Что бывает с погорельцами, которым негде переночевать.
1.0 — создание файла (Stribog).
Очаг занимал почти всю стену целиком в небольшой, тесноватой кухне. Сложенный из продолговатых серых речных камней, с округлыми шершавыми боками и упирающимся в потолок дымоходом, заслонкой, напоминающей единственно уязвимый участок тела среди мощной чешуйчатой брони, в который в решающий момент битвы непременно попадает стрела героя, он был похож на забравшегося в комнату длинношеего дракона. Сказочный зверь сидел на полу, пождав под себя лапы. Длинная серая труба с кирпичной окантовкой в навершии казалась ни чем иным, как его головой. Чудовище выглядывало из зарослей вьюна, которыми, как и сам дом, была сплошь порабощена крыша, и высматривало себе обед.
Внезапно в драконьем брюхе что-то задвигалось, завозилось, и оттуда послышалось яростное сопенье. Енька испуганно поднял на маму глаза и на всякий случай сунул свой кулачок в ее теплую ладонь. Наверняка, если задаться целью, на свете можно отыскать крохотную горстку людей, которые сочли бы голодное урчание в животе у монстра добрым предзнаменованием, но этот мальчуган явно был не из их числа…
Еще вчера с кем угодно и на что угодно можно было бы спорить, что Енька — самый обыкновенный человек, живущий в самом обыкновенном месте. Недавно ему исполнилось семь, и этой осенью он, как все его сверстники, собирался отправиться в школу. Парнишка возлагал большие надежды на эту значительную перемену в своей жизни, так как хотел как можно скорее научиться разбираться в таких чрезвычайно запутанных вещах как окружающий мир и человеческие поступки. Потому что пока не всегда находил между этими явлениями легко объяснимую связь.
Сегодняшним ранним утром, например, его до глубины души потряс тот факт, что человек может на минутку выбежать во двор собственного дома, а вернуться обратно уже в дотла сгоревшую, черную от копоти квартиру. Еще более удивительным показалось, что такое ужасное событие, как пожар, в первую очередь производит на свет не команду супер-героев, готовых в первую очередь вынести из огня самое необходимое — телевизор, игровую приставку, холодильник, робота-трансформера, а бестолковую толпу соседей с открытыми ртами, бессмысленно тыкающих пальцами в полыхающий огонь.
Оказывается, это настоящее бедствие — потерять дом. Как ужасно вместе с остальными смотреть, задрав голову до боли в шее, на пылающее пламя, и при этом знать, что на самом деле это горит твоя любимая книжка, видавшие виды кубики, недоеденная шоколадка, нарисованная разноцветными мелками накануне картина, теплое одеяло, в которое так приятно завернуть замерзшие пятки, новенький школьный рюкзак, горит старая и в общем-то не такая уж и плохая, твоя собственная жизнь.
Енька не пошел вместе с мамой наверх, чтобы посмотреть, что и как, когда пожар закончился, и все разошлись. Он сидел на скамейке напротив подъезда и ковырял носком кеда землю, лихорадочно соображая, что теперь скажет пацану из соседнего дома, когда тот потребует назад свою видеокассету с фильмом про привидения. Мама плюхнулась рядом и, обняв саму себя за плечи, стала нервно раскачиваться.
— Там жить нельзя, — пробурчала она, шмыгнув носом. — По крайней мере, пока.
Енька в ответ тяжело вздохнул.
— Если только не прилетит фея и не сделает нам гипер-супер-мега-блиц-ремонт. Зато посмотри, что я нашла в почтовом ящике.
Она порылась в кармане и достала оттуда сложенный вдвое листок. На обрывке бумаги черными неровными каракулями довольно небрежно было выведено: «МОЖИТИ ПАСИЛИТИСЯ В ДОМИ СЕМЬСЕМЬСЕМЬ». Создавалось такое впечатление, что писавший был либо сильно навеселе, либо страдал тяжким врожденным недугом, принципиально не позволяющим ему ровно удерживать в руках средство письма.
— Скорее всего, это кто-то из твоих приятелей. Добрая душа, решил нас приютить, — мама горестно хмыкнула и потерла грязную щеку, — Не мешало бы парню для начала познакомиться с букварем, а, как считаешь?
Мама всегда говорила, что даже в самые трудные минуты на лице нужно сохранять улыбку. Тогда и душа быстрее оттаивает. Поэтому Енька в ответ вымученно растянул уголки рта, пытаясь изобразить присутствие духа. Она взъерошила белобрысую макушку сына и сунула письмо в наколенный карман его джинсов. А мальчик подумал, что уж кто-кто, а он уж точно написал бы все слова правильно, без ошибок, и вовсе не так коряво, но теперь нипочем не сможет этого сделать, потому что от огня не удалось спасти даже карандашный огрызок.
Так уж получилось, что обратиться в тот момент за помощью погорельцам было совершенно не к кому, и они побрели на автобусную остановку, чтобы переждать ночь. Спать не хотелось, Енька честно попробовал поуютнее устроиться на жесткой холодной деревянной лавке, он ерзал на скамейке, безуспешно пытаясь хоть как-нибудь примоститься, но ничего не выходило. Кроме того, стоило мальчику закрыть глаза, как перед его мысленным взором тут же начинали плясать языки пламени, и делалось жутко. Прохожие, удивленно оглядываясь на двух перепачканных сажей, усталых людей: молодую женщину и худого светловолосого парнишку, шли по своим делам, спеша поскорее завершить еще один прожитый день. И только этим двоим совсем некуда и незачем было торопиться.
— Вообрази, что будет, если я в таком виде завтра заявлюсь на работу! — усмехнулась мама, поджимая под себя ноги, и Енька улыбнулся в ответ, представив, как все работники маминой конторы шарахаются при виде такой чумазой сотрудницы с растрепанными волосами, в клетчатой рубашке и грязных джинсах, невозмутимо усаживающейся на свое рабочее место за компьютером.
От нечего делать съежившийся навстречу все сильнее наступающей ночной прохладе Енька болтал ногами и размышлял. Непонятно все-таки, откуда взялся этот дурацкий пожар. Накануне утром мальчика разбудил восторженный мамин возглас. Мама стояла у открытого окна и с удивлением разглядывала что-то на подоконнике. Енька вскочил, наскоро протирая сонные глаза, ринулся к окну и внезапно обнаружил прямо перед своим лицом спокойно сидящую большую белую птицу. Увидев мальчика, птица пронзительно вскрикнула, шумно взмахнула своими белоснежными крыльями и перелетела на лавку во дворе, где принялась деловито чистить свое и без того безупречное оперенье. Енька очень любил смотреть кино о дикой природе и читать книжки про животных, особенно если там были красивые и яркие фотографии, которые не надоедает долго разглядывать. Поэтому можно сказать, что он немного разбирался в птицах. Эта показалась похожей на полярную куропатку. Оставалось только догадываться, что жительнице тундры понадобилось в их большом, шумном городе. Они с мамой переглянулись и помчались во двор, чтобы как следует рассмотреть диковинку, до того обоим стало любопытно. Но когда выбежали на улицу, птица как назло куда-то подевалась. Раздосадованные, они собрались было вернуться домой, но — о, ужас! — не смогли войти в квартиру — в ней вдруг ни с того ни с сего начался пожар. Да такой свирепый, что буйствовал до самого вечера. «Ума не приложу, что там такое могло случиться, пока нас не было, — недоумевала мама, — совершенно точно помню, что я не успела включить ни чайник, ни плиту!»
Когда солнце растеклось по горизонту и стало, зевая и потягиваясь, медленно погружаться в свое ночное убежище, Еньке удалось, наконец, задремать. Перед его глазами закрутились выплевывающие красно-желтые искры, огромные кипящие котлы, которые зловещим шепотом умоляли подойти «чуть-чуть поближе, ну, пожалуйста, ну, еще, еще немного»… Когда до самого большого оставалось от силы два шага, Енька вздрогнул и проснулся. В это самое время прямо над его ухом раздался противный резкий гудок и напротив остановки затормозил неказистый, облезлый, вероятно, когда-то очень давно выкрашенный светлой краской, но теперь весь перепачканный грязью и облепленный сухими травинками и хвоей, маленький, пузатый автобус. Он выглядел таким старым, что казалось, будто все его механизмы однажды вынуждены были заключить между собою пари, что изо всех сил намерены цепляться друг за дружку и держаться до последнего. На боку этого весьма странного транспортного средства красовалась не менее таинственная надпись: «СЕМЬСЕМЬСЕМЬ. Садис и торопис!» Накарябанные как попало, второпях, буквы плясали и корчили рожи, будто их выводил какой-нибудь младенец, делающий первые, робкие шаги в искусстве правописания задолго до того, как овладел основами человеческой речи. Енька вспомнил о странной записке и потрогал свой кармашек на коленке, где, та лежала.
— Хм, — сказала мама. — Опять какие-то Семьсеми…
Автобус сердито загудел, взывая к совести безответственных пассажиров, которые мало того, что опаздывают сами, так еще и задерживают других. Мама и сын недоверчиво переглянулись, на первый взгляд казалось весьма сомнительным, чтобы это дряхлое приспособление вообще обладало способностью куда-либо перемещаться. Однако, оба, не сговариваясь, в этот момент подумали об одном и том же: в любом случае путешествовать, пусть даже медленно и недалеко, ну, скажем, из одного конца города в другой, или, к примеру, вокруг городской площади, лучше, чем мерзнуть на остановке, или, того хуже, впадать в отчаяние и плакать. Мама пересчитала завалявшиеся в кармане монетки и решила, что их вполне хватит на два билета. И парочка с опаской втиснулась в маленький салон, где на удивление приятно пахло мятой и лесными травами. Внутри автобуса друг напротив друга весьма кстати располагались два узеньких мягких диванчика, обитых чудесным белоснежным плюшем. Енька страшно обрадовался, обнаружив, наконец, нечто наподобие нормальной кровати, немедленно сбросил кеды и улегся на сиденье, свернувшись калачиком. Досадно только, что, как ни вытягивай шею, водителя не увидишь — мешает перегородка.
«А вдруг это какая-нибудь наша очень старенькая бабушка, о которой мы не знаем, как нельзя кстати вспомнила, что мы ее единственные наследники, и решила оставить нам свой огромный древний замок с привидениями на высокой-превысокой горе», — думал Енька, проваливаясь в узкую, бездонную, темную сонную яму. Помнится, мама часто на ночь вместо сказки рассказывала об одних своих очень-очень-очень дальних родственниках, которые живут припеваючи где-то на другом конце земли. Вот только странно, что ни о каких Семьсемиях, или как их там, ни он, ни мама никогда не слышали.
Автобус издал еще один резкий нетерпеливый гудок, донесшийся к мальчику уже сквозь сон, и, неожиданно резво взбрыкнув колесами, понесся задом наперед, не разбирая дороги, с подозрительной для такой развалюхи прытью огибая другие машины, столбы и редких испуганных прохожих. Он не просто мчался по асфальту, а скакал галопом, высоко вскидывая при этом то задние, то передние колеса, хотя теперь сказать наверняка, какие из них были задними, а какие передними, оказалось совершенно невозможным.
В жизни простого человека, если только он не пожарный и не ученый, самозабвенно исследующий непредсказуемое поведение вулканов, встречи со свирепой огненной стихией случаются не так уж часто. Енька и мама, усталые и измученные, быстро и крепко уснули, несмотря на невероятную тряску. Когда же мама очнулась, она с крайним удивлением обнаружила за окном, во-первых, яркий солнечный полдень, а во-вторых, тот факт, что эта самая трещащая по швам развалина на колесах, пыхтя, осторожно сползает, передвигаясь, словно ребенок по лестнице, задом наперед, вниз по горному серпантину. В салоне они с сыном по-прежнему были одни. Подперев вымазанную сажей щеку рукой, женщина стала смотреть в окно. Мимо нее чередой проплывали горы, холмы, лес, все, что угодно, кроме того, что можно было бы назвать жильем. «Ничего себе, покатались вокруг площади, — запаниковала она. — Сколько же это мы проспали, что успели забраться в такую даль?» Мама стала нервничать — до чего же глупо с ее стороны было отдать последние деньги ради того, чтобы их увезли неведомо куда, в лесную глушь. Подумать только, видимо, надышавшись дыма, она совсем потеряла голову! Вдруг норовистый автобус резко припустил, при этом несчастных пассажиров подбросило чуть ли не до потолка, а затем ловко вырулил на узкую лесную тропинку и погнал, подпрыгивая, прямо в чащу, цепляясь боками за кусты и ветки деревьев. Петляя, он несся все глубже в лес, затем нырнул в глубокий овраг, так что у мамы сердце упало куда-то в область коленок, а Енька проснулся от удара лбом, и свернул в узкий темный тоннель в горе.
Вдруг автобус неожиданно затормозил, и мальчик едва не свалился на пол, в последний момент успев ухватиться за обтянутый все тем же белым бархатом поручень. Его кеды, похожие на двух растерянных домашних зверьков, у которых отвязались поводки, и они теперь не знают, куда им бежать, болтались в разных концах салона, неуклюже подпрыгивая от тряски. Двери шумно распахнулись, и они с мамой, оставив плату за проезд прямо на сиденье одного из диванчиков, с облегчением разминая ноги, спрыгнули на траву. Автобус снова издал свой фирменный противный громкий гудок, недовольный и резкий, развернулся и по-прежнему, двигаясь исключительно задом наперед, умчался прочь. Енька потер ушибленный лоб и стал оглядываться. Солнечные лучики пробивались сквозь мохнатые зеленые верхушки сосен и падали на его худую веснушчатую физиономию. Воздух был наполнен ароматом земляники и птичьим щебетом. И снова никаких признаков человеческого жилья! «Что же это за Сисеми такие? Если деревня, то, наверняка, самая что ни на есть глухая и заброшенная, значит, и наше наследство такое же захудалое», — вздохнул Енька, завязывая шнурки. Хотя, говоря по совести, сейчас они были бы рады любой крыше над головой, не говоря уж хоть о каком-нибудь обеде! С твердым намерением любой ценой добыть и то, и другое, мама выпрямилась, улыбнулась, решительно взяла сына за руку и двинулась вперед.
Путешественникам ничего другого не оставалось, как брести по сосновому бору наугад. Вскоре частокол деревьев заметно поредел, потом лес и вовсе кончился, и они оказались на холме. Внизу, в окружении прекрасной зеленой долины красиво извивалась узкая блестящая лента реки. Чтобы передохнуть, мама и сын сели на траву и стали разглядывать окрестности.
— Ни одной хижины нет, даже самой плохонькой, — щурясь от бьющего в глаза солнечного света, сварливо пробурчал Енька. — Ну и где мы теперь будем жить, а? Мам, вдруг мы заблудились?
— Ну что ты, золотко! Ни в коем случае!
Мама устало улыбнулась и поцеловала сына в лоб. Енька почувствовал, что ее губы дрожат. Это означало, что она очень встревожена, хотя изо всех сил пытается не поддаваться панике. На самом же деле в этот момент мама окончательно убедилась в том, что они, словно глупые овечки, из-за чьей-то злой шутки проделали весь этот путь лишь для того, чтобы полюбоваться прекрасным пейзажем.
— Ой, смотри, что это там? — Енька вдруг подскочил как ошпаренный и побежал вниз.
Чуть левее и ближе к реке в окружении деревьев, утопая в зелени, которая делала его почти неразличимым на фоне холма, стоял дом. Очень странный дом, если приглядеться повнимательнее. По обеим сторонам от него росли два невысоких дерева — слева кедр, где на нижней ветке сидел, по-хозяйски обзирая свои бескрайние владения, маленький полосатый бурундук, а справа — роскошная раскидистая яблоня. У реки высилась черешня, облепленная вперемежку красными ягодами и сгрудившимися в серую кишащую кучу-малу птицами. Птицы галдели и все время перелетали с ветки на ветку, поэтому со стороны казалось, будто крона дерева движется. Сам дом тонул в великолепных, пышных зарослях зелени, потому что был со всех сторон не просто увит, а в несколько слоев обмотан вьюном. С крыши тут и там свисали крупные красные цветы. Не удивительно, что поначалу путешественники ничего особенного не заметили — издалека дом был похож на один из тех зеленых холмов, каких полным-полно вокруг.
Енька, запыхавшийся не столько от стремительного бега, сколько от восторга, что он обнаружил нечто важное, подбежал поближе и огляделся. От дома к реке вела извилистая песчаная дорожка, местами сбоку обложенная камнями. По обеим сторонам на нее свешивалась, точно львиная грива, густая высокая трава. Неподалеку, между валунами, поросшими мхом, одиноко торчал корявый куст одичалого крыжовника, под который, завидев людей, юркнула маленькая зеленая ящерка с гладкой полосатой спинкой, а также неизвестно для чего, учитывая близость реки, был сложен из речных камней невысокий круглый колодец. На краю колодца сидела, невозмутимо прочищая свои перья, и мальчик был готов поклясться, что это была именно она, та самая белая куропатка, которую не так давно на свою беду утром мама обнаружила на собственном окне.
Енька с мамой долго кружили вокруг дома, пытаясь найти дверь. В конце концов, с большим трудом продравшись сквозь заросли смородины и высокой травы, они вплотную подобрались к стенам и стали расчищать их от листвы. Со стороны леса обнаружились два полукруглых, невероятно пыльных окна. Из-за них у дома было, если так можно выразиться, довольно глупое выражение лица с печально опущенными вниз уголками глаз. Как будто он рассматривал что-то вдалеке или ожидал известий, пристально вглядываясь в сосновый бор.
— Ну и ну! — восхищенно присвистнул Енька. — Если бы не труба, что торчит сверху из листьев, я бы никогда не понял, что этот зеленый клубок — чей-то дом.
— И мы бы точно прошли мимо! — подхватила мама, ужасно радуясь, что этого не произошло.
Вдруг упомянутая печная труба, словно услышав слова мальчика, разразилась пронзительным мяуканьем, и к ногам мамы из зеленых зарослей, плотным ковром покрывавших крышу, спрыгнул крупный рыжий кот, приветливо виляя пушистым хвостом.
— О! — обрадовалась мама, — если есть кот, значит где-то должны быть и хозяева. Однако… Что-то подсказывает мне, — продолжила она, ведя отчаянную и явно неравную борьбу с вездесущим вьюном, — что сюда уже сто лет как никто не наведовался. По-моему, дом этот заброшенный.
Еще немного повоевав с упрямым растением, со стороны реки они нашли не менее пыльный, чем окна, продолговатый длинный витраж, сложенный из крошечных цветных стеклышек. К нему с земли вела деревянная лестница без перил. Это, по всей вероятности, и была дверь. Сверху над ней мама нащупала старую, побитую ветрами, дождями и снегом деревяшку, где замысловатой вязью было вырезано все то же странное слово: СЕМЬСЕМЬСЕМЬ.
— Ну вот, видишь, — неуверенно хмыкнула она, — значит, все-таки мы на верном пути.
Справа от витража болталась, держась на честном слове, ветхая плетеная корзиночка, откуда в разные стороны в ужасном беспорядке торчали густые поросли диких незабудок. В кустах у дома то и дело шныряли, нисколько не смущаясь присутствием людей, ежи, очевидно, целое семейство.
Самым странным казалось то, что дверь, к которой вела лестница без перил, была расположена довольно высоко от земли. Как следует раздвинув кусты смородины, они дружно ахнули: основанием для дома служил обширный гладкий ствол, очевидно когда-то принадлежащий одному из самых гигантских деревьев на свете. Дом покоился на нем, словно на огромной свае.
— Может быть, во время половодья река здесь сильно разливается? — нерешительно вымолвила мама и тут же покачала головой, — да нет, вроде, не похоже.
И действительно, если дом располагается на возвышении, пусть даже небольшом, никакие проливные дожди ему не страшны. Мама взобралась на лестницу. Стоя на верхней ступеньке, она с сомнением дотронулась до того, что по своему внешнему виду лишь отдаленно напоминало дверь.
— Если только это действительно дверь, — недовольно бормотала мама, потому что никак не могла обнаружить ни петель, ни ручки, ни замочной скважины, ни глазка или щели для писем.
Вдвоем с сыном они ощупали каждый сантиметр цветной стеклянной мозаики, перепачкались еще сильнее, но так ничего путного и не обнаружили.
— Что за ерунда, — рассердилась мама и устало опустила руки.
Еньке страшно не терпелось посмотреть, что там внутри дома, он расчистил себе пальцем два окошечка для глаз и, прищурившись, стал вглядываться. «Ну же, СИМСИМ, открывайся, ну, пожалуйста, мы, знаешь, как намучались и устали! Ну что, тебе жалко, что ли!» — прошептал он, со всех сил наваливаясь на дверь и прикладывая обе ладони к пыльному стеклу. Внезапно витраж издал мелодичный протяжный скрип и слегка приотворился. В эту самую минуту белая куропатка, до сих пор спокойно сидевшая на краю колодца, громко закричала и стала нарезать круги над трубой.
Мама и сын, навалившись, с трудом сдвинули дверь с мертвой точки. Она развернулась строго поперек проема, держась сверху и снизу ровно посередине косяка. С любопытством оглядываясь, они с Енькой осторожно протиснулись внутрь. И сразу очутились в тесной столовой с большим каменным очагом, высоким круглым столом и резными стульями, внушительных размеров древним темным буфетом и лестницей наверх в самом дальнем углу. На полу располагался цветной тканый коврик с кисточками. Все убранство столовой, как и ее пол, стены и потолок, было покрыто толстым слоем серой древней пыли. Было похоже, что кто-то по каким-то причинам покинул это место много лет тому назад, и с тех пор здесь больше никто не живет. Внимание мальчика привлек великолепный очаг. Он выглядел особенно впечатляюще и напоминал огромного морщинистого зверя, которого неведомые обстоятельства вынудили плотно прижаться спиной к стене. Внезапно мальчику показалось, что там, внутри печки, что-то или кто-то прячется. Енька слегка струхнул и потянул маму за руку, чтобы поскорее пойти посмотреть, что еще есть интересного в соседней комнате. Которая эта оказалась совсем маленькой и очень уютной, с небольшим полукруглым окном, выходящим на ту сторону, где рос кедр. Снаружи окно было плотно занавешено темно-зеленой растительной портьерой. У стен покоился мощный, весь седой от пыли сундук и стояла низкая деревянная кровать. Маме эта комнатка сразу же пришлась по душе.
Но самым великолепным из всего, что находилось в доме оказался чердак. Просто здоровским! Какие только сокровища не нашли приют в его недрах! Там пылились древнее, обитое ворсистой полосатой тканью, плетеное кресло-качалка, засохший, весь в дырах, бумажный летучий змей, черный, наполовину сдувшийся кожаный мяч, а также два смешных старомодных велосипеда с большими колесами. С потолка свисала толстая свечка в узорчатом кованом подсвечнике. Если когда-нибудь о чем-то Енька и мечтал в своей жизни, так это о таком вот таинственном логове, набитым разным загадочным хламом, расположенном под самой крышей, где стены подпирает низкий покатый потолок, и по-настоящему выпрямиться в полный рост можно только у одной стены. Именно такие места предназначены специально для того, чтобы хранить всякие секреты. Мальчик восторженно выдохнул и бросился осматривать велосипеды. Руль, педали, цепь, рама, сиденье — все было на месте и держалось довольно крепко. На первый взгляд они казались как будто вполне исправными, только уж черезчур старыми. Как и вообще все в доме — сработано на совесть, но чрезвычайно давно.
Хорошенько осмотрев заветный уголок, Енька стал помогать маме исследовать кухню. А именно — уселся за высокий круглый стол и принялся пальцем выводить на пыльной крышке разнообразные узоры, буквы и цифры, то и дело искоса с опаской поглядывая на дракона с говорящим брюхом. Почему-то ему казалось, что от этой странной печки следует ждать подвоха, и это предчувствие не давало покоя.
— Да, — задумчиво промолвила мама, уставившись на свои грязные руки. — Судя по количеству пыли, в этом доме никто не живет уже много лет. Но тогда кто нас сюда позвал и главное — зачем? И хотелось бы знать, откуда взялась эта странная записка?
По правде говоря, мама искала что-нибудь съедобное, то, чем можно было бы перекусить, ведь прошло уже довольно много времени с тех пор, как им довелось нормально поесть. Лесные ягоды, которые удалось перехватить по дороге, явно не шли в счет, и урчание в животах служило тому подтверждением. Мама сдула пыль с дверок буфета. Вдоволь начихавшись, она принялась изучать его содержимое. Для начала осторожно приоткрыла скрипучий нижний ящик и с восторгом обнаружила в нем маленькую кадушку с медом, банку прекрасно сохранившегося яблочного повидла и берестяной туесок, наполненный смородиновым вареньем. Она весло оглянулась — жизнь, кажется, налаживалась. Воодушевленная первыми победами, мама резво распахнула верхние створки буфета. Однако там ничего не было. Абсолютно ничего, не считая узкой деревянной жердочки во всю длину — от стенки до стенки, на которой располагались пять маленьких, не больше воробья, нахохлившихся птичек. Птички спокойно, как ни в чем ни бывало, восседали в недрах буфета с таким невозмутимым видом, будто все воробьи на свете только и делают, что живут-поживают в кухонной мебели. Мама оторопело попятилась и со всего размаху врезалась в стол. Вытаращив глаза, она ошалело уставилась на сына, который ничего не замечая, продолжал, низко опустив голову, водить пальцем по пыльному столу и время от времени опасливо коситься на очаг. Птички в буфете вели себя очень тихо, казалось, им нет никакого дела до того, что кто-то их там обнаружил.
— Ну в-в-вот, — упавшим голосом сообщила мама, нервно теребя край своей клетчатой рубашки, — сладкое угощенье к чаю у нас вроде бы есть, теперь осталось найти муку, и тогда можно будет подумать про пироги.
Тут уже пришла очередь Еньки удивиться и подпрыгнуть на стуле, потому что, как он и подозревал, серый дракон решил, наконец, обнаружить свое присутствие. В его пузе что-то шумно заворочалось, завозилось, затрещало и заворчало:
— Пивоги, пивоги, ты слыфал, она сказала: пивоги, слыфал, слыфал, пивоги, пивоги, сковее, пововачивайся, сковее, сковее!
Мама с сыном окаменели от испуга. Заслонка рухнула на пол, и из очага, пихаясь и пыхтя, отдуваясь и распространяя во все стороны пыль и сажу, спиной вперед, нащупывая ногами пол, вылезли два толстеньких, совершенно одинаковых человечка с круглыми, словно чем-то набитыми щеками.
— Ч-ч-что это такое, мам? — хриплым от волнения голосом с трудом выдавил из себя Енька, для верности крепко-накрепко вцепившись в сиденье стула обеими руками.
Глаза его стали круглыми как ягоды черешни. Мама открыла было рот, но так ничего и не смогла ответить. Человечки уже успели вылезти из печки и принялись по очереди громко чихать. Пыли и в очаге, как и следовало ожидать, оказалось предостаточно. И, похоже, была она древняя и застоявшаяся, поэтому в комнате немедленно поднялась маленькая буря, и маме с сыном волей-неволей пришлось включиться в процесс чихания.
— Что такое, что такое…Мы это, вот что такое, выбвались наконец-то! Уф! — проворчал один из коротышек, отряхаясь и оглядываясь.
— Кувт. Мавт.
То, чем были набиты их щеки, очевидно, мешало им говорить, как следует. Курт и Март были похожи друг на друга как две капли воды, за исключением того, что кругленький животик Марта был обтянут зеленой жилеткой, а Курта желтой. Оба они едва доставали Еньке до плеча и личики обоих были украшены сильно вздернутыми кверху носами-пуговками, оттопыренными ушами и озорными, казавшимися слишком маленькими, видимо, из-за непомерно раздутых румяных щек, глазками. Один за другим коротышки смешно раскланялись. Зависшие было прямо над ними тяжелые облака пыли снова полетели во все стороны. Мама и сын осоловело хлопали глазами, не зная, что сказать.
— Но откуда…, откуда вы…взялись? — пробормотала, наконец, обретя дар речи, мама.
— Так, — скептически оглядел ее Курт, — здесь я вифу полное недоумение и невефество. Эти люди явно не понимают что и зачем. Ну? — они с братом переглянулись. — Если мы не офибаемся, вечь фла о пивогах?
Мама и сын дружно закивали. Енька судорожно сглотнул. Ему вдруг вспомнилось, что прошла целая вечность с тех пор, как они обедали в последний раз.
— О пивогах с капустой? — высказался Курт.
— Политых маслом? — Март хитро подмигнул остолбеневшему Еньке.
— С подфавистой ковочкой? — чуть подумав, добавил Курт.
— Говячих? — поспешил уточнить Март.
Мама поспешила прикрыть глаза, оттого что у нее закружилась голова. Это становилось невыносимым. Енька по-прежнему сидел, мертвой хваткой вцепившись в стул, но тоже был готов вот-вот расплакаться. Веснушки на его носу потемнели от негодования, мама знала, что так бывало всегда, когда ее сын злился. И в самом деле, разве можно так издеваться над голодными людьми?! В животе у него громко заурчало.
— Гоп-гоп, — радостно завопил Курт, — а вот и сигнал! Ты, — он ткнул своим коротеньким пальчиком в сторону мальчика, — мавф в сад, ввать тваву!
— Ч-ч-чего-чего? — пробормотал Енька, оглядываясь на маму, и ища у нее поддержки.
Курт сердито топнул своей толстенькой ножкой:
— Гововят тебе, иди вви тваву. Всю, какую найдефь.
— Вроде бы он говорит, что нужно нарвать травы, — прошептала мама, на всякий случай осторожно подталкивая сына в спину, заставляя пошевеливаться.
Курт и Март дружно загалдели.
— А ты умная, — подпрыгнул к ней Март и погладил ее по руке.
— Интевесно, а этот такой фе или тут нам повезло меньфе? — прищурившись, добавил Курт, бесцеремонно разглядывая Еньку.
Мальчик медленно, не спуская глаз со странных маленьких человечков, топтавшихся у очага, сполз со стула и поплелся на улицу. Он быстро вернулся с охапкой травы.
— Да что с ней делать-то, простые сорняки, — сообщил он с порога.
Курт и Март сердито на него зашипели. Как два старых дырявых резиновых мячика, если на них надавить посильнее.
— Ты, умник, лучфе иди к колодцу и пвинеси муки!
— А? Что? — он никак не мог привыкнуть к странной речи близнецов. — Муки? Ну да…
И помчался к реке. На каменной круглой стене колодца по-прежнему сидела белая куропатка и невозмутимо чистила перья. Рядом в зарослях травы действительно валялось маленькое деревянное ведерко, которым наверняка можно было что-нибудь черпать. Однако, немного поразмыслив, мальчик понял, что достать что-либо, не говоря уже о муке, из колодца было никак невозможно. Для этих целей он просто-напросто не имел никаких приспособлений. Енька заглянул в черную каменную дыру, но ничего особенного там не обнаружил. Если в ней что-то когда-то и хранилось, то очень глубоко и, скорее всего, слишком давно. И уж никак не мука! Он осторожно примостился на каменный краешек прямо напротив птицы, чтобы ее не потревожить. Та с равнодушным видом чистила перья на крыле. Послать ребенка к колодцу, из которого ничего нельзя достать, да еще и за мукой! Глупость какая-то. Все это просто не укладывалось у мальчика в голове.
— За мукой, за какой мукой, никакой муки и нет, — недовольно пробурчал себе под нос Енька и тут же вздрогнул, потому что белая куропатка пронзительно закричала, сделала круг над головой мальчика и своим сильным крючковатым клювом выхватила ведерко у него из рук.
Потом произошла уж совсем невероятная вещь — она, взмыв вверх и как следует разогнавшись, резко развернулась, вошла в штопор и камнем ринулась в глубь колодца. От неожиданности Енька свалился в траву, быстро вскочил на ноги и по пояс свесился вниз, ожидая увидеть там что-то особенное и с нетерпением прислушиваясь. Но внутри колодца по-прежнему царила темнота и было очень тихо, как будто бы никто и никогда туда не бросался. Он подождал еще немного и поплелся домой. Однако не успел мальчик сделать и двух шагов, куропатка догнала его и, обдав белой пылью, сунула в руки полное ведро муки. Потом она все с тем же невозмутимым видом опустилась на свое прежнее место и принялась отряхиваться, оставив горемычного Еньку стоять как вкопанного.
А тем временем в доме Курт и Март бегали вокруг стола, размахивая руками и отдавая команды. Зрелище это было уморительное — два толстощеких карапуза, едва доходящих взрослому человеку до пояса, деловито суетились около мамы и покрикивали на нее. Издаваемые ими торопливые команды местами напоминали забавное квохтание. Каждую принесенную травинку растения, которую близнецы именовали «Травой Рви Что Попало», следовало связать узелком в нескольких местах и порвать на кусочки. Мама старалась вовсю. Невзирая на все сильнее разыгрывающийся голод, этот новый способ готовить ее очень забавлял. Она решила, что такая удивительная стряпня — одно из самых забавных приключений, которые когда-либо выпадали на ее долю. «Ну и что с того, что мы будем есть пироги с травой, — думала она, — зато это будут самые веселые пироги на всем белом свете!»
— А, мука! Давай сковее сюда! — радостно замахал руками Курт, завидев входящего Еньку, всего обсыпанного белой пылью, с ведром в руках. — И, надеюсь, ты не забыл пво воду!
Одним прыжком он оказался рядом с мальчиком и отобрал у него ведерко. Мама высыпала муку на стол, и Курт снова вытолкал Еньку за дверь, приговаривая «гоп-гоп» и притоптывая от нетерпения своей толстенькой ножкой. Было похоже на то, что не одни они с мамой чувствовали себя страшно голодными.
Енька не мешкая притащил воды из реки, и они все вместе стали готовить тесто. Курт и Март возились внизу, и их макушки едва торчали из-за стола. Покрикивая друг на дружку и пихаясь, они все время пытались подпрыгнуть повыше, потому что им было плохо видно, что происходит. Енька, уже немного привыкнув к их странному внешнему виду и поведению и освоившись, подсобил малышам взобраться на стул, чтобы братцы могли как следует показывать, что надо делать. Коротышки тут же стали пихаться локтями, переглядываться и шептаться.
— Но как фе ей сказать? — мялся Март.
— Нуфно ефе кое-что! — Курт потянул маму за рукав — То, фто обычно добавляют во всю еду подряд …
— Что? А! Соль! — догадалась она.
Внезапно одна из птичек в кухонном буфете, который так и остался открытым, оживилась, встрепенулась, тряхнула крыльями, и с нее на пол полетели белые перья.
— Лови! — завопили близнецы и кубарем покатились на пол.
Они принялись подставлять ладошки и хватать перья, стараясь успеть за всеми. Мама и сын стали делать то же самое. Как только перо касалось ладони, оно сразу же превращалось в крупицу соли.
— Вот это да! — восхищенно выдохнул Енька. — А остальные тогда что же? Сахар! — радостно объявил он.
Тут еще одна белоснежная птичка захлопала крыльями и напустила перьев.
— Ага! Перец! — догадался мальчик, глядя на черную птичку, которая сделала то же самое. — Корица! Имбирь!
Одна за другой бурая и нежно-розовая распустили свой легкий, мягкий пух по дому.
— Эй! Пвеквати! — завопили братцы, бегая вокруг буфета, спотыкаясь друг о дружку и стукаясь лбами.
Мама и Енька ползали на коленках по полу, стараясь не упустить ни одну пушинку. Эти необыкновенные пироги обещали быть очень вкусными! Еще бы, ведь в тесто добавили столько разных специй! Когда все было готово, мама, вдруг вспомнив что-то, огорченно всплеснула руками:
— Какие мы дураки, — раздосадовано заявила она. — Зря развели здесь всю эту стряпню. Ведь никто на свете не может есть пироги сырыми! А у нас нет ни одной спички! Скажите на милость, как мы разведем огонь?
Курт и Март посмотрели на нее укоризненно, но ничего не сказали.
— Нужно сходить за дровами, — нашелся мальчик, однако парочка в ответ на его слова почему-то страшно разозлилась.
А Март, тот вообще со всей силы пребольно наступил на ногу.
— Ни в коем случае!
— Только попвобуй, — зашипел Курт и, и его глаза недобро блеснули.
Енька попятился. А эти двое молча направились к очагу и встали по разные стороны. Март полез к себе за щеку и, поковырявшись, двумя пальцами осторожно вытащил оттуда крошечный горящий уголек, будто бы выдернул зуб. Курт раскрыл как только мог широко свой рот и оттуда — о, ужас! — пурпурной струей полыхнул огонь. Очаг быстро разгорелся безо всякого топлива, словно костер питала многолетняя пыль. Мама и сын глазам своим не верили, они тихо стояли и ошалело пялились на пляшущие красные язычки. Енька подумал, что несильно ошибался, полагая, будто в доме обитает дракон. Да их тут не один, а целая пара! Огонь горел ровно и весело. Близнецы выглядели довольными и от гордости выпятили животы. Пуговицы на их разноцветных жилетиках блестели, как начищенные пятаки. Братцы притихли и тоже словно завороженные уставились на пламя.
— Давай скововодку, чего стоифь! — выпучив глаза, внезапно заорал Курт, и Март, вздрогнув и очнувшись, послушно полез за буфет с таким усердием, что его толстенькие ляжки замелькали в воздухе.
Когда, пыхтя от напряжения, коротышка вылез обратно, его самого почти не было видно за огромной медной сковородкой с деревянной ручкой.
— Ее нуфно как следует промаслить, иначе не будет никакого толку, — бормотал смешной человечек, торопливо очищая посудину от пыли.
Енька стал рыскать взглядом в поисках бутыли с маслом, вроде той, что мама всегда держала у себя в кухонном шкафу. Ему в ответ Курт презрительно фыркнул, да так, что у него из-за щек словно от зажженного бенгальского огня в разные стороны полетели багровые искры. Они с Мартом, ворча, поволокли громоздкую сковороду за дверь. Раздался грохот. Енька с мамой, непонимающе переглянувшись, кинулись вслед за ними. И вот что увидели — Курт и Март сидели в сковородке, и крепко держась за ее края, катались по лестнице взад-вперед, при этом посудина гулко стукалась о ступеньки и грохотала. Когда, по их мнению, дело было сделано, близнецы потащили хорошенько намасленную сковороду в дом.
— Кидай! — скомандовали они, и мама с сыном принялись швырять туда пироги.
Курт и Март сунули посудину прямиком в огонь и повалились без сил. Тут на пороге показался рыжий кот и, наклонив голову, урча и облизываясь в ожидании лакомства, уселся напротив стола.
— А, Лимон! — ласково пробормотал Март и почесал кота за ушком.
Этот ужин мама и сын запомнили на всю свою жизнь. Пироги действительно оказались с капустой. Они были такие… такие… Енька никогда в жизни не ел ничего вкуснее, хотя, признаться, до сих пор считал, что не глядя променяет любой обед на заварное пирожное и сладкий молочный коктейль. Близнецы уплетали, нечеловечески набивая щеки, отчего те раздувались все больше и больше. Енька поглядывал на них с опаской — не дай бог, эти наполненные до краев огнем и горящими углями мешочки возьмут да и лопнут! Курт в перерывах между отправляемыми в рот порциями рассказал, что хорошему повару трава «Рви Что Попало» с успехом заменит любое растение, нужно только уметь ее как следует приготовить.
Был чудесный теплый вечер. Звезды сияли на небе, а огонь мерцал в камине. Мама и сын были счастливы. Такого волшебного дома у них еще никогда не было. Пироги были съедены все до одного, а крошки Енька скормил буфетным птичкам. Каждая из них в знак благодарности тихонько клюнула его в палец. Сковородку Март забросил за буфет. По его словам, там ей было самое место.
От такой сказочно вкусной еды Еньку быстро сморил сон, да и мама была не прочь прилечь, ведь день выдался не из легких. Курт и Март погасили огонь в печке и зажгли тоненькую свечку, которую мама, очень удивившись, как это у нее получилось само собой, добыла, вытащив из-за буфета. Близнецы полезли в теплый очаг, кряхтя, препираясь и толкая друг дружку. Мама открыла сундук, что стоял в комнатушке, и достала оттуда теплые одеяла, там же она обнаружила одежду, правда, довольно старомодную, но вполне подходящую для самых разных случаев, и лицо ее просияло.
Енька полез на чердак. Едва его голова появилась наверху, в подсвечнике под потолком сама собой вспыхнула большая толстая свеча и запылала высоким ровным пламенем. Мальчик уютно устроился прямо на полу, постелив толстое одеяло, и некоторое время смотрел на тени, отбрасываемые велосипедами. «Нужно будет завтра же утром обязательно их испытать,» — подумал он, и тут глаза его закрылись сами собой. Мама тоже уснула очень быстро, и последнее, о чем она подумала, было вот что: раз уж им пришлось поселиться в таком необычном доме, нужно его привести в порядок — как следует вымыть и вычистить от пыли. Тут она вспомнила, что из-за невероятных событий этого невероятно суматошного и просто самого по себе невероятно невероятного дня они с сыном забыли умыться, а ведь оба были такими чумазыми после пожара и долгой дороги! Все произошедшее казалось сказкой. Эта история никак не помещалась в один или два дня, и чтобы понять, что с ними случилось, наверняка, понадобится вся их оставшаяся жизнь.
На следующее утро братья-малыши учили маму варить суп. Для такого случая Март добыл из-за буфета огромную кастрюлю, и они с Куртом тут же потащили ее на лестницу. Мама набрала травы «Рви Что Попало» и, перебирая ее в руках и давясь от смеха, смотрела, прислонясь к косяку, как близнецы катаются в посудине по лестнице, стараясь ее промаслить. При этом они страшно волновались, что им «совевфенно ничего не видно».
Мама стала постигать секреты местной кухни. Для того чтобы получилась капуста, нужно было, как известно, навязать из травы узелков и порвать стебель на части, а, желая получить картофель, следовало связать вместе несколько пучков, тщательно оборвав листья. Если же просто бросить траву в воду, ничего не получится, она разварится и тогда «вы будете иметь самый обычный фявель, даже если сами пви этом завяфитесь в узел», — бубнил себе под нос Курт, стоя на стуле и замешивая лепешки. Он добавил в тесто изрядное количество найденного в буфете яблочного повидла, оно слегка кислило, но пахло потрясающе, и на восхитительный аромат в дом сбежались бурундуки, которых, как оказалось, в норах среди кедровых корней жило превеликое множество. В величайшем возбуждении от ожидания предстоящего угощения они принялись носиться по дому, топоча и поднимая пылевые бури, и бесились до тех пор, пока Март не пригрозил вообще оставить их без внимания. Тогда они выстроились в ряд возле круглого кухонного стола, словно колышки от забора, и в нетерпении перебирали лапками, ожидая, когда поспеет завтрак. Чтобы они не скучали, мама поручила им почистить крыжовник для компота.
Енька все утро возился с велосипедами. Они были в полном порядке, однако, странное дело — каждый мог ехать только туда же, куда едет другой. Они передвигались парочкой и только при том условии, если присутствуют оба пассажира. Как мальчик ни мучался, ничего не мог с ними поделать. Еще вчера, засыпая, он твердо решил больше ничему и никогда не удивляться, и подумал, что нужно будет просто попросить маму составить ему компанию для велосипедной прогулки. После завтрака, когда все желающие, включая бурундуков, получили по дымящейся лепешке с медом и начинкой из яблочного повидла (Курт напек их предостаточно в несколько подходов), аппетитные птички, само собой разумеется, склевали свои крошки, а близнецы, торопя и подталкивая друг дружку, завалились на боковую в теплый очаг, Енька уговорил маму отправиться получше осмотреть окрестности. На велосипедах они вместе поехали вдоль реки. Однако, ничего нового, кроме соснового бора, камней, травы, гор, реки и зеленых холмов они не обнаружили. Мама ехала, улыбаясь и подставляя солнцу лицо, то и дело поглядывая на свое отражение в воде. Она думала, что, может быть, все это к лучшему. Лично она всегда мечтала жить где-нибудь в тишине, на природе, подальше от городского безумия. Когда они возвращались назад, подъезжая к дому, оба велосипеда почему-то внезапно перестали слушаться и помчались как угорелые, с размаху налетев на мшистый валун, словно разом захотели шмыгнуть под него. Мама свалилась под куст крыжовника и стала извиняться перед ящеркой, которой прищемила хвост. Ящерка слушала ее внимательно, наклонив голову. Видимо, извинялись перед ней крайне редко.
На обед полагался суп, который благодаря тщательно промасленной кастрюле оставался таким же горячим и свежим, как и утром — тогда, когда его только сварили. На десерт ежи принесли маленьких кислых яблок, что было очень мило с их стороны — собирать паданцы, ползая под кустами, куда те обычно закатывались, из-за черезчур густо растущей смородины было весьма затруднительно. Енька нарвал черешни, а мама заварила чай из смородиновых листьев.
После обеда мама и сын принялись за уборку. Когда они вернулись из леса, куда ходили за хворостом для метел, то увидели стоящую посреди кухни суповую кастрюлю, откуда торчало множество полосатых хвостов. Бурундуки были заняты тем, что за обе щеки уписывали остатки утреннего супа. Один из них высунул мордочку наружу и, увидев Еньку с мамой, от смущения потерял равновесие и плюхнулся на дно, подняв фонтан капустных брызг. Мальчик и мама тихонько прокрались на чердак, чтобы им не мешать.
И принялись за уборку. Тщательно вымыли окна, вытерли пыль со стен и мебели, вычистили пол. Позже к ним присоединились и здорово помогли бурундуки, которые, наевшись, прилежно вымыли кастрюлю, забросили ее, как полагается, за буфет и принесли мягкого мха, которым было очень удобно орудовать на манер тряпки. Курт и Март наотрез отказались чистить очаг, по их словам, многолетняя пыль для него — жизненно важная, просто-таки незаменимая вещь. И за буфет они тоже никого не пустили. Мама и сын, а также их полосатые помощники дружно вытрясли ковер, при этом на полу в кухне обнаружив расходящиеся из самого центра дома круги, напоминающие по своему облику годовые кольца на срезе дерева. В самом доме не было видно ни одной доски, все стены, пол и крыша оказались состоящими целиком из единого гладкого деревянного пространства. «Но как же это возможно?» — изумлялась мама, задумчиво полируя ручку сундука. Внезапно они оказались окруженными таким количеством загадок!
После уборки дом заулыбался. Окна впустили внутрь солнечных зайчиков, и те принялись гоняться друг за дружкой, забираясь в самые дальние темные уголки. Кот Лимон бегал за ними, мешая уборке и путаясь под ногами. Еньке было поручено как следует вымыть витражную дверь. Сантиметр за сантиметром расчищая ее от пыли, мальчик увидел, что цветные стеклышки были расположены не как попало, а составляли хорошо различимый рисунок. На нем было искусно и в мельчайших деталях изображено большое раскидистое дерево с мощными обширными корнями. Все корни брали свое начало в крохотной золотистой точке, словно бы росли из нее. Солнце заиграло на цветных стеклышках, и — Енька не поверил своим глазам — дверь ожила — дерево зашевелилось и зашелестело кроной. По дому разнесся тихий приятный шепот и ласковый шорох листьев. Кроме того, свет, проходящий сквозь дверь в столовую, образовал на полу витиеватые буквы, сложившиеся в прекрасно различимый текст. От неожиданности, а также боясь наступить на появляющиеся друг за дружкой слова, Енька отпрыгнул к столу. Все стопились около надписей. Курт и Март, услышав странный шепот, почему-то наморщили носы и заткнули уши. Они стояли с каменными лицами, прижавшись к печи. Под аккомпанемент невнятных таинственных перешептываний, доносящихся с разных сторон, мама стала читать, и, казалось, сам дом повторяет вместе с нею непонятные загадочные слова:
Мама остановилась и ошеломленным взглядом окинула всех, кто, притихнув, слушал загадочные слова. Март заметно дрожал. Курт кусал губы. Лимон наклонил голову и как-то странно поскуливал. Енька сгорал от любопытства, поэтому торопливо подхватил:
Енька умолк. По спине у него поползли мурашки. Какие таинственные и мрачные стихи. Да и совершенно непонятные к тому же. «Кровь той, что слезами удобрила землю… бр-р-р.» Его сердце стучало, будто он на время пробежал целый километр. Шелест и шепот прекратились, текст исчез с деревянного пола, как будто ничего и не было. Крохотная золотистая точка в центре витража сверкнула, и листья перестали двигаться. Все стояли молча еще несколько минут.
— Какие странные стихи, правда, мам? — нарочито весело сказал Енька, прервав тишину, ему было как-то не по себе, и чтобы приободриться, он стал глупо улыбаться во весь рот, придерживаясь любимого маминого правила — в трудные минуты сохранять на лице улыбку.
— Тут, наверное, жил какой-нибудь очень талантливый человек. Писатель или, может быть, художник. Слова такие запутанные, трудно понять, о чем они. Какое-то чудо… Седьмой… Волшебное семечко… А картина, вы только посмотрите, какая работа, стеклышко к стеклышку. Красота! — мама, очнувшись, заговорила скороговоркой.
Курт и Март посмотрели на нее как-то странно.
— Некоторым не мефало бы немного поднабраться ума, — проворчал Курт, кидая в ее сторону недобрый взгляд, тяжело вздыхая и забираясь в очаг.
Снаружи ничего, кроме окон, расчищать не стали, дом всем нравился таким, какой он был сам по себе. Прекрасный и загадочный, весь увитый зеленью. И так чудесно было любоваться закатом, сидя на его высоком крылечке, будто бы на балконе!
К ночи пошел сильный дождь, и, засыпая, Енька слышал, как на крышу дома с одной стороны падали кедровые шишки, а с другой гулко перекатывались яблоки. Он стал считать, кто победит — кедр или яблоня, сбросив больше, но сбился. Лимон, несмотря на дождь, спал на свежем воздухе, у печной трубы, бурундуки и ежи, сколько их ни звали, остались ночевать, как обычно, — одни под корнями кедра, другие — в зарослях смородины под домом, белая куропатка куда-то подевалась, Енька подумал, что она, наверняка, нырнула в колодец, чтобы спрятаться от надоедливых капель, или улетела в лес. Бестолковые велосипеды пережидали непогоду, прислонившись к стене в столовой. Большая свечка под потолком чердака слегка раскачивалась от порывов ветра, отбрасывая замысловатые тени, но сам дом стоял крепко.
Еньку разбирало любопытство. Он проснулся раньше всех, и теперь, стоя на крыльце и притоптывая от нетерпения, пытался разобраться со странной дверью. Мальчик рассматривал ее со всех сторон и так, и сяк, теребил и ковырял стеклышки, но все было тщетно — ничего подобного тому, что произошло накануне, не повторялось. «Может, это какое-то особе устройство, которое умеет рассказывать истории, вроде проигрывателя, — не унимался он, — только нужно научиться его заводить. Я так ничего толком нее понял из вчерашнего. Вот если бы послушать еще разочек! Где-то должен быть ключ, скважина, хоть какой-нибудь механизм, в конце концов».
По желтой песчаной дорожке от дома в сторону реки как раз в это время ползла довольно крупная садовая улитка, которая, увидев, что делает мальчик, остановилась и стала, трястись как желе, будто бы беззвучно смеясь.
— Глупыш-малыш, ты разве не слышал? НА СЕДЬМОЙ ДЕНЬ… Никак не раньше! — очень медленно прохлюпала улитка, словно захлебываясь от смеха, и направилась дальше своей дорогой.
На самом большом камне на краю дорожки она рассчитывала устроиться на некоторое время, чтобы погреться на солнышке.
— А? Что вы сказали? — мальчик, хоть не так давно и дал себе честное слово ничего не пугаться и ни от чего не впадать в оцепенение, тем не менее, опешил.
Трудно с легкостью признаться даже самому себе, что вот так запросто разговариваешь с улиткой. В полном недоумении он побрел в дом. Мама уже встала и успела поколдовать над завтраком — перед ней на столе красовались готовые к выпечке булочки с черешневой начинкой. Близнецы сидели вместе на одном стуле, так, что их обоих едва было видно из-за стола, и, морщась, вгрызались в кислые яблоки. Мама искренне удивлялась, как из одной только муки и воды им каждый раз удается сделать такое разное и такое вкусное тесто.
— Все дело в аппетитных птичках, — сказал Курт и подмигнул Марту, слегка толкнув его плечом.
Потом мама начала рассказывать им, как Енька вчера намучался с велосипедами, и как она свалилась под куст крыжовника, когда потеряла управление и врезалась в валун. Курт и Март, потихоньку разгоняясь, стали смеяться все сильнее и сильнее, и, в конце концов, яблочные брызги полетели во все стороны. А когда мама пожаловалась на то, что бестолковые велосипеды едва не отдавили ящерке хвост, близнецы от смеха по очереди кубарем скатились на пол.
— Давно мне не было так весело, — захлебывался от смеха Курт, — с тех самых пов, как Мавт не смог сам спуститься по трубе, и его проталкивали вниз все бувундуки, все, какие были! Гоп-гоп!
Март продолжал валяться и загибаться от хохота, а Курт весело попрыгал на одной ножке в комнатушку, грохнула крышка сундука, и он вернулся, неся перед собой красную шелковую ленточку. Прыснув в кулак, он сунул ее маме в руки.
— Они тебя васцелуют, если ты вслух объявифь об их помолвке, они так давно этого ждут-не дождутся, — закатился он.
— Да! Сами-то они сделать этого ну уж никак не могут!
— Видать, хотели было ювкнуть в свое уютное гнездыфко, да ничего не выфло!
— Вы бы ефе запустили змея, ой, не могу, — Март попробовал подняться, потянулся к ножке стула и опрокинул его.
— Или поигвали бы в мячик.
— Или покачались бы на квесле.
— Ну да, как фе, на квесле! Пусть попвобуют!
— Хорошо еще, что Туман как следует не взбвыкнул и не сбвосил их с говы!
— О-о-о!!! — изнемогали близнецы, сгибаясь пополам от сотрясающих их приступов хохота.
Мама нахмурилась. Они с Енькой недоуменно переглянулись, ни один из них не видел ничего смешного в велосипедных прогулках или игре в футбол. И до сих пор Енька не подозревал, что бумажный змей может кого-нибудь так рассмешить. Он снова подумал, что ему крайне необходимо как можно скорее пойти в школу. Он совершенно ничего не понимает в жизни. А парочка никак не могла остановиться, кажется, у Марта от смеха даже слегка похудели щеки. Мама с сыном оставили близнецов в покое и отправились в лес за грибами, чтобы было что поджарить.
…Нужно ли говорить, что грибы удались на славу. За столом у мамы на языке все время вертелся вопрос, который она решила, наконец, задать. Но ее терзали сомнения — не будет ли это невежливо с ее стороны.
— А могу я узнать одну вещь, — осмелилась она, — все-таки кто нас сюда пригласил?
Курт и Март тревожно переглянулись.
— Ну, мы пвигласили, что с того…, — неуверенно затянули они хором.
— Но зачем? Как вы нас нашли? И для чего? — удивился Енька.
— Мы попвосили Юки, Юки слетала, хотя ее и пвифлось упвафивать. Потом мы попвосили Тумана, — Март загадочно улыбнулся, как будто вспомнил что-то очень забавное. — Но сначала прифлось сковмить ему целую поляну твавы. Ведь он футь какой ленивый.
— Кто ленивый? Я ничего не понимаю! — воскликнула мама.
— Фу, какая фе ты глупая! Как кто? Туман. Ведь он же вас пвивез, да? — хитро подмигнул ей Курт и хрюкнул, зарывшись в чашку с земляничным чаем.
— Но нас привез а-автобус, хотя и очень необычный, — тихо промолвила мама, а коротышки еще сильнее углубились в свои чашки, чтобы не было видно, как они там булькают от смеха.
Теперь настала их с Енькой очередь переглянуться. Так значит, действительно, именно эту белую птицу они видели сначала у своего окна, а потом во дворе! Это на нее они побежали смотреть в то странное утро.
— Зачем?! — в один голос закричали они. — Зачем вам это было нужно?
— Ведь вы же не наша таинственная бабушка, которая решила оставить наследство! — язвительно хихикнул Енька.
Март старательно разглядывал пуговичку на своем жилетике, а Курт заерзал на стуле.
— Нам вдвуг сильно захотелось пивогов, а есть пивоги вдвоем — ствафная скукотифа! Гоп-гоп, давайте-ка лучфе позовем Гунилу! — засопел он, соскакивая со стула и протискиваясь в дверь.
Енька и Март вскочили и тоже побежали за ним.
— Что это за Гунила та… — начал было мальчик, но закончить он не успел, потому что близнецы, стоя на крыльце, принялись тихонько посвистывать.
И старательно вглядываться куда-то вдаль, в сторону реки.
— Ей нуфно ввемя, чтобы собваться, — прокомментировали они. — Добво пофавлвать, милости пвосим, — они вдруг стали потешно раскланиваться кому-то, и Енька увидел, что по ступенькам, смешно растопыривая лапы, карабкается маленькая ярко-зеленая лягушка, которая, не отрывая взгляда, пристально смотрит ему прямо в глаза.
— Гунила у нас — самая известная танцовфица и певица. Ну фе, Гунила, покафи гостям класс!
Гунила запрыгнула в дом и уселась на коврике. Вперив взгляд своих выпуклых глаз в мальчика, она внезапно принялась раздувать пузыри у себя на шее и издавать странные звуки, означающие, по всей вероятности, песню. Потом неожиданно грациозно приподнялась на задние лапки и начала раскачиваться и кружиться, делая передними плавные жесты в воздухе. Так она подпрыгивала и вертелась, а один раз даже перекувыркнулась в воздухе. Потом столь же внезапно резко повалилась на спину и свесила свои изящные лапки на одну сторону.
— Гунила уфе устала. Она всегда чевпает вдохновение в чьей-нибудь дуфе, а это не так пвосто…
— Ха! Напвимев, когда она в последний ваз танцевала для Кувта, ее болтало в воздухе как бефенную целых пять минут, — хрюкнул Март.
— Ну-ка, снеси-ка ее обратно к речке, — Курт бесцеремонно пихнул мальчика в бок, и тот, осторожно завернув Гунилу, находящуюся, очевидно, все еще в экстазе, в расшитое полотенце, понес ее куда ему было сказано.
У реки он посадил необычную лягушку на большой мшистый камень на берегу, полагая, что дальше-то уж она сама найдет дорогу. Танцовщица все еще учащенно дышала и по-прежнему не спускала с него глаз. Мальчик приветливо помахал ей рукой и пошел обратно к дому.
Он решил кое-что проверить. Ему давно хотелось что-нибудь нарисовать, но сделать это было совершенно нечем, нигде в доме он не нашел ни карандашей, ни фломастеров, и тогда он решил пошарить за буфетом. Ведь столько раз близнецы добывали оттуда то посуду, то столовые приборы, то свечи, вдруг и цветные карандаши там тоже где-нибудь завалялись. А если повезет, можно было бы раздобыть и какую-нибудь завалящую тетрадку для записей. Он заглянул за буфет, но толком ничего не увидел, там было темно, очень темно, гораздо темнее, чем во всем доме ночью. «Странно, а где же сковородка?» — растерялся он. Ее нигде не было, да и огромной кастрюли, которая, если честно, как ни крути, сюда вообще никак не могла поместиться, тоже. Он вынырнул из темноты и задумался. «Попробуем еще раз. Так. Мне нужны карандаши и хотя бы малю-ю-юсенький клочок бумаги».
Он зажмурился и принялся шарить по полу. Внезапно рука его нащупала что-то продолговатое. Ура! Это был карандаш! Еще и еще! Целых семь штук, как и положено, вся радуга в сборе! И, наконец, почти целиком протиснувшись за буфет и шаря в потемках, он добыл несколько свернутых в трубочку вполне пригодных для рисования листов бумаги. Мальчик был счастлив и горд своим отчаянным поступком и своей сообразительностью и весь остаток дня и вечер, увлекшись, полностью посвятил творчеству. Он нарисовал бурундуков, Лимона, Юки, ежей и ящерку, Курта и Марта, а также аппетитных птичек, улитку и странную танцующую лягушку, которую близнецы называли Гунилой. Чрезвычайно довольный собой, сын побежал показывать маме, что у него получилось.
Как обычно по вечерам, мама сидела на лесенке и смотрела на горы. Скалы по ту сторону реки были кое-где изредка утыканы деревцами. Несмотря на то, что солнце почти село, в воздухе все еще парило. Лимон лежал на брюхе, свесившись с крыши и смешно высунув язык. Лапой он вяло пытался подцепить цветок вьюна. На фоне зеленой листвы ярко-рыжий кот выглядел очень эффектно. Маму мучили вопросы. Но она решила погодить с ними до завтра. Тем более что Курт и Март, насмеявшись так, что у них заболели щеки, и они не способны были произнести ни одного слова всерьез, уже забрались спать в свою любимую печку.
Это утро началось необычно — они с мамой пошли к реке, чтобы поплавать. Долго в воде продержаться не удавалось — она оказалась довольно студеной. Речка была глубокой и чистой, с сильным течением, зато чуть левее колодца имелась вполне пригодная для ныряния заводь, на дне которой были хорошо видны камешки. Стайки рыбок кружились там и потешно тыкались в ноги.
Дома их ждали Курт и Март, которые вновь творили чудеса кулинарного искусства. Они приготовили огромный пирог с брусникой и яблочный кисель. Было видно, что маленьким обжорам самим очень нравится управляться на кухне. Мама накрыла стол белоснежной скатертью, расшитой по краям зелеными листочками, которую нашла в сундуке, а на окошки повесила такие же шторы. Дома стало еще уютнее. Но завтракать решили на траве под черешней — до того утро выдалось погожим. Мама расстелила на полянке подстилку для пикника. Все звери, живущие неподалеку, уже привыкли время от времени получать из ее рук какие-нибудь вкусности, поэтому дружно сбежались на чудесный аромат. Пирога хватило всем. Наевшиеся до отвала ежи даже не могли найти в себе силы отгонять бесившихся бурундучат, которые скакали по ним, не разбирая дороги, ничуть не боясь уколоться. Енька, отхлебывая кисель из чашки, разглядывал белую куропатку. Юки как всегда неподвижно сидела неподалеку на краю колодца. От пирога она отказалась. Он изо всех сил пытался угадать, что же из съестного ей по вкусу, неужели и вправду она питается одной мукой? «Зачем эта птица подложила нам странную записку? Ведь это точно сделала она,» — мучался он, лежа на животе и болтая босыми ногами в воздухе. Кот Лимон развалился у него под боком, подставив солнышку брюхо.
— Первый раз вижу кота, который лежит на спине. Обычно кошки не любят показывать свой живот, — заметила мама, собирая со скатерти крошки для аппетитных птичек.
— А Вимон и не фот фофсе, — задумчиво жуя, промямлил Март.
Когда они с братцем вот так набивали рот едой, понимать их Еньке становилось еще труднее. Мама и сын вопросительно уставились на него.
— Конечно, он фе котифе! — хихикнул Курт, который тоже валялся неподалеку на солнцепеке, поглаживая свое туго набитое пирогом пузо.
— Не кот, — Март упрямо замотал головой. — Собака.
— Что? — воскликнули хором Енька и мама.
— Я гововю, что он собака, вот и все.
Мальчик подумал было, что Март уже успел перегреться или заболел таким сильным обжорством, что не понимает, что несет, однако близнецы выглядели на удивление серьезными.
— Тут когда-то была больфая деревня, да… — печально сказал Курт и поскучнел, словно вспомнил что-то не очень приятное.
— Была? И. и что? Куда-то делась? — осторожно спросила мама, отложив в сторону крошки.
— От самого соснового бова до веки был вес. Совсем двугой лес, — тихо сказал Курт и почему-то всхлипнул.
— Лес? Здесь? — огляделась мама, окинув взглядом зеленые холмы, которые к зиме должны превратиться в неплохие горки для сноубординга.
— А я видел улитку, и она со мной разговаривала, — вдруг совершенно некстати выпалил Енька, которому сильно не понравилось унылое настроение близнецов.
— Узелок. Да, уж кто-кто, а она-то его пвеквасно помнит.
— А? — снова ничего не понял Енька.
— Мне кажется, он говорит, что ее зовут Узелок, — шепотом подсказала мама.
Курт и Март согласно закивали.
После этого на поляне повисло долгое молчание. Чудесное солнечное настроение куда-то улетучилось. Чтобы хоть как-то продолжить беседу, мама, щурясь на солнышко, пообещала, что на обед сделает кашу с малиновым сиропом. Курт вдруг, ни слова не говоря, подкатился к одному из бурундуков, и они вместе молча потрусили в сторону леса.
— Куда это он? — удивилась мама.
Март лукаво улыбнулся:
— Вазве не знаефь? Пофел добывать тебе малину! И помни, ты обефала кафу! — он склонил голову набок и причмокнул, как будто это не они с братцем только что съели почти весь пирог, запив его киселем.
Весь день Енька уговаривал Марта покататься с ним на велосипеде. Мама была занята — она перебирала, вытряхивала и раскладывала на солнышке одежду из сундука. Дело кончилось тем, что несчастный Март, которому надоело отбрыкиваться, попробовал взгромоздиться на сиденье, свалился в высокую траву и с досады как следует запустил в «глупую табуветку с вучками» своим ботинком. Эта затея с самого начала была обречена на провал — коротконогий Март не доставал до педалей. Но Еньке так хотелось покататься. И ему было так жаль, что поодиночке велосипеды передвигаться не умели. От нечего делать он связал рули красной ленточкой. Зачем он это сделал, и сам не знал. Почему-то вспомнились слова о помолвке. Что это слово означало, он толком не понял, но ему почему-то показалось, что это нечто вроде того, когда двое делаются каким-то образом связанными друг с другом. Вдруг — о чудо! — велосипеды послушно поехали рядышком, руль к рулю, так что Еньке показалось, что ему даже и не нужно управлять. «Теперь они точно вместе!» — подумал он, и ему стало весело. Он мог кататься, когда ему вздумается и ехать куда угодно! Мальчик распевал во все горло и нарезал круги вокруг дома и колодца, так что у Юки, пристально наблюдавшей за ним, закружилась голова, и она улетела в лес.
После полудня Курт ввалился в дом, действительно волоча за собой большую плетеную корзину с ароматной лесной малиной. Ни слова не говоря, он швырнул ее под стол и принялся помогать Марту разогревать кастрюлю. У того в одиночку ничего не получалось. Мама принесла из колодца муки, которая превратилась в манку, как только Март бросил в ведро несколько очень мелко порубленных стебельков заветной травы. Вернулась от колодца мама слегка растерянной, хотя и она тоже как-то дала себе зарок ничему не удивляться. Потом они все втроем уселись за стол, причем близнецы залезли на него чуть ли не с ногами, чтобы было удобнее, и стали рисовать. Мальчик внимательно наблюдал, как Курт, высунув язык, старательно выводит на бумаге какие-то немыслимые каракули. Еще раньше он нарисовал для них картину, изображающую солнце, речку и горы, одним словом, такую знакомую всем местность, и Курт поклялся, поспорив на свою порцию каши, что сможет сам написать внизу ее название. Мама помешивала в большой кастрюле кашу. Лимон увивался вокруг нее в ожидании ужина, смешно высунув язык.
— Теперь я знаю, кто написал нам записку, — уверенно сказал Енька, следя взглядом за карандашом.
— Одно слово я, одно слово он, — гордо вымолвил Курт, наклоняя голову поочередно то в одну сторону, то в другую и разглядывая свое творчество. — Но кавандаф мы нафли только чевный. А вот ты молодец, целых семь фтук! — и он дружески похлопал мальчика по плечу.
Март кивнул:
— А Юки отнесла.
Мама наложила всем полные тарелки, добавив в каждую малинового сиропа. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но в это время Курт недовольно заерзал и усиленно запыхтел. Он уже бросил выводить свои закорючки, которые было совершенно невозможно разобрать, и все внимание уделил каше.
— Ты не добавила незабудок, — угрюмо буркнул он и отложил ложку.
— Всегда в кафу нужно класть незабудки, — с серьезной миной изрек Март.
— А зачем? — осторожно спросил Енька.
Все-таки он немого боялся показаться невеждой.
— Зачем, зачем, мавш! — дружно щелкнули его по макушке близнецы, и он, смекнув, что для вопросов времени нет — каша стынет, — стремглав припустил за дверь, сорвал в висящей у входа корзиночке четыре маленьких голубых цветка и положил их по одному каждому в тарелку.
— Суп ефе куда ни фво, но кафа… — укоризненно покачал головой Март. — Незабудки пвежде всего!
И действительно, каша с незабудками и малиновым сиропом оказалась необыкновенной. С нежным сладким вкусом, слегка отдающим ванилью. От нее делалось легко и весело на душе и хотелось петь.
— Незабудки пвидают физни свефесть! — мудро изрек Курт, вылизывая тарелку и недовольно косясь на пустую кастрюлю, из которой Март пальцем выскребал остатки каши.
— А где ты был так долго? — спросила мама, собирая пустые тарелки. — Ты же мог заблудиться.
Когда близнецы вдоволь насмеялись, Курт сказал:
— Никогда не потевяются те, у кого двузья бувундуки. Дай-ка мне лучфе чевешневого сока.
— Нуфно было попвосить кое-кого очень упвямого, чтобы он певестал пвятаться, — добавил Март, отправляя в рот палец с остатками каши.
«Я вообще ничего не понимаю,» — подумал Енька, пристально глядя на стакан с соком, но так как он не любил совать нос в чужие дела, хоть и был на самом деле очень любознательным мальчиком, то все-таки промолчал. Мысли и без того путались у него в голове.
После обеда мама и сын решили еще раз искупаться. Им ужасно понравилось плескаться в речке. Самые маленькие бурундучата увязались за ними. Зверюшки уселись на большой мшистый валун, отчего он стал похож на утыканный шевелящимися грибами пенек, и попискивали от возбуждения. Они в жизни не видели, чтобы кто-нибудь по своей воле залазил в холодную воду. Влага приятно освежала. Курт и Март, переминаясь с ноги на ногу, стояли у колодца и глазели на купальщиков.
Вдруг за холмом раздался знакомый резкий гудок. Подпрыгивая и трясясь на кочках, задом наперед из лесу вырулил автобус и, подскакивая, направился в их сторону. Мама и Енька глазам своим не поверили: машина, продолжая громко гудеть, со всего размаху въехала в реку, пару раз нырнула и, отфыркиваясь, вылезла из реки, повалилась на траву и стала по ней кататься, похрапывая от наслаждения. Близнецов почему-то это зрелище привело в неописуемый восторг. Они прыгали и обнимались.
— Туман! Ну наконец-то! Ты вевнулся! Ува!!! — кричали они, подскакивая и смешно размахивая руками.
Внезапно автобус встряхнул своими и без того ветхими запчастями и зашелся в сильном кашле. Курт подбежал к нему и стал стучать по капоту. Только тут Енька увидел, что кабина водителя была совершенно пуста. Март ощупывал грязные и мокрые автобусные бока, прикладывая к ним то одно ухо, то другое. Автобус сильно кашлянул еще раз, и на траву, звякнув, выкатились мамины монетки. Близнецы ошалело уставились на них, потом Март медленно поднял печальные глаза на маму, которая сидела на берегу, не смея пошевелиться. Курт собрал монетки в кулак, подбежал к ней и сунул их ей прямо в лицо.
— Ты что?! — возмущенно зашипел он. — Как ты могла накормить Тумана вот этим!
— Ты был прав, — вымолвил Март, задумчиво глядя на Еньку с мамой, — они тут вообще ничего не понимают. И этот, — он кивнул в сторону мальчика, — еще слишком маленький.
Он махнул на них рукой и ободряюще похлопал грязный бок машины. Курт сверлил маму взглядом. Автобус, избавившись от монет, радостно взбрыкнул и, шумно выпустив воздух из передних колес, будто опустившись на колени, стал поедать траву, слегка приоткрыв капот. Мама прикрыла глаза рукой. Ей стало нехорошо.
— А можно его погладить? — как всегда, неудачно пошутил Енька, и близнецы уставились на него.
Их лица постепенно стали теплеть, потом расплылись в широких улыбках, и вскоре уже все вместе, включая бурундучат, носились по берегу.
— Если он будет в настроении, то мофет дафе тебя покатать на спи…, то есть, я хотел сказать, на квыфе, — сказал Март, запыхавшись от беготни.
Но Енька все еще очень хорошо помнил свою предыдущую поездку и то, как едва не свалился с дивана, поэтому он вежливо отказался. А автобус, наевшись, задремал около колодца. Когда солнце стало садиться, его силуэт на фоне заката напоминал бегемота, неизвестно как оказавшегося в этих краях.
— Он столько ввемени скитался по лесу, — доверительно шепнул Еньке Март, — ты не повевишь.
— Бедняга боялся подходить к дому…, — кивнул Курт. — Так испугался тогда. Но теперь — ува! Он вообфе-то очень веселый мавый! Вот увидифь!
— Я уже увидел, можешь не сомневаться, — заверил его Енька, снова вспомнив свое недавнее путешествие.
…Вечер был тихим. Мама нашла в сундуке шерсть и села вязать Марту носочки, потому что он пожаловался, что под утро у него зябнут ноги. День снова выдался полным загадок, которые все множились. Не думать о них было трудно, а оттого, что Енька все время держал свои вопросы в голове, ясности не прибавлялось. «Вот бы был такой напиток, — думал он за ужином, прихлебывая малиновый морс, — выпьешь его и сразу все начинаешь понимать». Он посмотрел на Курта и Марта, которые сражались, сидя под столом, фехтуя карандашами, Лимона, играющего в догоняшки с бурундуками на лестнице, и мысленно добавил: «Но ведь тогда будет не так интересно!»
Рано утром мама, сидя на крылечке, старательно связывала цепочкой траву «Рви Что Попало», в надежде получить рис. Она собиралась приправить его поискуснее и приготовить сладкие колобки. Вокруг нее вились черешневая стайка, очевидно, предчувствуя, что ей будет, чем поживиться. Маме назойливые маленькие птички сильно мешали, и она деликатно попросила их слетать за сладким лесным чесноком. Он рос в такой чаще, куда ей самой было ни за что не добраться. Близнецы, зевая, вывалились из печи, притулились рядом с ней и начали спорить, кому из них пришивать пуговицу, которая оторвалась, когда они оба, как обычно, пихаясь и перебраниваясь, выбирались из очага.
— Я пришью вам все пуговицы на свете, — пообещала мама, растаскивая их, когда они уже совсем были готовы сцепиться. — А вот скажите-ка мне лучше, что вы вчера такое говорили про то, что здесь была большая деревня и какой-то другой лес… Не хотите ли подробнее рассказать об этом?
Близнецы приветливо помахали мальчику, возвращающемуся с речки, где он все утро строил плотину. Потом они загадочно переглянулись, и, то и дело перебивая друг друга, рассказали, что много времени тому назад, никто уже не помнит, сколько точно, на этом самом месте рос величественный лес. Он начинался от самого соснового бора и подступал к реке. Деревья были разные, но все как на подбор, сильные и красивые, этот лес, по словам близнецов, размещался здесь всегда, даже тогда, когда людей еще и не было в помине. Ходили слухи о том, что он живой, и все существа, жившие под его покровительством, — звери, птицы, и даже самые мелкие букашки, гораздо умнее своих обыкновенных сородичей.
И вот однажды в это необычное место пришли люди. Курт считал, что они убегали от других людей, которые за что-то там их невзлюбили, а Март полагал, что они просто рыскали по свету в поисках лучшего места для жизни. Так или иначе, увидев прекрасные деревья, люди решили поселиться именно здесь, и для этого им, само собой, понадобилось построить дома. Они, не раздумывая, принялись рубить сосны, березы, клены — все подряд и мастерить себе жилища. Так как людей было немало, они вырубили довольно обширное пространство. И вот ввысь поднялись терема — один лучше другого, нечего и удивляться, ведь деревья в этом лесу были отборными. Построив хижины, наделав лодок, посуды и всего такого прочего, люди принялись расчищать место для огородов и пашен, для этого они подчистую вырубили все, что оставалось, распилили стволы на части и сложили их в кучи. То есть, попросту говоря, заготовили дров на зиму.
Только одно дерево в самом центре леса тронуть никто не посмел. Этот участок при дележе достался семье, состоящей из мамы, папы и маленькой девочки. Там стояло огромное дерево и выглядело оно так величественно, что отец девочки долгое время не решался взять в руки топор и вонзить его в могучий ствол. Так что жить семье приходилось у родственников. Все вокруг смеялись над их нерешительностью. Исключительно для того, чтобы не слоняться без дела, когда кругом кипела работа, папа вырыл на своем участке у реки совершенно бессмысленный колодец, такой глубокий, что только потом задумался, как же он будет доставать из него воду, и будет ли там вообще вода, и выложил его речными камнями.
Однако время шло, отец понимал, что теплые дни вот-вот кончатся, наступят холода, и им нужно будет где-то жить, а это значит, хочешь-не хочешь, дерево придется рубить. Но он каждый день медлил, подолгу обходя ствол кругом, как бы примериваясь к нему, и все копал и копал свой совершенно бесполезный колодец.
Маленькая девочка — его дочка каждый день умоляла отца пожалеть большое дерево, которое выглядело таким прекрасным. Она утверждала, что оно говорит с ней, рассказывая чудесные истории про лес и зверей, уверяла, что оно живое, что умеет шевелить листьями, когда захочет, без помощи ветра. Целыми днями вместо того, чтобы играть с другими детьми, малышка просиживала на его толстой ветке, словно кукушка. Устав слушать мольбы дочери, однажды отец в сердцах воскликнул, что, если огромное дерево и вправду такое уж волшебное, то оно само о себе позаботится. И если на следующее утро оно само собой превратится в дом, в котором могла бы поселиться их семья, он, конечно же, ни в коем случае не станет обижать чудесное дерево. Сказать по правде, он и сам любовался великаном и вовсе не горел желанием убивать его. Всю ночь девочка, проплакав, простояла, уткнувшись носом в ствол сказочного дерева, так ей было жалко красавца. Когда она представляла себе, что на следующее утро от него останется один только лысый пенек, сердце ее обливалось кровью, и она сама заливалась слезами. Девочка умоляла дерево простить ее отца и просила, чтобы свершилось чудо, ведь ни на что другое рассчитывать не приходилось. Измотавшись и наплакавшись, под утро она уснула прямо на земле, а когда рассвело, очнулась у высокого деревянного крыльца. Вся деревня сбежалась посмотреть на новый прекрасный дом.
— Кхм, — многозначительно кашлянул Март, — мефду пвочим, этот дом был непвостым. Он, мефду пвочим, стоял на одной ноге, — и все обернулись назад, на эффектно переливающийся на солнце цветной витраж.
Да, это был именно он, их новый милый дом.
— Так вот в чем дело! А вовсе не в том, что река разливается, — воскликнула мама, она уже давно отложила траву «Рви Что Попало» в сторону, совсем забыв про то, что собиралась готовить рисовые колобки, — а что же было потом?
Отец девочки выложил дорожку из речного песка и украсил ее камнями. Он также не решился дотронуться до нескольких маленьких кустиков, которые росли рядом с домом, как будто бы под его покровительством.
— Ну? И что? — Енька открыл рот, ожидая потрясающего финала.
Курт зевнул:
— Настали холодные ночи. Люди стали жечь двова, то есть жечь девевья.
— И все пвовалились под землю, — поставил точку Март и уставился на свои чудные новые полосатые носочки.
— Как провалились? — удивилась мама. — Но так не бывает.
— Куда под землю? — расстроился Енька, потому что опять понял далеко не все.
Ему стало жутко. А вдруг они все вместе возьмут и тоже куда-нибудь провалятся. Вдруг это место заколдованное. По крайней мере, то, что оно подозрительно странное, не вызывало у него никаких сомнений.
— «…Все исчезло в мгновенье, — загробным голосом провыл Курт, — и ковни с собой унесли в подземелье…
— …Всех тех и все то, что имелось снавужи, и их никому тепевь не обнавужить…», — ну вы фе все пвеквасно сами слышали, — пролепетал Март, потирая лоб, словно эти слова заставили его вспомнить что-то не очень приятное.
Наступило долгое молчание. Все сидели, задумавшись.
— Видно, это был очень непростой лес, — тихо промолвила, наконец, мама, — и ему очень не понравилось, как с ним обошлись люди.
— А что стало с девочкой, ведь она не рубила деревья и не жгла их. Она тоже провалилась под землю? — заволновался Енька.
Это было бы, на его взгляд, ужасно несправедливо! Курт и Март заулыбались.
— Вот уж нет! Сами подумайте — вазве мы тогда сидели бы здесь вядом с вами?
— Ее семья, все они втвоем поплыли в это ввемя на водке вовить выбу, и умная века вынесла их на ту стовону земли.
Март наклонился к самому уху Еньки и шепнул, хихикнув:
— Пвямо в ладофки к судьбе.
Мама была в шоке. Она не могла говорить. Так вот какую тайну скрывает их новый милый, уютный, но, безусловно, очень странный дом. Ей стало не по себе, а близнецы, наоборот, оживились.
— Гоп-гоп, — распевали они, обнявшись, — и все стало, как есть. И тепевь мы такие как есть, а поесть мы любим, мы не ели целую вечность, а еще ствасть как любим подувачиться, — и Курт повалил Марта в смородину, где они стали возиться и давать друг другу тумаки.
В конце концов, Курт наскочил на ежа, взвизгнул и кубарем выкатился на дорожку.
— А, …Пенка, — удивленно сказал он, глядя себе под ноги. — Да, да, пвости, в самом деле, я и забыл!
На дорожке сидела та самая ящерка, что жила под кустом крыжовника.
— Так ее зовут Пенка? — смущенно пробормотала мама, ей все еще было неловко из-за дурацкой выходки велосипедов. — А что ты забыл?
— Пенка пвифла напомнить, что пова поливать тваву.
— Да чего ее поливать-то? — удивился Енька, — она что, плохо растет, что ли? Вон ее здесь сколько.
— Глупый, беви ведво и беги к Юки, — скомандовал Курт, и мальчик, понукаемый братцами, нехотя поплелся к колодцу.
— Вот, пожалуйста, Юки, миленькая, Курт собрался поливать траву, — насмешливо прыснул он, — а как не сказал. Мукой, что ли?!
Белая куропатка на этот раз не выдернула у него ведро из рук, а просто нырнула в бесполезный колодец. Она появилась наружу спустя несколько минут, вся в муке. Уселась на край ведерка и изящно отряхнула крылья, будто рачительная хозяйка ладошки. На дно ведерка с нее нападала горсточка какой-то серой пыли, похожей на золу. А тем временем близнецы побежали за Пенкой к кусту крыжовника и стали рыться у самых корней. Ящерка показывала им, где следует искать. Вылезли они из-под куста все перепачканные землей, держа в руках каждый по два корешка.
— Вот, — торжественно заявили они, и мама не удержалась и рассмеялась, глядя на их чумазые физиономии.
Курт и Март положили один из корешков в ведро с водой и серой пылью, тщательно размешали и выжидательно уставились на мальчика.
— Чего это вы на меня так смотрите? — попятился он, опасаясь, что его наверняка ждут еще какие-нибудь дурацкие поручения.
Близнецы смешно зашипели:
— Какой глупый. Поливай. Сначала там, — Курт ткнул пальцем в сторону кедра.
— А-а, — рассеянно протянул Енька и принялся выполнять работу, в которой не видел никакого смысла.
Трава «Рви Что Попало» росла повсюду, казалось, больше проку было бы, если бы ее выпололи. Она вечно путалась под ногами и кое-где доходила мальчику почти до пояса, так что через нее было трудно пробираться. И такие заросли еще и поливать? Это уж слишком! Енька полил в несколько заходов всю траву, которая росла вокруг дома. Он таскал ведра, куда Юки каждый раз стряхивала по скудной серой горсточке, к реке и обратно, близнецы замешивали в воде корешки. Он трудился изо всех сил, стараясь как можно скорее покончить с этим бессмысленным занятием.
Мама тем временем почти закончила возиться с травой. Черешневые птички принесли чеснок и даже без лишних уговоров потолкли его в ступе.
— Ну и какой во всем этом толк!? — чуть не плача, ныл Енька, который очень устал.
А ведь он так рассчитывал с утра пораньше, несмотря на насмешки двух своих упитанных друзей попробовать надуть мяч или починить воздушного змея. В крайнем случае, можно было бы рискнуть забраться на крышу автобуса, если удастся уговорить его немного постоять спокойно в воде, и понырять с него в заводь.
— Увидиф, — лукаво сказал Март.
— Что-то я пвоголодался, — заворчал Курт, и в животе у него как по команде призывно заурчало.
— Гоп-гоп, а вот и сигнал! — радостно заключил Март.
— Ну-ка, все трое, к речке мыться, живо, — скомандовала мама, — в таком виде я вас за стол не пущу. Рисовые колобки почти готовы, осталось только запечь их и полить медом.
Близнецы с мальчиком послушно отправились на реку. До того уж им хотелось поскорее получить в свое распоряжение как можно больше сладких рисовых колобков. Енька пообещал братцам научить их плавать, хотя они не совсем понимали, о чем он толкует. Март нерешительно вошел в воду по колени, и для вида поплескал себе на живот.
— А завтра перейдем к нырянью! — радовался Енька, из воды поглядывая на отчаянные барахтанья на отмели у самого берега Курта, который оказался немного смелее.
Оказывается, раньше им обоим и в голову не приходило, как это может быть здорово — плавать.
После обеда бурундуки натащили из леса гору шишек, и они вчетвером дружно трудились, добывая ядрышки. В столовой стоял чудесный аромат кедровой смолы. Мама рассчитывала сделать на ужин ореховую запеканку с черешневым джемом. «А назавтра — творожный пудинг. Но пока точно не знаю, как я с ним управлюсь, — бормотала она, очищая скорлупу. — Но мне ясно одно — готовить такие волшебные обеды — сплошное удовольствие!»
Курт и Март, согнувшись, как и все, сопели каждый над своею горкою шишек.
— Э-эх! — Курт распрямил спину, потянулся и зевнул, — сколько ваботы! Вот пока вас не было, у нас не было никаких забот!
— Не пова ли немного певедохнуть? — оживился Март, ну, напвимев, вздвермнуть чуток?
— Лучше давай-ка споем! Эй, бватец! Взбодвись! Гоп-гоп! — дернул его за ухо Курт и, мелькая толстыми короткими ляжками, полез за буфет.
Какое-то время там слышались громыхание, чертыхание и возня, потом показалась взлохмаченная шевелюра Курта, а затем появился и он сам, волоча за собою небольшого размера аккордеон. Меха инструмента растягивались и издавали тихие жалостливые звуки. Курт и Март уселись по разные стороны от него, и в четыре руки заиграли печальную протяжную мелодию. Потом они затянули дружно и хором:
Мама и Енька вежливо похлопали. Енька подумал, до чего все-таки здесь все любят изъясняться загадками. Курт и Март отшвырнули аккордеон, и он в сопровождении той же печальной мелодии, словно уползающая гусеница, пропал за буфетом. Близнецы стали дальше перебирать орехи, время от времени перешептываясь и косясь на Еньку:
— Сколько мы ни намекали, он так ничего и не понял…
— Он глупый.
— Он еще маленький.
— Он слышал слова девева и нашу песню, но даже не задал ни одного вопвоса.
— Но мы не имеем пвава ему гововить, что девать…
— Нам конец.
— Мы всю физнь будем фить в печке…
— И лазить чевез эту уфасную твубу! О, нет!
— Двевь заквоется вовно на исходе седьмого дня.
— Мы пвопали.
Они уже в открытую глазели на Еньку, словно ожидали от него чего-то. Будто он должен вскочить и сказать: «Ура! Я все понял!», как будто его осенило. А что именно его должно осенить, он и сам не знает. Мама, низко наклонив голову, собирала ореховую шелуху. Между бровями у нее пролегла озабоченная морщинка. Еньке стало не по себе, и он полез на чердак.
И стал там перебирать вещи, пылящиеся безо всякого толку. Все равно он давно уже собирался надуть мяч. Енька повертел кожаную шкурку, выглядевшую довольно жалко, в руках, но так и не нашел отверстия, куда можно было бы вставить нипель, чтобы накачать мяч. «Может, и так можно погонять, подумаешь, немного сдутый». Он подошел к плетеному креслу, от нечего делать покачал его немного, при этом кресло издало какой-то странный, словно предупреждающий гул, и присел на самый краешек.
— Ой, мамочки! — Енька немедленно вскочил как ошпаренный, — мамочки мои, оно меня ужалило!
— Ха! — дружно воскликнули братцы, чьи взлохмаченные головы тут же появились снизу, — мы фе гововили тебе, лучфе их не твогай. Бвось дуться, пойдем на вечку. Туман посадит нас внутвь и нывнет.
— Он так сказал. Будет здовово! Пведставляефь! Как в подводной водке! Мы пво такую слыфали.
По всей видимости, им сильно наскучила возня с орехами.
…Закат был великолепен. Солнце плавно катилось за горы, окрашивая небо и облака в немыслимый розовый цвет. Ужинали на траве у реки. Так было удобнее в первую очередь близнецам, которым не нужно было раскорячиваться, пытаясь устроиться за столом с чашкой. Мама заметила, что каждый раз желающих отведать чего-нибудь повкуснее становится все больше и больше.
Внезапно за их спинами стали слышны легкие щелчки или как бы потрескивания, и местность вокруг дома стала покрываться крупными белыми цветками, на закате слегка отливающих розовым. Трава «Рви Что Попало» зацвела и наполнила воздух чудесным ароматом, не похожим ни на какой другой.
— Ну, что я вам гововил!? — с гордостью сказал Курт, и они с Мартом тут же принялись спорить, кто из них двоих обещал, что произойдет что-то интересное.
Мама хотела сорвать несколько цветков, чтобы поставить у себя в спальне, но Март возмутился:
— Какая евунда!
А Курт довольно похлопал себя по круглому сытому брюху и сказал, что эти цветки меньше всего на свете предназначены для украшения комнат.
Енька подумал, что, наверняка, это был самый красивый вечер в жизни мамы. Он все-таки сбегал к лесу и нарвал для нее немного диких маков, чтобы она могла украсить ими свою спальню, если уж она этого так хочет. Мама все никак не могла наглядеться на прекрасные белоснежные цветы и осторожно ходила по траве, чтобы не помять их, вдыхая аромат, пока солнце не село, а на небе не зажглись крохотные блестящие осколки.
— Но почему цветы не закрываются на ночь? — спросила она братцев, у которых глаза уже начали слипаться, и они сидели на траве, прислонившись друг к дружке, похожие на двух потешных совят.
— Они долфны как следует напитаться лунным светом, могла бы и сама догадаться, ты ведь здесь уфе не певвый день, — с нажимом сказал Курт, и заговорщики, хохотнув напоследок, исчезли за дверью дома.
А мама все смотрела на ночное небо, месяц и звезды и думала, что все-таки ничего более невероятного с ней никогда в жизни не происходило. Она даже для верности укусила себя за палец, когда ложилась спать, чтобы удостовериться, что все это ей все-таки снится.
Этим утром все в доме спали долго. Проснувшись, мама первым делом пошла посмотреть на вчерашние чудесные цветы. И была страшно разочарована — все они как один оказались плотно закрытыми в тугие бутоны.
«Какие странные цветы, — подумала она, — днем закрываются, а ночью раскрываются. Все-то у них наоборот.» Впрочем, ей было некогда удивляться, ведь она запланировала на завтрак творожный пудинг и теперь ломала голову над тем, как его приготовить. Близнецов нигде не было. С недавних пор они с мальчиком повадились торчать у заводи или на речке, где странный автобус барахтался с ними в воде, вздымая гигантские фонтаны, словно гигантский облезлый тюлень, только если у тюленя могут быть колеса. Коротышки уже выучились недурно нырять за камушками и увлеклись их коллекционированием. Большими и маленькими, ими, словно трофеями, теперь был выложен весь пол у печки.
Мама в задумчивости походила по кухне, открыла буфет, словно надеясь, что аппетитные птички подскажут ей рецепт, но они, нахохлившись, как обычно, сидели тихо. Потом она вышла из дома и стала рассеянно трогать листья травы «Рви Что Попало», напряженно размышляя. По словам близнецов, когда собираешься приготовить блюдо из этой травы, нужно сосредоточиться на нем полностью, и ты поймешь, что нужно сделать, чтобы вышло то, что задумал, а не что-то другое. «Может, просто покрошить стебли на крупные части? Нет, нет, это, я полагаю, получится базилик. А может, использовать только листья? Так тогда это будет обычная лапша. А что, если…» Ее осенило. Она осторожно сорвала бутон очаровательного цветка и потихоньку раскрыла его.
— Так и есть! Чистый творог! Да какой жирный! Вот это да!
— Сама догадалась? — удивлялся Курт, уплетая пудинг и потряхивая мокрой головой.
— Умная, — одобрительно закивал Март так энергично, что творожные ошметки полетели к Еньке в тарелку.
Они явились с речки только к обеду. Мама насилу дождалась, перекусив яблоками, ведь сама справляться с очагом она не умела.
— Фи, а пудинг-то у тебя безо всего! Пустой, — сморщился Курт, распробовав как следует.
— Но я… думала, что добавлю меда, а обнаружила, что он кончился. Банка пустая, наверное, в прошлый раз не рассчитала, когда подавала его с колобками, — с огорчением сказала мама, умолчав о том, что рано утром застала братцев, сидящими на корточках перед буфетом, когда они по очереди запускали пятерни в банку, и, причмокивая, лопали мед.
Чтобы их не смущать, мама тогда тотчас, сделав вид, что ничего не заметила, и, не сказав ни слова, вышла из дома.
Братцы переглянулись, Курт бесцеремонно схватил Еньку за рукав, и потащил по лестнице наверх. Следом помчался Март, держа пустую банку из-под меда.
— Помнифь, как ты вчева вешил покачаться на квеслице, — ехидно ткнул его в бок Курт.
— Тебе ведь не понвавилось, нет? — поддал жару Март, и Енька нахмурился, кое-что после того случая у него и вправду до сих пор побаливало.
С чего бы это им вздумалось над ним издеваться?
— Не всегда то, фто ты видифь, то самое и есть.
Енька только пожал плечами. Что тут скажешь — он окончательно запутался.
— Чего стоифь, как пень? — прыснул Курт, — ты фе пвишел сюда за медом, вазве не так?
Он сунул мальчику в руку банку и потащил его за спинку кресла. Енька не поверил своим глазам — всю ее с обратной стороны покрывали мелкие соты, наполненные медом.
— Собивай, только остовожно! — шепотом предупредили человечки, — а не то снова покусает.
Они захихикали, зажимая ладошками рты. Енька стал подставлять банку под соты, и потихоньку переправлять в нее мед. Когда набралось достаточно, они втроем спустились в столовую.
— О! Как чудесно! — удивилась мама! — я и не знала, что наверху вы держите улей!
— Это не мы, это наш маленький братец! — заржали коротышки, по-приятельски тыкая пальцами в живот мальчику.
— Не сказать, чтобы они крепко подружились… — Курт, резко дернувшись, от смеха собственной лохматой головой чуть не выбил банку из енькиных рук.
Мама взяла ее и обильно полила пудинг медом.
— Ты такая добвая…, — вздохнул Март, усаживаясь и разглядывая свои носочки, с которыми теперь не расставался ни днем, ни ночью в любую погоду.
— И поэтому мы долфны сказать вам ефе кое-что, — сказал Курт, усиленно набивая рот пудингом.
— Вообще-то мофно было бы обойтись и без этого, — добавил он, немного погодя.
— Но лучше, чтобы вы знали…, — пробурчал Март, отхлебывая липовый чай (для того, чтобы его приготовить, мама срывала только самые кончики листьев Травы «Рви Что Попало»).
— Это мы дали Юки огонь, — выпалили они хором, глядя почему-то в упор на Еньку.
— Вот так, — Курт для убедительности вытащил у себя изо рта крохотный горящий уголек, повертел им и тут же сунул его обратно.
Мальчик от неожиданности вздрогнул и пролил чай на стол. Мама остолбенела.
— Постойте-ка, — она набрала полную грудь воздуха и резко выдохнула. — Вы хотите сказать, что это вы специально подожгли нашу квартиру? — она оглядела их удивленно, будто бы увидела в первый раз.
Оказывается, все это время она жила под одной крышей с весьма темными личностями — вот о чем она в тот момент подумала. Близнецы печально закивали.
— Но почему? — у мамы опустились руки, и она от волнения положила ложечку мимо стола.
Но толстощеких братцев уже и след простыл. Как два резиновых мячика они выкатились из дома и весь остаток дня прятались в смородине. Оттуда доносились их возня и перешептывание. Мама и сын были в шоке. Зачем понадобилось двум малышам, которые, судя по всему, вполне счастливо и беззаботно проживали в чудесном доме, поджигать их квартиру в городе? Это никак не укладывалось в голове. Чтобы успокоить себя и Еньку, мама через силу улыбнулась, потому что если уж ты решил следовать правилу сохранять улыбку на лице в трудные минуты, так уж будь добр, держи слово. Она сказала, недоуменно пожав плечами, что, возможно, у странных маленьких человечков была веская причина, чтобы устроить этот пожар. И, в конце концов, ведь все сложилось не так уж плохо — у них с Енькой теперь есть новый дом в весьма живописном месте, такой волшебный, о котором они не смели и мечтать. Так что им обоим, пожалуй, даже следует сказать поджигателям спасибо.
— Но как же я буду ходить в школу? — прошептал Енька со слезами на глазах, потому что почему-то именно в этот момент вспомнил, что скоро придет сентябрь, и все его друзья, включая и того парня из соседнего дома, которому он никогда не сможет вернуть видеокассету, отправятся в путешествие за знаниями, а он один так и проживет всю жизнь, не понимая, как устроен мир.
И мама впервые с того момента, как они оказались в чудесном доме, тяжело вздохнула. Она была крайне смущена. Весь остаток дня Енька скучал — он выкатил сдувшийся мяч на траву и вяло попинывал его носком кеда. Мяч совсем не хотел пружинить. Это занятие быстро надоело Еньке, и он забросил мяч в кусты.
Под вечер мама с сыном полезли в заросли смородины искать Курта и Марта, чтобы поговорить. Юки, сидя на краю колодца, внимательно наблюдала за ними. Мальчик в очередной раз подумал, что, все-таки она точно питается исключительно одной отборной мукой, поэтому-то и выглядит такой безупречно белой. Близнецов они нигде не нашли и очень огорчились. Только ежи шныряли под домом и катали по земле свои любимые мелкие кислые яблоки.
— А что, если они убежали в лес и больше вообще не придут? — пришло в голову Еньке, когда он, готовый ко сну, лежал у себя на чердаке, — а ведь мы так и не починили змея. И мне одному запускать его будет совсем не интересно.
Мама сидела рядом на одеяле, обхватив колени, и думала о том, как скучно будет без близнецов. Они так привыкли к ним. Вдруг над полом чердака показались две одинаковые лопоухие головы. Парочка вела себя на удивление тихо, не препиралась и не толкалась, как обычно. Мама и сын заулыбались. Курт и Март никуда не делись, они были здесь, и жизнь от этого становилась намного веселее. Братцы вылезли наружу и уселись, скрестив свои коротенькие ножки, около Еньки на пол. В руке Март держал кожаный мяч.
— Мы сказали не все, — робко начал Март, ковыряя пальцем свой любимый носочек.
— Самое главное…, — продолжил Курт и остановился.
Было видно, что на этот раз говорить ему было трудно не из-за туго набитых щек.
— Самое главное! — с вызовом вскрикнул Курт, — никогда больше не делай этого, никогда, слышишь! Если он не умеет кусаться, это не значит, что за него некому заступиться!
— Что не делай? — не понял мальчик.
— Никогда больше не смей его пинать! — хором выпалили братцы.
Их сердитые толстощекие мордочки красноречиво говорили о том, что они не шутят.
— Но это же обыкновенный мяч, он сделан специально, чтобы играть в футбол! — возмутился Енька, — что в нем особенного? Чего вы так над ним трясетесь?
— Здесь все особенное, — процедил Курт сквозь зубы.
— Здесь нет ничего обыкновенного.
— Ты еще не заметил?
— Все не то, что ты видифь на самом деле.
— Если еще ваз обидишь тут кого-нибудь, я как следует пыхну на тебя, — угрожающе осклабился Курт, и Еньке с мамой это совсем не понравилось.
— Но мы пвишли вассказать истовию до конца…, — дернул его за жилетку Март, чтобы он немного успокоился.
— Ну или почти до конца…
Они оба собрались с духом и поведали продолжение странной сказки про дерево, превратившееся в дом.
Тем же вечером того же дня, когда вся деревня в первый раз увидела вместо могучего дерева дом на одной ноге, в то время, когда отец, мама и дочь плавали в лодке по реке, в дом забрались два мальчугана, два брата, два близнеца.
— Кувт.
— И Мавт.
Коротышки по очереди всхлипнули. Мама и сын вытаращили на них глаза. Они не верили своим ушам.
С ними увязалась большая рыжая собака.
— Лимон, — ахнула мама. — Конечно же, на кого он меньше всего похож, так это на кота!
Близнецы давно слышали от взрослых, что пришла пора топить печи, потому что в домах по ночам становится холодно, и решили удивить всех, первыми в деревне самостоятельно добыв огонь. Надо ли говорить о том, что в доме, образовавшемся по воле дерева, никакого очага не было и в помине. Дети разложили щепки в кухне у стены и с помощью увеличительного стекла после долгих попыток и перебранок получили пламя. Сначала робкое, а потом быстро захватившее всю стену и даже прорвавшееся наружу через крышу. Братья устроили настоящий пожар, грозящий спалить не только этот дом, но и все в округе. И в тот момент, когда огонь, казалось, проглотит жилище целиком, всю деревню вместе с людьми смело с лица земли. Куда она делась, непонятно. Близнецы считали, что все ушло под землю.
После такого рассказа хотелось плакать. Курт и Март шмыгали носами и смотрели себе под ноги. А мама с ужасом думала о том, что столько времени бедные дети жили с одной только мыслью о том, как они виноваты и о том, что натворили.
— А велосипеды откуда взялись?
— Это две мыфки. Когда мы зафли в дом, Лимон стал гоняться за ними. Больфе внутви никого не было. Дом фе был совсем новый.
— Ну вазве что туда успела налететь всякая мелюзга: комав, шмель, фук, паук со своей паутиной и пвочая мелкотень, — досадливо махнул рукою Курт.
— «И корням во мрак унести захотелось все то, что когда-то снаружи пригрелось»…, — задумчиво прошептал Енька, глядя на тени на стене, отбрасываемые предметами.
Ему вдруг пришли на ум эти загадочные слова. Он не был уверен, что процитировал правильно, но теперь для него фраза обрела, наконец, смысл.
— Да, двужок, никак нельзя сказать, что у тебя преотличная память, — заметил Курт и вздохнул.
— Мы были тогда такие фе, как ты тепевь…
— А эта девочка, котовая попвосила девево сделаться домом… — замялся Март, пожирая Еньку глазами.
— Что? — встрепенулся мальчик, потому что интуиция подсказывала ему, что сейчас в рассказе наступит кульминация, то есть начнется самое интересное.
— Это и есть твоя таинственная «бабуфка», котовая оставила тебе наследство, — сказал один.
— Только пра-пра-пра-пра…
— Много ввемени тому назад, — подтвердил другой.
— Уже никто не помнит, сколько точно…
— Ведь ты о нем мечтал, да?!
— И тебе полагается его получить. — с какой-то странной уверенностью в голосе сказали малыши.
— Но погодите, — вскинулась мама, — при чем здесь Енька? У нас нет здесь никакой бабушки, все мои родственники вообще живут…
— На двугом конце земли…, — хором продекламировали братья.
— Эй, постойте, — заволновалась мама, — так значит, те слова, которые мы слышали, когда дверь была расчищена от пыли и открылась, они про этот дом? И про вас?
— Да ну! Что вы, — скромно потупился Март, — они больше пво вас! — горько усмехнулся он.
— Мы больше ничего не можем вам гововить. Вы все слышали сами.
— Что. Это. Значит? — медленно спросил Енька, глядя на маму.
— Да что это вы такое говорите! — почти одновременно с ним вскрикнула она.
Братцы почесали в затылках, словно не зная, что еще добавить, и удалились. Этой ночью в доме все долго не спали. Мама сидела в своей комнате и тупо смотрела на сундук, словно ожидая, что из него выпрыгнет что-нибудь волшебное и ответит на все ее вопросы и разгадает все загадки. Она все думала-думала до тех пор, пока ей не стало казаться, что ее мозги превратились в большую тыкву, наполненную раскаленными угольками. В голове вертелась заунывная песня близнецов, то из нее, что она помнила. Она почему-то заметила про себя, что братья иногда ведут себя как дети, а иногда как взрослые или даже умудренные жизнью старики. И это странно. Мальчик изо всех сил пытался восстановить в памяти слова дерева, которые услышал на второй день, но они путались у него в голове. Мелькали какие-то «корни, кровь, семечки, подземелье». Еньке снова стало жутко, он почувствовал, что очень устал от всех этих загадок, и провалился в сон.
«Как же я сразу не догадалась! — ругала себя мама, быстрым шагом направляясь в столовую. — Семь — это же семя, семечко. Это что-то вроде пароля! Если семечко оживет, главное дерево сможет возродить чудесный лес, он снова вырастит деревья и вернет наверх всех, кто стал подземным жителем, а это, согласитесь, не очень-то приятно, если ты им не родился. Только нужно об этом хорошенько попросить!»
И она почти побежала к двери.
— Семьсемьсемь! — позвала она неуверенно, и еще раз. — Семьсемьсемь.
— Это же тебе не кувица, — мрачно изрек Курт, слоняющийся по столовой, не зная, куда себя деть.
Несмотря на столь ранний час, они с братцем были уже на ногах. И оба выглядели непривычно напряженными. Свои непослушные вихры на головах коротышки пригладили, как могли, и от этого у них был довольно глупый вид.
— Знаефь, хоть ты и очень ховошая, но… не слифком-то сообвазительная, — деликатно потупил глаза Март.
— Да совсем она не сообвазительная. И не внимательно свушает, что ей гововят, — раздраженно бросил Курт, — фто ты тут кудафчешь? Тебе фто, вазве СЕМЬ?
Последнее слово он произнес с явным нажимом, потешно выпучив глаза.
— И квоме того, нельзя не заметить, что нынче пофли повазительно тупые дети. Не способны вазгадать дафе самую пвостую загадку…, — пробормотал он себе под нос, но мама все равно его услышала и нахмурилась.
И оказалось, что не одна она.
— И вовсе я не тупой, — Енька спускался с лестницы, протирая глаза ото сна, — вот я всю ночь думал, что это значит: «Кровью полить корни и ствол…»
— Ну, фто я гововил? — Курт многозначительно поглядел на Марта. — Никакой надефды…
Мама вдруг резко дернулась, будто ее ударили током. На ее лице отобразился ужас. Она подскочила к Еньке, притянула его к себе и крепко сжала плечи.
— Не знаю, на что вы там намекаете в своих песнях и где-то там еще…, — твердо сказала она, переведя дух, — но никакой крови вы не получите! А если хоть пальцем тронете моего сына, то будете иметь дело со мной! — она нахмурилась еще сильнее и решительно сдула со лба упавшие на лицо волосы.
— Тьфу ты, пвопасть! — в сердцах сплюнул Курт, и маленький огненный колобок, выпавший из его рта, быстро укатился за порог на улицу.
— Да кому она нуфна, его квовь! — изумился Март, — он сам по себе уже квовь. Квовь той…
— Ты что? Совсем ничего не поняла? Или пвитвовяешься? Имей в виду, остался всего один день! — разозлился Курт.
Пнув стул и больно ударив ногу, он захромал прочь из дома.
— Думай! Думай! — прошипел Март, удаляясь вслед за ним, — и ты, малыфь, вспомни все, что услыфал! — глаза его были очень грустными, и это всерьез напугало Еньку.
Мальчик прижался поближе к маминому боку.
— Знаешь, мамочка, — сказал он, зевая, — по-моему, им не так уж и весело тут живется. Только представь, — он заглянул ей в глаза, — спать на жесткой пыльной каменной подстилке, а если хочется погулять, нужно карабкаться по трубе. И, по-моему, они ели как попало, пока нас не было. Помнишь песню? Так жалостливо. Если бы мне каждую ночь снилось такое, я бы умер!
— Как все это сложно, — мама потерла виски. Она чувствовала, что не выспалась. Вот тебе и милый, славный, волшебный дом. — Жаль, я в тот раз слушала вполуха. Напрягалась, все пыталась понять, откуда идет голос. Пойдем-ка лучше тоже на воздух.
Тем временем у крыльца собралась вся компания. Старый грязный автобус переминался с колеса на колесо. Юки покинула свой каменный насест и уселась на крылечко. Март лениво пинал гнилое яблоко. Курт сидел на земле и что-то с жаром доказывал улитке. Енька вздохнул с облегчением — выходит, не он один ведет беседы со зверьем. Ящерка расположилась на камне и грелась, подставив спинку все сильнее разгоняющемуся солнышку. Гунила пряталась под крыжовником от распаясовавшегося зноя. Бурундуки как обычно носились вокруг, не разбирая дороги. Одно только ежиное семейство, по-видимому, удалилось на отдых, потому что его нигде не было видно. Когда мама с Енькой появились в дверях, все стали смотреть на мальчика. Он засмущался и потянул маму за рукав ее любимой клетчатой рубашки:
— Я не уверен, что все понимаю до конца, но, мне кажется, они чего-то ждут от меня, я что-то должен сделать. А что? Ты не знаешь?
— Кажется, — сказала мама хмуро, — кажется, начинаю догадываться.
Она присела на корточки перед засмущавшимся Мартом.
— Скажи-ка мне, малыш. Я вспоминаю слова с трудом, я просто тогда была так удивлена… Вы здесь все заколдованы. Так? Вы с Куртом… Юки…
— Юки была летучей мыфью и сидела в колодце. И лучфе не спвашивай меня, чем она питалась. Но она ни в чем не виновата…
— Ну вот. Авто… вернее, Туман…
— Он был пвивязан к дому, когда начался пофав. Бедняга так напугался, стал пятиться.
— И оттого теперь ездит задом наперед? Это конь, да?
Март кивнул и проглотил слезы.
— Весь белый. Вы бы видели, какой он был квасивый! Мы ковмили его сахавом. Он с тех пов ни вазу не подходил к дому, боялся. Это мы одни во всем виноваты! — Март не удержался и в конце концов разрыдался.
— Горемычные вы мои! — мама погладила его по голове. — Ну-ну, будет. Кто же мог знать! Скажите лучше, что нам теперь сделать, чтобы помочь вам!
— Мы не мофем сказать, девево уфе фсе сказало, — хлюпнул носом Март.
— Хватит ныть! — зашипел на него Курт. — Ты мефаефь ей сосведоточиться!
— Так, — мама прикрыла ладонью глаза. — Как же там: «седьмой, переживший потерею». Какой седьмой, ума не приложу. Откуда считать?
Курт только покачал головой и пошел к реке — освежиться.
Есть сегодня почему-то никому не хотелось. Енька с мамой, обнявшись, сидели на крылечке и смотрели на горы.
— Я хочу запустить змея, — сказал вдруг Енька и побежал наверх.
Он притащил змея, практически развалившегося у него в руках.
— По-моему, эта игрушка уже ни на что не годна, — сказала мама, потрогав сгнившую порванную бумагу.
— Но рама-то цела! — возразил мальчик, потому что ему в голову пришла одна удачная мысль…
Конечно же, он решил обратиться за помощью к буфету. Или за тем, что было за буфетом. Зажмурившись, мальчик загадал большой лист плотной бумаги и хороший клей. Немного подождал и получил желаемое. Все утро Енька, наморщив от напряжения лоб, мастерил нового змея. Работал он медленно, бурундуки все время лезли под руки, переворачивая клей и прыгая по бумаге. Мама ему помогать не стала, сказав, что у нее совершенно нет настроения, она бродила по холму, кусая губы, наморщив лоб и что-то лихорадочно соображая. Потом вдруг бросилась к колодцу, схватила ведро и стала носить воду из реки и поливать основание дома.
— Не глупи, — прохлюпала улитка, снова затрясясь от беззвучного смеха, и мама, услышав такое, от неожиданности уронила ведро с водой себе на ноги.
Хвост от змея Енька приладил старый, он был еще вполне ничего. Вздохнув, он осмотрел свое творение и остался доволен. Мальчик побежал к реке, где, пригорюнившись, обнявшись и вполголоса мыча все ту же жалостливую мелодию, сидели на камне Курт и Март.
— Эй, смотрите, что у меня есть! — закричал он радостно, но они лишь скользнули по нему рассеянными взглядами и перестали завывать как два полуночных приведения.
Тогда Енька стал один запускать змея. У него получилось не сразу, а с третьей попытки. Тот заскользил в воздухе, поймав ветер. Енька, совершенно счастливый, бегал по мягким зеленым холмам.
— Он запустил змея, — изумленно заколыхалась Узелок, — смотрите, мальчик оживил раздавленного комара! Ну вот! А вы говорили, что ничего у него не выйдет!
Потом, не обращая внимания на косые взгляды близнецов, Енька искупался в заводи и поплелся к дому.
— Знаешь, — мама поймала его у двери, было видно, что она была в отчаянии, — я уже не знаю, что и придумать, может, нужно прошептать молитву или еще что-нибудь в этом роде? Ну, покружиться, плюнуть семь раз и все такое. Ты только посмотри, как они нервничают! Мы должны отплатить добром за их гостеприимство. Если бы не этот дом, мы бы умерли с голода.
— Я только чуть-чуть полежу, — сказал Енька, — у меня что-то разболелась голова.
Мама печально погладила его по плечу и поцеловала в лоб.
— Да-да, конечно. Все будет хорошо, — улыбнулась она, — вот увидишь!
…Мальчик лежал на маминой кровати с широко раскрытыми глазами и таращился в потолок. Он задремал и ему приснился потрясающий сон. Красивая и ужасная история, сказка, у которой пока еще не было конца. Во сне все встало на свои места и стало понятным. И теперь ему казалось, что он знает, что делать. Енька болтал ногой и вполголоса разговаривал сам с собой:
— «Я должен „попросить за них прощенья“. Кажется, так было сказано.
— Но у нас еще никогда не было такого прекрасного дома. А как же Курт и Март? Так неохота с ними расставаться.
— Они сами давно все решили. Пока дерево вернет им и всем остальным прежний облик, пройдут годы. Но они согласны ждать.
— Мы тоже могли бы остаться внутри!
— Но тогда это были бы уже не мы, правда? К тому же, здесь нет ни одной школы!»
Внезапно у мальчика стало очень легко на душе, и он решительно соскочил с кровати.
…Сквозь цветные стеклышки Енька различал физиономии Марта и Курта, которые, сплющив носы, в ожидании смотрели на него. Ему стало весело, он представил, как Курт стоит на стуле, а Март топчется рядом, отвоевывая у брата пространство, чтобы не свалиться. И они вытягиваются на носочках изо всех сил, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Енька знал, что Лимон сидит неподалеку на полу и ждет, высунув язык. А бестолковые влюбленные велосипеды, которые, судя по всему, когда-то жили в норке под мшистым валуном, все также связанные красной ленточкой, новенький, с иголочки летучий змей, сдувшийся мяч и другие предметы лежали и стояли на своих прежних местах, там, где они с мамой нашли их в первый раз. Енька на всякий случай еще раз хорошенько это проверил. Горе-автобус прижался тщательно вымытым в реке облезлым боком к дому и весь трясся от страха.
— Погоди-ка! — вдруг вспомнила что-то мама.
Она вытащила из своих джинсов пояс и привязала Тумана к крыльцу.
— Ну же, — ободрительно похлопала она его по боку, — ты же не хочешь всю оставшуюся жизнь бегать задом наперед. Это ужасно неудобно! И смотреть на тебя в таком виде — просто смех!
Солнце никогда еще не сияло так ярко. Не было ни единого дуновения ветерка, воздух будто застыл, приготовившись к чему-то важному.
— Плохая погода для запускания змея, — усмехнулся Енька, и мама улыбнулась ему в ответ. — Жалко, что ты не видела, он здорово летал!
Дом был великолепен, как всегда, в любое время суток. Енька подумал о том, как сильно они успели привязаться к нему. Вьюнки алыми гирляндами свисали с крыши. На черешне как обычно галдели птицы. Смородиновая чаща у основания дома сотрясалась — ежиное семейство дружно бросило все свои силы на сбор нападавшего за ночь урожая. На кедре бурундучата соревновались в дальности прыжков и носились с ветки на ветку как угорелые. Юки тут же на крыльце задумчиво рассматривала свою лапу. Гунила, Узелок и Пенка тихонько сидели на песчаной дорожке, как зрители в партере во время спектакля. Горы и речка блестели вдалеке на фоне зеленых холмов.
Мальчик проверил, плотно ли закрыта дверь. Он зажмурил для храбрости глаза, прислонился лбом к цветному стеклу и приложил ладони, как и в тот раз, когда неожиданно для себя открыл эту дверь.
«Моя прапрапра…пра… пра, — он не знал сколько „пра“ нужно употребить, и для верности нерешительно добавил еще одну, — прабабушка была очень доброй девочкой, жалко, что я о ней никогда до сих пор не слышал, — начал он тихим голосом. — Я не сержусь на Курта и Марта за то, что они сожгли нашу квартиру в городе, хотя мне будет очень не хватать старого альбома, где я как раз не успел кое-что дорисовать, — Енька вздохнул, — но, похоже, у них не было другого выхода. К тому же они никогда не ходили в школу и не знали, что нельзя баловаться с огнем. Дорогой дом, ты самый лучший на свете, мы так полюбили тебя, что с радостью остались бы здесь жить навсегда. Но я очень прошу, пожалуйста, стань опять деревом, как ты и был много времени тому назад, сколько, никто не знает точно. Пожалуйста, вырасти снова свой чудесный лес, весь, до самой последней травинки, чтобы твои зверушки могли вернуться домой, чтобы люди, все, кто свалился вниз, смогли подняться к солнцу и жить. Пожалуйста, прости их за то, что когда-то тебе сделали больно, миленький, семьсимсям,» — Енька сильно разволновался и запутался в словах.
Он отступил на шаг. Ничего не произошло. Дом стоял, как и прежде. Только теперь тяжкое напряжение витало вокруг него в воздухе. Мама наблюдала за сыном, прижав ладони ко рту. Он знал, что она очень боялась, вдруг произойдет что-то нехорошее. И на этот раз она даже забыла, что нужно улыбаться. Мальчик опустил голову. Мама подошла поближе и взяла его за руку.
— Ой, мама, — растерянно сказал Енька, вложив кулачок в ее ладонь, так он делал всегда, когда волновался и хотел куда-нибудь спрятаться, — ничего не получилось. Я все испортил. Я тупой, я маленький, правильно Курт говорил.
Енька крепился, а потом не выдержал и заплакал. Он вообще ни о чем таком никогда не мечтал. Он обычный парень, который всего-то-навсего собирался пойти в школу, чтобы понять, как устроен мир. А теперь… Он всех подвел. И что с ними всеми будет, теперь неизвестно. Он закрыл глаза, слезы душили его. Гораздо больше себя самого Еньке было жалко Курта, Марта и остальных жителей странного дома и его окрестностей. Кто им поможет? Ведь он был их единственной надеждой…
Енька всхлипнул и приоткрыл один глаз. И ахнул от изумления. На месте дома стояло огромное, и вправду необычайно величественное дерево, упиравшееся шелестящей кроной с мощными ветвями и нежными гладкими листьями в чистое лазурное небо. Мама вскрикнула и со всего размаха села на землю, повалив за собой Еньку. Мальчик сквозь слезы радостно засмеялся. Она не успела заметить, когда дом и дерево поменялись местами, и теперь в отчаянии терла глаза, словно надеясь, что как в кино все можно будет промотать назад и посмотреть еще раз.
— Подумать только, в один момент! — запричитала она. — Мама встала, подошла к дереву и стала любовно гладить его кору. — Но у нас никогда, никогда не было такого славного дома, честное слово, никогда. Мы тебя не забудем! Только дай слово, что поможешь им всем! Они не хотели причинить тебе зла, они лишь люди, а людям иногда бывает трудно поверить в чудо, и к тому же тогда, много-много лет назад, бедолагам всего-навсего был нужна крыша над головой и очаг. Как и каждому из нас!
Сын потянул ее за рубашку. Мама, бледная и с трясущимися губами уже совсем было собралась заплакать. Они вдвоем печально поплелись к реке. Оглянувшись на прощанье, Енька еще раз посмотрел на дерево. Его царственная крона приветливо покачивалась им вслед. Рядом с ним, действительно, словно бы под покровительством, остались стоять, где стояли, кедр и яблоня, а также черешня, крыжовенный куст, заросли смородины и странная трава «Рви Что Попало». Песчаная дорожка и колодец исчезли. Теперь они были уже ни к чему.
К своему удивлению мама и сын нашли на берегу реки неизвестно откуда взявшуюся плавно покачивающуюся в заводи лодку. Течение почему-то не уносило ее, словно ждало, пока прибудут пассажиры. Им снова было все равно куда идти, потому что у них опять не было дома. Путешественники сели в лодку и отчалили в полном молчании. Разговаривать не хотелось. Судно несла сама река. Внезапно течение усилилось, и лодку стало раскачивать. Енька и мама закрыли глаза и крепко взялись за руки. Вода сильно закрутила, им показалось, что они попали в большую воронку или даже в настоящий водоворот, и головы у них закружились.
Спустя какое-то время, когда мама с сыном открыли глаза, то обнаружили, что лодку вынесло в незнакомую местность. Солнышко над головой сияло также ярко, как и прежде. Берег, к которому они приближались, выглядел зеленым и ухоженным, на нем даже был построен причал, а кое-где поотдаль группками лепились на холмах небольшие аккуратные домики.
— Ничего себе, — сказал мальчик. — Это значит, что все это время мы были не так уж и далеко от поселка!
— Кто знает, — загадочно вздохнула мама. — В любом случае держись крепче, золотко, — она устроилась в лодке поудобнее, откидывая со лба волосы и снова улыбаясь.
«Они очутились на другом конце земли», — вспомнил сын слова близнецов, на этот раз не приблизительно, а совершенно точно, без ошибок. Спустя некоторое время Енька и мама подплыли ближе к песчаной отмели невдалеке от маленького домика с красной крышей и трубой, на котором висела обнадеживающая табличка, которую было хорошо видно издалека: «Совершенно свободно». Недалеко от берега по причалу степенно разгуливал пожилой бородатый мужчина с трубкой в зубах. Он приветливо помахал им рукой и показал, где пристать. Енька не мог дождаться, когда они доберутся до берега, и от волнения спрыгнул прямо в воду.
— Хозяин уехал жить в город, — махнул рукой пожилой господин, когда мама спросила про табличку на доме. — Сказал, что нашел хорошую работу. Даже не стал продавать, решил, что эта развалюха в такой глуши никому и даром не нужна.
— Дяденька, а школа тут есть? — первым делом выпалил запыхавшийся Енька.
Он уже успел несколько раз оббежать вокруг дома. И был так возбужден, что не знал, что бы еще предпринять.
— Школа? — мужчина растерялся. — Но сейчас же каникулы. Ах да, школа. Есть, есть, да еще какая! — рассмеялся он. — Самая лучшая школа в мире! Я сам ее когда-то закончил!
И Енька почувствовал, как что-то большое и теплое прихлынуло к его груди. Это ничего, что сгорели его старые вещи. Зато они с мамой угодили в такую потрясающую историю! А если не позволять себе впасть в отчаяние, жизнь всегда можно начать заново. Например, как Курт и Март. Как все остальные. Как этот потрясающий волшебный лес. Вот бы его когда-нибудь увидеть!
Вечером они с мамой сидели на старых скрипучих качелях под черемухой, вдвоем завернувшись в один плед. Ягоды падали Еньке на макушку, и это его страшно смешило. Мама пила грог, чтобы согреться и любовалась рекой. С воды дул свежий ветер. Поглядывая то на нее, выглядевшую такой умиротворенной и довольной, то на дом с обнадеживающей, раскачивающейся на ветру табличкой «Совершенно свободно», он думал о том, что на этот раз, похоже, они и вправду угодили прямо в ладошки к судьбе.
— Что-то там, по-моему, говорилось, про какой-то «нужный подарок», а, мам, ты не знаешь, что это значит? — вдруг ни с того ни с сего вспомнил Енька.
Мама засмеялась и поцеловала его крепко-крепко.
— Золотко ты мое, — усмехнулась она ласково, и они пошли спать.