать секунд после обнаружения женщины, которая бросила его ни с чем в Стоунфилде восемь дней назад, Джон Партлоу вошел в ее номер в отеле «Клементина» на Техас-Стрит недалеко от рабочих доков и складов на берегу грязной Рэд-Ривер. Стоял жаркий и влажный вечер 11 августа, снаружи было душно, а здесь, в номере, электрический вентилятор лениво шевелил воздух, и Партлоу чувствовал на своих щеках легкое дуновение ветерка, напоминавшее ласковое прикосновение женской руки.

Джинджер ЛаФранс (Партлоу подумал, что это театрально-высокомерное имя прекрасно ей подходит) прикрыла дверь, после чего повернулась к ней спиной и оперлась на нее, заложив руки за спину. Ее молчаливый красноречивый взгляд остановился на мужчине.

Где-то тикали часы, а с реки доносился рев буксира. Партлоу стоял посреди комнаты и чувствовал, как сильно ускорился его пульс. Он пришел, чтобы наброситься на нее и силой забрать ключи от своего «Паккарда», он не раз представлял себе, как придет сюда — вломится, если придется — и схватит ее за волосы, раскроит ей губы и напомнит, что бывает с людьми, которые не уважают деловые соглашения. Он был бы не против, услышать ее плач и мольбы о пощаде. Услышав их, он собирался заставить ее встать на колени и повторять: Я лживая сука, и стою меньше куска дерьма. Тогда, как ему казалось, они были бы квиты.

Она заговорила:

— Я собиралась сделать себе сандвич по-болонски. Будешь?

Он был поражен ее хладнокровием. Если б она была мужчиной, можно было бы сказать, что ее стальные яйца свисают до самого пола.

— Я переварил от тебя уже достаточно дерьма, — отозвался он.

Она лишь пожала плечами.

— Мне нужно пообедать, — и она совершенно спокойно прошла мимо него. В этом было столько наглости! Словно они вместе не прошли через убийство и предательство. Она направилась к мини-кухне, в углу которой стояла небольшая плита, держась настолько беззаботно, насколько это было вообще возможно. Подобное поведение было просто немыслимо!

Лицо Партлоу вспыхнуло. Он подался вперед, намереваясь схватить ее за волосы и силой поставить на колени, однако, она вдруг посмотрела на него и остановила взгляд на его руке так, что та замерла, не достигнув цели.

— Смотрю, ты одет, как Дик Трейси[16], — заметила она, имея в виду его синий костюм, белую рубашку и тонкий черный галстук. Весь этот скромный наряд был увенчан неизменной шляпой-федорой — на этот раз черной. — Но я сразу же узнала твой голос. Как ты прошел мимо Тедди? — Партлоу не спешил с ответом, и Джинджер подтолкнула его: — Мимо того клерка, который охраняет это богом забытое место. Как тебе удалось его обойти?

Он хотел ударить ее по лицу. Хотел увидеть, как от удара у нее треснет нижняя губа, как из раны польется кровь, а ее глаза на секунду потеряют свое уверенное выражение и станут растерянными. А затем, когда она пошатнется и потеряет равновесие, он толкнет ее на пол и возвысится над ней, чтобы показать, кто здесь главный…

Но вместо того, чтобы показать ей, через что ему пришлось пройти, чтобы отыскать ее, он потянулся рукой к бумажнику, открыл его и продемонстрировал блестящий значок детектива полицейского отделения Шривпорта с номером 5-1-1.

Джинджер оценивающе присвистнула.

— И сколько он тебе стоил?

— Сотню баксов, которую я получил от парня в задней комнате ломбарда «Босье». Пришлось действовать очень осторожно.

— Неплохо. Что ж… так ты хочешь сандвич по-болонски или нет?

— Я хочу надрать твою лживую задницу. А затем я заберу свой «Паккард», и больше мне от тебя ничего не нужно.

За свой короткий резкий смешок Джинджер едва не поплатилась передними зубами. Она отвернулась и сделала несколько шагов к холодильнику, открыла его крышку и вытащила небольшой кусок мяса, завернутый в коричневую бумагу.

— Насчет «Паккарда», — заговорила она, зажигая спичку и поднося ее к горелке газовой плиты. — Вообще-то с его помощью я спасла твой зад.

— Да неужели! Ну конечно, — саркастически воскликнул он.

— Именно так, — она открыла ящик, извлекла нож и принялась твердой рукой нарезать мясо. — Я подумала… что, с твоей стороны будет не слишком умно разъезжать повсюду на машине убитого дока. Я имею в виду, если что-то случится… — она не договорила и подняла на него глаза. — Сколько тебе кусочков?

— Да какая, к черту, разница?! — вспыхнул он.

— Ладно, три кусочка мне, три кусочка тебе. О… кстати, возьми вон тот конверт на книжном шкафу. Видишь? Вон там.

Он послушался. Недалеко стоял небольшой темный книжный шкаф, придвинутый вплотную к стене. На нем лежала книга, поверх которой находился конверт.

— Смелее. Он не кусается, — усмехнулась Джинджер. Она положила кусочки мяса на сковороду и начала методично их прожаривать.

Партлоу подошел к шкафу, однако не спешил поворачиваться к Джинджер спиной. На конверте было написано «Золотко» — аккуратным, не размашистым и идеально читаемым почерком. Подняв его, Партлоу обратил внимание на лежавшую под ним книгу — «Загадки человеческой психологии» доктора Морриса Фонароя.

— Открывай, — подтолкнула она, принявшись беззаботно рыться в холодильнике, как если бы она находилась в этом номере совершенно одна.

Партлоу разорвал конверт. Внутри лежали десятки и двадцатки… в общей сложности три сотни долларов. Подделка? Нет, его пальцы говорили ему, что бумага на ощупь была настоящей, да и цвет купюр вопросов не вызывал.

— Как я и сказала… три кусочка тебе, три кусочка мне, — повторила она. — Я продала «Паккард» за шесть сотен. И твою долю я для тебя сберегла.

Он не знал, что сказать. И снова — как уже не единожды бывало в присутствии этой женщины — он услышал, как его собственный голос, будто им руководит кто-то другой, произносит:

— Я собирался избить тебя до полусмерти за чертову сотню баксов, которую потратил на этот проклятый значок.

— Что ж, теперь ты в наваре на целых две сотни, Золотко. И этот значок еще сослужит тебе хорошую службу… если ты, конечно, решишься использовать его снова. Я люблю острую горчицу. Тебе положить?

— Я считаю, что ты, мать твою, спятила, — сказал он.

— Почему? — она повернулась к нему с легкой полуулыбкой-полуухмылкой. — Многим людям нравится острая горчица.

Он был шокирован ее ответом. Еще больше его вывели из равновесия деньги в конверте. Когда Джинджер снова обратила внимание на жарившиеся на сковороде куски мяса, Партлоу, наконец, решился изучить взглядом номер, в котором находился. Это был однокомнатный номер-студия — довольно просторный, с кроватью «Мерфи», стоявшей в собранном состоянии за дверью. Здесь была еще одна узкая дверь, которая, должно быть, вела в гардеробную. За другой — открытой — дверью находилась ванная комната с черепичными черно-белыми стенами. Партлоу вдруг подумал, что мечтает о собственной ванной комнате, ведь в «Дикси-Гарден» она была одна на целый этаж. Он невольно позавидовал тому, насколько гармонично и комфортно обставлен этот номер. Мебель хоть и не была новой, но находилась в хорошем состоянии. Здесь стояла приятное консольное радио, а малиновый коврик на полу не казался потрепанным и не нуждался в замене.

Проще говоря, Джинджер ЛаФранс — или Лана Рэй Уайли, черт ее знает, как ее на самом деле зовут! — была не богата, но жила хорошо. И хотя Партлоу считал себя педантом, Джинджер в этом деле явно его переплюнула.

— И что теперь? Тебе опять нужны помощники? — спросил он, наблюдая за тем, как она занимается готовкой.

— Еще как, — ответила она. — У меня есть некоторые… изыскания.

— И какие же? Как облапошить школу секретарей?

— Не-а, — отозвалась она, однако больше ничего не сказала. Тем временем кусочки мяса шипели на сковороде. — У меня в холодильнике есть кувшин сладкого чая, — заговорила она после долгой паузы. — Может, побалуешь себя парой стаканчиков? Стаканы в шкафу, наверху, слева.

Партлоу едва не рассмеялся в голос, но подавил смешок. Он пришел, чтобы как следует надрать ей задницу, а она… она пригласила его на поздний обед! И, как это ни дико звучит, но его это устраивало, хотя полчаса назад от одной такой мысли у него бы скрутило все внутренности. Он надеялся, что сможет хотя бы дать ей хорошего пинка за то, что заставила его упасть с лестницы у Невинсов и притвориться, что он вывихнул лодыжку. О, нет, я не думаю, что она сломана, мэм, но она страшно болит. Не думаю, что смогу сегодня ходить. Боже… мне нужна хотя бы пара штанов… Как же быть? Вы думаете… это возможно… о, это чертовски бы мне помогло… если я дам вашему мужу мой размер и немного денег, он сможет сходить в магазин и купить мне пару брюк? Я был бы рад заплатить ему лишний доллар… клянусь, больше никакого курения в комнате. Нет, врача не нужно, со мной все будет хорошо, когда я немного отдохну… уверен, я смогу добраться до свой комнаты, покорнейше благодарю вас.

Разыгрывая этот спектакль, он раз за разом представлял себе, как выбивает зубы Хильде Невинс, но, разумеется, ничего не сделал. Гровер пошел в магазин, чтобы купить ему одежду и в тот же день принес ему из кафе говядину и крекеры, так что с этим проклятым миром было все в порядке.

— Из-за тебя мне пришлось пережить настоящее дерьмо, — сказал он Джинджер. — Я жил в этом гадюшнике еще четыре дня. И, знаешь, что? В последний вечер там я слышал, как в кафе они разговаривали о том, как чья-то охотничья собака отыскала в лесу обгоревшую одежду, и это показалось всем очень странным — ведь это был хороший красивый костюм с жилетом и все такое…

— Хм, — только и выдохнула она. Затем добавила: — Ты слышал, что я сказала тебе о чае и стаканах?

Он почувствовал себя совершенно опустошенным. Воздух вырывался из его легких со свистом, как из паровозной трубы. Тем не менее, Партлоу не собирался так легко превращаться в послушную марионетку и упрямо стоял посреди комнаты… пока она вдруг не обожгла его взглядом и не заговорила сквозь зубы:

— Но сейчас-то тебе уже лучше, Золотко, ты выбрался из той мерзкой гадости. Разве нет?

— Боже… — пробормотал он.

— Мясо готово. Так что, если ты останешься на ланч, снимай свою шляпу и пиджак. Я не собираюсь делить свои сандвичи по-болонски с чертовым Диком Трейси.

Это было невероятно, но он снова подчинился ей. Ему казалось, что Джинджер ЛаФранс каким-то образом может управлять его сознанием. Он не сразу осознал, что послушно подходит к шкафу и достает оттуда стаканы. Следующей пришла мысль о том, что все это время она знала, что он отыщет ее. Знала и ждала этого.

— Откуда тебе было знать, что я тебя выслежу? — спросил он, уставившись на нее. Сейчас она стояла к нему спиной, поэтому он мог лишь таращиться на ее затылок.

— Я и не знала. Но я дала тебе достаточно информации, чтобы ты мог начать искать, не так ли? Я даже дала тебе имя, которым пользуюсь. Возможно, и не совсем точное, но созвучное — нельзя же было совсем облегчать тебе задачу. Я бросила тебе вызов, и ты его принял. Ведь так?

— Я не понимаю, — покачал головой он. — В чем смысл?

— Тебе положить бумажную салфетку?

— Да к черту салфетки! Я задал тебе вопрос: в чем смысл?

— Лед в холодильнике, — сказала она почти нараспев. — Хлеб в хлебнице. Живи моментом, Золотко.

Затем она наполнила стаканы и одарила Партлоу ослепительной улыбкой, в которой не было ни тени злобы, и на несколько секунд Джон Партлоу начал думать, что смотрит не на Джинджер ЛаФранс, а на кого-то другого. Он представил ее невинной продавщицей из какого-нибудь маленького магазинчика за гранью этого грешного мира. Представил, как она выходит с работы и идет на прогулку с букетом, который он мог бы подарить ей — в какой-нибудь другой жизни. Партлоу был шокирован тем, как быстро она могла преобразиться — будто улыбка изменила сами кости ее лица и заставила выглядеть такой мягкой, что возникали сомнения, сможет ли она укусить зефир.

И вдруг Джон Партлоу ощутил легкую дрожь, пробежавшую по телу, и понял, что стоит не на краю того «летнего сада», образ которого она посылала ему своей улыбкой, а на краю опасного и вязкого болота. В этот момент он едва не сорвался с места и не выбежал прочь из номера, послав к черту все — и «Паккард», и деньги, и планы об избиении. Возможно, Джинджер прочитала все это по его лицу, потому что, удовлетворившись его выражением, она снова повернулась к сковороде. Голос ее, когда она заговорила, звучал тихо, струясь, словно шелк:

— Как тебе идея разделить двести тысяч долларов?

Убирайся отсюда, — приказал он сам себе, но даже не пошевелился.

— Ты слышал меня, — повторила она. Ей вторило шипение жарившегося мяса.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем Партлоу сумел вернуть себе дар речи.

— Я не собираюсь грабить Федеральный Банк США.

— К черту, они все равно уже прогорели, — сказала она. — Итак, все готово. Где хлеб?

Они ели свои сандвичи за маленьким круглым столиком у окна, из которого открывался вид на реку. Партлоу продолжал ждать, когда она снова заговорит о двухстах тысячах долларов, но она явно не торопилась начать этот разговор. Вместо того она заговорила о Новом Орлеане, о том, как она несколько раз приезжала туда, и это казалось ей местом, где она в какой-то момент смогла бы осесть — с причудливой архитектурой и коваными балконами… и, конечно же, на Миссисипи смотреть было гораздо интереснее, чем на Рэд-Ривер, потому что тамошнее речное движение было активным, как в аду.

— Ты меня проверяла? — вдруг спросил Партлоу. — Когда давала все эти подсказки о том, как найти тебя, и прочее дерьмо… ты меня проверяла, чтобы понять, подхожу ли я тебе?

Она сделала глоток чая и чуть приподняла подбородок, поставляя лицо дуновению вентилятора.

— Ага, — ответила Джинджер, наконец.

— И убийство дока — тоже? Это было испытание?

— Это, — качнула головой она, — было необходимостью. Пришлось убрать его с дороги. Куда бы мы ни отправились, с ним это было бы небезопасно, — она щелкнула кусочками льда в своем стакане, чуть взболтнув чай, и наклонила голову, чтобы лучше расслышать звук, словно это вызывало у нее приятные воспоминания. — Но я думаю, ты вполне можешь называть это испытанием. Если хочешь. Понимаешь, когда ты только вошел в тот зал в Стоунфилде, я подумала: ничего себе! Вот, что значит быть квадратом, который считает, что он круг. Я знала, что ты мошенник, с первых секунд… это было слишком очевидно, этого не понял бы только круглый идиот. Хотя, надо признать, что слишком многие мягкотелые увальни, живущие в этом мире, и есть круглые идиоты. Но затем… когда ты подошел и помог нам провернуть все гладко, я подумала: Хмммм, а у этого парня может быть потенциал. Возможно. Я решила дать тебя шанс показать, на что ты способен.

— Ты имеешь в виду, проверить, могу ли я убить человека?

— Посмотреть, насколько ты ценишь логику, — поправила она. — Как я говорила, мне нравится играть. Я очень хороший игрок, и я пригласила тебя за свой игорный стол.

— А что будет главным призом?

Джинджер покончила со своим сандвичем и слизала с указательного пальца остатки острой горчицы, прежде чем ответить.

— Так ты хочешь знать барыш? Посмотри в это окно, скажем… под углом градусов в двадцать.

Ему пришлось встать из-за стола, чтобы сделать это. Он всмотрелся в залитый ярким солнцем пейзаж, пробежал взглядом по улице, затем по причалам, мастерским и складам вдоль реки, по которой медленно и лениво двигались суда.

— Ну ладно, — вздохнул он. — И на что мне смотреть?

— На одной из стен склада красным написано имя. Видишь его? Прочти.

— Ладенмер, — скучающе произнес он. — И что с того?

— Ты никогда не слышал о Джеке Ладенмере?

Партлоу отвернулся от окна, прикрыв глаза, раздраженные ярким светом.

— В этом имени смысла не больше, чем в приступе чьего-нибудь кашля.

— Ха! — невесело хохотнула она. Она сидела и смотрела на него несколько секунд, прежде чем он почувствовал, как цепкие пальцы ее волевого контроля поползли у него под кожей, словно пытаясь прощупать его силу духа. Он подумал, что глаза цвета шампанского в буквальном смысле посылают сигналы прямо ему в мозг, пытаются сказать, насколько игра будет стоить свеч. Затем Джинджер поднялась со своего места, подошла к узкому шкафу, открыла его и взяла с верхней полки небольшой металлический ящик. После она снова села за стол, расположившись между их запотевшими стаканами холодного чая, открыла крышку ящика, и Партлоу увидел, что внутри содержится коллекция газетных вырезок.

— Джек Ладенмер, — стала рассказывать она, — основал свою судоходную компанию здесь, в Шривпорте, около пятнадцати лет назад. Он отлично справился, но его ограничивала река. Поэтому здесь он по-прежнему держит свои склады и несколько барж, но свое основное, идущее в гору дело он перевел в Новый Орлеан, — Джинджер выбрала одну из вырезок и показала ее Партлоу. Заголовок гласил: Ладенмеру Достается Завидный Контракт. — Он только что получил правительственный контракт на транспортировку строительных материалов вверх и вниз по Миссисипи для Гражданского Корпуса охраны окружающей среды. Это стоит больше миллиона долларов — по крайней мере, так говорят «Forbes» и «Fortune». А еще это мне подтвердил некий частный секретарь из компании «Рандольф» из Талсы, Оклахома. Знаешь ли, можно получить много интересной информации, если умеешь улыбаться нужным людям.

— Ох… — только и выдохнул он. — Этот твой прием я знаю. Ладно, допустим, этому Ладенмеру повезло. Отлично, но в чем смысл? Я все еще не понимаю.

Джинджер слабо улыбнулась ему, снова встряхнула кубики льда в стакане с выражением триумфа, вернула вырезку в коробку и отнесла ящик на место.

— Жену Ладенмера зовут Джейн, — объяснила Джинджер. — У них двое детей: малютка Джек восьми лет и очаровашка Нилла десяти лет. Как считаешь, может ли каждый ребенок стоить по сто тысяч, при условии, что их… позаимствуют на некоторое время?

Повисла тишина, нарушаемая лишь гулом вентилятора, пока Партлоу осознавал, что только что услышал.

— У меня есть несколько идей, — продолжала Джинджер голосом, звучавшим устрашающе спокойно и твердо, как железобетон. — Пока что это лишь мысли. Но я считаю, что исполнить их реально. Ты когда-нибудь читал «Нью-Йорк Таймс»?

— Мне это не по карману, — он снова услышал, как отвечает ей, но его голосом и разумом будто управляла чужая воля, словно в другой комнате находился призрак, тянущий его за ниточки.

— Я читала в библиотеке, — махнула рукой Джинджер. — И довольно часто на первой странице они печатают статьи с кричащими заголовками о похищении ребенка. Или кого бы то ни было другого — это не всегда дети. И домой эти люди возвращаются далеко не всегда. Клянусь Богом! Иногда перечисляют разом пять или шесть имен. Это гребаная эпидемия, — она пожала плечами. — Но… чего они не сообщают в этих статьях, так это сколько денег было выплачено в качестве выкупа. Газетчики не хотят, чтобы люди это знали. Не хотят подавать идеи злоумышленникам.

— А у тебя откуда эти цифры?

— Я разнюхивала это с тех самых пор, как прибыла сюда четыре месяца назад. А еще я увидела то имя, написанное большими красными буквами, и мне стало интересно, что это за человек и какой счет ему можно было бы выставить. Поэтому я начала читать и узнала много о его бизнесе, о его жене и детях. Выяснилось, что они переехали в Новый Орлеан незадолго до рождения дочери. Затем — за несколько дней до того, как я отправилась в путь с Ханикаттом — появился заголовок о том большом контракте, — она склонила голову, словно пыталась рассмотреть Партлоу под другим углом. Ее глаза сверкнули в ярком свете. — В первой записке за ребенка Линдберга требовали выкуп в размере пятидесяти тысяч, а затем запросы выросли до семидесяти. За каждого отпрыска Ладенмера можно будет потребовать по сто тысяч… и он сможет восстановить свой бюджет через полгода, не ободрав кожу на своей гребаной заднице.

— Ну, конечно, — с легкой усмешкой отозвался Партлоу. — Он и его охранники просто отойдут в сторонку и позволят нам захватить детей прямо на улице. Ты же не думаешь, что они ходят без телохранителей, которые следят за каждым их шагом?

— Может, так. А может, и нет, — ответила она. — Эй, да, я знаю, что есть еще куча вопросов, которые предстоит проработать. Но мы ведь можем хотя бы попытаться и убедиться, что провернуть это невозможно. Тогда оставим богача в покое и смиримся, но будем точно знать, что хотя бы пытались. А теперь… подумай о деньгах, Золотко. Подумай о том, как похитишь этих детей, и о том, какой огромный выкуп получишь. Затем мы сможем выкинуть их на обочину дороги и отправиться прямо в Мексику. Просто подумай об этом, пусть эта мысль поварится у тебя в голове.

— Выкинуть их? — переспросил он. — Как ты выкинула дока?

— Нет! Черт возьми, нет! Когда получим выкуп, мы отпустим детей. Живыми. Но где-то, где они не смогут добраться до телефона и быстро позвать на помощь. Это же просто здравый смысл. А затем… Мексика.

Она подалась в его сторону — быстро, как кошка — и положила обе руки на его плоскую грудь. Ее глаза, как ему казалось, пылали внутренним огнем… нет… даже больше… то, что он видел в этих глазах, можно было назвать пожаром.

— Я проверяла тебя, — тихо сказала она, как будто шептала ему прямо на ухо. — Я проверяла тебя, когда уехала из Стоунфилда. Хотела посмотреть, как ты будешь реагировать. Я знала, что ты найдешь меня… я хочу сказать… я надеялась, что ты это сделаешь. Я знаю, что ты мог нанять какого-нибудь частного сукиного сына, чтобы он выследил меня, но ты не стал никого вмешивать и объяснять, почему ты ищешь меня. О, да, я знаю, ты мог бы сочинить прекрасную историю, но я знаю и то, что ты пришел, чтобы арестовать меня с поличным. Вот, почему ты приобрел этот значок. У тебя много других проблем, Золотко, но ты нашел меня. Ты прошел проверку. Понимаешь? — ее руки гладили его рубашку. Глаза цвета шампанского смотрели на него, не отрываясь. — Мне нужно было найти кого-то, на кого я смогла бы рассчитывать… кого-то, кто помог бы мне все продумать. Просчитать. Разумеется, нам многое предстоит сделать, но мы с тобой… мы сможем это провернуть, если соединим наши умы и наши умения. Двести тысяч баксов, Золотко. У тебя просто не будет другой такой возможности заработать целое состояние. Никогда. И знаешь, что? Ты нужен мне так же, как и я нужна тебе. Да, — она кивнула. — Я нужна тебе.

Он ответил:

— Я не хочу провести следующие двадцать лет моей жизни в тюрь…

Она заставила его замолчать, прижав к его губам свой указательный палец.

— Другие же, — жестко проговорила она, — постоянно проворачивают нечто подобное и им это все сходит с рук. Множество других людей. Но среди них почти нет таких умных, как мы с тобой. Все, что нам нужно сделать, это изучить несколько газет и понять, что к чему. И к тому же… я просто не смогу сделать все в одиночку. И не могу представить, что ты — после того, что ты тут услышал — захочешь еще несколько лет горбатиться как «охотник за наживой». Разве ты этого хочешь?

Он не ответил. Ему и не нужно было, потому что она увидела все на его лице: она знала, что ему вовсе не улыбается перспектива следующие несколько лет разъезжать по Богом забытым городкам и продавать фиктивные дешевые Библии в подарочных коробках. Эти проклятые коробки вбивали гвозди в его гроб, в котором его однажды запрут и зароют в землю на глубину в шесть футов.

— Я знаю твой ответ, — прошептала Джинджер, и ее лицо приблизилось к нему. — Возможно, мы видим наше будущее правильно. Ты и я… мы скоро узнаем, стоит игра свеч или нет — как только тщательно это изучим.

— Мне кажется, ты уже достаточно это все изучила.

— Еще нет. Мне нужно, чтобы ты помог мне составить план.

Он опустил глаза в пол, не зная, куда еще деть взгляд. Он слышал ее дыхание, как будто она была прямо рядом с его ухом.

— Давай-ка посмотрим на этот твой значок, — предложила она. Он достал бумажник и показал ей. Она поднесла удостоверение к дневному свету, лившемуся из окна, и провела несколько долгих секунд, изучая его со всех сторон. — И как он? Не кажется подделкой?

— Нет, он вполне настоящий.

— У него есть история?

— Не-а. Я просто купил его за сотню баксов, вот и все. Больше я ничего о нем не знаю.

— Хм… выглядит он и вправду, как настоящий, — Джинджер закрыла бумажник и отдала его Партлоу. — Итак, — произнесла она бодрым голосом. — Что ты думаешь?

Прошло довольно много времени, прежде чем он нашел в себе силы для ответа. Его мозг начал лихорадочно соображать. Мог ли он позволить себе двигаться в этом направлении? Джинджер, она ведь… была права. Они ведь могли провернуть это дельце — хотя бы попытаться, даже если изначально оно выглядело как тупик. Двести тысяч долларов. Ради таких денег стоило поднапрячься. В конце концов, он сказал:

— В нашем случае брать пример с Линдбергов не стоит — их отпрыска похитили в полночь. Это был младенец. А у нас — двое детишек с очень громкими голосами, они могут начать вопить.

— Это точно. Значит, надо понять, как забрать их при свете дня и увести далеко, пока они не начали голосить и звать папочку.

— Что ж, удачи тебе с этим.

— Нам нужен хороший план, Золотко, — напомнила она. — Это чертовски азартная игра, и здесь нужна стратегия. Я не знаю, как ты, а я устала от собачьей жизни до безумия. Мне надоело влачить жалкое существование, и что-то подсказывает мне, что тебя это достало не меньше. Ты и я… у нас есть талант, который нам надо объединить. Будет попросту стыдно, если наши способности пропадут зря. Рано или поздно наверняка найдется кто-то, кто похитит этих детей вместо нас, если мы сами не попробуем, — она замолчала на мгновение, и Партлоу по блеску ее глаз догадался, что она что-то придумала. — Знаешь, а ведь это вариант.

— Что именно?

— Да пораскинь же ты мозгами, Золотко! Вдруг… кто-то бы еще планировал похищение… — она одарила его одной из своих смертельно опасных улыбок. Когда уголки ее губ снова опустились, взгляд стал твердым, как сталь. — Но сначала решай: ты в игре или нет?

— Ты убьешь меня, если я откажусь?

— А что бы ты сделал на моем месте?

— Ты чокнутая, — прошептал он, хотя разум уже рисовал ему картины Мексики. На сто тысяч выкупа можно было купить прекрасный особняк к югу от границы. На земле было множество мест, где человек мог попросту исчезнуть — один или со своей женщиной. Где он мог бы остаток жизни наслаждаться плодами своих трудов. Сто тысяч. Кто, кроме банкиров, бизнесменов и топ-моделей, вообще держал в руках такие деньги? Разве что… да… да… такие же азартные игроки, как он или Джинджер ЛаФранс. Партлоу представил себя на пляже… белый песок… голубая вода… рыболовецкая лодка поодаль… возможно, даже уютная каменная вилла на холме у него за спиной… и деньги в сейфе — готовые к тому, чтобы их потратили на что угодно. А затем он снова обнаружил себя в отеле «Клементина» под дуновением скрипучего вентилятора, гонявшего по комнате душный воздух. Перед ним была женщина, которая предлагала ему шанс изменить его жизнь раз и навсегда — да так кардинально, что он с трудом мог себе это представить. Он ответил:

— Я в деле — до той поры, пока мы не уткнемся в стену и не поймем, что это невозможно провернуть. Как только не останется ни единого шанса, я уйду.

— Неплохое начало. К тому же у меня отлично получается обходить стены — я миновала уже не одну, — ответила она.

— Это мы еще посмотрим.

Ее брови заговорщицки приподнялись.

— Итак… значит, мы партнеры, да? До самого конца?

— До самого конца, — эхом отозвался он. Образы Мексики вновь заполнили его воображение.

Джинджер кивнула. Затем она убрала коробку обратно в шкаф и положила ее на верхнюю полку. Пару мгновений она рылась в чем-то, похожем на стопку одеял, а когда снова повернулась к Партлоу, в ее руке был маленький револьвер .38 калибра, который помог отправить Ханикатта на тот свет.

Она крутанула барабан.

— Ну что ж, тогда давай праздновать!

Она обманула меня.

Эта мысль не выходила из головы Джона Партлоу с тех самых пор, как Джинджер обрисовала ему новые детали плана два дня назад. Та же мысль снедала его всю дорогу во время переезда длиною в четыре сотни миль от Шривпорта до Нового Орлеана.

Сейчас он сидел с Джинджер на одной из длинных деревянных скамей, напоминающих церковные, внутри огромного здания Станции Юнион на Южной Рэмпарт-Стрит. Здесь пахло едкой смесью сигарного и сигаретного дыма, моющего средства для черно-белой напольной мраморной плитки и чем-то еще — чем-то вроде озона, которым обычно пахнет после миновавшей грозы. Задумавшись о последнем аромате, Партлоу решил, что, возможно, это обманчивое ощущение — как после грозы — создается за счет скопления поездов, останавливавшихся на четырех прилегающих путях и испускавших пар, подобно угрюмым медведям. Два больших вентилятора под потолком, поскрипывая, создавали мощную циркуляцию воздуха; звуки голосов отскакивали от стен и медленно превращались в неясное эхо, а что-то металлическое лязгало и грохотало за аркой, ведущей к путям. Носильщики — негры, которые помогали пассажирам с багажом — сновали туда-сюда к местам своей работы. Они носили тщательно выглаженную темно-синюю униформу с золотыми пуговицами и неизменные красные цилиндрические фуражки на головах.

Партлоу курил сигарету и думал, что носильщики могли бы стать хорошими солдатами, потому что все они выглядели так, будто даже спали по стойке смирно. Это же касалось и старика-негра, который выглядел таким древним, что его, надо думать, уже во времена Гражданской войны звали дедушкой.

Прерывая мысли Партлоу, затрещал спикер, и мужской голос объявил о прибытии поезда Иллинойс-Централ из Мемфиса, но это был не тот поезд, которого они с Джинджер ожидали, поэтому он затушил окурок своей сигареты о темно-коричневую пепельницу, которая стояла рядом с его коленом, и тут же зажег следующую. Что-то в его движениях, должно быть, вызвало у Джинджер раздражение и отвлекло ее от тихих раздумий, которыми она укрывалась, словно саваном, с тех самых пор как они добрались до станции. Она поинтересовалась:

— Ты все еще дуешься?

Черта с два Партлоу собирался торопиться с ответом! Он молча продолжал наблюдать за тем, как молодой носильщик толкал тележку, заполненную полудюжиной чемоданов. За ним следовали белые джентльмены в летних костюмах и соломенных шляпах, а чуть поодаль шла пара красивых и ухоженных женщин с шелковистой кожей, щебечущих о предстоящем путешествии. Партлоу подумал, что экономика страны может продолжать оставаться в канаве — причем канаве из скользкой глинистой грязи — но те, у кого были деньги, совсем не обращали на это внимания, направляясь на север, в более холодные края. Глядя на этих пижонов, позади которых тянулся нежный флер хрустящих банкнот, Партлоу невольно желал им всем погибнуть под тоннами горящего железа, когда их поезда сойдут с рельсов. Подобные мысленные образы заставили его на мгновение побледнеть.

Стояла середина августа, и дни были ужасно жаркими. Партлоу прикинул, что на земле не может быть более жаркого и более адского места, чем Новый Орлеан. Здесь, когда жара усиливалась, воздух раскалялся и сгущался от зноя, а Миссисипи выглядела так, будто была сделана из песчаного коричневого супа, который отражал лучи солнца тусклыми бликами, и если коснуться ее вод, то можно ощутить не ожидаемую прохладу, а то, что кожа буквально сгорает на костях. На такой жаре нелегко было вести машину от Шривпорта до Нового Орлеана. Это касалось даже черного четырехдвернгого городского седана «Форд» модели «А», который Партлоу и Джинджер, скооперировавшись, купили за сотню баксов, вырученных с продажи «Паккарда». Джинджер объяснила, что новый автомобиль (не такой уж он, кстати, был и новый — это была модель 1930 года с 4-цилиндровым двигателем и хвостом из трех тысяч пройденных миль) был необходим для реализации их плана, к тому же «Окленд» заработал удивительные двадцать баксов по трейд-ин, так что в итоге это оказалось не плохой сделкой. «Форд» выглядел хорошо — по крайней мере, на нем не было вмятин — а Джинджер настаивала, что люди часто судят других по машине, поэтому Партлоу, в очередной раз найдя в ее словах много смысла, согласился.

Он поерзал на скамейке, выпустил кольцо дыма «Честерфилда» в сверкающее пространство станции Юнион и, наконец, запальчиво ответил:

— Да, может быть.

— Ну хватит уже, — протянула она, оглядевшись вокруг, чтобы убедиться что другие люди не сидят достаточно близко, чтобы слышать их разговор. — Сколько тебе лет, а ты все еще не вырос из пеленок?

— Послушай, — рявкнул он ей прямо в лицо, и увидел, что свирепость его голоса заставила ее поджать губы, как будто ее вдруг хлестнул по щекам сильный ветер, — ты ничего не сказала о том, что придется отдавать долю кому-то еще. Ты сказала, что мы разделим все между собой.

— Без его помощи нам это все не провернуть, поэтому не будет его — не будет ни дележки, ни самих денежек, — отозвалась она.

— Я не знаю этого молокососа! А ты так просто пригласила его сюда. Что я должен при этом думать, по-твоему?

— Ты должен помнить, что я делаю то, что необходимо, — Джинджер замолчала и подождала, пока пожилая пара пройдет мимо их скамейки, следуя за худым, как тростник, носильщиком, который ловко толкал тележку с багажом. Затем она снова посмотрела на Партлоу и наклонилась к нему, прорывая облако сигаретного дыма. — Нам понадобятся шесть рук. Ты и я — мы не сможем сделать это сами.

— Хорошо, что ты не сказала мне, что привлекла своего чертового племянника до того, как втянул меня во все это.

— Мой племянник — надежная сила, вызывающая доверие, — сказала она. — У него есть мускулы, которые нам нужны. И я не привлекала его до тех пор, пока не поговорила с тобой… до тех пор, пока не просчитала все варианты. Хорошо, ты можешь кричать о долях и дележке все, что захочешь, но план требует присутствия Донни.

— Сильно сомневаюсь, — хмыкнул Партлоу.

— Он будет нашей рабочей лошадкой, — сказала она, а затем протянула руку, вытащила «Честерфилд» из его пальцев, затянулась и выпустила поток дыма через нос. — Мы обговорим с ним оплату чуть позже, после того, как все уладится. Просто расслабься, Золотко. Настанет время, когда ты будешь рад, что Донни помог нам, черт возьми, я это гарантирую.

— Я подозреваю, что ты ему все обстоятельно объяснила по телефону для того, чтобы Вестерн-Юнион получила свое чертово зрелище?

— Хватит нести чушь. Донни было сказано, что у меня есть для него работа. Это все, что ему нужно знать. Он скажет моей сестре, что отправляется в Новый Орлеан по некой причине, которую выдумает. Он и дальше будет придерживаться этой версии.

— Похоже, ты привлекала его и раньше.

— Конечно же, привлекала, иначе, с чего бы мне тогда захотелось видеть его здесь? Как я уже сказала, он будет нашей рабочей лошадкой, — она сделала еще одну затяжку сигареты и вернула ее Партлоу, сопроводив это одной из своих фирменных холодных ухмылок.

— Твоя сестра тоже в игре?

— Может быть. Но ей не нужно знать больше, чем я ей сказала. В любом случае, просто не думай о ней. У нее своя собственная дорога.

— Ты, должно быть, из неблагополучной семьи, — оценивающе хмыкнул Партлоу, зажав сигарету между зубов.

— А ты нет? — в одно мгновение ее голос и манера поведения изменились — она погладила его по щеке кончиками пальцев, и заговорила, как маленькая девочка, болтающая со своим кавалером в соседнем кафе-мороженом. — О, обиженный малыш плачет из-за ранки, потому что большая плохая тетя Джинджер привлекла к делу третьего… и теперь малыш хнычет и распускает нюни, не понимая, что тетя Джинджер старается заботиться и о его интересах тоже. Разве не этого ты хочешь, Золотко?

— Прекрати.

Он раздраженно оттолкнул ее руку, но Джинджер, хихикая, снова попыталась погладить его по щеке. Казалось, ей доставляло несказанное удовольствие наблюдать за тем, как он ежится от дискомфорта — для нее это словно было интересной комедией со времен, когда Братья Маркс бушевали во Фридонии в «Утином супе»[17].

Партлоу почувствовал, что кровь его начинает закипать от гнева. Однако все это действо не успело превратиться в уродливую скандальную сцену — диспетчер объявил по громкой связи о прибытии на второй путь поезда Язу-Сити & Миссисипи Вэлли из Джексона.

— Вот и наш мальчик, — сказала Джинджер и в последний раз коснулась щеки Партлоу. Она встала, и он начал подниматься вслед за ней, но женщина положила ему на плечо руку, останавливая. — Подожди здесь, пока я пойду и приведу его.

— Зачем? Ты хочешь напомнить ему, не называть тебя твоим настоящим именем в моем присутствии?

— Я знала, что у тебя варят мозги. Будь добр, сохрани их для случаев, когда они понадобятся.

Она отвернулась от него и целеустремленно зашагала к сводчатой арке, ведущей к платформам. Партлоу вознамерился отправиться вслед за ней, и уже поднял ногу, но передумал, решив не давить на нее. Он снова опустился на скамью и принялся докуривать сигарету. Ему в голову пришла мысль, что каждый, кто смотрел на Джинджер ЛаФранс сегодня — с этой ее убогой прической, с отсутствием макияжа и соблазнительного покачивания бедер, одетую в консервативное темно-фиолетовое платье с отделкой цвета светлой лаванды — скорее всего, принимал ее за школьную учительницу или библиотекаршу, пришедшую на вокзал, чтобы встретить своего пожилого дедушку.

А она хороша, — подумал Партлоу. Он курил сигарету и наблюдал за тем, как люди перемещаются по вокзалу и иногда бросают взгляды в сторону арочного прохода, где обрывки пара от поездов залетали в терминал, словно блуждающие призраки.

И тут он снова увидел Джинджер: она возвращалась в компании молодого человека, которому на вид нельзя было дать больше двадцати пяти лет. В руках он нес единственный потертый коричневый чемодан, пока Джинджер тихо рассказывала ему о чем-то. Лицо ее в этот момент лучилось самодовольством и давало понять, что в личном мире Джинджер ЛаФранс было все в порядке.

Когда они приблизились Партлоу затушил сигарету и поднялся им навстречу. Молодой человек, которого, по словам Джинджер, звали Донни Байнс (хотя это имя звучало не менее сомнительно, чем ее собственное) окинул его сдержанным взглядом. При детальном рассмотрении новый член их команды имел вид примитивного пещерного неандертальца, судя по его массивной выступающей нижней челюсти и нависающему лбу, к тому же его голова оказалась увенчана прядями сильно отросших рыжеватых волос, в то время как по бокам она была выбрита наголо. Ростом около пяти футов и восьми дюймов, так называемый Донни обладал широкими плечами, на фоне которых бедра казались чрезвычайно узкими. Этот человек выглядел так, будто легко мог вступить в бой даже с лучшими бойцами. Его глубоко посаженные глаза под нависающим лбом уже бегали по сторонам, как будто искали драку, в которую можно было бы ввязаться.

Одевался он совсем не по нынешней моде: на нем были коричневые сапоги, коричневые брюки с более темными коричневыми пятнами на обоих коленях и простая голубая рабочая рубашка с закатанными рукавами — видимо для того, чтобы демонстрировать его накачанные жилистые предплечья. Завидев Партлоу, Донни уставился на него и в это самое мгновение будто отправил ему мысленное сообщение: Я надеру твою чертову задницу, если захочу.

Партлоу натянул на лицо улыбку.

— Итак, — непринужденно заговорил он, когда они оказались в пределах слышимости, — ты и есть Донни!

Донни не улыбнулся. Он смотрел на протянутую руку Партлоу на секунду или на две дольше положенного, прежде чем пожать ее, а затем его темно-коричневые, почти черные глаза застыли на лице Партлоу, и он усилил хватку до такой степени, что последний испугался, что суставы его руки могут треснуть, но удержал улыбку на месте.

— Как дела? — спросил Донни таким голосом, какой был бы у реки Миссисипи, полной песка, грязи и плотного старого ила, если бы река обладала даром речи. Заговорив, парень блеснул серебряным зубом во рту, и Партлоу посчитал, что остальные зубы выглядят черными и стертыми из-за постоянного пережевывания жесткой плоти других пещерных людей, с которыми он сражался.

— Хорошо доехал? — спросила Джинджер.

Донни пожал плечами. Похоже, в жизни он был не больно-то многословен.

— Голоден?

— Да, поесть можно.

Партлоу решил, что все лошади в этом районе теперь должны быть настороже — он прикинул, что этот задира может съесть лошадь до костей, и, вероятно, именно обгладывание костей существенно проредило его зубы.

— Мы найдем место, где можно чем-нибудь перекусить, прежде чем вернемся.

Донни кивнул. Он долго смотрел на Джинджер.

— Ей-богу, ты выглядишь как-то по-другому, — сказал он. — Никогда бы тебя не узнал, — он моргнул пару раз, словно с трудом соображая. — Ладно, если ты зовешься Джинджер, а этот парень — мистер Перли[18], то кто я?

— Имя Донни нам прекрасно подойдет, — заверила она его.

В следующие несколько секунд никто не проронил ни слова, а тем временем Донни Байнс водил оценивающим взглядом по Партлоу. Вдруг Донни внезапно качнулся в сторону выхода на Южную Рэмпарт-Стрит, и из-за резкости движения его чемодан задел проходящего мимо носильщика, который толкал перед собой пустую тележку. Носильщик пошатнулся, колеса тележки пошли юзом и заскрипели по полу, а Донни Байнс зарычал:

— Смотри куда прешь, нигер!

Это был худой молодой носильщик, которого Партлоу уже видел чуть раньше. Паренек на вид был не старше двадцати, и Донни было достаточно один раз хорошенько дунуть, чтобы опрокинуть его долговязую фигуру на пол. Но парнишка сделал то, чего делать не следовало: когда он снова обрел равновесие, то поднял свой взгляд на Донни. То, что в поднятых глазах мальчика с кожей цвета эбенового дерева мелькнул испуг, уже не имело никакого значения — одним этим движением он совершил ошибку: оказался в совершенно неподходящее время и столкнулся с неподходящим человеком.

Почти мгновенно лицо Донни сделалось кроваво-красным. Сначала кровь прилила к шее, а затем быстро поднялась до самой линии роста рыжеватых волос, и, казалось, что такой цвет лица заставил его волосы пылать.

— Хватит пялиться, нигер! — рассвирепел Донни. Он сжал кулак и шагнул к пареньку, что, как понял Партлоу, может запороть дело еще на старте.

— Успокойся, Хайнц, — сказала Джинджер тихим успокаивающим голосом, и положила руку не на его плечо, а на его сердце, словно стараясь унять его безумный порыв. Она шагнула меж ним и носильщиком, создавая собой препятствие. — Тише, тише, — повторяла она.

— Опусти свои чертовы глаза! — прорычал Донни тоном старой грязной реки. Его собственные глаза, горящие, как пламя ада, были прикованы к несчастному носильщику, и он дрожал, словно собирался отшвырнуть Джинджер в сторону и броситься в драку.

Но тут носильщик опустил взгляд на пол и сказал тихим дрожащим голосом:

— Да, сэр.

Он подошел к своей тележке, которая стояла в нескольких футах от него. Его узкие плечи ссутулились, словно в ожидании удара в спину. Не оглянувшись, он поправил красную фуражку, которая из-за столкновения сместилась на полдюйма, и покатил тележку дальше.

— Тише, — повторяла Джинджер, почти шепча. — Все закончилось. Пусть уходит.

— Нигер вынудил меня, ударить его! — буквально выкрикнул Донни. Клоки пены выступили в уголках его губ. — Надо выбить черное дерьмо из этого ублюдка!

— Все закончилось, — повторила Джинджер. Она медленно водила ладонью по его груди в области сердца, как бы регулируя его биение. — Люди смотрят на нас, Донни. А нам это не нужно, потому что мы не хотим привлекать к себе излишнее внимание. Ты согласен?

Донни не ответил, его тело дрожало, клокочущая ярость все еще пыталась найти выход и вырваться.

— Думаю, мне нужна еще одна сигарета, — сказал Партлоу, потянувшись к пачке «Честерфилда». Такого комментария и движения оказалось достаточно, чтобы Донни шагнул к нему, стиснув зубы и сверкнув серебряным зубом. Все это действо выглядело так, как будто Донни испытывал настолько же сильную потребность в драке, насколько остальным люди в дыхании. — Ну-ка, притормози, Макс Бэр[19], — сказал он с натянутой улыбкой. — Не связывайся со мной или я снесу тебе голову.

Либо упоминание действующего чемпиона по боксу в супертяжелом весе, либо спокойный тон, которым Партлоу произнес последнюю фразу, и ее деловой стиль, точно донесший то, что он хотел сказать — что-то из этого охладило запал Донни. Когда в следующее мгновение Джинджер схватила его за руку, чтобы сдержать его и вывести из здания вокзала под присмотром, румянец гнева уже начал стекать с его лица.

Хайнц. Так она его назвала, — подумал Партлоу, прикуривая сигарету. — Кетчуп «Хайнц». А ему подходит. Скорее всего, она уже слишком много раз видела, как с ним случается что-то подобное.

Он выпустил дым в потолок.

Последовав за Джинджер и Донни, он криво усмехнулся и обратился к женщине многозначительным тоном:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, тетя Джинджер.

— Заткнись, — огрызнулась она, и они вышли из здания вокзала на ослепляющий дневной свет.

И пришел Ол Крэб[20] — впрочем, Кертис знал, что он придет.

Юноша услышал скрип полированных ботинок Ол Крэба по мраморному полу, и почти сразу сам старый краб появился в поле зрения. Он остановился совсем рядом я ним — локоть к локтю. Кертис продолжал толкать тележку вперед и идти, но он знал, что буквально через несколько секунд…

— Остановитесь-ка здесь, молодой человек, — призывно сказал Ол Крэб, и этот жесткий голос, словно донесшийся из-под могильной плиты самого времени, все еще был достаточно сильным, чтобы остановить тиканье карманных часов. А уж тем более — он был достаточно сильным, чтобы остановить работу Кертиса Уотерфорда Мэйхью. — А теперь посмотри на меня, — скомандовал Ол Крэб, и, Кертис подчинился, повернув к нему иссушенное лицо, под кожей которого текла кровь самой темной земли Черного Континента. Ол Крэб выглядел, быть может, даже более иссушенным и высоким внешне, чем Кертис, но, когда темнокожий молодой человек повернулся к нему, стало заметно, что ростом Ол Крэб на два дюйма ниже Кертиса.

— Ты столкнулся с тем парнем, вон там, — констатировал он. — Ты устроил там тот еще бардак.

— Сэр, я просто…

— Ты наехал на того парня, — перебил его Ол Крэб, и Кертис увидел, как его старческие глаза с пожелтевшими белками чуть сместились вверх и влево, глядя в сторону офиса на втором этаже, где босс, наверняка, стоял за своим зеленым тонированным окном и смотрел вниз, уперев руки в широкие бедра, а его лысая голова была склонена набок, словно так он пытался уловить каждый шорох, долетавший из муравейника этажом ниже.

— Ты создал не-при-ят-нос-ти, — продолжил Ол Крэб, голос его звучал тихо, но оставался суровым, как и выражение его лица. — А я не люблю никаких неприятностей в своем доме.

Кертис знал, что у него нет выбора, кроме как сказать:

— Я понял, сэр.

— Скажи, что тебе жаль.

— Мне…

— Не передо мной извиняйся, — перебил Ол Крэб. — Перед моим домом.

Кертис поднял лицо и обратил взор к потолочным вентиляторам.

— Мне жаль, — извинился он перед огромной и необъятной железнодорожной станцией Юнион.

Ол Крэб кивнул, почесав за ухом своей морщинистой лапой.

— Слышишь ее? Она говорит: «Смотри куда идешь, чтобы снова не натолкнуться на какого-нибудь белого мужика, а иначе будешь бестолково приплясывать», — глаза старика снова обратились к офису наверху, но лицо Кертиса расслабилось: босс уже не стоял у своего замаскированного окна. Он в достаточной мере удовлетворился суровым предупреждением и унижением, которое получил чернокожий носильщик. Жизнь могла теперь идти своим чередом.

— Как же меня это все достало, — произнес молодой носильщик по кличке Умник, проходя мимо с двумя чемоданами, — по одному в каждой руке — которые он нес для мужчины в синем костюме в полоску.

Ол Крэб жестом указал Кертису, чтобы тот вернулся к работе, продолжая при этом идти рядом с ним. Они пересекли участок мраморного пола под вентиляторами, щедро направлявшими потоки холодного воздуха на ожидавших поезда пассажиров.

— Как у тебя сегодня дела? — спросил Ол Крэб, заметно смягчившись.

— Заработал доллар и двадцать центов. А один парень дал мне на чай еще тридцать.

— Что ж, отличный заработок. Только не просади все сегодня же.

— Не просажу, сэр.

Это был Ол Крэб — мистер Уэнделл Крэбл — который научил Кертиса вязать веревки, быть хорошим носильщиком и не очень «рычать», произнося слово «сэр[21]», чтобы ни один белый человек не уловил в его голосе несогласия или неуважения. «Всегда говори мягко», — советовал Ол Крэб, — «будь быстрым, делай свое дело, и если кто-нибудь будет обижать тебя, бросать в тебя оскорбления, как камни, пусть эти камни просто скатятся с твоей спины, слышишь?»

Да, сэр. Да, сэр, я слышу.

— Не бери в голову то, что случилось, — продолжал наставлять его Ол Крэб, пока они шли. Он посмотрел направо, на большие часы, висевшие на стене над билетной кассой. Следующий поезд Иллинойс-Централ не должен был прибыть еще час и сорок семь минут, хотя и он, и Кертис знали это и без настенных или карманных часов. После двух лет работы на станции Кертис знал графики поездов наизусть, а Ол Крэб — с тех пор, как начал работать здесь с марта 1911-го — успел выучить каждую трещинку на каждой дубовой панели, каждый скол на плитах платформ, каждый серый кусок гравия на рельсах, соединяющих станции и пересекавших Южную Рэмпарт-Стрит. Белые менеджеры приходили и уходили; уборщики, продавцы в билетных кассах и носильщики устраивались на работу и увольнялись или умирали, но Ол Крэб казался вечным. И если кто и мог назвать станцию своим «домом», то только мистер Крэбл.

В том месте, куда Кертиса ткнул сварливый белый парень, с которым он недавно случайно столкнулся и получил удар тяжелым чемоданом в левый бок, неприятно ныло, и Кертис понимал, что позже этот ушиб может доставить ему серьезные неудобства, но не сегодня. Сегодня, этим субботним днем, он считал, что с миром все в порядке, и он чувствовал себя счастливым, когда Ол Крэб спросил:

— Есть планы на вечер?

— О, да, сэр, есть!

— Ты как будто очень взволнован…

Кертис был поражен. Обычно Ол Крэб не проявлял интереса к своим подопечным и к их жизни за пределами станции, кроме того, что просил их держаться подальше от дешевых игорных домов и наставлял ходить в церковь воскресным утром. Однако на этот раз он проявил интерес — он явно хотел узнать, что так взволновало Кертиса. На самом деле, это было как нельзя кстати, потому что Кертис весь день хотел рассказать кому-нибудь — Умнику, Сверчку, Рейни, Прентиссу — или кому другому, кто еще не получил свое прозвище на этой станции — о том, что его волнует, но не решался. Он весь день был занят работой и не знал, будет ли кому-то интересно его слушать. Найдут ли они время на него. И вот теперь, когда кто-то открыл перед Кертисом дверь своего внимания, молодой человек буквально нырнул в нее, не задумываясь.

— Меня пригласили на вечеринку по случаю дня рождения. Пойду туда сразу, как закончу работу, — сказал он. — Аве Гордон исполняется восемнадцать.

— О, Кертис, ты нашел себе девушку?

— Не совсем, но… но я стараюсь, — он неловко улыбнулся, и это заставило его лицо светиться, как две дюжины свечей. — Понимаете, она ужасно красивая, и я думаю, что она, вроде как…

— Как я рад это слышать, — ободрительно кивнул Ол Крэб и положил свою иссохшую жилистую руку на плечо Кертиса. Почувствовав его прикосновение, молодой человек тут же понял: дверь чужого внимания закрылась для него так же быстро, как и открылась. — А теперь послушай вот, что: не обращай внимания на тех белых уродов, размахивающих сумками, слышишь? — но тут взгляд Ол Крэба переместился в сторону выхода со станции на улицу, и Кертис увидел его гримасу. Глаза старика сильно сузились. — Ох… ох… а вот и неприятности. Полагаю, это твой дружок.

Кертис обернулся. На станцию вошел никто иной как Роуди Паттерсон в своих штанах цвета бронзы и в оранжевой рубашке в полоску. На нем красовался черный галстук, а на ногах сидели тяжелые ботинки с мысами, которые казались такими острыми, что, наверное, запросто могли бы порезать на кусочки разгоряченный асфальт. От Роуди не укрылось, что его заметили. Он тотчас широко улыбнулся, снял соломенную шляпу с окрашенным в рыжий цвет пером и направился в сторону Кертиса своей развязной неспешной походкой. На его губах играла усмешка, глаза сосредоточились на Кертисе, и тот понял, что Роуди явно приехал сюда не для того, чтобы купить билет на поезд.

О нет, только не снова!

— Репутация этого парня бежит впереди него, — заметил Ол Крэб, и губы его скривились от отвращения. — Отделайся от него, как можно быстрее, так будет лучше.

— Ну, привет тебе, Длинноногий, — сказал Роуди Кертису. А затем тихим голосом добавил: — А вот и мистер Крэбл. Можно я украду у вас этого парня на пять минут?

— Этот молодой человек сам волен выбирать, что ему делать, я ему не указ, — ответил Ол Крэб, уставившись на мысы тяжелых ботинок. — Господи, парень, — воскликнул он, — кого ты собрался бить этими мысами? Это же настоящие кинжалы!

— Да кого угодно, старик, — отозвался Роуди и с видом задетой гордости вздернул свой подбородок, увенчанный мужественной ямочкой. — Это же очевидно, старик. Хотя, что ты можешь понимать? Ты же старый, а я — представитель нового поколения, понятно тебе?

— Да, я слышал, что размножение нового поколения — это единственное, в чем ты умелец. Если бы ты начал сам зарабатывать себе на жизнь, у тебя не оставалось бы столько времени на то, чтобы попадать в неприятности и втягивать в них других — особенно молодых девчушек.

— Для танго нужны двое, мистер Крэбл.

— Когда-нибудь на своих танцульках ты словишь пулю. Попомни мои слова, — Ол Крэб понял, что ему нечего здесь больше делать. Дела Роуди Паттерсона с Кертисом — это последнее, свидетелем чего он хотел бы становиться. — У тебя пять минут, — сказал он Роуди напоследок и покрутил для наглядности пятерней перед его янтарными глазами. — У нас тут железнодорожная станция, а не площадка для танго. А ты держи ухо востро, Кертис… и не забудь сходить в церковь завтра утром. Тебе будет полезно послушать Библию чуть более вдумчиво, — он обжег главного плейбоя округа Треме последним, полным презрения взглядом, а затем резко крутанулся на пятках и зашагал прочь, величественно скользя по мраморному полу, словно командир американской армии.

— Вряд ли его душа настолько запятнана! — крикнул Роуди со злым ликованием, но Ол Крэб уже не обращал на него никакого внимания. Затем, когда Роуди полностью сосредоточился на Кертисе, лицо его вдруг изменилось. Казалось, его глаза вот-вот заплачут кровавыми слезами. — Слушай, Длинноногий, — пробормотал он хриплым полушепотом, — на этот раз я рухнул на самое дно чертовой ямы!

— Все как всегда, — устало вздохнул Кертис. — То черти, то ямы.

— Нет, нет, на этот раз я серьезно! Элли узнала и вышвырнула меня вон, поменяла замок на двери, сделала все возможное, чтобы от меня отделаться, Кертис… но я клянусь Богом, я люблю эту девушку, и я не могу без нее жить!

— Тебе стоило бы подумать об этом раньше… а вообще, кто на этот раз?

— Сэйди Монетт из «Десяти Капель». Но это не имеет значения, Кертис! Элли знает меня!Она знает, что я могу сорваться. Черт возьми, любой мужик может загулять!

— Нет, — покачал головой Кертис. — Не любой. Просто тебе хочется верить ради собственного спокойствия, что так поступают все, чтобы тебе не было настолько стыдно говорить, что так поступаешь ты.

Роуди издал какой-то неясный звук — нечто среднее между всхлипом и судорожным глотком воздуха. Он приложил руку ко рту, словно пытаясь задушить любые дальнейшие проявления эмоций, и серебряные кольца на его пальцах сверкнули в задымленном свете, что струился из окон.

— Клянусь Господом всемогущим, — сказал он, наконец, отняв руку от лица и стыдливо опустив голову, — я хочу жениться на Элли и сделать все правильно. Но такова моя природа, Кертис. Когда женщины обращают на меня внимание, когда они идут за мной и улыбаются мне… что я должен делать?

— Ты должен быть верен одной женщине. Вот и все. Может, ты просто еще ее не нашел.

— Нет, нашел, и это Элли! Эта девушка заставляет меня сиять изнутри, и я знаю, что она чувствует ко мне то же самое. Я никогда не встречал таких, как она, и знаю, что никогда больше не встречу… но… но… у меня все еще есть большие проблемы, мой друг Кертис. Этот чертов Байард распускает обо мне слухи и смешивает меня с дерьмом. Пожалуйста… пожалуйста, я умоляю тебя, как не умолял никого и никогда… пожалуйста, поговори с Элли и уладь все. Неужели ты не поможешь своему старому другу?

Кертис подумал, что странно называть старым другом человека, с которым познакомился всего три месяца назад — именно столько прошло времени с тех пор, как Роуди перебрался сюда из Сент-Луиса. И за эти три месяца Кертису пришлось дважды вытаскивать Роуди из его «чертовых ям» с Элеонор Колдуэлл, которая жила в округе Треме всего в нескольких домах от Кертиса.

— Она больше меня не послушает, — сказал Кертис.

— О-о-о-о-о, ты явно себя недооцениваешь, — Роуди поправил галстук Кертиса, хотя он и без того лежал ровно на белой выглаженной рубашке и был скреплен небольшой металлической застежкой в форме паровоза — такой же, которой украшают галстуки все носильщики. — Люди слушают тебя, Кертис. Это кажется им естественным, понимаешь? Что-то… что-то есть в тебе, чему я не могу найти объяснение… и это что-то заставляет их прислушиваться к твоим словам, принимать их в расчет. Ты как будто способен превращать пресную воду в сладкое вино. Взять старую грязь, про которую все думают, что она ничего не стоит, и превратить ее в золотые слитки…

— Ладно, ты сильно ушел от темы. Давай к делу.

— Ты знаешь, чего я хочу. Просто посмотри, что ты уже для меня сделал…

— Дважды, — напомнил Кертис.

— Ты прав, ты прав. Дважды. Так вот, просто посмотри, что ты уже дважды для меня сделал: Элли стала мягкой, как китайский шелк. А ведь знаешь, когда она выходит из себя, с нею не так-то легко сладить. Но ты, — Роуди улыбнулся и покачал головой с чистым или притворным восхищением (он выглядел слишком уж впечатленным, и Кертис не был уверен, что он искренен), — ты можешь заставить ее жевать камни, чтобы она при этом думала, будто жует конфеты. И ведь это работает не только с ней! Я знаю, что ты проделываешь это по всему округу Треме — помогаешь все, кто в тебе нуждается.

— Я ничего не делаю.

— Разве ты не делал ничего для братьев Уоттерс в прошлом месяце, когда они поругались из-за магазина? Их мамочка ведь тут же прибежала к тебе, разве нет? Вот, о чем я тебе толкую.

Кертис пожал плечами.

— Я просто помогаю людям, когда могу, вот и все.

— У тебя потрясающий талант, парень. Люди приходят к тебе за помощью, потому что они знают, что у тебя есть этот дар — дар сглаживать ссоры и недопонимание, пока все это не стало непоправимым. Понимаешь, для тебя это настолько естественно, что ты проделываешь подобное, даже не задумываясь!

— Можешь бросать меня на сковороду, — усмехнулся Кертис.

— А?

— Ты меня уже так умаслил, что я полностью пропитался. Так что вперед: можешь меня приготовить.

Роуди рассмеялся. Этот взрывной смех оказался громким, как пистолетный выстрел, и его звук эхом рикошетил от стен станции, из-за чего несколько пассажиров, ожидавших прибытия поезда, оглянулись на Роуди и его друга. Кертис подумал, что его босс может снова посмотреть в свое тонированное окно, и уже через секунду ожидал услышать скрип ботинок Ол Крэба по мраморному полу — старик будет готов прочитать лекцию им обоим о том, что нельзя устраивать беспорядок «в его доме».

— Я поговорю с Элли, — вздохнул Кертис. Он согласился хотя бы для того, чтобы Роуди, наконец, убрался восвояси. — И каким ты хочешь, чтобы я выставил тебя на этот раз?

— Невиновным. Жертвой злого языка Джипа Байарда!

— Она, конечно, поймет, что в этом тоже есть правда, но не вся. Лучше признаться в худшем и отталкиваться уже от этого.

Роуди рассмеялся, рот растянулся в широкой улыбке. Но когда он понял, что Кертис не шутит, его улыбка увяла, и он резко нахмурился, над переносицей пролегли две напряженные морщинки: ему не понравилось то, что он услышал.

— Доверься мне, — успокоил его Кертис. Он подумал, что если б ему давали по десять центов каждый раз, когда ему приходилось это говорить, ему бы больше никогда не пришлось работать носильщиком.

Роуди продолжал хмуриться, но спорить не стал.

— Конечно. Я верю. Конечно. Я всегда тебе верю.

— Я схожу к ней завтра. На сегодня у меня планы.

— Вот как? Они связаны с какой-то женщиной?

— Ну ладно, — вздохнул Кертис. — Я иду на вечеринку в честь дня рождения Авы Гордон. Она пригласила меня, когда я встретил ее в среду. Я немного боюсь туда идти. Не думаю, что она…

— В общем, желаю тебе хорошо провести время, Длинноногий, — перебил его Роуди и похлопал по плечу, почти сразу же направившись к выходу. В последний момент он обернулся и подарил своему другу новое наставление: — Просто расслабься и делай, как я! — он ухмыльнулся, но затем снова нахмурился. — Ну, или… не всё делай, как я. Но в любом случае, спасибо, что выслушал!

На этом Роуди Паттерсон надел свою шляпу с оранжевым пером и покинул станцию, как если бы на Рэмпарт-Стрит его ждал свой собственный поезд.

— Сумки ждут на улице, парень, — обратился к нему молодой человек, возникший рядом с ним так внезапно, что Кертис испугался, что он затопчет его своими двухцветными ботинками. Человек был одет в синий костюм, который выглядел, как показалось Кертису, как прохладная вода Эдемского озера. Этот мужчина и сам был похож на ангела. За ним следовала эффектная женщина в обтягивающем платье, насмешливо посмотревшая на него, в руке она держала перламутровый мундштук.

— Да, сэр, сию секунду, — ответил слушатель, беря свою тележку и приступая к работе.

Доверься мне.

В сгущающихся сумерках, верхом на своем серебристом велосипеде с черными резиновыми ручками на руле, Кертис Мэйхью неуклонно продвигался к месту проведения вечеринки по случаю дня рождения Авы Гордон. Он старался сосредотачиваться только на волнительном предвкушении этого события, однако не мог этого сделать и винил себя за это.

Доверься мне. Эти два слова он сказал Роуди Паттерсону на станции сегодня днем.

Как? — спрашивал он себя. — Как я могу просить Роуди довериться мне, забывая при этом об Элли Колдуэлл?

В конце концов, он знал мисс Элеонор гораздо дольше, чем Роуди — она была замечательной девушкой и вдобавок красавицей. Она заслуживала лучшего, так почему же Кертис уговаривал сам себя выторговать у нее очередной шанс для Роуди, несмотря на то, что… Ну, хорошо, Роуди не был плохим. И, возможно, он действительно был хорош — для какой-нибудь другой женщины, но точно не для мисс Элеонор! И что бы Кертис ей ни сказал, что бы ни сделал, ничто не изменит того факта, что они с Роуди просто не подходят друг другу.

Так… что же делать?

Он двигался на восток по Рэмпарт-Стрит, не слишком спеша, но и не медля. Этим жарким субботним вечером на улице выстроился карнавал разноцветных автомобилей и тёк еле движущимся потоком по дороге. Разномастный транспорт на Рэмпарт-Стрит смешивался в единый калейдоскоп, что делало преодоление этой улицы не самым легким делом: некоторые граждане, отдавая дань традициям, продолжали передвигаться в конных экипажах, другие же — как и сам Кертис — предпочитали велосипеды. И более-менее быстрым передвижением, пожалуй, могли похвастаться лишь последние.

Кертис привык к этому маршруту, так как проезжал по нему каждый день, однако сегодня он несколько изменялся: после пересечения Канал-Стрит юноша планировал обогнуть Французский квартал и повернуть налево на углу Северной Рэмпарт-Стрит и улицы Губернатора Николлса, что должно было привести его в пригород Треме.

Пока он продолжал мерно крутить педали, в городе начали зажигаться уличные фонари, а большие здания в центре понемногу принялись испускать свет из множества квадратных окон. Кое-где среди наступающих сумерек стал загораться и пылать жидкий огонь красного, синего и зеленого неона. Воздух был напоен зноем, и в дыхании проносящегося мимо ветра Кертис улавливал пестрый букет запахов, хорошо ему знакомый и являющийся своеобразной визитной карточкой Нового Орлеана. Сначала до него донесся запах роз и других благоухающих цветов из магазина флориста Симонетти, что стоял под открытым небом недалеко от угла Рэмпарт- и Говенор-Стрит. Немного дальше дрейфовали теплые и сладкие запахи печенья, пирожных с глазурью и оладий с сахарной пудрой из пекарни миссис Делафосс — Кертис часто останавливался там по дороге домой, чтобы купить что-нибудь для своей мамы. Он чувствовал легкий укол стыда, потому что сегодня у него совсем не было на это времени. Затем воздух наполнялся ароматом крепкого кофе, который обжаривали и подавали в Центральном кафе, неподалеку от которого Кертис как раз пересек Канал-Стрит и услышал восьмикратный перестук колес собственного велосипеда, миновав четыре линии трамвайных путей. После этого к общему букету примешался горьковатый фимиам жженого ладана Французского квартала и прочие приправы жизни, сопутствующие ему и спешивающиеся в комплексный аромат, в котором можно было различить металл и выхлопные газы автомобилей и автобусов, проезжавших мимо. В довершение этого ансамбля послышались более приземленные запахи конского навоза, который был не только неотъемлемой частью некоторых видов транспорта Нового Орлеана, но и основной заботой уборщиков. Наконец, Кертис уловил илистый, болотный флер от реки, над которой в разгаре августа, казалось, сгущалось огромное желтое облако, окутывавшее столетние дубы и висевшее среди них подобно сверкающим нитям позолоченной паутины.

Это был его город. Его мир. Кертис знал и любил каждый квартал между станцией Юнион на Южной Рэмпарт-Стрит и своим домом на Северной Дебигни-Стрит. Он чувствовал, что каждый дюйм этого города наполнен жизнью, и он позволял себе думать, что тоже внес в нее свою лепту. По правде говоря, он считал себя важной частью Нового Орлеана — как и других носильщиков станции Юнион. Он помогал людям в их путешествиях, перевозил их багаж и в некотором роде двигал колеса поездов. А что может быть более высоким призванием, чем это?

За его велосипедом тянулась небольшая деревянная тележка на трех резиновых колесах, где лежал его темно-синий костюм, аккуратно свернутый и упакованный в коричневую бумагу, защищавшую его от пыли. Поверх этого свертка стояла небольшая, не менее аккуратно завернутая подарочная коробка, обмотанная белой бумагой и перевязанная золотой лентой. Кертис расстарался, самостоятельно упаковывая подарок для Авы Гордон на ее день рождения.

В раздевалке на станции Юнион, где носильщики хранили свою униформу под бдительным контролем Ол Крэба, Кертис принял душ, чтобы смыть с себя вокзальную пыль, а затем оделся в красивую одежду, предусмотрительно взятую с собой: темно-синие брюки, свежевыглаженную белую рубашку и новую сине-белую бабочку, которую он купил в четверг. Его ботинки были черными и блестящими, как и он сам. Брючины Кертис закрепил маленькими зажимами, чтобы ткань не цеплялась за велосипедную цепь и не пачкалась об нее. Он смотрелся в большое квадратное зеркало над умывальником, когда завязывал галстук-бабочку, и, слава Богу, его сосед Хармон Утли помог ему разобраться, как это делается, потому что дома его мама махнула рукой на сложность этого дела и вернулась в постель.

В зеркале Кертис видел молодого человека, которому только что исполнилось двадцать, который был, по правде говоря, не так красив, как Роуди Паттерсон, но, с другой стороны, его лицо не замерло во времени, как у «Беззубого» Бигджо Кумбса. Это, пожалуй, устраивало Кертиса. К тому же, ему часто говорили, что у него большие светлые глаза и приятная улыбка. От себя он мог добавить, что у него были хорошие белые зубы — опять же, в отличие от другого парня, приходящего ему на ум. Больше Кертис не чувствовал в себе никаких внешних особенностей, но он и не привык выделяться — что в этом такого? Его мама всегда говорила, что самое важное, чтобы через лицо было видно сияние личности, а затем добавляла, что иногда видит, как глазами Кертиса на нее смотрит ее отец. Это огорчало ее, и после этого она, как правило, возвращалась в постель.

В свете загоревшихся городских фонарей он продолжал двигаться вперед, и вскоре на него, словно лавина, обрушился звук джазовой трубы, доносившийся из открытой двери клуба. Яркий красно-голубой неон окрасил улицу, и Кертис почувствовал, как его сердце начинает биться ускоренно. Езда на велосипеде была тут ни при чем — к ней он был привычен. Нет, его, наконец, полностью захватило и взволновало предвкушение событий грядущего вечера. С ума сойти, его же пригласила на день рождения Ава Гордон! Он ведь думал, что она даже о существовании его не знает, хотя он каждый день замелял ход рядом с ее домом. Лишь однажды, когда она вышла на прогулку, он набрался смелости и, обливаясь холодным потом от волнения, поравнялся с ней, остановился и поздоровался.

Эти воспоминания были живы по сей день. Он помнил, что поначалу Ава Гордон разговаривала с ним слегка натянуто, но затем, когда он назвал ей свое имя, в ее взгляде проступила заинтересованность, и она переспросила:

— Кертис Мэйхью? Кажется, я слышал о тебе. Ты какая-то шишка?

А он тогда улыбнулся в ответ, пожал плечами и сказал:

— Нет, я — это просто я.

Она была такой прекрасной. Такой юной. И пахла она тоже прекрасно, как корица и гвоздика, смешанные в банке, которую выставили на солнечный свет, чтобы прогреть. Ава Гордон любила красивые шляпки, и Кертис никогда не видел ее без белых перчаток. Впрочем, нельзя сказать, что ему вообще часто доводилось видеть ее: после того короткого разговора это случилось всего пару раз — Кертис заметил ее, глядя сквозь кованые ворота, когда она сидела на качелях на переднем крыльце или за столиком в саду, наслаждаясь лимонадом и беседой с другими девушками. И вот, в среду утром, когда он проезжал мимо его дома, Ава Гордон вдруг позвала его из-за ворот. Должно быть, она специально поджидала его, помня, что он часто проезжает мимо ее дома. Осознание этого приводило Кертиса в запретный восторг. В то утро Ава Гордон попросила его прийти на вечеринку в честь ее дня рождения, и напомнила, что начало в семь часов вечера в субботу.

— Конечно, я приду, Ава. Не пропущу это ни за что на свете! — ответил он.

И Кертис точно знал, что преподнести ей в качестве подарка. В тот первый день, когда они заговорили, вокруг них кружила желтая бабочка, точно фея из волшебной сказки, решившая связать их невидимыми нитями, привлечь друг к другу еще ближе. Сначала она приземлилась на шляпку Авы Гордон, а затем перелетела на плечо Кертиса. Он хорошо помнил, как Ава негромко рассмеялась, когда он сказал: «Боже, кто послал тебя подслушивать личные разговоры?», и звук ее смеха напоминал журчание фонтана в летнем саду. Так что ему сразу пришло в голову найти брошь в виде бабочки. После работы в четверг он отправился колесить вверх и вниз по широкой Канал-Стрит, изучая товары магазинов, пока, в конце концов, не обнаружил в лавке Кресса маленькую желтую брошку с эмалированной бабочкой с золотыми стразами на крыльях. Она была просто великолепна, и Кертис купил ее, не раздумывая, хотя знал, что эта трата нанесет его кошельку существенный ущерб.

Велосипед продолжал нести его вперед, и вскоре Кертис приблизился к повороту на улицу Губернатора Николлса, незаметно для самого себя начав крутить педали чуть быстрее. Когда он свернул налево, то уже почти летел, и ему пришлось буквально пронестись между двумя автомобилями, водители которых возмущенно ударили по клаксонам. Едва обернувшись, Кертис направился на север, к месту своего назначения. Теперь по обеим сторонам улицы возвышались большие особняки и жилые дома элиты пригорода Треме. Все они были защищены кирпичными стенами и коваными железными воротами.

Отец Авы Гордон владел двумя продовольственными магазинами в округе и слыл честным человеком в вопросе таких дел, как цены на турнепс, спаржевую фасоль и свинину. Его деловая хватка позволила ему добиться значительного успеха в бизнесе, и это было заметно по веренице больших черных машин других высокопоставленных семей, направлявшихся сейчас к владениям Гордона.

На миг Кертис задумался о том, что эта часть мира Треме была для него недосягаема. Но затем он снова вспомнил, что Ава сама пригласила его, поэтому, отбросив свою неуверенность, сошел с велосипеда, чтобы расправить плечи, снять зажимы с брюк, взять в руки подарочную коробочку и пройти последние несколько ярдов, как подобает джентльмену.

По мере приближения к дому он отметил, что на ветвях деревьев развешены пурпурные, зеленые и оранжевые бумажные фонарики, а вдоль перил горят свечи, опоясывающие почти весь двухэтажный дом, из-за чего, казалось, что он весь окутан светом. У открытых ворот Кертис присоединился к группе золотой молодежи, разодетой дорого и по моде. Ни с кем из этих людей он не был знаком.

Гости показывали свои приглашения с теснением дворецкому в смокинге, стоявшему рядом с воротами, а затем проходили внутрь друг за другом. Когда Кертис поравнялся с дворецким, тот посмотрел на его велосипед так, как будто это был большой вонючий сом, выловленный из ила Миссисипи.

— Приглашение? — спросил дворецкий, его кустистые седые брови приподнялись на морщинистом лбу.

— Э-э… у меня его нет, но меня пригласила сама мисс Ава.

— Имя?

— Кертис Мэйхью.

— Хм, — задумчиво протянул дворецкий через пару секунд замешательства. — Пожалуйста, пройдите к черному ходу в задней части дома. Вам сюда, — пальцем в белой перчатке он указал в сторону каменной дорожки, что вилась среди кустарников, и тут же переключил свое внимание на следующую пару гостей, которая уже протягивала ему свои приглашения.

Черный ход? Кертис хотел переспросить, но поток гостей напирал и подталкивал его идти дальше, поэтому он направил свой велосипед по дорожке и зашагал к задней части дома. За зарослями кустарника располагались еще один ворота — так же открытые, и из-за них доносились голоса и смех. Пройдя через них, Кертис заметил множество гостей, бродящих по круглой лужайке, освещенной разноцветными бумажными фонариками. Ненавязчивый, рассеянный свет мерцал на медных инструментах оркестра, который обустраивался на сцене, украшенной фиолетовыми и зелеными лентами и воздушными шарами.

Кертис собирался повернуть к заднему двору, когда из двери, что стояла открытой недалеко от ворот, вышла стройная женщина-октарон[22] в красном платье. В ее волосах поблескивала драгоценная тиара, макияж ее был безупречен. Сперва ее взгляд зацепился за велосипед Кертиса, а затем остановился и на нем самом.

— Ты участник развлекательной программы? — спросила она.

— Хм… мэм… Я Кертис Мэйхью. Я…

— Оставь свой велосипед у этого дерева и иди туда, — женщина жестом указала на дверь и прошествовала мимо него, оставляя позади себя шлейф духов с нотками цитрусов. Она держалась, как настоящая леди — от нее за версту веяло деловым духом, свойственным хорошей хозяйке.

Кертис повиновался и припарковал свой велосипед, после чего взял подарочную коробочку из тележки, поправил галстук-бабочку, одернул рубашку и, пройдя через дверь, очутился на оживленной кухне, где клубился пар от большого числа кастрюль на длинной печи. Три повара продолжали неустанно трудиться за готовкой, в то время как полная женщина в белом фартуке и с сине-зеленой повязкой для волос наблюдала за ними, словно военный сержант, то и дело выкрикивая приказания.

В одно мгновение Кертис почувствовал, что вспотел и потерялся в потоке шума и пара. Взгляд женщины обратился к нему, и она сразу же нахмурилась, словно он представлял собой ее личную проблему, а у нее совсем не было времени или желания ее решать.

— Кто ты? — спросила она.

— Кертис Мэйхью.

— О… ты… — она увидела подарочную коробочку. — Что это?

— Это мой подарок мисс Аве.

— Это было необязательно, — фыркнула она, но протянула руку и забрала у него подарок. — Я прослежу, чтобы она его получила. Для тебя установлен отдельный стол во внутреннем дворике, — она отвлеклась, потому что какой-то звук (и как она только услышала его в этой какофонии бульканья и шипения?) привлек ее внимание. — Мистер Руфус! — прорычала она. — Это будет гамбо[23] или переваренная задница?

— Для меня? Стол? — переспросил Кертис. — Я не понимаю, зачем мне…

— Слушай сюда, сынок! — женщина выглядела так, будто была готова наброситься на него, как линкор, и потопить его. — У меня нет времени на любезности! Скоро шестидесяти гостям надо будет подать гамбо, речных раков, жареную курицу и фрикадельки по-итальянски! Марш отсюда!

Кертис отступил. Что-то было не так, но он не мог понять, что именно. Женщина отвернулась от него, и Кертис увидел, как она кладет подарочную коробочку с брошкой-бабочкой на верхнюю полку, чтобы та не мешала готовить блюда. Он собрался снова открыть рот, но передумал, потому что не знал, что именно хочет спросить. Он решил, что сможет прояснить эту ситуацию, как только выйдет во двор и найдет Аву. Тихо развернувшись, Кертис ушел, а у него за спиной женщина начала устраивать разнос одному из поваров за то, что он слишком сильно обжарил кукурузные клецки.

Во дворе, где разодетые денди и юные леди в своих лучших нарядах расселись за столами, сервированными для второй и третьей подачи блюд, готовящихся на кухне, Кертис первым делом увидел пятнистого пони, привязанного к столбу с фиолетовым бантом, обернутым вокруг его шеи. Затем он заметил самый большой торт, который когда-либо видел в своей жизни. Ему сложно было вообразить, что человеческие руки могут сотворить подобного гиганта. Торт состоял из трех высоких ярусов фиолетовой и зеленой глазури. Он напоминал какой-то великий тортовый собор с возвышавшимися на нем восемнадцатью еще не зажженными свечами и размещался на платформе, окруженной несколькими большими металлическими ведрами с ледяной крошкой. Пара слуг, одетых в смокинги, дополнительно охлаждали его, обмахивая большими опахалами из плетеного тростника. Рядом стояла хрустальная чаша для пунша с пенистой зеленой жидкостью, и очередной слуга наполнял из нее хрустальные бокалы для гостей. Оркестр настраивался: на передней части бас-барабана было напечатано его название — «Авангард». Барабанщик сделал несколько пробных ударов по малому барабану и басу, а трубач облизнул губы и протер мундштук своего инструмента носовым платком.

И как раз там, между оркестром и пони, стоял небольшой столик с тремя стульями, покрытый белой тканью. В его центре возвышался хрустальный шар, а рядом с ним стояла рукописная табличка с надписью «Гадание и предсказание будущего».

И это для меня? — удивился он. Что за безумие? Не иначе, произошла какая-то ошибка… путаница…

В оцепенении он пересек двор, направившись к столу. Гости, которые были заняты едой, напитками и веселой болтовней, позволили ему пройти мимо своих группок, как если бы он был на этой вечеринке призраком. Он почти дошел до стола, когда перед ним возник прекрасный лик. Ава улыбалась и буквально сияла в своем золотом платье и драгоценной тиаре. Боже, она была невероятно красива… впрочем, как и всегда.

— Привет, Кертис, — поздоровалась она. — Для тебя все готово.

— Привет, — отозвался он. Во рту у него пересохло, и ему пришлось приложить все усилия, чтобы сосредоточиться на девушке, потому что он слышал и ощущал пульсацию крови в своей голове, как будто внутри него отбивал неровный ритм его собственный барабан. — Послушай…

— Да?

Но она уже смотрела по сторонам, как будто что-то искала: места, куда надо пойти, и гостей, с которыми надо пообщаться. И хотя ее глаза искрились, Кертис знал, что этот блеск был не для него.

— Я думаю…

— О, там Престон! Давай же, начинай Кертис, держу пари, к тебе очень быстро кто-нибудь подойдет.

Ава Гордон собралась уйти, и в это ужасное мгновение Кертиса буквально парализовало. Он знал, что просто не сможет сесть за этот стол и притвориться, что может делать то, что написано на этой табличке. Нет, он не станет изображать из себя того, кем не является, даже если из-за этого ему придется уйти и оставить позади и саму Аву Гордон, ради которой это празднество было организовано, и причудливого пони с бантом, и оркестр «Авангард», уже готовый начать выступление, и охлажденный торт, который выглядел так, как будто не являлся творением рук человеческих.

— Мисс Ава! — окликнул он, и его голос прозвучал почти как жалобный крик среди счастливых голосов.

Когда она повернулась к нему, то уже не выглядела такой благожелательной, как прежде.

— Что еще? — спросила она, и что-то в ее голосе кольнуло его.

— Я… не гадалка. Я пытаюсь сказать… я думаю… вы меня с кем-то перепутали, — он неотрывно смотрел на девушку и заметил, что тон ее кожи сделался чуть бледнее. Она не переставала улыбаться, но это была лишь механическая улыбка, за которой не стояло ровным счетом ничего. — Я не предсказываю будущее, — закончил он свою речь.

Ава Гордон просто продолжала ему улыбаться.

— Я не умею этого делать, — повторил он. — Не умею.

— Ох, — выдохнула она, и ее фальшивая улыбка исчезла. Она коснулась своего горла тонкими пальцами, словно попыталась проглотить нечто невкусное, что встало в горле комом. — Но… я думала… я хочу сказать, я слышала… что ты можешь… ну ты знаешь… что ты можешь рассказать о человеке все.

— Нет, мисс. Я просто обычный Кертис.

— Ох, — снова выдохнула она. Казалось, теперь она окончательно поняла всю щекотливость этой ситуации. Глаза ее вдруг стали темнее (хотя они и без того были полуночно-черными), из них исчез блеск. — Понятно, — пробормотала она, бросив быстрый взгляд налево, откуда к ней приближался молодой человек. Ее улыбка тут же зажглась снова, словно исправно работающее электрическое освещение. — Престон, я так рада, что ты приехал, мы как раз собирались танцевать!

Ава Гордон взяла молодого человека по имени Престон под руку и, отвернувшись от Кертиса, мгновенно затерялась в гуще толпы. Кертис продолжал стоять на месте и тупо смотреть в пустое пространство, пока мимо него сновали туда-сюда разодетые гости. Для него они все вдруг сделались блеклыми и превратились в размытые тени теней.

Как долго он там стоял, толкаясь среди смеющихся незнакомцев, которые не обращали на него внимания, он не знал. Единственное в чем он точно был уверен, что не является частью этой вечеринки, и никакая его часть никогда не будет ей принадлежать. Внезапно оркестр издал взрывной разминочный звук, и его долговязый лидер в серебряном костюме и с блестящими волосами вышел вперед, поднес мегафон ко рту и сказал, что хочет предложить всем исполнить песню «Happy Birthday» для очаровательной и прекрасной мисс Авы Гордон. Его предложение было встречено криками и возгласами представителей высшего общества.

Прежде чем они запели песню, кто-то схватил Кертиса за левую руку чуть выше локтя, и рядом с ним материализовался суровый дворецкий, до этого стоявший у парадных ворот.

— Я получил инструкции, — сказал он, в то время как лидер оркестра начал отсчет до трех с помощью своих барабанных палочек, — вернуть вас на кухню.

Кертис шел впереди мужчины, когда раздались первые аккорды «Авангарда», и голоса — большинству обладателей которых медведь на ухо наступил — взлетели, усиливая жуткое впечатление от нависающих дубов, которые в разноцветном свете фонарей ввели Кертиса в заблуждение, что он уходит из особняка Гордона вот уже несколько лет.

Его оставили на кухне на милость женщины-линкора, которая все еще стреляла из своих пушек в несчастных и обезумевших поваров поверх кастрюль с парящими мучениями. Произошел короткий обмен фразами между ней и конвоиром Кертиса, но женщина так и не удостоила его взглядом. Сейчас же, когда он стоял на месте — безмолвный и оцепеневший — не зная, куда двигаться и что делать дальше, взгляд женщины нацелился на него, как пушка, и она спросила:

— Ты хочешь забрать свой подарок, сынок?

— Нет, — пробормотал он и тут же повторил чуть громче: — Нет, мэм.

Она больше ничего не сказала и прошествовала вдоль ряда кастрюль, проверяя процесс готовки, а затем снова взглянула на Кертиса и поманила его к себе пальцем.

— Подойди сюда и возьми кусок праздничного торта, — сказала она.

По полу, отделанному уложенной в шахматном порядке плиткой, он прошел к небольшому квадратному столу, на который ему указала женщина, и она же жестом пригласила его сесть на один из крепких стульев. В следующий момент она поставила перед ним желтую тарелку с куском белоснежного торта, украшенного фиолетовой и зеленой глазурью, и стакан зеленого пунша, охлажденного кубиком льда. Последним штрихом стала вилка, взятая Кертисом из ее протянутой руки. Женщина осталась стоять рядом с ним, от нее исходили множественные кухонные запахи, буквально впитавшиеся в ее угольную плоть: ароматы гамбо, речных раков, жареной курицы, фрикаделек по-итальянски и кукурузных клецек.

— Этот кусок от первого торта, который мы сделали этим утром, — ответила она на вопрос, который он еще не успел задать. — Он рухнул и остался лежать, как смачная коровья лепешка после летнего дождя. Если можно так выразиться, конечно. Так что он достался прислуге.

Кертис поблагодарил ее и начал есть, но не смог распробовать ничего кроме вкуса сладкого бархата на языке.

— Мэйхью, — сказала женщина. — Я знала одного Мэйхью. По имени Джо.

— Это мой отец.

— О, хм, да неужели? Однако ты на него не похож. Твоя мама вообще тебя кормит, мальчик? Есть худые — одни кожа да кости, а ты выглядишь еще хуже.

— Я похож на свою маму.

— Я помню, что Джо был крупным парнем. У него была косая сажень в плечах и крепкая широкая спина. О да, я помню его. Я работала на хлопчатобумажной фабрике в доках на Хармони-Стрит. То место сгорело, его давно уже нет. Но я помню, как обезумевшие от усталости черные парни приходили туда после того, как целый день таскали грузы, и как они смеялись, кричали и поднимали жуткий гвалт. Твой папа был одним из них.

— Я не слишком хорошо его помню, — сказал Кертис, продолжая поглощать торт и оставляя на тарелке только крошки.

— Да, — сказала она. — Ужасно, что с ним такое случилось. Мне жаль.

— Вкусный торт, — сказал Кертис. Он сделал большой глоток пунша, который напоминал смесь сладкого сока лайма с небольшим добавлением шипучей газированной воды. — И это… тоже очень вкусно, — добавил он.

— Да, — кивнула женщина, и он так и не понял: поддержала ли она этим свою собственную фразу о судьбе Джо Мэйхью или ответила на комплимент Кертиса. Она постояла рядом с ним еще пару секунд, наблюдая за тем, как он ест, но взглядом, который, скорее всего, был обращен в другое время и в другое место. Затем она сказала: — Уйдешь, когда все съешь. И скажи маме, чтобы она чаще кормила тебя фасолью и кукурузным хлебом, а то тебя может ветром унести.

Озвучив это наставление, она отошла от него и вернулась к делам на кухне. Кертис подумал, что она, вероятно, в этом доме занимает должность управляющей или вроде того. А сам он мог быть здесь лишь никем. Осознание этого было горьким, и Кертис почувствовал, как нечто тяжелое буквально нависает над его головой. Он понимал, что этот дом — последнее место, где бы ему хотелось задерживаться.

Оставив пустую тарелку и пустой стакан, Кертис вышел из кухни, вывел свой велосипед за ворота, а дворецкий, который стоял на страже, открыл их для него. После он снял пиджак, сложил его и вернул в корзину и надел зажимы на брюки. Решив не оглядываться на дом Гордонов, он уселся на свой велосипед и направился к Марайас-Стрит, подальше от звуков смеха и веселья. Для самого себя Кертис Мэйхью сейчас был лишь одинокой фигурой, движущейся сквозь ночь.

Кертиса всегда изумляло то, как мир мог настолько меняться от квартала к кварталу, однако именно так и обстояли дела. Когда он приблизился на своем велосипеде к Эспланад-Авеню, его разум все еще был загружен разочарованием и замешательством, которые обрушились на него на вечеринке Авы Гордон. Он проехал большие добротные дома, защищенные стенами и воротами, и внезапно остановился, будто кто-то приказал ему, потому что въехал на суровую территорию восточного Треме. Здесь контраст между мирами оказался слишком уж разителен — перед его взглядом выстроились многочисленные ряды одноэтажных хижин с небольшими подъездами, плотно жавшихся друг к другу. Некоторые домики были спрятаны в глубине улиц, несколько — ярко раскрашенных — маячило, словно образы лихорадочных снов. На одних краска со стен и вовсе облупилась, требуя срочного ремонта, на других — жестокое солнце заставило ее выцвести до оттенка слоновой кости. Часть хижин представляла собой руины, часть сгорела и превратилась в пропитанные влажностью обломки, заросшие деревьями, как будто ревнивая рука самой земли отвоевывала обратно украденные у нее ранее участки. На самой улице было разбросано много мусора, то тут, то там была видна грязь.

Кертису нужно было продолжать путь. Но когда он приблизился к одинокому освещенному островку парикмахерской Принса Парди — на вывеске которой красовались изображения укладочного масла и бритвенных лосьонов «Brycreem» и «Talbot’s Bay Rum» — он прочитал: «Заходи и стань красавчиком!». Он чуть притормозил, а затем и вовсе остановил свой велосипед, потому что понял, что все еще не готов вернуться домой.

В парикмахерской, как это обычно и бывало субботними вечерами, шла игра в покер — сейчас она была в самом разгаре. Когда Кертис прошел через входную дверь, его окутало плотное облако дыма от сигар, сигарет и курительных трубок. Плотные сизые клубы зависали над четырьмя мужчинами, сидящими за покерным столом, и только Принс Парди при появлении Кертиса поднял глаза, оторвавшись от своих карт.

— О, привет, Кертис! — воскликнул он, и его большое круглое лицо, обрамленное ореолом белых волос, озарилось мимолетной улыбкой, после чего вернулось к своему сосредоточенному выражению. — Иди к нам. Можешь взять себе колы!

Кертис так и сделал: вытащил бутылку из стоявшего в дальнем конце помещения ведра со льдом — почти полностью растаявшим. Он откупорил колу, использовав привязанную к ручке ведра открывашку с длинной ручкой, а после устроился на одном из красных кресел, предназначенных для клиентов. С этого ракурса он мог наблюдать за игрой, развернувшейся между Принсом Парди, Сэмом Раско, Реджисом Маллахенни и Филиппом ЛеСаваном. Через два кресла от него сидели Джеральд Гаттис и Турк Томлинсон — оба курили сигары и обсуждали какую-то важную вещь, до которой никому больше не было никакого дела.

— Поднимаю на десять центов, — объявил Реджис.

— Ну, тогда я тоже поднимаю на десять центов, — отозвался Сэм.

— У вас обоих полный голяк, — усмехнулся Принс, и немного поерзал на своем кресле. — Кертис, а чего это ты так разоделся сегодня? — спросил он. Его не столько интересовал ответ, сколько возможность потянуть с поднятием ставки.

Кертису необходимо было принять не менее важное для него решение. Ему очень хотелось рассказать хоть кому-нибудь о том, что случилось, но при этом ему было слишком стыдно. Стыдно, потому что он позволил себе — или заставил себя — поверить, что он мог понравиться Аве Гордон — сейчас или, может, со временем. Он имел смелость предположить, что сумел бы завоевать ее, если б только она дала ему шанс. Теперь он понял, что ему следовало быть умнее. Ведь богачи, что жили на улице Губернатора Николлса, так отличались от людей из восточного Треме на пересечении с Эспланад! Было так глупо позволить себе думать, что это когда-нибудь изменится…

— Меня просто ждали кое-где, — смущенно сказал он.

— И где же?

Казалось, что Принс Парди действительно хочет услышать его историю, и Кертис подумал, что это неплохая возможность выговориться, поэтому он принял решение и начал:

— Я думал, что меня пригласили на…

— Ну ладно, двадцать центов! — воскликнул Принс и бросил два десятицентовика в центр стола с раздраженным рычанием. — Что ж, Кертис, — добавил он, когда Филипп принялся изучать свои карты, — сегодня вечером ты выглядишь очень хорошо, куда бы ты ни шел. Мне кажется, это отличный наряд для молодого человека: он прекрасно подходит для прогулки субботним вечером. Филипп, тебе эти карты, что, паприкой посыпать? Ты на них так пялишься, как будто собрался их сожрать.

— Сам иди, собачьих консервов пожуй! — высокомерно ответил Филипп, но его голос все равно прозвучал немного нервно. Почти сразу он хлопнул своими картами об стол, пасуя.

Кертис откинулся на спинку кресла и сделал глоток. Игра продолжилась.

— Эй, Принс, — окликнул Турк, вынув сигарету изо рта и ткнув ею в пепельницу, стоявшую у его локтя. — Какого ты цвета?

— Какого цвета? Что за идиотский вопрос?

— Ну, ты же знаешь Дайну Фонтейн, которая работала служанкой в округе Гарден? Она как-то рассказала Есмин Йенси одну забавную историю. Пару дней назад к ней подошел мальчишка из семьи, которой она прислуживала, и, пока она убирала постели, он спросил, сделана ли она из шоколада.

— Не рассказывай сказки.

— Но так и было! О, хозяйка дома очень расстроилась и испугалась. Она сказала, что очень надеется, что Дайна не обиделась, но Дайна только рассмеялась. Она не возражала против такой аналогии. Но, знаешь… я с тех пор задумался о цвете. О том, что белые парни зовут нас цветными. Джеральд и я говорили об этом весь вечер. Вот посмотри в то зеркало на стене и скажи, какого ты, по-твоему, цвета?

— Хм, — задумался Принс и уставился в большое зеркало в позолоченной раме. — Сумеречный, наверно. Хотя есть ощущение, что в моем оттенке кожи есть немного красного.

— Да ты, скорее, пыльный и ржавый! — усмехнулся Филипп, и все рассмеялись. Кертис же слушал все это молча, но разум его все еще пребывал на вечеринке, пытаясь рассмотреть то, что там произошло, со всех возможных углов.

— Об этом я и говорю, — протянул Турк.

— Так я все-таки не понял, о чем ты конкретно толкуешь, — вмешался Реджис. — Потому что пока ты несешь какую-то несусветную чушь.

— Тогда посмотри на меня, — Турк чуть подался вперед на своем кресле, и пружины в его сидении чуть скрипнули. — У меня в коже есть желтый оттенок. Реджис, ты совершенно бурый, но у тебя есть оттенок оливкового масла. Филипп, в тебе немного серого и чуть желтоватого, как и у меня. Сэм, ты…

— Мне кажется, что я тюленьево-коричневого цвета, — перебил его Сэм.

— О’кей, соглашусь с этим. Джеральд ближе к бронзе, как хороший воскресный костюм, а Кертис цвета крепкого заваренного кофе в чашке. Мы не одинакового цвета, бывают очень ощутимые различия, — Турк прервался, чтобы покурить сигару и выпустить в потолок облако дыма. — Никто из нас не черный по-настоящему, вот, о чем я говорю. Хотя мы знаем таких парней, как Уэстон Уэйвер: он такой черный, что в нем можно разглядеть немного синевы — особенно на дневном свете. То же и со Стоувпайпом — это самый чернильный парень из всех, кого я когда-либо видел. И вот я подумал… и, кажется, теперь я понимаю, почему нас называют цветными: в нас действительно очень много оттенков. Все тона коричневого, которые только можно вообразить: от кофе с мороженным до соболиного, от светлого до темного… вся эта чернота с вкраплениями оливкового, желтого, красного, серого… А ведь есть еще глянцевые оттенки, матовые оттенки, и так можно продолжать, и продолжать. Это же бесконечно!

— Прям как твой язык, — сказал Реджис с доброй усмешкой. — Так к чему ты клонишь?

Турк откинулся на спинку своего кресла и лениво покурил сигару, напустив на себя таинственный вид. А затем он окинул присутствующих лукавой улыбкой и сказал:

— Опишите мне белую кожу.

Повисла тишина. Реджис почесал седеющую голову. Кертис выпил еще немного кока-колы, поочередно взглянув на выражения лиц игроков. Наконец, Принс прочистил горло и заговорил:

— Я думаю, они все немного розовые.

— Некоторые из них такие белые, что это буквально ослепляет, — заметил Филипп.

— А я видел тех, у кого кожа, скорее, красная, — предположил Сэм. — Тех, кто много бывает на солнце и краснеет от этого, как рак. Ох, это, наверное, больно!

— Вот к этому я и веду, — кивнул Турк.

— Тогда прости мое невежество, — качнул головой Принс, — но я все еще не понимаю суть твоей мысли.

Турк широко ухмыльнулся.

— Суть в том, насколько мы хороши, — сказал он. — Все цвета, которые только есть, содержатся в нас. Разве можно такое сказать о белых? Можете ли вы представить, что смотрите на свои руки и видите, как кровь течет по вашим венам, как некоторые белые? Меня в дрожь бросает при одной мысли об этом. Некоторым из них приходится прятаться от солнца в тени, потому что оно обжигает их, они не могут его выносить. И… мне даже немного жаль их.

— Поплачу о них завтра, — равнодушно бросил Реджис. — Слушай, я проиграл семьдесят центов. Может, мы уже продолжим игру?

— Все, что я хочу сказать, — продолжал Турк, снова вытащив изо рта сигару, — это то, что я благодарю Господа за все его цвета, которыми он наградил нас.

Повисло молчание, пока Принс перетасовывал карты для следующего кона. Затем он тихо сказал:

— Слава Господу за то, что он создал шоколадных леди!

— Точно! — голос Сэма прозвучал слишком уж пылко. Казалось, он даже съехал на несколько дюймов вниз по креслу. — Черт, если бы Джуд услышала, как я это говорю, она прибила бы мою тюленью кожу к стене…

Остальные рассмеялись, и их внимание вскоре вернулось к картам. Пришло время продолжить игру, как и Кертису — пришло время двигаться дальше. Он встал и оставил свою пустую бутылку среди других в специально предназначенном для этого деревянном ящике рядом с ведерком со льдом.

— Пора домой, — сказал он. — Спасибо, мистер Парди.

— Не за что. Держи хвост трубой, Кертис. Все не может быть настолько плохо.

— Да, сэр.

— Передай маме привет от меня.

— Передам.

— Надеюсь, что у тебя все будет хорошо, — быстро добавил Джеральд, бросив на Кертиса мимолетный взгляд. Он не хотел, чтобы кто-то знал, что на прошлой неделе Кертис снял его с крючка, уладив его конфликт с Майлзом Уилсоном, владельцем ремонтной мастерской, что располагалась ниже по Эспланад. У Майлза была привычка посылать очень крепких парней, чтобы они поговорили с тем, кто взял у него в долг и не расплатился с ним вовремя: в задней части его мастерской располагалась кредитная контора. Этот человек много лет назад работал в доках вместе с отцом Кертиса, поэтому, когда Кертис пришел к нему и замолвил словечко за Джеральда, Майлз послушал его и дал должнику отсрочку — еще одну неделю на то, чтобы вернуть пять занятых долларов.

— Надеюсь, вы не сожжете слишком много десятицентовых сигар, — вежливо кивнул Кертис и добавил: — Доброй ночи, джентльмены.

Он вышел на улицу до того, как кто-либо успел прокомментировать фразу, которая могла бы быть истолкована как грубое замечание. Но эта фраза напомнила Джеральду, что к полудню воскресенья он должен был добыть пять купюр с изображением Джорджа Вашингтона, или ему прижгут сигарой подушечки пальцев.

Кертис сел на свой велосипед и начал крутить педали, двигаясь по короткой улице Марэ в сторону Эспланад-Авеню. Вскоре он повернул налево, углубляясь в район Треме.

Он проехал под раскидистыми ветвями ряда старых дубов, выстроившихся вдоль Эспланад, миновал кафе «У Мэнди» — все еще открытое в этот вечерний час — и увидел внутри за столиками нескольких посетителей. Откуда-то издалека до него донеслись хриплые и страстные звуки джазовой музыки, и Кертис подъехал к небольшому участку, на котором стоял дом, о коем мать предупреждала его: «обходи это место стороной». Впрочем, каждая мать в Треме давала своему чаду такое наставление. Слева по авеню располагался «Шикарный Акр» — освещенный синими лампами клуб. Хотя его, скорее, можно было назвать «шумным», чем «шикарным», и он вовсе не занимал площадь целого акра, даже если брать в расчет парковку. Справа, почти прямо напротив этого клуба располагалось здание еще одного, высокомерно светящего красными лампочками наперекор своему конкуренту, и из открытой двери которого доносились джазовые нотки огненного саксофона. За обувной мастерской и магазином одежды сбоку от Кертиса замаячил третий клуб на Эспланад-Авеню — «Дан Диджит». Когда Кертис проезжал мимо этого низкого здания из красного кирпича, на котором сияли желтые и зеленые огоньки, он буквально ощутил идущую оттуда пульсацию музыки и бас барабанных ударов. Из открытой двери на улицу высыпала целая толпа людей, которые выглядели так, будто побывали в бетономешалке. Они кричали, смеялись и хватались друг за друга, словно только таким образом могли противодействовать силе тяжести. Когда Кертис свернул, чтобы избежать столкновения с ними, он заметил Роуди Паттерсона в центре этой толпы с Женевой Барракон. Девушка буквально повисла на нем, одаривая его непрекращающимся потоком влюбленных взглядов, а Роуди усмехался с привычным хмельным ликованием и выкрикивал что-то в небо, поднимая флягу с каким-то ядовитым пойлом и адресуя свой тост неумолимым могучим дубам.

Кертис продолжил крутить педали. Он решил, что Роуди Паттерсон попросту играет с Элеонор Колдуэлл. Он хотел рассказать ей все и заставить ее понять, что она может найти себе человека, на которого будет не жалко тратить свои физические и душевные силы, кои она сейчас попросту проматывала на мужчину, менявшего своих пассий каждую ночь как перчатки. Конечно, Кертис знал, что некоторые люди просто не хотят видеть правду — даже когда она крупными буквами написана на их собственном лбу, задом наперед, чтобы они могли легко прочитать ее каждый раз, как смотрятся в зеркало. Возможно, Элеонор одна из таких людей, но Кертис хотел попытаться вразумить ее. Те слова — «доверься мне» — что он сказал Роуди, оказались палкой о двух концах.

Он свернул налево, на северную Дербиньи-Стрит, оставив шум ночного клуба позади, и очутился в тихом семейном районе из одноэтажных домиков, буквально льнущих друг к другу. На крыльцах некоторых из них светили редкие фонари, у других в окнах всего лишь тускло мерцал свет свечей. Домики третьих — тех, кто мог позволить себе платить за электричество — были ровно и ярко освещены, как внутри, так и снаружи, благодаря чему частично разгоняли уличный мрак. Кертис повернул велосипед к кремовому дому с темно-коричневыми вставками, стоявшему в центре квартала между Дюмейн- и Сент-Энн-Стрит. Вот он и дома. В окне между занавесками проглядывало скудное свечение одинокой электрической лампы. Кертис поднял свой велосипед и тележку на узкое крыльцо и привязал его цепью к коричневым перилам. Затем он достал из тележки пиджак и перекинул его через руку, после чего начал поворачивать в замке ключ, чтобы открыть дверь, но та оказалась не заперта, и Кертис понял, что мама ждала его.

— Во-от он, — протянула она из своего мягкого кресла, словно с нескрываемым облегчением обращаясь к кому-то еще, находящемуся в комнате.

Кертис закрыл за собой дверь и запер ее на задвижку.

— Ты так хорошо выглядишь, — заметила она, — этот галстук и все такое.

Он кивнул.

— Спасибо.

— Ты ведь ожидал это услышать.

Он лишь пожал плечами в ответ.

Единственная в комнате лампа была накрыта темно-зеленым абажуром, который, казалось, задерживал большую часть света внутри себя и не позволял ему распространиться. А тот свет, что успевал сбежать из-под гнета этого абажура, терялся на выцветших обоях с виноградными лозами.

— Похоже, что все прошло не слишком хорошо, — сказала она своим усталым дрожащим голосом. Она говорила так, будто страдала от постоянной одышки. — Я вижу это по твоему лицу.

— Все прошло нормально, — отозвался он.

Орхидея Мэйхью некоторое время сидела тихо, молча наблюдая за сыном. И хотя из другого угла комнаты доносился скрип вентилятора, здесь стояла невыносимая жара, еще более сгустившаяся из-за повисшей тишины. Но, несмотря на это, Орхидея набросила себе на ноги свое любимое одеяло, а на плечи накинула серый шарф, из-под которого было видно лишь ее овальное коричневое лицо, обрамленное копной поседевших волос, и ее хрупкие ладони. А на ногах ее — Кертис знал наверняка, хотя и не видел их под одеялом — были надеты поношенные кожаные тапочки.

— Я же говорила, чтобы ты не дарил ей ничего острого, с булавкой, — сказала Орхидея.

— Ма-ам!

— Брошь, — повторила она, и вдруг жадно втянула воздух, словно ее легкие с трудом справлялись со своей основной функцией. — Я говорила тебе: это плохая примета — дарить понравившейся девушке что-то с булавкой и острое.

— Нет, мама, — возразил Кертис, — ты этого не говорила.

— Ну, — протянула она, — ты должен был это знать. Это все знают. Когда я увидела ту брошь, которую ты ей купил, я сразу поняла, что ничего не получится, — она нахмурилась. Глубокие морщины на ее лице стали еще заметнее. Она была маленькой и хрупкой, ее скулы заострились и больше напоминали маленькие клинки, готовые вот-вот прорезать плотную кожу ее лица. Ее веки были чуть опущены — как абажур на одинокой лампе — словно они тоже пытались не дать свету сбежать. Ей было всего тридцать семь лет, но из-за внешности ей легко давали сорок семь. Так было со многими.

— Господи, помилуй, — простонала она. — Как же у меня болит спина сегодня вечером. Милость Божья! Держись за свою молодость, Кертис. Она так быстро проходит.

— Да, мэм, — он слышал это наставление по сто раз на дню и каждый раз отвечал всегда одинаково.

— Ты ел?

— Мне достался кусок торта.

— Ну, тогда все прошло не так уж плохо, раз тебе достался кусок торта со стола богатой девчонки.

Он глубоко вздохнул. Слова вырвались наружу прежде, чем он сумел их остановить.

— Когда я ехал туда, я думал, меня пригласили, как гостя… Я думал, что я гость, но…

— Это не твое место, — сказала Орхидея. — Ты знаешь это, и я это знаю, — ее рука — тонкая, как тень — шевельнулась и потянулась к шее, чтобы помассировать ее. — Мне давно пора спать. Засиделась я. Ждала, пока ты вернешься домой.

Рот Кертиса закрылся. Он снова кивнул — больше ему было нечего ответить.

— Помоги встать, — попросила Орхидея, уже стараясь подняться самостоятельно. — Я собираюсь в постель. Я тут совсем умаялась… ждала… волновалась…

Кертис помог ей. Она была похожа на маленькую вязанку сухих дров, которые трещали и хрустели, охваченные первыми языками горячего пламени. Выцветший розовый халат, который был надет на ней под одеялом, витал вокруг нее, словно облако дыма. Свои потрепанные кожаные тапочки она сняла на маленьком изношенном коричневом коврике. Сделав шаг вперед, она вздрогнула, словно вся боль этого мира прошла через ее кости.

— Осторожнее, — простонала она и оперлась на Кертиса всем своим небольшим весом. Он поддержал ее, а затем почти что отнес в ее комнату, в которой стояла еще одна лампа, настолько скованная абажуром, что это превращало комнату в настоящую долину теней.

Он уложил ее в кровать и поправил подушку.

— На кухне остались готовые куриные желудочки и немного чая, — сказала она, устроившись на кровати. — Подкрепись.

— Да, мэм.

— Подари мамочке поцелуйчик, — попросила она, и он поцеловал ее в щеку. Она пробежалась рукой по его волосам и придержала его за плечо. Вздохнув, она уставилась на трещины в потолке так, будто наблюдала там бесконечность звезд.

— Доброй ночи, ма, — пробормотал Кертис, покидая комнату.

— Ты не жалеешь, что ходил туда? — спросила она перед тем, как он закрыл дверь.

— Торт был неплох, — ответил он с легкой улыбкой.

— Весь в отца. Железноголовый, как и он. Даже если б кого-то из вас укусила гремучая змея, вы бы сказали, что вам не больно.

— Доброй ночи, — повторил он, но она еще не все сказала, и он понимал это.

— Я не знаю, смогу ли пойти завтра в церковь. У меня так болит спина…

— Но тебе было бы полезно иногда выходить.

— В такую жару? Я чувствую себя на ней так, будто скоро растаю. Но ты — сходи. И скажи всем, что в следующее воскресенье я приду — неважно, будет дождь или солнце.

Снова этот ритуал. Он повторялся из раза в раз. Кертис кивнул:

— Хорошо, мам, — и когда он закрыл дверь, она потянулась рукой и выключила лампу на столе, погрузив свою спальню в темноту и тишину.

В своей комнате, за закрытой дверью, Кертис щелкнул выключателем верхнего света, а затем включил собственную прикроватную лампу, которая окутывала пространство более теплым светом. Он смахнул пыль с пиджака, прежде чем повесить его в шкаф. Комната его была безукоризненно чистой: он аккуратно заправлял кровать каждое утро, прежде чем уйти на работу, и все вещи всегда оставлял на своем месте. Дотошный, как сказал бы о нем Ол Крэб.

Он начал раздеваться и готовиться ко сну, когда что-то вдруг завладело его вниманием, как могла завладеть его вниманием трещина в полу, которая, если б разрослась, могла бы заставить весь их дом рухнуть. Он опустился в кресло рядом с единственным окном, и почувствовал себя так, будто никогда больше не сможет подняться. Для этого ему понадобился бы еще один Кертис Мэйхью, более сильный, энергичный, готовый прочно стоять на ногах.

Он вслушался в звуки ночи. Рядом выла собака. Этот пес по кличке Топпер жил в доме Обри через дорогу. А еще в ночи звучала музыка… доносились звуки трубы, которые становились то громче, то тише — словно неисправное радио, но Кертис знал, что это Джордж Мейсон. Этот человек все еще работал в доках, в тех самых, где на отца Кертиса напали в 1920-м году, когда ему было всего шесть лет. Можно было представить, как чувствовал себя мистер Мейсон, судя по звукам этой трубы: сегодня она звучала так, как будто музыка была ранена не менее глубоко, чем сердце Кертиса.

Он закрыл руками лицо. Как он мог быть таким глупым? Предположить, что… да… предположить, что там он будет на своем месте! Как он вообще мог позволить себе вообразить, что его примут в том мире?

Ему нужен был слушатель. О, как сильно он нуждался в слушателе в эту самую плохую ночь из всех плохих его ночей!

Он сформировал в своей голове слово — сформировал четко и ясно — и послал его на своей собственной длине волны настолько же непостижимой ему, как и любая другая радиоволна, перемещающаяся по воздуху. Только эта волна была его собственной, он владел ею.

— Привет, — сказал он мысленно.

Он ждал ответа, но его не последовало.

— Привет, — он попробовал снова, на этот раз сильнее.

И снова — ничего. Что ж, она, возможно, уже спит. Иногда он звал ее, и она не отвечала, так что…

— Привет, — послышалось в ответ. Она вернулась. И хотя это был его собственный голос, звучавший в его голове, он все равно отличался… некоторые его интонации, акценты… они были другими. И Кертис знал, что она — на связи.

— Ты пытаешься уснуть? — спросил он.

Через некоторое время она ответила:

— Просто лежу.

— О, я не хотел тебя беспокоить.

— Я не сплю, — ответила она.

— И я. Твой день прошел хорошо?

И снова последовала короткая пауза, после которой она ответила:

— Моего младшего брата сбили сегодня. Он перебегал через дорогу, направляясь к мороженщику.

— Через дорогу… на какой улице?

Некоторое время ответа не было. Кертис слабо улыбнулся. Он, конечно же знал, что она девочка — она сказала ему об этом. Ей было десять лет. Но она не сообщила ему ни свое имя, ни место, где живет. Он решил, что она живет где-то в городе, потому что не представлял себе, что мог слышать кого-то, кто находился бы за множество миль — иначе он слышал бы и другие голоса днем и ночью. При этом это могли быть люди, которые понятия бы не имели, что вообще с кем-то разговаривают.

Его собственные способности начали проявляться понемногу, когда ему было девять лет, поэтому он подумал, что с ней все происходило примерно так же, кем бы она ни была. Они разговаривали так уже около четырех месяцев. Конечно, не каждую ночь, но один или два раза в неделю они просто разговаривали по ночам, будучи двумя незнакомцами на пороге сна, которые не совсем были готовы отпустить этот мир. Иногда он слышал ее в течение дня, но это было похоже на отрывистые возгласы «Ой!» или «Черт!», или «Ох…», как будто она ударялась обо что-то ногой или роняла свои школьные учебники, поэтому ее мысленный голос становился сильнее. Но он никогда не отвечал, пока она не говорила ему «Привет», и не пытался пробиться к ней, если она не отвечала после двух приветствий.

— Просто улица, — ответила десятилетняя девочка-загадка, и Кертис понял, что она умна и не попадется на уловки, которые позволят узнать о ней больше. Она все еще развивала свои способности и изучала их, но, похоже, пока не до конца умела ими управлять.

— Ты ведь знаешь, что я — настоящий, правда? — спросил он.

— Мой папа говорит, что нет. Он говорит, я тебя придумала, и никакого Кертиса не существует.

— Имя моей мамы есть в телефонной книге. Я уже говорил тебе это. Он мог бы…

— Папа сказал мне больше этого не делать, — ответила она.

Ее голос, даже обличенный в его собственный, звучал в голове очень громко. Он думал, что она была даже сильнее, чем он в ее возрасте, а она только начинала постигать свой дар. Он вспоминал свою собственную растерянность, свое недоумение. Он был обычным маленьким мальчиком, и вдруг услышал в голове слова, которые звучали, как голос мистера Клебовски — они звучали на непонятном языке, на котором он говорил сам с собой, стоя за прилавком мясной лавки. У Кертиса ушло много времени на то, чтобы понять, что он не сходит с ума. Он слышал странные слова, слышал людей, которые говорили что-то в его голове, и, в конце концов, стал понимать, что это не его собственные мысли. Постепенно Кертис начал весьма умело этим пользоваться — как и эта маленькая девочка.

Он решил, что этот дар во многом помогал ему и вел его. С другой стороны велик был риск все же лишиться рассудка из-за этого дара рано или поздно.

— Ты не сможешь ничего с этим поделать, — ответил он. — Это то, какая ты есть. Ты такая же, как я.

— Я этого не хочу, — ответила она, и он услышал нечто неразборчивое, будто она считала, что это какая-то болезнь или проклятье, которое будет мучить ее всю оставшуюся жизнь. Что было не лишено смысла. Все зависело от того, сможет ли она, в конце концов, научиться этим управлять.

Кертис хотел успокоить ее, поэтому сказал:

— Меня, можно сказать, тоже… сбили сегодня.

Ответа не было.

Он ждал. Вскоре он подумал, что она ушла, но эта мысль не была предназначена ей — он мог сохранить ее втайне от девочки, хотя и не понимал до конца, как это работает. Как будто в его уме находилось какое-то специальное место, с помощью которого он мог проецировать свои мысли на чей-то персональный радиоприемник. «Телепатия» — вот, как называла это книга в библиотеке, и это звучало, как какая-то страшная болезнь, деформирующая кости.

Он не хотел больше беспокоить ее. Сегодня она ушла, и, возможно, надолго. Он начал подниматься с кресла. Пришло время ему раздеться, приготовиться ко сну и лечь, потому что наступало воскресенье, и…

— И что же сегодня случилось? — вдруг спросила она. — Кто тебя обидел?

Кертис помедлил с ответом, позволив себе снова расслабиться в кресле, и только потом сфокусировал энергию на том, чтобы отправить слова в их таинственное путешествие от разума к разуму.

— Я думаю, что я, по большей части, сам себя обидел. Я думал, что меня пригласили на вечеринку по случаю дня рождения одной девушки, которая мне… нравится. То есть, нравилась. А выяснилось, что она лишь хотела выставить меня дураком. Так что я не задержался там надолго.

— Ой. А ты подарил ей подарок?

— Подарил.

— Он был хороший?

— Хороший. Самый лучший, что я мог себе позволить.

— Ты же не оставил ей этот подарок, ведь так? — когда Кертис не ответил, она сама догадалась. — Ты ей его оставил.

— Да. Оставил.

— Я как-то ходила на день рождения к Райану Баккерсу и подарила ему хороший подарок, а на следующей неделе после этого он был таким вредным со мной в школе, что я сказала ему: если не будет вести себя хорошо, я заберу подарок назад. Я вообще не хотела идти на тот глупый день рождения. Вот, что я хочу тебе показать.

— Показать мне… что? — не понял Кертис.

— Что не все люди заслуживают хороших подарков, — ответила она. — Когда они их получают, они могут даже не оценить то, что получили.

Кертис растянулся в улыбке, глядя в стену. Он сказал:

— Думаю, ты права на этот счет.

Она молчала около пятнадцати или двадцати секунд, а затем снова передала ему мысль:

— Мне жаль, что у тебя был плохой день.

— Это не страшно. Главное, что он уже закончился. Но спасибо тебе.

— Кертис, мне пора ложиться спать…

— Да уж, мне тоже пора двигаться в этом направлении.

Он начал развязывать шнурки на ботинках, но она остановила его, спросив:

— С нами что-то не так? Я имею в виду… ЭТО.

Она уже задавала ему этот вопрос прежде, и он ответил ей, как и всегда:

— Мы просто другие. С нами все хорошо, просто… мы отличаемся от остальных. А теперь… если б ты позволила мне встретиться с твоими мамой и папой и рассказать им, что я знаю, думаю, это помогло бы тебе.

— Нет, — ответила она, как и всегда. — Я не могу этого допустить. Возможно, когда-нибудь… но не сейчас. Я не могу сейчас.

— Хорошо. Если или когда ты будешь готова, я приду.

— Спокойной ночи, — отозвалась она.

Он пожелал ей того же. И на этот раз он ощутил, что их психическая связь прервалась. Там, где раньше словно проносились электрические сигналы, теперь была только пустота. Для него это, опять же, был знак, что она становилась все сильнее и сильнее — гораздо сильнее, чем был он в ее возрасте.

Он решил, что ей предстоит тяжелый путь, если она не позволит ему помочь, но только Господу было известно, что думали об этом ее родители. Точно так же, как и его мать считала, что он сошел с ума, пока они не встретились с Госпожой и Мистером Муном[24].

Сейчас он ничего не мог сделать, чтобы помочь этой девочке.

Кертис разделся, облачился в свою ночную пижаму и лег под простыню. С прикроватного столика он взял книгу, которую читал почти каждую ночь. И хотя он уже не раз прочел ее от корки до корки, он никак не мог насытиться историей Томаса Мэлори «Le Morte D’Arthur». Он не знал, как правильно произносить название этой книги, равно как не знал он и произношение некоторых слов, но это для него ничего не значило. Это была история о благородных рыцарях и их великолепных приключениях, которые так сильно завораживали Кертиса.

Он читал, пока сон не сморил его. Несколько раз он хотел продолжить чтение, но, в конце концов, перестал бороться со сном, выключил лампу и сдался.

— Мистер Ладенмер, извините, но вас желает видеть один мужчина. Я сказала ему, что вы заняты, но…

Джек Ладенмер, сорокалетний владелец пароходной грузовой линии, носившей его имя, подошел к своему дубовому столу и нажал кнопку «ВЫЗОВ» на интеркоме.

— Элис, — отозвался он, — мы с Виктором и в самом деле очень заняты. Я же предупредил, что не хочу, чтобы меня беспокоили. Я неясно выразился?

Ответа не последовало. Ладенмер перевел взгляд на юриста своей компании Виктора Эдвардса и, тяжело вздохнув, пожал плечами. Не успел он вернуться к обсуждению важных тем, как дверь офиса открылась — причем без предварительного стука и ожидания приглашения. В кабинете появилась Элис Тревельян с коричневым конвертом в руке и запальчиво заговорила:

— Извините, сэр, но он настаивает, чтобы я передала вам это, — она положила конверт на темно-зеленую столешницу рядом с контрактом, который Ладенмер обсуждал с юристом. — Я сказала ему, что у вас посетитель, но он…

Элис оборвалась на полуслове, взглянув на своего руководителя. Видит Бог, Джек Ладенмер был справедливым боссом: никогда не проявлял излишнего снобизма или строгости к своим подчиненным и платил им хорошую зарплату, но в ответ он рассчитывал, что сотрудники будут четко исполнять данные им распоряжения. Сейчас, заметив прямое неповиновение, Ладенмер внешне посуровел, во взгляде его светло-голубых глаз мелькнула вспышка молнии, готовая ударить в любую секунду и сжечь всех, кто попадет под горячую руку. Элис прерывисто вздохнула, но решилась договорить, раз уж прервала босса во время важных переговоров — она понимала, что назад дороги уже нет:

— Он сказал, что не уйдет, пока не встретится с вами лично, даже если для этого ему придется прождать весь день. И он хочет переговорить с вами наедине.

— Да кем он себя возомнил, черт возьми, Хьюи, мать его, Лонгом[25]? — распалился Ладенмер. — Как он прошел мимо Роджера?

— Мистер Делакруа позвонил мне и сообщил, что человек очень сильно настаивал — и это еще мягко говоря. Он сказал мне, что пропустил его наверх, чтобы я сама решила, что с ним делать, — жалобно добавила она.

— У меня нет времени на всю эту ерунду! — Ладенмер оттолкнул конверт, но его пальцы почувствовали в нем что-то тяжелое. Как ему показалось, что-то металлическое. За один миг в нем взыграло любопытство и буквально впилось в него стальной хваткой. — Господи Боже! — воскликнул он, и тут же разорвал конверт, чтобы узнать, что ожидает его внутри.

Несколько секунд в кабинете стояло тягостное молчание, а затем Ладенмер, заметно притихнув, поднял взгляд и обратился к юристу:

— Вик… давай прервемся? Ты не против?

— Что там? — настороженно спросил адвокат.

— Мы закончим позже, — отчеканил Ладенмер, и это стало для Виктора сигналом, что пора вставать со стула и убираться отсюда. Адвокат, который разменял шестой десяток и обладал достойным внешним видом старшего государственного служащего, закрыл свою белую авторучку «Паркер», встал и вышел за дверь, которая вела в его офис, примыкающий к кабинету Ладенмера. Как только Виктор закрыл за собой дверь, Ладенмер обратился к Элис:

— Как его имя?

— Он не представился.

— Хм, черт возьми. Хорошо, скажите ему, что я даю ему десять минут. И еще… в следующий раз, когда вы войдете сюда без стука, пеняйте на себя.

Когда Элис ушла, Ладенмер извлек из разорванного конверта значок детектива полиции Шривпорта, положил его на свой стол и уставился на него, чтобы убедиться, что действительно его хорошо рассмотрел. Хотя у него и остался там кое-какой бизнес, он уже почти одиннадцать лет не был в Шривпорте. Что же это могло значить?

Через несколько секунд детектив появился в кабинете. Держался этот человек так, будто считал себя хозяином положения. Он обладал средним телосложением, не очень внушительным видом и был примерно на четыре дюйма ниже Ладенмера, рост которого составлял шесть футов и шесть дюймов. На детективе был темно-синий костюм, белая рубашка, черный галстук и черная шляпа.

Одет, как для серьезного дела, — подумал Ладенмер, продолжая оценивающе рассматривать гостя. Этого мужчину по справедливости можно было назвать красивым — он выглядел, как стареющий участник хора мальчиков, однако во взгляде его наблюдалась твердость и жесткость. Наряду с этим в глубине его глаз притомилась какая-то странная апатия, и почему-то именно она вызвала у Ладенмера наибольшее беспокойство, спровоцировавшее небольшое, но зловещее покалывание в области затылка.

— Спасибо, — обратился детектив к Элис, давая ей понять, что она может уйти, но секретарша продолжала стоять и смотреть на своего босса, пока тот жестом не отпустил ее. — И закройте, пожалуйста, дверь, мэм, — попросил детектив.

Похоже, мягкая, слегка снисходительная, но властная манера этого человека держаться искренне раздражала Элис. Она и так собиралась притворить за собой дверь, но, услышав на это прямое указание от полицейского, хлопнула ею гораздо громче, чем планировала изначально.

Ладенмер не встал и не протянул мужчине руку. Впрочем, детектив тоже предпочел избежать эту формальность. От приветственных улыбок они также оба воздержались.

— Добрый день, мистер Ладенмер. Меня зовут Джон Парр, — представился детектив. — Вот моя визитка.

Он извлек карточку из своего бумажника и положил ее на контракт рядом со своим жетоном. Ладенмер несколько секунд тщательно изучал ее: на маленькой белой карточке черными буквами было напечатано: Джон Остин Парр, детектив полиции Шривпорта, номер жетона 511 — и ниже имя начальника полиции — Денни Дир Баззер, адрес полицейского управления и номер телефона OR7-1572.

Детектив забрал свой жетон и положил его во внутренний карман пиджака. Когда пиджак распахнулся, Ладенмер увидел, что на посетителе была надета наплечная кобура с тем, а внутри покоился револьвер — похоже, .38 калибра.

— Итак, мистер Ладенмер, я ехал сюда из Шривпорта всю ночь, — начал свое повествование детектив. — Я жутко вымотался, устал и нахожусь не в лучшем расположении духа. Я понимаю, что встретиться с вами лично довольно трудно, поэтому мне пришлось почти угрожать этому парню на входе, чтобы пробиться к вам. Вынужден извиниться за этот спектакль. Однако всему этому есть причина: у меня к вам дело первостепенной важности. Я больше никому не показывал свой жетон и никому не говорил, кто я. Думаю, через несколько минут вы поймете, почему.

— И почему же? — нетерпеливо подтолкнул его Ладенмер.

— Потому что я располагаю информацией о некоем заговоре с целью похищения, сэр, — серьезно ответил мужчина, которого таинственная бестия по имени Джинджер ЛаФранс повадилась называть Золотком. Лжедетектив ни на секунду не отводил взгляда от магната, хоть его и сильно отвлекало большое обзорное окно позади стола, открывающее панорамный вид на реку Миссисипи и доки, где пароходы компании либо разгружались, либо находились в процессе загрузки. — Ваши дети в опасности.

Эти слова, произнесенные суховатым деловым тоном, возымели должный эффект. Ладенмер встрепенулся.

— Мои дети? Но почему?

— Нам поступило сообщение, — продолжал Партлоу, — что кто-то планирует похитить обоих ваших детей. У вас дочь десяти лет и восьмилетний сын, ведь так?

— Подождите! Стойте! — Ладенмер поднял руку, как будто хотел схватить и остановить само время. Жесткие апатичные глаза детектива взирали на него абсолютно бесстрастно. — Что вы имеете в виду, говоря, что вам поступило сообщение?

Партлоу снял шляпу и подошел к стоящей у стены бамбуковой вешалке, где висел пиджак Ладенмера из сирсакера. Он повесил шляпу на крючок и развернулся, глядя сквозь великолепное окно на грандиозный пейзаж владений магната. В его памяти воскресал недавний диалог с Джинджер, в котором она наставляла его перед этим визитом.

— Постарайся, — сказала она перед его отъездом из Шривпорта. — И помни: поверит он или нет, зависит только от тебя. Мы внесем свою лепту позже, но именно ты должен произвести правильное впечатление и сказать правильные слова.

— Слушай, — отозвался от тогда. — Я занимаюсь этим всю свою жизнь. Если что-то пойдет не так, я оттуда смотаюсь… но я знаю, что сказать и как действовать в подобной ситуации.

— Детектив Парр, — голос Ладенмера прозвучал напряженно, вырывая его из воспоминаний, — я задал вам вопрос.

Этот план родился менее недели назад, после того как Донни прибыл на станцию Юнион. Саму идею подала Джинджер, и, видит Бог, она была блестящей, но и Партлоу тоже кое-что добавил:

— Я сделаю так, чтобы он увидел мой пистолет, — сказал он тогда. — Это наверняка окажет на него существенное воздействие.

Сейчас, стоя с магнатом лицом к лицу, Партлоу спрашивал себя: неужели я испугался? Он вспотел, и причиной тому стала не просто жара. Однако, прислушавшись к себе, Партлоу понял, что был, скорее, взволнован, нежели испуган.

Когда он впервые увидел массивное здание из серого камня с огромной вывеской, гласящей, что здесь находится Судоходная Компания Ладенмера, он понял, на какую гигантскую рыбу они раскинули сети. Это была громадина, и ее нужно было быстро подцепить, и тогда либо она сорвется с крючка и уйдет, либо клюнет на него и перекусит его пополам, как креветку-приманку.

Так что нет, он не испугался. Он лишь понимал, что сейчас ставки были невероятно высоки, и на кону стояло слишком много. Партлоу заставил себя собрать волю в кулак. Хоть его нутро то и дело сжималось от нервных спазмов, он знал, что не может допустить, чтобы в его голосе прозвучал хотя бы намек на беспокойство. Он играл роль детектива Джона Парра — крепкого орешка, носившего револьвер .38 калибра и знавшего, как им пользоваться. Если сказать точнее, он уже его использовал несколько раз. Оставалось лишь до конца поверить в собственное амплуа, и уж тогда этот напыщенный жилистый мужчина по имени Джек Ладенмер — который, в принципе, мало чем отличался от обычных работяг, которым Джон Партнер продавал фальшивые Библии Золотого Издания — заглотит наживку, и дальнейшая работа с ним станет пустяковой.

— В прошлый понедельник, — начал Партлоу, глядя на реку, выглядящую так, как будто она была облачена в коричневые доспехи, из-за утреннего неба, застланного плотными облаками, — мы арестовали местного жителя по обвинению в краже со взломом. У него уже была судимость, и он отсидел за нее небольшой срок. На этот раз ему светило около пятнадцати лет в тюрьме «Ангола». Когда до него это дошло, он «запел». Кажется, он хочет заключить сделку с окружным прокурором… скостить срок заключения за помощь в предотвращении попытки похищения ваших детей.

Партлоу сосредоточил все свое внимание на Ладенмере, который в свои сорок четыре года выглядел так, будто все еще являлся действующим игроком баскетбольной команды университета Луизианы. Рыжевато-русые волосы магната были аккуратно подстрижены, но на висках проступало небольшое напыление седины. Его угловатое лицо было испещрено тревожными морщинками, возникшими в результате ведения бизнеса, но за исключением этого, он казался физически здоровым и обладающим острым умом. На нем была надета светло-голубая рубашка с закатанными на предплечьях рукавами, открывающими узлы мышц и прожилки вен, и галстук в красно-синюю полоску, узел которого был ослаблен, как будто Ладенмер следовал привычке бизнесменов носить этот предмет гардероба, но не очень-то заботился о его виде.

— Этот преступник, — продолжал Партлоу, поздравив себя с тем, что так легко и спонтанно использовал это слово, — вращался в кругу других, столь же испорченных отбросов, как и он сам… надеюсь, вы извините меня за это слово, но я просто не знаю, как их можно назвать по-другому.

Ладенмер кивнул.

Я зацепил его, — обрадовался Партлоу. Джинджер хорошо выполнила свое домашнее задание, выяснив о магнате все, что было необходимо. А именно, что он — бывший спортсмен из баскетбольной команды Луизианского университета, который прославился своей манерой браниться без умолку, когда ему этого хотелось, поэтому сейчас — как мужчина с мужчиной — они разговаривали на одном языке.

— Так вот, этот ублюдок хочет заключить сделку, — продолжал Партлоу. — Выдать нам то, что слышал краем уха о плане выкрасть ваших детей, в обмен на смягчение приговора.

— Что именно он слышал? — нахмурился Ладенмер.

— Пока что он играет в молчанку.

— Значит, вы не знаете наверняка, врет он или нет?

— Не уверен, — Партлоу сделал паузу для пущего эффекта, а затем спросил: — Хотите рискнуть и предположить, что он врет?

Ладенмер не ответил. Он опустил взгляд на собственные руки, лежавшие на столешнице перед ним. Пальцы его вдруг начали сжиматься и разжиматься, повинуясь, казалось, не его воле, а какому-то неизвестному сигналу.

— Причина, по которой мы приняли его слова всерьез и пришли в полную боевую готовность, — заговорил Партлоу, более спокойным голосом, — заключается в том, что этот кусок дерьма мог выбрать кого угодно, о ком врать. В Шривпорте множество публичных лиц, о которых он мог сказать, что именно они являются целями похищения… или их дети. Если он действительно врет, то почему для этого он выбрал вашу семью?

— Потому что я чертов богач, вот почему! — воскликну Ладенмер, явно начиная терять самообладание. — И иногда это настоящая заноза в заднице, скажу я вам. Но, Господи Боже, это все, что у вас есть? Этот сумасшедший просто пытается избежать «Анголы»?

— Не только. Он упомянул некоторые имена, которые уже были нам знакомы. Носящий одно из них, по нашему мнению, был сообщником в похищении жены доктора в прошлом году в Арканзасе. Кроме того, он рассказал нам некоторые интересные факты о других кражах в том районе… помогите нам прижать нескольких парней, которых мы разыскиваем прежде, чем кто-то пострадает. Он говорит, что расскажет нам больше, как только окружной прокурор даст согласие на сделку, но на данный момент дела обстоят именно так.

— Эти лица, которые вам уже знакомы… почему бы вам не арестовать и не допросить их, черт их дери?

— Мы разыскиваем их, сэр, но на это требуется время, потому что мы вынудили их уйти в подполье.

Ладенмер откинулся на спинку кресла.

— Боже мой, — буркнул он тихо, словно до него только сейчас дошла чудовищность возможного грядущего преступления. — Похищение моих детей?

— Такие вещи случаются сплошь и рядом в наши дни, — с напускным сочувствием произнес Партлоу и почувствовал, что новые тревоги, проступившие на лице магната, и его ошеломленное выражение лица, заставили его захотеть вытащить пистолет и отправить этот яркий пример бизнесмена Луизианы в другой мир. Насколько же Ладенмер был глуп, позволяя себе считать, что умнее его никого нет! Это было похоже на уговаривание слепого сброситься с утеса, соблазняя его тем, что он снова обретет зрение, если просто сделает пару шагов.

В следующее мгновение Ладенмер пришел в себя, сила воли вернулась к нему. Его голос прозвучал резко, когда он заговорил:

— Вы же привели сюда с собой еще полицейских, ведь так?

— Хм, — туманно выдохнул Партлоу. — Видите ли, здесь и кроется основная загвоздка нашего дела, — он взял пустой стул, стоявший перед столом Ладенмера, повернул его спинкой к собеседнику и сел, по-хозяйски положив на нее локти. Настал момент, когда успех дела начал целиком и полностью зависеть от силы убеждения Партлоу. Да, Джинджер раздобыла для него эту историю, но именно Партлоу предстояло правильно ее преподнести. Если ему не удастся, основной задачей станет выбраться из этого здания целым и невредимым. Постаравшись не выдавать своих переживаний, Партлоу терпеливо вздохнул, внимательно посмотрел на Ладенмера и кивнул. — Мы не хотим привлекать к этому делу полицию.

— Что? — воскликнул тот. Партлоу остался спокоен.

— Именно поэтому я и не стал никому показывать свой значок. Мы хотим сохранить это дело в тайне, — Ладенмер хотел вставить замечание, но Партлоу продолжил, не позволив ему заговорить: — Шеф Баззер поручил это дело капитану Арлену, начальнику криминального отдела. Капитан Арлен же поручил мне приехать сюда, встретиться с вами и быть здесь ответственным. Единственное, чего мы не хотим, сэр, так это просачивания информации в газеты.

Ему пришлось прерваться на несколько секунд, в течение которых его разум проработал схему, которую он и Джинджер построили, и решил, как ее преподнести. Он скрестил руки перед собой, положив их на спинку стула.

— Мы контролируем репортеров в Шривпорте, — сообщил он, — но мы не сможем контролировать их здесь. Я сомневаюсь, что и вы сможете это сделать, потому что такая новость может произвести фурор и разлететься очень быстро.

— Это плохо?

— Возможно. Говорите, что этот ублюдок лжет? Пусть так. Но кто-то там прочитает об этом и поймет, что может позаимствовать эту готовую идею и сам похитить ваших детей. Или кто-то где-то еще, кто никогда прежде не задумывался о похищении, может захотеть попробовать. Вот как это происходит. Один подражает другому, особенно если их цель так… так чертовски богата, — сказал Партлоу и нарочито сочувственно ухмыльнулся. — Но в наши дни цель может и не быть настолько богатой, — добавил он. — Любой, у кого есть семья, может быть похищен прямо с улицы в любое время дня и ночи, и я здесь, чтобы сказать вам, что подобное случается — или, по крайней мере, предпринимаются попытки — почти каждый день.

Ладенмер никак не отреагировал на сказанное. На мгновение Партлоу показалось, что он был недостаточно убедителен, и он напрягся… но тут Ладенмер слегка кивнул, и Партлоу немного расслабился.

— Наш отдел, — продолжал он, — не хочет нести ответственность за увеличение числа похищений. Ни в этом штате, ни в каком-либо другом. Итак, как я уже сказал, мы можем управлять репортерами в Шривпорте, но не здесь. Мы просто не хотим, чтобы сложившаяся ситуация усугубилась, особенно прежде, чем мы получим имена, которые нам нужны, — он взглянул на свои наручные часы — пришло время начать то, что может быть самой опасной частью его сегодняшнего визита. — Мне нужно связаться с капитаном, — сказал он. — Не возражаете, если я вызову междугороднего оператора? — он кивнул в сторону телефона на рабочем столе Ладенмера рядом с его левой рукой.

Магнат нажал кнопку интеркома.

— Элис, соедините меня с межгородом.

Секретарь включилась примерно через пятнадцать секунд:

— Межгород на линии, сэр.

Партлоу взял трубку взмокшей ладонью.

Если это не сработает, игра будет проиграна.

— Оператор, — твердо произнес он, — соедините меня со Шривпортом, Орчард 7-1572.

Соединение устанавливалось нестерпимо долго, но Партлоу продолжал ждать, слушая мерные щелчки. Сердце его при этом бешено колотилось о ребра.

Наконец, послышались гудки. Первый… второй…

Возьмите же трубку, черт возьми, — мысленно приказал он, и тогда — как по заказу — ему ответил женский голос:

— Полицейское управление Шривпорта. Что у вас случилось?

Партлоу бросил беглый взгляд на Ладенмера и заметил, что тот нервничает. Создавалось даже впечатление, что магнат вот-вот готов будет сорваться и закричать: «помогите, кто-то хочет похитить моих детей!», и это была именно та реакция, которая требовалась. Партлоу спокойно заговорил:

— Рут, это Джон Парр. Дай мне поговорить с капитаном Арленом, пожалуйста.

— Минуту, Джон, — ответила Джинджер ЛаФранс, очень хорошо сыграв свою роль.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Донни вышел на связь и коротко обронил:

— Да?

— Капитан, со мной рядом Джек Ладенмер. Я объяснил ему ситуацию. Может, вы хотите сказать ему что-нибудь еще? — несмотря на то, что Донни молчал, Партлоу сказал: — Да, сэр, — и передал трубку магнату.

Теперь оставалось уповать на то, что Донни — эта бешеная горячая голова — все сделает правильно. Этот человек был ходячим конфликтом: за один только час езды с вокзала он умудрился непрерывно пререкаться с Джинджер, которая высказала свое недовольство тем, что Донни не привез с собой сто баксов, которые должен был бросить в «общий котел дела». В распоряжении Донни оказалось только тридцать два доллара и семьдесят четыре цента — это все, что он смог украсть из обувной коробки матери.

Партлоу искренне беспокоился, жалея, что не может играть обе роли сразу. Если Донни не сделает все как надо — даже при помощи Джинджер, что науськивала его, стоя у него за спиной в холле отела «Клементина» — они могут все провалить. Партлоу знал, что не успокоится, пока не почувствует, как от Ладенмера начинает пахнуть паленым.

Некоторое время Ладенмер просто слушал, а затем произнес:

— Спасибо, капитан. Да, это все сильно выбило меня из колеи. Да, я ценю это. Хорошо, я все сделаю.

Партлоу знал, о чем шла речь, если Донни придерживался сценария:

Очень жаль, что это случилось именно с вами. Это очень важное дело. Детектив Парр — надежный человек, он сделает все возможное и невозможное. Мы со своей стороны тоже сделаем все от нас зависящее, вы можете быть в этом уверены.

Внезапно Ладенмер резко сменил тему разговора:

— Не возражаете, если я спрошу, что случилось с Реем Калли?

Партлоу почувствовал, как каждый удар его тяжело бьющегося сердца начал отдаваться в горле. У него возникло ощущение, что он находится в машине, которая неожиданно потеряла как рулевое управление, так и тормоза, двигаясь на скорости шестьдесят миль в час по скользкой дороге.

— Я спрашиваю, потому что шеф Калли был моим вожатым в скаутах, когда я был еще ребенком, — произнес Ладенмер в трубку. — Кажется, он ушел на пенсию несколько лет назад?

Партлоу застыл в наступившей тишине. Он только надеялся, что Донни что-нибудь говорит на другом конце линии.

Тут Ладенмер сказал:

— Я предполагал, что он может отправиться на юг, потому что он любил рыбачить. Конечно, конечно. Спасибо, что занимаетесь этим делом. Я надеюсь, это окажется уткой, и ничего не произойдет.

Магнат вернул трубку Партлоу.

— Он хочет снова с вами поговорить.

— Да, сэр? — сказал Партлоу.

— Я аж взмок от страха, черт возьми, — сказал Донни.

— Буду, сэр. Спасибо.

— Поцелуй мой зад, — ответил Донни, и отключился.

Партлоу положил трубку на базу. Когда он вернется в Шривпорт, ему придется устроить разнос этому сосунку, хотя он предположил, что Джинджер уже надрала задницу Донни. Что, если оператор все слышал? Этого нельзя было знать наверняка.

— Он разговаривает как закоренелый преступник, — констатировал Ладенмер.

— Есть немного, — Партлоу хотел немного прощупать обстановку, чтобы убедиться, что магнат ничего не заподозрил. — Вы сказали, что шеф Калли был вашим вожатым? Он ушел, когда я устроился на работу.

— Как давно вы там? — он заговорил явно с большим расположением в голосе.

— Уж почти три года. Был апрель, и я как раз попал на дело «Человека-бабочки». После него я думал, что смогу расследовать все, что угодно.

— Да, я читал о нем. Жуткая история, — Ладенмер нахмурился. — Я хотел спросить вашего капитана, могу ли я рассказать кому-нибудь об этом. Моей семье или кому-то еще. Господи… моя жена Джейн, она нервничает по любому поводу, да ее удар хватит! Конечно, ей я ничего не скажу. Мой адвокат был здесь как раз перед вашим приходом. Могу я ему рассказать?

Партлоу понял, что ему предстоит быть более решительным, потому что он не хотел, чтобы Ладенмер набрал этот номер на визитке, которая, как ни крути, должна была остаться у него. Эта проклятая визитка претерпела восемь прогонов через штамповочный пресс Партлоу, прежде чем Джинджер посчитала, что она выглядит достаточно достоверной, чтобы ее можно было показать всякому — даже с хорошим зрением и острым чутьем.

— Вчера капитан дал мне довольно ясные указания, — сказал он, — что чем больше людей будут знать, тем вероятнее, что газеты пронюхают об этом. Разумеется, это вам решать, но я искренне рекомендую вам никому ничего не говорить. По крайней мере, несколько дней, — он решил резко сменить тему. — У вас есть телохранитель?

— Мой шофер. Его имя Клэй Хартли, он служил в полиции Хьюстона несколько лет назад. Он знает, как пользоваться огнестрельным оружием, и возит с собой в бардачке пистолет.

— Он живет в вашем доме?

— Я выделил ему комнаты над гаражом. Он возит детей и Джейн, куда они скажут.

— Это хорошо, — сказал Партлоу, хотя подумал обратное. Тем не менее, этого следовало ожидать. По крайней мере, это оказалась не целая орава телохранителей, о которых надо было бы беспокоиться. Пришло время закругляться, Партлоу и так слишком долго испытывал свою удачу, оставаясь здесь дольше положенного. Он встал.

— Одолжите ручку? — спросил он, и Ладенмер протянул ему свой «Паркер».

Партлоу перевернул визитку и стал писать.

— Я остановился в отеле «Король Людовик» на Брод-стрит. Шестнадцатый номер. «Король Людовик, 16», — написал он. — В номере нет телефона, но вы можете связаться со мной через администратора, — он придвинул визитку по столешнице к Ладенмеру. — Я останусь здесь до тех пор, пока капитан Арлен не отзовет меня обратно в Шривпорт, и я должен созваниваться с ним каждые несколько часов. Так или иначе, в ближайший день или два что-то должно проясниться.

— «Король Людовик» — это чертова дыра, ведь так? — спросил Ладенмер. — Позвольте мне заплатить за гостиницу с телефоном в номере.

— Спасибо, сэр, но нет. Уставом это запрещено… и к тому же, если моя невеста узнает, что я жил припеваючи в Новом Орлеане в то время, как она прозябала в Божер-Сити, она будет меня попрекать этим вечно.

Партлоу выдал обезоруживающую улыбку, хотя глаза его оставались бесстрастными. На имеющуюся для этой аферы сумму, которую они собрали с Джинджер и Донни, можно было позволить только это, и в любом случае шикарный отель оказался бы неподобающим местом для детектива из Шривпорта.

Вздохнув, Партлоу забрал шляпу с вешалки и еще раз окинул взглядом вид доков и пароходов. Двести тысяч долларов? Глядя на владения этого болвана, он понял, что эта сумма явно слишком мала.

Ладенмер поднялся.

— Где вы сегодня ужинаете?

Вопрос поставил его на пару секунд в тупик.

— Я об этом не думал.

— Если вы не можете — или не хотите — чтобы я заплатил за ваш отель, то хотя бы примите приглашение сегодня вечером ко мне на ужин. Первая улица, 1419, Гарден Дистрикт. Приходите к половине седьмого и позвоните в ворота. Вы сможете встретиться с моей женой и детьми.

— Хм, — оценивающе улыбнулся Партлоу. Он этого не ожидал, но это оказался хороший шаг в нужном ему направлении. — Ну… ладно, но вы же не собираетесь представить меня как детектива из Шривпорта?

— Вы будете моим деловым партнером. Этого будет достаточно.

— Прекрасно, — Партлоу пожал протянутую руку мужчины. — Тогда увидимся в полседьмого. Возможно, к тому времени у меня появятся свежие новости.

— Гм… вам, вероятно, лучше не брать с собой оружие, — заметил Ладенмер.

— Не беспокойтесь, — смиренно кивнул Партлоу. — Я просто приду насладиться едой.

И, — подумал он, — оценить спиногрызов, бывшего шофера-полицейского, нервную жену, дом и все остальное.

Возможность сытно поесть вместо того, чтобы давиться бутербродами и консервами, была приятной неожиданностью. Как сказала бы Джинджер, «Наслаждайся поездкой, Золотко, но пока едешь, держи руки на руле».

— Еще раз спасибо, Джон, — сказал Ладенмер.

Лжедетектив Джон Парр кивнул, надел шляпу и вышел из офиса.

Ладенмер сел.

Несколько секунд магнат буравил взглядом противоположную стену. Пульс бился в его правом виске, а его взор словно заволокла пелена. Он перевернул карту Парра, провел пальцами по надписи, а затем нажал кнопку «ВЫЗОВ» на своем интеркоме и сказал Элис, чтобы она соединила его с междугородним оператором.

В то время как человек, называвший себя детективом Парром, садился в свой черный «Форд» седан, припаркованный на Вашингтон-Авеню после встречи в офисе Ладенмера, Кертис крутил педали своего велосипеда по площади Конго в Треме, спеша выполнить срочное дело.

Прибыв на работу этим утром, он встретил по пути в раздевалку Сверчка и Умника.

— Босс хотел видеть тебя сразу же, как только ты придешь, — оповестил его Сверчок своим глубоким гортанным рокочущим голосом, перемежавшимся щелканьем его вставных зубов. — Сказал, чтобы ты не переодевался, а сразу пришел к нему, как есть.

Итак, прошло всего три минуты с того момента, как он припарковал свой велосипед и тележку у раздевалки — и вот он уже стоит наверху, в кабинете с зеленоватым стеклом, а лысый грузный босс всея станции Юнион в окружении сигарного дыма спрашивает его, знает ли он, что Уэнделл Крэбл живет на Сент-Энн-Стрит недалеко от площади Конго. Кертис ответил, что знает это — он множество раз проезжал мимо его дома.

— Уэнделл не пришел этим утром на работу, — сказал босс. — Он не отвечает на телефонные звонки. Съезди к нему и выясни, в чем дело.

Это было шокирующей новостью. За все то время, что Кертис знал Ол Крэба, последний ни разу не пропускал работу. Поэтому Кертис, одетый в свою повседневную одежду — коричневые брюки и зеленую клетчатую рубашку — теперь крутил педали со всей поспешностью, на которую только были способны его ноги. Он был уверен, что с Ол Крэбом что-то случилось. Еще вчера мистер Крэбл жаловался на несварение желудка. Он решил, что свиная отбивная, которую он съел накануне вечером в кафе «У Мэнди», решила вернуться и пнуть его в живот. Кертис надеялся, что дело просто в расстройстве желудка, но он читал, что именно под такой маской к человеку может подкрасться сердечный приступ.

Он съехал со своего привычного маршрута и направился к дому Ол Крэба. Пересекши Сент-Питерс-Стрит, он попал на почти священную землю площади Конго. В некоторых местах она сильно заросла травой, но на остальном ее пространстве трава была плотно примята и втоптана в грязь ногами поколений рабов, их детей и детей их детей. Они толпились здесь тысячами с начала 1800-х годов, чтобы торговать, собираться вместе, играть музыку, танцевать и зажигать факелы при свете луны, взывая к своим богам вуду. Теперь же, когда Кертис ехал на велосипеде через площадь, и белки бросались от него врассыпную, спеша укрыться в своих гнездах в раскидистых дубах, он слышал бой барабанов и звон тарелок. Он заметил, что одинокий барабанщик поставил свою ударную установку в тень и отбивал на ней зажигательный ритм, а рядом с ним стояла пожилая женщина и продавала яблоки и апельсины прямо с повозки. Подле нее покоился стул для отдыха, на котором она иногда позволяла себе расслабиться в тени.

Площадь Конго действительно была священным местом для жителей Треме, и особенно для Кертиса… но причиной своего сакрального отношения к этому месту он не мог поделиться ни с кем.

Его разум отнес его в прошлое, в майский вечер 1923-го, когда солнце едва коснулось горизонта на западе, но на площадь уже начал наползать синий сумрак. То тут, то там стали загораться лампы, словно обозначая путь для одиннадцатилетнего Кертиса и его мамы, державшей его за руку и тянувшей его за собой в некое место, в которое он не хотел идти.

В тот вечер где-то поблизости тоже играли барабаны. Это был низкий стук, доносящийся откуда-то с другой стороны площади, и маленький Кертис видел как в отдалении, зажигаются и движутся факелы — медленно, словно в лихорадочном сне. Орхидея продолжала тянуть его к месту назначения. Туда ей сказала прийти молодая женщина в ярко-красном головном уборе, которая явилась в их дом в прошлое воскресенье в полдень.

Кертис был ребенком, но он знал наверняка, в чем дело.

— Я хочу знать, — сказала его мать той молодой женщине, которая приходила к ним в дом, — мой мальчик сходит с ума или нет.

— Он не выглядит сумасшедшим, — ответила тогда молодая женщина, окинув Кертиса беглым взглядом.

— Он слышит голоса, — настаивала Орхидея. — Иногда они даже не говорят по-английски, и он их совсем не понимает. А иногда он слышит их очень ясно. Это длится уже два года, и ему не становится лучше. Смилуйся, смилуйся, Господи, я уже старая больная женщина, а это безумие и вовсе загонит меня в могилу!

И тогда, в тот майский вечер 1923-го Орхидея тащила Кертиса на восточную сторону площади Конго, где стояли особенно высокие дубы, с корявыми переплетенными ветвями и густой листвой. Эти дубы, должно быть, помнили, как первый раб коснулся здесь барабана, мечтая о зеленых холмах Африки. В сгущающихся сумерках Кертис смог разглядеть три фигуры под одним из деревьев. Они были освещены красноватым свечением пары масляных ламп, установленных на небольшом карточном столе. Две из этих фигур сидели на плетеных стульях, а одна стояла. В следующий миг Кертис увидел, кто они такие, и его ноги застыли. Его сердце застучало сильно и быстро, а пятки будто приросли к земле, но именно в тот момент — девять долгих лет назад — у его матери хватило душевных сил и решительности на то, чтобы потащить его дальше, как извивающегося сома на рыбацком крючке.

Со слов Орхидеи, он знал, что они собираются встретиться с кем-то, кто способен ему помочь. И он даже думал, что это мог быть какой-то новый врач, но теперь он понял, что мать тянет его на встречу с двумя самыми могущественными и таинственными людьми — самыми странными персонажами, которых только можно было встретить в Треме.

Это была Леди и ее муж, мистер Мун. На самом деле, он никогда не видел их на улице при свете дня — казалось, что они могли лишь прятаться в тени при бледном свете Луны, в бликах танцующего красноватого пламени, которое искрилось на фитилях их ламп.

Но вот он видел их живьем. Позади них стояла та самая молодая женщина в странном ярко-красном головном уборе, и она вышла навстречу Орхидее и Кертису, как только они приблизились — причем Орхидея все так же продолжала тащить Кертиса, а тот упирался и рыдал навзрыд.

— А вот и мистер Кертис, — услышал он голос Леди. Это был мягкий и вкрадчивый голос, который почему-то навевал мысли о прохладной воде. Кертис был потрясен: еще никогда и никто не называл его мистером, и он не был уверен, что ему понравилось это обращение из уст женщины, знающей вуду.

Другой мистер поднялся со стула и отвесил Орхидее и Кертису небольшой поклон.

— Рад встрече, — дружелюбно произнес он, но Кертис подумал, что его голос звучит, как треск сухих костей в доме с приведениями.

— Я привела своего мальчика, — сказала Орхидея, как будто им требовалось напоминание, и подтолкнула Кертиса вперед, словно отдавала его в качестве подношения.

Когда Кертис восстановил равновесие, он замер, как соляной столб, напротив этих двоих. В свете ламп, напоминавших блуждающие огоньки малиновых глаз призраков на кладбище №1 в Сент-Луисе, Леди и Мистер Мун казались лишь фантомами, хотя и слишком реальными.

Говорили, что Леди родилась аж в 1858-м, что означало, что ей было уже шестьдесят пять лет. В этом скудном свете под широкополой фиолетовой шляпой ее лицо представляло собой загадку, сотканную из сгустка теней. Кертис никогда раньше не видел эту женщину вблизи, поэтому понятия не имел, как она выглядит. Однако он слышал о ней очень многое: о том, что она была рабыней и сбежала с плантации вместе со своей матерью на болото аккурат перед Гражданской Войной, росла в колонии прокаженных, беглых каторжников и рабов прямо на болотах под новым Орлеаном, и там-то боги и богини вуду нашли ее и сделали одной из своих жриц. Он слышал о ней больше, чем хотел бы: о змее — водяном щитоморднике — которую она держала в своем доме в Сент-Луисе и которого называла «Сестра» за все секреты, что змея рассказывала ей. О сундуке, который она хранила — бытовали легенды, будто он был наполнен усохшими головами молодых людей, как раз его возраста, которые имели неосторожность забрести за изгородь из гигантской сальвинии[26]. Поговаривали, что эти растения, похожие на зонты, были рупорами самого дьявола, а во дворе Леди они цвели буйно, как тропические фурии. Кертис слышал о сияющих фиолетовых шарах, которые постоянно кружили вокруг ее дома, исполняя роль призрачных сторожей, а иногда ночью — как говаривали — можно было видеть, как эти шары ползали по крыше ее дома словно пауки.

Были и другие пугающие слухи, которые Кертису доводилось слышать, и он зачем-то прокручивал их в голове, глядя на существо, которое выглядело как обычная худая женщина в фиолетовой шляпе, облегающем платье и фиолетовых перчатках на тонких пальцах, напоминавших смертоносные клинки. Ее кожа была иссиня-черной, как уголь из самых черных земель Африки, нетронутых ногами белых исследователей.

И таким же пугающим, как Леди, был и мистер Мун. Он производил устрашающее впечатление, до дрожи в позвоночнике, несмотря на то, что вел себя исключительно вежливо, как джентльмен. И не его виной было то, что он родился с болезнью, сделавшей одну половину его лица бледно-желтой, тогда как вторая оставалась эбеново-черной. Две половины сходились на лбу, образуя там россыпь пятен, а его изящный нос и подбородок с седеющей бородой создавали элегантный мост между светлой и темной сторонами. Смотреть на это было нелегко. Он тоже был высоким и худощавым, и выглядел убийственно, как бокал мышьяка, будучи одетым в облегающий черный костюм с тонким черным галстуком, украшенным красными квадратами, в черную шляпу и черные перчатки. На каждом его запястье поблескивало по циферблату наручных часов. На шее, на цепочке, висело позолоченное распятие размером с самую большую свиную ногу, когда-либо приготовленную в кастрюле Треме.

— Подойди ближе, молодой человек, — сказала Леди.

Кертис не двигался, пока Орхидея не подтолкнула его вперед, и даже тогда его ботинки буквально пропахали священную землю.

— Мне сказали, — произнесла Леди из-под своей шляпы, — ты утверждаешь, что в твоей «колокольне» звучат голоса. Похожие на звук твоих собственных колоколов, но они не твои, если можно так выразиться, — ее голова слегка приподнялась и склонилась набок. — Это правда?

— Скажи ей, — подтолкнула его Орхидея, прежде чем Кертис успел даже подумать над ответом. — Давай же! Сейчас не то время, когда надо изображать, что у тебя рот зашит! — когда Кертис снова замялся, Орхидея обратилась к жрице вуду. — Он не представляет, насколько это убивает меня, мэм! Моя спина… что-то не так… я все время чувствую слабость… не могу стоять прямо… как будто это все давит на меня всем своим…

— Миссис Мэйхью, — мягко прервала ее Леди. — Почему бы вам не пойти туда, где миссис ДеЛеон готовит целый горшок гамбо? Видите ее вон там, у огня? — она дождалась, пока Орхидея кивнет. — Идите и скажите миссис ДеЛеон, что я назвала вам слово «Биддистик». Она засмеется и нальет вам целую миску бесплатно, — затем она посмотрела на молодую женщину в ярко-красном головном уборе и на мистера Муна. — Вам обоим лучше пойти с ней. Оставьте нас с мистером Кертисом наедине. Ступайте, — она махнула своей рукой в печатке в сторону Орхидеи, как будто смахивала крошки со стола.

Молодая женщина двинулась вперед скользяще-мягкой походкой и взяла Орхидею под руку, пока мистер Мун забирал свою эбеново-черную трость, стоявшую рядом со стулом.

— Скажи ей правду, Кертис, — попросила напоследок Орхидея. Затем она подняла свои печальные глаза на Леди, и уголки ее губ опустились. — Вы ведь знаете, что мой муж оставил меня, — запричитала она. — Это произошло шесть лет назад. Несчастный случай в доках, насколько я знаю.

— Мне все известно, — был ответ. — Я соболезную вам. И сочувствую сейчас. Так ступайте же, возьмите себе миску гамбо, и пусть сегодня вам достанется маленький кусочек счастья.

Орхидея снова хотела заговорить, но молодая женщина мягко и одновременно настойчиво потянула ее за собой, поэтому Орхидея бросила на Кертиса последний взгляд, в котором читалась настоятельная просьба, а затем позволила увести себя.

Мистер Мун прошествовал мимо Кертиса со своей тростью, оставляя в воздухе запах сандалового дерева и лимонов.

Когда эти трое отправились за гамбо миссис ДеЛеон, Леди глубоко вздохнула и выдохнула.

— Теперь мы можем поговорить, — сказала она с заметным облегчением и приподняла голову, снова взглянув прямо на Кертиса. Он заметил, как свет чуть очертил ее острые скулы, большой гребень носа и ярко-изумрудные глаза, которые поразили мальчика, потому что были похожи своей неистовой кипучей энергией на сияние спиртовки, которая могла сжечь дотла все, до чего только дотянется.

— Полагаю, — начала она, — ты много обо мне слышал. Это были слухи, от которых по ночам плохо спится. Ты ведь знаешь, о чем я говорю?

Кертис заставил себя кивнуть.

— Мы здесь не для того, чтобы проходить через все это… — она помолчала, подбирая подходящее слово, — описание, — закончила она. — Я лишь хочу знать о «голосах». Твоя мама ужасно волнуется, и ты знаешь, что она переживает, потому что любит тебя. Если бы это было не так, она бы не привела тебя сюда. О, прислушайся… разве это не прекрасно?

Из дубовых зарослей доносился стрекот сверчков и жужжание других ночных насекомых, пробуждавшихся от своего дневного сна.

Кертис почувствовал, что дрожит, хотя воздух был теплым и влажным. И все же он попытался отринуть свой страх, потому что пришло время поговорить, и не было смысла что-либо утаивать.

— Я не… не совсем слышу голоса, — сказал он. Ему понадобилось некоторое время на то, чтобы продолжить. — Я слышу свой собственный голос. Но… это сложно объяснить… вроде… я просто знаю, что то, что я слышу, говорят другие люди. Моим голосом. Тем голосом, который мне так хорошо знаком. И все. Но то, как это все говорится… это не я говорю сам с собой. Я знаю это наверняка.

— Наверняка? — переспросила она. В ее голосе звучал вызов.

— Я уверен в этом настолько, словно Господь Бог спустился с небес и сказал это мне, — ответил он, и, решив, что был слишком дерзок, тут же добавил: — простите, мэм.

— И как же ты можешь быть настолько чрезвычайно уверен? Твоя мама говорит, это началось после того, как твой отец покинул вас, и она думает, именно это повлияло на твой разум. Говорит, она водила тебя к двум врачам, но они оба сказали, что это просто воображение, и голоса скоро замолчат. Говорит, она уже отчаялась искать, чем тебе помочь, и это угнетает ее день ото дня. Так почему же ты так чрезвычайно уверен в своей правоте?

Кертис ничего не мог с собой поделать. То, как с ним говорила эта колдунья вуду — с нотками жгучего перца в голосе — заставило что-то внутри него закипеть.

— Я слышу, как кто-то говорит на другом языке, — сказал он. — Я думаю, что это говорит мистер Данелли в магазине. На эйтальянском.

— Правильно произносить на «итальянском». Произноси это так. А то подумают, как будто ты полный неуч.

— Хорошо, мэм, — ответил он и пожал плечами. — Но я ни одно из этих слов не понимаю. Они просто прозвучали в моей голове, и больше я и их не слышу.

— А другие бывают?

— Иногда бывают. Один из них звучал очень-очень далеко… кто-то кричал… как будто там был еще кто-то. Мне так показалось. Он говорил всякие плохие слова.

— А откуда ты знаешь, что это был мужчина?

Кертис снова пожал плечами, но она ждала от него ответа, и он вздохнул.

— Он сказал, что кто-то должен отгрызть ему хуй…

— О, — ответила она. Что это было? Улыбка? Слишком сложно было сказать из-за этой шляпы.

— Но я и без этого могу определить, мужчина это или женщина, — продолжил он. — Я не понимаю как… дело просто… в том, как они говорят.

— А расстояние ты определить можешь?

— Некоторые звучат сильнее других. Я хочу сказать… я не слышу всех подряд. Они приходят и уходят, — он передернул плечами и посмотрел прямо на Леди. — И это началось не тогда, когда ушел папа. Мне было восемь, когда это началось. И я стал слышать голоса чаще, когда мне исполнилось девять.

— А ты можешь отвечать им?

— Я не знаю, мэм. Я никогда не пробовал.

— Можешь попробовать сейчас? Скажи что-нибудь в своей голове — посмотрим, услышу ли я это.

— Да, мэм, — ответил он и закрыл глаза, тут же подумав: Привет. Он не видел этого слова, написанным в своей голове. Ему лишь привиделось, что в темноте вспыхнул лучик света, обрел крылья, вырвался из его разума и стал набирать скорость. Он становился все быстрее и быстрее, пока, казалось, не обрел крылья и не улетел прочь, как быстрая белая птица.

— Ничего, — ответила Леди. — Попробуй еще раз. Сильнее, если можешь.

Он сделал это. Снова закрыл глаза, стиснул зубы и подумал: Привет. И слово снова улетело прочь пятном света.

— Нет, — сказала Леди.

— Но это все, на что я способен, — признался он.

Некоторое время Леди хранила молчание, прислушиваясь к гудевшим жизнью дубам. Казалось, она слушала, как маленькие ночные насекомые рассказывают ей свои секреты, так же, как ее змея Сестра.

— Твоего папу называли Железноголовым?

— Да, мэм.

— Ты знаешь, почему?

— Нет, мэм.

— Был один несчастный случай. Я слышала о нем: бочонок смолы упал с платформы и ударил его по голове, сломав вместе с тем плечо и ребра. Но его голова, казалось, была сделана из железа, потому что на ней не осталось и следа. Да, дорогой мальчик, у него, должно быть, была твердая голова.

— Наверное, — ответил Кертис.

— Подойди ко мне, — поманила она, хотя ему казалось, что он и так стоит к ней слишком близко.

Она начала снимать перчатки. Когда он повиновался и неохотно шагнул к ней, она положила руки ему на голову, словно пыталась прочувствовать его череп.

— Тебя не мучают головные боли?

— Нет, мэм.

— Ты можешь предсказать, что произойдет завтра или послезавтра?

— Нет, — ответил он и чуть не улыбнулся, подумав, что, если бы знал вчера о том, что ждет его сегодня, он притворился бы больным и остался бы в постели.

Она продолжала исследовать его голову. Ее пальцы как будто были выкованы из металла.

— Я собираюсь рассказать тебе кое-что. У меня есть одна проблема кое с кем здесь. С другой женщиной. Она очень меня не любит. Я собираюсь подумать ее имя, а ты постараешься услышать. Давай.

Он прислушался, но все, что он слышал, это шум листвы.

— Нет, мэм, я не слышу.

— Ну, хорошо. Я собираюсь в скором времени покинуть Новый Орлеан. У меня на примете три места, где я могла бы поселиться. Хорошие, тихие места, где почти ничего не происходит. Я думаю о названиях этих мест прямо сейчас. Можешь назвать хотя бы одно из них?

— Нет, мэм, — сказал он. — Я не могу этого сделать.

— Хм, — отозвалась она. Было неясно, чего в ее голосе прозвучало больше: разочарования или убежденности. Она провела рукой по его лбу, надавила на него кончиками пальцев, и на этом экзамен, вроде бы, закончился. Но… — Ты когда-нибудь видел таких, как ты?

Он покачал головой.

— Нет. Ну… я такой же, как и все остальные, как мне кажется.

— Нет, — ответила она. — Вообще-то, я не думаю, что ты такой же, как все остальные. Беги к миссис ДеЛеон и приведи свою маму сюда. И принеси мне миску гамбо.

Когда Кертис выполнил поручение и привел Орхидею, мистер Мун и женщина в ярком головном уборе вернулись вместе с ними и заняли свои места. Леди забрала миску габмо.

— Так как, мэм? — нетерпеливо спросила Орхидея. — Что с ним такое?

Леди дала себе время немного насладиться гамбо, помешивая его деревянной ложкой, которую Кертис передал ей вместе с миской.

— Позвольте мне рассказать вам небольшую историю, — начала она. — Еще на плантации, когда я была маленькой девочкой, дочь повара — ей было тринадцать или четырнадцать лет, насколько я помню — сказала, что она говорила с человеком, который жил в Баскароле, а это находилось в семи или восьми милях от того, где были мы. Она говорила, что она слушала его, а он отвечал ей в ее голове. Верьте или нет, но она сказала, что он был старым мужчиной, плотником. Совершенно внезапно она начала знать все о молотах и прочих плотницких инструментах: о том, какого типа бывают пилы, пиломатериалы, гвозди… и другие вещи, которые она никак не могла бы узнать на плантации. Да, у нас там был плотник, но он был белым, и у него была семья. К тому же, он жил от нас довольно далеко, и поговорить с ним у нее не было никакого шанса. Все закончилось, когда друг Савины — этот плотник — вдруг замолчал, и она решила, что он переехал или умер. Так что… я слышала о таких вещах прежде. О таком даре — слышала. И, должна вам признаться, он очень редкий. С вашим мальчиком все хорошо, миссис Мэйхью. Похоже, у него светлая голова и чистая душа. Он хороший мальчик. Я клянусь, с ним все в порядке. Вы только что обрели в нем слушателя. Пока еще рано, он еще растет, но, тем не менее, он все же слушатель.

— Кто?

— Я сказала, что ваш мальчик — слушатель. Так же я называла Савину МакКейб и Ронсона Ньюберри. Я знала прежде только двоих, но периодически слышала о таких людях. Как я и сказала, этот дар очень редкий.

— Слушатель… — повторила Орхидея, и Кертис заметил, что в выражении лица его матери проскользнуло такое уныние, будто ее только что ударили молотком. — А что это значит? Он не в себе или что?

— Нет, — терпеливо ответила Леди. — Если вы не можете понять, что я вам говорю, подумайте о радио. Вы прокладываете провода, и они тянутся к разным станциям, от которых исходят сигналы. Увы, я не знаю, как это работает в точности, но ясно одно: от некоторых станций прием лучше, чем с других. Так вот, ваш мальчик работает, как радио. Он может улавливать сигналы от других слушателей… только я уверена, что многие из них не знают, что наделены этим даром. Они просто думают, что должны лечиться, потому что окружающие считают их сумасшедшими. Они никак не могут понять, что голоса, которые они слышат, не являются их собственными. Пока что ваш мальчик не нашел в округе других слушателей, но он может слышать мысли других людей… сигналы, которые повсюду! Они плавают в воздухе, как и радиоволны. Но Кертис может выбирать, на что настроиться.

— У нас нет радио, — ответила Орхидея.

Леди вздохнула и съела еще несколько ложечек гамбо.

— Миссис Мэйхью, — обратилась она, отерев рот бумажной салфеткой, которую протянул ей мистер Мун. — Я точно не знаю, как это работает. Я думаю, никто не знает. Как далеко может ваш сын уловить другого слушателя? Я думаю, что он понятия не имеет. Как он узнаёт, слышит он мужчину или женщину? Или ребенка? Что ж, похоже, он как-то это понимает, хотя не может описать это словами. Будет ли дар усиливаться со временем или уйдет? Разве кто-либо описывал нечто подобное? Возможно ли это? А если возможно, то как? — она позволила этим вопросам повиснуть в воздухе. — Я не могу сказать вам больше, — добавила Госпожа через мгновение. Она издала губами странный звук, напоминавший воздух, со свистом вырывающийся из воздушного шара. — Иногда я хотела бы, чтобы и у нас не было радио. Чарльз слушает его через наушники целый день и ночь, это до ужаса меня раздражает. Что ты собираешься слушать на этой неделе? — последний вопрос она адресовала мистеру Муну.

— Как оркестр исполняет замечательную мелодию под названием «Ночь на Лысой Горе», — ответил он своим костлявым голосом. — У меня от нее мурашки, — затем он ухмыльнулся так широко, что, казалось, его лицо вот-вот треснет.

— Жду не дождусь, чтобы увидеть, что они придумают дальше, — проворчала Леди, обращаясь к Орхидее. — Или… может, все же дождусь. Впрочем, неважно. Важно то, что за мистера Кертиса вам волноваться не стоит. Он не сходит с ума. Он наделен редким даром, которому можно только позавидовать.

— Простите, — ответила Орхидея, и тут же повторила это чуть более решительно. — Простите. Но я не могу не беспокоиться о моем мальчике! Что ждет его впереди? А если его ждет какое-то несчастье из-за этого? Кто может позавидовать такому дефекту в его голове? Слышать, что думают другие люди? Это не нормально и это неправильно, это угнетает меня еще сильнее, и один Бог знает, как тяжело у меня на сердце с тех пор, как это началось… с тех пор, как не стало Джо. И моя бедная спина! Все это давит на нее своей тяжестью! Так что простите, мэм, но я не могу просто забыть об этом и отложить, как вчерашнюю газету! Именем Бога клянусь, не могу!

Кертис заметил, как зеленые глаза Леди задержались на нем на несколько секунд. Затем она произнесла:

— Заберите его домой, миссис Мэйхью. Цените его дар, который Господь послал ему. И начните лучше кормить его. Давайте побольше мяса, чтобы он стал сильным, как его отец.

При этом Орхидея, казалось, содрогнулась всем телом. Создалось впечатление, что она стала ниже на пару дюймов, а в красноватом свете ламп ее лицо мгновенно превратилось в холодную маску.

Она прошипела:

— Он никогда не станет похожим на своего отца.

В тот же день — намного позже ночью — Кертис лежал в постели в своей комнате и вдруг услышал голос, слабо прошептавший ему издалека:

— И тебе привет.

Вырвавшись из воспоминаний девятилетней давности, Кертис увереннее начал крутить педали по площади Конго. Наконец, он остановил свой велосипед и тележку напротив небольшой аккуратно укрытой листвой светлой хижины на Сент-Энн-Стрит, поднялся на две ступени и постучал в дверь.

Ответа не было.

Кертис постучал снова.

— Мистер Крэбл! — позвал он. Затем громче. — Мистер Крэбл? Это Кертис. С вами все в порядке?

Внутри действительно прозвучало какое-то бормотание, или ему только показалось? Только что мимо проехала машина, так что сложно было сказать наверняка за этим шумом.

И вдруг из-за двери послышался звук, напоминавший тяжкий старческий голос как будто из самой могилы времени. К тому же казалось, время догнало его и придушило, остался лишь жалкий скрип. Этот звук был просто ужасен.

— Уходи, Кертис. Пожалуйста. Просто уйди.

— Что случилось, сэр? — на этот раз он не смягчал произнесение этого слова. — Вы заболели?

— Уходи…

— Не могу, сэр. Меня отправили узнать, все ли с вами в порядке, и именно это я собираюсь сделать. Если останетесь за этой дверью, я не уйду, пока не увижу вас, — Кертис ждал. Прошло еще несколько секунд молчания, и он потребовал: — Откройте дверь, сэр. Вы знаете, что так будет лучше.

Он еще немного подождал, затем сжал кулак и уже был готов постучать снова и стучать, пока ему не откроют, но вдруг замок щелкнул, дверь отворилась, и человек, напоминавший Уэнделла Крэбла, только с серой кожей и поседевший, как лунь, с болезненно ввалившимися глазами, прищурившись, вышел на солнечный свет.

Ол Крэб не смотрел на Кертиса. Он бросил взгляд на улицу, а затем отступил от двери, как будто свет причинял ему боль.

— Ну, заходи, — сказал он. — И лучше пристегни свой велосипед, у нас тут частенько воруют.

Кертис затратил немного времени, пристегивая свой велосипед цепью к водосточной трубе вместе с тележкой, а затем вошел в тусклую прихожую. Его тут же поразил резкий запах подгоревшей пищи и сигаретного дыма. Все ставни на окнах были закрыты, но на пробивавшихся из-под них световых дорожках виднелись поблескивающие осколки разбитого стекла. Ол Крэб продолжил отступать, пока не опустился в коричневое кресло, рядом с которым стоял стол с покоившейся на нем наполовину опустевшей бутылкой виски «Four Roses» и почти опустошенным стаканом. Зеленая керамическая пепельница была завалена окурками самокруток, а от одного из них все еще поднимались сизые усики дыма.

Кертис закрыл за собой дверь. Когда его глаза полностью привыкли к сумраку, он понял, что вокруг талии Ол Крэба была повязана белая рубашка, опустившаяся до уровня нижнего белья, которого на повелителе носильщиков сегодня не было. На ногах Ол Крэба были старые поношенные кожаные шлепанцы. Он вытянул вперед ноги и откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами, запрокинув голову.

— Похоже, у вас что-то сгорело, — сказал Кертис. По правде говоря, это зрелище потрясло его настолько, что он буквально потерял дар речи. Никогда прежде он не мог представить себе Ол Крэба в таком состоянии.

— Пытался испечь кукурузный хлеб, — Ол Крэб открыл глаза, поднял тлеющую сигарету и выдохнул облако дыма. — У меня не слишком хорошо вышло.

— Мистер Крэбл… что с вами?

— Что с вами, — повторил он, смотря в никуда. — Что с миром? Вот вопрос. Это плохое место. Оно просто… убаюкивает тебя изо дня в день, а затем… когда ты понимаешь, что все идет слишком гладко и легко, и что ты уже катишься к закату своих дней, вот тогда-то… тогда-то оно и настигает тебя, — его старческое лицо повернулось, и впалые глаза уставились на Кертиса. Рот изогнулся в полумраке жуткой улыбкой, на которую было невыносимо смотреть. — Вчера вечером я получил телеграмму «Western Union». Время было семнадцать минут девятого. Я никогда не получал телеграммы «Western Union» прежде — ни разу в жизни. Что ж, прошлой ночью я ее получил! — голос его надломился, он зажал сигарету ртом, все еще искаженным уродливой улыбкой, и снова уставился в потолок. — Я ее получил, — повторил он. Теперь он говорил очень мягко, и Кертис увидел, как по щекам старика медленно скатываются слезы.

Кертис взял себе стул, поставил рядом с Ол Крэбом и сел. Он решил, что пока что ему лучше просто слушать.

— Телеграмма! — воскликнул Ол Крэб, словно пробудившись от подкравшейся дремоты. — Господи Боже… Боже… телеграмма. Там был номер, по которому надо было позвонить. В Чикаго, — он потянулся к стакану виски, сделал глоток и поставил его обратно на стол. Кертис отметил, что на столе в рамке лежит фотография улыбающейся маленькой девочки, наряженной, как на воскресную службу.

— Они говорят, это была бомба, — сказал Ол Крэб, держа сигарету так близко к лицу, что создавалось впечатление, что он говорил с ней, а не с Кертисом. — Бомба с часовым механизмом в припаркованной машине у тротуара. Там, в Чикаго. Вчера утром. Она взорвалась… взрыв разорвал ее на части, ее разметало, как белье по машинке в прачечной. Прачечная… ей всегда нравилось, чтобы ее одежда была чистой. Свежей. Понимаешь? Она говорила: Папа, как быть хорошей маргариткой, если ты не свежая? Мы с ее мамой знали, что она вырастет и станет кем-то. Найдет себе место. Дейзи[27] была школьным учителем. Понимаешь?

— Да, сэр, — ответил Кертис. Он знал, что у Ол Крэба была дочь и жена, которая умерла от рака около шести лет назад, но он слышал это от других, потому что сам мистер Крэбл никогда не говорил ни с кем о себе.

— Он забрал ее, — продолжил Ол Крэб. — И еще четверых… шесть или даже восемь человек получили ранения, как мне сказали. Зачем они мне это сказали? Чтобы я не думал, что мне одному предстоит пережить всю боль мира? Сказали, они думают, это были гангстеры или Советы, или чертовы фашисты — кто угодно! Но ты понимаешь, Кертис, в чем суть?

— Нет, сэр…

— В том и дело, что ни в чем! Ты знаешь, я никогда раньше не получал телеграммы «Western Union», ни разу за всю жизнь…

Кертис кивнул, и Ол Крэб снова сделал глоток и затянулся сигаретой. Кертис боялся, что его старые пальцы вот-вот выронят окурок, и начнется пожар.

А затем Ол Крэб закрыл лицо рукой и издал стон, который звучал, как чей-то конец света. Он содрогнулся в рыданиях, как ребенок, чье доверие к справедливости жизни было разрушено. Кертис увидел, что окурок упал на ковер. Он поднял его и раздавил в пепельнице. Он собирался положить руку на плечо старика, но застыл в нерешительности, потому что не знал, будет ли это правильным или нет, однако вскоре все же решился сделать это, несмотря ни на что.

Ол Крэб обнял Кертиса — он крепко сжал его в объятиях и продолжил плакать.

Кертис обнимал мистера Крэбла за плечи, его сердце болезненно сжималось. Он знал, что мог сказать мистеру Крэблу, что Господь Бог забрал его дочь в лучший мир, и там ее ждали все, кто любил ее, и когда-нибудь они еще встретятся на Небесах… но он не стал говорить ничего из этого, потому что знал, что мистер Крэбл был религиозен и без него все это знал, и знал, что замыслы Господа не всегда понятны. И, все же, несмотря на все эти знания, он не смог бы объяснить, в чем состоял замысел доброго Господа Бога. Какая причина скрыта в том, чтобы позволить взорваться бомбе и убить прекрасную добрую Дейзи из Нового Орлеана, которая помогала детям расти, учиться и развиваться?

Кертис подумал, что мистер Крэбл и так знает, что увидит свою Дейзи снова — и, быть может, в ближайшие несколько лет. Но боль потери была такой ужасной, что сейчас его это не успокаивало. Поэтому Кертис просто молчал, ожидая, пока Ол Крэб выплачет всю свою печаль. Судя по звуку, этой печали было в нем еще слишком много.

На столике в комнате зазвонил телефон.

— Нет! — воскликнул Ол Крэб, и голос его сорвался. Он ухватил Кертиса за плечо мертвой хваткой. — Нет!

— Возможно, это звонят из Чикаго, — сказал Кертис.

— Они сказали… что позвонят мне позже на неделе… после того, как все приведут в порядок. Приведут в порядок. Так они это назвали!

Телефон продолжал звонить. Если даже это был и не звонок из Чикаго, то Кертис догадывался, кто это мог быть.

— Позвольте мне ответить, сэр.

Когда Ол Крэб не стал возражать, Кертис поднялся, освободившись из его объятий, подошел к телефону и снял трубку.

— Дом Крэбла.

Это был тот, кого он и ожидал услышать.

— Мэйхью? Что там случилось?

— Эм… ну, сэр… мистеру Крэблу нехорошо…

— А что с ним такое?

— Он… простите меня, сэр, но я скажу вам, когда вернусь. Могу я попросить вас об услуге, сэр? Так как мистеру Крэблу очень плохо, можете ли вы позволить ему взять один или два выходных?

— Один или два?

— Да, сэр. Я думаю, ему они очень нужны. И еще… это должны быть один или два оплачиваемых выходных. Я думаю, так будет правильно.

— О, ты думаешь? — произнес босс с сарказмом, явно жуя от злости сигару.

— Да, — ответил Кертис, и в его голосе прозвучала та самая тихая твердость, с помощью которой он обычно урегулировал всякие семейные ссоры, восстанавливал уязвленные чувства и чинил разбитые сердца, когда его просили не только выслушать, но и помочь делом.

Молчание затянулось. А затем:

— Ну, хорошо. Два оплачиваемых дня. Скажи ему. А еще передай Уэнделу… что он нам тут нужен. Мы не можем справиться с этим чертовым беспорядком без него.

— Спасибо, сэр. Я передам.

Повесив трубку, Кертис снова сел рядом с Ол Крэбом, взял его руки в свои и заглянул ему в глаза. Он сказал, что собирается пойти на кухню и приготовить ему еду. Поинтересовался, есть ли у него пожелания. Потребовалось некоторое время, прежде чем мистер Крэбл ответил, но затем он сказал, что со вчерашнего дня у него остался суп из черных бобов, который было нетрудно разогреть. Он попросил Кертиса нарезать сельдерей и лук-порей, после чего положить их на сковороду и — если это не составит труда — остаться с ним ненадолго и разделить тарелку супа.

Кертис сказал, что это меньшее, что он может для него сделать. После обеда и до того, как он вернулся на работу, Кертис проехал еще пять кварталов до церкви, в которую ходил мистер Крэбл — она была в двух кварталах от той, в которую ходил он сам — и попросил, чтобы кто-нибудь побыл с Ол Крэбом еще некоторое время.

Утро шло своим чередом. На станции Юнион поезда приходили и уходили, привозя и увозя с собой пассажиров. Город дышал и жил своей собственной жизнью, как и все города, пока горшок с бобовым супом бурлил на плите в маленькой хижине на Сент-Энн-Стрит.

Нет, двести тысяч баксов будет явно недостаточно.

С этой мыслью Партлоу гнал «Форд» на юг по Первой улице, по обеим сторонам которой возвышались особняки богачей. Солнце уже клонилось к закату, отчего тени постепенно становились длиннее. Время приближалось к половине седьмого, и Партлоу направлялся на встречу с Ладенмерами. Он сменил свою пропитанную потом белую рубашку на другую, чистую белую рубашку, но на нем все еще был темно-синий костюм, галстук и шляпа — его детективный наряд. Он снял кобуру, а револьвер .38 калибра положил в бардачок, предварительно зарядив его шестью патронами.

Черт! — подумал он. — На этой улице водятся большие гребаные деньги.

Он был уверен, что любой, кто мог позволить себе такие роскошные дома, в то время как экономика страны пребывала в кризисе, должен был быть нечист на руку. Без сомнений.

Он полагал, что Ладенмер или дал кому-то взятку за тот контракт, или выбил его с помощью шантажа какого-нибудь чиновника — вероятно, воспользовавшись услугами частного сыщика, чтобы нарыть на него компромат. Никто не мог оставаться чистым перед законом, живя подобным образом.

Партлоу проезжал мимо замков с высокими башнями и мимо домов плантаторов с колоннами вдоль всего фасада толщиной с его машину. Окна их верхних этажей под скатными крышами ловили последние лучи заходящего солнца и отбрасывали их в глаза Партлоу. Пальмы, дубы и ивы разделяли уличное пространство на ухоженные зеленые лужайки, хотя за воротами было видно лишь их небольшие части, потому что почти каждый дом был обнесен каменными или кирпичными стенами высотой семь или восемь футов, кроме того некоторые стены были увиты плотными защитными лозами плюща. Изредка Партлоу видел таблички, которые гласили «Осторожно, Злая Собака». Вымощенные подъездные дорожки за коваными железными воротами изгибались и уводили от улицы в частный круг роскоши. Белый и желтый камень, красный кирпич, орнаменты из эмалированных квадратов и плитка со сложным узором, покраска на заказ: все это — Партлоу был уверен — стоило больших денег, чем он когда-либо видел в своей жизни…

Цена была чертовски неприличной, это наверняка, — подумал он, — и по этой причине двести тысяч долларов будет явно недостаточно.

Вот и дом. На воротах сбоку висели маленькие латунные цифры «1419». Латунь? Это было в какой-то степени проявлением сдержанности в этом районе кричащей вычурности.

Момент настал. Партлоу почувствовал, как изнутри его начинает бить мелкая дрожь. Он снова вспотел. Если он ошибется хоть немного, они всё поймут, и тогда ему, возможно, придется с боем прокладывать себе путь наружу из этой красивой груды костей, которую он видел за воротами. А посмотреть там было, на что: среди раскидистых ветвей стоящих по всему периметру дубов белело два этажа особняка, построенного в плантационном стиле. Парадное крыльцо — веранда, так ее, кажется, называли? — наверху лестницы казалось огромным, как бальный зал роскошного отеля.

Теперь Партлоу должен был быть очень и очень осторожен; он должен был использовать все инстинкты и таланты, которыми обладал — и особенно осторожно вести себя с Клэем Хартли, шофером и бывшим полицейским из Хьюстона. Чем больше он думал о Хартли, тем больше нервничал. Может ли бывший полицейский почувствовать запах готовящегося похищения? Может ли он, взглянув орлиным взором на детектива из Шривпорта, сразу же рассмотреть мошенника, который вцепился в свои нервы изгрызенными ногтями?

Он понял, что очень скоро получит ответы, потому что, стоило ему остановить машину у ворот и выйти из нее, как из-за белой каменной стены, что защищала собственность Ладенмера, появился мужчина в черной форме, бледно-голубой рубашке и фуражке шофера.

— Детектив Парр, — заговорил он чуть хрипловатым голосом, что лишь добавило налета твердости грубоватому техасскому акценту. — Клэй Хартли. Меня послали встретить вас и избавить от необходимости звонить, чтобы попасть внутрь.

Хартли кивнул в сторону кнопки, вмонтированной в стену рядом с воротами. Над кнопкой темнела ниша с телефонной трубкой конической формы и металлическим динамиком. Партлоу впервые видел нечто подобное, но догадался, что это устройство должно было стоить огромных денег. Он почувствовал, как на его затылке выступает пот. Хартли разблокировал и распахнул ворота, и их петли при этом даже не скрипнули.

— Заезжайте и припаркуйте машину. Я сопровожу вас в дом, — сказал бывший полицейский.

— Конечно, — неужели Партлоу услышал в своем голосе дрожь? — Как скажете, — добавил он более решительно, чтобы замаскировать свой промах, и сразу же пожалел, что сделал это, потому что не хотел переигрывать. Он вернулся в машину. У него еще была возможность включить заднюю передачу «Форда» и свалить отсюда. Он мог просто отправиться в Мексику, найти там какую-нибудь работу и…

Нет, вот это его работа. Это всегда было его работой. Он был женат на этой жизни — к лучшему оно или к худшему — и он хлебнул слишком много дерьма с этой сукой, так что сейчас пришло время ей за это заплатить. Так что, с Божьей помощью, она оплатит свой счет через этого богатого сукиного сына с двумя спелыми детьми, которые будут сорваны, как фрукты, с низко висящей ветки.

Партлоу стиснул зубы, включил первую передачу и проехал через открытые ворота, после чего остановился и подождал, пока Хартли закроет и запрет их — так же бесшумно. Наконец, дверь с пассажирской стороны открылась, и бывший полицейский скользнул на серую обивку сидения.

Партлоу взглянул на Хартли и испытал шок. При первой встрече он этого не заметил, но у мужчины на лице был длинный шрам, тянущийся от угла левого глаза почти вдоль всей линии его челюсти. Сам левый глаз производил впечатление искусственности — он смотрел все время прямо, даже когда правый двигался в глазнице.

Стеклянный глаз, — понял Партлоу и подумал: — Ну, разве это не поразительно?

Глаза шофера были одинакового карего цвета, что свидетельствовало об искусной работе мастера. Отчего-то Партлоу подумал, что детишки с упоением мечтали об этом рыбьем глазе, когда наступала полночь.

— Что-то не так? — спросил Хартли, потому что Партлоу задержал взгляд на полсекунды дольше положенного.

— Нет, — бегло отозвался он, после чего нажал на акселератор, и «Форд» тронулся.

— Мистер Ладенмер рассказал мне всю историю, — медленно протянул Хартли.

Всю историю. Партлоу не понравилось, как это прозвучало, и он решил прощупать почву.

— И что вы думаете?

Хартли не ответил. В промежутке между двумя ударами сердца Партлоу подвел итог своим впечатлениям о ковбое-полицейском, ставшем шофером. Как мужчина мог водить без одного глаза, было выше понимания Партлоу, но, очевидно, Ладенмер настолько высоко ценил его навыки, что был готов рисковать жизнями своей жены, детей и себя лично и вверять их этим корявым рукам. Тот, кто придумал слово костлявый, имел в виду именно этого усушенного Клэя. Партлоу решил, что этому жалкому куску шкуры около пятидесяти лет, и, как следствие, плоть мужчины стала напоминать сморщенную кожу. У Хартли было угловатое лицо с крючковатым носом и подбородком, выглядящим так, как будто он был выкован из железа. Здоровый глаз и имитация второго были утоплены в глазницах, окруженных плотной сеткой высушенных на солнце морщин. Партлоу снова взглянул на шрам.

Должно быть, когда-то вся та сторона его лица была повреждена, — подумал он. Опасная это работа — быть копом в Хьюстоне.

— Белло Вуд, — неожиданно сказал Хартли.

— Что?

— Вы смотрите на мой шрам. Услышал хруст вашей шеи. Битва под Белло Вуд, 6 июня 1918 года.

— Ох. Как вас ранило?

— Осколок артиллерийского снаряда, размером с монету. Попадание точно в цель.

Партлоу вынужден был спросить об этом.

— Ваш глаз. Я имею в виду… он вас беспокоит?

— Нет. Дети тоже не обращают на него внимания, если вы об этом. А вас он беспокоит?

— Это не мое дело, — постарался как можно спокойнее отозваться Партлоу.

Хартли хранил молчание, пока машина не остановилась на круглой площадке перед парадными ступеньками дома. Когда Партлоу заглушил двигатель, Хартли кашлянул, давая понять, что хочет что-то сказать.

— То, что вы сообщили мистеру Ладенмеру, — сказал он. — У меня двоякое мнение на этот счет.

Партлоу ждал. Горячий двигатель тикал… тикал… тикал.

— Насчет присутствия здесь полиции, — продолжал Хартли. — Кажется, они могут помочь защитить детей, организовать у дома круглосуточные дежурства. Это было бы то, что надо. Но так же… Я понимаю, почему ваш департамент думает, что это может спровоцировать других похитителей. Поэтому пока пусть все остается так, как есть, — он повернул голову к Партлоу, который очень не хотел смотреть в стеклянный глаз, но проклятая холодная и потертая вещица словно притягивала его внимание. — Я скажу вам все, как есть, — Хартли подтвердил свои слова кивком. — Если кто-нибудь коснется этих детей в мое дежурство, то я их немедленно убью, забуду про суд и тюрьму. Я был сержантом морской артиллерии, выиграл три награды в соревнованиях на точность при стрельбе из пистолета. И если вас интересует… человек способен компенсировать то, что называется монокулярным зрением.

— Приятно слышать, — сказал Партлоу, подумав: Продолжай хвастаться дальше, и я выколю тебе второй глаз гребаным ножом для колки льда.

— Да, это радует, — сказал Хартли, после чего открыл дверь и вышел. — Когда у вас будет время, поговорим о работе.

О работе? О, да.

— Вы были детективом в Хьюстоне?

— Отслужил полицейским десять лет. Мне та работа нравилась, — он посмотрел в сторону дома. — Мы на месте, мистер Парр. Приятного ужина.

Он кивнул и указал козырьком фуражки на мужчину, который спускался по лестнице.

— Спасибо, Клэй. Хорошо доехали, Джон? Надеюсь, без проблем нашли мой дом?

Ладенмер выглядел посвежевшим и был одет в рубашку с коротким рукавом и коричневые брюки.

— Его невозможно не заметить, — ухмыльнулся Партлоу. Он вышел из машины и закрыл за собой дверь. Взгляд, брошенный на Хартли, показал, что шофер отошел уже довольно далеко. Партлоу посчитал, что все в порядке, и тревога не была поднята. И он был уверен, что в машине нет ничего, что могло бы вызвать какие-либо подозрения, в том случае, если Хартли все же почует запах лжи, решит вернуться и обыскать «Форд».

Ладенмер пожал руку Партлоу.

— Рад, вас здесь видеть, — далее он заговорил чуть тише. — Я сказал Джейн то же самое, что адвокату моей компании… вы здесь, чтобы продать мне некие новые рефрижераторные контейнеры. Я не думаю, что Виктор купился на это, но он не будет задавать вопросов, пока я сам не начну разговор об этом. Пойдем внутрь, — три шага вверх по лестнице, и он спросил, обернувшись через плечо: — Вы поселились в «Лафайет»?

— Да. Я и не знал, что за эту веревочку можно потянуть.

— Это нужно было сделать. Вам нет никакого смысла оставаться в гостиничном номере без телефона.

На следующей ступеньке Партлоу остановился. Пришло время нанести еще один удар.

— Кстати говоря, около четырех мне позвонил шеф Арлен. У нас есть имя: Энрико Орси. Мы с ним уже сталкивались. Несостоявшийся рэкетир, желающий произвести впечатление на чикагскую банду. Вы нанимали каких-нибудь итальянцев за последнюю пару недель?

— Что? Итальянцев? — Ладенмер остановился на следующей ступеньке, немного не дойдя до крыльца. Его уверенность была моментально сокрушена прямым ударом бейсбольной биты, и, нахмурившись, он забормотал: — Я не… хм… я не уверен, что мы…

— Вот и наш гость! — внезапно открывшаяся парадная дверь явила улыбающуюся, элегантную и привлекательную женщину в летнем платье с желто-зеленым принтом, выплывающую на крыльцо. — Джек, позволь мистеру Парру войти: на улице слишком жарко, чтобы стоять тут и болтать о делах! Мистер Парр, в гостиной у нас есть холодный чай со льдом и мятой, так что проходите, милости просим! — она жестом пригласила мужчин в дом.

Когда Партлоу подошел к ней ближе, и она одарила его широкой улыбкой, он подумал, что мог бы завалить ее и трахнуть прямо здесь и сейчас, потому что она выглядела просто потрясающе: ее миловидное овальное лицо было обрамлено волнами каштановых волос, а нежный взгляд ее карих глаз лучился гостеприимством Старого Юга. Благодарно кивнув, Партлоу последовал за ней в дом и позволил себе слегка улыбнуться самой мягкой из своих улыбок, в то время как в своем воображении он уже разрывал на ней платье и нижнее белье и широко раскрывал ее, точно сочную дыню, которая так и просилась, чтобы ее разрезали пополам.

— Благодарю вас, миссис Ладенмер, — отозвался он. — Я очень люблю холодный чай.

«Сосредоточься на работе», — наставляла его Джинджер, когда они разговаривали по телефону сегодня днем. — «Когда ты войдешь в этот дом, тебе нужно быть собранным и осторожным».

«Ты за кого меня принимаешь?» — с раздражением спрашивал он. — «За молокососа-девственника? Я не Донни Байнс, дорогая».

«Я уже говорила тебе… Донни Байнс сегодня справился на отлично, дорогой. Он проговорил с Ладенмером по телефону почти три минуты, объясняя ему, почему было против полицейских правил, чтобы он платил за твою чертову комнату в этом отеле, а после он смог умаслить и обвести его вокруг пальца, как коммивояжер. Поэтому ты сможешь поблагодарить его, когда вернешься сюда, за то, что у тебя теперь есть телефон в номере, и нам не нужно за него платить».

«Бла-бла-бла», — пробормотал Партлоу, и повесил трубку, находясь в номере 424 очень эксклюзивной и дорогой гостиницы «Лафайет» на авеню Сент-Чарльз. В комнате пахло чистым постельным бельем и липовым мылом, а еще здесь было окно, открывающее вид на авеню с оживленным движением. После встречи с Ладенмером Партлоу воспользовался таксофоном в отеле «Король Людовик» — который действительно был той еще дырой — чтобы связаться с Джинджер и обнаружил, что Ладенмер звонил по фальшивому номеру полицейского управления Шривпорта. Джинджер предвидела, что так и будет, поэтому они с Донни околачивались у телефона в коридоре «Клементины» еще в течение получаса после первого разговора.

Сначала Ладенмер попросил поговорить с шефом Баззером.

«Рут» сказала оператору, что начальник находится на заседании городского совета, но предложила ему поговорить с капитаном Арленом. Как понял Партлоу, сосунок неплохо справился, но в то же время Джинджер — как и в первый раз — находилась рядом с ним, готовая в любой момент пнуть его по яйцам, если он скажет что-то, что ей не понравится. Донни, под видом капитана Арлена, пытался отговорить Ладенмера от оплаты им гостиничного номера, но, в конце концов, сказал, что после завтрака он обсудит этот вопрос с шефом Баззером. После чего на стойке администратора «Короля Луи» было оставлено сообщение от Джинджер, с просьбой связаться с домом, и уже вскоре после полудня Партлоу позвонил Ладенмеру в его офис, чтобы поблагодарить и сказать, что начальник дал добро на другую гостиницу. Вот так была сыграна небольшая игра. Но эта визитка с написанным на ней поддельным номером телефона оставалась весьма опасной. Им нужно было провернуть все это дельце до того, как Ладенмер решит снова набрать этот номер, и какой-нибудь другой постоялец «Клементины», ответив на его звонок, скажет, что магнат, должно быть, либо пьян, либо сошел с ума.

«Смысл в том», — сказала Джинджер, — «чтобы заставить Ладенмера поверить, что ты единственный полицейский, который ему сейчас необходим. И, кстати, у меня есть имя, которое ты можешь ему подбросить. Итальянцы — известные гангстеры. Это напугает его. Ну, а историю о нем ты сочинишь сам».

«Чье это имя?»

«Некоего старого, уже мертвого художника, жившего около трехсот лет назад», — сообщила ему Джинджер. — «Нашла его в библиотеке в книге по искусству. Так что распиши его хорошенько, милый. Он не станет возражать».

— Это лето такое жаркое! — воскликнула Джейн Ладенмер, сопровождая Партлоу через фойе особняка с высоким потолком. Все было отделано выбеленным деревом, на полу красовался сине-золотой восточный ковер, а широкая лестница, устланная синей ковровой дорожкой, уводила на второй этаж. Изящные старинные часы ходили тихо, отмеряя время. Воздух внутри дома пах сассафрасом и немного мятным чаем, который ждал гостя.

Партлоу был поражен… хотя «ошеломлен» было бы более подходящим словом. Его нога никогда не ступала в подобный дом раньше, и теперь он абсолютно уверился, что Ладенмер был мошенником… должен был быть, раз мог позволить себе такую жизнь.

— Я думаю, что в Шривпорте так же, — продолжила Джейн, приостановившись перед открытыми двойными дверями, ведущими в соседнюю комнату.

— Джон, я сказал ей, что ты из Шривпорта, — пояснил Ладенмер, как-то уж слишком быстро, — но я не стал утомлять ее деловыми деталями.

— Мой муж думает, что мой ум не способен разобраться в деловых тонкостях. Я хотела бы посмотреть, как он сможет вести хозяйство в нашем доме и присматривать за детьми в течение хотя бы нескольких дней. Мэвис, ты бы взяла шляпу у нашего гостя? — темнокожая служанка вышла из коридора за лестницей. — Джон, вы хотите снять пиджак или галстук, чтобы чувствовать себя комфортнее? У нас здесь неформальная обстановка.

Партлоу отдал свою шляпу горничной.

— Пожалуй, я останусь в пиджаке и галстуке, спасибо, — по какой-то причине он чувствовал себя более комфортно, оставаясь одетым в свой детективный костюм. — Неформально, — добавил он с заговорщицкой улыбкой, — но только на мой лад.

— Как вам угодно. Проходите сюда, в гостиной у нас всегда чуть прохладнее.

Скорее всего, причиной тому был большой электрический вентилятор с деревянными лопастями, медленно, но неустанно вращающийся на бледно-голубом потолке. Стены были окрашены в белый цвет и заставлены плотно набитыми книжными шкафами. Над белой каминной полкой висело огромное зеркало в позолоченной раме, которое — как заметил Партлоу — заставляло как самого Ладенмера, так и его жену, (да, вероятно, и всех, кто смотрелся в него), выглядеть моложе и элегантнее, чем они были на самом деле. Даже его собственное отражение в этом зеркале навело Партлоу на мысль, будто у него в собственности имелась благородная древесина, которую точили термиты. Мебель в гостиной была изысканной до безобразия — такую Партлоу видел лишь однажды в фильме, где богачи пригласили простого человека в особняк для своеобразного поворота сюжета.

На коврике песочного цвета стоял стеклянный журнальный столик, а около него находилась пара светло-коричневых кожаных кресел и белый диван, представляющий собой изогнутый полукруг. Партлоу вознамерился расположиться в одном из этих кожаных сидений, поэтому направился к ближайшему из них и подумал, что это будет первой вещью, которую он купит для особняка в Мексике, чтобы сидеть на нем и любоваться через окно раскинувшейся за ним синей бухтой, ни о чем не беспокоясь и больше не пытаясь выжить, для него это было бы…

— Чаю? — Джейн подошла к буфету и наполнила из серебряного кувшина высокий стакан почти до краев. С помощью щипцов она положила в стакан несколько кубиков льда из серебряного ведерка. — Вам добавить сахарный сироп?

— Да, пожалуйста. Совсем немного будет в самый раз, — когда Джейн принесла ему стакан, он сказал: — У вас очень красивый дом.

— Спасибо. Нам он тоже очень нравится, — она протянула мужу второй стакан чая, который принесла, и вернулась к буфету, чтобы налить и себе.

Со своего места Партлоу через пару окон видел не голубую мексиканскую бухту, а зеленую лужайку Ладенмера, дубы и массивную каменную стену, защищавшую поместье. Это чертово место было настоящей крепостью, без сомнения. На сегодняшний вечер это была его задача — изучить дом и выяснить, где у него может быть слабое место. Здесь не получится забрать ребенка, как это было провернуто у Линдберга: использовать приставную лестницу, чтобы забраться в окно и забрать дитя прямо из кроватки. Даже думать об этом не стоит! Здесь была настоящая крепость под присмотром стеклянного глаза бывшего морского пехотинца, служившего охранником, с двумя взрослыми детьми с громкими голосами и с чертовой громадиной стены. Как можно было войти и выйти, когда двое детей пинаются и кричат у вас под мышкой?

Он вспомнил то, что сказала Джинджер:

«Итак, нам надо найти, как забрать их средь бела дня так, чтобы они не успели позвать папочку».

«Удачи», — вспомнился ему его собственный ответ.

Перед тем, как Партлоу покинул Шривпорт, Джинджер притянула его к себе за лацканы, поцеловала в губы, а затем, всмотревшись в его лицо своими глазами цвета шампанского, произнесла в той свойственной только ей манере — как требовательной, так и кокетливой:

— Возвращайся с добычей.

— Прекрасный чай, — заметил Партлоу, неспешно потягивая напиток, в то время как его ум был занят миссией. — Да, в Шривпорте тоже жарко. Но это же Луизиана, что с нее взять?

— Джон, вы, возможно, знаете моего отца, — произнесла Джейн, усаживаясь рядом с Ладенмером на изогнутом белом диване. Партлоу одернул себя, чтобы не быть пойманным за разглядыванием ее ног. — Йегера Грандье? — спросила она. — Он адвокат.

Партлоу почувствовал, как деревенеют мышцы его лица. Она улыбалась ему, ожидая ответа. В течение примерно пары мгновений он осознал, что это может быть кто-то, о ком детектив, как минимум, хотя бы должен был слышать — адвокат защиты или обвинения, может быть… но будь он проклят, если знал, что ответить!

Неожиданно на помощь ему пришел Ладенмер.

— Дорогая, не все в мире или в Шривпорте знают великую семью Грандье, — упрекнул он и тут же разъяснил Партлоу: — Он корпоративный юрист Деревообрабатывающей Компании Бичема, нет причин, по которым вы могли слышать о нем.

— Ох. Нет, это совсем не моя юрисдикция.

Партлоу подумал, что его лоб, должно быть, блестит от пота, даже под прохладным потоком вентилятора. Он сделал еще глоток чая и возблагодарил Судьбу за его прохладу.

Расслабься, — приказал он себе. — Здесь нет ничего, с чем ты не справишься.

— Джон, Джек сказал, что у вас есть невеста? — спросила Джейн. — Не покажете фото?

Он взглянул на Ладенмера, и увидел, что хозяин дома с отстраненным выражением на лице смотрит в никуда.

Все еще думает об Энрико Орси, — догадался Партлоу. Когда они останутся наедине, придется рассказать ему о бандите, как советовала Джинджер. Надо сообщить ему, что они имели дело не с одним человеком, а, вероятнее всего, с бандой из четырех или даже более сообщников. К тому же нужно будет обмолвиться, что по Шривпорту ходят слухи, что Орси сейчас находился где-то в Новом Орлеане.

— Ну же, у вас есть фотография? — поддразнивала Джейн. — В вашем кошельке?

Ладенмер снова ожил. Партлоу знал, почему: он не хотел, чтобы Джейн заметила значок, если он был в кошельке.

— Джейн, прекрати! Ты устроила нашему гостю настоящий допрос! Джон покажет нам фото, когда сам этого пожелает! Разве ужин еще не готов?

— Вообще-то, — мягко улыбнулся Партлоу, — у меня была фотография, но Эмме она не нравилась. Она сказала, что выглядит на ней не похожей на себя… слишком городской… а она в глубине души простая деревенская девушка… ничего аристократического в ней нет, и мне это нравится. Поэтому… я убрал фотографию из своего кошелька, как она просила. К тому же она знала, что люди будут просить взглянуть на фото, а она не хотела, чтобы ее в таком образе… — он сделал паузу, делая вид, что подыскивает подходящее слово, хотя в его голове оно уже было наготове, — запоминали, — закончил он. — Она обещала дать мне новую на следующей неделе.

Джейн понимающе кивнула.

— С вашей стороны это очень по-джентльменски. Можно сказать, вы — вымирающий вид.

Партлоу услышал шепот.

Сориентировавшись, он понял, что звук исходит из парадной прихожей. Взглянув в том направлении, он заметил маленькое личико и голову, быстро мелькнувшую за краем открытой двери.

— Дети, зайдите и поздоровайтесь с мистером Парром, — сказала Джейн. Снова послышался шепот, но никто не появился.

— Нилла! Джек Младший! Идите сюда, — голос Ладенмера выдавал строго отца. — Ну же, проявите вежливость, — добавил он уже мягче.

Сначала вошла девочка, а в нескольких шагах позади нее плелся младший брат.

Вот и они.

Партлоу улыбнулся им, видя, прежде всего, в каждом сто тысяч долларов, стоящих на двух ножках.

Десятилетняя девочка оказалась довольно высокой для своего возраста, долговязого телосложения, которое, вероятно, досталось ей от папочки — звезды баскетбола — но в остальном она была почти миниатюрной копией своей матери. У нее были такие же каштановые волосы до плеч, такое же овальное лицо, тот же тонко очерченный нос, что и у матери, но глаза у нее были голубые, как у отца. Партлоу подумал, что они примерно того же цвета, что и потолок в этой комнате. Нилла Ладенмер была одета в розовое платье с шелковой розой, пришитой к правому лацкану, и было что-то в выражении ее лица, выдающее, что она испытывает от всего этого дискомфорт. Партлоу догадался, что она предпочла бы быть одетой, скорее, в комбинезон, чем в этот вычурный наряд.

Восьмилетний Джек Младший оказался точной копией своего отца, за исключением того, что у него были карие глаза матери.

Партлоу подумал, что этот ребенок похож на паршивца, который притащит в дом ящерицу и выпустит ее просто ради удовольствия. Партлоу готов был биться об заклад, что он доставлял своей матери тройные неприятности. У Джека Младшего были рыжевато-русые волосы на несколько оттенков светлее, чем у его отца, и их густота явно бросала вызов расческе, потому что они торчали во все стороны. Для Партлоу это выглядело так, как будто шесть краснохвостых белок и бобр — или даже пара — устроили на его голове войну. Малыш Джек носил тщательно выглаженные серые брюки, блестящие черные туфли и белую рубашку на пуговицах с коротким рукавом и воротничком, и по тому, как он покусывал нижнюю губу и смотрел на гостя, Партлоу догадался, что мальчишка мысленно сдирал с него кожу и разбрызгивал его кровь по всей комнате.

— Наша молодая леди и наш дикий индеец, — констатировала Джейн. — Поздоровайтесь, дети.

Они послушно пробормотали приветствия, Партлоу, не переставая улыбаться, ответим им тем же.

Он уже их ненавидел. Они воплощали в себе все, что он терпеть не мог: несправедливость, жестокость и беспощадность Колеса Фортуны, раздающего везенье имущим и несчастья неимущим. А еще — они воплощали ложную чистоту и фальшивую честность сливок общества, к которым принадлежали. Ведь всем и каждому было понятно, что Ладенмер сделал свои деньги грязным способом, а теперь жил в роскоши. Роскоши, из-за которой таким, как Партлоу, приходилось жить почти в нищете и ошеломляющем отчаянии.

О нет, Ладенмер точно нечист на руку, — подумал он. — Точно нет. И эти двое детей, стоящие здесь, улыбающиеся под этим электрическим вентилятором в этой гостиной, в этой крепости-особняке заставят своего папочку заплатить за его преступления. Вернее, они собираются заставить заплатить Саму Жизнь за всю ее несправедливость!

Партлоу решил, что настало время, когда Колесо Фортуны начнет благоволить человеку, брошенному в детстве и никогда не имеющему возможности дышать воздухом, который бы не пах отчаянием.

О да, — поклялся он себе, глядя на улыбки детей (хотя ему казалось, что они не улыбались, а, скорее, ухмылялись, потому что для этих привилегированных поганцев от него пахло вонью гниющего персика немытого рабочего класса), — каждый в этой проклятой комнате заплатит.

— Нилла, — мягко сказал он, со всеми этими мыслями, мечущимися в его голове, словно львы в клетках. — Это ведь сокращенное имя, не так ли?

— Хочешь сама рассказать ему, милая? — спросила Джейн.

Девочка, возможно, и шептала за пределами комнаты, но сейчас она перестала стесняться незнакомца. Она посмотрела прямо на него и заговорила твердым голосом:

— До того, как я родилась, маму очень сильно тянуло к ванильным печеньям. И… ей нравилось макать их в соус со жгучим перцем.

— Вот почему она так чертовски много значит для меня, — подхватил Джек-младший. — Слишком много… — он замолчал, потому что его сестра дала ему подзатыльник, и он с ненавистью взглянул на нее.

— Эй! — резко крикнул Ладенмер. — Прекрати сейчас же! — он улыбнулся Партлоу и пожал плечами. — У них были слишком долгие каникулы и слишком мало занятий. Но они вернутся в школу в понедельник, так что через четыре дня здесь все немного изменится.

Готов поспорить, — подумал Партлоу, и когда снова посмотрел на детей, то увидел их с зашитыми глазами и зелеными языками, свисающими изо ртов. Внезапно ему в голову пришла потрясающая мысль, и это в своей простоте и обворожительности она почти лишила его дыхания. Ему показалось, что он слышит, как поворачивается Колесо Фортуны, но, может быть, это был просто цикличный звук вентилятора. Партлоу спросил:

— Они ходят в одну школу?

— Да. В школу Харрингтона.

Партлоу кивнул. Еще один взгляд на детей — и их лица стали гниющим мясом, покрытым ползающими мухами.

— Как далеко отсюда эта школа?

Ладенмер не спешил с ответом.

— Около трех миль, плюс-минус, — магнат понял, к чему клонит «детектив из Шривпорта». Он сделал глоток холодного чая и рявкнул: — Прекрати! — когда Джек-младший молниеносно выбросил руку и толкнул сестру.

Вошел темнокожий дворецкий и объявил, что ужин подан. Партлоу наблюдал, как дети бегут и подпрыгивают от бьющей через край энергии детства по дороге в столовую.

«Вернись с добычей», — напутствовала Джинджер во время разговора с Партлоу.

И он подумал: Сделано.

— Меня зовут Дуэйн. А тебя?

— Кертис.

— Ты — мой ангел или мой демон?

— Я просто мальчик. И все.

— Мальчик? Белый мальчик или ниггер?

— Я темнокожий.

— Вот это да! Я говорю со своим ангелом-ниггером. А сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

— А мне шестьсот шестьдесят шесть. Они не приносят мне мои письма. Я получаю письма, но они их сжигают. Я видел, как они это делают. Пахло дымом, и я знаю, что это было реально. Эй, мне надо выбраться отсюда! Ты слушаешь?

— Да. А где ты?

— Сейчас я в аду. Они сжигают мои письма на кукурузном поле.

— Я в Новом Орлеане. Ты в Луизиане?

— Ты кажешься очень слабым, я теперь с трудом слышу тебя.

— Я спросил: ты находишься в Луизиане?

— Я прямо тут — в том месте, куда они меня притащили. Стаффорд жует табак, а я нет, меня от этого тошнит. Слушай… Кертис… ты можешь вытащить меня отсюда? Я хочу вернуться домой, а они не дают мне вернуться домой.

— Где ты?

— Ну, я же тут! Прямо тут. Я больше не буду принимать их чертовы таблетки. Майра думает, что она была таа-ааа-аакой чертовски милой! Но не существует ничего такого, чего не может исправить нож. Я должен выйти отсюда и вернуться домой, иначе кто-нибудь украдет мою собаку.

Девять лет спустя после этой ментальной беседы Кертис лежал в постели в своей комнате с зажженной лампой на прикроватном столике, освещавшей его экземпляр «Le Morte D’Arthur», который он постоянно держал под рукой, когда воспоминания о том мысленном диалоге вдруг нахлынули на него. Он слушал шум дождя, стучавшего по его окну. Вдалеке, где-то над рекой, глухо прогрохотал гром. Дождь то прекращался, то снова начинался — и так, начиная с воскресенья, с полудня. Сейчас была уже ночь вторника — примерно десять тридцать — а гром и молнии все так же продолжали наступать с запада. Грозы прогнали неумолимую жару, но оставили после себя духоту, а она была немногим лучше.

Дуэйн ответил на его приветствие, которое он отправил по приказу Леди там, на площади Конго.

Одиннадцатилетним Кертисом буквально овладела страсть к этим беседам, и он продолжал говорить со своим собеседником, постепенно выяснив, что Дуэйн лежит в психиатрической клинике где-то в Луизиане, но невозможно было точно узнать, сколько миль их разделяет.

Кертис, постепенно соединив вместе кусочки истории, понял, что больница, которую описывал Дуэйн, по сути, была тюрьмой для душевнобольных преступников. Видимо, Дуэйна держали там, потому что он совершил преступление из-за своего безумия и теперь был опасен для общества. Он регулярно говорил о Майре и ноже… и о том, как нож в его руку вложило некое темное существо, вышедшее из стены вечером после ужина.

Кертису было странно все это слушать, но зато он научился оттачивать и усиливать свое ментальное ухо и настраиваться на голос убийцы, сидящего в сумасшедшем доме. Их общение продолжалось почти год, пока у Кертиса не сложилось впечатление, что Дуэйн не только отказался от своих таблеток, но и начал проявлять жестокость по отношению к другим заключенным. Похоже, Дуэйн решил, что то «темное существо» проникло в больницу и начало переходить от человека к человеку с одной единственной целю: убить его. Вскоре Дуэйн замолчал. Возможно, кто-то действительно убил его или же врачи сделали с ним то, что уничтожило его телепатию — Кертису было не дано этого узнать. Он так и не выяснил, что это была за больница и где именно она находилась.

Но он выяснил, что они существуют! Другие слушатели — такие же, как он сам. Многие из них сошли с ума из-за своих способностей и не понимали, как ими управлять, да и вообще, что с ними происходит.

Отвлекшись от раздумий, Кертис услышал, как его мама кашляет в своей спальне. Она, должно быть, вот-вот попросит принести ей стакан воды. Так всегда бывало. Насколько она в действительности была больна, знала лишь она сама — от визитов к врачу она отказывалась. Если у нее не болела спина, то ее мучил живот… или ноги… или головная боль была такой сильной, что она даже не могла сидеть прямо. У нее голова была не железной в отличие от Джо Мэйхью — вот, к какому выводу пришел Кертис, вслушиваясь в музыку дождя. Насколько он слышал, бочонок, который упал с платформы и ударил Джо по голове в доках на Хармони-Стрит перед тем, как сломать ему плечо в трех местах и два ребра, и вправду умудрился не нанести его голове серьезных повреждений. Саму историю Кертис слышал от таких людей, как Принс Парди — он сам расспросил Принса об этом после того, как Леди подогрела его любопытство к этим слухам. Пришлось вызнавать все у посторонних, потому что Орхидея отказывалась произносить об этом хоть слово. Насколько Кертис знал, доктор в больнице, который тогда принял Джо Мэйхью, сказал, что последний отделался лишь небольшим синяком, но сам череп не пострадал. У него, должно быть, железная голова — так говорили люди. Кертис время от времени вспоминал своего отца: он обладал грузной медвежьей фигурой, которая передвигалась по дому, шаркая ногами. У него были непомерно длинные руки, которыми он размахивал во время разговоров. Кертис помнил, как папа смотрел на звезды, как подкидывал его своими могучими руками вверх, а потом ловил и нежно целовал в лоб, опуская на землю.

Он вспоминал один летний воскресный день за два месяца до несчастного случая, когда его папа и мама — тогда еще счастливые — взяли его послушать музыкантов на Площади Конго. Они прогуливались по оживленному рынку, где торговцы продавали соломенные шляпы, трости, тростниковые стулья и прочие товары. Кертис поднял глаза и заметил стаю птиц, взлетевшую с одного из старых дубов. Его папа внезапно положил свою огромную руку на плечо сына и пробасил:

— Как думаешь, какого цвета твоя птица?

— Сэр? — непонимающе переспросил мальчик.

— Твоя птица. Одна из этих мелких летающих штук в небе. Люди еще иногда называют их душами. Как думаешь, какого она цвета?

— Джо! — Орхидея — тогда еще совсем молодая и гораздо более жизнерадостная — сурово посмотрела на мужа. — Прекрати нести чепуху!

— Это не было чепухой для моего отца и для его отца и для отца его отца — и для всех отцов, которые были до него, — ответил Джо. — Нет, мэм, каждая душа — это птица, ждущая момента, когда сможет свободно взлететь. Вся суть жизни заключается в том, чтобы получить крылья, освободиться от всех земных тягот и вспорхнуть, — он топнул по земле, всколыхнув вокруг своей огромной ноги облако пыли.

— Это чепуха.

— Нет. Я слышал, как христианский проповедник однажды говорил то же самое. Я тогда был младше Кертиса. Он говорил, что наши души — это птенцы в гнезде, которые еще лишены породы и цвета, и только мы можем определить, какой породы и какого цвета они будут, и мы живем, чтобы…

— Не надо вести такие разговоры при нашем сыне.

— Какие «такие» разговоры? О том, что происходит вокруг? Черт возьми, женщина, если он не усвоит эту правду жизни, не узнает ее от нас или на проповеди, это будет серьезной ошибкой.

— Коричневая, как я, — сказал Кертис, который продолжал думать над ответом на вопрос отца. Для него этот вопрос имел смысл.

— Она необязательно должна быть цвета твоей кожи, — ответил Джо. — Знаешь, какого цвета моя птица, как я считаю? Ярко-красная с оранжевыми крыльями. Я нарисовал ее, когда был совсем юным. Ну… может, у нее на животе и есть темные пятна, но во всем остальном… да, у нее яркие рыжие крылья, а сама она красная.

— Это сме-хо-твор-но, — буркнула Орхидея.

— А теперь поговорим о птице твоей мамы, — сказал Джо и заговорщицки подмигнул сыну. — Наверное, она мрачно-серая с крыльями темно-синего цвета, как ночное небо. А еще у нее огромный желтый клюв, который открывается и закрывается. И щелкает, щелкает… как мышеловка.

— Ты несешь чушь! Я не такая! — и Орхидея обиженно толкнула его в огромное мощное плечо, однако при этом она улыбалась.

— Кертис! — голос Джо опустился до урчащего полушепота, напоминавшего шум грузового поезда. — Давай поработаем с тобой над тем, чтобы на птице твоей мамы тоже появился ярко-красный, оранжевый или какой-то другой цвет, который бы просто поражал глаза своей яркостью. По рукам?

— Да, сэр, — ответил тогда Кертис и потянулся к протянутой руке отца.

…Дождь все стучал и стучал по окну комнаты Кертиса. Вдалеке снова пророкотал гром. Кертис задумался о том, как себя вели рыцари Круглого Стола, когда шел дождь. Неужели этот постоянный стук по их железным блестящим доспехам не отвлекал их?

Потребовалось много времени, чтобы тело его отца восстановилось после несчастного случая. Но на весь тот период Джо Мэйхью превратился в молчаливого тихого человека, которому смех стал почти неведом. Кертис тогда подумал, что, возможно, его череп и не треснул, а вот крылья его птицы, похоже, оказались сломаны. Через какое-то время Джо вернулся к работе, но уже ничто не было, как прежде. Позже Кертис услышал, что Железноголовый Джо уже не может выполнять и половины требуемой работы, которую делал раньше, и босс забрал его из доков и перевел на склад, где он собирал и перетаскивал более легкие мешки и коробки. Джо Мэйхью отдалился от жены и сына… он перестал быть похож на человека, которым был раньше. В последующие годы Кертис понял, что его отцу было стыдно за свою слабость, стыдно за перевод на более легкую работу… и стыдно за то, что его судьбу решил какой-то упавший бочонок.

Железноголовый Джо начал совершать длительные прогулки. А однажды ночью он не вернулся домой.

Кертис снова услышал, как его мама кашляет. Скоро она позовет его, чтобы он принес ей стакан воды.

— Кертис, ты не спишь?

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы перестать прокручивать в голове собственные мысли и переместиться в ту зону, где он мог отвечать. Его личное радио, как он это называл, принимало сигнал и посылало в ответ свой.

— Не сплю, — ответил он.

— Что ты делаешь?

— Я лежу и читаю книгу. И слушаю дождь.

— Там, где я, тоже идет дождь, — сказала она. — А что ты читаешь?

— Книгу о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола. Ты знаешь, что это такое?

— Я слышала об этом. Это про историю, которая случилась очень много лет назад, да?

— Да, — сказал он. — Это было очень давно.

Некоторое время она молчала, а затем спросила:

— Мистера Крэблу уже немного получше?

Пятничной ночью Кертис рассказал ей о том, что дочь мистера Крэбла была убита, просто потому что Ол Крэб и его отчаяние накрепко засели в разуме Кертиса, и ему необходимо было поделиться этим хоть с кем-нибудь.

— Немного лучше, — ответил он. — Он вернулся на работу, но скоро он поедет в Чикаго. Послезавтра. Ему обеспечили билеты туда и обратно.

— Это приятно слышать.

— Да. Что забавно… мистер Крэбл проработал на железнодорожной станции почти всю свою жизнь, но это будет только третий раз, когда он сам поедет на поезде.

— А ты? Ты ездил на поезде когда-нибудь?

— Нет, — ответил Кертис. — Никогда.

— А мы ездили несколько раз. Я и моя семья. Мы были в Нью-Йорке в прошлом году.

— Ого. Вполне возможно, я даже нес ваш багаж.

И снова на время повисло молчание, но Кертис все еще чувствовал силу ее присутствия, это напоминало легкий электрический разряд, вибрирующий в его голове. Затем она произнесла:

— А ты узнал бы меня, если бы увидел?

— А ты — узнала бы меня?

— Я не уверена. Наверное, нет.

— Со мной так же. Так ты, значит, была на станции Юнион со своей семьей? Если так, и я вас видел, то я тебя не узнал.

— Это просто сумасшествие, — сказала она. — Говорить вот так… и знать кого-то, но совершенно при этом не узнавать его при встрече.

— Это загадка, с этим я согласен, — отозвался он. — И это наша загадка, не находишь? Загадка таких, как мы.

— Да.

Кертис снова услышал гром — на этот раз немного ближе. Она ушла? Нет, присутствие все еще ощущалось.

— У меня есть и другая загадка, — сказала она, — она касается моего папы.

— А что с ним?

— Он… — некоторое время она не продолжала, как будто пыталась решить, посвящать его в свои личные дела или нет, но Кертис знал, что, в конце концов, она это сделает, потому что в эту дождливую ночь ей явно требовался слушатель. — Его что-то беспокоит, — наконец, продолжила она. — Что-то плохое. Я и раньше видела, как он волнуется… он много волнуется из-за работы, но… на этот раз все по-другому. Я сказала маме об этом, и она ответила, что тоже это видит, но она думает, что дело в… ну… в работе, в общем. А я думаю, дело в другом, Кертис. И есть… есть еще кое-что.

— Что?

— В прошлый четверг к нам на ужин приходил один деловой партнер папы. Мистер Парр, так его зовут. Ну… когда мистер Хартли забрал нас сегодня из школы… мы проезжали мимо парковки и… там, у обочины, стояла машина. Я посмотрела на нее и заметила, что за рулем был мистер Парр. А затем мистер Парр следовал за нами до самого дома. Я сказала мистеру Хартли об этом, но он решил, что я ошиблась. «Тебе показалось», так он мне ответил. Тогда я рассказала об этом папе, но он тоже решил, что я ошиблась. Но я знаю, что я видела, и знаю, что мистер Парр следовал за нами от школы до самого дома. Сегодня.

— Это действительно странно, — сказал Кертис. — Зачем ему это?

— Не знаю, но… когда я сказала про это папе, он ответил, что мне и так много чего мерещится, и он даже расстроился, что мне не померещился Кертис, который следил бы за нами до самого дома. Он сказал, что я не должна говорить такие вещи про его знакомых, потому что его это расстраивает. И мама тоже волнуется из-за… ну, ты знаешь… этого.

— А твой младший брат тоже видел мистера Парра?

— Нет. Я не говорила ему ничего.

— Кертис? — прозвучал голос его матери. Он был слабым, но требовательным.

— Мне жаль, что твой отец так переживает, — сказал Кертис. — Но все пройдет Он справится с этим.

— Я просто хочу знать, почему мистер Парр ехал за нами до самого дома. Я думаю, мистер Хартли и папа что-то знают, просто мне не говорят.

— Кертис! Принеси мне воды!

— Прости, мне нужно идти. Меня зовет моя мама. Думаешь, ты сможешь сейчас поспать?

— Я постараюсь… но… мне кажется, в моей голове происходит что-то очень неправильное.

— Кертис! — снова послышался требовательный зов. И на это раз в нем прозвучала злость и раздраженность.

— Мама злится на меня, — сказал Кертис. — И уже начала выходить из себя. Мне действительно надо идти. Постарайся не так сильно переживать. Лучше попробуй поспать — тебе завтра в школу. Спокойной тебе ночи.

— А если я не усну, мы можем поговорить чуть позже?

— Конечно, — ответил он. — Но на всякий случай: спокойной ночи.

— Кертис, ты, что, оглох?

— Спокойной ночи, — отозвалась она и добавила: — Спасибо.

После этого она ушла.

— Иду! — крикнул Кертис через стену, разделявшую его спальню и спальню матери. Он поднялся с кровати и вышел в коридор. Из-за своей запертой двери Орхидея попросила:

— Принеси мне сегодня воду в бокале, — и снова закашлялась. Она кашляла натужно и сильно, словно старалась ускорить сына.

— Да, мама, — ответил Кертис.

Он направился в небольшую кухоньку, включил верхний свет и потянулся к верхней полке, где на квадратной черной вельветовой подставке стоял красивый бокал. Он оказался тяжелым, но его вес приятно ощущался в руке, а вокруг его основания поблескивало множество бриллиантовых граней. Когда Кертис открывал кран, трубы жалобно загудели, прежде чем позволили набрать чистой воды. Затем он отнес бокал матери, сидящей в постели — в настоящем гнезде из подушек — со включенной тусклой лампой на прикроватном столике, благодаря которой по стенам комнаты плясали тени.

— Тебя только за смертью посылать, — проворчала Орхидея. — Ты разве меня не слышал?

Он протянул ей воду, а затем решил сказать правду.

— Я просто разговаривал кое с кем.

— Я не слышала, чтобы ты говорил по телефону.

— Я говорил не по телефону.

Ее рука замерла с бокалом у самых губ. Затем она все же сделала несколько глотков воды и запрокинула голову, как будто ей нанес удар ее смертельный враг.

— Боже, помилуй! — воскликнула она. — Помилуй, помилуй меня…

— Ты же не думала, что это исчезло, ведь так?

— Я не хотела этого знать. И сейчас не хочу.

Кертис уже хотел рассказать ей про то, что его собеседница — девочка десяти лет, у нее отец-бизнесмен и водитель по имени Хартли, который забирает ее и ее младшего брата из школы, поэтому она, должно быть, явно богата и живет где-то в прекрасном доме. Но он не стал этого говорить, потому что его мать не желала этого знать.

— Нужно что-нибудь еще?

— Побудь со мной немного, — попросила она. — Хорошо?

Кертис кивнул. Он сел напротив ее кровати в старое кресло, окрашенное в множество оттенков серого, которое просело под его весом.

— А дождь все идет… — сказала она.

— Да, мэм.

— Мне грустно, когда идет дождь. Звук падающих капель кажется мне очень… одиноким.

Кертис промолчал, понимая, что сейчас речь продолжится. Он хотел послушать мать, позволить ей излить на него всю ту тяжесть, которую она носила в душе — о том, чего она никогда не понимала.

Она сделала еще один глоток воды и повращала бокал в своих хрупких руках.

— Твой отец, — тихо заговорила Орхидея, — сделал мне предложение, когда шел дождь. Ты это знал? — он подождала, пока он отрицательно покачает головой. — Так и было. Мы возвращались с танцев и прогуливались по улице. Начался дождь, и я прижалась к нему, потому что он был, как… как большая гора, за которой я чувствовала себя защищенной. О, а еще он был отменным танцором, несмотря на свои габариты. Но я помню… там, под дождем… я прижалась к нему очень близко, он наклонился, заглянул мне в глаза и поцеловал меня. А потом… почти сразу… перед тем, как он сделал мне предложение, я почувствовала, что я принадлежу ему. Я знала, что никогда не смогла бы принадлежать никому другому. И потом он сказал те самые слова: «Орхидея, ты возьмешь меня в мужья?»… такие слова женщина никогда не забывает. У тебя еще появится возможность сказать их какой-нибудь девушке. И тогда… я думаю, мы снова сможем быть счастливы.

— Да, мэм, — ответил Кертис.

— Это тяжело, — пробормотала Орхидея, — смотреть, как кто-то ускользает от тебя. Это… как маленькая смерть. Мне так кажется. Ты ломаешь голову, стараясь понять, что можно сделать, чтобы все исправить. Смеешься, когда в душе готов зарыдать, потому что смотришь через комнату на человека, которого любишь, а видишь лишь призрак, стоящий на его месте. О… слышишь гром? Как будто он пронесся через весь наш дом.

Кертис решил заговорить:

— Я хотел бы хоть что-то сделать, чтобы ты почувствовала себя лучше, мама. Если бы ты позволила мне отвести тебя к…

— Никаких врачей, — перебила она. — Ах… это так дорого! Я потратила все сбережения, когда водила тебя по врачам, и что из этого вышло?

Я ничего не могу поделать с тем, какой я, — собирался сказать он… но что бы на это ответил один из доблестных рыцарей Круглого Стола? И что бы один из них сказал на его месте? Совершенно точно не стал бы еще сильнее ранить и без того беспомощное существо, вроде женщины, лежавшей на этой старой кровати. Поэтому он ответил:

— Я могу позволить себе отвести тебя к врачу, мама.

— Едва ли, — отозвалась она. — Господи Боже, мы и так еле сводим концы с концами, а ты хочешь спустить все деньги на бесполезного врача?

Кертис не нашел, что ответить на это, потому что она попросту не хотела слышать никаких ответов.

— Я так устала, — простонала она.

— Тогда, я не буду мешать тебе спать.

— Погоди. Пока рано, — Орхидея выпила почти всю воду, что осталась в бокале. — Скажи мне вот, что, — произнесла она после недолгой паузы, — как у тебя с этой… ну, ты знаешь… слушательной штукой? Я хочу сказать… как ты умудряешься разговаривать с помощью мыслей?

Кертис уже собирался вставать, но теперь снова откинулся на спинку скрипучего кресла, потому что раньше мама никогда не задавала ему подобных вопросов. Он поразмышлял над ним несколько секунд, формулируя ответ.

— На работе… один из носильщиков — мы называем его Умником — он может сворачивать свой язык трубочкой, да так, что тот становится похож на свернутый ковер. Он сворачивает его три или четыре раза, не меньше. Никто больше не умеет так делать. Я даже не представляю себе, как это можно уметь, но для него — это совершенно естественно. Когда я был в пятом классе… с нами учился мальчик по имени Ноа Уолкотт. На площадке я однажды видел, как он поймал осу голой рукой. Многие дети тоже это видели — он сделал из этого целое представление. Он зажал осу в кулаке и потряс им так, словно играл в кости. А потом он положил осу в рот. Но оса не ужалила его! Ни разу. Он просто открыл рот, и она вылетела оттуда. Я помню… он говорил, что осы, шершни и прочие жалящие насекомые его боятся и никогда не кусают. Он всегда был таким. А потом, — вздохнув, Кертис продолжил, — был парень по имени Боули. Мы называли его Красавчик[28]. Он работал на станции некоторое время. Помнишь, я тебе о нем рассказывал?

— Нет, не помню.

Это не удивило Кертиса, потому что его мама никогда его не слушала.

— Ну… Боули в свои прежние деньки мог в девяти случаях из десяти угадать, какой человек войдет на станцию с улицы или что на нем будет надето, независимо от того, мужчина это, женщина или ребенок. Он говорил: «А следующий пассажир тащит желтый чемодан, он одет в голубую рубашку и двухцветные ботинки», и так и случалось! Или он говорил: «Сейчас придет семья: мужчина в сером пиджаке, женщина с цветком на шляпке, маленький мальчик в гольфах», и они приходили — точно такие, как он и описал. А потом с Боули что-то случилось. Иногда он не мог даже завязать свои шнурки, или провести свою тележку по прямой линии, из-за чего не мог нормально работать. Боссу пришлось уволить Боули, потому что он стал впадать в транс, мог просто стоять и пялиться в одну точку, в никуда, и ничего при этом не делать. Ты помнишь? Я же рассказывал тебе.

— Нет, не рассказывал.

— Что ж, значит, я ошибся, — ответил он, хотя помнил, как рассказывал ей эту историю. — Я просто пытаюсь сказать, что… жизнь полна загадок, и только Господь знает на них ответы. Мы не можем проникнуть за завесу тайны. Я не знаю, как я делаю то, что делаю. Это просто выросло вместе со мной — вот, что я только могу сказать.

— А тот, с кем ты разговариваешь… этот человек просто ловит твои мысли, или он пытается отвечать? Или он игнорирует их?

— Она принимает мои мысли. И если ты сейчас начнешь думать, что я нашел себе девушку, то спешу тебе сообщить: ей всего десять лет, и она белая. У нее есть личный водитель.

— Боже, помилуй, — пробормотала Орхидея. Она уже перестала слушать сына и целиком погрузилась в любование переливами похожих на бриллианты граней у основания бокала. — Хрусталь из Уотерфорда[29], — сказала она. — Его подарил моей бабушке один джентльмен из Англии много лет назад. Он перешел ко мне в качестве свадебного подарка от моей мамы. Тебя назвали в его честь — Кертис Уотерфорд. Думаю, таких бокалов осталось очень мало. Большая часть этого набора сейчас либо потеряна, либо разбита… а остальные существующие, видимо, находятся в музеях. Я назвала тебя в честь Уотерфорда, потому что всегда думала, что Уотерфорд — это что-то красивое и редкое. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Кертис.

— Что ж… если белые люди узнают, что ты умеешь общаться мыслями… тебя самого запрут в музее, — сказала Орхидея. — Они вскроют твою голову инструментами из своих чемоданчиков, потом извлекут твой мозг и порежут его на кусочки, чтобы изучить. Вот, что делают белые. Извлекают что-нибудь и изучают. А потом разрушают.

— Я буду держаться подальше от музеев, — ответил Кертис, позволив себе легкую улыбку.

— Они отнимут тебя у меня, если узнают об этом. И тогда я потеряю тебя, как потеряла твоего отца, — Орхидея допила последние капли воды из бокала и передала его Кертису, после чего он встал с кресла. — Помой его, — попросила она, — вытри и поставь на место.

— Да, мэм.

— И послушай… я думаю, нам надо перебраться на ферму. Проводить больше времени с Ма и Па. Может быть, перебраться туда, к ним, с концами. Одному Богу известно, как мне не хочется бросать этот дом, но… возможно, время пришло.

— Я думаю, это может быть хорошей идеей. Для тебя, — ответил Кертис. — Но я не могу уехать, мама. Я люблю свою работу, и я не брошу ее.

— Таскать багаж весь день? Это ты не можешь бросить?

— Я помогаю людям, — ответил он. — Я помогаю им добраться из точки А в точку Б и обратно. Вот, что я делаю.

— Ты говоришь так, будто это что-то хорошее.

— Для меня — да, — твердо ответил он.

Орхидея тяжело вздохнула.

— Железноголовый, — пробормотала она. — Прямо как твой отец.

— Я считаю это комплиментом. Поэтому, приму его с радостью.

— Тогда продолжай в том де духе. Ни больше, ни меньше.

Он остался с ней еще на пару минут, поправляя одеяла и помогая ей устроиться удобнее, чтобы можно было уснуть. И вдруг она схватила его за свободную руку и прижала ее к своей щеке.

— Я так виновата перед тобой, сынок, — простонала она, и в ее голосе было так много боли. — Мне очень жаль.

Он погладил ее по щеке.

— Все хорошо, мама, — нежно сказал он. — Ни о чем не волнуйся.

Она еще ненадолго задержала его, а потом все же позволила уйти.

— Хочешь, я выключу свет? — спросил он напоследок.

— Нет, — ответила она очень слабым, далеким голосом, неотрывно смотря в окно, по которому продолжал стучать дождь. — Нет, я оставлю свет еще ненадолго.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— И тебе, — Орхидея подождала, пока он почти выйдет из комнаты, а затем произнесла: — Я люблю тебя, сынок. И твой папа бы очень… очень гордился тобой.

Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы собрать мысли в кучу и сформулировать ответ, потому что он не ожидал услышать от матери такое мощное заявление.

— Спасибо, мама, — ответил он. — И я тебя люблю. И спасибо, что выслушала меня сегодня.

— Я слушала тебя только ушами. Моя голова не работает, как твоя.

Он мягко прикрыл ее дверь и вернулся на кухню, где поставил бокал на место — на темную вельветовую подставку — предварительно его ополоснув и насухо отерев. Затем он вернулся в свою комнату и прочитал еще немного про древних рыцарей, прислушиваясь к тому, вернется ли его подруга. Он готов был поговорить с ней, если она нуждалась в нем. Но она не нуждалась — по крайней мере, этой ночью — поэтому вскоре он закрыл книгу, прочитав о смерти короля Армонса из Красного города, и забылся мирным сном.

Все зависело от двух вещей: времени и владения им искусством убеждения.

Партлоу выжидал за рулем «Форда», в то время как дождь стекал по его ветровому стеклу с серого неба. Он припарковался у обочины рядом с небольшим общественным парком в квартале к югу от школы Харрингтона, в том же месте, где он стоял в понедельник и во вторник после обеда. Двигатель «Форда» урчал, и стеклоочистители периодически скользили вперед-назад. Партлоу взглянул на свои наручные часы. Было двенадцать минут четвертого. Хартли должен проехать мимо с минуты на минуту.

— Нервничаешь? — спросила Джинджер с пассажирского сиденья, на котором она полулежала — половина ее тела лениво сползла на пол.

— Я в порядке, — ответил он, жалея, что у него не было времени выкурить сигарету и унять мелкую дрожь, бившую его изнутри.

— Повезло тебе. Моя спина почти сломалась к чертовой матери, — буркнул Донни с заднего сиденья, где он тоже затаился, скрючившись.

Партлоу обратился к Джинджер:

— Помни, пистолет в…

— Бардачке. Помню, — она окинула его пристальным взглядом, при этом ее глаза чуть сузились, выдавая осуждение. — Просто делай свою работу, детектив. Все остальное пройдет чисто, как по маслу.

Партлоу посматривал попеременно то в левое боковое зеркало, то в зеркало заднего вида… боковой и задний вид… боковой и задний вид. Сияющие дорогие автомобили богатых семей, чьи дети направлялись в школу Харрингтона, продолжали проезжать мимо «Форда» как высокомерный парад, но длинного темно-бордового седана Хартли «Олдсмобиль Турин» 1933-го года так и не было видно. Джон вцепился в рулевое колесо обеими руками, готовый стронуть «Форд» от бордюра, как только проедет Хартли.

Боковой… задний вид… боковой… задний вид.

Время и искусство убеждения. Все это зависело только до него. Скорее всего, менее чем через десять минут дело будет решено… конечно, если все пойдет гладко. К тому же он очень сильно переживал, что его «Форд» может не выдержать. Он отмахал на нем много миль, вернувшись в Шривпорт посреди ночи в пятницу, чтобы забрать Джинджер и Донни, а затем, развернувшись, привезти их в Новый Орлеан. Плюс многочисленные поездки здесь, по городу, и вокруг озера Пончартрейн у городишки Кеннер, расположенного на болотах — все это существенно измотало автомобиль.

Время поджимало.

Партлоу снова взглянул на свои наручные часы, отметив, что с тех пор, как он в последний раз на них смотрел, прошло всего пара минут… и вдруг он увидел, что большая решетка радиатора «Олдсмобиля» появилась в левом боковом зеркале. Хартли сверкнул фарами, и темно-бордовая машина проехала мимо них в неспешном, размеренном темпе. Неужели Нилла Ладенмер взглянула на «Форд» через заднее окно? Да. Она все еще смотрит? И снова — да.

Черт, меня засекли, — подумал Партлоу. Он полагал, что она приметила его и вчера, и сегодня утром. Хотя… это уже неважно. Пришло время трогаться.

— Мы начинаем, — сказал он. Он подождал, пока Хартли отдалится от них на четыре машины, а затем отъехал от бордюра и последовал за ним, поддерживая первоначальное расстояние. В минувшие выходные он подбросил Ладенмеру мысль, что будет хорошей идеей, чтобы «детектив из Шривпорта» сопровождал Хартли в качестве подкрепления, когда тот отвозит детей в школу и забирает их обратно. Как Партлоу сказал Ладенмеру: лучше вести наблюдение, на случай, если банда Орси что-нибудь предпримет. Проблема заключалась в том, чтобы дети не узнали, что за ними следят, и, в свою очередь, не заставили нервничать свою мать. Во избежание этого Партлоу по утрам парковался в нескольких кварталах от особняка на Гарден Дистрикт и также в нескольких кварталах от школы Харрингтона в послеобеденное время, но девчонка все равно его засекла.

С другой стороны, это даже хорошо — больше не было необходимости в этом притворстве. Тем не менее… еще предстояло обмануть старый Стеклянный Глаз, потому что, если он возьмет в руки тот пистолет из бардачка, дело сразу же будет проиграно, и кого-то, вероятно, продырявят.

— Дерьмо! — застонал Донни. — Кажется, я схлопотал растяжение ноги!

— Заткнись, — в голосе Джинджер не было ничего, кроме чистого льда. — Когда он остановит машину, ты должен быть готов действовать.

— Цель прямо по курсу, — сообщил Партлоу. Стеклоочистители скользнули взад-вперед по стеклу, залитому дождем. Он ускорился. — Я не хочу включать фары.

Последние слова были мыслью вслух, но Джинджер обронила:

— Упустишь его, и клянусь, я съем тебя на ужин.

— Не бойся, не упущу. Когда он увидит, что слишком вырвался вперед, он сразу сбросит скорость. Я то же самое проделал с ним и в понедельник, и вчера. Вчера он изменил маршрут, но оба дня у нас с ним все… ох, черт возьми!

Возникшая словно из ниоткуда коричневая собака перебежала улицу прямо перед «Фордом», почти задев его переднее крыло.

— Что за чертовщина? — взвизгнул Донни.

— Опусти голову, — приказала Джинджер. — Ты там в шоколаде по сравнению со мной.

— Все в порядке. Собака чуть не попала под колеса, вот и все. Хорошо… вон он, прямо по курсу. Вижу, что вспыхнули его стоп-сигналы. Как я уже говорил, оба дня он проезжал через тот складской район, так что, думаю, и сегодня он снова проедет через него.

— Лучше бы ты оказался прав, гений, — фыркнул Донни.

Тут его выдержка начала трещать по швам, и он огрызнулся:

— А тебе лучше оказаться быстрым, милый! — ядовито воскликнул он. — Мы будем у цели уже через пару минут, если проскочим тот светофор.

Держащие руль ладони взмокли, а сердце заколотилось, как отбойный молоток, но Партлоу вдруг понял, что не боится, хотя он и был взволнован — как никогда прежде.

Нет, будет лучше сказать, «оживлен», — подумал он. Самая сложная часть этого действа была удерживать Ладенмера от телефонных звонков и раз за разом убеждать его, что — несмотря на сообщения, что Орси приехал в Новый Орлеан — все еще не в его интересах было предупреждать местных городских полицейских.

— Здесь, в полиции, у меня есть друг, он был детективом пару лет, — увещевал Ладенмера Партлоу. — Я введу его в курс дела, он сделает несколько частных запросов и сохранит все это в тайне. Доверьтесь мне.

Они должны были провернуть все сегодня, потому что доверие Джека Ладенмера было на исходе, и Партлоу чувствовал, что оно вот-вот иссякнет.

Они проехали небольшой жилой частный сектор и несколько свободных земельных участков, а затем оказались в складском районе с низкими блочными зданиями. Несколько грузовиков прогрохотали мимо, но в остальном на этом участке улицы единственными автомобилями были «Форд» и «Олдсмобиль».

— Мы на месте, — сказал Партлоу, нажал на акселератор и начал мигать фарами. Почти сразу же он увидел, как зажглись стоп-сигналы Хартли. Седан универсал поехал очень медленно. Партлоу спросил: — Готовы?

Ответа не последовало. Впрочем, в нем и не было необходимости. Они были готовы, момент настал.

Партлоу объехал Хартли слева, замедлил «Форд» и слегка повел вправо, давая понять шоферу, что надо остановиться у обочины. Когда Хартли поравнялся с ним и остановился, Партлоу уже перегнулся через Джинджер, чтобы опустить окно.

Шофер так же зеркально опустил свое.

— Что случилось? — спросил он напряженным голосом.

— Послушайте, — сказал Партлоу легкомысленно, — Нилла уже видела меня, так что прятаться больше нет смысла. Но у вас спустило левое заднее колесо. Кажется, я вижу в нем гвоздь.

— Все в порядке…

— Возможно, вы захотите остановиться на заправочной станции и проверить его. Пойдем, взглянем, и вы сами решите, что с ним делать, — Партлоу быстро вышел из машины, и, обогнув ее под моросящим дождем, направился к левому заднему колесу «Олдсмобиля».

Хартли за ним не последовал.

— Дерьмо, — прошептала Джинджер из своего укрытия. Она ожидала услышать звук открываемой шофером двери, но этого так и не произошло.

— Я вижу гвоздь, — настаивал Партлоу, ломая голову, как вытащить этого ублюдка из машины, причем сделать это надо было немедленно.

— Я могу поменять колесо дома, — ответил Хартли.

— Твое право, Клэй, — сказал Партлоу. И это был первый раз, когда он назвал этого парня по имени. — Вероятно, оно продержится.

Он бросил еще один взгляд на якобы поврежденную шину и с молчаливым проклятием, направился обратно к «Форду». Примерно через пятнадцать секунд План «Б» должен был вступить в действие, а с учетом оружия в бардачке Хартли и замков на дверях «Олдсмобиля» План «Б» был ведром дерьма.

— Парни, у вас проблемы с машиной? — раздался мужской голос.

Вмиг переполошившись, и поняв, что от испуга потерял лет пять жизни, Партлоу разглядел ярдах в двадцати пяти мужчину, стоявшего под металлическим козырьком, выступающим над погрузочной платформой склада. Он курил сигарету, укрываясь от дождя.

Партлоу отозвался:

— Небольшая проблема с колесом, но мы справимся!

Хартли внезапно открыл дверь, и Партлоу потерял еще один год жизни от страха. Шофер оставил двигатель включенным, и устало буркнул:

— Хорошо, я взгляну.

Партлоу отступил на шаг. Он взглянул на заднее окно «Олдсмобиля» и увидел лица Ниллы и Джека Младшего: дети прижались друг к другу щека к щеке и наблюдали за разворачивающейся драмой. Глаза маленькой девочки были прикованы к лжедетективу, и излучали напряженность, которая сразу же заставила его вспомнить другую маленькую девочку, из Техаса — Джоди — чье имя он написал с ошибкой в Золотом Издании Библии… ту самую Джоди, чьих щенков он сжег.

Когда Хартли обогнул автомобиль, чтобы проверить шину, Партлоу потянулся к пиджаку и положил руку на рукоять револьвера. В тот же миг Джинджер открыла дверь и плавно скользнула за руль «Олдсмобиля». Донни начал выходить сразу после нее.

Партлоу потянулся к револьверу.

Курок за что-то зацепился.

Донни вывалился с заднего сиденья «Форда» и врезался в бок «Олдса».

— Чертова нога! — буркнул он.

Партлоу увидел, как тело Хартли напряглось, как у охотничьей собаки, взявшей след. В машине Джинджер уже открыла бардачок, вынула шестизарядный револьвер .45 калибра «Смит & Вессон» и протянула оружие шофера Донни, который, казалось, еще не до конца обрел равновесие. Хартли повернулся, изучая Партлоу как своим здоровым, так и стеклянным глазом. Лицо мужчины посерело, а затем оно потемнело еще на несколько тонов, когда Партлоу почти вырвал свой револьвер .38 калибра из кобуры и прижал его ствол к животу шофера.

— Залез… — голос Партлоу сорвался и, кашлянув, он снова повторил. — Залезай на заднее сиденье к детям.

— Давай, двигай! — рявкнула Джинджер. Донни взял протянутый пистолет и, удерживая его низко и прихрамывая, побрел к пассажирской двери «Олдса».

Партлоу увидел, что Хартли обратил взгляд на работника склада, который все еще курил сигарету и, казалось, совсем не обращал внимания на то, что происходило прямо перед его носом. Капли дождя отскакивали от козырька фуражки шофера. Губы у него подрагивали, видимо, он намеревался или что-то сказать, или закричать. Партлоу сильнее вдавил пистолет в живот Хартли и стал спиной к складу.

— Не дури. Только помрешь зря, — сказал он прямо в лицо шоферу. — Мы собираемся забрать детей — с тобой или без тебя.

Хартли просто смотрел на него. Дрожащие губы сжались, и раздался голос, спокойный и тихий:

— За это я отправлю тебя в ад.

— После тебя, — Партлоу указал подбородком в сторону «Олдса». Он снова поймал взгляд Ниллы, смотрящей на него через окно. Он желал, чтобы из этих глаз брызнула кровь, но выражение ее лица было все еще спокойным, хотя и озадаченным — она, вероятно, даже не понимала, что происходит.

Хартли отвернулся от Партлоу. Он сел на заднее сиденье, направляемый его пистолетом, прижатым к его спине. Оказавшись внутри, он увидел свой собственный пистолет в руке Донни Байнса, который занял пассажирское сиденье, чтобы держать всех пленников под прицелом. Партлоу захлопнул дверь за Хартли и вернулся к «Форду». Он сел за руль и тронулся, а Джинджер последовала за ними в «Олдсе».

— Получилось! — воскликнул Донни. — Черт побери, у нас получилось!

— Давайте-ка прокатимся, ребятки, — сказала Джинджер. — Успокойтесь и расслабьтесь.

Нилла и ее брат были одеты в школьную форму: на обоих синие пиджаки с белыми рубашками, но на девочке была темно-синяя юбка, а на мальчике — аккуратно выглаженные синие брюки. На нагрудном кармане пиджаков красовался богато украшенный золотой герб и белые вензеля «ШХ» школы Харрингтона. Нилла выглядела растерянной, но еще не впала в панику, а малыш Джек тем временем разинул рот и застыл от удивления, наблюдая за движениями пистолета в руке Донни, словно видел перед собой, как взад-вперед качается голова кобры.

— Что происходит, мистер Хартли? Кто эти люди? — спросила девочка. — Почему здесь был мистер Парр?

— С нами все будет в порядке, — сказал ей Хартли. Он положил свою огрубевшую руку поверх ее мягкой ладони и посмотрел в лицо человека с пистолетом. — Я бы попросил вас не выражаться в присутствии детей, — сказал он.

Донни, казалось, на мгновение онемел. Но тут он рассмеялся, как ревущий мул, и продолжал смеяться, пока Джинджер не потянулась и не ударила его по колену.

— Смотри в оба! — бросила она, и он замолчал.

Две машины продолжали путь, направляясь на северо-запад, к болотам, которые доходили до озера Пончартрейн.

Кертис нес к посадочной зоне два очень дорогих на вид чемодана, отделанных кожей аллигатора, для молодого человека в серой федоре и в пиджаке такого же оттенка, когда вдруг услышал какое-то странное бормотание. Просто бормотание — возможно пара каких-то слов, слившихся вместе. Было невозможно разобрать их смысл. Он не был уверен в том, прозвучали ли эти слова в его голове, или это была лишь звуковая иллюзия из-за внешнего шума, который производили пассажиры, уезжающие на поезде в три сорок.

Локомотив выпускал облака пара и издавал металлический лязг, чем пугал голубей, вынуждая их перелетать с места на место между металлическими балками крыши. Кертис подумал, что когда вверх вырывается пар локомотива, люди начинают суетиться, и движение на платформе ускоряется: все о чем-то спешно переговариваются, тележки с багажом едут быстрее, и на станции Юнион становится так шумно, что…

— Кертис! — услышал он.

Это прозвучало мягко. Дотронулось до его разума и пропало.

Кертис прислушался, пока ноги продолжали машинально нести его к машине пассажира, которому он надеялся не забыть пожелать доброго пути — как и было положено.

Он прошел примерно четыре шага, когда в него буквально врезался голос:

— КЕРТИС, ПОЗВОНИ МОЕМУ ПАПЕ! ЭТОТ ЧЕЛОВЕК В МАШИНЕ, ЭТОТ ЧЕЛОВЕК… ЭТОТЧЕЛОВЕКВЫМАНИЛМИСТЕРАХАРТЛИИЗМАШИНЫ ЯНЕЗНАЮКУДА МЫЕДЕМ ОНАСКАЗАЛАЧТОТОПРОХИЖИНУ!

Сила этой мысленной бомбардировки была такой мощной, что, казалось, что-то ударило Кертиса по голове. Голова его запрокинулась, ноги подогнулись, и, уронив оба чемодана, он упал на бетон тротуара.

— КЕРТИС! КЕРТИС, ПОМОГИ НАМ! ЭТОТ ЧЕЛОВЕК В МАШИНЕ — У НЕГО ПИСТОЛЕТ!

— Вы в порядке? Вы на чем-то поскользнулись? — спросил обеспокоенный путешественник, но он был белым и не спешил подходить и предлагать помощь чернокожему.

Кертис не мог достаточно сфокусироваться, чтобы отвечать сразу двоим. Его разум буквально разрывало от переизбытка энергии, а сердце колотилось так сильно, что могло вот-вот пробить себе путь наружу из его груди.

— КЕРТИС, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ МОЕМУ ПАПЕ! ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ!

Его голова трещала, как барабан Марди Грас, но он сумел мысленно выдавить из себя слабое:

— Что?..

— Я НИЛЛА ЛАДЕНМЕР. МОЙ ПАПА — ДЖЕК ЛАДЕНМЕР. КАКИЕ-ТО ЛЮДИ ПОХИТИЛИ МЕНЯ И МОЕГО БРАТА. ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, КЕРТИС…

— Что?.. — спросил он снова. На что-то большее у него просто не было сил. Он осознавал, что вокруг него начинают собираться люди, и Сверчок уже склонился над ним, чтобы помочь подняться, но этот ментальный удар отнял у Кертиса столько сил, что он даже не мог ухватиться за протянутую руку.

— Я НИЛЛА ЛАДЕНМЕР, — повторила она, и собственный голос Кертиса зазвучал словами Ниллы в его голове. — МАЛЫШ ДЖЕК И Я — ОНИ КУДА-ТО НАС ВЕЗУТ.

— Кто? — выдавил он. — И куда вас везет?

Сила ее посланий ослабела, но они все еще оглушали его и не давали встать. Ее слова оставались путанными и искаженными, их было сложно понять.

— Их двое. Мужчина и женщина. Там был Мистер Парр. Я сижу рядом с мистером Хартли. Я не знаю, куда они нас везут.

— Ты сказала… позвонить твоему отцу. Его имя — Джек Ладенмер?

— Да, Кертис, да… у этого мужчины пистолет, и он целится прямо в нас.

— Хватайся, Кертис, и вставай. Ты в порядке? — допытывался Сверчок. Теперь рядом появился Прентисс: он тоже склонился, чтобы помочь другу.

Господи Боже! — подумал Кертис. Но затем заставил себя поговорить с Ниллой:

— Вас похитили? Я прав?

— Да, Кертис… позвони моему папе… сообщи ему… пожалуйста…

В ее голосе зазвучала изнуренность из-за мощных сигналов, которые она была вынуждена отправить ему в начале, и сейчас ее сообщения начали исчезать. Кертис ответил:

— Я сделаю это, Нилла. Какой у вас номер телефона?

— Кертис, вставай!

— OR2-42… нет… подожди… OR2-24… я не могу думать, у меня болит голова… сейчас… OR2-2461! Вот номер.

— Хорошо. Теперь постарайся не паниковать, хорошо? Я позвоню твоему отцу.

Она замолчала. Казалось, на этот мысленный зов ушла вся ее энергия. Когда Кертис с трудом поднялся на ноги, Ол Крэб и Прентисс были с ним рядом, стараясь ему помочь. Так же как и Умник.

Его падение вызвало волнение, но недостаточное для того, чтобы изменить расписание поездов: локомотив все еще выпускал клубы пара, а пассажиры следовали на посадку. Ол Крэб обратился к молодому путешественнику.

— Не волнуйтесь, сэр, мы позаботимся о вашем багаже. И спасибо за вашу помощь, — он улыбнулся этому мужчине, и тот ушел в компании другого носильщика.

Широкий рот Прентисса открылся, чтобы пробасить:

— Я, может, и не доктор, но мне кажется, Длинноногий выглядит скверно.

— Ну, спасибо за твое профессиональное мнение, док. Я и без тебя это вижу, — шикнул на него Ол Крэб.

— Док, — усмехнулся Умник, понимая, что Прентисс только что заработал новое прозвище.

— Мне нужно добраться до телефона, мистер Крэбл, — с трудом пробормотал Кертис. Он чувствовал, что его лицо и затылок покрылись испариной. — Я в порядке, правда, мне просто нужно позвонить.

— Док, займись пока багажом, — сказал Ол Крэб, и по его тону было ясно, что это указание лучше исполнить побыстрее. Когда Док подчинился, Ол Крэб обратился к Умнику и сказал ему тоже заняться делом. Только после этого он перевел взгляд на Кертиса, взял его за плечо и заглянул ему прямо в глаза. — И зачем же тебе так срочно понадобился телефон?

— Мне он просто нужен, сэр. Я не могу сейчас этого объяснить, но… это очень важно. Я клянусь.

— Хорошо, хорошо, на надо клясться. Ты поранился, когда упал?

— Нет, сэр. Мне просто нужно позвонить.

Ол Крэб кивнул.

— Тогда иди, — сказал он. — Мелочь есть?

— Да, сэр, есть.

Ол Крэб отпустил его плечо. Кертис покинул платформу и поспешил обратно в здание станции, к двери в крайнем правом ее углу, которая вела в комнату носильщиков. На стене за шкафчиками располагался платный телефон-автомат. Кертис сжал в руке трубку и дрожащей рукой бросил пять центов в щель для монет.

— Резиденция Ладенмера, — ответила женщина после четырех гудков. У нее был хриплый голос, в котором слышался креольский акцент.

— Мне нужно поговорить с мистером Джеком Ладенмером, пожалуйста.

— Мистер Ладенмер в своем офисе. Не могли бы вы оставить ему сообщение?

— Ох… я… говорю с миссис Ладенмер? — спросил Кертис.

— Нет, я работаю на мистера и миссис Ладенмер, — последовал ответ. — Миссис Ладенмер находится на встрече клуба. Так у вас есть сообщение?

— Мне нужен телефон офиса. Вы могли бы продиктовать мне его?

— Одну минуту, — ответила она и замолчала. Она вернулась примерно через пятнадцать секунд и продиктовала номер. Кертис поблагодарил ее, бросил еще одну монетку в слот и дождался ответа. Трубку взяла белая женщина, деловым голосом отчеканившая:

— Судоходная компания Ладенмера. С кем вас соединить?

Кертис повторил, что ему необходимо поговорить с Джеком Ладенмером, и его спросили, ожидает ли бизнесмен его звонка. Он сказал, что нет, но у него есть жизненно важная новость, которую мистеру Ладенмеру необходимо срочно сообщить.

— Ваше имя, пожалуйста, — спросила она. Он представился, и она сказала: — Я соединю вас с секретарем мистера Ладенмера, подождите на линии.

Он ждал.

— Я пытаюсь, Нилла, пытаюсь! — подумал он, но ответа от нее не последовало.

Затем в трубке зазвучал ригидный голос другой белой женщины:

— Кабинет мистера Ладенмера. Мистер Мэйхью, не так ли?

— Кертис Мэйхью, да, мэм. Мне нужно поговорить с мистером Ладенмером как можно скорее.

— Его нет. По какому вопросу вы звоните?

— Послушайте… пожалуйста, мэм, он действительно не в офисе? Потому что у меня к нему дело огромной важности.

Последовала короткая пауза, прежде чем ему ответили:

— Да, он действительно вышел, и я не думаю, что он вернется в течение следующего часа. Может, его не будет и дольше. Но вы можете оставить ему сообщение.

Он уже собирался начать все ей спешно рассказывать, но остановил себя. Откуда он мог знать, кому можно доверять? Секретарша, с которой он говорил, могла быть тоже в этом замешана. Похитители могли иметь отношение к офису. Ему пришлось прерваться и хорошенько все обдумать, а его голова все еще гудела от напряжения.

— Я позвоню позже, — сказал он и повесил трубку.

Кертис тут же почувствовал, что должен что-то сделать, потому что каждая потраченная впустую секунда была секундой, в течение которой похитители уезжали все дальше. Ему казалось, что он едва может дышать, а его сердце все так же бешено колотилось о ребра. Он должен был хотя бы попытаться что-то сделать….

Взяв свой последний пятицентовик из кармана брюк, он снова опустил его в слот. Кертис набрал «О», и когда оператор ответил ему, он самым спокойным голосом попросил соединить его с полицейским управлением.

— А пистолет настоящий? — спросил мальчик.

— Самый настоящий, — ответил Донни.

— Докажи, — прозвучал вызов.

Донни почти открыл цилиндр, чтобы показать малышу Джеку Ладенмеру пули, но остановился. К тому же, Джинджер не собиралась этого допускать — она уже была готова отнять руку от руля «Олдсмобиля» и хорошенько врезать ему по ребрам.

— Это твой шанс, — процедила она сквозь зубы, — показать, что ты умнее третьеклассника.

— Я в четвертом классе! — воскликнул малыш Джек с негодованием. — Я перескочил через класс!

— Успокойся, — сказала Нилла. Она накрыла его руку своей ладонью, чтобы усмирить его, точно так же, как Хартли недавно сделал до этого с ней. — Куда вы нас везете? — спросила она женщину с каштановыми волосами за рулем.

— В Тимбукту. Теперь заткнись и сделай так, чтобы и твой брат заткнулся.

— Я тебя не боюсь, — ухмыльнулся Джек Младший, глядя на Донни, хотя пистолет бандита смотрел прямо ему в лицо. — Наш папа найдет тебя и надерет тебе задницу!

— А ты смешной, маленький ублюдок, — криво ухмыльнулся Донни.

— Пожалуйста, сэр, — тихо обратился к нему Хартли. — Следите за языком.

Ствол пистолета переместился на бывшего полицейского. Впалые щеки парня сделались красными от ярости.

— Не указывай мне, как разговаривать, тупоголовый! Эй, держу пари, если вынуть этот твой стеклянный глаз, у тебя вместо него остается дырка, как в заднице. Ты когда-нибудь это делал? Отвечай! Я задал тебе вопрос!

— Оставь их в покое, — сказала Джинджер. Дождь усилился, и стеклоочистители заработали сильнее. Перед ними стелилась прямая серая дорога, ограниченная кустарниковым лесом и тернистыми зарослями, изредка прерывавшимися случайной лачугой, которая могла быть как жилой, так и пустующей — сказать точно было невозможно. — Мы доберемся до места через несколько минуту, не провоцируй их.

— Не делать чего?

— Не надо бесить их специально.

— У кого-то воняет изо рта, — сказал малыш Джек, и добавил: — Мне кажется, это от тебя.

— Мы с тобой, — сказал Донни мальчику голосом, который больше напоминал гортанное рычание, — отлично повеселимся, это я могу обещать тебе прямо сейчас.

— Не обращай на него внимания, — приказал Джинджер. — Я серьезно. Ты же взрослый.

Донни издал губами звук, напоминающий взрывной пердеж, но больше не произнес ни слова.

Голова Ниллы Ладенмер к этому моменту немного прояснилась от потрясения, вызванного похищением. Теперь, когда у нее перед лицом постоянно размахивали пистолетом, девочка поняла: настало время для взрослых решений. Ей придется забыть о собственных страхах и вести себя благоразумно, чтобы защитить себя и своего брата. Для нее, казалось, мигом ушли в небытие дни кукол, красивых платьев и кукольных чаепитий. Все беззаботные игры, свойственные десятилетним девочкам, стали такими же далекими, как сейчас были далеки ее папа и мама, и она осознала, что мистер Хартли не может их защитить. Это было пугающей мыслью, но она знала, что это факт.

— Что вы хотите с нами сделать? — спросила она, хотя и так уже пришла к выводу, что дело должно быть в деньгах.

— Мы просто немного прогуляемся, — ответила женщина за рулем. — Это все.

Нилла продолжила наседать:

— Сколько денег вы хотите от нашего папы?

— Не больше, чем он может себе позволить. А ты умная девочка, не так ли?

— Я догадалась, почему вы забрали нас.

— И ты права, — Джинджер пристально всматривалась в дождь, и заметила, как справа от них промелькнул старый сарай.

Примерно через полмили езды по грунтовой дороге — сейчас больше напоминающей топь, заставляющую соблюдать осторожность, чтобы колеса не увязли в грязи — показалось место, где они встречались с Партлоу. Он должен был найти их там после того, как позвонит из телефонной будки у аптеки «Рексалл» на западной Эспланад-Авеню в Метейри и купит необходимые им вещи.

Они проехали деревянный указатель с аккуратно написанными белой краской словами: «Добро пожаловать в Кеннер, Город с Большим Будущим». Через тридцать ярдов высился второй знак — гораздо меньший, чем первый: он представлял собой всего пару досок, сбитых вместе и закрепленных на столбе. На нем неровными рваными буквами было написано: «Второе ежегодное родео «Гремучая Змея», суббота, 1 сентября, голосование в полдень, Парк Келсо».

— Ты видела это? — спросил Донни у Джинджер. — Что еще, черт возьми, за родео «Гремучая змея»?

— Куча деревенских придурков отправляются в лес и ловят там гремучих змей, — ответила она. — Из этого делают конкурс с номинациями: «кто поймает больше всех» и «кто поймает самую большую». Затем они готовят их и съедают.

— Правда? Дерьмо, это мерзко. Ты когда-нибудь ела змею?

— Ела.

— И на что это похоже?

— На курицу, — сказала она, — только змея.

Нилла закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться. То, что всегда следовало за этим, было похоже на небольшой разряд электричества, проносившийся через все ее тело, а она знала, что это такое, потому что, когда ей было пять лет, она сунула вилку в розетку. Но это было не настолько уж экстремально — не то же самое, что электрошок, который в детстве отправил ее в больницу и остался ярким пятном в ее памяти, как быстрый взрыв боли — так что волноваться было не о чем. Она позвала его.

— Кертис, поговори со мной.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы ответить, и всегда, когда она говорила с ним, а он отвечал ей, как сейчас, она слышала в своем сознании тихое потрескивание, напоминающее звук музыкальных записей, которые ее мама любила ставить на патефоне. Это было старое звучание фортепианной музыки от людей, носящих иностранные имена, которые она поначалу истолковала, как Бейтовин, Шоупен и Мо Зарт, пока в прошлом году учитель музыки в Школе Харрингтона не провел уроки по классическим пианистам и не помог ей в них разобраться.

— Я здесь, Нилла, — он вернулся, и она была рада, что он назвал ее по имени, потому что это заставило ее почувствовать, что он рядом с ней.

— Мы в городе Кеннер, — сказала она. — На длинной дороге, где-то посреди леса. Ты позвонил моему папе?

— Извини, но я не смог ему дозвониться. Но я позвонил в полицию, они сказали, что сообщат ему, и в ближайшее время заберут меня с вокзала.

— Хорошо. Так он наверняка узнает.

— Должно быть, он уже знает. Не бойся, он вытащит тебя оттуда.

— Я не боюсь, — ответила она, и, может, в какой-то степени так оно и было. Во всяком случае, она не хотела, чтобы похитители увидели в ней хоть крупицу страха. Сильная рука мистера Хартли, лежащая поверх ладони, сама по себе помогала поддерживать ее наигранную храбрость. — Я хочу, чтобы это закончилось, и я боюсь за малыша Джека.

— Скоро все закончится, я обещаю.

— Эй, Веста, я думаю, этот ребенок уснул!

Нилла открыла глаза. Парень с пистолетом ухмылялся ей в лицо.

Донни взглянул на Джинджер и — по ее обжигающему взгляду и легкому оскалу — понял, что он разбудил демона.

— Его здесь нет, так что, какая разница? — спросил Донни. Она покачала головой и целиком сосредоточилась на дороге. Ее зловещего молчания было достаточно, чтобы до него дошло, что в следующий раз, когда посмеет произнести ее настоящее первое имя, он поплатится своими шарами.

— Вот и поворот, — констатировала Джинджер.

— Мы съехали с главной дороги, — послала Нилла сигнал Кертису. — Здесь сильно трясет, ямы… и слякоть. Направляемся в лес.

— Хорошо, — сказал он. — Я здесь, с тобой.

Джинджер ехала по грязной дороге, окаймленной промокшим лесом, пока осмеливалась, а затем остановила машину и заглушила двигатель.

— Почему вы остановились? — спросил Джек Младший, и на этот раз в его голосе прозвучала дрожь.

— Мы собираемся отвести вас вон в тот лесок и живьем содрать с вас там шкуры, — прошипел Донни. — Мы развесим их на деревьях, а потом отрежем ваши гребаные головы и нанижем их на…

— Ну хватит, — прервала его Джинджер. — Прекрати нести чушь, — остальным она сказала: — Мы просто немного здесь посидим и подождем. Примерно, минут пятнадцать или двадцать.

— Мы ждем, — сказала Нилла Кертису. — Сидим в машине.

— Ждете чего?

— Чего мы ждем? — спросила она у женщины.

— Слушай, малышка, — сказала Джинджер и повернулась на сидении, чтобы иметь возможность оценить Ниллу Ладенмер, — тебе лучше держать язык за зубами, потому что ты начинаешь меня раздражать. Донни… наш друг шофер уже прикидывает… присматривается… к тому, как бы добраться до той дверной ручки. Видишь, как он подался вперед, как будто готов рвать когти? Хартли, поверь, ты словишь пулю раньше, чем откроешь эту дверь, и здесь никто не услышит выстрел.

— Ты ошибаешься, — ответил Хартли, с абсолютно бесстрастным лицом. — Я никогда не брошу детей.

— О, да ты у нас герой. Ну что ж, хвалю, молодец. Это твое геройство стоило тебе глаза и оставило этот шрам?

— Это мое дело.

— Кертис — позвала Нилла, — Мужчину зовут Донни, а женщину — Веста.

— А что насчет другого мужчины?

— Другой мужчина…

Она прервалась, потому что Донни протянул свою свободную руку и схватил ее за подбородок. Это потрясло ее настолько сильно, что ее разум отключился, и она потеряла связь с Кертисом.

— А ты красивая малышка, — сказал Донни, пристально глядя ей в глаза. — Ты любишь свою мамочку?

Малыш Джек отреагировал мгновенно: он вцепился в руку Донни, как рычащий дикий кот, и — хоть это и было безнадежным делом — стал отчаянно пытаться разнять его хватку. Когда Донни попросту рассмеялся над его усилиями, под крики Джинджер, чтобы он отпустил девочку, зубы Джека Младшего клацнули рядом с рукой мужчины. Только после этого Донни отдернул руку, словно от горячей плиты, и засмеялся так, как будто это была самая веселая комедия, которую он когда-либо видел.

— Мэм, — тихо сказал Хартли, притягивая к себе Ниллу и придерживая Джека Младшего за воротничок. — Вы, что, не можете контролировать свою обезьяну?

За одно мгновение лицо Донни налилось кровью, даже белки его глаз окрасились ею. Его рот скривился от ненависти, а смех резко оборвался. Он надавил на курок револьвера, тыча его стволом прямо в лицо Хартли.

— Убери пистолет, — требовательно сказала Джинджер, словно говорила кому-то, убрать муху из корзины для пикника. — Он же специально провоцирует тебя. Хартли, на твоем месте я бы не стала этого делать впредь, это очень опасная игра. Донни, не дави на курок. Ну же. Хватит, успокойся.

— Убить этого одноглазого ублюдка — дело пары секунд, — констатировал Донни. Он настолько воодушевился этой идеей, что его голос дрожал от возбуждения.

— Давай не будем устраивать беспорядок, — сказала она ему, легким и беззаботным тоном. — Убери палец с курка, давай, сядь на место.

Несмотря на всю свою браваду Джек Младший внезапно задрожал, сломался и начал рыдать.

— Хочу домой… домой… хочу домой… — вопил он, положив голову на плечо сестры. Все, что могла сделать Нилла, это погладить его по волосам и сказать самую глупую вещь, которую она когда-либо говорила за всю свою недолгую жизнь:

— Мы скоро вернемся домой, я обещаю.

Донни перевел предохранитель в боевое положение. Он злобно смотрел на Клэя Хартли, чей единственный глаз бесстрастно глядел на него в ответ и чей стеклянный глаз отражал безумную жажду убийства похитителя.

Джинджер уже стояла рядом с «Олдсмобилем», когда Партлоу остановил свой «Форд» на грязной лесной дороге. Она оказалась рядом с ним еще до того, как он успел выйти из машины.

— Как прошло? — спросила она.

— Нормально. Он купился, — Партлоу звонил из телефонной будки у аптеки «Рексалл», приложив платок к раструбу телефона, чтобы приглушить и исказить свой голос. Вдобавок он говорил нарочитым хриплым полушепотом, стараясь максимально изменить тембр. — А здесь у вас как?

Она проигнорировала вопрос, потому что собиралась задать свой:

— Ты привез все, что надо?

— Привез, — он обошел машину и открыл пассажирскую дверь. На заднем сидении лежало два бумажных пакета — один из «Рексалл», в котором были упаковки с ватой и изолента, а в другом — продукты из супермаркета возле аптеки.

— Для чего все эти продукты? — тон ее голоса сделался более резким. Она заглянула во вторую сумку и обнаружила четыре банки консервированных бобов со свининой, три яблока, буханку хлеба и паштет из ветчины, две бутылки кока-колы, три коробки хлопьев «Крекер Джек», рулон туалетной бумаги, кухонный нож с зазубренным лезвием и консервный нож. — Ты купил в два раза больше, чем я сказала.

— Я решил, что нам может это понадобиться.

— Ты решил, — повторила она. Губы ее скривились. — Ты решил.

Партлоу расправил плечи, приготовившись отразить все ее нападки.

— Случилась одна заминка, — сказал он, заметив, как напряглось ее лицо. — Ладенмер не сможет принести деньги до часа ночи пятницы. Он сказал, что не успеет найти…

— Чушь, — прошипела Джинджер, глаза ее начали метать молнии. Она наклонилась к нему так близко, что кончики их носов почти соприкоснулись. — Полная… чушь, — ее зубы сжались, — ты хочешь сказать, что позволил ему сорваться с крючка на целый день?

— Это все, что я мог сделать. Он…

— Какого хрена? Ты, мать твою, спятил?! Ты позволил ему сорваться с крючка! Черт возьми, я же говорила тебе… если он начнет ныть про то, что не сможет достать столько денег, надо будет сжать его яйца покрепче! Сказал бы, что мы отрежем уши его ублюдкам через пять минут после срока, если он не принесет нам все до последнего пенни! Он должен был. Явиться. По графику! О, нет… о, нет… только не говори мне, что ты облажался! — она поставила руки на бедра и принялась ходить кругами около машины, ловко маневрируя меж влажных сорняков. Кружа, как коршун, Джинджер неустанно качала головой и повторяла, как заведенная: — Нет, нет… нет, нет… — а капли дождя все падали на ее волосы.

— Ну хватит, это не конец света, — пробормотал Партлоу.

Она перестала кружить и внезапно набросилась на него с лютой яростью, молниеносно нацелив острие ножа на его горло. Он сжал кулаки, приготовившись к тому, чтобы и вправду врезать этой суке.

Она остановилась за полшага до того, чтобы атаковать его. Глаза цвета шампанского горели огнем адской злобы.

— Ты, что, думаешь, у нас тут летний лагерь? — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Думаешь, мы будем вечером сидеть вокруг костра и петь песни? Ты облажался, Золотко. Я думала, ты профессионал!

— Я никогда раньше никого не похищал, — ответил он. — А ты?

— Я хотя бы знаю, что не стоит давать нашему денежному мешку время подумать! Теперь, когда у него столько времени, он додумается до того, чтобы вызвать копов! К тому же, нам придется целый день нянчиться с этими сопляками, и еще позаботиться об этом чертовом шофере!

Партлоу вздохнул.

— Я приказал ему добавить к выкупу пятнадцать тысяч долларов. Разве это не важно?

— Не настолько! — Джинджер подняла глаза к небу, словно пыталась найти там успокоение. Вновь взглянув на Партлоу, она преисполнилась холода, в то время как капли дождя стекали по ее непроницаемому лицу. — Значит, так… просто сиди в машине. Мы с Донни позаботимся обо всем остальном. Дай мне пушку и сумку. И положи в нее нож, — она забрала револьвер .38 калибра и сумку из «Рексалл», когда Партлоу передал их ей. Он молча пожал плечами и вернулся за руль «Форда», втайне радуясь тому, что может теперь держаться подальше от Джинджер ЛаФранс.

Джинджер вернулась к «Олдсмобилю», открыла левую заднюю дверь и направила револьвер на Хартли.

— Ты. На выход. Донни, иди сюда, помоги мне.

— Вы, двое, выйдете, когда скажу, — приказал Донни Нилле и Джеку Младшему, — или пожалеете, что родились на свет. Поняли?

— Мы поняли, — ответила Нилла. Она только что прервала мысленную связь с Кертисом, который сказал ей, что ее папа обязательно их вызволит, и попросил, чтобы они с братом не паниковали. Глаза девочки были на мокром месте, но она не позволила себе сломаться — она должна была быть сильной ради брата и не обращать внимания на то, что она очень устала, и у нее гудела голова. Раньше ей никогда не приходилось разговаривать с Кертисом так долго и так напряженно, поэтому сейчас Нилла чувствовала себя выжатой, как лимон.

Слава Богу, что до Кертиса можно было мысленно дотянуться — а через него и до отца — но она волновалась, что эта способность сильно зависит от расстояния между собеседниками. Если их увезут еще дальше, у нее может не хватить сил, дотянуться до Кертиса.

— С нами все будет хорошо, — заверил Хартли детей перед тем, как выйти из машины. Он глянул на два ствола револьверов и двух похитителей, с вызовом вздернул подбородок, и спросил: — Что теперь?

— Сними ботинки и выбрось их в лес, — скомандовала Джинджер. Он подчинился. — Теперь распахни пиджак, — приказала она. Когда он вновь подчинился, она сказала ему снять ремень и выбросить его тоже. — Бумажник, — отчеканила она. Он послушно отдал бумажник Донни. Она забрала его наручные часы, но небольшое количество мелочи в карманах предпочла оставить. Затем, прикрываясь стволом револьвера, Джинджер сказала: — Стой смирно, Хартли. Донни, давай.

Донни сорвал с шофера фуражку, взъерошив его поседевшие волосы, и нацепил головной убор на себя, сильно наклонив его набок. Потом, немного повозившись, он открыл одну из упаковок ваты.

— Открой рот, — потребовал он, после чего затолкал в рот Хартли кучу ваты. Затем он отрезал ножом кусок изоленты, заклеил им губы шофера и вдобавок еще несколько раз обмотал ею его голову. Далее, так же заложив ватой глаза пленника, он заклеил клейкой лентой и их. — Руки перед собой. И сложи их вместе, — после исполнения команды лента обмоталась вокруг запястий Хартли. И хотя у его пальцев оставалось около дюйма свободы, толку от этого не было. После окончания экзекуции Хартли затолкали обратно в салон автомобиля. Следующей из машины выбралась Нилла, которую тоже заставили выбросить обувь, затем ей набили рот ватой, заклеили глаза и связали ей запястья, как и Хартли.

Когда очередь дошла до Джека-младшего, мальчика пришлось силой вытаскивать из машины, потому что он начал сопротивляться, активно дергая ногами и руками и неистово крича.

— Сними с него эти чертовы «Бастер-Браунс!» — прорычал Донни, держа Джека за волосы. Несмотря на то, что он угрожал ребенку пистолетом, Джек умудрился нанести ему удар в левую голень. Донни сцепил зубы от боли и на миг отпустил ребенка, но лишь для того, чтобы отвесить ему звонкую пощечину, после чего затолкал ему в рот столько ваты, что его щеки неимоверно раздулись. После удара Джек Младший присмирел, поняв, каким грубым Донни может с ним быть, и после этого стоял смирно.

— Поосторожнее с ним, — предупредила Джинджер. — Не ломай наш товар.

— Я ему шею сверну. У меня теперь шишка на ноге неделю не пройдет, — буркнул Донни, схватив мальчика за волосы и яростно встряхнув его, зашипел прямо на ухо ребенку: — О, да, парень, мы с тобой отлично повеселимся! — он едва не вывернул Джеку Младшему руки, и Джинджер подержала его, пока Донни связывал ему запястья изолентой.

Сидя в машине рядом с Клэем Хартли, лишенная зрения и с набитым ватой ртом, Нилла, как могла, постаралась сконцентрироваться на разговоре с Кертисом и отринуть свой страх.

— Кертис, ты там?

Он не отвечал.

— Кертис? Пожалуйста, ответь, — она почувствовала, как горло ее сдавливают рыдания. Жесткая черная лента опоясывала всю ее голову, закрывая оба уха, и все, что она могла слышать сейчас, это рев собственной крови, быстро бегущей по ее венам.

Затем, после того мучительно-долгой паузы, послышалось:

— Я здесь, Нилла. Тебя едва слышно… похоже, ты очень далеко.

— Я так устала… у меня ужасно болит голова. Ты все еще с моим папой?

— Да. Он ведет меня к тебе домой. Я останусь с ним, пока мы не найдем вас.

— Они затолкали нам в рот вату. И глаза тоже заклеили. Они нас связали, я ничего не вижу. О, Кертис… моя мама… она будет так волноваться!..

— Твой папа тоже мне так сказал. Он сказал, что не представляет, как она это перенесет, но ему придется рассказать ей все, как только мы доберемся до вашего дома.

— Я чувствую, что вот-вот заплачу. Но я не могу… я не должна. Если я начну… я не уверена, что смогу остановиться. Скажи мне что-нибудь хорошее, Кертис… что-нибудь, чтобы я не заплакала, — попросила она.

— Ну… Мы никогда прежде не говорили подробно о том, кем ты хочешь стать, когда вырастешь. Почему тебе хочется стать медсестрой?

Она заставила себя проглотить рыдание, и это было трудно, словно проглотить большой кусок угля.

— Мне бы хотелось изучать здоровье, — ответила она. — В школе меня это интересует больше всего.

— Это прекрасная мечта, — ответил Кертис. — Хорошие медсестры всегда нужны, как я думаю. И кто знает! Может быть, в итоге ты даже решишь стать настоящим доктором.

— Быть доктором… мне кажется, это очень сложно, и… ОЙ! — она воскликнула мысленно и даже тихо застонала вслух, потому что ее голова разболелась еще сильнее. — Дверь машины захлопнулась! Они… кажется, завели двигатель. Мы снова едем!

— Все хорошо, Нилла. Я расскажу твоему папе, что происходит. Ты звучишь очень слабо, и я думаю, дело в том, что ты очень устала. Просто помни… я здесь, и твой папа здесь, и он рассказал мне, что прикладывает все силы, пытаясь достать деньги для этих людей. А после — все будет хорошо. Очень скоро. Надо просто немного потерпеть.

— Хорошо, — ответила она и кивнула, чувствуя, что слезы все равно подступают. — Хорошо, я буду об этом помнить.

— Чего ты там головой киваешь? — послышался голос Донни — резкий и громкий. — Я ничего у тебя не спрашивал. Эй! Девчушка! Я с тобой говорю! — она почувствовала, как кто-то грубо толкает ее в плечо чем-то жестким, и решила, что это может быть ствол пистолета.

— Она не может ответить, — закатила глаза Джинджер и в сердцах добавила: — идиот!

Она смотрела за Партлоу, ехавшего в «Форде» впереди: тот только что повернул направо, на залитую дождем дорогу.

— О. Ну да. Ну… черт, она кивнула так, как будто… не знаю… как будто она что-то слушала. Странно.

— Хватит размахивать стволом, мать твою, сиди смирно. Примерно через три минуты я хочу, чтобы голова Хартли опустилась вниз. А детей и так никто не увидит. Слышишь? Слушай внимательно, что я тебе говорю, и быстро выполняй.

— Слушаюсь, мастер-сержант-мэм, — отчеканил Донни, отсалютовал ей и прыснул от смеха, выпустив соплю из правой ноздри.

Хайнц, — подумал Кертис, сидя в мягком кресле в роскошной гостиной Ладенмера.

Он вспомнил молодого белого мужчину, который недавно столкнулся с ним на станции Юнион и лицо которого стало красным, как кетчуп, из-за гнева. С ним была женщина и еще один мужчина, и эта женщина назвала сердитого джентльмена Хайнц. Неужели, это та же троица, которая похитила Ниллу и малыша Джека? Эта версия была не лишена смысла: плохие люди путешествуют на поездах так же, как и добропорядочные, так что…

Кертис внезапно потерял связь с Ниллой и уже собирался позвать ее снова, когда в комнату вошел Ладенмер. Лицо его казалось не просто белым, а, скорее, серым и выглядело оно изрядно изможденным. Вздохнув, магнат опустился в кресло напротив Кертиса.

— Я только что говорил с Ниллой, — сообщил Кертис. — Она сказала, что они в какой-то хижине, возможно, за пределами Кеннера, но наверняка на берегу озера, потому что они свернули направо с главной дороги.

— От этого мало пользы, — устало пробормотал Ладенмер. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Там много хижин и рыбацких стоянок. Даже если бы я знал точную хижину… я бы не стал предпринимать ничего, что навредило бы моим детям. Нашим детям, — исправился он.

Кертис слышал душераздирающий крик сверху около десяти минут назад, а затем наступило молчание.

— Как прошло? — спросил он.

— Плохо. У нее есть несколько предписанных седативных препаратов, я дал ей один и, возможно, ей удастся немного поспать. Джейн… старается держать марку при посторонних, но на самом деле она очень хрупкая, — его глаза широко открылись, но взгляд их казался замутненным, их обычный синий цвет как будто вымылся. — Ее отец — богатый корпоративный адвокат в Шривпорте. У него хорошая репутация в обществе, но большинство людей не знает, что он — страшный в гневе алкоголик. Когда напьется, он ведет себя, как бешеный бык. Когда Джейн и ее сестра были маленькими… он бывал с ними груб, а им приходилось притворяться, что все хорошо. Они обе хорошо обучились притворству и могут разыграть первоклассный спектакль, но насилие оставило на них обеих отпечаток, за который они расплачиваются до сих пор. Поэтому с любой проблемой, которая вызывает стресс — думаю, ты понимаешь, что это значит — Джейн справляется намного тяжелее, чем другие.

— Может быть, вам следует вызвать врача?

— Я уже думал об этом. Возможно, так и надо поступить. Может быть, это именно то, что должен сделать хороший муж… но доктор будет задавать вопросы, Джейн может проговориться о случившемся, док пойдет в полицию, несмотря на то, что я попрошу, чтобы он молчал… или он скажет кому-нибудь еще, кто обратится либо в полицию, либо в газету… Я не могу так рисковать. Не прямо сейчас, когда все готово к часу ночи пятницы. Нет, я должен справиться с этим сам, — Ладенмер повернул свое измученное лицо к панорамному окну. — Когда-то, я был для Джейн рыцарем в сияющих доспехах, — тихо сказал он, — но мне кажется… со временем мои доспехи потускнели.

— Я думаю, вы делаете то, что считаете нужным, — сказал Кертис.

— Да. Дело в том, что если что-то случится с нашими детьми… я потеряю и Джейн. Я знаю, она уйдет от меня. Это будет потеря всего… всего того, что я обрел хорошего и стоящего в этом мире, — вдруг он резко тряхнул головой и рассмеялся. — Только послушай меня! Говорю с тобой, как будто я знаю тебя всю свою жизнь! Как будто ты друг семьи, а не… — он замолчал, его рот так и остался открытым.

— Не негр? — подсказал Кертис, произнеся это спокойным голосом, как всего лишь констатацию факта.

— Не посторонний человек, — договорил Ладенмер. — Мне плевать, какого цвета у тебя кожа. Ты — моя связь с Ниллой, и только это имеет значение. Может быть, ты — ее рыцарь в сияющих доспехах.

— Мои доспехи не слишком-то сияющие, — сказал Кертис.

— Хорошо, будь рыцарем в черных доспехах, если тебе так больше нравится.

Несмотря на испытания и невзгоды дня, сказанное показалось Кертису безумно смешным. Он не смог сдержаться и громко рассмеялся. И вопреки подавленному состоянию, в котором пребывал Ладенмер — а возможно, именно из-за него — он тоже попытался отказаться от рвущегося искреннего смеха, но после того, как его смех все же зазвучал и раскатился эхом по всей комнате, он почувствовал себя и лучше, и увереннее.

— Вот, как все пройдет завтра, — сосредоточенно произнес Ладенмер, когда перестал смеяться. — Виктор принесет коробку с деньгами сразу после полудня. Затем мы с тобой отправимся на поиски Сандаски-роуд и этого рыбацкого пирса. Я не хочу рыскать в темноте, не зная, где он находится — он поднялся с кресла. — Я лучше пойду, посижу с Джейн. Послушай… ты можешь занять спальню для гостей наверху. Мэвис тебе ее покажет. Там есть собственная ванная комната. Если ты проголодался… у нас на кухне много еды. Если хочешь чего-то особенного, Мэвис сможет приготовить. Стейки, ветчина, хлеб для бутербродов… мороженое и торт… даже свежая… — он снова замолчал, выглядя как человек, который отчаянно пытается оттянуть шаг, который низвергнет его в бездну. И все же, он нашел в себе силы договорить: — … дыня.

— А арбуз? — спросил Кертис.

— Да. Есть.

— Я его очень люблю, — улыбнулся Кертис, — но за все лето ел только два раза.

— Угощайся, — кивнул Ладенмер. — Как я уже сказал, Мэвис приготовит все, что захочешь.

— Спасибо, — Кертис указал на телефон, стоящий на столике. — Можно я им воспользуюсь? Мне нужно позвонить маме, она будет беспокоиться.

— Конечно, не стесняйся. О… и когда ты снова будешь связываться с Ниллой, можешь ей сказать, что я все контролирую, и осталось совсем немного? Скоро она и малыш Джек будут дома.

— Я сделаю это прямо сейчас, — Кертису очень хотел восстановить связь с Ниллой, так как перед этим она прервалась на полуслове.

— Нилла, — позвал он. — Ты в порядке?

— Да, — ответила она. И добавила: — Кажется, в порядке.

Связь была слабой — то появлялась, то исчезала — как у устройства с разряженными батареями.

Кертис сказал:

— Тебе надо отдохнуть. Восстановить силы. Сможешь уснуть?

— Нет, думаю, что нет.

— Хотя бы попробуй. Это пойдет тебе на пользу. Твой папа здесь, со мной. Он просил сказать вам, что все под контролем. Осталось подождать совсем немного, и вы с малышом Джеком скоро будете дома, — когда через несколько секунд она не ответила, он спросил: — Ты слышишь меня?

— Слышу… но я ужасно боюсь, Кертис. Этот человек… Донни стучит в дверь каждые несколько… примерно. Может быть, они совсем не… спать. К тому же мы проголодались, у нас нет ничего… пользоваться туалетом прямо в… у нас нет другого выхода, но, по крайней мере… хоть немного света.

— Тебе нужен отдых, — настаивал он. — Отдых твоему телу и твоему разуму.

— Что? Я не… ты сказал.

Происходит что-то необычное и тревожное, — подумал он. Нилла была измотана, и ее передача из-за этого звучала прерывисто. Если она не отдохнет, он полностью потеряет с нею связь, и, очевидно, ее уставший мозг тоже не сможет принимать его послания.

— Сейчас я собираюсь отключиться, — сказал он ей. — Я свяжусь с тобой позже, но, пожалуйста… пожалуйста… попробуй…

— Что? Что ты сказал? Я не могу… слишком далеко.

— Ваш папа говорит, что любит вас, — сказал Кертис. После этого он поднял взгляд на Ладенмера и провел несколько секунд, фокусируясь на том, где он находится и с кем разговаривает. Придя окончательно в себя, он сказал:

— Она говорит, что все в порядке. Говорит, что они хотят вернуться домой.

— Я верну их обратно в целости и сохранности. Клянусь Богом, я это сделаю.

— Так и будет, сэр, — сказал Кертис.

— Телефон в твоем распоряжении, — кивнул Ладенмер. Он собрался покинуть комнату, но замешкался. — Я был так неправ насчет Ниллы… насчет… ее дара. И твоего тоже. Я никогда его не пойму, даже если проживу сто десять лет, но я благодарен тебе за помощь, и я благодарен тебе за то, что ты — друг моей дочери.

— Я очень ценю, что она — мой друг, — ответил Кертис. — Она хороший слушатель.

Ладенмер кивнул, повернулся и вышел из комнаты, а Кертис остался сидеть в кресле, размышляя о том факте, что сила Ниллы ослабевает, и что если она не отдохнет — или, по крайней мере, не разгрузит свой обремененный разум — то с нею будет невозможно связаться. Он решил, что она, вероятно, знает, что с ней не так и почему. Сейчас ей следовало бы собрать всю свою силу воли в кулак и попытаться это исправить. Он пришел к выводу, что ей просто нужно заставить себя очистить разум, перезарядив тем самым свою психическую энергию. Только бы у нее получилось!

Он никогда не предполагал, что у дара существует предел. И не мог определиться, нравится ли ему это или нет, потому что, как бы он ни был доволен тем, что его назвали чьим-то рыцарем в сияющих доспехах, он также был рад узнать, что в его доспехах есть щели, и когда-нибудь они могут его ослабить. Это заставило его чувствовать себя более похожим на остальных в этом мире, и не настолько сверхъестественной редкостью, каким его выставила Леди той ночью на площади Конго. Он был всего лишь молодым человеком, носильщиком на станции, и гордился своей работой, помогавшей людям путешествовать по разным местам, а после возвращаться домой.

Он встал с кресла и прошел по песочному ковру к телефону.

Орхидея ответила после четвертого гудка. Она научилась звучать почти мертвой даже в самом возбужденном состоянии.

— Алло?

— Привет, мам.

— Кертис! О, Господи, ты звонишь из тюрьмы?

Он окинул взглядом шикарную комнату.

— Нет. Наверное, тебе позвонил мистер Крэлб?

— Да, позвонил! И все мне рассказал! Из-за кого у тебя неприятности с законом? Это из-за Роуди Паттерсона, этого большого крикливого куска скунса?

— Мама, — спокойно сказал Кертис, — ты можешь просто выслушать меня? У меня нет проблем с законом. Я…

— Тогда когда ты вернешься домой? Я слишком больна, чтобы волноваться!

— Я… занимаюсь кое-чем важным, — сказал он ей. — Я не…

— Возвращайся домой, сейчас же! Слышишь? Я оставлю свет включенным, и ты прямо сейчас, сию же минуту, отправишься домой.

— Сегодня я не приду домой, мам, — стоял на своем Кертис. — Скорее всего, завтра…

— Это всего лишь дурацкие пустые отговорки! Сын не может убежать из дома и оставить на произвол судьбы больную маму, помоги мне, Господи Боже! Только не говори, что ты с кем-то собираешься влезть в неприятности!

Кертис почувствовал, что она заставила его решимость пошатнуться. Впрочем, она всегда так поступала. Но в этот день он решил крепко стоять на своем.

— Мама, мне нужно быть…

— Я не желаю этого слышать! Я не хочу…

— Послушай меня! — воскликнул он, и резкость собственного голоса потрясла его так же сильно, как и Орхидею, потому что они оба замолчали. Когда Кертис пришел в себя, он продолжил, в то время как она продолжала молчать: — Я не собираюсь объясняться. У меня есть важное дело, и я обязан его сделать. Меня не будет дома сегодня и завтра ночью. Это важно как для меня, так и для многих других людей. Ты можешь это понять?

Прошло слишком много времени, прежде чем она ответила:

— Возвращайся домой, — прошептала она надломленным голосом. — Джо, возвращайся домой.

— Мама, — тихо сказал Кертис, — тебе нужно вернуться к жизни. Ты должна. Ты не умираешь, и ты не больна. Ты хочешь быть таковой, но это не правда. Ты отвернулась от соседей, церкви, и всех, кто был тебе близок. Думаю, тебе нужно найти что-то новое для себя, мама, что-то, ради чего ты снова начнешь жить. Оставь прошлое позади… просто отпусти его и забудь. Может быть, тебе было бы полезно навестить своих Ма и Па. Отличная идея, не находишь? Только на несколько дней, просто чтобы с кем-то поговорить. И ты же знаешь, как твой Па любит играть на гитаре. Готов поспорить, он насочинял целую кучу новых песен.

Она не ответила, но Кертис слышал ее медленное и неглубокое дыхание, как будто она пыталась вызвать кашель.

— Никто не спасет тебя, кроме тебя самой, — продолжал Кертис. — Я люблю тебя, и именно поэтому я говорю тебе правду, потому что у тебя впереди целая жизнь, которую ты пытаешься отбросить. Джо ушел, и он не вернется, мама. Таково истинное положение вещей, и именно с этого тебе нужно начать.

Она так долго не отвечала, что ему пришлось вынудить ее заговорить.

— Ты слышишь, что я говорю?

Орхидея сказала:

— Свет будет гореть, пока ты не вернешься домой, — а затем она повесила трубку.

Кертис несколько минут слушал гудок на линии, как будто из него он получал какое-то сообщение. Он понял, что это сообщение о том, что его мама собирается лечь спать так же, как всегда, и завтра будет то же самое, что и всегда, и каждый последующий день после этого пройдет без изменений. Как он мог вернуть ее к жизни? Он не знал. Кертис положил трубку на базу, подошел к окну и окинул взглядом величественное поместье Ладенмера, которое для него было поистине еще одним миром, превосходящим все, что было в ничтожном имении Авы Гордон. Дождь почти перестал, лишь редкие капли продолжали стучать по стеклу. Свет начал тускнеть, и мир окрасился в темно-серые краски под облачным небом. Кертис подумал о попытке снова связаться с Ниллой, но передумал, потому что ее батареи нуждались в отдыхе… а, может быть, и его батареи тоже.

За его спиной кто-то кашлянул. Он обернулся и обнаружил, что служанка, Мэвис, стоит у порога гостиной.

— Сэр, — произнесла она с той мягкой интонацией, которая предназначалась для придания голосу нотки покорности, — вы будете ужинать?

— Да, если можно. И я не «сэр», я просто Кертис.

Служанка кивнула, но выглядела смущенной, потому что, судя по всему, он был в доме гостем, хотя и негром, а в этом доме никогда не было темнокожего гостя. К тому же, ни один из них не спал в гостевой спальне, но господин Ладенмер сказал ей, что этот молодой человек будет спать именно там. Так что она пришла к выводу, что он, должно быть, имеет какой-то важный статус, в противном случае, ему бы даже не позволили ступить в дом.

Она бросила взгляд на его униформу, а затем взглянула на красную фуражку, оставленную им на столе.

— Позвольте спросить, вы солдат?

— Нет, я — носильщик на станции Юнион.

— Я не знала, что мистер и миссис Ладенмер собираются отправиться в путешествие, — сказала она. В ее жизни никогда не было поездок на поезде. Ее брови нахмурились. — Позвольте мне еще один вопрос: где сегодня дети?

Кертис догадался, что она не может задать этот вопрос хозяину дома, не выйдя за рамки дозволенного, но у него она могла спросить.

— Скоро они будут дома, — ответил он, и она поняла, что это все, что ей полагается знать. Хотя она слышала, как миссис Ладенмер горько плакала, и что-то в целом было не так с обычным распорядком дома, но в соответствии с занимаемым ею здесь местом, она продолжила исполнять свои привычные обязанности, спросив:

— Что господин Кертис хотел бы на ужин?

Это был вопрос, который ему не никогда прежде не задавали.

— На ваше усмотрение, — улыбнулся он ей.

Ее рот открылся, а затем снова закрылся: было видно, что это окончательно ее ошеломило. Кертис подумал, что, возможно, никто и никогда не давал ей возможность сделать выбор по своему вкусу… Так они и стояли в прекрасной комнате, не говоря ни слова, чувствуя себя неудобно в непривычной им свободе и ожидая, пока другой преодолеет свою нерешительность.

Партлоу думал, что он нашел выход из того, что казалось бесконечной и влажной жаркой ночью — он лежал на верхней кушетке двухъярусной кровати и сосредотачивался на мыслях о Мексике. Джинджер растянулась на нижней койке, куря еще одну сигарету после того волнения, которое она испытала из-за Донни, и Партлоу решил все же высказать ей свои соображения:

— Я говорил тебе, что с ним будут проблемы. Что он взрывоопасен.

— Мне и нужен был кто-то взрывоопасный — неважно, взорвется он в итоге или нет, — буркнула она, — вместо простой хлопушки вроде тебя.

Этот разговор было разумнее всего просто пресечь, к тому же, ему нечего было больше сказать Джинджер, поэтому он закрыл глаза и снова отправился в ментальное путешествие по Мексике. Он видел, как синие волны океана накатывают на белый пляжный песок, видел извилистую тропинку, ведущую к его вилле, слышал пение диких птиц на зеленых деревьях и чувствовал запах… денег. Это был особый аромат — запах богатства, запах свободы. С его долей ему больше никогда не придется колесить по этим проклятым дорогам и пытаться заработать несколько жалких долларов продажей фальшивых Библий женам рудокопов, погибших рабочих, адвокатов, банкиров и прочих. Никогда больше не придется иметь дело с недоразвитыми необразованными отбросами, которых опьяняет аромат нескольких баксов.

Получить что-то даром. Это был двигатель, на котором зиждились все виды мошенничества. Люди всегда хотят, чтобы им что-нибудь досталось бесплатно. И все, что Партлоу когда-либо продавал им, было ничем, просто воздухом. Но на этот раз… у него был товар на продажу, и завтра к этому же часу сделка будет завершена.

Как же здесь жарко, черт возьми!

Он вновь заставил себя сосредоточиться на коробке, полной наличных денег, и на всем том хорошем, что эта коробка принесет с собой. А затем — Мексика и воплощение всех его мечтаний.

Партлоу не знал, как долго пробыл в своем воображаемом мире, но вскоре его вернул в реальность звук закрываемой двери их спальни. Фитиль масляной лампы продолжал отбрасывать оранжевые блики на письменный стол. Партлоу перегнулся через кровать, глянул вниз и увидел, что Джинджер нет на месте. Пошла в туалет? Тогда почему не взяла с собой фонарь? Он взглянул на свои наручные часы и увидел, что время было двадцать минут четвертого. Что ж, куда бы она не направилась, она — большая девочка и наверняка сможет сама о себе позаботиться. Так что… лучше просто снова попытаться уснуть, если получится.

Но у него не получалось. Он отер пот с лица простыней и через пятнадцать минут снова посмотрел на часы. Джинджер еще не вернулась. Теперь ему было интересно, что она задумала. Пошла прогуляться по лесу? Сомнительно — особенно после того, как он рассказал о предупреждении мужчины из агентства, что вокруг хижины находится болотистая опасная местность, кишащая змеями. Он полагал, что здесь гремучие змеи, вероятно, убивали девять или десять человек в год — скорее всего, в основном это были ниггеры, работавшие на полях. Но… Партлоу заставил себя вернуться к изначальному ходу мыслей. Где же носит эту Великую-и-Могучую-Любительницу-Взрывоопасных-Парней-Джинджер-ЛаФранс?

Отчего-то он не мог перестать думать об этом. В конце концов, он решил, что она, вероятно, на заднем крыльце. Может быть, курит очередную сигарету и пытается поймать ветерок в этой ночной духоте. Но, опять же, почему она не взяла фонарь?

И откуда этот приторный странный запах? Как будто… где-то рядом лежали гнилые персики. Этот флер буквально висел в воздухе.

Одетый в майку и брюки, он спустился с верхней койки, взял лампу и вышел в переднюю комнату.

Джинджер сидела в углу, спиной к стене, на одном из плетеных стульев. Ее глаза цвета шампанского блеснули в свете лампы, но они не были обращены ни на свет, ни на него. Они неподвижно смотрела прямо перед собой.

При ней был кухонный нож с зазубренным лезвием, который она держала за рукоять двумя руками. Ее щеки и лоб блестели от пота. Пока Партлоу наблюдал за Джинджер, она медленно начала поднимать нож, задержала его в воздухе над головой на несколько секунд, а затем опустила — так быстро и резко, что Партлоу услышал свист клинка, рассекающего воздух.

— Нет, нет, — прошептала Джинджер. Глаза ее были устремлены на что-то, чего Партлоу не мог видеть. — Нет… я говорила тебе… не так… нет, нет… кто ты… кто ты…

— Джинджер? — позвал ее Партлоу. Он приблизился к ней, протягивая ей фонарь, как оружие борьбы с тьмой, с которой она сражалась.

— Я бы не стал этого делать, — прозвучал тихий голос, за которым последовал хруст, с каким обычно зубы впиваются в яблоко.

Партлоу повернулся и увидел, что Донни сидит не в кресле, а в противоположном углу на полу. Он был голым по пояс и сидел, скрестив ноги. Бисеринки пота блестели у основания его шеи. К счастью, он снял стеклянный глаз со лба, куда недавно примотал его изолентой. Он снова укусил яблоко и произнес:

— Наверное, тебе лучше отойти. Она может встать с этого гребаного стула и вырезать тебе сердце.

Партлоу отступил к Донни. Когда его спина едва не врезалась в стену, он вновь стал свидетелем того, как Джинджер поднимает нож, держа его двумя руками, задерживает его в воздухе на несколько секунд, а затем с силой и яростью опускает. На этот раз ее лицо исказилось диким, безумным выражением.

— Я сказала тебе! — прошипела она. — Нет, нет… не так… кто ты… кто ты… — затем ее лицо снова расслабилось, а пот чуть сильнее заблестел на ее лбу и щеках. С зажатым в руках ножом, она начала медленно покачиваться вперед и назад… вперед и назад… вперед и назад. В то время как ее мертвые глаза больше ни на чем не фокусировали взгляд. По крайней мере, ни на чем живом.

— Что с ней такое? — спросил Партлоу.

— Иногда с ней так бывает, — ответил Донни, хотя такой ответ совершенно не устраивал Джона. — Наверное, это похоже на те вспышки гнева, которые бывают у меня. Что-то в том же роде.

— Что? Она настолько волнуется насчет завтра, что погружается в настоящее безу… — он оборвался на полуслове, не зная, как назвать это ее состояние. Она вновь зашептала что-то, но на этот раз настолько неразборчиво, что казалось, будто она говорит на другом языке. Партлоу поежился. — Она хоть слышит нас? — спросил он.

— Не-а. Я сидел тут, пока она делала это. Называл ее всеми кличками шлюх и ржал, как конь, пока она тут игралась с ножом — никакой реакции. И это всегда нож. Кажется, она может находить ножи по запаху в любом тайнике, где бы они ни были, доставать их и делать вот это. Так что нет, я не думаю, что она слышит хоть что-то, пока погружена в это состояние.

— Черт, — сплюнул Партлоу.

— Ага. Эй… она когда-нибудь проворачивала с тобой ту штуку с пистолетом? Ну, одна пуля, и все такое.

Партлоу уже собирался ответить утвердительно, когда вспомнил, что разговаривает с племянником Джинджер. То есть, предположительно — с племянником. Откуда, черт возьми, он узнал об этом, если только они...

— Возможно, — туманно отозвался Партлоу.

— Готов поспорить, проворачивала. Посмотри, какая она крутая. Этим ножом она готова прикончить весь мир. Лучше к ней в этот момент близко не подходить, это как пить дать, — он снова вгрызся в яблоко, наслаждаясь шоу, разыгрывавшимся перед ним.

— И как долго это длится?

— Как-то я наблюдал это в течение пары часов. В конце всего этого она успокаивается, встает, кладет нож, а потом возвращается в то место, где она спит. При свете дня она ничего об этом не помнит.

Партлоу опустился на пол в нескольких шагах от Донни и поставил лампу между ними. Он слушал жуткий шепот Джинджер, который иногда напоминал рычание дикого зверя.

— Почему она не хочет, чтобы я знал ее настоящее имя? — спросил он.

— Она не хочет, чтобы хоть кто-то его знал. Я член семьи, так что я знаю, но… это просто то, какая она есть, мистер Перли. Она думает, что если кто-то будет знать ее настоящее имя, то будто бы обретет над ней некую власть, понимаешь? А она этого не выносит, как мне кажется. Как не выносит и долгого сидения на одном месте, — он снова откусил яблоко, наблюдая за тем, как медленно поднимается, зависает в воздухе и с силой опускается кухонный нож. Казалось, такая сила запросто могла заставить это лезвие пронзить плоть и кость. — Она меняет штаты и города, как и имена. Она одержима тем, чтобы меняться, как говорит моя мама. Но единственное, что она не может в себе поменять, это привычку всегда быть в движении. Хотя… похоже, этой привычкой она гордится. Гордится тем, через что прошла.

— А через что она прошла?

— Не думаю, что ей понравится, если расскажу.

Партлоу прикинул возможные варианты.

— Скажи мне то, что можешь, и я отдам тебе лишние пять сотен из моей доли.

Донни пожевал яблоко, неотрывно наблюдая за Джинджер, которая продолжала бормотать бессвязный поток слов, чуть раскачиваясь на стуле.

— Тысячу, — сказал он тихим голосом, словно боялся, что Джинджер все же услышит его. Будто она лишь притворялась безумной и глухой, а на деле лишь проверяла его верность и готовилась за измену устроить ему его личный апокалипсис.

— Ну хорошо. Идет.

— Надо пожать руки, скрепить сделку, — он протянул руку, Парлоу пожал ее, и Донни сказал: — А теперь, если ты не заплатишь, у меня рука не дрогнет убить тебя.

— Ясно. Ну, так что за история?

— Ну знаешь, мне все рассказывала мама, так что я не могу ручаться за точность фактов. Ну… в шестнадцать лет у нее был ребенок. Не знаю, кто отец — им мог оказаться один из трех или четырех человек — по крайней мере, так мама говорила. Она хотела оставить ребенка. Даже сбежала из дома, чтобы это осуществить. Оказалась в Алабаме. Получила работу секретаря, но… ты ведь догадываешься, как ей приходилось крутиться, чтобы заработать достаточно денег. Короче, она жила, как говаривала моя мама, фактически, на трассе. Думаю, в каждом городке есть такие несчастные. И однажды… когда она спала в своем временном пристанище… ребенок — я думаю, ему было около шести — играл на детской площадке в паре кварталов оттуда. Другие дети всегда там играли, я так понимаю, это была площадка, где собирался весь район.

Донни прервался и снова откусил яблоко. Джинджер снова начала раскачиваться, хотя ее бормотания стали тише, а нож прекратил войну с воздухом.

— Два богатеньких отпрыска украли машину своего отца, — продолжил Донни. — И решили покататься по району. Наверно, их это будоражило. Черт, я и сам так делал, знаю, каково это. И вот они потеряли управление, и эта отличная богатенькая тачка просто врезалась в площадку. Ага. Поранила четырех детишек, которые там играли, кости им переломала и все такое. Но ее сын… ну, как мама сказала, его переломило пополам и разорвало все внутренности. Скорая забрала его в больницу, но прошло время, прежде чем они выяснили, кем была его мать, потому что она валялась в отключке в своей постели в обнимку с бухлом. Когда полиция все выяснила, и она приехала в госпиталь, ее сын уже был мертв… После случившегося он прожил еще два дня — два дня ее пытались отыскать.

— Она могла бы засудить ту семью, — предположил Партлоу. — Отсудить у них кучу денег.

— Ну да. Она обратилась к юристу и попыталась это сделать. Очень скоро суд постановил, что она никудышная мать, и случившееся было по большей части ее виной, потому что ее сын играл на той площадке без присмотра, пока она лежала в беспамятстве пьяная в своей кровати. Да, так и было. Моя ма сказала, что та семья наняла двух адвокатов из Атланты, которые перевернули это чертово дело с ног на голову. И они все состряпали, как им выгодно, так что… Джинджер… потеряла работу и все остальное. Ее посадили в тюрьму как шлюху-наркоманку. Тогда она, думаю, и сломалась по-настоящему. В ней что-то замкнуло, она стала буйной, и ее отправили в лечебницу.

— В какую лечебницу?

— В Брайс, в Таскалузе. Ну, знаешь… в дурдом.

— Психиатрическая больница? И как долго она там пробыла?

— Два года. По крайней мере, так я слышал. Когда ее выпустили, они почти принудительно выслали ее из Алабамы. Именно тогда, я думаю, она решила, что не будет той, кем была раньше. А чуть погодя она поставила себе цель, что не только мужчины будут распоряжаться всей властью и деньгами этого мира, но и она сама добьется и того, и другого всеми возможными способами. А теперь я знаю, что это правда, потому что она сама мне это сказала, — он укусил яблоко последние два раза, вгрызаясь прямо в сердцевину и выплевывая семечки. — Вот и все, пожалуй. Эта история стоила тебе тысячи долларов. Что скажешь, мистер Перли? Стоила она того?

— Да.

— Тогда позволь сказать тебе еще кое-что совершенно бесплатно, — усмехнулся Донни. — Как только она получит деньги, она исчезнет. Я не знаю, есть ли у тебя какие-то виды на нее, или что-то подобное, но не рассчитывай ни на что, потому что после этой аферы у вас ничего не будет. Так что на твоем месте я бы просто забрал деньги и отправился туда, куда ты хочешь, не оглядываясь.

— Спасибо за совет, — ответил Партлоу. И он сказал это вполне искренне. — А что ты собрался делать со своей долей?

— Уйду в адский загул, — ответил Донни, приподняв брови. — Что еще с ней делать?

Партлоу спросил лишь из любопытства. Его не интересовала судьба этого молодого человека, и он плевать хотел на его искренность. Он встал, осмелился подойти к Джинджер ближе и помаячил лампой перед ее незрячими глазами.

— Играешь с огнем, — предупредил Донни.

Джинджер не выказала никакой реакции, но когда он опустил лампу, и на ее лицо снова опустилась темнота, она начала вновь бормотать напевным шепотом:

— Я говорила тебе… говорила тебе… нет, нет… не так… говорила тебе… — а затем вдруг снова задала вопрос, будто адресованный самой себе. — Кто ты? Кто ты? — ее голос затих без ответа.

— Я отправляюсь спать, — сказал Партлоу, обращаясь к Донни, но он знал, что будет просто лежать с открытыми глазами и прижатыми к стене ушами. Он вернулся в комнату с двухъярусной кроватью, поставил лампу на стол, взобрался на свое место и улегся, пытаясь снова представить мексиканский рай и тем самым надеясь изгнать из головы все, что видел только что. Однако теперь райские места не приходили ему на ум — все, что он видел, это необъятное поле терновника, пахнущее горечью гнилых персиков.

Когда дверь открылась, он чуть не выпрыгнул из кожи вон. В слабом свете лампы он разглядел на своих наручных часах, что было без семнадцати минут пять утра. Он услышал, как Джинджер скользнула на свою койку, после чего повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым биением его сердца.

Я боюсь ее? — спросил он сам себя.

До ужаса, — был ответ.

Но через двадцать один час все будет кончено, и тогда он распрощается со своими безумными подельниками. Среди них именно Джинджер была инициатором идей — насчет Мексики и прочего — но и то, что сказал ему Донни, имело смысл. У Джинджер не было конечного пункта назначения на пути, она просто путешествовала от одного имени к другому, от одной аферы к другой — вот, какой была ее жизнь.

— Ты не спишь, — сказала она.

Он не ответил. Он дышал так неглубоко, что чувствовал себя едва живым. Спустя некоторое время он услышал, как она перевернулась на кровати, а затем замерла. Партлоу лежал без сна и видел, как грязноватый свет медленно крадется по подоконнику сквозь занавески с морским узором.

— Ты готов?

— Да, сэр.

— Время пришло.

С момента этого разговора прошло почти полчаса, и теперь — пока секунды неуклонно отсчитывали время до назначенного часа выкупа — Ладенмер вел свою вторую машину — темно-синий седан «Пирс-Эрроу» — по улицам Нового Орлеана, двигаясь в сторону северо-западной части города. Кертис сидел на пассажирском сидении, а сзади него стояла картонная коробка, внутри которой покоились двести пятнадцать тысяч долларов в купюрах, не больше пятидесятидолларовых. Сама коробка была закрыта, но не запечатана, как и приказывали похитители.

Поскольку у него не было смены одежды, Кертис все еще был одет в форму носильщика, но без красной фуражки — ее он оставил в особняке магната. Ладенмер едва ли спал прошлой ночью. Он подремал только час или около того вчера днем, когда они вернулись из поездки, во время которой — после небольших поисков — нашли рыбацкий пирс в конце Сандаски-роуд. Он выглядел растрепанным и уставшим и действовал только на силе энергии стресса. Он предложил Кертису сесть за руль «Пирс-Эрроу», но из этого ничего не вышло, так как Кертис сказал ему, что никогда в жизни не водил машину.

Улицы были почти пусты, за исключением нескольких других ночных путешественников. День выдался пасмурным и тяжелым. На северо-западе над озером вспыхивали случайные росчерки молний, и их яркое свечение на мгновение окрашивало бурлящее небо вокруг них в ярко-фиолетовый цвет. Ладенмер захватил с собой термос крепкого черного кофе, и, пока ехал по призрачно-тихим улицам, употреблял дозы кофеина одну за другой.

— Скажи ей, что мы едем, — попросил Ладенмер, неотрывно смотря вперед своими впалыми глаза.

Кертис уже сделал это, когда они выехали из особняка, но он согласно кивнул и сосредоточился:

— Нилла, он снова просил сказать тебе, что мы в пути. Осталось совсем немного.

— Хорошо, — отозвалась она. — Я думаю, что они еще не ушли.

— Но… они же возьмут с собой тебя и малыша Джека, ведь так?

— Я не знаю. Как я уже говорила, они весь день продержали нас в этой комнате.

Кертис с облегчением заметил, что связь с ее стороны была сильнее, чем вчера. Должно быть, ей удалось немного отдохнуть — достаточно, чтобы зарядиться. В течение дня они переговаривались только урывками, так как он не хотел ее снова утомить, и именно во время одного такого разговора она сказала ему, что за весь день они не видели никого из трех своих похитителей, ничего не ели и ничего не пили.

— Дай мне знать, когда они придут за вами, — попросил Кертис. — Мы будем на том пирсе ровно в час.

— Спасибо, Кертис. Большое тебе спасибо за то, что ты здесь, со мной.

— Мы уже скоро будем на месте, поэтому вам не о чем беспокоиться.

— Что она говорит? — спросил Ладенмер, прервав сосредоточенность Кертиса.

— Она говорит, что они еще не ушли.

— Да я и не сомневался, что они заставят нас ждать какое-то время на том проклятом пирсе. Но самое главное… деньги с нами, и это все благодаря Виктору. Он хотел пойти со мной и спрятаться на заднем сиденье, но я сказал ему, что если они его найдут — а они обязательно все осмотрят — там разверзнется ад. У меня будет достаточно проблем и из-за твоего присутствия.

— Как вы собираетесь это объяснить?

Ладенмер остановился на красный сигнал светофора. До этого он уже сказал Кертису, что они не будут включать фары и превышать скорость — привлекать внимание полиции, не было частью плана. К тому же, если их остановят, это нарушит временной график, который они составили сегодня днем.

— Я скажу, что ты мой водитель. Им может это не понравиться, но они не станут заострять на тебе много внимания.

Кертис понял, к чему он клонит.

— Вы имеете в виду, потому что я негр?

— Отчасти, — вздохнул он. — А еще потому, что ты — тощий парень, который не производит впечатления хоть какой-то угрозы. Прямо сейчас не требуй от меня осторожничать на каждом шагу, Кертис. Я не в том настроении.

— С этим не поспоришь, — ответил Кертис без гнева или негодования, потому что это была реальность его мира.

Светофор переключился, и Ладенмер поехал по туманным улицам, где ночью подкрашенные желтым светом уличных фонарей знаменитые старые дубы и плачущие ивы города принимали форму корявых драконов, притаившихся на обочине дороги.

В течение дня Ладенмер показал Кертису профессионально сделанную фотографию в серебряной рамке, где дети, улыбаясь, обнимали друг друга. Это были красивые дети. Кертис подумал, что Джек Младший очень похож на своего отца, но Нилла выглядела моложе, чем он предполагал. Он подумал, что, когда они разговаривали, она казалась старше десяти лет — значительно старше, чем он сам ощущал себя в этом возрасте — и он решил, что это потому, что ей, как и ее брату, был дарован не только богатый отец, но богатство образования. Он предположил, что она, вероятно, знала гораздо больше о мире, чем он, хотя через чтение он и пытался путешествовать, как мог.

Задумавшись об опыте и знаниях, Кертис искренне пожалел, что Нилла и малыш Джек вынуждены были усвоить печальную истину о том, насколько злыми, коварными и эгоистичными могут быть некоторые люди — особенно если дело касается денег…

Сам Кертис выучил это в общении с Роуди Паттерсоном и Майлзом Уилсоном.

— Я только одного не могу понять, — произнес Ладенмер, проехав еще около полумили, — как им удалось похитить детей с бдительным Хартли и детективом Парром настороже. Клянусь Богом, я думал, что Парр умнее, и не позволит устроить между школой и домом. Как, черт возьми, это случилось? У них же было оружие… Я просто не могу понять.

Кертис ответил:

— Думаю, что при детях они бы ни за что не стали стрелять, чтобы не навредить им.

— Да, — задумчиво буркнул Ладенмер. — Наверное, ты прав. Знаешь, я виню себя за это. Когда этот детектив пришел ко мне, первое, что я должен был сделать, это нанять еще трех телохранителей. Но то… как он все это сказал… может быть, я не до конца поверил, что это правда. Я имею в виду… он и сам не был в этом уверен. Всего лишь история о каком-то низкосортном преступнике, который хотел избежать тюрьмы. Но, черт возьми, я должен был действовать! Я должен был в тот же день нанять дополнительных телохранителей!

Он снова потянулся к термосу с кофе, чтобы заправиться очередной дозой топлива.

— Скоро все закончится, — попытался поддержать его Кертис, но слова его прозвучали неубедительно.

— Закончится только эта часть, — поправил Ладенмер. — Я не думаю, что мысли о том, что мои — наши — дети были похищены и находились во власти трех преступников в течение тридцати четырех часов, скоро покинут нас. Джейн уже висит на волоске, которых у нее и так осталось мало, впрочем, как и у меня. Когда мы вернем детей… Бог знает, в каком состоянии они будут… психологически, я имею в виду.

— Они держатся.

— Спроси ее еще раз, вдруг они уже выехали.

Ответ на это был: «Нет, еще нет».

— Собираются заставить нас ждать, — процедил Ладенмер сквозь зубы. — Эти безумные ублюдки собираются заставить нас ждать.

Оставив окраину Нового Орлеана позади, они выехали на Соумилл-Роуд, ведущую в Кеннер. Ладенмер повернул налево и молча подъехал к месту встречи. В боковое окно Кертис увидел вспышку молнии над озером Пончартрейн, пославшую свои зазубренные и пылающие хлысты с небес на землю. Раскат грома донесся до него, как приглушенный грохот барабана.

Его сердце забилось сильнее, а желудок, наполненный бутербродом с ветчиной с кухни богача, ощущался так, как будто вот-вот готов был сжаться и извергнуть свое содержимое на прекрасный, пахнущий кожей автомобиль.

— Кертис? Кертис, мы слышали, как входная дверь открылась и закрылась. Мы думаем, что они ушли!

— Они не взяли вас с собой?

— Нет.

— Нилла говорит, им кажется, что они только что ушли, — сообщил Кертис, — но они не взяли их с собой.

— Я предполагал, что они так поступят. В первую очередь они хотят убедиться, что все деньги на месте, — сказал Ладенмер. — Я не знаю, как все пройдет, но я хочу, чтобы мои дети вернулись к нам сегодня же вечером. Я хочу, чтобы они были в этой машине вместе со мной, когда мы отправимся домой, и Богом клянусь, что именно так все и будет.

— Ты отпустишь его.

Хартли сказал это совершенно спокойным тоном, пока Джек Младший продолжал вырываться и брыкаться во время того, как Донни давил на его голову подушкой всем своим весом. Это было произнесено не как угроза или просьба, а, скорее, как пророчество.

Донни свирепо усмехнулся в свете лампы. Капельки пота блестели на его раскрасневшихся щеках. Он сказал:

— Заставь…

Но он не договорил свою фразу, потому что Хартли внезапно перекатился на колени. Его связанные изолентой руки метнулись к лицу Донни в мгновение ока, двигаясь слева направо. Кольцо на его мизинце с металлическим кораблем Бака Роджерса — сейчас разогнутым по шву и представляющим собой острое зазубренное лезвие длиной в пару сантиметров и толщиной с монетку в десять центов, которую он использовал в качестве инструмента — Хартли использовал, чтобы разорвать левую щеку Донни и его левую ноздрю. Алая кровь мгновенно брызнула из ужасной раны и испачкала стену.

Пророчество Хартли мгновенно сбылось. Донни громко взвизгнул, как раненое животное, и отпрянул от Джека Младшего, тут же натолкнувшись на Ниллу, которая, в свою очередь, со всей поспешностью отшатнулась от него. Ее мысленный крик, отправленный Кертису, все еще терзал ее мозг болью — словно в голове полыхал настоящий пожар.

Малыш Джек выкатился из-под подушки и стал лихорадочно хватать ртом воздух.

В своих конвульсиях Донни задел локтем фонарь. Стекло треснуло, но масляный резервуар остался цел, поэтому горящий фитиль продолжал бросать на стены причудливые светлые блики.

Одна рука Донни машинально попыталась закрыть изуродованное лицо. Вторая потянулась за ножом, который он держал за поясом. Он выполнил это движение с ужасающей скоростью и ринулся на Хартли. Тот не успел защититься от ножа, и острое лезвие погрузилось в его левый бок. Все, что мог видеть в этот момент Хартли, это зубы Донни прямо перед своим лицом. Нилла заметила, как окровавленное лезвие поднимается снова и опускается на левое предплечье Хартли. Не помня себя, девочка рванула вперед и ударила Донни под колени так сильно, как только смогла, лишив его равновесия и вызвав крик боли. Хартли отшатнулся назад, к стене, и качнулся от боли под взглядом горящих ненавистью глаз, смотрящих на него с изуродованного лица Донни. Но в этот момент разъяренный молодой человек начал поворачиваться в сторону Ниллы. Хартли бросился вперед, и зазубренное лезвие на его кольце вошло Донни прямо в горло, чуть ниже левого уха. Повинуясь инерции, оно взрезало плоть отчаянным рваным рывком, мизинец Хартли не выдержал такой силы удара и сломался со звуком, напоминающим треск сухой ветки.

Донни издал звук, непохожий ни на крик, ни на стон — скорее, он представлял собой вздох удивления.

Его глаза непонимающе моргнули, уставившись на Хартли.

Затем кровь веером брызнула во все стороны из разрезанной сонной артерии. Ее пульсация была быстрой — в такт сердцебиению Донни. Он выронил нож и схватился за горло. Пальцы лихорадочно пытались запечатать рану, словно это было возможно. Глаза широко распахнулись, из горла вырвался полный ужаса булькающий крик. Кровь била иссякающим фонтаном. Издавая неясные отчаянные звуки и мечась, как дикий зверь, пытающийся найти выход из ловушки, он запнулся о ставшую на его пути Ниллу и врезался в стену, оставив на ней свою красную подпись. В своем паническом безумии он полностью потерял ориентацию в пространстве и уже не понимал, что дверь находится всего в восьми футах позади него. Он шаткой походкой миновал малыша Джека, свернувшегося калачиком на полу и все еще пытавшегося нормализовать дыхание. Кровавые руки Донни хватались за стены, словно он таким образом пытался вырваться наружу, а из раны, тем временем, во все стороны продолжала хлестать кровь.

Дождь продолжал идти урывками, то усиливаясь, то ослабевая, когда Кертис нашел первую хижину. Он повернул на запад на темном участке Соумилл-Роуд и побежал в сторону города. Кертис постучал в дверь хижины… раз… второй и третий, но свет так и не зажегся, и никто не ответил. Он в отчаянии крикнул:

— Помогите мне, пожалуйста!

И снова заколотил в дверь. Ответа так и не было — видимо эта лачуга была покинутым местом, и Кертис побежал дальше.

Следующая хижина обнаружилась примерно в восьмидесяти ярдах от первой, только располагалась она на левой стороне дороги, и он почти прошел мимо нее, прежде чем понял, что она там вообще есть. Рядом с ней, почти утонув в зарослях, на блоках стоял кузов разбитого автомобиля. Кертис пересек дорогу, прорвался сквозь сорняки и поднялся по ступенькам к двери. Он застучал по ее растрескавшимся доскам и крикнул:

— Помогите мне! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите!

Нет ответа.

— Пожалуйста! — повторил он еще раз. — Помогите мне!

Он сжал кулак и снова постучал… и вдруг увидел слабый свет, мелькнувший в переднем окне. Действительно ли за грязным стеклом показалось лицо? Он не мог скачать этого наверняка. Кертис уже собрался закричать и начать стучать в дверь в третий раз, когда услышал, как отодвинулся засов.

Дверь открылась, и двойное дуло дробовика уставилось ему в лицо.

— Эй вы, уходите отсюда! — крикнул старик, держащий оружие. Это был костлявый негр, лысый и с седой бородой, в серой ночной рубашке. Кертис увидел за правым плечом мужчины такую же престарелую и хрупкую негритянку — седоволосую и с морщинистым лицом, напоминающим дорожную карту на высушенном пергаменте — которая держала масляную лампу, испускавшую скудный свет.

— Пожалуйста, сэр! — взмолился Кертис. — Там человек…

— Уходи отсюда, я сказал! Мне не нужны неприятности! — ружье дрожало, а глаза старика светились безумством. Он боязливо посмотрел из стороны в сторону, а затем перевел двойной ствол на грудь Кертиса. — Я пристрелю тебя, если ты не уйдешь!

Кертис понял, что если он произнесет еще хоть слово, то напуганный до сумасшествия старик может проделать в нем дыру, и что хорошего это дало бы Ладенмеру, Нилле и малышу Джеку? Ничего. У него не осталось иного выбора, кроме как сказать:

— Я ухожу, сэр, ухожу.

Кертис спустился по ступенькам и отошел от двери, которая быстро захлопнулась, и скользящий звук сообщил, что засов был снова водворен на место, а Кертис меж тем повернулся и заспешил обратно к Соумилл-Роуд. Он снова побежал посередине дороги в направлении Кеннера, и уже через пару минут из его легких вырывалось хриплое дыхание. Ему встретилась еще одна хижина, но с рухнувшей крышей. Он продолжал бежать, в то время как гром грохотал на юго-востоке, а молнии короткими вспышками света озаряли Новый Орлеан. Дождь перешел в морось. Туман клубился над мокрым лесом по обеим сторонам дороги. Но, несмотря ни на что, Кертис бежал дальше и вскоре увидел, как его тень внезапно упала перед ним на потрескавшуюся дорогу.

Он обернулся. Приближались фары. И приближались быстро.

Он стоял в центре дороги и призывно махал руками.

Кто бы это ни был, они не собирались тормозить.

— Эй! Эй! — крикнул Кертис и даже подпрыгнул, стоя в свете фар, для того, чтобы привлечь внимание. Машина не замедлялась, она собиралась его протаранить.

Когда Кертис понял, что его вот-вот собьют, он отскочил в сторону, а машина — нет, это был потрепанный пикап, мокрый от дождя, с кем-то, ехавшим в кузове, — пронесся мимо него со скоростью, на взгляд Кертиса, примерно, пятьдесят миль в час. Машина проехала еще сто футов, а затем водитель, должно быть, нажал на тормоза, потому что вспыхнул один из задних стоп-сигналов. Пикап начало заносить, и целое мгновение он выглядел так, будто готов был вот-вот опрокинуться и завалиться на бок.

Остановившись, грузовик просто замер на месте, его тарахтящий двигатель работал вхолостую.

Кертис уже вознамерился рвануть к нему, когда автомобиль со скрежетом коробки передач внезапно включил задний ход. Он приближался, но почему-то не смог проехать по прямой, и его снесло с дороги на правую обочину, прежде чем водитель смог справиться с управлением и более-менее выровнять машину.

Наконец, пикап остановился рядом с Кертисом.

Водитель опустил окно. Щелкнул фонарик, и его луч ударил прямо в глаза Кертиса.

— Что ты здесь делаешь, мальчик? — спросил водитель.

Кертис не мог разглядеть его лицо. Голос звучал так, будто принадлежал молодому человеку, но в то же время казался хриплым и немного невнятным. Он услышал, как пассажир из кузова спрыгнул на землю и шатающейся походкой подошел к нему близко, даже слишком близко.

— Человеку нужна помощь, — сказал Кертис. — Он ране…

— Я думаю, что это он, — сказал кто-то другой хриплым голосом, также звучавшим молодо. Он принадлежал пассажиру, сидящему внутри пикапа. — Скорее всего, он.

— Там стреляли в человека, — продолжал Кертис. — Помогите отвезти его…

— Ты стрелял в кого-то, ниггер? — спросил юноша, стоящий справа от Кертиса. Его голос тоже был невнятным, и Кертис понял, что эти трое молодых белых, вероятно, до отказа накачались тошнотворным самогоном.

— Нет, не я. Он…

— Нет, сэр, — перебил его стоявший. — Обращайся ко мне, сэр, мальчик.

— Ты думаешь это он, Монти?

— Вероятно. Шарлин сказала, что он тощий.

— Пожалуйста, — просил Кертис. — Просто послушайте. Там раненный мужчина, и ему нужна помощь.

Монти, пассажир, продолжал, как будто Кертис ничего не говорил.

— Она сказала, что никогда не видела его до вчерашнего дня. Бьюсь об заклад, прогуливался здесь, выискивая белую девушку, чтобы изнасиловать.

— Да, — водитель сделал глоток из обмазанной глиной бутыли, которая стояла на коленях либо у него, либо у Монти, и Кертис от самой обочины учуял запах крепкого алкоголя. — Он здесь явно замышлял что-то чертовски недоброе, — закончил водитель.

— В человека стреляли! — почти выкрикнул Кертис, близкий к отчаянию. — Разве вы не слышите, что я говорю?

— Нам плевать, что пришили какой-то чертового негра, — сказал стоявший рядом. — Я прав, Уиппер?

— Да, — отозвался водитель. — Плевать.

Он открыл дверь и соскользнул с сидения с бутылью в руке, и Кертис захотел, чтобы тот, кого звали Уиппером, оказался как можно дальше отсюда. Но для этого было уже слишком поздно.

— Если вы не хотите мне помочь, — сказал Кертис, — то я ухожу.

— Уходишь, говоришь? — прошипел Монти.

Пассажир вышел из грузовика. Свет все еще бил в глаза Кертиса, и все, что он мог сказать о Уиппере, это то, что он был низким и коренастым, и то, что в его голосе слышалась подлость. Луч фонаря сам по себе использовался как оружие, чтобы ослепить его. Кертис окинул взглядом дорогу, но в столь поздний час на ней больше никого не было.

Он почувствовал, что как в воздухе сгущается подступающая жестокость. Эти трое жаждали его крови, и самогон только раззадоривал их еще больше. Решающий шаг был не за горами, поэтому Кертис развернулся и бросился прочь от грузовика.

— Взять его, Фидо! — крикнул Уиппер, и Монти издал победный возглас.

Третий — Фидо — должно быть был самым быстрым, потому что он набросился на Кертиса, как бешеная собака, прежде чем тот преодолел едва ли десять ярдов по направлению к лесу. Рука обвилась вокруг шеи Кертиса, и значительный вес Фидо с такой силой опрокинул его на землю, что раскисшая после дождя грязь показалась бетонной. Воздух покинул легкие Кертиса, и когда он попытался перекатиться, чтобы вырваться, Фидо извернулся и надавил на его горло коленом.

Что-то хрустнуло. Кертис почувствовал, как боль прострелила от горла до затылка, и на одно ужасное мгновение он испугался, что его голова вот-вот взорвется. Фидо пришпилил его к земле, его колено давило с парализующей силой.

— Все, он никуда не денется, — прокричал он.

Фидо отшвырнул руки Кертиса, пытавшиеся столкнуть его колено, а затем рассмеялся, как будто уже много раз проделывал нечто подобное и получал от этого слишком большое удовольствие. Насмеявшись всласть, он ударил жертву кулаком в лицо, что превратило нос Кертиса в кровавое месиво и вдобавок оглушило его.

Он пришел в себя, когда его тащили по асфальту. Попытался поджать ноги, но один из хулиганов нанес в центр его груди удар, снова выбивший из него весь воздух. Кто-то еще ударил его наотмашь по правому виску и взвизгнул:

— Ох, дерьмо! У этого негра голова, как будто железная!

— Мы это исправим. Поднимай его!

— Он почти ничего не весит.

— Нам не придется есть его поросячьи ножки и требуху. Осторожно, смотри там мешок, Монти.

Кертиса забросили в кузов грузовика прямо через борт. Его правая рука нащупала нечто, что казалось грубой мешковиной. Под ней что-то двигалось, а затем он расслышал многочисленный треск.

Он лежал на боку в кузове грузовика рядом с мешком. Треск прекратился. Один из хулиганов — Монти? — забрался в кузов и оттолкнул пинком ноги Кертиса, чтобы освободить себе больше места. Двигатель пикапа издал треск, не похожий на звук из мешка, кашлянул выхлопными газами, а затем Кертис почувствовал, что грузовик начал двигаться, быстро набирая скорость.

Его лицо обратилось в одну сплошную боль. Он чувствовал, как опухают его глаза. Его горло также казалось опухшим, потому что он мог сглотнуть, только приложив усилие, и это усилие было самой жгучей агонией, которую он когда-либо испытывал в своей жизни. Он снова потерял сознание и очнулся как раз вовремя, чтобы услышать, как Монти выкрикивает в туманную ночь нечленораздельный набор звуков, что выглядело как боевой клич злобного племени, сражавшегося с каждой негритянской шкурой только ради получения удовольствия от боевых действий.

И от убийства тоже, — подумал Кертис в своей кошмарной полубессознательной дымке. Он знал, что эти люди могут убить его этой ночью, могут избить его до смерти и повесить на ветке дерева. А потом… что будет с мистером Ладенмером, Ниллой и малышом Джеком? Он попытался поднять голову, но она весила не меньше двухсот фунтов. Может, ему попробовать поговорить с Монти? По крайней мере, сказать слово «Пожалуйста», как обычно пытаются успокоить беснующееся животное? Когда он попробовал это сделать, боль, которая до этого терзала его горло, стала почти невыносимой, и его голос оказался недостаточно громким, чтобы принять его даже за мучительный стон — скорее его можно было принять за еле уловимый шепот.

Он понял, ощутив кровь во рту, что тем надавливанием колена его горлу была нанесена какая-то разрушительная травма… он потерял способность говорить.

В сумерках Кертис слышал смех Уиппера и Фидо, как будто они собирались на вечеринку. Затем ветер от скорости разорвал смех в клочья, и грузовик взревел, набирая обороты.

— Они движутся на юг, — сказал Партлоу. — Пытаются найти дорогу.

— Значит, нам надо разделиться, прочесать лес и загнать их обратно, пока они этого не сделали, — ответила Джинджер. Она несла фонарик в левой руке, а в правой держала револьвер .45 калибра. — Я думаю, их ненадолго хватит. Мы не кормили их целый день, да и поспать нормально им вряд ли удалось. Скоро они выдохнутся.

Партлоу кивнул. Он направлял луч своего фонаря «бычий глаз» на землю, потому что единственное, что его сейчас волновало, это то, куда он ступает. Всего несколько минут назад его правая нога угодила в какую-то топкую яму, в которой она крепко-накрепко застряла. Потребовались огромные усилия, чтобы вытянуть ногу из этой топи и при этом не увязнуть в ней еще и второй ногой. Земля совсем размякла. То тут, то там встречались довольно большие грязевые лужи, прятавшие следы беглецов и преследователей. Почти скрывшиеся под водой сорняки и низкорослые колючие кустарники то и дело норовили зацепить ногу, свалить путника и нанести ему серьезные травмы.

— Надо поймать их до рассвета, — сказала Джинджер, двигаясь немного впереди Партлоу. Она явно спешила, но тоже соблюдала осторожность, проверяя, куда ступает. — Надо поймать их, оттащить обратно и двигать в Мексику.

— Ты уверена, что они нам нужны? — спросил Партлоу, не выдержав. — Они ведь наверняка тут просто заблудятся и утонут.

Ему в голову пришла мысль, что они с Джинджер тоже рискуют тут потеряться, но он не захотел ее развивать. Пока они держались близко к берегу озера, то запросто могли отыскать обратную дорогу.

Облака над ними начали понемногу редеть и пропускать рассеянный свет звезд, хотя луны на небе не было.

— Ты уверена, что они нам нужны? — повторил он.

— Они нам нужны. Если Ладенмер или тот водитель так и не сдохли, у нас крупные неприятности. Но пока эти молокососы будут у нас, копы будут вынуждены отвалить. Они ничего не сделают, зная, что в машине дети.

— Ну да, — протянул Партлоу, соглашаясь, хотя он все еще думал, что Джинджер движет не столько осторожность, сколько жажда насилия или даже мести. Если, конечно, принимать на веру ту историю, которую рассказывал Донни о ее прошлом. Он заметил, что Джинджер изменила направление и теперь взяла южнее. Видимо, она собиралась обогнуть траекторию детей по широкой дуге и попросту загнать их обратно к озеру, как овец. Он решил, что сейчас самое время проверить правдивость истории Донни и осмелился спросить:

— Так… — начал он, — у тебя ведь когда-то был ребенок…

Она не ответила.

— Донни рассказывал мне, — продолжил он. — Он сказал, что ты…

— Он был лжецом, — прервала она его. — Любил вешать людям лапшу на уши.

— То есть, у тебя никогда не было детей?

И снова — она помедлила, прежде чем отвечать.

— И когда это вы с Донни успели это обсудить?

— Успели и все. Ты была… ты спала.

— А вот теперь я чувствую, что ты лжешь мне.

Партлоу не хотел пускаться в долгие объяснения касательно того эпизода, когда она бормотала что-то невнятное, сидя в кресле в состоянии какого-то странного бреда. Но он не мог изгнать этот образ из своей памяти, как не мог изгнать из головы и свои роящиеся вопросы. Отчего-то он считал их важными.

— Донни сказал… что после того, как твой ребенок погиб, тебя упрятали в…

Она резко развернулась к нему и направила луч фонаря прямо ему в лицо.

— Слушай меня внимательно, — прошипела она. Ее взгляд казался острым, как бритва, приставленная к горлу. — Донни был чертовым вруном. И он заслужил то, что с ним случилось, потому что был слишком глуп, чтобы четко исполнять приказы. Посмотри, во что мы вляпались из-за него, — она вздохнула. — Хорошо, ты был прав, мне не стоило его привлекать, но мне нужен был третий человек для этого дела, и это должен был быть мужчина. У меня не нашлось лучшего кадра, но Донни… он действительно был лживым идиотом. Рано или поздно он бы все равно нарвался на чей-нибудь нож. Ты понял?

— Конечно, — ответил Партлоу. Его голос звучал непринужденно, хотя внутри он был напряжен, как сжатая металлическая пружина, готовая лопнуть. — Кстати, может, прекратишь светить мне в лицо, дорогая? Это никак не поможет мне двигаться быстрее.

Она опустила фонарь.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь хватит трепаться. Я так понимаю, мы отстаем от этих мелких сосунков всего на пару сотен ярдов. Они, конечно, оказались крепкими орешками, раз смогли совершить такой побег, но мы — орешки покруче. Мы найдем их. И да, они нужны нам, если мы хотим дотащить свои шкуры в целости и сохранности до мексиканской границы. Итак. Тебе достаточно этих ответов?

— Достаточно, — кивнул Партлоу.

Пока — достаточно, — добавил он про себя. Он последовал за ней, после того, как она развернулась и снова тронулась в путь. Ему вдруг пришла в голову мысль извлечь свой револьвер .38 калибра из наплечной кобуры и выстрелить Джинджер в спину или в затылок, после чего сбежать отсюда, прихватив все деньги, и скрыться в Мексике. Однако… она была права насчет детей — они были нужны в качестве страховки. Партлоу, конечно, восхищался Бонни и Клайдом, однако он вовсе не хотел закончить свою жизнь изрешеченным трупом, как они. Так что, нет… решительные действия в адрес Джинджер ЛаФранс — или как ее там на самом деле зовут — могли немного подождать. А потом… если она направится в Мексику вместе с ним, кто гарантирует, что она не вонзит ему нож в сердце, пока он будет спать? Если уж она лежала в сумасшедшем доме, от нее чего угодно можно было ожидать.

При этом двести пятнадцать тысяч долларов на одного владельца — звучало чертовски соблазнительно.

Если ему придется убить Джинджер, разве это нельзя рассматривать как самозащиту? Он просто позаботится о себе заранее…

— Что бы ты там себе ни думал, заканчивай, — вдруг сказала Джинджер, даже не обернувшись. — Я чувствую, как ты что-то замышляешь, Золотко. Разве ты забыл, что я могу предугадывать твои мысли?

— Я думаю, что нам лучше смотреть под ноги, — ответил Партлоу, немного ошеломленный ее замечанием. Он даже невольно вздрогнул от него.

— Конечно, — промурлыкала она в ответ. — Нам нужно быть очень осторожными, не так ли?

Он заставил себя отвлечься от мысли о том, чтобы пустить ей пулю в голову, хотя отчетливо видел, как пуля, словно в комиксах про Дика Трейси, пробивает ей затылок. Затем он перестал думать о чем-либо лишнем вообще, полностью сосредоточившись на том, чтобы поймать детей, притащить их обратно в хижину, возможно, даже преподать им хороший урок, чтобы взрастить в них страх, и стартовать в Мексику. Все это казалось ему правильным.

Кертис подумал, что он, должно быть, проглотил свои выбитые зубы. У него так болело горло, как будто края сломанных зубов поцарапали его, прокладывая себе путь к желудку. Он не мог дышать носом, правый глаз почти заплыл, левый тоже опух, но все же хоть немного видел, ребра болели, суставы плеч горели огнем, колени были содраны и кровоточили после того, как он приземлился на гравий у того железнодорожного вагона. Способность говорить он также утратил… и что то еще?

Ах, да… он шел — скорее, брел, шатаясь — по дороге Соумилл-Роуд совершенно голый.

Кертис направлялся к городу Кеннер, который должен был находиться где-то поблизости, потому что он уже прошествовал мимо закрытой бензоколонки и, расположенного сразу за ней, кладбища. Он чувствовал себя так, будто одной ногой стоял в могиле. В то же время он продолжал осматривать дорогу позади и впереди себя, готовый укрыться в кустах, если кто-нибудь появится. Он счел, что это будет разумнее, потому что даже если появится полиция, то… что мог сказать голый негр в маленьком городке белому полицейскому в два часа ночи? Эта история казалась бы странной, даже если бы этот негр мог говорить. А Кертис не мог. Он попытался, но вместо речи из его горла вырвалось нечто, напоминавшее хрип полумертвой лягушки.

Его травмы явно были очень серьезными: он продолжал сплевывать кровью. У него не было никаких сомнений, что ему срочно нужно попасть в больницу и, скорее всего, в отделение неотложной помощи, но… по крайней мере, он избежал повешенья. А ведь Нилла и малыш Джек все еще были там и нуждались в нем. Как, во имя Господа Бога, он мог им помочь? Он был рад, что смог услышать Ниллу и поговорить с ней, несмотря на то, какие получил увечья. Но что хорошего это дало, если он так и не узнал их точное местоположение? Болото рядом с озером, сказала она, но он потерял часть ее послания, потому что мог слышать только фрагменты того, что она говорила.

Это большое озеро и, вероятно, рядом с ним — большое болото, — размышлял он, продолжая идти. По пути он придерживал свои ребра руками, потому что казалось, что при каждом вдохе одно или несколько из них впиваются в его внутренности, как острые кинжалы. Он вспомнил разговор с Ниллой, когда все это началось и, судя по ее тогдашним впечатлениям, хижина, в которую похитители отвезли детей, стояла за городом, на берегу озера. Скорее всего, так оно и было, и они действительно находились где-то у озера, но вопрос был в том, на каком именно берегу от города — на том или на этом? Как Кертис знал, за Кеннером действительно было болото, так что все обретало смысл… но вот насколько далеко оно простиралось, он понятия не имел.

Ему нужна была одежда и обувь. По пути он уже наступил на полдюжины крышек от пивных бутылок и на мертвого опоссума. Он успокаивал себя лишь тем, что, по крайней мере, он избежал смерти, а значит, у него еще оставалась возможность спасти Ниллу и маленького Джека от похитителей.

Но… на этот раз в реальном мире, а не в мире выдуманных отважных рыцарей в сияющих доспехах, которые, по мнению Кертиса, могли перепутаться в его голове из-за ударов, которые ему достались… вот только оставался вопрос: как это сделать?

Он добрался до двухквартального городка. Было совершенно тихо, пока собака не залаяла на него. К ней присоединилась другая. Он проигнорировал их и прислонился к стене в поисках опоры. Кертису безумно хотелось сползти по ней на землю и немного отдохнуть, всего несколько минут, чтобы дать отдых ногам и очистить свою голову от тумана, который то сгущался, то рассеивался, но он осознавал, что сейчас время было его врагом. С чего ему нужно начать? Что он мог сделать?

Ему на глаза попалась надпись на витрине:

«Магазинчик «Всяких-Разностей» Иви».

Всяких? Может быть, там есть одежда? И обувь?

Он оттолкнулся от стены и направился к магазину. Две собаки все еще лаяли на него, но, по крайней мере, не подходили ближе. Он заглянул в витрину магазина.

Без света он не мог сказать точно, что было внутри. Но ему удалось рассмотреть манекен, стоящий прямо у окна и одетый в комбинезон с соломенной шляпой, и полку, на которой выстроились в ряд три пары женских туфель и пара карманных часов.

Мисс Иви не понравилось бы то, что он собирался сделать, но это было жизненно необходимо. Он огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться. Рядом с магазином строилось новое здание, и кто-то прямо под дождем оставил тачку полную кирпичей. Кертис подошел к тачке, взял два кирпича, вернулся к витрине магазина и без лишних колебаний бросил в нее один кирпич. Звон бьющегося стекла, заставил собак замолкнуть. Кертис бросил второй кирпич в оставшуюся часть окна, которая не поддалась первому удару, и, когда собаки снова начали лаять, он вытащил из оконной рамы зазубренные осколки и заполз в помещение магазина мимо упавшего манекена и полки с обувью.

Оказавшись внутри, ему пришлось остановиться, чтобы вынуть несколько небольших кусочков стекла из своих ступней. В какой-то момент его разум помутился, и он почувствовал, что снова близок к тому, чтобы потерять сознание, но он быстро совладал с собой, а затем совершил обход помещения, где находился, оставляя по пути кровавые следы на сером линолеуме пола.

В полумраке он пришел к выводу, что, вероятно, магазинчик «Всяких-Разностей» был местом, куда люди приносили на продажу вещи, которые либо не были им больше нужны, либо остались у них от умерших родственников. Увенчанные желтыми ценниками, на продажу были выставлены: шаткие старые стулья и столы, несколько более крупных предметов мебели, роликовая газонокосилка, целая экспозиция горшков и кастрюль, тарелок и стаканов, полка с полотенцами и простынями и… там, на стене, в глубине магазина… находилась полка с тем, что выглядело, как сложенные синие джинсы и другие предметы одежды.

Он порылся в джинсах и обнаружил, что все они настолько большие, что могут вместить по три Кертиса Мэйхью, но там вместе с ними лежали еще две пары брюк хаки, и одни из них — с зелеными клетчатыми заплатками на коленях — выглядели так, как будто могли оказаться ему впору. Он примерил их и нашел, что, хоть в талии они были ему и хороши, но заканчивались выше его лодыжек. Впрочем, это было неважно — самое главное, что они надежно его прикрывали. Рядом с одежной полкой возвышалась стойка с мужской и женской обувью. Он взял пару поношенных коричневых рабочих ботинок: они оказались жесткими, даже не будучи зашнурованными, но он не мог позволить себе быть привередливым нищим. На вешалках маячили какие-то разноцветные рубашки, но он нашел стопку из трех белых хлопковых футболок, связанных резинкой. Надев одну из них, он болезненно пожал плечами, и, хотя футболка слишком плотно его облегала, он остался ею доволен.

Его внимание привлекла красная детская коляска. Недалеко от нее демонстрировался кукольный домик довольно большого размера — кто-то явно потратил много времени на его постройку. А рядом с круглым столом, который покосился из-за одной сломанной ножки, стоял белый велосипед. Это был велосипед для девочки — меньше того, к которому привык Кертис, но при ближайшем рассмотрении он обнаружил, что шины его были накачаны, да и цепь выглядела хорошо. Кроме того, к рулю крепилась плетенная тростниковая корзинка, украшенная красными и синими цветами.

Собаки, перестав лаять, убежали, и Кертису пора было выбираться отсюда.

В своей новой одежде и ботинках, которым больше бы подошло название «пыточные колодки», он направил велосипед к разбитому окну. Немного не дойдя до него, чуть в стороне, он увидел фонтан для питья. На стене над ним висел рукописный знак «Фонтан только для белых». Он подошел к фонтану, наступил на педаль, управлявшую потоком воды, склонился над бьющей струей и вдоволь напился. Затем он вылез из окна на тротуар сам и вытащил вслед за собой велосипед.

Должен ли он рискнуть и постучать в дверь какого-нибудь дома? Он колебался: ему нужна была полиция, но он не хотел, чтобы его либо пристрелили, либо снова избили. Лишенный дара речи, он не мог даже объясниться, пока не доберется до карандаша и бумаги… и сколько же времени это займет?

Он решил, что он пересечет Кеннер и проедет по каждой дороге, ведущей к озеру, в надежде обнаружить хижину с припаркованным у нее автомобилем Ладенмера. Он не знал его марку, но решил, что по внешнему виду вполне сможет определить, что машина принадлежит богатому человеку. Это, по крайней мере, даст ему отправную точку. Он не знал, что будет делать после, и, возможно, подобные задумки даже планом нельзя было назвать, но это все, что у него было. Он сел на велосипед, обнаружив, что чуть не бьет себя по подбородку коленями, но рассудил, что так доберется до места быстрее, чем пешком.

Кертис сплюнул на тротуар кровь, которая все время скапливалась у него во рту, и покатил на запад.

«Железноголовый», — вспомнил он слова своей матери. — «Прямо как твой отец».

И горд этим, — подумал он.

Его длинные ноги бойко крутили педали, и, подобно рыцарю в потускневших доспехах на белом боевом коне, он отправился на поиски.

— Нилла, — прошептал малыш Джек, — по моей шее что-то ползет!

Она шикнула на него. Что бы это ни было, это не могло быть хуже того, что сейчас вошло в соседнюю комнату и приказало им «идти к мамочке».

Они прятались в ванной, по размеру сопоставимой с чуланом в их собственном доме. Они нашли дверь в нее, осторожно исследуя руками стены той, первой комнаты, в которую они попали со смотрового крыльца и где обнаружили, что часть пола там провалилась, оставив вместо себя лишь ободок торчащих обломанных досок. В потолке ванной комнаты зияла большая дыра, открывающая вид на ночное небо, а пол был затоплен стоячей водой.

Дверь оказалась перекошена, но Нилла смогла закрыть ее, навалившись на нее плечом, после чего, поработав кончиками непослушных пальцев, сумела задвинуть и щеколду. Затем она сказала маленькому Джеку сесть под раковину, а сама заняла позицию, сев спиной к унитазу и упершись обеими ногами в дверь, согнув колени.

Они услышали выстрел. Это могло означать что угодно, делать какие-то выводы из этого дети не могли, но они знали точно, что женщина находится в доме вместе с ними, и одно это уже не сулило им ничего хорошего.

Нилла подумала, что женщина, должно быть, способна услышать, с какой силой бьется ее сердце — так сильно оно отдавалось пульсацией в ее ушах.

— Я иду, — в ее сознание вдруг ворвались слова Кертиса. — Мизз Рипп говорит, мы будем на месте примерно через пять минут.

— Кто?

— Мизз Рипп, она собиралась отправиться ловить черепах. Я сейчас в ее лодке. Мы примерно в пяти минутах от вас, — повторил он, словно она с первого раза не поняла его основную мысль.

— Та женщина — она здесь, — испуганно сказала Нилла. — Мы прячемся в ванной. Я не знаю, где мистер Парр. Но у них пистолеты, Кертис!

— Хорошо. Оставайтесь на месте. Не двигайтесь.

— Ты меня слышал? У них пистолеты!

— Я слышал, — коротко ответил он.

Она отвлеклась от разговора с Кертисом, когда под дверью промелькнул луч фонаря. А затем свет исчез. И снова, блеснув, появился. Похитительница искала их.

Нилла слышала, как ее брат старается задержать дыхание, как будто это могло им чем-нибудь помочь.

Свет снова мелькнул.

— Где же могут прятаться две маленькие мышки? — услышали они голос женщины. — Я думаю, они могут быть… здесь!

Дверь ванной издала тихий треск. Нилла почувствовала, как легкая дрожь прошла по ногам, и решила, что женщина положила руку на ручку двери. Свет вернулся, направленный в кривую расщелину у самого пола.

— На табличке этой двери сказано «Комната Отдыха», — проворковала женщина. — Вы там отдыхаете? — в мерцании света Нилла заметила, как ручка двери медленно поворачивается из стороны в сторону. Дверь снова скрипнула, на этот раз чуть громче. Нилла почувствовала ногами, что женщина давит на нее. — О, нет, — нарочито страдальчески протянула похитительница. — Вы там заперлись? Это, конечно, нехорошо, чертовски нехорошо… но боюсь, это вас не спасет. Детки, вы очень сильно разозлили меня, заставив так долго гоняться за вами. А когда Джинджер злится, — произнесла она все еще непринужденным голосом, — Джинджер перестает вести себя, как леди. Слышишь меня, Нилла, дорогая?

Рядом с Ниллой малыш Джек вздрогнул, он переместился, попытавшись почесать затылок о край раковины. Голова ударилась о трубу, и из-под раковины донесся глухой звук.

— Должно быть, тут поселились призраки, — усмехнулась Джинджер.

Нилла и Джек услышали, как ногти похитительницы медленно проскребли по дереву. От этого она запросто могла сильно занозить пальцы, но вряд ли ее это заботило — похоже, единственное, что ее сейчас волновало, это как вытащить детей из ванной.

Затем последовала тишина, в которой собственное сердцебиение казалось Нилле оглушительно громким.

И тут Джинджер с ревом бросилась на дверь. Этот крик был таким яростным, диким и звериным, что заставил маленького Джека взвизгнуть от ужаса и еще сильнее забиться под раковину. Нилла тоже пронзительно вскрикнула, пытаясь удержать ногами дверь, когда та стала поддаваться натиску Джинджер и издавать трески, напоминающие выстрелы. Джинджер снова врезалась в дверь, и от этого удара по ногам Ниллы до самых бедер прошла болезненная вибрация. Девочка стиснула зубы… следующий удар наверняка должен сломает щеколду, и тогда женщина доберется до них.

Но удара не последовало.

— Черт… — услышали они приглушенное ругательство женщины.

А затем дети услышали то же, что и она: отдаленный шум двигателя моторной лодки, который стремительно приближался.

Это правда, что Дьявол может быть как мужчиной, так и женщиной. Что Дьявол может быть жесткой пружиной в сидении автомобиля, мухой в глазу или ударом деревянной дубинки по железным прутьям тюремной камеры. Правда и то, что Дьявол может сесть за руль этой самой машины с жесткой пружиной в сидении и устроить сумасшедшую и дикую езду. Он будет гнать, не обращая ни на кого внимания, и причинит сто десять миллионов видов страданий всем и каждому, пока не направит этот автомобиль прямо к утесу и не разобьет его об острые скалы под ним.

— После этого, — вещал овдовевший методистский проповедник, который женился на Орхидее Мэйхью осенью 1938 года, — Дьявол сбежит в укрытие, потому что Дьявол… он ведь не делает уборку после того, как разбивает машину. Нет, никогда! Это Отче — тот, кто приходит и очищает. Собирает этот сломанный двигатель. Вставляет новые лампы в эти разбитые фары. Устанавливает новое лобовое стекло. Крепит новые целые шины. Вот так автомобиль, который был разрушен рукой Дьявола — дьявольски плохим, плохим водителем — готов снова проехать многие, многие мили. Почему же Отче не остановил Дьявола до того, как тот сел за руль машины, с которой все началось? — вопрошал он на собрании Методистской церкви Возлюбленного Спасителя в Вилл-Платте, штат Луизиана. — Мы же все хотим это знать, ведь так? «Почему» спрашиваем мы. Что ж, я всего лишь человек, и я, так же как и вы, испытываю страдания на жизненном пути оттого, что не знаю истинной воли Бога. Но я знаю одно: c какими бы обломками вы не столкнулись, как бы безнадежно они ни выглядели, как бы ни казалось, что двигатель сломан и никогда, никогда больше не заведется… Отче — великий, всемогущий и знающий механик. Если только вы позволите Ему действовать. Как только вы откажетесь от этой старой машины, Дьявол съедет со скалы. Пусть потом Отче поработает над ней, потому что Дьявол… затаится в подполье.

В октябре 1934 года Орхидея переехала из Нового Орлеана на ферму своей семьи в нескольких милях от Вилл-Платта. Она отдала своему Па две тысячи долларов, полученных ею в качестве подарка от мистера Джека Ладенмера, и на эти средства он смог купить столь необходимый ему новый трактор. Она заняла свою старую спальню в задней части дома, где безвылазно томилась, пока ее Па и Ма не сказали, что если она не отправится на церковный пикник в этом году, то они засунут ее в корзину и продадут, как ненужное белье. Она неохотно пошла, и этот поступок изменил всю ее дальнейшую жизнь.

У нее и пастора Мики — Майки для нее — был счастливый дом, расположенный через дорогу от церкви. Она оказалась очень способным декоратором, и некоторые из прихожанок церкви оценили ее уникальный взгляд на вещи. Посещая ее дом, они никогда не забывали спросить о прекрасном бокале с бриллиантовыми гранями вокруг основания, который демонстрировался на маленьком квадрате темно-синего бархата в специальном алькове.

— Мой лучший бокал, — говорила она им. — Я никогда не пользуюсь им, но всегда держу его там… на почетном месте. Он называется Уотерфорд. И… я не думаю, что когда-нибудь будет существовать еще один такой. В целом мире… никогда впредь.

Дамы согласно кивали. Это действительно был прекрасный бокал.

Уэнделл Крэбл потратил часть двух тысяч долларов, которые получил от мистера Джека Ладенмера, на то, чтобы купить себе прекрасное радио. Ночью он слушал мир, а днем продолжал его двигать. Ему было семьдесят два года, когда он оставил свою должность мастера носильщиков в 1937 году. За это время он повидал многих молодых парней, которые приходили и уходили: для одних он становился наставником, а других ему приходилось выпроваживать, потому что его главная забота заключалась в том, чтобы избавлять свой «дом» от неприятностей. В день его официального выхода на пенсию он был удостоен мемориальной доски за выдающийся вклад в работу станции Юнион и качественное обслуживание ее пассажиров. Во время небольшой церемонии доску поместили на стену, мимо которой туда-сюда сновали путешественники на пути к новым местам, и она оставалась там, пока терминал не был снесен в 1954 году, чтобы освободить место для нового, расположившегося прямо через дорогу.

Ол Крэб скончался в марте 1941 года и был похоронен с женой и дочерью на кладбище №1 в Сент-Луисе, в пределах зоны распространения ароматов ладана и гамбо площади Конго и зоны слышимости ее звонких барабанов.

Оправившись после больницы, Клэй Хартли получил новый стеклянный глаз и продолжил исполнять обязанности шофера семьи Ладенмер вплоть до лета 1942 года, когда выяснилось, что восемнадцатилетняя Нилла хотела либо водить сама, либо чтобы шофером был кто-то из ее поклонников. Джек Младший — теперь все звали его ЭлДжей — в шестнадцать лет тоже изъявлял желание сесть за руль автомобиля. Хартли — мистер Хартли, как повзрослевшие дети всегда называли его — объявил, что пришло время двигаться дальше. Его мечтой всегда было посмотреть Канаду от побережья до побережья, и, возможно, после этого он захотел бы исследовать еще и на Аляску.

— Все пути открыты, ведь так? — сказал он своему боссу, и Джек Ладенмер в день отставки в знак признательности наградил его чеком на десять тысяч долларов и новым микроавтобусом «Крайслер Таун&Кантри» с деревянными панелями по бокам.

На Джека Ладенмера Младшего оказывалось сильное давление, чтобы он перенял дело отца. Вопрос был решен, когда ЭлДжей, будучи студентом в Университете Луизианы в 1945 году, отправился с несколькими сокурсниками в Атланту и попал на провокационно-звучащую пьесу под названием «Поцелуй и Скажи». Пьеса оказалась не настолько уж провокационной, но одна из молодых актрис, Софи Хейдон, так увлекла ЭлДжея, что он стал с ней встречаться. Он довел своего отца до срыва, а мать — до лекарственной зависимости, когда бросил колледж и потащил мисс Хейдон в Голливуд. Если говорить кратко, то он обнаружил, что добиться успеха в Голливуде — гораздо более сложное дело, чем следовать по стопам своего отца, но он все же отказался жить на деньги своей семьи… главным образом потому, что отец лишил его этого источника дохода.

ЭлДжей получил работу в почтовом отделении фирмы по связям с общественностью и через четыре года переехал в офис с окном. Он стал известен как вспыльчивый парень, который мог обругать краску на стене, но в то же время он слыл человеком с большими, прочными идеями и способностью находить общность во множестве разных точек зрения. Словосочетание «Спросите ЭлДжея» стало нарицательной фразой в фирме «СБМВ и партнеры», и когда Баттелс покинул дело, название было изменено на «СДжМВ и партнеры». В 1959 году ЭлДжей женился на Эми Ви Вэллант из семьи Вэллантов, нефтяников из Техаса. Он познакомился с нею во время сбора средств для детской больницы в Далласе. Вскоре, друг за другом, у них родилось двое мальчиков и девочка. ЭлДжей со всей своей семьей периодически летал в Новый Орлеан, чтобы повидать свой старый дом и родные пенаты и обыграть в гольф старика, который все еще мог попасть в лунку с одного удара в свои почти 70 лет.

Маленькая девочка, выросшая в Техасе, не испугалась того ужасного зрелища, которое предстало перед ней июльским утром 1934 года — скорее оно возмутило ее и послужило стимулом. Она с рвением погрузилась в школьное обучение, как в начальной, так и в средней школе, получила стипендию по математике в Университете Бейлора и развила организаторские навыки, которые впоследствии стала применять в том, что считала миссией всей своей жизни. В возрасте 32 лет, в 1955 году, миссис Джоди Эдсон Фуллертон — учительница математики старшей в школе Роя Миллера в Корпус-Кристи — была доставлена в Нью-Йорк вместе с пятью другими активистами, удостоенными наград «Американского общества защиты животных» за свои выдающиеся общественные инициативы.