Стрела времени направлена из прошлого в будущее. Можно ли изменить направление стрелы? Можно ли извлечь урок из прошлого? Можно ли построить модель мира, включив туда стрелу времени?
На эти вопросы пытаются получить ответы герои романа, современные физики и инженеры, путешествуя по России времен Ивана Грозного.
1.0 — создание файла (Stribog).
«У них, у этих Неронов и Калигул кружилась голова, когда они достигали вершины всемогущества: вообразив, что они выше всего человечества, они теряли человеческий облик; почитая себя за богов, они становились безбожниками».
Исполнители XXI века:
Время — форма существования пространства и материи, заключающаяся в координации следующих друг за другом явлений.
Анатолий Федорович Завалишин (Арамис) — медицинский физик 33 лет, женат, имеет сына, интересуется проблемой времени.
Матвей Сергеевич Шумский (Портос) — компьютерный программист, хакер по натуре, 33 лет, холост, специализируется по созданию компьютерных игр.
Алексей Васильевич Васильев (д′Артаньян) — медицинский физик, 33 лет, холост, увлекается жизнью и женщинами.
Анна Семеновна Дьяченко (Анна Австрийская) — преподаватель русского языка, 33 лет, замужем, королева одиннадцатого «б» класса.
Вихрь Иван Петрович — следователь районного отделения МВД, майор милиции. 40 лет, женат, имеет дочь, интересуется особо важными поручениями.
Гиви Шенгелия — тренер по горнолыжному спорту, 30 лет, холост.
Врачи, санитары, официанты и официантки, посетители Интернет-ресторана.
Действующие лица XVI века:
Иван Васильевич Грозный, царь всея Руси, великий князь княжества Московского, 1530 г. рождения.
Анастасия Романовна Захарьина, царица Московская, 1530 г. рождения.
Сильвестр, протопоп Благовещенского собора Кремля. 1510 г. рождения. (?)
Андрей Михайлович Курбский, князь Ярославский, воевода Юрьевский, 1528 г. рождения.
Макарий, митрополит Московский, 1508 г. рождения. (?)
Геннадий Костромской, юродивый, без постоянного места жительства.
Иосифлянин Досифей, странствующий монах, проповедник иосифлянства — общинного монастырского образа жизни.
Старец Зосима, нестяжатель, отшельник, проповедник скитского монашества, отрицающего частную собственность.
Алоиз Фрязин, лекарь из Ломбардии, на службе у Московского царя.
Елисей Бомелий, лекарь из Германии, на службе у Московского царя.
Князья, бояре, послушники, монахи, священники, стрельцы, нищие, убогие, народ русский.
Ресторанчик моего школьного однокашника Матвея Шумского назывался весьма претенциозно «Интернет-ресторан „Виртуал-Экстрим“». Одного «Интернет-кафе» было бы достаточно, или одного «Виртуал», или одного «Экстрим».
Внутри царил загадочный полумрак. На столиках мерцали экраны дисплеев, и три плохо успевающих недоучки-студента в наушниках с безумной отвагой играли в «Дум-дум» или в какие-то другие, похожие по интеллекту, стрелялки и убивалки.
Бармен у стойки варил нам с Матвеем кофе экспрессо. Высоко над ним, под самым потолком, телевизор показывал городскую программу. Сейчас он выплевывал очередную порцию рекламы. Пацан с лицом, не обезображенным интеллектом, превращался в робота и мчался по туннелю метро впереди электровоза. Диктор кричал, что есть мочи:
И появлялся шоколадный батончик в яркой обертке.
Глупее ничего нельзя было придумать.
Мы с Матвеем Шумским сидели в углу зала за единственным столиком, который не был оснащен компьютером.
Из-за крупных габаритов и некоторой замедленности в движениях в школе враги звали Матвея обидным прозвищем — колбаса. У друзей же бытовало другое имя: Портос.
Матвей — Портос пил крепкий кофе из персональной толстой кружки и шумно отдувался. Мне досталась обычная кофейная чашечка.
Для того чтобы понять тот причудливый ряд опасных и необъяснимых событий, которые готовы были вот-вот грянуть над нашими головами, придется рассказать кое-что о прошлом. Недавнем прошлом из нашей жизни.
Два года мы вообще не встречались. А тут встретились случайно в прошлый вторник, на бегу в разные стороны. Но вспомнили вдруг наш одиннадцатый «б» класс, рассентиментальничались и договорились обсудить прошедшую юность уже более основательно.
В школе, если честно говорить, мы с Матвеем больше ссорились, чем дружили. Теперь-то ясно, что это было обычное соперничество в дружбе. Портос превосходил меня в физической силе, я его в придумывании школьных каверз и проказ. Поэтому, наверное, в нашей компании я был Арамисом. А лидером у нас был д'Артаньян — Леха Васильев, отважный и неутомимый, как настоящий гасконец.
Когда школа кончилась, и стараниями репетиторов и родителей нас всунули в предназначенные нам высшие учебные заведения, конкурировать стало не в чем и не с кем, поскольку студенческие компании у нас оказались разными. Наша с Лехой называлась МВТУ имени Баумана, а Матвеева — МГУ имени Ломоносова. Встречались достаточно редко, раз в год на юбилеях выпускников восемьдесят девятого года школы номер 385 города Москвы (лицей с физико-математическим уклоном), да еще иногда на днях рождения нашей школьной королевы Анны Дьяченко.
Аннетта изо всех поклонников выделяла только троих: нас с Матвеем и Лешку Васильева, что не помешало ей, впрочем, выскочить замуж четыре года назад за кого-то постороннего, и встречи на днях рождения прекратились сами собой.
Нас с Матвеем долго не покидало подозрение, что Анькино замужество связано с шумным скандалом, который учинил Леха Васильев с женой своего начальника на первом месте работы. После этого начальник Лехин развелся, Леха уволился с работы, а Анька выскочила замуж. Ходили слухи, что Анькин муж оказался пьяницей и поэтому жить ей не сладко.
В нашем классе Анюту звали королевой Анной Австрийской, потому что Лешка был д′Артаньяном, Матвей — Портосом, я же, Анатолий Завалишин был Арамисом. У каждого из нас хранится фотография с выпускного костюмированного бала: Анна в белом платье, а у её ног три мушкетера. Я — Арамис, Матвей — Портос и Алексей Васильев — д′Артаньян, все в шляпах со страусовыми перьями и в плащах с нашитыми крестами и лилиями, гербами Капетингов, королей Франции.
А тут пересеклись совершенно случайно, называется, на бегу: Матвей успел сказать только, что у него частная фирма, занимается разработкой компьютерных программ и игр. Так и договорились продолжить общение в ресторане «Виртуал-Экстрим» в заданное время. С Лехой д′Артаньяном мы и после школы учились вместе в одном институте, Бауманском, только на разных кафедрах: он выбрал специальность биомедицинские технические системы — БМТ-1, а я медико-технический менеджмент — БМТ-4.
До этого случая мне не доводилось посещать интернет-заведения такого рода. Матвей называл свое — «Интернет-кафушкой». Обстановка вокруг отдавала чертовщиной и тревожила. Диковато смотрелись экраны компьютеров на ресторанных столиках, а малолетние посетители в наушниках выглядели совершенными дебилами. Они таращили глаза и, как ненормальные, лупили по клавиатурам.
— История — пастью гроба. — прокричал Матвей в лицо невозмутимой молоденькой официантке, которая меняла нам пепельницу.
— Не пугай людей, — сказал я и спросил: — Это ты в том смысле что история нам вроде бы и ни к чему, нам вполне достаточно «нашей бучи, боевой, кипучей»?
Матвей отрицательно покачал головой:
— Наоборот! Хоть и говорят, что история ничему не учит, это неверно. У человечества есть только история, а будущее неопределенно, но от нее зависит … Типа того.
Мы прихлебывали кофе экспрессо, запивали его холодной водой и спорили, как девятиклассники, под голубым, призрачным светом компьютеров на столах.
И как и в девятом классе, это был совершенно пустой, бесполезный спор-болтовня.
Матвей завел меня, как студента. Он, и вправду, был вечным студентом. Такая категория бытовала в конце позапрошлого века — века девятнадцатого, когда «гимназистки румяные от мороза чуть пьяные и звон колоколов», и бесконечные споры социалистов-демократов о справедливости.
Это только кажется, что сейчас все изменилось. И гимназистки румяные, и вечные студенты остались. И даже споры о справедливости.
Начать с того, что оба они, и он, и Леха д′Артаньян, до сих пор не обзавелись ни женами, ни детьми. Только из таких и получаются вечные студенты. Я один был женатик.
К моменту нашей встречи я в отличие от своего прообраза Арамиса уже имел сына, остальные два мушкетера, как и положено рыцарям, оставались на свободе.
Может быть, это обстоятельство и сделало наши встречи такими редкими.
Я понял, что вечное студенчество не помешало однако Портосу стать состоятельным человеком. Во всяком случае, интернет-ресторан, где мы сидели, был, по словам Матвея, его собственностью, по крайней мере, частично. На сколько процентов, он не сказал.
Над стойкой высоко под потолком странный зеленый дядька в телевизоре упреждал, раздувая ноздри:
«Не включай амбилайт!
Я тебе говорю: Не включай амбилайт!»
Две блондинки на высоких стульях потягивали коктейль из высоких стаканов и смотрели на телевизионный экран, задрав головы. Впрочем, изредка они бросали взгляды и на наш столик. Густая шевелюра Портоса и его мужественные формы привлекали их внимание.
— Смотри, какие милашки, — попытался я сменить ход его мыслей. — Позови их выпить чашечку кофе.
— Не меняй инфу! — сказал Матвей, — мы не договорили. Погоди. Все будет кока-кола!
Матвей Шумский всегда был, не как все. «Матюша — чокнутый», говорила Анна Австрийская, и в её словах звучало поощрение.
В пятом классе его всерьез выгоняли из школы за то, что он все компьютеры математического кабинета заразил вирусом, который при этом сам и придумал. Вирус был не простой: он размножался при каждом нажатии мышки. Матвеев-папа заплатил за ремонт всех процессоров в школе и выпорол преступника. Матвей остался в нашем классе, но более «адекватным» не сделался.
А в седьмом классе Леха Васильев накурился дури, то есть марихуаны, марафета, по старому, до полной отключки. Откачивали его в пятнадцатой горбольнице, неделю провалялся. А мы с Матвеем ему завидовали. И не то, чтобы он был наркоманом. Это случилось с ним первый и последний раз в жизни.
— Путешествие под корку, — сказал он нам после выхода из больницы, — совершенно не информативно. Чистая физиология. Потом долго тошнит.
Примерно с тех пор Матвей стал сочинять компьютерные программы-проги и весьма в этом преуспел. Это потом стало его профессией.
Матвея родители определили на исторический факультет МГУ. Не то, чтобы он не хотел, а его заставили, нет. Матвею всегда нравилась наука история, несмотря на физико-математический уклон нашего лицея, но больше истории ему все-таки нравилась кибернетика. Поэтому он через три года бросил университет, выдержал родительскую бурю, пообещал им заочное обучение в МЭИ и ушел в свободное плавание по виртуальным волнам компьютерного океана. При всей своей «непрактичности» Матюша-чекнутый выбрал не самый плохой вариант. Трудно представить, как бы он существовал в современной действительности, будучи историком. А тут он занялся сборкой и продажей персональных компьютеров и скоро стал состоятельным человеком.
Я же волею судьбы сразу после института женился, обзавелся сыном и пошел в медтехнику обслуживать рентгеновские и магнитно-резонансные томографы, поскольку за это прилично платили. Леха Васильев после ряда эскапад попал в Институт высшей нервной деятельности, где принялся изучать биофизику мозга.
Матвей упрямо гнул свое:
— Существуют естественные науки, где работает эксперимент, и общественные науки, где эксперимент невозможен. Но и общественные науки выстраивают модели по совокупности фактов для максимального приближения к действительности. Поэтому с некоторыми оговорками и здесь можно говорить о науке как методе познания. Моделирование — это игра. Значит наука — игра, история тоже игра, — сказал Матвей.
Никак мне не удавалось свернуть его с исторической дорожки на какую-нибудь более современную.
— История — это просто голая политика, во всяком случае история, близкая к современности, — не отставал я.
— Дело в том, что выстраиваемые историей модели развития общества, — продолжал Матвей, — как и при всяком моделировании, должны отобрать из хлама факторов те, что подтверждают модель, и отбросить те, что ей не соответствуют. Ты мне поверь, я ведь не зря изучал истмат в универе. Правила игры…
— Фактов истории, близкой к современной, такое изобилие, что построение модели превращается в развлечение с детским конструктором «лего»: хочешь, выстроишь средневековую крепость с благородными воинами-рыцарями, хочешь, пиратскую галеру с головорезами-разбойниками. Какая уж тут наука? — сказал я.
— А тебе не кажется, что любое научное моделирование отбирает только то, что укладывается в рамки заданной модели? Типа той же теории относительности, например, — сказал Матвей.
— Да, повторить исторический эксперимент нельзя! — закричал я в раздражении. — Как же ты понять не хочешь?
— А вот и можно! Правда, этому в МГУ и в МВТУ не учили, но ты же специалист по времени. Я для этого тебя и позвал…
Я бы, может быть, и узнал, в этот момент для чего Матвей меня позвал и завел эти бесконечные разговоры, но тут случилось неожиданное.
— Не включай амбилайт! — вдруг снова закричал телевизор. Свет в зале погас и что-то грохнуло за служебной дверью. Завоняла где-то горелая проводка.
Упал стул у стойки, кто-то охнул, кто-то ругнулся. Не на шутку запахло паникой.
— Не волнуйтесь, господа, сейчас будет свет, — сказал невидимый Матвей, поднимаясь, скрипнув стулом. — Техническая мелочь. Сей миг все исправим.
Через минуту официантки принесли свечи в бронзовых канделябрах. Их огонь отбрасывал на стены причудливые подвижные тени. Экраны компьютеров молчали, недоучки-студенты растерянно оглядывались и снимали наушники.
Вот теперь обстановка потеряла уже всякую связь с реальной действительностью.
— Ваня, в операционную. Быстро! — крикнул Матвей.
Бармен осторожной рысью, лавируя между столов, пустился к служебной двери. Матвей задвигал стульями, пробираясь туда же. Я подошел к нему с канделябром. Дверь открылась. Мы вошли.
Комната, которую Матвей назвал операционной, в призрачном свете свечей больше похожа была на склад или театральную костюмерную. Тянулись ряды полок с книгами, висели одежды, стоял запах нафталина. Только у стены удивляли взор два странных аппарата, похожих на рентгеновские томографы. В углу стояли стенды с компьютерами и вращающимися креслами.
А на полу возле одного из кресел навзничь, раскинув руки, лежал с искаженным лицом человек. Глаза у него были открыты, в зрачках отражался свет свечей.
Сцена была точно из голливудского фильма ужасов. Сюрреализм, в натуре.
— Опаньки! — воскликнул Матвей за моей спиной. Оглянувшись, я заметил, что даже в неровном желтом свете его лицо бледнее того, что на полу.
Я нагнулся и вдруг узнал это лицо, до неузнаваемости преображенное страданием. Это был Алексей Васильев, наш с Матвеем школьный товарищ из одиннадцатого «б», д′Артаньян по простому. Третий из мушкетеров королевы Анны. Соображая откуда здесь мог взяться Лешка Васильев, мой однокашник по институту, я, торопясь, щупал у него сонную артерию, пытаясь почувствовать пульс. Он все-таки был, хоть едва прощупывался, сердце билось неровно и слабо. Толчки пульса были прерывистыми. После нескольких ударов наступила долгая пауза.
— Скорую, скорее, — закричал я. — Матвей, он жив! Это же Лешка! Лешка Васильев! Давай скорую!
Матвей судорожно набирал номер на своем мобильнике.
— Алё! Скорая!. Скорая, алё? — кричал он, изрекал ругательство и снова набирал номер.
Я поставил канделябр на компьютерный стенд и опустился на корточки перед раскинувшимся телом. Что-то осталось во мне от медико-физического образования, которое было получено восемь лет назад, когда мы изучали анатомию и правила оказания первой помощи при чрезвычайных ситуациях. Первое, что следовало сделать, это запустить остановившееся сердце.
Я задрал Лехе майку и рубашку и начал сильно нажимать на грудную клетку в такт с моим собственным сердечным циклом. Через несколько минут пот уже катил с меня и застилал глаза. Пульса все еще не было.
Я принялся делать искусственное дыхание «рот в рот».
Потом снова массировал грудную клетку. Потом снова делал искусственное дыхание. В какой-то момент у него дрогнули веки. Лежащий Лешка повел глазами, и синие губы его шевельнулись.
Я перестал массировать и, пощупав пульс, ощутил редкие неровные толчки.
Губы его продолжали двигаться, он что-то хотел сказать. Я склонился к его лицу и услышал имя. Или мне это показалось. Я склонился еще ниже. Сначала мне почудилось, что он сказал «Анна», потом я услышал совсем странное «Оно болит». Наконец, разобрал:
— Анастасия, — шелестел невнятный Лешкин шепот. — … Анастасия… — И глаза его закатились.
Неожиданно зажегся свет. Комната потеряла свой виртуальный облик и наполнилась людьми. Прибыла скорая помощь и милиция.
— А милицию мы вроде бы и не вызывали, — удивился Матвей.
— Кто-то, выходит, вызвал. Милиция сама не приходит, — сказал я.
— Внимание всем! — раздался решительный голос. — Прошу закрыть входную дверь и никому не покидать помещение. Идут следственно-розыскные мероприятия. Следователь районного отделения МВД майор Вихрь Иван Петрович.
Я встал с колен, уступив место белым халатам, отряхнул брюки и отошел в угол.
Матвей с белым лицом стоял молча.
— Ну что он? — спросил Матвей.
— Пульс есть, — сказал я. — Откуда он взялся здесь, наш д′Артаньян?
— Потом расскажу, — сказал Матвей. — Я сюрприз хотел вам сделать.
— Уже сделал, — сказал я.
Про шепот из синих губ я ничего не сказал. Я не сказал про него и строгому следователю с блокнотом, который так решительно принял на себя командование. Умолчал я и еще об одном наблюдении. Когда я, задрав к подбородку рубаху, массировал Лехину грудную клетку, то заметил на коже сбоку, там, где сердце, узкий кровоподтек, но это была не рана. Как узкая гематома без повреждения кожи. Скорее, стигмат. Он по форме напомнил след копья на теле распятого Христа, когда, по Булгакову, римский стражник подал ему на кончике копья смоченную водой губку и со словами: «Хвали великодушного Игемона!» вонзил копье в сердце распятого. И таким образом прекратил невыносимые страдания.
Делая массаж и нагибаясь над Лешкиным телом, я отчетливо рассмотрел странный след. Точно. Это была не рана. Из нее не сочилась кровь. Да и поверхность кожи не была повреждена, когда нажимал на ребра, след двигался вместе с кожей.
Пока я рассказывал небритому молодому следователю, что свет погас и ничего не было видно, белые халаты хлопотали над поверженным. Я угадал, что пожилой доктор с усталым лицом всадил ему укол камфары в сердце. Делали электрокардиограмму с помощью переносного кардиографа, мерили давление.
Наконец белые халаты встали с колен и отряхнулись.
— Все может быть очень плохо, — сказал усталый врач. — Острая сердечная недостаточность. Больше ничего сделать не сможем. Нужна реанимация. Несите скорей в машину. Капельницу не забудьте.
И он сел за компьютерный столик писать заключение.
Бармен и Матвей подняли Леху, переложили на складные носилки и потащили их на улицу.
— Куда повезете? — спросил я доктора.
— Где место будет, — ответил он, не отрываясь от писанины, — может быть, в Склифосовского.
— Это бы лучше всего, — сказал я.
Он хмыкнул.
— Кто-нибудь знает, как зовут пострадавшего? — спросил майор Иван Петрович Вихрь, обнюхав и осмотрев всю комнату.
— Это наш с Толей школьный друг Алексей Васильевич Васильев, — сказал Матвей хмуро. Он к этому моменту вернулся.
— Ах, вот даже как! — воскликнул решительный следователь, неожиданно повеселев. — Ну, тогда рассказывайте.
— Что рассказывать-то? — спросил Матвей.
— Начните с того, что вы трое вместе делали в ресторане «Виртуал-Экспресс» в будний день в рабочее время?
— «Виртуал-Экстрим», — поправил я.
— Все равно, — сказал он. — Не в этом дело.
— Да мы были совсем не вместе, — воскликнул я. — Леха на компьютере играл, а мы с Матвеем разговаривали.
— О чем разговаривали? — тут же вопросил следователь.
— Как бы вам сказать… — начал Матвей подбирать слова.
— Да уж скажите как-нибудь, — нетерпеливо молвил энергичный мент.
— О том, как ботану холявную инфу скачивать из инета, — сказал Матвей.
Майор непонимающе воззрился на нас.
— Он шутит. Мы говорили о школьных годах, — уточнил я. — Об одиннадцатом «б» классе.
Вот тут-то самое время прерваться. Как говорит Матвей: «Реклама будет недолгой. Оставайтесь с нами».
Мы записали телефоны приемного покоя «Склифа», куда скорая помощь повезла нашего Леху д′Артаньяна.
Решительный мент майор Иван Петрович перенес в свой мобильник мой и Матвея номера телефонов, порадовал нас, что пока не видит в сложившейся ситуации состава преступления, но сообщил, что, возможно, вызовет нас к себе в ближайшее время, и удалился. Студенты-недоучки тоже сбежали вместе с двумя блондинками из бара.
— Надо звонить Любови Сергеевне, Лехиной маме, — сказал Матвей, вздыхая. — Что говорить, не знаю…
— Скажи, что сердце у Лехи чуть-чуть прихватило. Мол, неотложка подбросила в Склифосовского. Ничего страшного, легкий приступ.
Он набрал номер.
— Любовь Сергеевна? Это Матвей, Вы только не волнуйтесь, у Лехи сердце слегка прихватило. Увезли в Склифосовского. Ничего страшного, легкий приступ. Запишите номер регистратуры. Там дадут справку. — Он продиктовал телефон приемного покоя. — Да нет, что Вы? Это так на всякий случай. Укол на месте сделали… Может, уже домой отпустили…
Матвей положил трубку:
— Фу-у-у! Завтра пойдем навещать горемыку. Ты не представляешь, как она расстроилась.
— Еще бы, — согласился я.
— Обойдется, парень вроде крепкий, — сказал он. — Д′Артаньяны от сердечного приступа не умирают…
— Так что ты говорил давеча? Про сюрприз? — спросил я, когда он вытер лоб платком. — Что за сюрприз-то?
— Да я тебе только об этом и пытался рассказать, когда начал про историю, — сказал Матвей. — Да только ты перебивал… Говорить не давал.
— Ну, рассказывай, коли так, — сказал я. — Не томи, я молчу.
— Видишь ли, мы с Лехой придумали компьютерную игру нового поколения. Точнее, Леха придумал, а я помогал. Играл в «Крестоносца»?
— Я не играл, сын мой играл, — сказал я.
— А не рановато ему? — засомневался Матвей. — Как развиваются современные дети, надо же! Так вообрази путешествие в прошлое, только с эффектом присутствия…
— Ну, допустим, — сказал я неуверенно. — И что?
— И все. В этом и есть игра. Ты себя назначаешь каким-либо персонажем из прошлого, рыцарем или персидским шахом, оказываешься там и начинаешь жить…
— Так ты, что Леху Васильева куда-то отправил, что ли? Ну, ты и даешь!
— Типа, это он сам себя отправил, я не уговаривал, — признался Матвей. — К Ивану Грозному. Мы с ним вместе эту игру сочиняли. И там у него, видимо, чего-то произошло…Какая-то неприятность. Нештатная ситуация образовалась. А может, и не из-за этого… Надо разобраться.
— Чтобы жить в прошлом времени, нельзя нарушать закон причинности. Нельзя вмешиваться в события, — начал я.
— Ну, точно. Круто! Схватываешь на лету. А Леха, видать, вмешивался. Он всегда был д′Артаньяном. Этого в программах нашей игры не предусмотрено. Вот и дошло до короткого замыкания.
— Значит, он проиграл?
— Выходит, проиграл.
— Ничего себе, игрушечки!
— «Виртуал-экстрим», называется, — сказал Матвей.
— Ты мне голову не морочь, — сказал я. — Как же вы достигаете эффекта присутствия? Это ведь и означает путешествие во времени. Такое только в дурацких фантези бывает, даже не в саенс-фикшен. Или в кино, где «Иван Васильевич меняет профессию».
— Не путай, — сказал Матвей. — У нас путешествие в виртуальном времени. В компе. Компьютерный мир.
— Ну и как же оно сделано? — не мог понять я. — В игре «Крестоносец» все происходит на экране монитора, а я сижу в кресле и нажимаю на «мышку».
— У нас все намного круче, — начал объяснять Матвей. — Ты слыхал про такие физические устройства — СКВИДЫ, сверхпроводящие квантовые интерферометры?
— Слыхал, — ответил я. — Это элементы, чувствительные к сверхслабым магнитным полям. С их помощью можно регистрировать активность мозга. Медицинская физика их применяет. Охлаждение требуется.
— Тогда тебе проще…
— Нет, погоди, — сказал я. — Ты всё-таки объясни мне ваши правила. Никто еще не научился так избирательно управлять мозгом. Сквиды только измеряют магнитные поля.
— Раз ты хочешь инфу, тогда слушай. Длинно будет, — начал Матвей. — Ты не был у Лехи в Институте высшей нервной деятельности, в Ивандеевке этой? ИВНД?
— Был разок. Институт, как институт. Ничего особенного. Бедны, как церковные крысы. Верно слово, Ивандеевка.
— Они там мозг изучали. Леха вкалывал в группе академика Шульгина. Моделировал активность нейрона. Когда три года назад академик умер от инфаркта — сердце не выдержало реформ перестройки — ИВНД развалился совсем: деньги кончились, народ разбежался. И Леха стал безработным.
— Наслышан, — сказал я. — Звал Леху к себе в Медтехнику, да он отказался.
— Ну да, — подтвердил Матвей. — Потому что я его к себе взял. Он-то и уговорил меня на эту игру. Понимаешь, он притащил с собой компьютерную модель мозга. Этой модели грозило попадание под пресс, это называлось аффинажная обработка: из нее бы три грамма золота и серебра выплавили. Так тогда на науку деньги добывали. Вот мы с Лехой потихонечку все сюда и перетащили. Там у меня еще комната есть. Основные серверы там стоят.
— Украли то есть? — уточнил я.
— Спасли для человечества, — поправил Матвей.
— Что за модель? — спросил я.
— Это тебе лучше Леха расскажет. Проще говоря, академик Шульгин установил, что если записать изменение магнитной активности мозга при его возбуждении, а потом через время воздействовать на другой мозг таким же магнитным полем, то в другом мозгу возбуждение повторится.
— Не понял, — сказал я.
— Ну, вы в лучевой диагностике выстраиваете же объемные, трехмерные изображения органов с помощью магнитно-резонансных или рентгеновских компьютерных томографов. А мы с помощью СКВИДов реконструируем магнитную картину мозга и в реальном пространстве и времени записываем все это. После с помощью трех сотен передающих антенн воссоздаем эти трехмерные поля у того, кто в данный момент лежит в машине.
— Ну, допустим, вы это делаете, но как же обеспечивается точное совмещение исходной информации из рецептивных возбужденных зон мозга агента с рецептивными зонами реципиента? — никак не мог понять я.
— Спроси лучше у Лёхи. Это его ноу-хау. Я больше софтом занимался, строил самообучающиеся проги, программы то есть — стал оправдываться Матвей. — Леха все бормотал о приспособляемости нейрона…
— Где же я его спрошу? — удивился я.
— Выйдет из Склифа, ты и спроси, — объяснил Матвей.
— Ладно, спрошу. Давай дальше, — сказал я.
— А дальше просто. Ты ложишься на эту доску и тебя вдвигают в канал, где находятся матрицы СКВИДов и антенные решетки. Компьютерные программы формируют с их помощью рецептивные магнитные поля, в твоем мозгу появляются картины виртуальной действительности. И ты начинаешь действовать в соответствии с обстоятельствами. Ну, якобы действовать. Якобы в обстоятельствах. В виртуальном пространстве. При этом не перестаешь лежать на ложе прибора. В свою очередь твои рецептивные поля воспринимаются этими же СКВИДами и дополняют программу. Проги наши самообучаются.
— Но, чтобы сформировать, нужно сначала их знать, эти картины. Нужно владеть историческими деталями…
— А почему ты думаешь, что мы ими не владеем? Я на это в МГУ два года жизни потратил. На эпоху Ивана Грозного… Самый изученный, между прочим, период русской истории, хоть и самый до сих пор не понятый?
— Ну, изучил ты историю… Дальше— то что? — все никак не мог я взять в толк.
— А дальше, как в кино. Только без артистов и декораций. Сначала я сам туда влезаю, включаю запись и трансформирую свои представления в компьютер. Записываю эмоции от некоего исторического события, как режиссер записывает сцены с артистами на съемочной площадке.
— В «Крестоносце» играют разные персонажи: рыцари, янычары, епископы.
— Ну и у нас так же… — согласился Матвей. — В этом-то и состоит занимательность игры.
— Так вам пришлось, как артистам, и разные роли играть? — спросил я.
— Ну и пришлось. Какую роль мне, какую Лехе. Что такого? Не самая неразрешимая проблема в этом деле, — обиделся Матвей. — Деньги на аппаратное обеспечение — на hard ware — это была проблема. Потрачено немеренно. В расчете на будущие прибыли. Вон на полках литература стоит… Четыре года ушло на все, про все. Трудней всего машину было состряпать. Если бы не Лехины макеты из Ивандеевки, вообще бы ничего не вышло. Да и прибылей пока нет. Реклама нужна.
Кое-что я, наконец, начал понимать во всей этой абракадабре.
Матвей все нажимал клавиши компьютера.
— Слушай, — сказал Матвей, — надо бы, это, типа, выяснить, что там случилось с Лехой Васильевым, там, в прошлом? Ведь, если его прихватило, значит, может шарахнуть и еще кого-нибудь. Это надо исключить…
— А что, разве нельзя? Наверное, в файлах что-то сохранилось? — спросил я.
— Да вот, не больно-то. Понимаешь, когда все вырубилось из-за короткого замыкания, Лехина программа игры гавкнулась. Мы даже не узнаем, каких героев он выбирал, — объяснил Матвей. — Ничего не осталось…
— Так что делать?
— Сплавать туда и посмотреть, может быть, там следы какие-то остались… — предложил он.
— Например, найти надпись на заборе: «Здесь был Леша».
— Типа того,… Ну так, что, по коням? — спросил он.
Я не поверил:
— А что, неужели можно?
Он кивнул.
— Вот только еще раз проверю, не разрушилось ли что после короткого замыкания. И пойдем. Ты пока литературку поштудируй. Пригодится. Там закладки вложены. Мне полчаса понадобится.
На стеллажах вдоль стены операционной громоздились десятки толстых томов в твердых обложках и сотни тонких в мягких.
Матвей уселся за компьютерный стол, а я подошел к стеллажам. Здесь было все, по крайней мере, все, что мне было известно: истории Карамзина, Соловьева, Льва Гумилева, лекции Ключевского, книги Платонова, Скрынникова, работы немца Кампенгаузена, русские летописи, сборники былин, сказаний и всякое другое. Все прочитать и четырех лет не хватит. Я открыл наугад из Н. М. Карамзина, где заложена была закладка.
«Не знаем всех обстоятельств, знаем только, кто и как погиб в сию пятую эпоху убийств. Шурин Иоаннов князь Михайло Темгрюкович, суровый азиатец, то знатнейший воевода, то гнуснейший палач — вдруг, сраженный опалою, был посажен на кол.
Вельможу Ивана Петровича Яковлева, брата его, Василия и воеводу Замятню Сабурова засекли, а боярина Салтыкова постригли в монахи Троицкой обители и там умертвили. Иоанн отравил одного из своих любимцев Григория Грязного, князя Гвоздева-Ростовского и многих других…»
Неплохо!
Я взял другой том. Из В. О. Ключевского:
«Превратив политический вопрос о порядке в ожесточенную вражду, в бесцельную и неразборчивую резню, он своей опричниной внес в общество страшную смуту, а сыноубийством подготовил гибель всей династии.
Успешно начатые внешние предприятия и внутренние реформы расстроились, были брошены недоконченными по вине неосторожно обостренной внутренней вражды…»
У С. М. Соловьева было:
«…Более чем странно смешение исторического объяснения явлений с нравственным их оправданием… Можно ли оправдать человека нравственной слабостью, неумением устоять против искушений, неумением совладать с порочными наклонностями своей природы?
Бесспорно, что в Иоанне гнездилась страшная болезнь, но зачем же было позволять ей развиваться? Мы видим в нем сознание своего падения.
„Я знаю, что я зол“, — говорил он…»
«Ничего себе, времечко, — подумал я. — Немудрено, что Леху там прихватило!» Но, странное дело, желание мое туда отправиться не стало меньше.
— Ну, слава Богу, все поправил, — сказал Матвей, поворачиваясь вместе с креслом.
— И что, уже можно попробовать? — спросил я на всякий случай. Любопытство меня уже разбирало. Стрелу времени прямо при мне поворачивали в обратную сторону.
— Легко, — сказал Матвей. — Вот только уровень сигнала надо уменьшить на всякий случай. Мы вместе пойдем. Выбирай себе героя: монах Досифей, из иосифлян, проповедник, лекарь Алоиз Фрязин, из Милана на царской службе, папский легат Антонио Поссевино, католический священник, посланник римского папы при Московском дворе, отшельник заволжский, старец Зосима, неистовый «нестяжатель» и знаменитый Московский юродивый Геннадий Костромской. Все это исторические персонажи, допущенные к царскому двору.
— Геннадий Костромской, — сказал я. — Юродивый. Он мне как-то по духу ближе будет.
— Ну а я тогда монах Досифей, иосифлянин. Давай, я первый пойду. А ты за мной. Вот вторая система, рядом с первой.
Интересно, какого героя выбрал Леха, наш вечный д′Артаньян, когда бросился в бой? А я почти не сомневался, что он бросился. Я спросил:
— А переодеваться нужно? Как в гримерной?
Матвей ответил:
— Хочешь переодевайся, но это не обязательно. Будешь виртуально переодет. Это мы только вначале считали, что грим и переодевание обязательны. А потом поняли, мозг сам достраивает недостающие детали, уж не знаю как.
— Занимательно, — сказал я. — Спрошу у Лехи. Ложимся, что ли?
— Давай, — скомандовал он. — Не бойся, мы идем только на первый уровень. А их всего четыре.
— А я и не боюсь, — сказал я, укладываясь на стол пациента. — Следственно-розыскные мероприятия начинаются!
— Продолжаются, — поправил Матвей.
Но, если говорить честно, у меня было такое чувство, какое случалось в детском саду, когда нас водили на анализ крови.
Согнувшись в три погибели, я вылез на резное крыльцо, на солнечный белый свет. Его отблески нестерпимо сияли на слюдяных стеклах стрельчатых окон. Снежные шапки лежали на каменных маковках соборных стен. Ярым золотом блистали купола и кресты сорока сороков церквей Москвы белокаменной. Белые вертикальные столбы дымов из сотен труб упирались в ясное голубое небо. Матвей нетерпеливо топтался на ступеньках, дожидаясь меня.
— Ну вот, знакомьтесь, — сказал Матвей. — Стольный град великого княжества Московского, Москва белокаменная. Январь семь тысяч пятьдесят пятый от сотворения мира. По-нашему тысяча пятьсот сорок седьмой от Рождества Христова. Знаменательный день. Сегодня Великого князя Московского Ивана Васильевича венчают на царство.
Соборная площадь перед Успенским собором заполнена была толпой до краев. И даже на заборах, как воробьи, сидели мальчишки в тороченных мехом полушубках и болтали обутыми в валенки ногами. В глаза мне бросились Кремлевские башни, которые все стояли с обрезанными верхушками. Колокольня Ивана Великого торчала только наполовину. Я сообразил, что достроили их позже.
Матвей со своим плотным торсом выглядел вполне пристойно в облике монаха Досифея. Поверх черной рясы на нем ловко сидел овчинный полушубок, перетянутый сыромятным ремешком. На голове торчал монашеский высокий клобук.
Мне пришло в голову, что если бы Александр Дюма задумал писать роман из русской жизни времен Ивана Грозного, то Портос у него должен быть монахом Досифеем, а Арамис — как раз Геннадием Костромским.
Вот только морды у нас обоих были безбородыми. Без волос на лице в те времена ходили на Руси только евнухи.
Рядом с Досифеем я ощутил себя совершенным пугалом. На мне красовались раздолбанные, подшитые кожей валенки с продавленными носами и ватные штаны. Из прорех штанин торчали клочки ваты, холстяная рубаха подпоясана была веревкой, а сверху завершал мой туалет тулуп с разноцветными тряпичными заплатами.
Треух на голове выглядел так, будто его только что драла стая голодных псов.
«Может быть, лучше было стать итальянским лекарем Алоизом Фрязиным, из Милана?» — подумалось мне.
— Ты что, ничего лучше не мог мне подобрать? Я здесь, как шут гороховый, — сказал я Матвею, обидевшись.
— Так ты такой и есть, — сказал Матвей. — Геннадий Костромской. Известный по Москве юродивый. Каждому свой имидж.
Тут мне вспомнилось из ниоткуда, что это именно я, Геннадий Костромской предсказал в прошлом году девушке Анастасии Захарьиной судьбу Московской царицы. Человек из будущего — лучший предсказатель.
Мне, нынешнему, Анатолию Завалишину, а не Геннадию Костромскому пришло в голову, что Будда Шакьямуни ошибался, когда утверждал, что карма реализуется в будущей жизни. Карма существует, но её воплощение не в будущем, а в прошлом. Откуда иначе берутся все предсказатели, вещуньи и экстрасенсы, как не из будущего? И раньше, и сейчас. Оттуда, небось, и летающие тарелки к нам прибывают.
Если уж мы в XXI веке научились путешествовать в виртуальных компьютерных мирах, то трудно даже представить, какие миры научатся создавать наши потомки еще через сто лет. Уже и сейчас имело место четкое раздвоение личности. Я был юродивым шестнадцатого века, а размышлял как интеллигент двадцать первого.
Воздух был морозным и поразительно свежим. Пахло горящими сосновыми дровами и ароматным конским навозом. Лотошники пробирались в тесной толпе и выкликали нарочито бодрыми голосами образчики рекламных слоганов шестнадцатого века. Налицо было полное отсутствие прогресса за следующие пятьсот лет.
— А вот калачи! Калачи из печи! Как огонь горячи! Заплати — получи!
— Кому квас медовый, для питья готовый?
Использованную кружку продавец вытирал рукавом.
— Подойдем поближе, божий человек, — сказал монах Досифей. — Имей в виду, трудно быть Богом, об этом еще братья Стругацкие знали…
— При венчанном помазаннике божьем, в особенности, — добавил Геннадий Костромской.
И мы пустились ввинчиваться сквозь толпу. Встречные бородатые мужики удивленно таращили глаза на наши бритые чистые морды и уступали дорогу.
Взмокнув от усилий, толчков в плечи и спины, мы добрались, наконец, до частой цепочки стрельцов с бердышами, которые никого не пускали на ковровую дорожку, простиравшуюся до самого крыльца Успенского собора. Стрельцы все были в одинаковых островерхих шапках, отороченных мехом.
— Идут! Идут! — заволновались в толпе.
— Контрстрайк близится, — шепнул мне иосифлянин Досифей.
Показалось золоченое шествие, словно солнце спустилось на землю.
Впереди со сверкающим посохом, усыпанном каменьями, выступал митрополит Макарий. За ним два архимандрита торжественно прижимали к груди знаки царского достоинства: скипетр и державу. Третий на золотом подносе нес животворящий крест. Двое других держали на вытянутых ладонях бармы и шапку Мономаха. Солнце многократно дробилось в драгоценных оправах.
Далее духовник Благовещенского собора кропил толпу святою водою направо и налево. За ним выступал молодой царь, тоже весь золотой и торжественный. Кроме наших с Досифеем голых лиц, это была третья безбородая физиономия во всей многоликой толпе мужиков, совсем молодое, почти мальчишеское лицо с твердо насупленным взором, напоминающее лицо молодого артиста Черкасова из фильма Эйзенштейна об Иване Грозном. За Иваном валила толпа бояр и царедворцев.
Отдельной стаей держались безбородые нахальные мальчишки — царевы сверстники, дружки. Среди них выделялся статностью и благородством князь Андрей Курбский, я его узнал. Он прошел совсем рядом со мной, и я услышал скрип его узорных сафьяновых сапожков с загнутыми вверх носками — последний крик моды.
Двоих еще я почему-то тоже знал: князя Юрия Глинского, дядю царя Ивана по матери и его брата Михаила Глинского. Не знаю, что со мной случилось, но я просунул руку под локоть стрельца и дернул князя Юрия за длинный рукав шубы.
— Берегись, князюшко, — сами собой промолвили мои губы. — Огня горючего бойся этим летом. Грехи многие на плечах твоих. Ох, грехи тяжкие!
Князь Юрий испуганно оглянулся на меня и отдернул локоть.
— Молись за меня, божий странник, — сказал он и прошел мимо, крестясь.
Я и сам испугался. Монах Досифей таращился на меня во все глаза.
— Не торопись, блаженный! Ведь сказано, не нарушай закона причинности. Смотри, проиграешь!
— Я и не нарушаю, — ответствовал божий человек Геннадий. — Все сбудется, брат.
В собор никого не пустили. Прошли только сопровождающие лица. И их было с избытком. У дверей два послушника вежливо, но решительно отсекали людской поток. Толпа не расходилась.
Из открытых дверей храма долетали бессвязные звуки и басом возглашаемое время от времени: «Алилуйя!» Понять звуки из церкви было невозможно, но я помнил из Костомарова, что говорил Макарий, и переводил благостно внимающей толпе.
— … И пусть Всевышний оградит сего Христианского Давида силою Святого Духа, и пусть усадит он его на престол добродетели и дарует ужасный лик для строптивых и милостивый лик для послушных… И пусть Господь всемогущий даст своему помазаннику и силу, и душу, и власть для свершения его воли!
— Многая лета! Многая лета! — донесся хор из-за двери. Затем смолкло. Это митрополит надел венец на голову Иоанна. Донеслись невнятные возгласы поздравлений.
Наконец в дверях собора показался великий князь Московский и всея Руси Иоанн Васильевич в знаках царской власти. Князь Юрий Васильевич, глухонемой, родной брат царя, осыпал его в церковных вратах и на лестнице золотыми монетами из мисы, которую нес за ним дядя царя Михайло Глинский. Князь Юрий Васильевич по слабости своей телесной не мог ничего нести, дай бог руку поднять с горстью монет и бросить их в спину старшего брата.
Царь со свитой прошел мимо. На безбородом лице его играл отсвет божественного помазания. Шаги были плавными и твердыми, грудь вздымалась свободно.
Народ, дотоле безмолвный и неподвижный, сразу же после прохода свиты по ковровой дорожке, как безумный, смял ряды стрельцов, которые тотчас же расступились, и кинулся собирать с пола золотые денежки, обдирать «царское место», отрывая лоскуты камки и паволоки на сувениры и помины. При этом все кричали, рыдали, ругались, толкались, дрались и давили друг друга.
Только монах Досифей и блаженный Геннадий Костромской оставались неподвижны. Не потому, что считали неприличным добычу сувениров. Мы просто знали, что из виртуального мира пронести в реальный невозможно ничего, кроме эмоций.
Слава Всевышнему, никого не затоптали до смерти от охватившего всех верноподданнического восторга.
«Наблюдай пламя свечи и замечай его красоту, моргни глазом и посмотри вновь. Увиденного тобой ранее не было, а того, что было, теперь нет. Кто тот, что вновь и вновь разжигает вечно умирающее пламя?»
Пять минут,
Пять минут,
Бой часов раздастся вскоре…
Не найдя следов Лехи Васильева в шестнадцатом веке, я, вернувшись в XXI, полез в его компьютер и обнаружил там множество любопытных записей. Некоторые показались мне полезными для раскрытия тайны его сердца. Точнее его остановки. Вот один из его файлов.
Время вперед.
Современная физика, так много свершившая в двадцатом веке, только за сто лет создавшая атомную бомбу и субмикроэлектронную кибернетическую цивилизацию, к двадцать первому веку пришла в глубочайшем кризисе. Дело в том, что все физические модели Мира от Ньютоновской классической механики до общей теории относительности Энштейна и квантовой физики Гейзенберга исключают такую категорию, которую философы называют стрелой времени. Согласно принятым в этих моделях допущениям, время всегда одинаково. Нет отличия между прошлым и будущим. И вчера и завтра квант света летит с одинаковой скоростью триста тысяч километров в секунду. Квант, конечно, летит одинаково, но в начале полета он из чего-то родился, а в конце полета отдает чему-то свою энергию и во что-то превратится. Если бы при этом квант оказался бы живым, момент рождения и момент смерти для него были бы не одинаковы, несмотря на то, что закон сохранения энергии продолжал бы действовать.
Таким образом, подобное допущение, объясняя многое в мире неживом, начисто исключает из рассмотрения мир живой, в котором прошлое всегда отличается от будущего и их нельзя переставить местами.
Парадокс физики состоит в том, что, претендуя на объективность своих законов для мертвых, то есть на их независимость от наблюдателя, законы эти всегда предъявляются живому, то есть «субъективному» зрителю, который воспринимает окружающий мир с помощью только своих пяти (или меньше) органов чувств. Человек живет в сенсуальном мире, в мире своих эмоций.
Таким образом, весь мир, наше Бытие: время, пространство, материя — это то, что мы чувствуем или воображаем.
Мир для каждого из нас существует только потому, что в нем постоянно возникает и сохраняется разница состояний. Если этой разницы нет, значит, ничего нет. Когда всюду одинаково светло, наш глаз ничего не видит. Когда всюду одинаково пахнет ладаном, нам даже запах тухлятины может показаться приятным. Также работают и все физические приборы. Напряжение 220 В, которое измеряет тестер, это разность потенциалов между двумя точками электрической сети. Разность, и ничего больше.
Поэтому к Бытию неприменимо второе начало термодинамики, сформулированное еще в девятнадцатом веке Сади Карно, утверждавшим, что в замкнутых системах энергия стремится распределиться равномерно. Для паровой машины это справедливо, а для живой природы нет. Дело в том, что если бы в окружающей нас Вселенной энергия только рассеивалась и не концентрировалась, жизнь была бы невозможна.
Для возникновения жизни необходимо, чтобы материя при некоторых условиях была бы способна концентрировать энергию или, что в принципе одно и то же, накапливать информацию.
Накопление информации возможно, если в модель Бытия ввести стрелу времени, то есть разницу между прошлым, настоящим и будущим. И не только ввести эту стрелу, но и определить закон накопления информации от времени (по стреле: от прошлого к будущему) для систем определенного уровня.
Про энергию и массу все помнят знаменитую формулу Эйнштейна: «е равняется m-ц квадрат», а вот про время, пространство и материю мы пока не понимаем, что от чего. Но рано или поздно узнаем. Время в этой триаде Бытия: время, пространство, материя, всегда будет самым загадочным фактором. И самым занимательным при этом, поскольку именно им отмеряется жизнь и смерть.
Больше того, никто вообще не знает, что такое время. В учебниках пишут, что время — это основная (наряду с пространством) форма существования материи, заключающаяся в закономерной координации следующих друг за другом явлений. Иногда добавляют, что время существует объективно и неразрывно связано с движущейся материей. Вот тут и начинаются неувязочки и заковырки.
Еще один парадокс состоит в том, что единого времени не существует вовсе. Оно может быть астрономическим, если измеряется временем вращения Земли вокруг Солнца. А может быть звездным, определяемым движением Земли относительно звезд, или местным, или всемирным, или декретным, или атомным. Есть время «истинное», а есть «эфемерное». Есть время, измеряемое наносекундой, то есть одной миллиардной долей секунды, а есть единица длины, измеряемая парсеками. Парсек — это расстояние, которое пролетает квант света в течение одного года.
И все это будут разные времена. Существуют специальные журналы эталонного времени, где эти величины сравниваются друг с другом, потому что их масштаб постоянно изменяется.
В древности, например, время отмерялось от восхода до заката солнца. Ночь была совсем другим измерением. Время мерялось по свету: восход, утро, до середины (ante meridiem), после середины (pоst meridiem). Вечер, заход… Масштаб такого времени менялся зимой и летом.
Однако и это еще не все. В энциклопедиях после термина «время», где определяются физические аспекты этого понятия, идет два десятка разных «не физических» времен: геологического, грамматического, биологического и многих других. Есть там, например, историческое время — система отсчета нашего Бытия: «от сотворения мира», «до нашей эры», или «от рождества Христова». Там нет только времени сенсуального, то есть чувственного, а ведь это и есть самое главное наше время.
И именно из-за отсутствия в современных физических моделях мироздания стрелы времени, из них по определению исключается живой мир. Модели живого мира до настоящего времени принадлежат религиям.
Живой мир создает себе чувственное время, определяемое скоростью обмена веществ или, что одно и то же, скоростью обмена информацией. Чем быстрее протекают в живом теле жизненные процессы, тем медленнее масштаб чувственного времени. Хотя кажется, что наоборот. Время бежит быстрее, когда ничего не происходит. Во время туристического путешествия по неведомым городам и странам, когда каждый миг тебе открывается что-то незнаемое и новое, день превращается в месяц, а недельное путешествие метит год.
Для баобаба, срок жизни которого тысяча лет, время мчится скорым поездом: годы пролетают, как минуты. Для ночного мотылька-однодневки все время жизни укладывается в двенадцать ночных часов. Вечером перед заходом солнца из куколки рождается мотылек, он находит себе пару, совокупляется, сносит яйца и засыпает перед восходом, так и не узнав, что бывает день.
Чтобы выровнять такие разные масштабы сенсуального времени пригодится только одна константа: единица информации. Чем больше скорость накопления информации, тем медленнее скорость сенсуального времени.
Я могу говорить: «Вчера я прожил шестнадцать гигобайт», или: «Ну знаешь, это было совсем короткое совещание, оно длилось не больше, чем десять мегабайт, хоть и заняло четыре физических часа». Нужно только привыкнуть.
Человечество выделяет себя из окружающей природы стремлением к переработке информации. Вся история развития человечества направлена именно на ускорение процесса восприятия информации, то есть на замедление времени. Телега, лошадь, паровоз, пароход, автомобиль, самолет, ракета — это все для ускорения движения по земному шару в поисках информации. Язык, музыка, графика, живопись, книга, кино, телевидение, компьютер — всего лишь информационные ингибиторы — ускорители.
Время в информационном представлении — это энтропия.
У древних греков время считалось первичной божественной сущностью, жестокой и безжалостной. У времени был мифологический символ. Его звали Кроносом (или по-русски до семнадцатого века Кроном). Титан Кронос-время, сын Урана и Гие был абсолютным узурпатором власти в мире. Кронос отрезал серпом яйца своему отцу Урану, чтобы он больше не рождал ему соперников, и взял в жены свою сестру Рею. По предсказанию матери Кроноса Геи, его должен был лишить власти собственный сын, как всегда и случается во все времена. Кронос, чтобы сохранить свое абсолютное владычество, съедал всех детей, которых рождала ему Рея и не только Рея.
Когда родился Зевс, будущий верховный бог Олимпа, Рея, мать Зевса, чтобы спасти новорожденного сына от отца, дала Кроносу вместо младенца завернутый в пеленки камень. Кронос проглотил его, а потом изрыгнул обратно. Я видел этот камень. Он до сих пор хранится в храме в Дельфах. Камень стоит в центре Земли. Его так и назвали древние греки: дельфийский омфал, «Пуп Земли».
Зевс был тайно вскормлен в пещере на Крите. Возмужав, он опоил Кроноса волшебным питием и тот изрыгнул всех проглоченных им ранее детей, братьев и сестер Зевса. Произошел разрыв непрерывности во времени. Случилась битва богов и титанов. Боги победили. Но время не исчезло. Просто оно началось сначала.
В римской мифологии греческому Кроносу соответствовал Сатурн. Римляне устраивали праздники — сатурналии, где стрела времени поворачивается, а господа и слуги меняются местами и обязанностями, нечто вроде социалистического праздника всех трудящихся Первого мая, символической демонстрации равенства власти и народа.
Революционизирующая роль компьютера для человечества в том и состоит, что он колоссально замедляет чувственное время, во много раз увеличивая наши возможности обработки информации. По сути компьютер — это регулятор сенсуального времени. Наше путешествие в виртуальное прошлое — это поворот стрелы времени. Если бы можно было одновременно жить в разных эпохах, время бы исчезло, а мы бы стали бессмертными.
Во всех вероучениях от древней Греции и Египта до христианства и ислама жизнь создана вечным божеством, для которого не существует времени, точнее стрелы времени: Бог вечен. Для всего остального божьего мира было сотворение мира и будет конец света. А значит, прошлое и будущее нельзя поменять местами.
Вместо божественного акта творения неживой Вселенной физика пытается поставить Большой Взрыв, с момента которого и начинается отсчет времени.
В дискуссии с греческим ученым Ионисом Зисисом директор Сольвеевского института Илья Пригожин во время посещения Греции в конце XX века говорил: «Является ли Большой взрыв необратимым переходом от некоего квантового вакуума к веществу? Неясно вообще, что было до Большого взрыва… Что бы ни было до Большого взрыва, появление Вселенной — все равно неравновесный процесс, флуктуация энтропии.
Существование того, что мы видим вокруг — это тайна, если у нас нет стрелы времени. Как случилось так, что Вселенная стала неравновесной и ориентированной во времени? …Я думаю, для того, чтобы даже качественно понять Вселенную, окружающую нас, необходима теория, включающая в себя необратимость, то есть стрелу времени».
Сейчас физическая Вселенная вплотную приближается к Вселенной биологической… Физика, в смысле сложности, стала ближе к биологии, однако никак не может с ней слиться: в силу разных фундаментальных законов, положенных в их основы.
В конце двадцатого века появилась новая наука — синергетика, наука о поведении сложных систем. Апологеты этой науки поняли ограниченность второго начала термодинамики и необходимость моделирования направленности времени. Синергетика пытается доказать, что из хаоса Вселенной должны рождаться упорядоченные сложные системы, а в конечном итоге, жизнь.
Таким образом, должен существовать в мире «Закон сохранения жизни», такой же основополагающий, как и закон сохранения энергии. Этот закон можно бы назвать «Законом накопления информации». Или еще: «Законом убывания энтропии», с такой формулировкой: «В некоторых системах (к сожалению, пока мы не знаем в каких) энтропия убывает в соответствии со стрелой времени». Соответственно, информация в них возрастает.
Одним из самых блестящих представителей этой науки является недавно ушедший из жизни амстердамский житель, Лауреат Нобелевской премии, русский по происхождению Илья Пригожин. Название одной из его научно-популярных книг, написанных в соавторстве с Изабеллой Стенгерс, обозначает триаду новой модели мира: «Время + Хаос + Квант». Вместо «время, пространство, материя». В этой книге, так же как в других, посвященных новой науке синергетике, парадокс времени обозначен, но к сожалению, не решен.
Современная синергетика, изучающая необратимые явления поведения так называемых неравновесных систем, т. е. тех, где присутствует стрела времени, владеет уже богатым аналитическим багажом, который включает такие далекие друг от друга представления, как фракталы, теория неравномерных флуктуаций, нейроноподобная кибернетика, теория химической неустойчивости и даже теория гравитации.
Одним из первых западных философов, задумавшихся о динамике развития Бытия, о стреле времени, был француз Анри Бергсон, написавший книгу под названием «Творческая эволюция», где он назвал закон сохранения жизни «жизненным импульсом», который присущ всему живому. У него не хватило мужества распространить его на мертвую материю.
После Бергсона появилось множество исследований различных аспектов синергетики.
Присутствие в Космосе вечной жизни принимали многие религиозно-философские учения Востока: и индуизм, и даосизм, и буддизм. Согласно учению Хинаяны, «Малой колесницы», живое, то есть духовное начало может путешествовать в разных многочисленных мирах вечности и вечно выполнять свою «карму», то есть линию судьбы (или согласно представлениям «даосов» вершить вечный путь — Дао).
Один из парадоксальных взглядов на этот круг проблем предлагает американский математик Роджер Пенроуз в книге «Новый ум короля», предназначенной для массового, однако, достаточно физически подготовленного читателя. Занимательно изложен кризис современной физики в книге Ф. Капра «Дао физики».
Сенсуальное восприятие физиологического времени, его чувственная природа играет с человеком удивительные шутки.
Читая книгу или глядя на экран телевизора, читатели и зрители в той или иной степени отождествляют себя с героями книги или кинофильма, а значит, переносятся в их жизненные ситуации и начинают жить не своим, а чужим физиологическим временем.
Это первые, весьма примитивные путешествия во времени, изменение направления стрелы.
Более серьезные путешествия в прошлое совершаются в снах. Такие временные перемещения свойственны не только человеку, но и высшим животным. У кошек и собак, во всяком случае, наблюдаются внешние признаки снов: спящие животные непроизвольно дергают лапами, шевелят ушами, попискивают или рычат.
Напрашивается парадоксальный вывод: если всем нашим органам чувств или, в целом, мозгу предъявить суррогат иного чувственного времени в виде киноповести или телеромана и сделать это талантливо, то есть убедительно, то и переселение в другое время и в чужую жизнь окажется достаточно всеобъемлющим.
Но если это так, возникает следующая не менее парадоксальная гипотеза: а может быть, и наше время, то, которое мы воспринимаем как реальность, есть не что иное, как внушенная нам, сфантазированная кем-то жизнь.
Возможен и третий постулат: если бы мы знали все, мы были бы бессмертны. Поиски информации — это поиски бессмертия.
Нас со всех сторон формируют потоки внешней информации, создавая видимость действительности, которой на самом деле не существует вовсе. Чтобы выразиться точнее, внешняя и внутренняя информация, воспринимаемая организмом — это и есть наше Бытие, наше время. А больше ничего и нет. Да и быть не может. Остальное — непознаваемый мир, значит, мир, который не существует.
Илья Пригожин говорил: «Направление времени — наиболее фундаментальное свойство Вселенной. Вселенная действует как единое целое, и она развивается. По моему мнению, гравитация удерживает Вселенную от равновесия, однако не знаем как».
А Эрнест Резерфорд сказал однажды: «Есть три стадии научной истины: первая — „это абсурд“, вторая — „в этом, что-то есть“, третья — „это общеизвестно“».
В настоящем теория направленного времени находится на второй стадии.
Илья Пригожин не сумел или не успел вывести математическую формулу этой новой модели, которая должна объединить два мира: живой и неживой. Тогда это будет «формула всего на свете». Мечта человечества осуществится. Мы станем всемогущими, как Боги, мы откроем тайну познания добра и зла, мы научимся управлять временем.
Может быть, это случится в XXI веке…
Проникнуть в институт скорой помощи имени Склифосовского и навестить Леху Васильева оказалось нелегко по двум существенным причинам. Во-первых, там был жесткий карантин из-за эпидемии гриппа: весь персонал ходил в голубых намордниках. Во-вторых, Леха д′Артаньян до сих пор находился в реанимации, хоть, так нам было сказано в регистратуре, пришел в сознание, а в реанимацию, как известно, посетителей не пускают, даже если карантина нет.
Первое препятствие мы с Матвеем преодолели достаточно просто. Я показал охраннику мой красный пропуск в твердой обложке из организации «Медтехника», где я монтирую рентгеновскую аппаратуру по вторникам, и сказал:
— К директору! Мы к профессору Ермолову Александру Сергеевичу, к вашему директору.
Охранник молча вернул мне удостоверение в красной обложке и кивнул.
— Этот со мной, — показал я на Матвея. Матвей дернулся, но ничего не сказал.
Мы прошли через турникет.
Второе препятствие преодолеть было сложнее. Пришлось сходить в отделение лучевой диагностики и попросить у знакомого рентгенолога два белых халата и две марлевые повязки на носы. Экипировавшись подобным образом, мы оказались неотличимыми от местного персонала. Так в телевизионных сериалах всегда поступают наемные убийцы, когда им нужно устранить опасного свидетеля. Дабавив сюда долю наглости и две доли решительности, мы проникли в палату интенсивной терапии, где лежал Леха.
Леха Васильев окончательно утвердился в звании д′Артаньяна после того, как в десятом классе вызвал на дуэль главного забияку школы Ивана Лошака. Дуэль была на голых кулаках с секундантами и зрителями. Приключилась она после того, как этот Ванька Лошак притиснул к стенке коридора Аньку Дьяченко и стал шептать ей на ушко что-то неприличное. Анька сначала хихикала, а мы стояли в отделении все трое и злились. Потом Анька стала вырываться.
— Пусти, дурак! — закричала она. Ванька не пускал. Вот тогда Леха Васильев бросился вперед, и Ванька отлетел на три метра.
— А ну, отзынь! — сказал Леха.
Ванька кинулся в драку, но мы её тут же прекратили. Драчунов развели, и назначена была дуэль. После уроков. Во дворе школы за подстанцией. Народу собралось полшколы.
Дуэль закончилась тем, что пришел физкультурник Соловей и все остановил. Правда, носы друг другу дуэлянты успели расквасить.
Соловей был свой парень. Он быстро проникся ситуацией и даже не вызвал родителей. Перед битвой мы с Матвеем были выбраны Лехиными секундантами. Все признали дуэль состоявшейся, поскольку кровь из двух носов уже текла. А прозвище д′Артаньян осталось за Лехой на всю жизнь.
Он глядел на нас вполне осмысленным взором. Мы встали по обе стороны больничной койки.
— Ну, как ты, д′Артаньян? Очухался? — спросил Матвей.
— Скорее да, чем нет, — отвечал Леха. — Завтра в общую палату переводят.
В Леху была воткнута капельница. Над больничной койкой висели мониторы с цветными дорожками его жизненных признаков и тихо, успокаивающе попискивали.
— Ну, ты и нагнал на нас страху! — сказал я.
— Когда это? — спросил он.
— Ну ладно, — сказал я бодрым голосом. — Вот тебе витамины для поправки. Больше не болей!
Я поставил на тумбочку сумку с фруктами.
— Давай, рассказывай, — подхватил Матвей нетерпеливо.
— Что рассказывать? — не понял Леха.
— Что с тобой случилось, то и рассказывай.
— А я не помню ни черта, — был ответ. — В голове что-то все время гудит, как паровоз.
— Ни фига себе! Он не помнит! — возмутился Матвей. — Как мы с тобой встретились, помнишь?
— Около «Седьмого континента»? — спросил Леха.
— Ну?
— Как встретились, помню.
— А о чем говорили?
Леха смотрел на нас и хлопал глазами.
— Ну я приглашал тебя в наш интернет-ресторан «Виртуал-экстрим», обещал устроить встречу с Толяном.
— Что приглашал, помню, а куда — нет, не помню.
— И как пришел в кафе, не помнишь?
— Этого не помню, ни бум-бум, — честно признался Леха.
— А как машину делали два года, помнишь?
— Какую машину? — таращил глаза Леха.
— Ну, плохо дело, совсем плохо! — озаботился Матвей. — Мы же с тобой только этим и занимались все свободное время. Как ты можешь не помнить-то?
Васильев отрицательно мотал головой, лежащей на подушке. Было полное ощущение, что он с нами валяет дурака.
— А кто такая Анастасия? — спросил я.
— Женщина какая-то, — ответил Леха.
— А про Ивана Грозного помнишь?
— Царь такой, — сказал д′Артаньян-Васильев.
— Царь, ну и что?
Матвей все еще надеялся, а я вдруг понял, что это у Лешки всерьез затмение в голове, просто у него пямять отшибло.
— Грозный, — с сомнением сказал Леха.
— Что «Грозный»? — Матвей начинал злиться не в шутку.
— Царь, — прошептал Леха с сомнением. — Ребята, я в самом деле ничего не помню. Вырубился начисто!
— А как зовут тебя, помнишь? — злился Матвей.
— Д′Артаньян, — сказал Леха.
— Это он помнит, — закричал Матвей.
Я понял, что мне, скорее всего не удастся выяснить, как они достигают совместимость эмоций у агента и у перпициента.
— Чего ты пристал? — не выдержал я. — Не видишь, у него провал в мозгу. Ретроградная амнезия. Потеря памяти. Частичная. Есть такая патология, синдром. Называют «направленная амнезия».
— Да, врачи тоже говорят, направленная амнезия, — согласился Леха. — Утешают, может, еще вспомню…Надо только найти причину…
Мы бы еще долго могли выяснять, что помнит д′Артаньян-Васильев, а что забыл, как вдруг открылась дверь, и некто женского рода в голубом хирургическом халате, с удивительно визгливым голосом ворвался в тихую палату интенсивной терапии, где спокойно попискивали мониторы.
— Граждане-товарищи, вы кто такие? — закричала эта, судя по выговору, аборигенка. — Вас кто пустил? Я сейчас охранника кликну. Вы почему нарушаете?
— Мы друзья вот этого лежащего Алексея Васильева, — заговорил Матвей. — Вы не ругайтесь, пожалуйста.
— Ну, ты подумай! — всплеснула она руками. — Даже повязки нацепили! Обманщики!
— Мы не обманываем никого, что вы ругаетесь? — возмутился я.
— Я не ругаюсь, — продолжала аборигенка тем же громким и крайне неприятным голосом. — Я вас из реанимации выгоняю. Разве не понятно? Здесь никому постороннему быть не полагается! Сейчас охранник вас в милицию сдаст. Эй, Федор, — крикнула она в коридор.
— Не надо Федора, — сказал Матвей, — мы уже уходим сами.
Я вынул свой мобильный телефон и попытался сунуть Лехе, но был остановлен железной рукой.
— Никаких телефонов в реанимации, вы что?
— Леха, поправляйся, — успел только сказать я, прежде чем оказался вместе с Матвеем в больничном коридоре.
Здесь голос нашей собеседницы сделался вполне нормальным и даже где-то приятным, когда она на мой вопрос о состоянии больного ответила, улыбнувшись:
— Самое страшное позади. У него был сильный сердечный приступ — спазм коронарных сосудов. Мы его, этот спазм, купировали, то есть сняли. Завтра, если все будет хорошо, переведем в кардиологию, в обычную палату. Несколько дней понаблюдаем. Потом решим окончательно, что делать дальше.
Она помолчала, словно размышляя, говорить нам или нет, потом сказала:
— Такое ощущение, что он пережил какое-то сильное неожиданное потрясение. Могло с ним такое быть?
— Могло, — сказал Матвей честно.
— Амнезию лечат психическим воздействием, — сказала врачиха. — Если бы мы узнали какой стресс её вызвал, мы бы создали похожую ситуацию… Это должно помочь. Лечение подобного подобным.
— Мы попробуем, — сказал Матвей.
— Скажите, доктор, — не заметили ли Вы у пациента на коже чего-нибудь странного? — спросил я.
Она вскинула на меня глаза в изумлении.
— Ну, родинка на шее…
— А ниже?
— Вы что, издеваетесь? — Она снова начала злиться.
— У него на боку, — сказал я, — слева, где сердце, я, когда делал ему искусственное дыхание, заметил такой странный продолговатый след. Вы видели его?
— Видела.
— Ну и что это такое?
Она помолчала, раздумывая.
— Мы и сами не знаем… Странное образование. Шрам — не шрам. Ожог — не ожог. То ли это врожденное, такое родимое пятно, то ли гематома своеобразная, — сказала она. — Мы даже консилиум собирали, когда милиционер приходил.
— Какой милиционер? — обеспокоился Матвей.
— Вихрь Иван Петрович, — сказала докторша.
— А он приходил? — спросил Матвей.
Она молча кивнула.
— Ну и что спрашивал?
Она испуганно оглянулась, потом сказала, понизив голос:
— Просил не разглашать в интересах следствия…
— Ах вот даже как! — удивился Матвей. — А с Васильевым он говорил?
— Не положено, — сказала она.
Наша собеседница вдруг заторопилась.
— Вы вот что, граждане, — объявила она официальным голосом. — Вы приходите через пару дней. И мамане его скажите. А-то она все телефоны оборвала. Ему сейчас покой необходим…
Я открыл рот, чтобы спросить её, какие передачи можно приносить больному, но она пригласила рукой:
— Идите себе с Богом. Через пару дней все станет ясно.
И мы, не успев сказать ей «до свидания», оказались за коридорной дверью, на которой было написано: «Отделение интенсивной терапии».
— Подумай только, ничего не помнит! Придется нам самим разбираться, что с д′Артаньяном нашим случилось, — сказал Матвей.
— Да. Надо будет у Ивана Грозного поспрашивать, — согласился я. — Или полазить по файлам.
— Попробуй, — согласился Матвей. — Нам больше нечем ему помочь…
Мы направились к лифту. Матвей был озабочен.
— Боюсь, меня ждут нелегкие моменты, — сказал он.
— Из-за мента, что ли? — спросил я.
— Понимаешь, если начнется разбирательство, в нашем ресторане обязательно найдут недоработочки. Все вроде бы в порядке, но что-нибудь непременно обнаружат… Электрики, пожарники, чиновники. И возьмут не одну взятку. Без этого никогда не обходится ни одна проверка. А с деньгами сейчас кранты полные.
— А машина?
— А что машина? Тут все в порядке. В уставе нашего ЗАО — Закрытого акционерного общества — наличие и использование компьютеров предусмотрено. Больше, слава Богу, ничего пока там не придумали, никаких лицензий и сертификатов… — Матвей показал пальцем вверх, в потолок больничного коридора.
— А электромагнитная совместимость? — спросил я. — У тебя ведь достаточно мощные электромагнитные поля…
— Типун тебе на язык, — замахал руками Матвей. Мы направились к лестнице.
— Вот где я вас застал! — вдруг прозвучал за нашими спинами голос, показавшийся мне знакомым. — Вы-то мне и нужны.
Я оглянулся. Это был точно он, следователь по особо важным поручениям, или как его там. Одним словом, майор Иван Петрович Вихрь, собственной персоной.
— Что вы давеча говорили насчет электромагнитной совместимости? — спросил он вкрадчивым голосом.
— Это такая проверка на шумы… — начал я объяснять.
— Я знаю, что это такое, — сказал майор. — У меня два высших образования. Я Московский электротехнический институт кончил, прежде чем пойти в юридический…
— Завидую, — сказал я.
— Лучше не завидуйте, а объясните мне, что делал господин Васильев в момент, когда у него произошел криз.
— Мы не знаем, знаем только, что он… Он работал на компьютере, — объяснил Матвей.
— Допустим. А почему случилось короткое замыкание? — майор вцепился, как клещ.
— Еще не знаем точно. Скорее всего неисправность электропроводки.
— Так, хорошо, — сказал Иван Петрович, хоть и видно было невооруженным глазом, что ему вовсе не так хорошо. — Выясним. Завтра Васильева переведут в общую палату, и мы все узнаем. Потом, если надо, еще раз встретимся. Завтра. Ждать осталось недолго…
Матвей молча пожал плечами.
— Просто так от работы компьютера короткое замыкание не возникнет. Какая-то еще нагрузка должна включиться. И немалая, — стал рассуждать Иван Петрович. — Что еще было включено?
— Да мы в это время кофе пили в зале, — сказал я. — Откуда нам знать? Это Васильев в другой комнате работал.
— Да, верно, — согласился майор. — Пострадавший должен быть осведомлен лучше других.
«Это вряд ли», — хотел сказать я, но ничего не сказал. И мы все трое вошли в открытую дверь обшарпанного больничного лифта. В фойе мы распрощались с нашим милиционером.
— Плохо дело, — сказал Матвей. — Чует мое сердце, он теперь не отцепится, пока не выяснит, что случилось с д′Артаньяном…
— Мы должны выяснить это раньше, — сказал я. — Устранить причину и вылечить Леху.
— Ну, значит, продолжим наши игры? — спросил Матвей чересчур бодро, но во всем его облике проглядывало беспокойство.
— Как же он может не помнить про нашу машину? Никак не пойму! — повторял он. — Как этого не помнить?
— Вперед! — сказал я. — Назад в богоспасаемую Московию времен великого царя Ивана Грозного… Стрела времени поворачивается на сто восемьдесят градусов. Разберемся!
В следующее путешествие во времени на поиски следов д′Артаньяна я, Анатолий Завалишин, решил отправиться в ином облике. Теперь я стал доктором из Ломбардии Алоизом Фрязиным.
Как и в первый раз, я вскарабкался на узкую плавающую деку постели и, нажав на клавишу инфракрасного беспроводного пульта в своей руке, вдвинул себя в гентри системы.
Преображение произошло мгновенно. Словно перещелкнулись рамки меню на мониторе. Была рамка под названием: «XXI век, Москва», а стала «XVI век, Москва», всего два значка поменялись.
Это превращение вызывало странное ощущение. В психологии есть такой термин: раздвоение личности, когда некто ощущает себя одновременно в двух разных ипостасях. А здесь было даже не раздвоение, а расстроение. Я ощущал себя медицинским физиком Анатолием Завалишиным, живущим в XXI веке, одновременно я был итальянским лекарем Алоизом из Ломбардии и жил в XVI веке. Но был еще и третий я, а может быть и четвертый. Это были те, кто сделал этого Алоиза, вложил в него свои эмоции. Иногда мне казалось, что это Матвей, иногда, что Леха.
Чем больше я погружался, тем больше во мне появлялось от Алоиза Фрязина и тем меньше от трех мушкетеров XX века.
В России всех иностранцев зовут немцами, потому что они немые, по-русски не говорят. Только китайцы зовутся китайцами, а итальянцы почему-то у них все фрязины. А слобода, где живут иностранцы, называется Кукуй.
Фрязиных в Великом княжестве Московском оказалось больше, чем всех других немцев. Повелось это с бабки нашего государя Ивана Васильевича Софьи Палеолог. Софья была последней представительницей династии Палеологов, которая тысячу лет управляла великой Византийской империей, вторым Римом, главным оплотом ортодоксального греческого христианства, называемого здесь православием.
Деду нынешнего царя, тоже Ивану, только Ивану III, для укрепления могущества понадобилось, чтобы его дети были потомками не только викинга Рюрика, но стали бы и кровными наследниками базилевса Палеолога, поэтому он и взял в жены толстушку Софью, которая скомно жила в Риме после падения Константинополя. А за Софьей потянулись итальянцы: врачи, архитекторы, художники, мастера. Некоторых она привезла с собой, другие сами приехали.
Я бежал из Милана после окончания медицинского колледжа, когда испанцы захватили миланское герцогство, и кончилась власть герцогов Сфорца. Это случилось в 1535 году от Рождества Христова. Поскольку я был распределен в Кастелло Сфорцеско придворным лекарем, вместе с герцогством разрушилась и моя креатура. Да и жить после разгрома Ломбардии стало трудно. Поскитавшись по городам и весям неспокойной Европы два года, я не нашел постоянного пристанища. Тут келарь миланского бишопа достопочтенный Альберто Гоцолло предложил мне службу в Московском великом княжестве на весьма выгодных условиях, я и согласился.
Не стану останавливаться на подробностях ужасного, крайне утомительного, более чем месячного путешествия. Я принял меры, и слава богу, не простудился и не отравился. Меня приняла сама вдова великого князя Василия Ивановича княгиня Елена, статная красавица с надменным взором. Мне говорили, что она происходит из литовских князей Глинских, а те в свою очередь имеют в предках татарского хана Мамая, разбитого на Куликовом поле другими предками нынешнего царя по мужской линии. Я прибыл в Москву в конце 1537 года.
Поскольку при дворе существовал уже один лекарь, тоже из иностранцев, Елисей Бомелиус, или просто Бомелий, меня на первое время определили к нему в помощь. Я, откровенно говоря, не возражал, поскольку одному без языка в этой варварской стране прожить чрезвычайно трудно.
Бомелий с утра до вечера занимался дворцовыми интригами, к которым меня, естественно, не допускал. В мои обязанности входило блюсти двух сыновей Елены: старшего семилетнего Ивана, с трех лет коронованного умиравшим отцом Василием на Великое княжение Московское, и младшего Юрия, родившегося незадолго до кончины великого князя Василия. Юрий был глухонемым от рождения, рос слабым, постоянно болел. На поддержание его здоровья и были направлены все мои усилия.
Примерно через полгода после моего приезда, как сейчас помню, третьего апреля 1538 года во втором часу дня молодая великая княгиня Елена вдруг скончалась. Скоропостижно. Бомелий ничего не говорил о её болезни. Пошла молва о яде. Шепотом, с опаской. У великой княгини было много врагов и недоброжелателей из-за частого пренебрежения ею обязанностями, присущими владетелю Великого княжества, каковым она сделалась после смерти царственного супруга. По слухам, многие из таких обязанностей присвоил фаворит княгини князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский. Если руководствоваться древнеримским правилом всякого расследования: «ищи, кому выгодно», то судьба указала на суздальского князя Василия Шуйского, который после похорон великой княгини устроил заговор и, схватив Телепнева, отправил его в темницу, где ретивые тюремщики тут же уморили пленника. Шуйский сделался всевластным диктатором огромной страны.
Если обратиться к нашей европейской истории, придется признать, что в подобных драматических событиях не следует искать чего-то чрезвычайного. Достаточно вспомнить историю взлета и падения кардиналов из семейства Борджиа, которые с немалым искусством истребляли друг друга.
Бомелий стал лекарем Василия Шуйского. Я по-прежнему присматривал за детьми Иваном и Юрием, которые тотчас сделались никому не нужными. Однако жалование золотом платили мне регулярно.
За два первых года жизни своей в Московии я выучил сложный русский язык и научился славянской грамоте. С языками у меня проблем не было. Волею Матвея Шумского и Лехи Васильева, создателей программы игры, все жители древней Руси говорили на более или менее современном языке, ну конечно, безо всяких новомодных вульгаризмов, вроде «опустить», «гнать волну», «распальцовка».
Я, будучи итальянским лекарем, русский освоил быстро. Кроме того я исходно неплохо знал французский и немецкий. Ну и, конечно, латынь. Поэтому, когда Бомелий заводил со мной разговоры на своем старогерманском, в мозгу появлялся синхронный перевод, примерно, как бегущая строка над сценой в театре, когда представление дает заезжая труппа на чужом языке, только строка, не видимая глазом, а воспринимаемая сразу мозгом.
Также легко я понимал латинские записи медицинских терминов, зафиксированных в толстом гроссбухе Алоиза Фрязина. Но друзей я при этом не приобрел. Бомелий был слишком хитер и скрытен. Близко к себе не допускал. Травил ли он кого-то сам, этого я не знаю, но что яды он изготавливал, я видел лично. В кабинете у него стояли многочисленные колбы и реторты с мышьяковой настойкой, свинцовыми и ртутными соединениями и лежали корни мандрагоры. Он уверил меня, что это исключительно в целях фармацевтики.
Окружающие царедворцы и чиновники относились к иностранцу — лекарю: фрязину, по меньшей мере настороженно, если не враждебно. Этого нельзя сказать о женщинах, любопытство толкало их иной раз на весьма неожиданные поступки.
Так ко мне пришла однажды молодая купчиха с жалобами на боль в груди. Я быстро понял, что боль эта душевного свойства и вылечил красавицу личным участием в сем сердечном недуге.
Это обстоятельство оказалось весьма приятно для обоих партисипантов и долго скрашивало мое одиночество. Amore mia! Пока однажды муж моей Ундины, бородатый и огромный, как медведь, купчина не подстерег меня в переулке и не отдубасил своими железными кулаками. Лечился я потом две недели с помощью трав по выученным местным рецептам. Чуть Богу душу не отдал. Впрочем, скоро я нашел замену, любознательных женщин в Москве жило в избытке.
Но продолжу свои наблюдения. Квинтиллиану приписывают изречение: «Studendum vero semper et ubique» — учиться надо всегда и везде. И я ему следую.
Многолетние наблюдения мои за жизнью аборигенов приносили множество интересных впечатлений.
Одежда состоятельных и знатных вельмож больше напоминает турецкую или скорее татарскую, нежели европейскую. В ходу у девушек яркие девичьи кокошники, усыпанные жемчугами и драгоценными каменьями, из-под которых на плечи опускается длинная золотая русая коса. Бабы носят длинные до пят сарафаны, высоко подпоясываемые под грудь. Среди молодых женщин многие ну чистые мадонны — писаные красавицы. Bellissimo! Жаль, старятся быстро.
Мужчины гордятся высокими боярскими шапками, собольими или горностаевыми шубами с рукавами до земли.
Не имею также оснований подтвердить бытующее в развитых странах убеждение в чудовищной жестокости россов. Рассказывают, как неисчислимые дикие орды русских и татаро-монгольских воинов опустошают восточные границы Европы, точнее границы цивилизованного мира. Жгут города, вырезают женщин и младенцев, уводят живых в рабство. Эти знатоки ставят знак равенства между ортодоксальной христианской Россией и языческой Золотой ордой. Между тем, уже более ста лет Московское княжество не платит дани татарам. Ну, а кроме того, война — это всегда кровь и смерть. Французы говорят: «На войне, как на войне». Довольно бессмысленное выражение, означающее, что на войне все позволено.
Но жители Московии в большинстве своем миролюбивы и пассивны. Если и убивают, то только по приказу сверху. А болезненная приверженность к публичным казням, привлекающая сотни зевак на это нелицеприятное зрелище, вполне соответствует демонстративным сожжениям ведьм на площадях европейских городов по судам инквизиции. Чтобы наблюдать за этими зрелищами миролюбивые наши цивилизованные граждане нанимают все окружающие балконы и окна, поскольку мест на площадях городов оказывается недостаточно.
Кстати говоря, к юродивым, вещуньям и предсказателям в России относятся с уважением. Их не трогает ни церковь, ни население, ни стража. И здесь давно уже никого не сжигают на площадях.
Россия отстала от Европы в науках, искусствах и литературе. У нас есть Данте, Леонардо да Винчи, Боттичелли, Рафаэль Санти, великое Возрождение, Ренессанс, флорентийская школа, венецианская школа, у нас есть ученые и философы, школы и университеты. В России ничего этого нет. Здесь даже начальные школы отсутствуют.
Сто лет назад в Европе Иоанн Гутенберг изобрел книгопечатание. При противодействии православной церкви оно только теперь робко внедряется в Московии Иваном Федоровым и Петром Мстиславцем, которых гордо зовут первопечатниками. Поэтов в России нет, есть только тягучие народные песни, сказания и былины. Монахи ведут аккуратные летописи, их каждый год дополняют и дописывают. Художники-изографы пишут только иконы для церквей по греческим и византийским образцам, да еще похожие на иконы портреты-парсуны.
Для строительства храмов и крепостей приглашают архитекторов из Европы. Бон Фрязин, Алевиз Фрязин, миланец, Марк Фрязин, Соларий, Фиораванти — это все итальянцы, строившие Москву. А вот колокола и пушки русские научились у нас лить удивительно скоро и с ловкостью. Колокольные звоны здесь превосходят все, что я где-нибудь слышал.
Не мудрено это русское неуспеяние в науках и искусствах. Триста лет Россия безжалостно была придавлена татарским гнетом, триста лет русские князья получали право на княжение из рук царя, великого хана Золотой орды, стоя перед ним на коленях, и ежегодно платили ему ясак — дань с каждого двора и тамгу — таможенную пошлину с каждого товара.
Если не принимать в расчет немыслимую грязь на улицах, оглушающую вонь от отхожих мест во дворах, впрочем, нисколько не уступающую нашей, московиты достаточно чистоплотны. Любят и уважают баню, превращая её посещение в торжественный ритуал с выбеганием и купанием в проруби, с криками, если зимой, и обильным употреблением кваса, если летом. Зимой, впрочем, тоже, но уже с добавлением аква-вита, то есть spiritus vini, хмельного, по-здешнему. Сначала моются мужики, только после них женщины и дети.
Поэтому бытующее в европейских странах определение «грязные русские» с полным основанием вынужден отвергнуть, как несправедливость. В Европе до сих пор знатные дамы носят на груди блохоловки в драгоценных камнях и месяцами не моются.
Кухня у русских тяжелая и обильная. Полное отсутствие наших любимых «фрутти ди маре». Любят щи со сметаной и каши. Много едят ржаного и пшеничного хлеба. Обожают пироги с грибами и капустой. На зиму все продукты солят: мясо, рыбу, капусту, грибы. Соль-морянку везут издалека, она дорого стоит. Много продуктов замораживают, благо льда в избытке. Его сохраняют на все лето в ледниках, засыпая землей.
Из-за поглощения гигантских объемов капусты, пареной репы, гороха и овса производится обильное выделение газов.
Пьют в избытке напиток, не хмельной, изготавливаемый из сухарей и сусла, называется квас. Сытят меды, то есть делают их хмельными, варят брагу, любят сладкие настойки, spiritus vini из разных ягод. Пьянству предаются в любое время года с большим удовольствием. Весьма неумеренно, больше мужчины. По преданию великий киевский князь Владимир потому и выбрал ортодоксальную греческую церковь, что она не запрещает пьянство. Он якобы изрек: «Веселие Руси и есть питие».
Так оно на самом деле. Порой пьяные валяются под заборами и их никто не тревожит. Вот пример из разговорного жанра. Долгими зимами мужикам делать нечего. Самое легкое занятие для них — плести лапти. Летом кору — лыко надерут, а зимой плетут. Так про того, кто пьет, говорят: «Да он уже лыка не вяжет». In vino veritas.
Пьют и священники, и князья, и смерды. И монахи пьют, как лошади. Спешу заметить, что монастырей и всякого рода скитов и обителей в России во много раз больше, чем во всей Европе вместе взятой. Не уверен, что это можно объяснить только приверженностью народа к вере Христовой. Скорее, нежеланием трудиться.
Зимой, когда руки свободны от летних работ, мужики устраивают кулачные бои: стенка на стенку. Иногда заканчивается эта забава серьезным членовредительством и разбитыми в кровь головами. В облегчении последствий оных мне по роду профессии неоднократно приходилось принимать участие.
Несмотря на полное отсутствие в стране школ, университетов, кое-кто даже умеет читать и писать греческими буквами, их этому учат православные монахи, если их попросить. Но таковых не много. Некоторые даже очень знатные вельможи читать-писать не разумеют. Но счет знают все: даже последняя нищенка никогда не ошибается, пересчитывая выпрошенные за день денежки.
Медиков у них тоже нет: лечатся сами, по поверьям предков. Целые поколения «ворожеев» или «знахарей» от деда к сыну, от бабки к внучке передают древние заговоры и рецепты лекарств из трав. Есть любопытные, и я их освоил. Некоторые вызывают улыбку.
Капуста: отвар из неё смягчает живот, отворяет легкие, сушит их. Если сушеной капустой посыпать раны — исцелит хорошо. Помогает от собачьих укусов. Квашеная капуста охраняет от пьянства (то-то здесь любят закусывать обильные возлияния кислой капустой с луком и постным маслом). Сушит язык, укрепляет сон, чистит голос. Сок капусты спасает от всяких ядов и от укусов бешеных животных.
Трава девесил: раны живота, расстройство желудка прекращает.
Трава дягиль: дают пить женщинам при грудницах, при зубной боли, помогает от еретиков, сглаза и всякой порчи.
Трава кукуй: у кого михер не стоит, то дай съесть свежую — будет стоять, но вялую не употреблять, а то повиснет и завянет.
Трава мать-мачеха: аще у кого утроба болит, корень парь да хлебай — поможет.
Трава — осот: хочешь быть богат, носи при себе, во всяких промыслах Бог поможет.
Трава плакун потому так называется, что когда распинали Христа, святая Богородица плакала и бежала к реке Иордану и на ту траву слезы роняла. Для чистоты держать в губах и с собой в пути носить, нечистый дух не коснется.
Трава сова страшна, кто её найдет, у того человека ум сметется и заблудится он в поле. Кто у кого что украдет, лишь её подложит и тот вор воротится — пути ему не будет.
Трава чернобыл добра от черной болезни, смешать с плакуном — поможет Бог. Коням давай в овсе, не столь зачесываются.
А рвать её июня, 24 дня.
Каждую траву рвут с приговором три раза: «Господи благослови! И ты, мать, сыра земля, благослови сию траву сорвать! От земли трава, а от Бога — лекарство. Аминь!»
Дикая непонятная страна…
А чего тут и удивляться?
У нас в Ломбардии проходили тысячелетия истории. Еще не родился Христос, когда кельтов завоевали галлы на берегах реки По. За ними пришли римляне. Потом император Константин принес нам христианство. Когда Рим пал, пришли варвары: остготы, вестготы, франки. Аларик, Теодорик. Окончательно христианство победило при византийском императоре Юстиниане. Долгое время был Милан свободным городом — коммуной, входил в Лигу Ломбардских городов, разрушался до основания захватчиками, строился, снова разрушался безжалостным Фридрихом Барбароссой — «краснобородым», потом испанцами, снова возрождался. Строились крепости, храмы, писалась «Тайная вечеря», рылись каналы.
А здесь в глухих северных лесах ничего не происходило. Жили дикари, по имени древляне, ловили зверей и рыбу, одевались в шкуры, копали себе землянки, потом строили из срубленных бревен жилища, поклонялись Солнцу, Земле и Воде. Никто их не завоевывал, потому что они попросту никому не были нужны. Только триста лет назад на берегу Москвы-реки появились первые избушки нового города Москва. Тогда же пришли с юго-запада первые князья со своими дружинами и принесли новую веру, новую грамоту и новую историю.
Время между тем в этой варварской стране бежало быстро и становилось чем дальше, тем короче. Все уже знали: если кому-то на самом деле стало плохо, идти надо к молодому Алоизу Фрязину, а не к старому немцу Бомелию. До того срока, когда коллега Бомелий, опасаясь моей растущей популярности, возрастающей ото дня ко дню, отодвинул меня от царственной особы, мне довелось наблюдать своими глазами государево вхождение в силу и власть.
Царь-мальчик выказывал недюжинные способности и мужал на глазах. Если говорить откровенно, этот процесс не вызывал у меня никаких положительных эмоций — только страх. Мальчишка вдруг понял, что ему, избраннику неба, помазаннику божию, все дозволено: «Хочу казню, хочу милую!» И все ему подвластно: и травы колючие, и гады ползучие, и воды текучие (русский приговор).
К тринадцати годам жизни Иоанн обогнал меня и по росту, и по буйству нрава. Сказывали верные люди, сам не видел, что Иоанн в отроческом еще возрасте якобы велел задушить чем-то неугодившего ему дружка своего по игрищам пятнадцатилетнего князя Михайлу Трубецкого. И тут же и задушили другие дружки царевы.
Любимым развлечением царя было скакать верхом на жеребцах по ночной Москве с ватагой сверстников, боярских чад и наводить страх на редких прохожих, кого пугая криками и визгом, а коих грабя и избивая.
Без суда и следствия по одному только цареву повелению, инициированному, впрочем, группой ближних бояр: Иваном и Михаилом Кубенскими — Ярославскими, да казначеем Головиным — сослали или казнили лютыми казнями князей Бельского, Шуйских и иных.
С самого детства окружающая челядь и опекуны воспитывали царя моральным уродом. Бояре поощряли его жестокие забавы, убийства животных, муки людей. «Пусть мальчик потешится. Царю пристала твердость», — говорил его ближайший боярин Андрей Шуйский. Кажется, я был единственным, кто пытался внушить ему, что это великий грех мучить всякую тварь живую, а «не убий» — одна из главных заповедей христианства. Но не думаю, что мои проповеди что-нибудь изменили. Если быть справедливым, душеспасительные разговоры с ним вела еще нянька Челядинцева, но также безуспешно.
Ивана Бельского и Андрея Шуйского казнили без суда, без оглашения приговора на Лобном месте, в отличие от того, как это было принято обычно.
Бельского, сосланного предварительно в монастырь на Белоозеро, удавили посланцы московские. Андрея Шуйского разорвали царские псари прямо на Кремлевской площади.
Иван входил в силу и власть без границ. Его начинали бояться.
Вот сразу после этих казней и понял я, что мне лучше не приближаться часто к благословенной особе великого князя, если хочу сохранить жизнь, которая здесь стоит очень не дорого. Русский поговор гласит: «Жизнь — копейка, а судьба — индейка». В том смысле, что она, как индейка, глупа. Понял я также, уже исходя из моих профессиональных навыков, что наследственность у династии нынешних властителей Московского царства оставляет желать лучшего. Глухой Юрий, младшенький, слабоват оказался умишком, а старший Иоанн напротив, слишком остер.
В этом семействе давно уже поселился бес.
Бесов изгонять — была не моя профессия. Этому меня не учили.
Бомелий, быстро оценив мою сообразительность, поручил мне здоровье слабенького Юрия Васильевича и оставил в покое. На время, не навсегда.
«В начале января 1547 года по царскому повелению собраны были со всего царства девицы, и молодой царь выбрал из них дочь умершего сокольничего Романа Юрьевича Захарьина. Имя царской невесты было Анастасия. Митрополит Макарий венчал молодых в Успенском Соборе Московского Кремля».
В этот раз я сменил облик и снова стал блаженным Геннадием Костромским. То ли так хитро устроена была Матвеем и Лехой программа игры, то ли таковы были сверхестественные способности виртуального юродивого Геннадия, но я обрел способность наблюдать за девушкой Анастасией Захарьиной, даже и не присутствуя рядом. Я, как бесплотный фантом, привязан был к единственному существу в том неведомом грозном мире, к чистой девочке Насте. Не понял, правда, кто же создавал этот образ, Леха или Матвей.
Я удивился только, что в компьютерной игре Анастасия Захарьина была удивительно похожа на Анну Дьяченко, нашу школьную подругу. У нас установились с ней некие невидимые узы, позволяющие мне на расстоянии воспринимать её душевное состояние, как свое собственное.
Не знаю, чувствовала ли она этот неразрывный контакт со мной. Я же в облике Геннадия Костромского ощущал его каждое мгновение отпущенного мне виртуального времени.
Холодным январским утром 7055 года от сотворения мира, или в 1547 год от Рождества Христова, Анастасия Захарьина увидела его впервые в облике великого государя. В душной теплой полумгле большого думного зала, куда едва проникал пыльный луч солнца через цветные слюдяные стрельчатые окна под потолком. Тяжело посверкивало золотое шитье боярских кафтанов и жемчуга на кокошниках невест.
Запахи горящего свечного воска и ароматических курений дурманили голову.
В семье Захарьиных-Юрьевых про малолетнего царя Ивана говорили постоянно. Глава большого семейства Захарьиных, дядя Анастасии, Михайло Юрьевич был особой, вельми приближенной ко Государю великому князю Василию III Ивановичу, числился близким его боярином. Это с ним, с Михайлом Юрьевичем, советовался умирающий великий князь Василий о своем сыне, о князе Иване, и его великом княжении, о своей духовной грамоте, понеже сын его еще млад, токмо трех лет, на четвертый, како устроитися царевичу после него.
Согласно семейному преданию Михайло Юрьевич Захарьин посоветовал лекарям лить водку в пораженное гангреной бедро Великого князя Василия, тяжкий дух от которого был, ако нежить смертная. И начали лить водку на рану, и боли не восчувствовал великий князь, а тяжкий дух пропал. И тогда позвали малолетнего сына Ивана Васильевича и мать его царицу Елену Васильевну к одру умирающего отца и мужа, и простился он с ними, и было рыдание великое. После прощания с семейством Михайло Юрьевич с боярином Михаилом Глинским, братом царицы, позвали митрополита Даниила, который принял пострижение в монахи великого князя и дал ему причаститься святых тайн. И нарекли того новообращенного монаха Варлаамом. Как только возложили на грудь великого князя Евангелие, преставился новообращенный монах Варлаам. Это именно боярин Михаил Юрьевич Захарьин велел в Архангельском соборе могилу выкопать возле могилы отца его, великого князя Ивана Васильевича. Там и похоронили новообращенного монаха Варлаама.
До самой своей смерти в 1537 году Михайло Юрьевич служил малолетнему Ивану верой и правдой.
Отец Анастасии, младший брат Михаила, окольничий боярин Роман Юрьевич, покинул сей бренный мир в 1543 году, когда Анастасии минул тринадцатый годок.
Отроческие годы девушки Насти были тихими и благочестивыми. Мать боярыня Юлиания Федоровна воспитывала в добрых старых заветах своих пятерых детей: Даниила, Далмата, Никиту, Анну и Анастасию. С детства Настя приучена была к рукоделиям и молитвам. Грамоту знала.
В доме просыпались рано, когда за окном пел петух. На Москве начинался колокольный перезвон.
— Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя твое, да будет воля твоя, да прийдет царствие твое, яко же на земли, и на небеси… — пела Настя, стоя на коленях пред киотом, и истово кланяясь.
После утренней трапезы шли с матушкой в людскую, где уже кормился пришлый люд: калики перехожие, юродивые, божьи странники. Беседовали про божеское, про дела чудные, что, где, с кем. Настя любила слушать про неведомые земли, где обитают звери с кошачьими мордами и телом лошади, или люди с песьими головами, черны лицом. Про животных с двумя хвостами, один спереди, другой сзади, про драконов с тремя головами, изрыгающими огонь. Странники рассказывали про битвы с татарами и ногайцами, про неустрашимых богатырей русских. Приходила монахиня Ксения, учила грамоте, с ней вместе читали Святое писание и жития святых праведников.
Все, что узнавала Анастасия о жизни в других землях, шло из священных книг или таких вот рассказов бродячего люда. Но ей все было ясно. Сами ездили на лето только в свою вотчину под Рязанью, а зимовали в Москве.
Мир, в который Настя пришла жить, создан был Господом-вседержителем за семь дней на радость всем сущим.
Это был счастливый и совершенный мир, пока враг рода человеческого не принес в него зло и не заразил им человека. С этих пор и борются в нашем мире добро со злом, Бог с сатаной, свет со тьмою. И все люди помогают им в этой битве, кто Богу, а кто и сатане. Но добро всегда побеждает. Ни один волос не упадет с головы человека без Господней воли. Захочет Бог — накажет за грехи, отправит в ад кромешный, захочет — наградит за деяния райским вечным блаженством. И Настя старалась творить добро и учить слово божие.
Анастасия знала, что когда людских грехов накопилось сверх всякой меры, пришел в мир Иисус Христос, сыне божий. И чтобы простились все прегрешения человеческие, Иисус добровольно отдал тело свое на муки и смерть. И человечество было прощено, а Иисус воскрес и вознесся на небо к престолу отца своего, Вседержителя.
Во имя отца и сына и святого духа. Аминь!
— Ну, два убо Рима падеши, третий стоит, а четвертому не быти во веки, — говорил бывало тятенька Роман Юрьевич, выпивая чарку зелена вина перед трапезой, и смачно крякал.
Настя старалась по-божески жить в православной вере христианской, всей душою и любым помышлением веровать во Отца и Сына и святого Духа, в нераздельную Троицу и поклоняться с верой Богородице и животворящему кресту Христову. Она призывала в трудную минуту Бога в молитвах, целовала мощи святых благоговейно и поклонялась им. В тайны божии погружалась, телу и крови божией причащалась с трепетом для очищения и освещения души и тела, ради оставления грехов и для вечного райского блаженства, веровала в воскрешение из мертвых и в вечную жизнь.
Однажды прошлым летом поехали с маменькой Юлионией Федоровной на богомолье в Саровскую пустынь. То ли неловкий возница попался, то ли кони необъезженные, но понесли лошади вскачь, удержу не стало. Кучер с козел свалился, не удержал коней. Копыта стучат, колесные оси визжат, возок подбрасывает на ухабах, вот-вот развалится. Матушка Юлиония крестится, молитвы шепчет.
Настя за края возка уцепилась, только бы не выпасть наружу, и молиться от страху забыла. Ну все, быть беде!
И тут, как в сказке, явился вдруг добрый молодец — ясный сокол с четырьмя удальцами. Двое со своих седел на обезумевших коней прыгнули, окончив бешеную скачку. А добрый молодец остановил коня рядом с возком и поклонился в седле:
— Не повредилось ли чего, Юлиония Федоровна? — спросил он.
— Ой спаси Бог, князь Андрей. Благодетель наш! Ведь спас ты нас от погибели неминучей, — ответила матушка.
Князь Курбский улыбнулся и соскочил наземь.
— А вы, Анастасия Романовна, целы ли? — спросил Андрей и подал ей руку, уловив её желание сойти на землю.
Настя оперлась на его крепкую ладонь и спрыгнула. Но ноги все еще дрожащие от испуга, не удержали её. Она качнулась и упала к нему в раскинутые руки.
Она вдохнула чужой запах кожи, лошади, мужского пота, и у нее закружилась голова.
Матушка заволновалась в карете.
— Батюшки, Христа ради, найдите нам кучера нашего, Семена, он выпал по дороге. Да нам ехать пора. А ты, князь Андрей Михайлович, к нам в дом пожалуй. Рады будем.
— Василий! — крикнул князь Андрей. — Эй, Шибанов! Пойдите назад с ребятами по дороге. Найдите там кучера выпавшего Семена. Да ведите сюда!
Настя освободилась из крепких рук, испуганно глянула в насмешливые голубые глаза князя и поспешно полезла обратно в возок на все еще дрожащих ногах. Два дюжих стрельца уже вели несчастного возницу. Он хромал и охал. Князь Курбский помог Насте забраться, крепко обхватив её за талию. Кучер с трудом вскарабкался на облучок. Лошади захарьинской тройки всхрапывали и дрожали кожей.
— Спасибо, батюшка, — сказала матушка, и Анастасия повторила тихо:
— Спасибо, князь Андрей.
Возок тронулся. Конная группа осталась позади. Князь Андрей две минуты скакал рядом с каретой, потом отстал.
С той поры Настя каждый день вспоминала голубые глаза и твердый голос князя. Через три дня Андрей Курбский пришел в дом на Варварке и принят был в большой зале для почетных гостей. И Анастасия была позвана. Вспоминали ужасную гонку и чудесное спасение. Князь Андрей приезжал еще несколько раз…
И вот смотр царских невест. Знак судьбы.
Когда Геннадий Костромской две недели назад предсказал ей быть царицей Московской, Анастасия почему-то первым делом подумала об Андрее Курбском.
Велик был смотр царских невест в думской большой зале Кремля. Такой же смотр устраивал в старое время и отец Ивана Василий Ш. «Если государя выбирает Бог, то он и жену ему должен выбрать. На радость или на горе? — непривычно подумала Анастасия и удивилась странности этой отвлеченной мысли. — Так зачем тогда волноваться?»
Она уже третий час стояла в тесной толпе, потела под тяжелым праздничным сарафаном и душно краснела под изучающими пытливыми взорами думских бояр в высоких шапках. Обруч тяжелого кокошника сжимал виски.
Она вдруг успокоилась.
— Господи, скорее бы уж это кончилось. И пусть снова все будет, как прежде было.
Про молодого царевича по Москве ходили страшные и противоречивые слухи. Их передавали испуганным шепотом друг другу досужие рукодельницы, сидя за золотым или бисерным шитьем. Анастасия, склоняясь над пяльцами, слушала каждое слово, и у нее отчего-то сильно билось сердце.
Мать Ивана Великая княгиня Елена, в девичестве Глинская, после смерти царя Василия быстро утешилась с любовником Иваном Оболенским-Телепневым, поручив заботу о малолетнем сыне многочисленной родне и челяди. Родня делила власть, а челядь воровала, и никому дела не было до одинокого мальчишки.
Когда Ивану исполнилось восемь, Елена умерла, и остался мальчик круглым сиротой, никем не любимый, с замашками волчонка. Воспитатели, как нарочно, учили его властолюбию и безжалостности. Развлечением будущего царя было стрелять из лука голубей и кошек. Нравилось ему наблюдать драки холопов-сверстников, которые он сам и заказывал, а победителю давал денежку. Проходили и исчезали близкие люди: дядья Юрий и Андрей, князья Шуйские, Глинские, Бельские. Он был совсем один.
Когда Иван вошел в отроческие годы, стали ходить слухи, что он сам отправляет в ссылку бояр, если они чем-то ему не угодили, и жестоко бьет слуг, выпив чарку зелена вина. Шуйские схватили любимого царского воспитателя Семена Воронцова и сослали его со всеми чады и домочадцы, а сами заняли это место возле будущего царя. Тоже ненадолго.
Их сменили родственники царицы Елены князья Глинские. Никто не ласкал Ивана, все вокруг хотели только милости для себя и немилости для своих врагов. Когда ему исполнилось тринадцать лет, он однажды велел псарям и стрельцам взять князя Андрея Шуйского, который надоел ему своим нахальством. Стрельцы с удовольствием расправились с Шуйским тут же, на Кремлевском дворе, — забили его до смерти. Потом такой же участи подвергнуты были бояре Кубенский и Воронцов.
Страшно это было даже слушать. У Анастасии скорбело сердце.
— Ничего, ничего, горлинка моя, скоро уже, — сказала матушка Юлиония Федоровна, словно подслушала её мысли. И тут Анастасия снова вспомнила тревожные слова странника перехожего блаженного Геннадия Костромского, который, отведав боярской квасной окрошки с крапивой и истово поклонившись темным ликам в углу, сказал, когда вышла мать Юлиония:
— Слушай меня, красавица, ибо вижу вперед на много лет. Оттуда я и пришел к вам. Слушай, внимай. — Благословенна будешь в женах, красна девица, и Богу угодна. Сподобит Господь-бог тебя стать государевой женою, царицей Московской. А имя твое будут помнить русские люди и через пятьсот, и через тысячу лет… За доброту твою и ласку. Попомни, боярышня, слово мое, тебе легче будет жить и помирать легче.
Перед взором Анастасии тут же почему-то снова возник князь Андрей Курбский.
Геннадий-блаженный удивлял всех своим нездешним видом: на лице у него не было ни усов, ни бороды и говорил он как-то диковинно. Одно слово, юродивый.
По толпе пробежала дрожь. Служивые рынды у резных входных дверей вытянулись и стукнули бердышами в пол.
— Государь всея Руси и великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Пермский, и Югорский, и Болгарский, и иных. И прочая, и прочая земель, — выкликнул думный дьяк. — Царь Иван Васильевич!
Рынды распахнули резные двери, бесшумно переступив сафьяновыми сапогами. И снова встали грудью вперед, уставив глаза перед собою.
Вошел мальчик, худой и бледный. Тонкие руки свободно болтались в широких рукавах кафтана.
— Боже, какой молоденький, — раздался позади матушкин шепот.
— Семнадцать только минуло, — прошептал другой женский голос рядом.
«Как и мне», — подумала Настя.
Она только один взгляд кинула и опустила глаза. «Ну и пусть, — подумала она, — господь все и без нас содеет. Как он рассудит, так и случится».
И ей снова захотелось, чтобы все оставалось, как прежде. Чтобы утром звучал крик петуха за окном, а в светлицу заглядывало бы солнце и нежно щекотало веки. Чтобы перед киотом со светлым ликом божьей матери и строгими фигурами апостолов теплилась вечная лампадка, распространяя тревожащий запах ладана. А ей бы, Насте вышивать ангелов на священном покрове церковном, вспоминать бы бешенную гонку и веселый взгляд князя Андрея.
Анастасия не поднимала глаз, но отчетливо видела, как Иван стоит, растерянный перед плотной пестрой толпой, не ведая как поступить. Боярин князь Михайло Глинский что-то тихо говорил, склонившись к его уху. Иван поспешно кивнул и пошел вдоль ряда невест, сопровождаемый Глинским, который называл ему каждую невесту и докладывал её краткую родословную. Другие бояре царской свиты остались стоять без движения. Долго шли они, останавливались, снова шли.
Когда молодой царь проходил мимо, Насте показалось, что он задержал шаг, и сердце её всполохнулось.
— Настасья Романовна Захарьина, дочь твоего окольничьего боярина Романа Юрьевича Захарьина, — торопливо прошептал Глинский. — Племянницей будет крестному Михаилу Юрьевичу Захарьину, батюшки твоего ближнему боярину. Помнишь Михаила Юрьевича?
— Помню, — отвечал Великий царь. — Он со мной в салочки играл…
Иван остановился напротив Анастасии и сказал:
— Я и её помню. Мы с ней под столом прятались.
И он засмеялся, показав неровные зубы.
Тут и Настя вспомнила, что и верно, однажды после смерти царя Василия приводил дядя Михаил к ним на Варварку угрюмого семилетнего мальчонку, который оглядывался по сторонам и теребил бахрому праздничной скатерти стола.
Она еще раз вскинула глаза. Иван улыбался. В лице царя Московского увидела она смущение, плохо скрытое надменностью. Что-то несчастное почудилось ей в углах тонких губ. Что-то горькое и злое. И сердце её дрогнуло сочувствием и скорбью, а губы тронула слабая улыбка.
— А ты-то помнишь? — спросил Иван.
Настя молча кивнула, и жемчужные подвески на её кокошнике тонко звякнули.
Иван с князем Глинским прошли дальше. Было заметно, что царь торопится.
Через полчаса все было кончено. Монаршия воля будет объявлена позже. Царские врата за государем и его свитой закрылись. К другому выходу потянулись девушки и их сопроводители.
Нагибая головы в высоких кокошниках, невесты протискивались в низкие двери думной залы, шли узкими переходами и выходили, наконец, на морозный воздух, где их ждали уже нянюшки с собольими шубами в руках и санки с крытыми верхами.
Застоявшиеся тройки перебирали копытами, звенели бубенцами, а потом неслись по московским улицам, поднимая снежную пыль. Полозья весело скрипели на поворотах.
— Ну, вот и слава Богу. Вот все и кончилось с Господней помощью, — сказала Юлиония Федоровна, подтыкая Настасье под бок медвежий полог.
Встречный люд с любопытством провожал взглядами уносящиеся из Кремля тройки — все уже знали про великий смотр царских невест. Среди румяных от мороза незнакомых лиц Насте привиделось вдруг бледное лицо блаженного Геннадия Костромского. Как будто бы блаженный Геннадий поймал её взгляд и махнул Насте рукой. Сердце у неё снова упало и стало тесно в груди.
Моя попытка прорваться в Грановитую палату, где проходил смотр царских невест, под личиной Геннадия Костромского, закончилась неудачей. Обычно юродивых пускали всюду и весьма их уважали. Даже великие князья не считали зазорным спросить у божьего человека совета. Но поглядеть на невест не пустили никого, кроме самих девиц и лиц их сопровождающих. Поэтому Анастасию я заметил только, когда она с матушкой выходила и садилась в разукрашенные санки. Я увидел её впервые за время своих виртуальных путешествий, но узнал сразу из нескольких сотен румяных девичьих лиц. Она была, действительно, как две капли похожа на нашу школьную королеву Анну Австрийскую. И я понял, что это либо Матвей, либо Леха Васильев, когда писали компьютерную программу, ничего не сумели поделать со своей школьной привязанностью: прежняя любовь не ржавеет.
А потом мне пришло в голову, что, может быть, все наоборот, именно в моем, а не в Матвеевом или Лехином мозгу сформировался такой обобщенный образ прекрасной девушки. Это сработала не их, а моя подкорка и выдала тайну, спрятанную глубоко и надежно.
Анастасия меня, похоже, тоже узнала. Я сказал:
— Подожди десять дней, девушка, и все придет, как и было сказано.
Но она, скорее всего, не услышала, потому что матушка Юлиония заботливо усаживала её в санки.
Через десять дней, уже в начале февраля у резного крыльца особняка Захарьиных на Варварке забренькал колокольчик. Настя глянула в окно светлицы и охнула. В дом, перекрестившись на купола, торопливо поднимался боярин Михайло Глинский в высокой шапке и в боярской шубе с длинными рукавами до земли, за ним гуськом шли думный дьяк и царский духовник. Сердце её упало.
Тут и наступила суета великая. Царь сделал свой выбор: имя царицы Московской будет Анастасия.
По комнатам забегали дворовые девки, таскали бисер, шелк и кружева. Юлиания Федоровна сама кроила свадебное платье. Ко крыльцу то и дело подъезжали возки. То и дело звякал колокольчик.
Никита, брат Анастасии читал из древнего «Чина свадебного», забравшись с ногами на скамью:
— Свечи свадебные готовят неравной величины, а свеча новобрачного весом в пять фунтов, в длину с три четверти аршина. Свеча новобрачной весом четыре фунта, в длину до семи вершков. Каравая также бывает два: у новобрачной и у новобрачного, а подносы готовят у жениха, присылают за ними от новобрачной, и обивают их у новобрачной тоже, покрывало же сюда от новобрачного. На нём нашивают крест… К венчанию напитки и стеклянницы — от новобрачной. При обручении новобрачный и новобрачная меняются перстнями: проем простой, а колечки литые, золотые или серебряные…
Анастасия чего-то смущалась и закрывала лицо рукавом.
— Да не красней, ты, — говорил Никита. — Царская свадьба не по этому чину будет. Для царского венчания все другое, небось в чине и не прописано.
Венчание проходило в Успенском соборе Московского кремля во четвертак всеядные недели, третьего февраля.
Как и положено, по древнему свадебному чину, новобрачная следовала к венчанию в санях, обитых атласом и тафтою. В санях постелен был ковер, и лежали бархатная подушка и перина золотого атласа. Когда Анастасию привезли, сани долго не могли подъехать. Стрельцы бердышами теснили зевак. Вся площадь наполнена была людьми так, что яблоку некуда упасть. Когда Анастасия вышла из возка, по толпе, словно волна прокатилась: до чего хороша была невеста.
Геннадий-блаженный стоял за плотным рядом стрельцов, безбородое лицо его было печально. Он протянул длинные пальцы, чтобы коснуться её платья, но стрелец ударил его прикладом в грудь, и рука отдернулась. Анастасия посмотрела блаженному Геннадию Костромскому прямо в глаза, будто только они двое знали тайну, и прошла дальше в раздвинутое стрельцами узкое пространство. Наконец вошли. Встречал новобрачную владыко митрополит Макарий в золотых ризах.
Иван появился перед ней неожиданно из плотной, яркой толпы бояр и священников у аналоя, еще более ослепительный в своем царском облачении. Она как увидела его, так и поняла, что это её судьба до гроба. В этот раз он был твердым, уверенным в своем праве самодержца.
Он взял Настю за руку и улыбнулся, показав свои неровные зубы. И она перестала чувствовать себя отделенной от него. С этой минуты Настя забыла голубые глаза князя Андрея и его сильные руки. Словно бы две половинки соединились и стали, как единое тело и душа. Анастасия не запомнила всех деталей венчания. Оно продолжалось несколько часов.
— Венчается раб божий Иоанн рабе божией Анастасии, — густым басом выпевал митрополит Макарий. — Венчается раба божия Анастасия рабу божьему Иоанну.
— Аллилуя! Аллилуя! Алл-лу-я! — вторил диакон.
Потом ходили вокруг анолоя с венцами на головах, менялись перстнями.
Митрополит Макарий сказал, провожая молодых:
— Днесь таинством Церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели. А добродетель ваша есть правда и милость. Государь, люби и чти супругу! А ты, христолюбивая царица, повинуйся ему. Как святый крест — глава Церкви, так муж — глава жены.
— Навеки, навеки, — повторяла про себя Анастасия, ощущая в своей ладони его твердую руку.
Её осыпали с головы до ног зерном и золотыми монетами. Толпа колыхалась перед ними, расступаясь, и смыкалась позади, как пологая волна за кормой лодки. И долго кипела, хватая, подбирая рассыпанное золото и серебро.
Все это время она оставалась с ним, как единое целое. И совсем уже слилась в душной опочивальне — сеннике постельном, устроенном по традиции на двадцати семи пшеничных снопах, чтобы у царской четы потомство было здоровеньким. И свечи свадебные, витые стояли рядом, пятифунтовые жениха и четырехфунтовые, в три четверти аршина невесты. И караваи были. И покрывало от свода на сеннике постельном из заморских шелков… И напитки, и стекляницы, из которых невесте даже пробовать не потребно было по свадебному чину.
Анастасия совсем растворилась под пуховыми перинами, провалилась в мучительное сладкое забытье.
В этом своем путешествии Геннадий Костромской никаких следов пребывания Лехи д′Артаньяна в шестнадцатом веке не обнаружил. Правда не очень и старался, если говорить откровенно. Не до того было.
Родословная Анастасии Романовой-Захарьиной.
Если смириться с неудобной и грязной одеждой, то жизнь в образе Геннадия Костромского, который я, Анатолий Завалишин, уже не в первый раз примерял на себя, не лишена была приятности. После забот Алоиза Фрязина, когда каждый день расписан был по минутам, жизнь юродивого Геннадия полна оказалась свободы и воли.
Геннадий Костромской был известный по Москве божий человек. Кто считал его просто безумным, кто принимал за личность, в которую вселились бесы, а кто почитал святым, разносящим слово Божие по странам и весям. Но все верили, что он великий предсказатель, провидец грядущего, пророк. Единого его слова ждали и боялись. Самое главное, я был свободен в этом качестве, мог предсказывать, мог юродствовать — никто слова не говорил.
Некоторые богатые люди за честь почитали зазвать Геннадия в дом, накормить, напоить и поговорить о жизни: что было, что будет, чем сердце успокоится.
В этих разговорах я изо всех сил старался быть осторожным и не разрушать запрограммированного хода вещей, но это не всегда удавалось.
Однажды я за два дня предсказал апрельский пожар 1547 года на Арбате. Но для этого не обязательно было знать историю. Достаточно было видеть вечерами, как ветер снопами разносит искры из труб по всему деревянному городу с сараями, заборами и стогами сухого сена, стоящего с зимы во дворах для прокорма скотины.
Строительных норм и правил пожарной безопасности в ту пору еще не придумали, а земля и тогда по Москве ценилась высоко.
Все знали, что я за две недели предсказал, например, великий смотр царских невест. Ну, здесь я согрешил: дата известна была из истории Ключевского и Соловьева.
В облике Геннадия Костромского я сравнительно легко и быстро обжился в прошлом времени. Существование божьего человека без определенного места жительства, бомжа по-нашему, облегчалось тогда уважительным отношением общества к маргиналу. Там считалось, что, если ты не такой, как все, это влияние высших сил, может быть, Бога, может быть, Дьявола. В обоих случаях ощущалось некое могущество. В те суровые времена не забивали бомжей до смерти, не отбирали у них бутылку с остатками спиртного.
Поэтому и пожрать доставалось чаще и поспать холодными ночами в каком-нибудь теплом местечке. По этим причинам и стража не трогала убогих, бездомных, только беззлобно отгоняли иной раз, когда не положено было пускать посторонних, не причиняя физического вреда.
Нищих в те поры было много, не меньше, чем сейчас.
Это и тогда была профессия.
Кто-то, тряся обрубками рук или ног, давил на жалость, изображая жертву татарского набега. Был один, Селиваном-жмуриком звали, так он все время в гробу проводил. Приносил на паперть гроб. Укладывал рядом крышку, сам ложился в гроб, складывал на груди руки, лежал и молчал. Только глаза шевелились туда-сюда.
Этот Селиван-жмурик по праздничным дням полную крышку гроба собирал деньгами и натурой. Народ тогда был более отзывчивым.
Не знаю, как он при таком образе жизни нужду справлял. Никто не видел, чтобы он из гроба вылезал, видно до ночи терпел, горемычный.
По вечерам все общество играло в зернь, в пристенок, пили меды и пиво, дрались.
Находились, конечно, и настоящие страдальцы: юродивые, салосы по-гречески, дурачки, замурзанные олигофрены, паралитики, навсегда обиженные Богом. Во множестве ходили погорельцы. Этим придумывать себе ничего не нужно было: за них судьба распорядилась.
Но случались и симулянты. Кто слепца изображал, как Паниковский в наше время, кто припадочного, кто язву себе на груди устраивал из клюквенного или брусничного сока. Но такие поддельные инвалиды тусовались в стороне от настоящих, и их презирали.
Некоторые божьи странники тоже специализировались на определенных видах творчества, сейчас бы говорили: создавали особый имидж: кто-то делал себе на плече незаживающую рану, кто-то, вытягивая вверх руки, обличал прохожих во всех грехах, призывая к покаянию, кто-то мастерски симулировал «падучую болезнь», бился в конвульсиях и пускал изо рта пену.
Мир шестнадцатого века, если посмотреть изнутри, не так уж и отличался от века двадцать первого. Не было той внешней мишуры, что мы привыкли называть цивилизацией, всех тех удобств, что дала человеку наука и техника за следующие пятьсот лет. Но оказалось вдруг, что это не так уж и много значило в жизни людей прежнего времени. Каждый из них проживал отпущенную ему часть радостей и печалей, жил, любил, ненавидел, восхищался небом и землей, воспитывал детей. Почти все задумывались о вечности. Но им было легче, чем нам: у них для вечности существовало триединое тождество: Бог-отец, Бог-сын, Бог-дух святой.
Я вспомнил, как для подготовки к экзаменам в аспирантуру мы с Лехой Васильевым поселились в деревне Мошки возле села Боголюбово, где был убит когда-то князь Андрей Боголюбский, у Лехиной двоюродной бабки Устиньи. Изба её с резными наличниками и кирпичной трубой русской печи, была точно такой же, какие стояли при Иване Грозном.
Русская печка, как и раньше, топилась березовыми поленьями, сложенными во дворе ровной стенкой. И похоже скрипела калитка на участке, закрываемая деревянной щеколдою. Также по утрам бабы носили на коромыслах ведра с водой, и мычало стадо, уходя в луга. И мы с Лехой первозданно пили на завтрак сырое молоко из крынки, заедая его ломтями ржаного хлеба от домашнего каравая, испеченного бабой Устей только что в русской просторной печи на железном противне.
Когда надоедало зубрить конспекты, мы шли на речку Нерль, купались в холодной чистой воде или затягивали с мужиками бредешок и вынимали из ячеек сетки серебряную плотву, зеленых окуней с красными плавниками, прозрачных пескарей, черных линей и полосатых судаков. Рыба тоже не изменилась.
И так же румяны и смешливы были девицы у околиц.
Мне казалось тогда, будто время остановилось, что так было и будет всегда. Отчаянный утренний крик петуха, редкий звон колокольчика на шее бабкиной коровы Машки, пятна солнца на тюлевой занавеске низкого окна, где на подоконнике цветет вечная герань… И запахи свежей срезанной травы, теплый дух парного молока, едва ощутимый тревожный аромат горелого лампадного масла от киота с образами нехитрого северного письма.
Те люди, пожалуй, были более открыты и легковерны. Их, например, ничего не стоило убедить в том, что завтра придет неминуемая кара за грехи в виде грома и молнии, или в том, что в земле-Китае живут люди с песьими головами.
Были секты, иосифляне, нестяжатели, еретики. Спорили, сколько чертей уместится на острие иглы. Много десятилетий яростно обсуждали, как нужно петь «Аллилуйю», два или три раза — это было очень важно: Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Боже! Те, которые были за три «Аллилуйи», трегубили её, а те, которые были за две, сугубили.
С тех пор, когда говорят: «Не надо усугублять!», то не знают уже, наверное, что это означает: «Не говори „Аллилуйя, Аллилуйя, слава тебе, Боже!“, а трегубь: „Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя, слава тебе, Боже!“»
Так что, пожалуй, и в общественных движениях разницы особой тоже не существовало. Нынче тоже норовят усугублять.
При этом больше нашего любили всякие праздники, публичные действа: крестные ходы, венчания, выезды царя и царицы, казни злодеев на площадях. Сердце сладко ухало, сообщая, что оно живое, когда палач страшно ахнув, опускал тяжелый топор, и потом, деловито нагнувшись, поднимал за волосы отрубленную голову и показывал её безмолвствующей толпе.
У нас для удовлетворения подобных эмоций есть подделки: детективы, ужастики, фильмы «экшен» — мы значительно чаще любуемся жестокостью и наслаждаемся кровью.
Царь был наместник Бога, мог казнить, мог миловать… А его вправе был судить только сам Господь-Бог. И коррупция там была почти такая же, как у нас, но «кормление» бояр и чиновников оговаривалось законом. Царь, например, мог отдать кому-то из своих приближенных «в кормление» целую волость. А «маржу» или «откат», по-нашему, определял сам царев ставленник.
Если поставленный на «кормление» уж очень злоимствовал, грабил, в казну не платил, что положено, царь-батюшка такому голову приказывал рубить. И рубили прилюдно, не стеснялись.
А суд был совсем такой же, басманный, то бишь, шемякин.
Бабулька-божий одуванчик — снесет Судейкину лукошко со свежими яичками, глянь, он и присудит её соседу построить баньку сгоревшую. Больше всего тяжб происходило между беглыми крестьянами, не по закону сменившими хозяев, и землевладельцами. Тут почему-то победа всегда была за хозяином: у него, видно, лукошко с яичками оказывалось поболе.
Ну и наказывали тогда по-другому: приговаривали не к колонии строгого режима, а, скажем, дать пятьдесят плетей принародно на центральной площади города. Там в землю вкопано было крепкое толстое бревно не менее охвата. Осужденного привязывали к нему, и палач в кожаном фартуке «сполнял» приговор справедливого суда под одобрительные или сочувственные крики зевак.
Не будем забывать, что я в облике Геннадия приходил всего лишь в виртуальный шестнадцатый век, который создан был моими друзьями Матвеем Шумским и Лехой Васильевым, хоть и после достаточно серьезных исторических изысканий. Но, как ни верти, мы поворачивали стрелу времени и смотрели туда из нашего двадцать первого века, набирая программу на двухъядерном компьютере. Может быть, еще и потому тот мир так похож был на этот.
Как-то быстро я в облике Геннадия приспособился к окружающей действительности, к Бытию.
Очень скоро я стал ощущать странное, зеркальное какое-то чувство. Это уже была и не игра вовсе, а просто жизнь. Другая, но тоже настоящая. А потом и совсем уж наоборот.
Мне временами начинало казаться, что этот виртуальный мир и есть мир настоящий, а там в будущем времени, в веке далеком — это как в сказке, все неправда, все придумано, чтобы было пострашнее и почуднее. А правда-то одна, простая, вот сейчас.
Взойдет солнце, замычат утром коровы и, бренча колокольцами, побредут по московским улицам, вдоль Арбата в луга. Зазвучат колокола сорока сороков церквей московских, то там, то сям, словно высоко по воздуху переговариваясь через треугольные, низкие крыши изб и сараев, передавая друг другу божественные зовы. Заскрипят, застучат телеги биндюжников, ведущих вереницы возов с провиантом для большого города…
И еще одна странность все больше мной овладевала. Пласты времени сдвигались и накладывались друг на друга. Стрела времени то и дело меняла направление. Ко мне вдруг стала приходить снова та постоянная душевная зависимость, спутанная с ощущением несвободы, которая владела сердцем в том одиннадцатом «б», где в спортивном зале гулким эхом отдавались в ушах удары мяча и пахло пылью и свежим потом, а на уроках наступало ожидание неизбежной расплаты за проигранное вчера в футбол домашнее задание.
Ты, словно бы, делаешься постоянно больным, привязанным к объекту своей несвободы невидимой цепью, как у Станислава Лемма в «Солярисе» фантомы, созданные океаном, были неспособны существовать без своего кумира ни на минуту.
При том, что у нее было женское имя, у этой несвободы, так же как и тогда, была она недоступной и неземной, словно звезда, одна, яркая, на пустом черном небе. Никакого отношения к сексу эта зависимость не имела, секс в моем виртуальном мире отсутствовал. Я был божьим человеком.
И имя это было сегодня Анастасия, царица, как и давным-давно, когда она была королевой Анной Австрийской, мисс «Одиннадцатый „б“ класс».
Я пристроился по утрам ходить в царскую людскую горницу, специально устроенную Анастасией для богоугодной благотворительной деятельности.
По утрам царская семья поднималась с первым криком петуха. Помолившись вместе с Иоанном в царской домашней церкви, Анастасия шла в людскую творить милостыню.
Пришедших в этот час странников стража пропускала в людскую. Слуги предлагали умыться во дворе, поливали из ковша и давали ручник с вышитыми петухами, немытых не пускали. Но вши были у каждого. Как потом горницу отмывали, не ведал.
Иногда царь Иван приходил к нам в людскую вместе с царицей. Красивая была пара. Молодость так и брызгала из их ясных глаз. В них светилась любовь друг к другу и любопытство к миру.
Заведено было в людской горнице для гостей: на вопросы отвечать, никого не спрашивать. Если дадут, брать, но не просить. Кто начинал клянчить, того следующий раз не пускали, у охранников был глаз зоркий. Там на входе тоже не всяких пускали: за вход надо было стражу благодарить. Да так, чтобы другие не заметили. Но кто был ловкий, тому хорошо жилось. В сложной иерархии, существовавшей в этом мире отверженных, даже такая категория установилась почетная: «царский нищий». Думаю, Анастасия про эти правила и не догадывалась.
От Ивана за все время слова не слышал. Он молчал, но внимательно слушал всю ту ахинею, что рассказывали странники, про людей с одним глазом во лбу, про мужиков с собачьими мордами, потом скоро уходил. Анастасия каждого расспрашивала, в чем нужда, какая забота. За её спиной выступал дьяк и записывал пером каждое её указание: кому зипун справить, кому валенки, а кому и денежку дать.
Я часто вглядывался в лицо царя Иоанна, пытаясь разглядеть там следы прошлых и будущих пороков и преступлений, но ничего не находил. Только безбородое лицо восемнадцатилетнего юноши. Редкие усики над верхней губой, да влюбленный взгляд, когда смотрел на жену.
Иногда Ивана сопровождали царедворцы. Чаще других с ним рядом оказывался князь Андрей Курбский. Сколько я ни напрягал взор, чтобы заметить между ним и Анастасией хоть взгляд украдкой, ничего не находил.
У меня в этой «табели о рангах» было особое положение, самое верхнее. Я ничего ни у кого не брал, никого ничего не спрашивал. От еды, правда, не отказывался. Отвечал на вопросы. А их бывало всегда много. Чаще спрашивали о будущем.
Что-то я знал из своей прежней жизни в двадцать первом веке, из истории, о чем-то догадывался, кое-что и придумывал.
Эти встречи с ней доставляли необычайную радость и приносили покой душе. Анастасия спрашивала про иные царства — королевства, про чужие земли. Тогда я доступным языком читал лекции по истории и географии, рассказывал про египетские пирамиды, где покоятся фараоны, о греческих богах и о слепом их певце Гомере.
Главное было вовремя остановиться и не перескочить из их прошлого в их будущее. Все вокруг внимательно слушали и с недоверчивыми улыбками качали головами. Одна Анастасия внимала с верой в глазах.
Мудрая умеренность, человеколюбие, дух кротости и мира сделались правилом для царской власти.
В самом семействе государском, где прежде обитали холодность, недоверие, зависть, вражда, Россия увидела мир и тишину искренней любви. Узнав счастье добродетели, Иоанн еще более узнал цену супруги добродетельной: утверждаемый прелестною Анастасиею во всех благих мыслях и чувствах, он был, и добрым царем, и добрым родственником.
Виртуальное время в великом княжестве Московском обладало способностью растягиваться и сжиматься. В моих ощущениях, в сенсуальном мире Анатолия Завалишина, компьютерной волей превращенного в юродивого Геннадия Костромского, привязанного невидимыми узами к Анастасии, царице Московской, все три века вдруг стали одинаково доступными: и шестнадцатый, где приходилось обитать, и нынешний, двадцать первый, и тот двадцатый, где остались в одиннадцатом «б» классе три мушкетера и королева Анна Австрийская.
К чести авторов игры следует отметить, что на каждом уровне они выбирали самые знаменательные, самые острые моменты истории.
Только два месяца и десять дней дала Анастасии судьба для тихого семейного счастья после свадьбы. Она до сих пор не могла привыкнуть к строгим ритуалам и обычаям царского двора. Ей неприятно было, что нельзя самой вставать, одеваться, принимать трапезу, расчесывать волосы — для этого существовала многочисленная челядь. Правила запрещали без сопровождения выходить из комнаты, садиться в сани. Когда они, наконец, оставались с Иваном одни в спальне, она не могла забыть, что за дверью всегда стоит бдительная стража.
За эти два месяца Иван заметно помягчел душой. Исчезла его постоянная подозрительность, быстрый взгляд исподлобья. Недостаточно времени уделял в ту пору молодой царь заботам государевым. Немногие были наказываемы тогда из царского окружения. Всякую свободную минуту Иван искал свидания с молодой женою. Анастасия быстро поняла, что её удел — молиться и ждать встречи. Да еще рукодельничать: она бисером вышивала большую плащаницу с покоящимся Иисусом, окруженным ангелами. Больше ей ничего не позволялось делать самой. Но ей и этого хватало. В свободную минуту Иван иной раз подходил сзади, садился рядом с ней за станок, брал в руки иглу и делал несколько неловких стяжков.
Таково радостно становилось в душе.
Матушка Юлиония Федоровна навещала её редко. Да и Анастасия только однажды выбралась к родному дому, хлопотное оказалось дело. Возки готовили, ковры в сани стелили. Боярская свита конная о двенадцать персон, стража спереди, о два десять, да столько же сзади. Извозчиков с улиц в соседние переулки загодя загоняли. Такая суета, прости господи! «Грех ведь это!» — думала Настя. Вот и не получилось тихо с маменькой посидеть в светелке. Видно, навсегда миновали девические радости, и не надо их больше искать.
Единственно, что удалось Анастасии сделать по-своему: как в родном доме, в Кремле, в царском дворе выделена была горница — людская, куда допускались юродивые и калики перехожие обогреться да голод утолить. Каждое утро, после истового коленопреклонения рядом с Иваном перед киотом в царской домашней церкви, Настя шла в эту людскую горницу творить милостыню, давать бродячим монахам на храмы, помогать недужным и калекам.
От одного такого странного человека Геннадия Костромского и узнала она, что наступят черные дни, но скоро минуют, если молиться.
В апреле сошел снег, весеннее солнце подсушило землю и крыши домов. Взошла первая зелень, скворцы прилетели. И тут ударил двенадцатого апреля по Москве первый пожар. В душном горьком воздухе носились дымящиеся головешки и черные обгорелые остатки того, что было недавно избами, скарбом, жилым домом. Страшно кричали птицы. На пожарищах копошились беспомощные погорельцы. Плакали матери над телами погибших детей.
Только погасили угли и огни, только выкопали на задворках первые землянки, двадцатого того же апреля, пришел второй пожар, страшнее первого, потому что ветер был сильнее. А в июне третий, еще ужасней.
На Арбате загорелась церковь Воздвижения. Ветер во мгновение ока разнес огонь, и сгорело на Запад все до самой Москвы-реки. Потом огненная буря докатилась и до Кремля. Загорелись крыши на царском дворе, Казенный двор, Благовещенский собор, Оружейная и Постельная палаты с казной и оружием. Митрополит Макарий едва успел спастись из Успенского собора, весь пораненный, прижимал ко груди образ Богородицы. В Китай-городе сгорели все лотки, народу попропало не одна тысяча. Дышать было нечем во всей Москве. Иван с Настенькой уехали в село Воробьево в загородные царские палаты. К вечеру утихла буря, ночью угасло пламя, но развалины дымились еще много дней, грозя разгореться вновь.
Тут и зашептали по оставшимся углам да зашелестели по дымным переулкам, что не без бесовского волхования случились эти пожары. Будто бы чародеи и чернокнижники вынимали сердца человеческие и кропили кровью стены домов. И из каждой капли рождался жар. И ничем этого пламени нельзя было потушить, ибо то был адский огнь. И дале шепот пошел, что будто нанимали тех волхвов и чародеев князья Глинские, царевы сродственники, княгиня Анна, бабка Ивана по матери, и дядья его: князь Михаил, да князь Юрий. А кто этот шепот распускал, тоже было известно. И будто платили тем колдунам и чародеям Глинские большие деньги золотом.
Главными наустителями называли князей Шуйских, Темниных, Ивана Челяднина, Федора Нагого, да духовника царского Федора Бармина.
26 июня, в воскресенье, на пятый день пожара, прибежали в Воробьево в царский дворец гонцы и возвестили страшную весть: дикие толпы погорелого Московского люда с батогами, ослопами и топорами ворвались в Кремль и потребовали выдать им зачинщиков пожара — колдунов и поджигателей князей Глинских, царских родичей. Князь Юрий был в ту пору в Кремле, а мать его Анна жила со старшим сыном Михаилом во Ржевском своем имении. Князь Юрий, видя ярость черни, искал безопасности в Успенском соборе. Но толпа вломилась во храм и случилось неслыханное злодейство. Мятежники в святой церкви божией убили родного дядю государева князя Юрия Глинского, выволокли истерзанное тело из Кремля и бросили на лобном месте. Другие толпы тем временем грабили имение Глинских в Москве, убивали их слуг и детей боярских. И некому было унять беззаконие.
Гонцы объявили, что неостывшая толпа, числом до пятисот, сбирается вновь и, сокрушая на пути все живое, идет на Воробьевский царский дворец требовать выдачи других волхвов и чародеев, виновных в поджогах, не очень сознавая, кого им надобно. Но понятно было, что кого надобно, укажут.
И никого рядом, чтобы защитить царя и царицу, кроме двух десятков стрельцов, да десятка дворцовых слуг.
Анастасия плакала и молилась, мучительно пытаясь понять, за что кара, где согрешили. Иван стоял рядом бледный, как мел, и часто крестился. По стенам недвижно стояли ближние бояре.
Пахло исженным деревом и горелым мясом. Удушливый дым пожарища долетал до Воробьевых гор, проникал сквозь запертые окна. Снаружи уже волнами накатывали тяжелые звуки битвы. Из-за двери слышались далекие крики и звон металла. Иван держал Анастасию за руку и говорил несвязно:
— Ничего, ничего, не бойся. Стрельцы из Коломенского идут… Стрельцы с пищалями. Не бойся… Ничего не будет. Не посмеют. На помазанника божия не посмеют, — но в словах его не было уверенности.
Вот уже услышала Настя крики во дворе совсем близко. Вот уже загремела сталь: стрельцы охраны не жалели живота своего. Дверь содрогалась под тяжелыми ударами.
Распахнулись обе створки двери, ударившись о стену, и пред ними встали страшные, черные, с обгоревшими волосами. Колья, батоги, ослопы, пики качались над головами.
Насте стало невыносимо от ужаса. Она зажала рот ладошкой, чтобы не кричать, и зажмурила глаза.
Когда она их открыла, зала была полна черного люда.
— Бей, круши! — хрипел молодой мужик с кудрявой бородой, вращая бешеными глазами. Топор в огромных руках казался детской игрушкой. Из-за его плеча таращились обезумевшие морды. Настя прижалась к Иванову плечу. Сердце в груди трепетало, как беспомощная птичка в клетке.
Вот сейчас, неужели? Она в тоске снова закрыла глаза.
Увидевши царя и царицу, толпа замерла в мгновенной робости.
— Чего хотите вы? — спросил Иван и выступил вперед, собравши силы.
— Поджигателей, — закричал голый до пояса мужик с кудрявой густой бородой. — Сколько же мук нам принимать? Сколь терпеть? Поджигателей хотим, что чародейством Москву спалили…
— Их нет здесь, — сказал Иван тихо.
Эти слова взорвали толпу. Поднялись в воздух опущенные было топоры и пики.
— Поджигателей! Душегубов сюда! — закричала толпа.
Геннадий Костромской в эти дни хлебнул лиха. Как ни старался он не нарушать причинно-следственных связей и никуда не соваться, всё-таки попало пару раз горящей головешкой по темечку. У него обгорели руки, когда помогал обезумевшей матери вытаскивать младенца из объятой пламенем избы. Матвея рядом не было, он бы не допустил моего вмешательства. Младенца вытащили.
Ревущая толпа при мне растоптала несчастного князя Юрия Глинского прямо под золоченым иконостасом Успенского собора. Я видел, как его окровавленный труп волокли из Кремля на лобное место по мосту через ров с черной водой.
Вместе с бунтовщиками я отправился на Воробьевы горы, услышав, что сбираются к царю с царицей. Я видел, как легко были смяты цепочки стрельцов охраны и вместе с авангардом наступающих проник во дворец.
Анастасия стояла рядом с мужем, в скорбном жесте стиснув руки на груди. По бледным щекам текли слезы. Видно было, что и молодой царь растерян. Бояре и царедворцы, окружавшие царскую чету, выглядели жалкими и испуганными.
— Бей! Круши! — завопил молодой мужик пьяным голосом и рванул на груди грязную рубаху.
Толпа взревела и двинулась. Я понял, что неизбежно нарушу сейчас главное правило путешественника во времени и вмешаюсь в поток событий: брошусь останавливать убийство.
Анастасия увидела меня в грязной толпе, прекрасные глаза её были полны мольбы и надежды. Она верила в мою силу.
Я рванулся вперед, расталкивая потные плечи.
— Пустите божьего человека! — закричал кто-то сзади. — Они его послушают… Пустите юродивого!
И тут случилось чудо. Из безмолвной кучки царедворцев, я не видел точно откуда, явился перед толпой в белых одеждах с крестом в правой руке муж неистовый — иерей, именем Сильвестр. Я знал его и раньше. Он был пресвитером в Кремле, в храме Благовещения. Люди слышали месяц назад его яростный диспут с монахом Дионисием — иосифлянином прямо на паперти Благовещенского собора.
Спор шел о том, что угоднее Господу Богу, отшельничество в одинокой келье, существование, подобное жизни цветка, без житейских забот и труда, обращенное всеми помыслами к небу, либо монашество в единой семье с братией, с единомышленниками, предающимися общим трудам, общим молитвам, общему постижению Божьего Мира.
Сильвестр был за отшельников, хоть и не отрицал монастырской общины. Он только против был, чтобы жечь еретиков на площадях. «Бог не смерти ждет, а покаяния», — твердил Сильвестр.
Сейчас глаза Сильвестра сверкали чудным блеском, волосы развевались. Он выбросил вперед руку со крестом и крикнул хрипло:
— Изыди! Изыди, сатана! Спаси нас, Господи! Помилуй нас! Истинно говорю вам: остановитесь!
Толпа попятилась, опустила оружие убийства, молча внимала. Некоторые творили крестное знамение. Сильвестр опустил крест, указав им в пол.
— На колени, богоотступники! На колени! — загремел он, вздымая левую руку с растопыренными пальцами, а правую со крестом опуская еще ниже указующим жестом.
И, о чудо! Дикая толпа стала послушно опускаться на колени и склонила головы.
— Бог, да возвратится к нам! И да отпустит грехи наши, вольные и невольные! Хлеб наш насущный даждь нам днесь… — возвестил Сильвестр и снова поднял крест.
— Молитесь, несчастные! Молитесь, грешные! Молитесь, неутешные! С нами Бог!
Все, кто был в зале, бояре и священники по стенам, толпа у входа, царь с царицей стали креститься и класть поклоны.
Несколько мгновений в зале, полной народа, стояла тишина. Священник беззвучно молился.
— Идите с миром, люди московские. Испытание божеское за грехи наши закончилось. Огня больше не будет, — наконец сказал священник и осенил толпу тяжелым крестом. — С вами пребудет милость божия. Уладится все…
Люди Московские, пятясь, выдавились в узкие двери. Блаженный Геннадий Костромской остался в зале. Сильвестр мгновение стоял неподвижно с опущенными плечами, будто плакал. Со спины было не видно. Затем он обернулся к царственной паре. Лицо его было спокойно. Он сказал Ивану:
— Благословен буди, царь богопомазанный Иоанн Васильевич, великий князь Московский! Миновала нас сия горькая чаша страха! Позволь теперь тебе слово кусательное молвить. Нелицеприятно будет слово то…
— Молви, отче, — сказал тихо Иван. На бледных ланитах его начал медленно проступать румянец. Анастасия без сил опустилась на подставленную кем-то из челяди скамейку.
И Сильвестр сказал:
— О, царь! Суд Божий гремит над Русскою землею. Огнь небесный испепелил Москву, сила Вышняя волнует народы твои и лиет фиал гнева в сердца…
Все это оттого, о царь, что неправедны были поступки твои, легкомысленные, жестокие и злострастные. Ковы чинил. Да не блюл заповедей господних. Кого помазал Вседержитель, кому дадена власть Божеская, тот должен ей соответствовать. Не плата ли это за грешные годы твои, Иване? За богопротивные игрища твои, за беззаконные казни.
Сильвестр вещал, аки пророк библейский. Он широко раскинул руки, словно птица крылья, глаза его под лохматыми бровями светились.
— Раскрой же Святое Писание, Иоанн, найди там правила, данные Господом сонму царей земных. Буди же, о великий, ревнителем сих священных уставов. И свершится чудо. И прийдет мир в твое сердце и настанет радость для земли твоей… Будь благословен и ласков! Добр буди, о царь!
Сильвестр проникал в самую душу своими чудно сверкающими глазами, словно прожигал насквозь.
Я, Геннадий Костромской, чувствовал, как по спине моей бегут мурашки. Анастасия глядела на мужа. Щека Ивана дергалась.
Анастасия вдруг глянула прямо в безбородое лицо Геннадия — божьего человека. Ясным взором она смотрела на него, не отводя взгляда, и радость входила в его сердце, будто не знал заранее, чем это все кончится.
— О, как прав ты, отче, — произнес Иван, удерживая волнение. У него до сих пор тряслись руки.
Ночью в темноте спальни Анастасия слышала, что Иван, глотая слезы, шепчет молитву. Она беззвучно молилась вместе с ним.
— Господи, всеблагой, неужели услышал ты мои возжелания? — неслышно шептали её губы.
Я, Геннадий Костромской, он же Анатолий Завалишин, в эти минуты устраивался ко сну на паперти Успенского собора, у самой стены, в той его части, которая прикрыта была навесом. Он подложил под ухо продавленный картуз, завернулся в свой рваный зипун и прежде чем закрыть глаза, взглянул на каменную кладку стены. Перед его взором, откуда ни возьмись, возникла нацарапанная лилия, герб французских королей Людовиков, который нашивался на плащи королевских мушкетеров во времена Мазарини и Анны Австрийской. Такое не могло быть в Москве во времена Ивана IV.
Вот оно! То без сомнения был знак Лехи Васильева, д′Артаньяна школьных игрищ, оставленный им в виртуальном времени: «Здесь был Леха».
Французская лилия могла явиться в Париже, или в Бретани, или в Гаскони, да и то лет через сто, но уж никак не в сгоревшей Москве.
Это означало, что Леха, как и я, при путешествии в шестнадцатый век стал Геннадием Костромским, каликой перехожим. Но из этого открытия пока ничего не следовало. Информация о том, что Леха — Геннадий спал под стеной Успенского собора однажды в июне 1547 года ничего не давала для разгадки его болезни сердца в 2007. Надо было двигаться дальше.
Нынешний Геннадий Костромской повертелся, укладываясь поудобнее, удовлетворенно вздохнул и заснул сном праведника. И ему снилась Анастасия с лицом Анны Австрийской, королевы одиннадцатого «б» класса.
Наутро был объявлен знаменитый собор по всей земле русской. Изо всех удельных городов велено было созывать в Москву людей избранных, всякого чина и звания для важного государственного дела, и волостей, и тиунов, и бурмистров, и старост, и простых крестьян, и ратманов, и целовальников.
В назначенный воскресный день после обедни царь Иван вышел из Кремля, окруженный духовенством и ближними боярами, сопровождаемый военной дружиной. Он поднялся на лобное место. Дружина встала вокруг. По всей Красной площади плотно клубился народ. Яблоку негде было упасть.
День был солнечный. Праздничные бармы и фелони священнослужителей блистали червонным золотом. Солнце играло на кончиках пик и бердышей стражи.
Отслужили молебен. Протопоп Сильвестр стоял за спиной митрополита. Макарий благословил всех. Иоанн обратился к нему и сказал громким голосом, чтобы слышно было на всю необъятную площадь.
— Святый владыко! Рано Бог лишил меня отца, матери, а вельможи не радели ко мне, хотели быть самовластными. Они моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ. Никто не претил им. В жалком детстве моем я был глухим и немым, не внимал стенаниям бедных, и не было обличения в устах моих. Господь наказывал меня за грехи то потопом, то пожаром, мором, — продолжал Иван, голос его срывался. — И все я не каялся. Наконец Бог наслал великие пожары, и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой. Умилился я и познал свои согрешения: прошу прощения у духовенства, у народа моего и даю прощения князьям и боярам.
Геннадий Костромской смотрел на него сбоку из толпы. Грузные фигуры священников в золотой парче качались между мной и Иваном, то и дело, загораживая его от моего взгляда. Когда молодое лицо его делалось доступным взору, видно было, как шевелятся его губы.
— Скоморох, — отчетливо сказал кто-то за моим плечом.
Мне казалось, что молодой царь говорил искренне.
Иоанн замолчал, передохнул и поклонился на все четыре стороны.
— Люди Божии, нам дарованные Богом! Люди русские! — обратился он к народу. — Нельзя исправить минувшего зла, но могу впредь спасти вас от притеснений и губительств. Оставьте ненависть и вражду, соединимся все любовью христианскою. Я судия ваш и защитник отныне. Прощаю всех, поносивших мя, и именем судии небесного зову вас ко всепрощению…
Никогда еще столь дивные речи не звучали с лобного места, и никто из великих князей Московских и Киевских не обещал всепрощения и справедливости народу русскому. Я ждал этих слов и знал, что сии будут произнесены, но трепет пробежал по моим членам.
И еще говорил царь и великий князь Московский о десяти заповедях библейских, о Москве — третьем Риме, единственном средоточии истиной божественной веры. О святости царской власти говорил, о торжестве божественной доброты и поражении дьяволовой злобы и ненависти.
В тот же день был обозначен царский совет — Избранная Рада. В нее вошли митрополит Макарий, протопоп Сильвестр, незнатный дворянин Алексей Адашев-Ольгов и Ярославский князь Андрей Курбский.
Алексею Адашеву, человеку, который ни единым поступком не опорочил своего честного имени, ставившему всегда на первое место счастье родной земли, Иван пожаловал чин окольничего. Ему поручено было принимать челобитные от всех обиженных, богатых и бедных, сирот и убогих. Как говорят предания, семнадцатилетний мальчик-царь Иван сказал при этом Алексею:
— Ставлю тебя на место высокое не по твоему желанию, но в помощь душе моей, которая стремится к таким, как ты. Да утоли её скорбь о несчастных, коих судьба вверена мне Богом! Не бойся ни сильных, ни славных, когда они, похитив власть, беззаконствуют. Да не обманут тебя и ложные слезы бедного, когда он в зависти клевещет на богатого! Страшись единственно суда божьего!
На такой умилительной ноте при всеобщем ликовании и слезах народной радости начался период расцвета великой России.
Анастасия всегда была рядом. Она молилась вместе с Иваном каждое утро о снискании для всех в Московском великом княжестве покоя и счастья. Её любовь благодатной росой гасила угли гнева вспыльчивого молодого супруга. Это по её горячему желанию так часто выезжал из Москвы бесконечный царский поезд из восьмидесяти карет и сотен конных ратников, вооруженных пиками: царь с царицею отправлялся на богомолье в дальние монастыри и обители. Это её стараниями в Кремле каждое утро варились котлы с кашей и щами для всех убогих и неимущих. Её молитвами открывались ворота монастырей для обучения грамоте детей московских. Её руки не уставали творить милостыню и вышивать безгрешные церковные покрова и воздуха.
Сей монарх, озаренный славою, до восторга любимый отечеством, завоеватель враждебного царства, умиритель своего, великодушный во всех чувствах, мудрый правитель, законодатель, имел только 22 года от рождения… Казалось, что Бог хотел в Иоанне удивить Россию и человечество примером какого-то совершенства, великости и счастья на троне… Но здесь восходит первое облако над лучезарной главою юного венценосца…
Во мне, реальном Анатолии Завалишине все настойчивее зрело желание пойти на самый высокий уровень игры — четвертый. По правилам программы к четвертому уровню дошли только два героя: лекарь Алоиз Фрязин и юродивый Геннадий Костромской. Кем из них стал д′Артаньян в своем последнем посещении шестнадцатого века, мы с Матвеем так и не выяснили. Сам Леха до сих пор ничем нам помочь не мог. В этот раз я снова выбрал Алоиза Фрязина, лекаря из Ломбардии и снова отправился той же, уже протоптанной дорогой.
Первые пять лет на чужбине я, Алоиз Фрязин осваивал новую жизнь, учил язык, местные названия трав и болезней. Не так легко было принять, что «огневица» — это может быть инфлюэнца, или воспаление легких с высокой температурой, или просто болотная лихорадка.
Ко времени коронования на царство, к знаменательному для страны 1547 году, наш главный пациент превратился в нескладного высокого отрока с быстрым взглядом исподлобья. Здоровье его меня не беспокоило. Разве только душевный склад, который был крайне неустойчивым, как у женщины. Это Сенека говорил о великом Помпее: «Гнея Помпея влекла бесконечная жажда подняться еще выше — хотя его величие казалось малым только ему одному». Это могло быть сказано в полной мере о царе всея Руси Иоанне четвертом.
За десять лет я уже вполне обжился в варварской Московии. Износив свое европейское платье, я легко перешел на громоздкие русские кафтаны и шубы с бесконечно длинными рукавами. Я даже бороду перестал брить, чтобы менее отличаться от аборигенов. К десятому году здешней жизни я уже и говорил по-русски почти без акцента, это было несложно, поскольку и в итальянском, и в русском бытует близкое твердое произношение.
При этом, однако, всякий прохожий безошибочно узнавал во мне фряжского гостя, даже если я и не произносил еще ни единого слова.
Мистика какая-то!
После коронации на царство произошло венчание с прекрасной и кроткой Анастасией Романовной Захарьиной. Когда удавалось взглянуть на это удивительное лицо, мне всегда казалось, что каким-то непостижимым образом именно с неё писал наш великий Рафаэль Санти свою Сикстинскую мадонну с младенцем.
В жизни сразу многое изменилось. Старый Елисей Бомелиус не мог смириться с моей ролью придворного лекаря при первой особе. Пользуясь своей близостью с боярским окружением, допущенным пред светлым ликом царя-батюшки, Бомелий плавно оттеснил меня от Ивана и Анастасии. Мне оставался для заботы его глухонемой брат Юрий Васильевич, да щурья царя, братья и сестры Анастасии Романовны и многочисленные родственники Захарьиных. К самой Анастасии меня не допускали.
Так бы, может быть, все и продолжалось, если бы не страшные московские пожары и бунты весны и лета 1547 года. Многие знатные люди пострадали во время этого несчастья. Митрополит Макарий едва выбрался из горящего Успенского собора. Брат царицы молодой Никита Романович сильно обжегся, участвуя в тушении Казенной палаты. И я лечил его, перевязывал, прикладывал к ране трилистник.
Митрополита Макария пользовал сам Бомелий вместе с русским лекарем монахом Николаем. Меня не допускали и близко. Но самым обсуждаемым в околокремлевских сферах событием было чудесное спасение царственной четы священником Сильвестром, которому удалось единым только жестом укротить ярость свирепой толпы бунтовщиков.
Уж и не знаю, что тому причиной, но Иоанна словно подменили. То ли коронация, то ли венчание, любовь прекрасной Анастасии, а быть может, страшные пожары и погромы, или чудесное явление Сильвестра, но все изменилось, как по мановению волшебного жезла. Словно Иоанн повернулся к миру совсем иным ликом, коих у него было несколько.
Впрочем если у человека несколько разных обличий, которые он предъявляет миру по своему желанию, ничего хорошего это не сулит. Пока же во мгновение ока исчезли бесы, терзавшие юную душу, и озарился юный, гордый лик, высветив мудрого правителя, великодушного и справедливого, денно и ношно радеющего о благе своих подданных.
У нас бытует латинская поговорка: «non rex est lex, sed lex est rex», «не царь есть закон, но закон есть царь», а русские считают наоборот: для них всегда слово царское и есть закон. В этом и состоит их отличие от нас, европейцев. Нет у них закона, а есть только царь.
Не стану распространяться о судебной, церковной, военной и государственной реформах, это вне моего профессионального разумения. Знаю только, что огромную роль в этой деятельности сыграли царские сподвижники: Андрей Курбский и Алексей Адашев были среди них первыми. Много дел было совершено также при участии митрополита Макария. Самый близкий к царю человек, Анастасия, как всякая русская жена не принимала никакого участия в делах государевых. Она жила в своей женской половине, воспитывала детей и ждала в гости супруга. Днем и ночью. Но в изгнании бесов из души своего благоверного Анастасия, без сомнения, играла главную роль.
Реформы преобразили Московию. Не знаю, как в других волостях, но в Москве даже на улицах чище сделалось. Стало меньше воровства и мздоимства.
Есть русская приговорка: «Береги ноги от холоду, а честь смолоду». Точно не помню, может быть, что-то и перепутал. Но я хочу сказать, что понятие чести и рыцарства у московитов существует, хоть и весьма своеобразное.
Вы не увидите здесь рыцарского турнира во имя «Прекрасной Дамы». Здешние дамы сердца сидят в своих высоких светлицах и не общаются с незнакомыми мужчинами. Однако, если дворянин клянется и целует крест, отступление от такого обета повсеместно осуждается, как предательство и нарушение чести. Впрочем, также повсеместно подобное и случается, несмотря на общественное порицание. «Бог всемилостлив!» — говорит клятвопреступник и кается.
Иоанну повезло: судьба выбрала ему верных помощников, про таких французы говорят: «рыцарь без страха и упрека, „ноблесс“». Сильвестра и Макария трудно назвать рыцарями в обычном понимании этого слова. Рыцарь — русское слово от слова царь, вооруженный служитель царя-батюшки, витязь, с оружием вставший на защиту державы. Этих можно назвать скорее рыцарями православного креста животворящей веры. Но Курбский и Адашев — эти были настоящими православными крестоносцами. Смело могу применить к ним наше европейское определение: люди чести.
Может быть, из-за постоянного ожидания безжалостных набегов татарских орд, может быть, из-за общинных коллективных форм ведения северного хозяйства, но в московитах сильно развита привязанность к своей стране, то, что в Европе называют патриотизмом. В былинах и летописях прославляются победы русских богатырей над неисчислимыми бусурманскими ратями. Русские рыцари всегда побеждают сказочных чудовищ: вместо наших драконов у них Змей-горыныч, вместо одноглазого Циклопа — Соловей-разбойник, вместо Медузы-горгоны — Баба-яга. Есть у них еще один злодей, не имеющий европейского аналога: Кощей-бессмертный, ворующий и уносящий в свой зловещий замок самых прекрасных русских девушек. Должен заметить, что все, даже самые кровожадные сказочные злодеи не лишены какого-то, я бы сказал, очарования. Баба-яга, готовая изжарить ребенка в русской печи, никогда до конца не доводит своего злобесного замысла, но поет заклинания, летает на помеле и живет в избе на курьих ногах. Как можно построить на куриных ножках целый дом, даже в сказке, этого мне никогда не понять.
Также совершенно недоступно европейскому разуму катание сказочного персонажа Ивана-дурака на русской печи. Этот Иван по-щучьему велению и по собственному желанию становится в один прекрасный момент всемогущим. Но он настолько ленив, что продолжает лежать на русской печке, а когда ему нужно куда-то ехать, чтобы не тратить силы на пересаживание в карету, он просто приказывает печке ехать по указанному адресу. Ладно Иван, ему все можно, он дурак, но почему у слушателя этой сказки никогда не возникает вопрос, как кирпичная печь, занимающая чуть не пол-избы, с трубой, проходящей через крышу, может вылезти наружу: ведь весь дом при этом будет разрушен? Но это, как ни странно, никого не интересует.
Загадочная русская душа!
Однажды мне, Анатолию Завалишину в роли итальянского лекаря пришла в голову странная мысль: пойти посмотреть на настоящего Геннадия Костромского, в образе которого я путешествовал в прошлый раз. Зачем это мне понадобилось, до сих пор не знаю. Но я отправился на Соборную площадь Кремля. После несложных выяснений у нищей братии, я нашел его.
Разочарование было полным.
Этот вонючий грязный полудурок ничего общего не имел ни со мной, ни с Матвеем. Ни, тем более с благородным д′Артаньяном — Лехой. Когда я увидел его на паперти Успенского собора, он дрался с пьяным одноруким мужиком, который норовил отобрать у Геннадия полбуханки свежего хлеба. Никакого дара ясновидения Геннадий при этом не проявлял и никаких симпатий не вызывал. Не знаю, может быть, во мне говорило привычное пренебрежение иностранца — Фрязина к русской дикости и бедности. Во всяком случае, почувствовал я себя как-то неуютно. Больше никого из знакомых, кроме Лехи д′Артаньяна, я в своих виртуальных путешествиях искать не пытался.
Русские простодушны и доверчивы. Они склонны к обману и мелкому жульничеству, как впрочем и итальянцы. В Германии и Англии подобных склонностей я не наблюдал.
Стремление к сказочному и чудесному здесь чрезвычайно развито — сказывается короткий срок воздействия христианства на местных жителей: каких-то пятьсот с небольшим лет. Верят предсказателям, юродивым, волхвам. Обожают украшать себя побрякушками, амулетами, коим придают ритуальную силу.
В Московии знатные мужчины любят одевать на каждый палец обеих рук по несколько колец и перстней. Их бывает так много, что мешают сжать кулак. Впрочем, богатому русичу не приходится сжимать кулаки, за них это делают, коли надо, многочисленная челядь и охранники.
Их жены норовят надевать кольца и перстни не менее своих мужей, но в дополнение еще и белятся, и румянятся не в меру, но даже это обстоятельство не портит их красоты.
Зимой и мужчины, и женщины ходят по улицам в грубых войлочных валенках: очень удобно по глубокому снегу, которым завалены города с ноября по апрель.
Девушки украшают головки венцами в форме целых теремов из золотых нитей и драгоценных камней, называемыми кокошниками. Из-под них спадают на плечи тугие русые косы, символ девичества.
Замужние русские женщины больше всего на свете боятся показать посторонним свои волосы. Самое сильное расстройство для мужней жены «опростоволоситься» при других мужчинах. Вместо волос замужним женщинам разрешается показывать из-под шапочки, называемой «кикой», до десятка жемчужных шнуров до плеч. По краю кики прикрепляется жемчужная бахрома, называемая «поднизью». Жемчуг в России добывают из речных моллюсков, обитающих в изобилии в местных северных реках, или привозят из Индии и Китая. Этот убор очень красиво смотрится на высоких лбах славянских красавиц.
Я заметил, что в виртуальном мире время ощущается не так, как в настоящем. Оно определяется только информацией. Здесь один день, порой длится весь сеанс игры, а может за этот сеанс пройти два года. Как в старинных романах: «Прошло пять лет. За это время мало что изменилось…»
В жизни Российского государства в те годы менялось все чуть не каждый день, однако на судьбу Алоиза Фрязина это влияло далеко не всегда. Прошел неудачно первый казанский поход: из-за дождей тяжелая русская артиллерия увязла в грязи на размытых дорогах, армия вернулась обратно, не дойдя до Волги. Вернулся вместе с армией и опечаленный командующий — красавец и умница князь Андрей Курбский.
Собирались соборы, Стоглавый, земский, бояре потели в думе, высиживали новый порядок, утверждали главы новых уложений. Уже создана была регулярная армия, вместо княжеских ополчений, которые приходилось в каждый поход скликать заново. Сменили форму стрельцам охраны. Уже появились в Кремле Приказы, по-нашему министерства. Приказные дьяки важно шли по утрам на работу. Достроили колокольню Ивана Великого.
Менялась Русь.
А в моей жизни все оставалось по-прежнему: утренняя молитва, на завтрак чашку молока с хлебом, обход пациентов, нет ли жара, как спалось, прием новых пришельцев. «Батюшка, огневица мучает, помоги, родимый…» «Officium medici est, ut tuto, ut celeriter, ut jucundo sanet» — долг врача лечить безопасно, быстро и приятно.
Тяжелый обед со щами и кашами. Сон после обеда. Беседа с коллегами. Посещение VIP-персон, если вызовут. Чтение древних мудрецов на ночь. Такой день в виртуальном мире пролетал, как мгновение.
Взятие Казани запомнилось мне тяжелой беременностью царицы. Её два месяца выворачивало наизнанку — сильнейшая интоксикация.
Прощание перед походом на царском крыльце. Иван в блестящих латах, в золотом шлеме, молодой и красивый. Прекрасная, как мадонна Рафаэля, царица, рыдая, протягивает к нему руки. Развеваются знамена, топочут копытами кони, скрипят артиллерийские телеги. Армия уходит на восток. Проходят мимо полки, командиры впереди. Воеводы, окольничие, бояре. Первыми идут войска Курбского и Адашева.
Каждую неделю Анастасия нетерпеливо ждала вестей из далекой Казани. Летели туда и сюда конные гонцы с переметными сумками. Приходили разноречивые слухи.
Алексей Адашев организовывал подкопы и взрыв крепостной стены. Снова Адашев! Он планировал всю осаду, настоящий герой. Андрей Курбский командовал яртоулом правого фланга, храбро бился в самой гуще сечи, был тяжело ранен в битве. Иван сам рвался в бой, его не пускали.
В Москве тем временем родился наследник, удивительно легко. Дитя принимала повитуха из местных, ни меня, ни Бомелия не допускали. Нарекли младенца Димитрием.
И, о радость! Казань взята! Царь мчится домой с победой! Пала Орда, триста лет угнетавшая и топтавшая русскую землю. Последние сто лет, правда, всемогущество Орды было разрушено междуусобицами и военными поражениями с востока. Но до сих пор, нет-нет, да и налетят, как саранча, быстрые свирепые конники, пожгут, разгромят, уведут в полон. Остались еще два ханства: Крымское и Астраханское, но всему свое время.
Говорили, что несколько тысяч русских были освобождены из жестокого многолетнего казанского рабства. Сколько было уничтожено местных жителей — женщин и детей при штурме города, никто не считал.
Месяц ждали Ивана домой. Месяц волновалась столица и готовилась к встрече.
И вот праздник! Ликует народ, торжественно гудят колокола по всему городу. Армия возвращается по Казанскому шляху. А впереди на лихом коне в золотых доспехах молодой царь, помазанник божий! Победитель, базилевс, повелитель третьего Рима, ибо четвертому не бывать!
Кричит, ликует толпа. Летят вверх шапки. Несется над людским морем колокольный праздничный перезвон тысяч колоколов.
Торжество российской славы и величия! Vivat! Vivat! Vivat!
Неделю пила Москва и молилась, никто не работал. К царскому длинному титулу добавилось еще одно звание: «царь Казанский».
Недолгими были радости. Едва кончилась зима и наступили первые теплые дни, царь заболел. Огневица. У них все называли огневицей, что давало высокую температуру тела. Иван метался и бредил. Анастасия неотлучно была рядом, удалялась только покормить младенца Димитрия. Царю делалось все хуже. Он в бреду повторял:
— Крест! Крест!
Когда он пришел в себя однажды, велел собрать Ближнюю думу и приказал всем целовать крест младенцу-царевичу на царство. Про этот крест он, видно, и толковал в забытьи.
Вот уж кому я не завидовал, так это старому Бомелию: умри царь, не сдобровать ему, либо в отравлении обвинят, либо в плохом лечении. И так — и так его ждала смерть, кто-то должен быть виноватым. Он прекрасно понимал это, потому позвал меня.
С этого момента я оказался рядом и все видел. Я замечал, как кучковались думские бояре, обсуждая ситуацию. Если члены ближней думы проголосовали сразу, в первый же день, и первым князь Андрей Курбский, то все прочие думские бояре колебались и думали. Дело в том, что никто не хотел повторения истории с Еленой Глинской, когда десять лет на троне сидел младенец, а правила страной боярщина. Здесь ситуация была с их точки зрения намного хуже: родственники царицы братья Захарьины были худородными, не по чину им было командовать страной при царственном младенце Димитрии и кроткой Анастасии.
Я наблюдал, как пытались обработать Адашева, Курбского и Сильвестра. Я видел, как они не соглашались, но в разговорах участвовали.
Ходили слухи, что Старицкие вербуют наемников по Москве за большие деньги на случай (не дай Бог!) смерти Иоанновой.
Кто меньше всего участвовал во всех этих разговорах, так это Анастасия. У нее было только две заботы: муж и сын, Иоанн и Димитрий. Она металась между ними и ничего другого не замечала вокруг.
Так шли дни. Я все больше убеждался, что Ивана пытаются отравить, и всеми силами препятствовал развитию событий. Один бы я ничего не смог изменить, слишком могущественные силы были задействованы в этом деле. Пришлось рассказать о моих подозрениях Алексею Адашеву и князю Андрею. Вот, когда я оценил их блестящие организаторские способности. В один день была сменена вся охрана до последнего человека. Весь штат поваров и поставщиков царского двора явился новый — их проверенные люди. Старицким был запрещен доступ к постели Иоанна: и тетке царя Ефросинье, и двоюродному брату Владимиру.
Я начал очистительную терапию. Делал заволоки, пускал кровь, чистил желудок. Однако результата не было. Скорее всего, яд был пролонгированного действия.
Во всех этих передрягах я, Анатолий Завалишин, в роли Алоиза Фрязина совсем забыл о конечной цели своего путешествия, а она, ведь, состояла в поисках следов Лехи Васильева, и в выяснении причин его сердечного припадка. И то сказать, в том суровом времени все могло случиться. Мог стражник пикой заколоть, или горящее бревно на голову свалиться при пожаре, а то и наемный убийца с кинжалом нагрянет, либо чародей со склянкой яда. Я начинал осознавать, что виртуальность времени ничего не меняла: смерть придет там понарошку, а умрешь ты здесь взаправду. От этого не легче. Игра требовала проверки на безопасность. Я начал понимать, почему так волнуется Матвей: виртуальное время способно было проникать в реальность.
Однажды, улучив спокойную минутку, я отправился в свою каморку под лестницей во дворце, где была устроена моя постель, а на дубовом длинном столе размещались колбы, реторты и горелка, чтобы варить лекарства. Бомелус в хорошую минуту подарил мне тяжелую книгу в кожаном переплете с чистыми страницами, куда я решил записывать свои рецепты, рекомендации и заметки. Больше половины листов было уже заполнено.
В этот раз я принялся листать фолиант в поисках состава тинктуры для питья при высокой температуре. И вдруг я нашел!
Сверху на одной из страниц в середине тетради я увидел несколько нарисованных пером тех же трехлепестковых лилий д′Артаньяна, что была нацарапана на стене Успенского собора. Никто в мире не мог больше нарисовать их в тетради Алоиза Фрязина. Значит неизбежно, это Леха Васильев писал в тетрадь до меня. «Здесь был Леха».
Вполне могло быть, что сердечный приступ и амнезия вызваны были его вмешательством в ход болезни царя. Однако такой вывод ничем не мог помочь в его лечении.
Иван готовился к смерти и просил дать ему соборование. Вызвали митрополита Макария. Напряжение вокруг постели царя нарастало. Братья царицы Захарьины готовились спасать Анастасию и царевича, планировался побег в Англию, в случае победы Старицких.
Адашев и Курбский собирали своих сторонников. Старицкие — своих. Назревала гражданская война с неисчислимыми жертвами и смутой. Князь Андрей вызывался сопровождать Анастасию с младенцем в Лондон, коли беда.
Никто никогда не узнает, что был един на свете человек, который спас Россию. Правда, никто и не узнает, хорошо это было или плохо, если учесть десятилетия, последовавшей великой смуты и беспредела.
И этот единственный человек — Я, Алоиз Фрязин, лекарь из Милана. Потому что мои меры начали вдруг приносить результаты. После процедуры соборования, отпущения грехов и принятия Святых тайн, когда Иоанн, освободившись от всего земного, уже очистился и был готов предстать перед престолом Божиим, произошел перелом в болезни.
Через два часа после того, как митрополит Макарий снял с его лица Библию в золотом переплете, Иоанн открыл глаза, а еще через два часа поднялся, спустил ноги с кровати и сделал несколько шагов, впервые за последние три месяца.
Кризис власти в России кончился.
Я понял, что кончилась и моя жизнь на чужбине. Пора было собираться домой. Здесь спасение царской особы мне ни при каких обстоятельствах не сойдет с рук. Кто-нибудь из тех могущественных, что стоят у трона, обязательно меня уничтожит.
Сборы были недолгими…
Я успел. Я победил на этом самом трудном четвертом уровне. А вот Елисей Бомелиус, который все рассчитывал на свою незаменимость, просчитался…
Лет через десять в Генуе, где у меня сложилась устойчивая практика, где я уже вспоминал жизнь в Московии, как страшный сон, я узнал, что любимец Ивана немец Елисей Бомелиус был обвинен в попытках отвратить царя от истинной веры, имелось ввиду: православной. Его преступление состояло также в колдовстве и бесовских чарах, с помощью которых он внушал царю, как изводить княжеские и боярские роды.
Бомелия принудили публично признаться, что это он убивал царских людей ядами. Скорее всего, это единственное изо всех обвинений имело место в действительности. Да и то не в полной мере. Готовить яды — он готовил, это бесспорно, но подносили их жертвам чаще всего совсем другие.
Я еще там, в Московии понял, что, когда в очередной раз царя Ивана начнут мучить кошмары совести, он обязательно найдет виноватого. По этому, а не только от мести боярской, я бежал тогда из такой хлебосольной и среброносной службы московской.
Бомелий по прямому приказу царя был публично сожжен на Красной площади по обвинению в чернокнижии и колдовстве. Пепел его развеял ветер.
В Генуе мне рассказал это архитектор Пикалетто, только что сбежавший от московских безумий и террора. К тому времени там стало уже совершенно невозможно оставаться европейскому человеку.
Я, Алексей Васильевич, основательно изучил единственный учебник, существовавший в России того времени. В Европе такого не было. Печатали разные, но такого не имели. Этот многовековой учебник жизни окончательно сложился к середине шестнадцатого века в России. Там содержались все правила жизни русского гражданина от среднего достатка и выше, все указания по строительству дома и ведению хозяйства, определяющие каждый шаг, каждый жест православного гражданина Русского государства на протяжении нескольких столетий.
Значение этого произведения коллективного творчества нельзя умалять, поскольку первые шесть веков в жизни России не существовало никаких других учебников, руководств по быту и взаимоотношениям друг с другом. Роль этого документа соизмерима с ролью конфуцианства в истории культуры Китая. Составителем окончательной версии Домостроя и единоличным автором некоторых его разделов историография называет протопопа Сильвестра, сподвижника Ивана IV в первые годы его царствования, незаслуженно забытого великого русского просветителя.
Если конфуцианство как мировоззрение приписывают полулегендарному Конфуцию, то в России формирование русской ментальности, определяемой правилами Домостроя, принадлежит вполне реальной личности по имени Сильвестр. История не сохранила даты его рождения: где-то в начале шестнадцатого века, но дату кончины помнят с точностью до года: Сильвестр умер в 1566 году в Соловецком монастыре под именем монаха Спиридона после шестилетнего заточения там в «келье молчательной».
Сильвестр верой и правдой служил царю и России, не наживая ни денег, ни земель, ни титулов, ни званий, а когда осознал, что Иван не внемлет его увещеваниям, то добровольно удалился в Кириллово-Белозерский монастырь, где и принял схиму под именем Спиридона. Это случилось в 1559 году, за год до кончины царицы Анастасии. После смерти Анастасии распоряжением Ивана монах Спиридон, в миру Сильвестр, был заточен в Соловецкий монастырь.
Предположительно Сильвестр появился в Москве в 1542 году из Новгорода вместе с митрополитом Макарием и назначен был пресвитером придворного Благовещенского собора Кремля. Сильвестр, как и Макарий, близок был к «нестяжателям», которые отрицали церковное богатство и служили Богу по истинному устремлению души.
В древнем Китае император лично принимал экзамены по конфуцианству у всех своих высших чиновников. В России подобной традиции по Домострою не существовало. Сильвестр имел намерение сделать изучение Домостроя обязательным в церковных и монастырских школах, которые по его инициативе и под его контролем впервые появились в России в середине шестнадцатого века, однако скорая опала и последующее забвение великого просветителя не позволили этому свершиться.
Домострой Сильвестра посвящен единственному его сыну Анфиму, однако, почти наверное, тайной мыслью Сильвестра было научить царя Ивана и его присных правилам разумной жизни.
Ниже приводится часть оглавления собственно Домостроя, состоящего из 67 глав. В последующих редакциях в него входят также «Послание и наставление отца сыну Сильвестра» и ряд приложений: «Назиратель» (то есть «попечитель», в ней в двенадцати главах содержится описание домашних дел), «Травник» и «Лечебник», а также Гадальные книги (Громник, Каледник, Лунник, Рафли — гадательная книга царя Давида).
Домострой делится на три части: 1) О строении духовном — о праведном житии, указывается даже, как содержать иконы в чистоте; 2) О строении мирском — как обращаться с женой, детьми и домочадцами (допускается плетка жене, сокрушение ребер младенцам); 3) О строении домовом — наставления по ведению хозяйства, финансовые советы.
Грамматику тогда учили в монастырях совсем немногие по святому писанию. Даже не все великие князья грамоту ведали. Все прочие предметы познавались только из рассказов странников, юродивых, да досужих сплетен соседских кумушек.
Зато в Домострое подробно описано, например, «как христианам врачеваться от болезней и от всяких страданий — и царю, и князьям, и всяких чинов людям, архиереям, священникам, и монахам, и всем христианам».
Одно это оглавление и есть уже шестьдесят семь правил поведения, а все вместе представляет собой не только учебник для русского человека, но и развернутую исчерпывающую энциклопедию всех сторон русской жизни.
В Домострое нет никаких ссылок на науки, так ведь наук и не было в России того времени.
Если прочитать оглавление, и потратить на это некоторые душевные силы, то можно представить себе облик того, кто исполнял в обыденной жизни написанные правила. Это и будет мой далекий предок.
Содержание глав.
1. Поучение отца сыну.
2. Как христианам веровать во святую троицу и пречистую Богородицу и в крест Христов и как поклоняться небесным силам бесплотным, и всем честным и святым мощам.
3. Как причащаться тайнам божьим и веровать в воскресение из мертвых и Страшного суда ожидать, и как прикасаться ко всякой святыне.
4. Как всею душой возлюбить Господа и ближнего своего, страх божий иметь и помнить о смерти.
5. Как царя или князя чтить и во всем им повиноваться, и всякой власти покоряться, и правдой служить им во всем, в большом и в малом, а также больным и немощным — любому человеку, кто бы он ни был; и самому обдумать всё это.
6. Как людям почитать отцов своих духовных и повиноваться им во всем.
7. Как почитать архиереев, а также священников и монахов, во всех скорбях душевных и телесных с пользою им исповедоваться.
8. Как христианам врачеваться от болезней и от всяких страданий — и царям, и князьям, и всяких чинов людям, архиереям, и священникам, и монахам, и всем христианам.
9. Как всякого посещать в страдании в монастырях, больницах и в темницах.
10. Как в церкви божии и в монастыри приходить с дарами.
11. Как дом свой украсить святыми образами и в чистоте содержать жилище.
12. Как мужу с женою и с домочадцами дома у себя молиться Богу.
13. Как мужу и жене молиться в церкви, чистоту хранить, всякого зла избегая.
14. Как в дом свой приглашать священников и иноков для молитвы.
15. Как с домочадцами угощать благодарно приходящих в дом твой.
16. Как мужу с женой советоваться о том, что ключнику наказать о столовом обиходе, о кухне и о пекарне.
17. Наказ ключнику на случай пира.
18. Наказ господина ключнику, как готовить блюда постные и мясные и кормить семью в мясоед и в пост.
19. Как воспитать своих детей в поучениях разных и страхе божьем.
20. Как воспитать дочерей и с приданым замуж выдать.
21. Как детей учить и страхом спасать.
22. Как детям любить и беречь отца и мать, и повиноваться им, и утешать их во всем.
23. Похвала мужьям.
Многие годы девятнадцатого и двадцатого веков Домострой воспринимался интеллигентными слоями русского общества как нарицательное обозначение косности, собрание диких предрассудков и заблуждений, недостойных не только изучения, но и простого упоминания. При советской власти Домострой не переиздавался. И все это, главным образом, из-за рецептов «правильного» воспитания юношества.
«Пошлет Бог кому детей, сыновей и дочерей, то заботиться отцу и матери о чадах своих, обеспечивать их и воспитывать в доброй науке. Любить и хранить их, но и страхом спасать, наказывая и пугая, а не то, разобравшись, и поколотить. Наказывай детей в юности — упокоят тебя в старости твоей.
И не жалей младенца, бия: если жезлом накажешь его, не умрет, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти. Не дай ему воли в юности, но пройдись по ребрам его, пока он растет, и тогда, возмужав, не провинится перед тобой и не станет тебе досадой и болезнью души».
Примерно того же требовал Домострой добиваться от женщины-жены и примерно теми же средствами.
24. Как рукодельничать всякому человеку и любое дело делать, благословясь.
25. Наказ мужу, и жене, и детям, и слугам о том, как следует им жить.
Каких слуг держать при себе и как о них заботиться во всяком их учении, и по божественным заповедям, и в домашней работе.
27. Если муж сам добру не учит, то накажет его Бог; если же и сам добро творит, и жену и домочадцев тому учит — примет от Бога милость.
28. О неправедном житье.
29. О праведном житии.
30. Как человеку жить по средствам своим.
31. Кто живет нерасчетливо.
32. Кто содержит слуг без присмотра.
33. Как мужу воспитывать свою жену в том, чтобы сумела и Богу угодить и к мужу своему приноровиться, чтобы могла дом свой получше устроить и всякий домашний обиход и рукоделье всякое знать, и слуг обучать, а самой — трудиться.
34. О мастерицах, хороших женах, о запасливости их и о том, что кроить, как сохранить остатки и обрезки.
35. Как кроить различную одежду и беречь остатки и обрезки.
36. Как сохранить порядок домашний и что делать, если придется у людей чего попросить или людям свое дать.
37. Как хозяйке следует повседневно приглядывать за слугами и в домашнем хозяйстве и рукоделии, а самой ей — все хранить и приумножать.
38. Когда посылаешь на люди слуг, вели не болтать лишнего.
39. Как жене с мужем советоваться каждый день и обо всем спрашивать: и как в гости ходить, и к себе приглашать, и с гостями о чем беседовать.
40. Наказ женам о пьянстве и о хмельном питье (и слугам также): чтобы тайком не держать ничего нигде, а навету и обману слуг без дознания не доверять; строгостью их наставлять (да и жену также), и как в гостях пребывать и дома вести правильно.
41. Как жене носить разную одежду и как шить ее.
42. Как в полном порядке посуду хранить и вести домашнее хозяйство, все комнаты содержать хорошо в чистоте; как хозяйке в том слуг наставлять, а мужу — проверять жену, поучать и божьим страхом спасать.
43. Как самому хозяину, или кому он прикажет, припасы на год и иной товар закупать.
44. Как себе на расход купить разный товар заморский из дальних земель.
45. Когда и что покупать тому, у кого деревень нет, всякие домашние припасы, летом и зимой, и как запасать на год, и как дома разводить всякую скотину, еду и питье держать постоянно.
Эти указания сорок пятой главы ближе всего к нынешнему читателю, из которых редко кто имеет деревеньку — другую:
«Домовитому человеку, мужу и жене, у которых ни поместья, ни пашни, ни деревень, ни вотчины нет, хлеб и всякое жито купить зимой на возах, а также и мясо мороженое, и рыбу всякую, свежую или иную, осетрину копченую или в бочках на целый год, и семжину, икру сиговую и черную, и свежий мед, и рыбу, которую летом ловили, и капусту — и все то в сосудах за зиму льдом заложить, а запасы напитков поглубже, лубом покрыв, засыпать. Летом они понадобились — все свежо и готово.
Летом же мясо покупать домовитому человеку и для еды: купить баранчика и дома освежевать, а овчинок накопить человеку на шубку, а бараний потрох — добавка к столу, утешение тоже. У хозяйственной жены и у хорошего повара замыслов много: кишочки кровью набьет, почками начинит, лопатки и ножки прожарит, печень яйцом заправит, насекши с луком, и, пленкою обернув, изжарит на сковороде; легкие, разболтав с молочком в муке и с яичками, нальет, а кишечки яичками зальет; мозжок из бараньей головы с потрошком в отваре сготовит, а рубец начинит кашкой, почки сварит или, начинив кое-чем, поджарит, — и если так делать, от одного барана многая польза будет. (Студень же, какой останется, хорошо держать на льду)».
Ну и дальше там все подробно изложено: как забивать свиней, обрабатывать гусей, кур и уток, как солить капусту, запасать свеклу, репу и морковь. А также, как корову содержать, доить с соблюдением всех правил гигиены. «И телят и ягнят молодых, и коз, и кур и гусей, и свиней, и уток раньше себя кормить кормом, какой скотине сгодится».
Все главы от сорок шестой до шестьдесят седьмой посвящены наставлениям и правилам ведения хозяйства.
Критики Домостроя не учитывали византийских традиций в русском характере и общего уровня прав личности в шестнадцатом веке, существовавших во всей Европе, а он был всюду примерно одинаков. В Европе не существовало Домостроя, но широко распространены были телесные наказания.
Вместе с традиционным и исторически оправданным обращением к телесным наказаниям в Домострое Сильвестра отчетливо осуществляется высокое нравственное начало. Его легко увидеть даже в цитируемом оглавлении:
«Как мужу и жене молиться в церкви, чистоту хранить, всякого зла избегая…»
«Если муж сам добру не учит, то накажет его Бог; если же и сам добро творит, и жену и домочадцев тому учит — примет от Бога милость» и т. п…
В «Послании и наставлении отца сыну» Сильвестр писал на склоне дней, еще состоя в Избранной Раде, но уже предчувствуя неизбежную скорую опалу:
«Чадо мое единственное и любимое, Анфим, соизволил Бог, а благочестивый православный царь — государь повелел послужить тебе в своей царской казне, у таможенных дел, так говорю тебе, чадо: „Господа ради, помни царское наставление, служи верой и правдою без всякой хитрости и без всякого лукавства в любом государственном деле. С другом не дружи, недругу не лести, и волокиту людям ни в чем не сделай, всякого обслужи без ругани, с любовью, а не удастся дело, добрым словом ответствуй.
Сам же сыт будь благословенным царским жалованием, казначеям будь послушен, а с товарищами согласен, и к любому человеку приветлив, а бедных по возможности накорми и напои, и милостыню дай…“ По словам Евангелия: „Не по лицам судите сынов человеческих, но праведным судом судите. Каким судите судом, таким и обернется вам, и какою мерою мерится, такой и воздастся“»…
Он писал искренне.
Если бы Сильвестр в своей жизни сделал только одно это дело — собрал Домострой, и то он бы заслужил право навсегда остаться в истории России. Но он двенадцать лет своей неукротимой волей сдерживал буйство и жестокость параноидального царя, вместе с царицей Анастасией, а иногда и отдельно от неё, каждодневно обращал его к Богу. Он создал первые церковные и монастырские школы в России, в стране, где вообще не было образования, пытался организовать книгопечатание, провести судебную реформу, был одним из авторов «Стоглава», свода Российских законов.
Одну ошибку совершил Сильвестр в своей жизни, но роковую: в 1553 году, когда царь Иван был при смерти, Сильвестр с Адашевым поссорились с Анастасией из-за кандидатуры преемника царского: они не хотели присягать годовалому первенцу Ивана и Анастасии Димитрию, боясь боярского правления, а думали в пользу двоюродного брата царя Владимира Старицкого, что тоже не исключало вовсе боярского произвола. Потом, правда, присягнули Димитрию, но царь Иван выздоровел и осадок остался навсегда.
Впрочем, если бы этой ошибки и не было, результат оказался бы тем же: все было предопределено заранее самой логикой абсолютной царской власти.
Матвей каждую свободную минуту посвящал совершенствованию пакета прикладных программ. Я понимал, что он пытается сделать игру безопасней и отрубает, где только можно, попытки вмешательства героев в происходящие в виртуальном времени события.
По этой или по какой-нибудь другой причине больше Матвей со мной не путешествовал. На поиски д′Артаньяна я ходил туда в одиночестве. Мне все больше казалось, что в XVI век д′Артаньяна влекло не простое любопытство. Было, было что-то еще.
В этот раз я впервые примерил на себя личину иосифлянина Досифея, странствующего монаха, направленного руководством Иосифо-Волоколамского монастыря в Москву специально для проповеди иосифлянства.
В те годы это было далеко не безопасное занятие. Поэтому, должно быть, путешествию присвоен был третий уровень.
Двухпартийная система, сложившаяся ко времени царя Ивана IV в церковных политических кругах, как и следовало любой двухпартийной политической структуре, действовала с переменным успехом. В отличие от нынешних политических партий, у тех, пятьсот лет назад, были четкие социальные программы.
С одной стороны размещались умеренные прогрессисты иосифляне, последователи Иосифа Волоцкого-Санина, игумена Иосифо-Волоколамского монастыря. Иосифляне считали монашескую общинную жизнь в труде, по хозяйству, в обработке земли, молитвах и обучении мирян, в высшем служении Богу. Они яростно отрицали всяческую ересь, вплоть до физического истребления ее носителей.
На другом полюсе располагались сторонники заволжского старца Нила Сорского и его последователей Вассиана Патрикеева, старца Артемия и других, живших в лесных скитах вокруг Кириллово-Белозерской лавры. Нестяжатели эти считали идеалом служения Богу отшельничество: без труда, без общения — одно только созерцание, одинокое бдение в ежедневных и еженощных обращениях к небу. При этом отрицался всякий полезный труд, деньги, собственность. Нестяжатели, однако, исповедовали свободу совести. На церковном языке это звучало так: «Бог не хочет смерти грешника, но его раскаяния». Посему долг святой церкви — не убивать, а увещевать всякую заблудшую овцу.
Когда в 1504 году на Соборе епископов победили иосифляне, в Москве и Новгороде запылали костры святой церкви: жгли вольнодумцев и отшельников, как в Европе ведьм.
Тогда нестяжатели применили ловкий политический маневр: они обратились к великому князю Василию III, отцу Ивана, с предложением отдать светской власти церковные земли, казну и имущество монастырей для оплаты воинской службы и укрепления границ. Власть охотно приняла эту жертву. Нестяжатели торжествовали, поскольку жертва была чужая: у них отсутствовали и земля, и казна, и имущество. Но недолго им было радоваться.
Когда я пришел в этот мир из XXI века в облике монаха Досифея, огонь вражды уже подернулся пеплом времени, под которым копился тугой жар ненависти, готовый выплеснуться наружу при едином дуновении ветра.
Два слова, почему я, мушкетер Арамис, в просторечии медицинский физик Анатолий Завалишин, выбрал иосифлянство, как и Матвей Портос во время нашего первого совместного путешествия.
Не случайно.
Нестяжатели, при всей их терпимости к инакомыслию и нетерпимости к чудовищным монастырским злоупотреблениям, не приносили пользы для страны. Они жили, как паразиты и тунеядцы, исключительно за счет подаяния и попрошайства. Это называлось жизнью духа. Если бы все в России однажды стали нестяжателями, страна бы исчезла. Некому стало бы обрабатывать землю, собирать урожай и создавать армию для защиты от неприятеля. Нестяжатели казались мне нежизнеспособными социалистами-утопистами, строящими город Солнца, где никто не работает, а сверху сыплется манна небесная, и все счастливы.
Идеи-то сами по себе замечательные: всем хорошо, все счастливы. Каждому по потребностям, от каждого по способностям. Но я еще застал в школьном детстве зубрежку двадцати пяти партийных съездов и хорошо запомнил, чем это кончилось.
Иное дело — иосифляне. Эти твердо стояли на земле, с тщанием вели сложное монастырское хозяйство, организовывали школы, писали летописи, иконы, помогали бедным — все, как положено в развивающемся государстве. А что до нетерпимости к еретикам, которым на площадях городов, жгли костры, так это отдельные недостатки, с которыми следует бороться.
Здесь налицо был здоровый развивающийся феодализм, плавно переходящий в капитализм. Монастыри с иосифлянским профилем меньше угнетали своих монастырских крестьян, не развратничали, блюли строгую церковную дисциплину, карали, но умеренно, чревоугодников и сластолюбов, организовывали церковные школы и училища, а если приходила нужда, выставляли вооруженную братию супротив супостата.
Когда была создана при царе Иоанне Избранная Рада, нестяжатели навострили уши. Ни для кого не составляла секрета склонность Сильвестра к бедности, его любовь к бессеребрянникам и отшельникам. Рассказывали, что смолоду, перед тем как пойти в священники, Сильвестр поклонялся старцу Нилу Сорскому. Благосклонен к нестяжателям был и митрополит Макарий.
Для подготовки и ведения войны с Казанским ханством казне нужны были войска, деньги и земли монастырей. Нестяжатели, у которых, как и прежде, ничего не было, соглашались отдать все, а иосифляне, владельцы монастырских богатств, сопротивлялись, как могли.
Одним из первых крупных деяний власти, провозгласившей новый внутренний курс страны, явилась попытка разработать новое судебное уложение, где предусматривалась, в частности, единая воинская обязанность. Судебник Ивана III, действующий с прошлого века, с одной стороны, устарел, а с другой — не исполнялся, впрочем, как и всегда в России. Все, кто чего-то смыслил в этом деле, обсуждали, спорили, ругались.
В Казанскую кампанию все ждали вестей с фронта. Их привозили в Москву запыленные гонцы, загоняя до смерти лошадей.
Пользуясь правами странствующего монаха, иосифлянин Досифей иногда забредал в царскую людскую горницу в час кормления нищей братии. Я часто встречал там кроткую Анастасию, с полуопущенной головой, всегда по брови покрытой золотой нитью подбрусника. Поверх скуфьи надет был белый плат, подвязанный под подбородком. Анастасия не переставала приходить в людскую и после рождения царевича Димитрия. Из-за Анастасии, честно говоря, я и приходил сюда, когда удавалось.
Анастасия никогда не входила одна, за ней вечно тащились две «мамки» из ближних боярынь и несколько сенных девушек из боярышень. Анастасия любила присесть на край дубовой скамейки и слушать неторопливые разговоры божьих странников. Разношерстная публика поначалу смущалась, пугалась присутствия высокой особы. Но матушка царица была столь проста в обращении, столь молода, искренна и любопытна, что скоро забывалось её царское величие, оставалось только очарование юности и красоты.
А разговоры велись — заслушаешься! Кипели общественные и политические страсти, не слабее, чем у нас в девяностых: страна была в гуще реформ. И так же, как в наших девяностых, каждому, даже последнему нищему попрошайке, казалось, что он вершит судьбу страны.
Судебная реформа вызывала больше всего споров. Собеседники дружно сходились на том, что хоть круть-верть, хоть верть-круть, все будет, как прежде: кто сильнее, того и правда. Но все одобряли Земский собор. Все говорили, что с назначением Алексея Адашева лихоимства стало меньше повсеместно. Забоялся чиновный люд, да и «кормщики» присмирели. Надолго ли?
Казанская победа разбудила новую волну патриотизма. Молодой Иван, триумфатор, цезарь третьего Рима вернулся домой во славе спасителя мира. В ту пору его любили все — от спесивого боярина до последнего нищего.
А потом словно черная туча накрыла страну: царь занемог. В ту пору Анастасия перестала появляться среди нищей братии. Но кормили их, как и прежде. По городу поползли слухи, один другого страшней. Будто бояре не смирились с царевой славой, будто извели царя-батюшку зловредным корнем и чародейством бесов. А крест целовать наследнику Димитрию не желают. По некоторым дворам боярским вооружалось ополчение. Вокруг Кремля приказанием Адашева возросла вдвое стрелецкая стража.
И вдруг весть: выдюжил батюшка, благодетель. Уже глядит окрест орлиным оком. Уже на богомолье сбирается хвалить Бога за чудесное исцеление.
Анастасия вновь явилась в людскую.
Однажды в людскую вслед за царицей Анастасией пришел протопоп Сильвестр, и мы сцепились с ним в споре об истинных ценностях веры.
Я сказал слушателям, что чем богаче в стране монастыри, тем счастливее и образованнее люди в миру.
— А скажи, добрый человек, зачем служителю божьему богатство? — вдруг спросила меня Анастасия.
Женщине, хоть будь она царица из цариц, не положено было встревать в мужские разговоры, да тем более о вере. Этим занимались только мужчины. Но вопрос был задан.
— Чтобы вершить добрые дела и помогать бедным, — ответствовал Досифей.
Сильвестр быстро сверкнул на меня своими пронзительными глазами и сказал не Анастасии, а мне:
— Коли ты так хорошо все толкуешь, скажи мне, брат, что такое богатство в божьем мире?
— Весь божий мир и есть богатство, — нашелся я.
— Выходит, по-твоему, чтобы вершить добрые дела, нужно сначала овладеть всем миром? — вопросил священник.
А ведь поймал он меня! Анастасия заинтересованно слушала.
— Бедный тоже может творить добро, но у богатого возможностей больше, — сказал Досифей, но в голосе его все слушатели почувствовали неуверенность.
— А не случится ли так, брат мой во Христе, что, начав собирать богатство для помощи бедным, ты закончишь стяжательством и мздоимством? — снова спросил Сильвестр.
— И это будет грех, — согласился я.
— Так не грех ли всякое собирание богатства как деяние? — в третий раз вопросил протопоп и оглядел горницу орлиным взглядом.
— Истинно грех, — закивали головами убогие.
— Грех, — согласился и я.
— Грех, — сказал Анастасия. — Но и там, где есть бедные, всегда будут одни беднее бедных, а другие богаче богатых. Богатство позволяет помогать тому, у кого его нет.
— Я не говорю про богатую жизнь мирян, — сказал Сильвестр. — Пусть они наживают богатства, но не нарушают закон божий…
— И все же самое богоугодное дело для богатого — это творить добро для бедного, — упрямо продолжала Анастасия и посмотрела Сильвестру в глаза. — Ведь, если у всех одинаково чего-то есть, а чего-то нет, ведь так и не узнать, кто несчастнее. И помогать кому? Тогда как?
Сильвестр не ответил на вопрос. Он неожиданно сказал:
— Грехи есть такие, что и грехами-то их сразу не назовешь. Допустим, кто с ущербом для царского дела родичей вверх движет?
Царица при этих словах даже в лице изменилась.
— Да где же ущерб-то? — спросила Анастасия. — Разве только тем, которые рядом, потесниться, видно, придет срок.
— Тесниться-то, матушка царица, куда? Места нет, тесниться.
Сильвестру надо было, чтобы последнее слово осталось за ним. Вряд ли кто-нибудь из толпящейся в людской братии понял, о чем шла здесь речь. Я один знал причины спора.
— Места, батюшка, всем хватит. Велик свет, — не уступала царица.
Сильвестр на мгновение смешался. Потом сказал:
— Читай святое писание, матушка царица. Там все разъяснено. И не мудрствуй лукаво… — Он помолчал. — Ты, небось, думаешь, будто это божье дело паломниками разъезжать по монастырям да обителям, и вклады делать, да землями братию наделять.
— То не мое, то царя хотение, — сказала царица.
— А не думала ли ты, матушка, что царский поезд во сто карет да во тысячу конников — это тяжелый воз, его не одну неделю и поить, и кормить придется. Он ведь не сеет и не жнет… А царю надобно на троне сидеть и в думе законы приговаривать. Без него, чтобы никакое дело не вершилось. Не лучше ли милостыню-то неимущим людям раздать?..
Сильвестр встал и указал перстом на стрельчатое окно горницы.
— Их там много, неимущих…
— Что в моих силах, я и раздаю, батюшка Сильвестр. А царский поезд я бы тоже раздала, но не мое это владение…
— Здрава будь, матушка, — Сильвестр направился к выходу. — Бог с тобою.
— Я что хотел еще сказать, матушка царица, — сурово сказал Сильвестр, обернувшись в дверях. — Отговори царя ехать на богомолье в Кириллово-Белозерскую обитель, отговори, матушка. Чую, несчастливой будет та поездка. Горе большое мнится мне. Для всех горе…
— Господь Бог только ведает, что кому предстоит. Мы поедем, батюшка. Иван так решил. Вознесем молитву за чудесное царево выздоровление. А там на все его божья воля, — твердо ответила Анастасия.
Сильвестр покачал головой и вышел.
Это впервые Анастасия возразила великому проповеднику, и видно было, что она сама испугалась. Она долго смотрела ему вслед и вскорости тоже ушла, ни разу не взглянув на монаха Досифея.
Я-то, монах Досифей, один изо всей братии вокруг знал, что пророческими были те слова упрямого попа. Рок уже смотрел на Анастасию мертвыми глазами. Будущее время после той поездки царской четы в Кириллово-Белозерский монастырь по-новому обозначилось для всей страны. Ох, поистине, неисповедимы пути господни!
Не в моей воле было уберечь Анастасию и царевича Димитрия от неминуемой беды. Никто не властен изменить порядок причины и следствия. Даже тот, кто волен повернуть виртуальное время. А жаль!
Когда я готовился к очередному виртуальному путешествию в матвеевском «Интернет-кафе», в зал неожиданно вошел следователь Иван Петрович Вихрь.
— Здравствуйте, господа, — сказал он, улыбнувшись. — Хорошо, что вы оба здесь. Я прямо из института Склифосовского. Хочу сообщить, что вашего друга Васильева перевели в общую палату кардиологического отделения.
— Как он? — спросил я.
— Чувствует удовлетворительно, — сказал майор. — Уже ходит по коридору. Но медленно.
— Ну и что он говорит? — поинтересовался Матвей.
— Тайна следствия, — ответил майор загадочно и напустил на себя важность.
— А что, разве идет следствие? — спросил я. — И уголовное дело начали?
— Здесь, извините, вопросы положено задавать мне, а вам нужно отвечать на них, по возможности, подробно.
— Задавайте вопросы, — согласились мы.
Стало ясно, что Леха Васильев, скорее всего, что-то вспомнил из своего неудачного путешествия в средние века и кое-что, видно, сболтнул настырному милицейскому работнику.
Иван Петрович оглядел ресторанный зал, наши настороженные лица, а потом предложил:
— Пойдемте лучше в вашу операторскую комнату.
Мы с Матвеем переглянулись.
В наши планы вовсе не входило участие в уголовном деле. Я, правда, не сомневался, что Леха Васильев, если будет жив, никаких обвинений не поддержит. Но черт его знает, куда кривая выведет!
Мы вошли и уселись на вращающиеся стулья у компьютеров.
— Скажите, что это за устройство? — обратился Иван Петрович к Матвею и показал на две наших системы СКВИДов.
Нет, точно Леха чего-то вспомнил.
Матвей понял, что деваться некуда.
— Это система электромагнитных датчиков, там квантовые интерферометры и дипольные передающие антенны, — сказал Матвей.
— А поподробнее, — не отставал майор.
— Наша компьютерная игра заключается в том, что программа из компьютера трансформируется с помощью этих матриц, создавая магнитные поля в соответствующих зонах коры, и воздействует непосредственно на рецептивные поля мозга, создавая там кажущуюся реальность… — стал путанно объяснять Матвей.
— А разрешение Минздрава у вас есть? — вдруг прервал его мент.
— Какое еще разрешение? — вскинулся Матвей.
— Ну на эту электромагнитную терапию, — объяснил мент.
— Это никакая не терапия, — сказал Матвей. — Это игра, компьютерная. А на компьютерные игры разрешения Минздрава не требуется. И никакого другого министерства тоже. Например, Министерства внутренних дел.
— Не требуется, — согласился он. — Рассказывайте дальше.
— А дальше просто. Вы ложитесь на постель. Я вас двигаю к датчикам. Там справа экран и меню. Щелкаете мышкой и начинаете игру.
— И все?
— И все. Может, хотите попробовать?
— Хочу, — сказал Иван Петрович.
— Это вообще-то денег стоит, — объяснил Матвей, — но для вас исключение. Бесплатно.
— Спасибо, — сказал мент иронично и полез на ложемент.
— Ботинки снимите, — сказал я. Майор послушно снял, обнажив дырку на большом пальце правой ноги.
— Располагайтесь поудобнее, — сказа Матвей. — Готовы?
Иван Петрович кивнул.
— Если почувствуете какую-нибудь психическую некомфортность, пошевелите ногой. Бывает у некоторых боязнь замкнутого пространства, называется клаустрофобия, — предупредил Матвей.
— Хорошо, — сказал Иван Петрович, — но я клаустрофобией не страдаю.
— Двигаю, — Матвей задвинул плавающую деку стола, и напряженное лицо милиционера скрылось в тоннеле. Остались видными только ноги и дырка на правом носке. Щелкнули контакты. Едва слышно зашуршала система охлаждения детекторов. Следственно-розыскной сеанс начался.
Мы с Матвеем уселись за компьютеры и стали ждать. Матвей включил дублирующий режим, и на экранах наших мониторов стало видно, что делается с клиентом.
— Есть еще одна сверхзадача, — сказал Матвей. — Это, как у Станиславского и Немировича-Данченко. Понимаешь, у меня давно родилась мысль. И я её думаю. Если мы максимально близко воссоздадим историческую реальность, то нам должна удаваться и разгадка разных исторических тайн. Ну, например, непонятных смертей, исчезновений, катастроф, о которых не осталось достоверных сведений…Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказал я. — Ты хочешь, чтобы проявилось нечто, как скрытое на фотопленке изображение.
— Точно, мы воссоздаем процесс исторического проявления прошлого, — обрадовался Матвей. — В этом и состоит главный смысл игры.
— Да вы же с Лехой изобрели новый способ раскрытия исторических преступлений! Необходимо максимально точно воспроизвести обстановку, — сказал я. — И решение будет найдено.
— Да нет, это не мы, — возразил Матвей. — Этот способ давно известен всем детективам. Называется «Следственный эксперимент». Мы только перенесли следственный эксперимент на историческую почву.
В рамке меню «выбор персонажа» наш Иван Петрович Вихрь что-то чересчур долго ковырялся, изучал биографию каждого предлагаемого ему героя, читал историческую справку, наконец выбрал. Персонаж оказался мне незнакомым: заволжский старец Зосима, святой человек, из нестяжателей. Зачем следователю понадобился отшельник Зосима, я никак не мог взять в толк. Мне вообще долго не ясна была логика создателей игры при выборе героев путешествий. Какие-то все случайные люди. Нет, чтобы Адашев, или, скажем, Сильвестр. Было бы понятно. Но тут я сообразил, что все действия этих ключевых фигур времени так жестко запрограммированы историей, что играющему не оставалось бы никакой свободы выбора. Не было бы игры, отсутствовал бы контрстрайк. Но Зосима зачем? Сидит этот старец в своем монастыре, в лесной чаще и знать ничего не знает про дела кремлевские.
На экране, между тем, замелькали волжские сосновые леса. Скит старца. Снова лесные шишкинские пейзажи. Тяжеловесные стены и башни Песношского монастыря.
И вдруг закрутилось. Понеслись по лесным тропам конные лучники с сайдаками, кметы с ручницами, и бердышами, в острых шапках, заскрипели крытые телеги, кареты закачались на буераках.
Царский поезд приехал к святому Вассиану Топоркову, бывшему Коломенскому епископу, а нынче мирному старцу, иноку Песношского монастыря. В давние прежние годы Топорков был одним из любимцев великого князя Московского Василия, отца нынешнего Иоанна. Иван с царицей и младенцем Димитрием решил навестить соратника отца. Старец Зосима следовал в царском обозе.
Царская челядь суетилась, бегала, устанавливала скамейки и столы перед кельей Вассиана, готовясь слушать мудрую беседу.
Анастасия с младенцем Димитрием на руках уже сидела на богато разукрашенном троне, рядом с царским.
Вышел Вассиан, поклонился на четыре стороны света.
— Исполать тебе, великий царь. Здрав буди и благостен в делах, — сказал Вассиан.
Все кланялись в ответ. И Иоанн поклонился, спросил, в чем нужда, какова жизнь монастыря.
— Вот жертва моя посильная, — сказал Иван, и служители понесли из карет кованые сундуки.
— Спаси Бог, — поблагодарил Вассиан. — Много ли братии надо? Чтобы Бог услышал, да по делам воздал. Ты-то како, царь-государь, како вершишь дело государское?
Мудрая беседа началась.
— Трудимся, святой отец, с божьей помощью, — отвечал Иоанн.
— Тяжела ноша, — закивал головой старец. — Слыхивали мы, ох тяжела!
— Поведай ты мне, святой отец, как царствовать надобно, чтобы всех округ держать в послушании да в страхе божьем? — спросил вдруг Иван и наклонил ухо к Вассиановой бороде, будто, чтобы не услышал никто другой заветную тайну.
Но Вассиан подумал, помолчал, потом ответил громко, так что всем было слышно:
— Если хочешь быть самодержцем, батюшка царь, единым над всею землею, не допускай советника, умнее себя, потому что ты лучший изо всех.
Видно было, как запереглядывались ближние бояре. Даже Анастасия, передав младенца няньке, внимательно слушала, подперев кулачком подбородок. Наш старец Зосима внимал пристальнее всех, даже ломал пальцы от напряжения. Стало заметно, что следователю Ивану Петровичу в облике старца Зосимы очень хочется вмешаться и задать вопрос.
А мы ведь его не предупредили, что вмешиваться следует очень осторожно.
— Царь должен один бысть, един, как Бог, — вещал Вассиан. — Простой человек утешен дружбой и любовью, но помазанник Божий утешен только лишь властию.
— Истину баешь ты, святой старец, — сказал Иван.
— Если будешь тако держать власть, то станешь тверд на царстве своем и все будет в руках твоих… — продолжал Вассиан пророческим гласом.
И тут мы увидели, что старец Зосима не выдержал. Он ерзал на дубовой скамейке, сжимал и разжимал пальцы, а потом встрял:
— Уместно ли, брат, монастырскому затворнику, вмешиваться в дела мирские и давать советы властителю? Божеское ли то дело?
Вассиан удивленно поднял голову, Иоанн недовольно сверкнул глазами на старца Зосиму.
— Я сам вопросил инока, старче! Никакого его греха здесь нет.
Зосима смешался и замолчал. Анастасия не произносила ни слова.
— Если же кто имеет при себе людей умнее себя, — продолжил Вассиан, будто и не слышал, — особо, коли он властитель, како ты, царь, то, по необходимости, будешь им послушен…
Зосима заерзал, собираясь еще раз возразить:
— Не божеское слово молвишь, брат, — сказал Зосима упрямо. — Не искус ли то греховный? Не кличешь ли беду, брат мой?..
Вассиан не слышал:
— Во святом писании навечно заповедано, ежели кого любишь или кому поклоняешься, то творишь себе кумира. А то грех большой. Особо для избранника божия. Ему в одиночестве надлежит пребывать, рядом с Богом.
— Велика истина, что ты молвил, отче. Думаю о сём не одну ночь.
Иван вдруг поднялся, взял руку Вассиана в свою и склонился в рукоцеловальном поклоне.
Беседа закончилась.
Все пришло в движение.
Настоятель подошел приглашать к трапезе. Чернецы понесли на столы блюда и снедь. Трапезовать решено было во дворе, на свежем воздухе.
Матвей пощелкал мышкой и вырубил программу.
— Вот и все, — сказал он, — дальше там только постная монастырская трапеза с царем и царицей. Подавать будут архиерейскую уху с кулебякой. Я этот четвертый уровень успел превратить в первый. Нам надо быть осторожными.
— Ну, слава Богу, ничего опасного, вроде не случилось, — сказал я. — Подумаешь, поговорили.
— Конечно, — Матвей удовлетворенно хмыкнул. — Я успел отрубить обратное путешествие царской четы в Москву. Там гибнет младенец Димитрий, и Анастасия едва остается живой. А то бы не знаю, что было. Старец Зосима стоял рядом и мог бы спасти младенца, но не спас. Фиг его знает, как бы отреагировал майор на этот «экстрим».
— Ну, ты молодец! — похвалил я.
Через три минуты Матвей выдвинул деку стола, и Иван Петрович сел, спустив на пол ноги в драных носках. Он помотал головой и огляделся.
— Ну, как впечатление? — спросил я.
— Интересно, — ответил следователь. — Полный эффект присутствия. Даже удивительно. Это какой был уровень?
— Планировался самый высокий, — осторожно ответствовал Матвей. — Но у нас все еще в работе.
— Так как, следственный эксперимент завершен успешно? — спросил я.
— Более или менее, — согласился майор. — Теперь я хоть понял, что это такое ваша виртуальная игра.
— А что разве Васильев вам не рассказал? — спросил я.
— Да он ничего не помнит, ваш друг, — ответил Иван Петрович. — Бормотал мне что-то про моральную ответственность человечества за прошлое и за будущее… Ну, я понимаю еще, за будущее, но за прошлое-то, как?
Леха Васильев определенно что-то там вспомнил. Надо непременно выяснить, что.
— Навестим его, спросим, — сказал я.
— Нет, все-таки разрешение Минздрава необходимо, — майор помотал головой. — Действует на психику. Придется написать частное определение по этому случаю.
— Да вы что? — закричал Матвей. — Разорить нас хотите?
— Это Минздраву решать, — уперся майор.
— Ну, пошла писать губерния, — безнадежно махнул рукой Матвей. — Вы даже не представляете, во сколько нам это обойдется!
— Это уже не мои заботы, — сказал следователь.
— Нет, так нельзя это оставлять, — Матвей разволновался не на шутку. Потом он, видимо, чего-то решил.
— Пойдем, выйдем, майор.
Матвей подхватил мента под локоть и, преодолевая его сопротивление, повлек к двери. Они вышли. Через несколько минут Матвей вернулся один.
— Кажется, пронесло, — сказал он и потер руки одна о другую. — Лишь бы Леха поправился!
Я не стал спрашивать и уточнять, на каких условиях состоялось соглашение.
В игры — играли, но нельзя было забывать, что мы ищем источник Лехиной направленной амнезии. Пока что я ничего не достиг. Матвей тоже. Правда, должен сразу сказать, что он больше занят был коррекцией своего программного продукта, а я знакомством с шестнадцатым веком.
— Мы перебрали, должно быть, с коэффициентом усиления, — говорил он мне озабоченно. — Мы не учли лабильность сознания. Наши реакции оказались сильнее, чем ожидалось.
— Да вам и не откуда было это узнать, — согласился я.
— Это все Леха, — добавил Матвей, — д′Артаньян ненормальный. «Контрстрайк! Контрстрайк!»
Матвей открыл мне Лехины рабочие файлы, где тот собирал материалы к следующим вариантам путешествий. И я погрузился в них, став уже Лехой Васильевым двадцать первого века, готовящимся превратиться в персонаж века шестнадцатого. Трансформации были такими сложными, что все путалось. Иногда ловил себя, что не осознаешь отчетливо, где ты в данный момент находишься, и кто ты вообще такой. Являлась перед мысленным взором Аня Дьяченко и говорила печально:
— Покинули меня, верные мои мушкетеры! Зачем?
Похоже было на эффект курения наркотика, который однажды в школе я испытал, соблазнившись Лехиным опытом. Голова кружилась, мысли прыгали. Только усилием воли удавалось удерживать стрелу времени.
В файле мы с Лехой общались мыслями. Я ничего не печатал на клавиатуре, я думал через СКВИДы. В образе Лехи я скоро понял, что его, как и меня, не устраивал в этой игре набор героев. Монахи, лекари и старцы его больше не занимали. Он целился выше.
— Я понимаю, — говорил компьютерный Леха компьютерному мне, Анатолию Завалишину, — что становиться Иваном Грозным нельзя: на всю жизнь козленочком останешься: шизофреником и убийцей.
— Да, но это значит, кем бы ты ни стал, след той личности неизбежно останется в тебе.
— Согласен, — говорил он.
— Э, брат, — возражал я своему собеседнику, который не мог меня слышать. — Это просто означает, что прошлое нам с тобой не безразлично. Мы должны извлекать из него уроки для будущего. Только и всего.
— Ничего подобного, — отвечал виртуальный Леха. — Прошлое в нас существует физически. Мы его носители… Богом быть не могу, Иваном Грозным быть не желаю… Я — Курбский.
— Но ведь драма Курбского на тебя тоже окажет неустранимое воздействие. Не боишься, что больной сделаешься? — спрашивал я невидимого д′Артаньяна.
— Боюсь, Арамис, — отвечал тот беззвучно.
Александр Герцен, Александр Солженицын, Иван Бунин, плеяда русских эмигрантов — философов двадцатых годов, миллионы изгнанников белой гвардии…
Овеянные грустью, ностальгией, бесконечные волны русской эмиграции будут томить души потомков. Но мы не забыли и первого диссидента земли русской, первого демократа, борца с абсолютной монархией, политического эмигранта, изменника Великого княжества Московского, предателя родины — князя Андрея Курбского.
Когда Андрею Курбскому было двадцать, а Ивану Грозному — восемнадцать, они подружились. Это слово, подразумевающее равенство отношений, здесь, скорее всего, не годится. По рождению один был избранником Бога, неподсудным законам людей, другой вассалом властителя. Но в молодые годы, когда душа жаждет доверия, они сошлись. «Лед и пламень не столь различны меж собой».
Как ни странно, их объединило высокое чувство любви к Родине. Оба верили: два Рима пали, третий — Москва — стоит незыблемо, а четвертому не бывать вовеки. При этом Иван понимал Родину как свою вотчину, а Андрей считал Родиной святую Русскую землю.
Ивану, сироте, лишенному отеческой ласки, озлобленному одинокому волчонку, не везло до семнадцати лет. С этой поры вокруг него собрались близкие люди, ядро верных соратников, единомышленники — синклит любящих людей, «избранная рада», сенат, совет безопасности. Туда входили новгородский священник Сильвестр, костромской дворянин окольничий Алексей Адашев с братом Даниилом, Ярославский князь Андрей Курбский, дьяк Иван Висковатый, князь Дмитрий Курлятев, Михайло Воротынский.
И, конечно, самым близким другом была Ивану Анастасия Романовна, любимая всеми, царица Московская. За те тринадцать лет, пока первая жена царя была жива, Россия совершила столько, сколько не довелось ей в следующие сто тридцать лет.
Были покорены Казанское и Астраханское ханства, завоевана Сибирь, возвращены России западные земли и завершены первые успешные периоды Ливонской войны и войны со Швецией.
Но даже и не это главное. За тринадцать лет с 1547 по 1560 годы были осуществлены гигантского масштаба внутренние реформы, превратившие полудикое Московское княжество в Российскую империю. Появился новый судебник — юридический кодекс России, была организована постоянная армия, суд, школа. Регулярно, начиная с Собора 1550 года созывались всероссийские Соборы. Сильвестром был пересмотрен и дописан Домострой — свод правил жизни, учебник, по которому строили свою жизнь многие поколения россиян. Написан был Стоглав — свод российских церковных законов.
В 1560 году все кончилось. Наследственность, полученная от жестоких предков, и дурное воспитание победили в Иване ангелов — хранителей добра. Его вела по жизни идея божественного происхождения власти. Сильвестр был сослан в северный Соловецкий монастырь, Алексею Адашеву повезло, он умер перед опалой, остальные члены Избранной Рады погибли или пропали в неизвестности, Андрей Курбский успел бежать в Литву и больше в России не появлялся. Он нарушил присягу, предал Родину и стал врагом Русской земли. Но остались письма, удивительный образец эпистолярного искусства предков.
Вот основные вехи жизни князя Курбского.
Ярославский князь Андрей Михайлович Курбский Рюрикович родился в апреле 1528 года, на два года раньше, чем Иоанн.
Призван ко двору царя Московского в 1547 году вместе с Сильвестром и Адашевым. В 1949 году, в двадцать один год возглавлял первый поход на Казань. Далее короткое время служил воеводой в Пронске. Весной 1552 года разбил татар под Тулой, где был серьезно ранен. Это не помешало ему командовать правым крылом армии при взятии Казани. Разбил восставших черемисов и ногайцев. Снова был серьезно ранен. Долго восстанавливал силы. Был назначен воеводой в Юрьеве, одержал ряд блестящих побед во главе войска.
В 1564 году после неудачного сражения с поляками он бежал со своим стременным Василием Шибановым в Литву. Король Сигизмунд тут же пожаловал ему несколько имений, среди них город Ковель. С сентября 1564 года Курбский воюет против России и больше там не появляется.
При советской власти Иван Грозный почитался как гениальный правитель, объединивший враждующие княжества и создавший великую Россию, а Курбский, соответственно, считался предателем Родины, врагом народа. И никто из нас, граждан страны, даже не задавался вопросом, а что было ему делать, обреченному, перед лицом неизбежной гибели, которую он не заслужил никакими неправедными поступками. Конечно, считалось тогда: ему следовало склонить шею под топор карающей царской десницы, как послушно склоняли её тысячи сталинских врагов народа, а граждане одобряли эти казни дружным голосованием.
Мы оставляем здесь за скобками, что, убегая, Курбский обрек на неизбежную гибель жену, малолетнего сына, мать и многих своих родственников. Здесь Бог ему судья. Никто не знает, как сложилась бы их судьба, если бы Курбский остался и погиб сам. Но благородным такой поступок не назовешь никак. Это драма. И Бог судья главному убийце — царю Ивану.
Кроме переписки с царем Иоанном Курбский написал «Историю князя великого Московского» (от 1530 до 1578 годов), чем-то похожую на его письма к Грозному, перевел на русский язык «Предисловие к „Новому Маргариту“», Златоуста, Дионисиия, Василия Великого, отрывки из Евсевия.
Умер Андрей Михайлович в 1583 году, сказывают, от старых ран.
И та, и другая сторона писали строки кровью. Кровь Курбского и его близких кричала в каждой строчке. Иван же каждую строку сопровождал кровью своих жертв.
Несмотря на то, что эпистолии Ивана и Курбского неоднократно переписывались, потом еще более неоднократно перепечатывались и переводились на разные языки, мне показалось любопытным систематизировать заданные авторами друг другу, точнее враг врагу, вопросы и сформулированные ответы, очистив их от традиционных для тех лет иносказаний и бесконечных богословских цитат.
Тексты приводятся из книги «Царь Иван Грозный. Личность и судьба», издательство «Даръ», Москва, 2005 г.
Далее мы попытаемся расположить вопросы и ответы, параллельно снабдив каждый собственным комментарием.
Итак, «Эпистолия князя Андрея Курбского, писана к царю и великому князю Московскому, прелютого ради гонения его» и ответ: «Послание царя и великого князя Иоанна Васильевича всея России ко князю Андрею Курбскому, против его, князя Андреева письма, что он писал из града Волмера».
Оба документа написаны в год 1564, когда Курбский «отъехал в Литву», заручившись гарантиями своих будущих хозяев: короля польского и гетмана литовского.
Очевидно, он готовил побег заранее, но ясно также, что бежал он в крайней спешке, не сумев позаботиться о семье и родственниках, проще говоря, бросив их царю на растерзание.
Вот начальные строки письма Андрея.
«Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастий на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвел на меня! А всех причиненных тобой различных бед по порядку не могу и исчислить, ибо множество их, и горем еще объята душа моя. Но обо всем вместе скажу: до конца всего лишен был и из земли Божьей тобою без вины изгнан. И воздал ты мне злом за добро мое и за любовь мою непримиримой злобой».
И вот начало ответа Иванова, где он подробнейшим образом рассказывает про свое генеалогическое древо, словно это доказательство его царского происхождения и есть цель письма:
«Исполненное истинного православия самодержавство Российского царства началось по Божьему изволению от великого царя Владимира, просветившего Русскую землю святым крещением, и от великого царя Владимира Мономаха, удостоившегося высокой чести от греков, и от храброго великого государя Александра Невского, одержавшего великую победу над безбожными немцами, и от достойного хвалы великого государя Дмитрия, одержавшего за Доном победу над безбожными агарянами…
Наш смиренный ответ ныне отступнику от Честного и Животворящего Креста Господня и губителю христиан, и примкнувшему к врагам христианства, и святые храмы разорившему, осквернившему и поправшему священные сосуды и образы, князю Андрею Михайловичу Курбскому, изменнически пожелавшему стать ярославским князем, — да будет ведомо».
— И все же разноречивы обстоятельства бегства князя Андрея, — говорил мне компьютерный Леха, когда я снова влез в его файл, чтобы пообщаться. — Это случилось, когда все близкие ему из окружения царя Ивана дворяне и богослужители из Избранной Рады уже были сосланы или уничтожены физически. Князь Андрей в ту пору служил воеводой в литовском городе Дерпте.
Я, Анатолий Завалишин, отчетливо ощущал Лехино беспокойство. Не то отчаяние, которое чувствовал Андрей Курбский, убегая, а тревогу виртуального Лехи в нашем двадцать первом веке.
— Понимаешь, не могу перевоплотиться, — жаловался виртуальный Леха невидимому мне. — Потому что не могу поймать внутренней пружины его действий. Он ведь совсем не трус был. Под Казанью бился, будто Илья Муромец. Как же он мог даже не попытаться увести с собой жену и малолетнего сына? Я уж не говорю о матери и семье старшего брата.
— Да не успевал он! — убеждал я Леху. — Сам же говоришь, счет шел на минуты. Выхода не было. Умри он, лучше бы не стало.
— Нет, не понимаю! — упрямо твердил мой виртуальный собеседник.
Далее Андрей вопрошает:
«Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод, дарованных тебе Богом для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах Божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, обвиняя невинных православных в изменах, и чародействе, и в ином непотребстве и с усердием тщась свет во тьму обратить и сладкое назвать горьким? В чем же провинились перед тобой и чем прогневали тебя христиане — соратники твои? Не они ли разгромили прегордые царства и обратили их в покорные тебе во всем, а у них же прежде в рабстве были предки наши? Не сдались ли тебе крепости немецкие благодаря мудрости их? За это ли нам, несчастным, воздал, истребляя нас и со всеми близкими нашими? Или ты, царь, мнишь, что бессмертен, и впал в невиданную ересь, словно не боишься предстать перед неподкупным судьей — надеждой христианской, богоначальным Иисусом».
Вот ответ Ивана:
«А когда ты вопрошал, зачем мы перебили сильных во Израиле и воевод, данных нам Богом для борьбы с врагами нашими, различным казнями предали и их святую и геройскую кровь в церквах Божиих пролили, и кровью мученическою обагрили церковные пороги, и придумали неслыханные мучения, казни и гонения для своих доброхотов, то ты писал и говорил ложь, как научил тебя отец твой, дьявол. И не знаю я, кто это сильнейший во Израиле, потому что Русская земля держится Божьим милосердием, и милостью Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей, и, наконец, нами, своими государями, а не судьями и воеводами. Не предавали мы своих воевод различным смертям, а с божьей помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников. А жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить.
И разве подобает царю, если его бьют по щеке, подставлять другую? Как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие? А священникам это подобает. Уразумей поэтому разницу между царской и священнической властью! Насколько суровее должна наказывать злодеев царская власть!»
Гибель Избранной Рады ознаменовала конец того короткого, но очень плодотворного периода царствования Ивана Грозного, который называли иногда «благодетельным царским правлением».
Этот период, как мы уже упоминали, совпал со сроком первого брака царя с Анастасией Романовной Захарьиной. Умерла Анастасия, и дьявол тот час вселился в её царственного супруга. Скорее всего, он его сердце не покидал никогда, только не мог вырваться наружу, пока вокруг него простиралось облако Настиной любви и нежности. Следующие двадцать четыре года царствования Ивана стали для Русской земли кровавым безумием. Были не только потеряны все завоевания предыдущих тринадцати лет. Россия медленно, но неуклонно погружалась в великую смуту, из которой она более или менее выбралась только через шестьдесят лет после смерти Анастасии. То есть через два поколения жизней.
Андрей:
«Полки твои водил, и выступал с ними, и никакого тебе бесчестия не принес, одни лишь победы пресветлые с помощью Ангела Господня одерживал для твоей же славы, и никогда полков твоих не обратил спиной к врагам, а, напротив, преславно одолевал на похвалу тебе. И все это не один год и не два, а в течение многих лет неустанно трудился в поте лица своего, так что мало мог видеть родителей своих, и с женой не бывал, и вдали от отечества своего находился, в самых дальних крепостях твоих против врагов твоих сражался, и страдал от телесных мук, а как часто ранен был варварами в различных битвах, и все тело мое покрыто ранами. Но тебе, царь, до всего этого и дела нет.
Хотел перечислить по порядку все ратные подвиги мои, которые совершил я во славу твою, но потому не называю их, что Бог их еще лучше ведает. Он ведь, Бог, за все это воздаст, и не только за это, но и за чашу воды студеной. И еще, царь, говорю тебе при этом: уже не увидишь, думаю, лица моего до дня Страшного суда. И не надейся, что буду я молчать обо всем: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей, в которую я верую».
Иван:
«Тотчас же, из-за одного ложного слова, поддался ты искушению, и отвергся, и не вырастил плода; из-за лживых слов ты уподобился семени, упавшему на дорогу, ибо дьявол исторг из твоего сердца посеянную там истинную веру в Бога и преданную службу нам и подчинил тебя своей воле. Дети не должны противиться родителям, а рабы господам ни в чем, кроме веры. А если ты, научившись у отца своего, дьявола, всякое лживыми словами своими сплетаешь, будто бы бежал от меня ради веры, то — жив, Господи. Бог мой, жива душа моя — тут нас обвинить.
Как же ты не стыдишься раба своего Васьки Шибанова? Он ведь сохранил свое благочестие, перед царем и перед всем народом, стоя у порога смерти, не отрекся от крестного целования тебе, прославляя тебя всячески и вызываясь за тебя умереть. Ты же не захотел сравняться с ним в благочестии: из-за одного какого-то незначительного гневного слова погубил не только свою душу, но и души своих предков, — ибо по Божьему изволению завещали вам, своим детям, служить детям и внукам нашего деда. А ты все это забыл, собачьей изменой нарушив крестное целование, присоединился к врагам христианства, не стыдясь благочестия своего раба и не желая поступить подобно ему перед своим господином».
— А ведь Иван, хитроумец, прав, — сказал виртуальный Леха д′Артаньян компьютерному Анатолию Завалишину. — Курбский и здесь грешен. Он знал, не мог не знать, что отправляет своего слугу Василия Шибанова на верную смерть. Так чем, спрашивается, отличается его логика от логики Ивана, посылающего на плаху подчиненных, если ему это надобно?
Василий Шибанов, стремянной Андрея Курбского, взялся доставить первое его послание царю Ивану, понимая, что идет на верную смерть. Василий выдержал все пытки, но не предал хозяина и принял смерть мученическую. Вот где образец рыцарства и благородства! Верно толкует Иван.
— Хитроумный Иван обвиняет Андрея в том, что он не захотел умереть от его карающей десницы, а предпочел бежать, чтобы сохранить себе жизнь, «собачьей изменой нарушив крестное целование». Таким образом Иван, по сути, признается в намерении казнить князя Андрея Курбского и косвенно оправдывает казни Василия Шибанова и всех родственников князя, — согласился я.
— Нет не понимаю я Курбского, — упрямо твердил мне виртуальный Леха д′Артаньян. — А пока не пойму, не смогу влезть в его шкуру…
А вот и окончание послания Андрея:
«Не думай, царь, и не помышляй в заблуждении своем, что мы уже погибли и истреблены тобою без вины, и заточены, и изгнаны несправедливо, и не радуйся этому, гордясь словно суетной победой: казненные тобой, у престола Господня стоя, взывают об отмщении тебе, заточенные же и несправедливо изгнанные тобой из страны взываем день и ночь к Богу, обличая тебя. Хвалишься ты в гордости своей, в этой временной и скоропреходящей жизни, измышляя на людей христианских мучительнейшие казни, к тому же надругаясь над ангельским образом и попирая его, вместе со вторящими тебе льстецами и товарищами твоих пиров бесовских, единомышленниками твоими боярами, губящими душу твою и тело, которые детьми своими жертвуют, словно жрецы Крона. И обо всем этом здесь кончаю.
А письмишко это, слезами омоченное, во гроб с собою прикажу положить, перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса. Аминь.
Писано в городе Волмере, владении государя моего короля Сигизмунда Августа, от которого надеюсь быть пожалован и утешен во всех печалях моих милостью его королевской, а особенно с помощью Божьей».
Ответ Ивана:
«Так ли следует воздавать честь владыке, от Бога данному, как делаешь ты, изрыгая яд по обычаю бесовскому? Начало своего письма ты написал, размышляя не о покаянии, а о том, что выше человеческой природы. Тут ты и не думаешь об евангельских словах. И совершенно ослеп ты в своей злобе, не способен видеть истину: как мнишь себя достойным стоять у престола Всевышнего, когда все вы попрали со своими злобесными советниками, нам же своим злолукавым коварством многие страдания принесли? Вы ведь еще со времени моей юности, подобно бесам, благочестие нарушали и державу, данную мне от Бога и от моих прародителей, под свою власть захватили.
Разве это и есть „совесть прокаженная“ — держать свое царство в своих руках, а своим рабам не давать господствовать? Это ли „против разума“ — не хотеть быть под властью своих рабов?
И я человек: нет ведь человека без греха, один Бог безгрешен; а не так как ты — считаешь себя выше людей и равным Ангелам».
Большая часть многословного ответа царя Ивана — это уже не оправдание, а обвинение. Так же витиевато, со ссылками на религиозные авторитеты, Иван переходит к поруганию тех, кто так или иначе не следовал беспрекословному служению Богом данному самодержавию, то есть его Ивана абсолютной власти.
Ответ Курбского краток. В нем одна мысль: не собираюсь оправдываться. Есть высший суд, суд Бога. Бог все знает и на страшном суде рассудит всех. Ответ был написан тогда же в 1564 году, но не отправлен адресату, поскольку посыльного ждала неизбежная смерть, а повторения судьбы Василия Шибанова Андрей не мог допустить. Почты тогда не существовало. Ответ Андрея был написан тогда же, но не отправлен.
Нападение Иваново:
«Это вы по своему злобесному нраву решили любить изменников, а в других странах изменников не любят и казнят их, и тем укрепляют власть свою.
А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали; если же ты вспоминаешь о изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят.
Что же, по твоему злобесному мнению, что бы изменники ни сделали, их и обличить нельзя? Кто же, имея разум, будет без причины казнить своих подданных!
Был в это время при нашем дворе собака Алексей Адашев, ваш начальник, еще в дни нашей юности, не пойму каким образом, возвысившийся из телохранителей; мы же, видя все эти измены вельмож, взяли его из навоза и сравняли с вельможами, надеясь на верную его службу. Потом, для совета в духовных делах и спасения своей души, взял я попа Сильвестра, надеясь, что человек, стоящий у престола Господня, побережет свою душу, а он, попрал коварно свои священнические обеты».
Далее цитата из «Краткого отвещания князя Андрея Курбского на зело широкую епистолию великого князя Московского».
Андрей ответствует:
«Широковещательное и многошумное послание твое получил, и понял, и уразумел, что оно от неукротимого гнева с ядовитыми словами изрыгнуто, таковое бы не только царю, столь великому и во вселенной прославленному, но и простому бедному воину не подобало, а особенно потому, что из многих священных книг нахватано, как видно, со многой яростью и злобой, не строчками и не стихами, а сверх меры многословно и пустозвонно, целыми книгами, целыми посланиями!
Да будет за то Бог тебе судьей. И так жестоко грызть за глаза ни в чем не повинного мужа, с юных лет бывшего верным слугой твоим! Не поверю, что это было бы угодно Богу.
И уже не знаю, что ты от меня хочешь. Уже не только единоплеменных княжат, восходящих к роду великого Владимира, различными смертями погубил и богатство их, движимое и недвижимое, до последних рубах отнял. Хотел, царь, ответить на каждое твое слово и мог бы написать не хуже тебя, размыслил я и решил, что лучше здесь промолчать, а там дерзнуть возгласить перед престолом Христа моего вместе со всеми замученными тобою и изгнанными».
На этом и кончилась первая часть знаменитой переписки. Продолжение наступило только через тринадцать лет.
Родословная Ивана IV.
Воспоминание явилось отчетливо, почти как ощущения из компьютерного мира XVI века.
Впервые я видел этот фильм в детстве, классе в пятом — шестом. Меня водила мама в кинотеатр повторного фильма. Она говорила, что это лучший советский фильм, поставленный Сергеем Эйзенштейном, самым великим кинорежиссером всех времен и народов. Поэтому каждый человек, который хочет считать себя интеллигентным, должен посмотреть фильм. Может быть, я потому его и запомнил, что хотел считать себя интеллигентным человеком.
В тот первый просмотр фильм мне активно не понравился.
Вначале на экране появляются надписи большими буквами, одна за другой:
«Фильм этот о человеке, который в XVI столетии впервые объединил нашу страну.
О Московском князе, который из отдельных разобщенных и своекорыстных княжеств создал единое, мощное государство.
О полководце, который возвеличил военную славу нашей родины на востоке и на западе.
О государе, который для решения этих великих задач впервые возложил на себя венец царя всея Руси!!»
И сразу все становится понятно, дальше можно и не смотреть.
Потом начинается коронование помазанника на царство. Бесконечно и неторопливо проходят по экрану вереницы странных людей: то бояре в толстых халатах до земли, то мужики лапотные, то стрельцы и солдаты долго-долго катят тяжелые пушки по горам. Они идут медленно, как на похоронах, и все время поют хором песни с дурацкими словами. Я даже запомнил:
Или будто гвозди в голову вбивают:
Артист Черкасов в роли Ивана Грозного все время вещает торжественным голосом, точно, как мой друг Матвей Шумский на вечере самодеятельности, когда читал «Стихи о советском паспорте»:
«И тем навеки многовластию боярскому конец положим!.. Для того сила нужна!.. Учреждаем мы войско стрелецкое, постоянное!» — изрекал Иван.
Или:
«Но что же наша отчизна, как не тело, по локти и колени отрубленное? Выход к морю в чужих руках! Венчаемся теми русскими землями, кои под чужими государями!»
Весь фильм по экрану крадется туда — сюда злая, противная старуха — артистка Бирман в роли Ефросиньи Старицкой, всех уговаривает извести царя и царицу. И никто ничего ей за это не делает. И ведь, действительно, подносит яд в кубке прекрасной Анастасии, отчего она и умирает.
Я бы, будь моя воля, давно бы её куда-нибудь в монастырь отправил, чтобы молилась там, сидела тихо и не рыпалась.
Многосерийный фильм «Семнадцать мгновений весны» был значительно интересней, что бы там родители ни говорили!
Я выразил свое мнение маме. И она объяснила, что фильм «Иван Грозный» был сделан в 1945 году. Взятие Казани символизирует победу в Великой отечественной войне над фашистской Германией, а борьба царя Ивана с боярами якобы напоминает борьбу коммунистической партии с оппортунистами и уклонистами, и что фильм был сделан во времена культа личности, по заказу Сталина, но ему не понравился, так что вторую серию выпустили на экраны только после смерти вождя. Но этого Эйзенштейн уже не увидел, потому что сам умер раньше, чем Сталин. Всю жизнь Сергей Эйзенштейн разрабатывал «теорию направленного социального воздействия» на массы искусством социалистического реализма, сказала мама.
Его фильм «Броненосец Потемкин» признан одним из двенадцати лучших фильмов мира. Какие остальные одиннадцать фильмов, мама не знала.
Из фильма я запомнил свечи и чаши с вином, которые с двух сторон экрана проносили торжественные чашники и стольники. Вереницы слуг шествовали с одинаковыми лебедями на одинаковых блюдах. У всех лебедей были хищно выгнуты шеи. Эти шеи образовывали с двух сторон уходящий вдаль треугольник, а в центре его царь Иоанн обнимал свою невесту Анастасию, только что ставшую его женой.
Черная тень царя на белой стене со зловеще задранной треугольной бородой. Русые косы невесты Анастасии — Людмилы Целиковской — из-под девичьего кокошника.
Скорбный глаз Христа во весь экран…
При осаде Казани в ярости Курбский хочет ударить царя, и в это время в его щит попадает татарская стрела.
— За щит, спасибо! — говорит многозначительно Иоанн своему самолюбивому другу.
Княгиня Ефросинья Старицкая провоцирует самого близкого друга царя князя Андрея Курбского:
— Анастасию любил — царь взял. Казань воевал — Ивану досталась. Ивану — слава! А почему не тебе?
Эйзенштейн любил треугольники. Умирающего Ивана соборуют, как треугольной крышей, накрывая его голову огромной священной книгой. Через минуту выздоровевший царь поднимается с одра.
У постели умирающего царя роковой треугольник из трех лиц: Ефросиньи, Анастасии и Курбского.
Еще один треугольник.
— Отчего, други мои ближайшие, нынче не веселы? — вопрошает Иван, отвлекшись от бесконечных криков «Горько!»
Андрей Курбский отвечает за свадебным столом своему другу Ивану:
— С женитьбой бывает мужской дружбе конец.
Второй друг Иоанна Федор Колычев вторит:
— Супротив царя идти не смею! С царем идти не могу! Отпусти в монастырь, государь!
И Колычев уходит в монастырь.
Не так уж и мало, получается, я запомнил из того, что смотрел двадцать лет назад. Видимо, действенной является эйзенштейновская теория «направленного социального воздействия». Здесь у него ошибки не было. Первая серия, законченная в Алма-Ате, или Ташкенте еще в эвакуации Мосфильма в 1944 году, оказалась идеально выдержана под симпатии Иосифа Виссарионовича. Необходимо было показать, как великий человек жертвует собой ради благосостояния родной страны. Эйзенштейн получил за нее Сталинскую премию.
Иван теряет всё: друзей, любимую жену, здоровье, любовь царедворцев. Приобретает же он только власть, величие и в несколько раз расширяет территорию Московского государства. Он был таким же самоотверженным вождем всех времен и народов, как и Иосиф Виссарионович.
Сталин, как и Иоанн, рано потерял любимую жену, соратники убегали от него за границу. Также точно, только еще в больших масштабах, вершил Иосиф скорый суд и расправу, не допуская никакой оппозиции. Он даже пожертвовал своим сыном Яковом. Правда, не убил его посохом, но позволил немцам расстрелять пленного, чтобы не нарушить принципа чести: «Я маршала на лейтенанта не меняю!» Как и Иоанн, он выстраивал великую империю от Балтийского моря до Тихого океана с абсолютной неделимой диктатурой одного тирана. И так же, как он, к концу жизни остался в совершенной пустоте на недосягаемой вершине абсолютной власти и абсолютного одиночества.
Сергей Эйзенштейн в первой серии изобразил нам судьбу Иосифа Джугашвили, как если бы тот был династическим наследником Московского трона. Сталин, хоть и не был божьим помазанником, превзошел Иоанна во всем: в сроке жизни, в любви народной, в победах над врагами, в количестве томов собрания своих сочинений и в количестве поминаемых в «Синодике» жертв. У Сталина синодиком для замученных оказался многотомный «Архипелаг Гулаг», а у Александра Солженицина, количество погибших исчислялось миллионами.
«В котором месте писано 10, или 20, или 50, ино бы тех поминали: „Ты господи, сам ведаешь имена их“».
О том, что власть имеет сакральное, священное происхождение, что власть от Бога, говорит всегда только тот, кто этой властью обладает, или к ней стремится. Это понятно. В этом случае власть нельзя отнять. Точнее, отобрать её может только Бог.
Однако же в священных книгах нигде не утверждается и того, что власть — от дьявола. Там говорится другое. Сказано: «Не сотвори себе кумира». А это значит не только запрет на поиски иного Бога, кроме истинного, но и недопущение поклонения властителю, если он не от Бога. Вот для чего и необходимо тирану помазание божие. Для того, чтобы ему поклонялись, только ему одному.
Так в чем же была ошибка Сергея Эйзенштейна? Она, очевидно, кроется во второй серии, которая названа «Боярская смута». Я посмотрел еще раз обе серии у Матвея Шумского на компьютере, когда готовился к последнему путешествию во времени. И вспомнил свои детские ощущения. И понял, что фильм мне не нравится еще сильнее, чем раньше.
Вся вторая серия посвящена расправе с теткой царя Ефросиньей Старицкой и её сыном князем Владимиром Андреевичем. Действительность, во всяком случае её общепризнанная версия, превосходит фантазию сценариста и режиссера Сергея Эйзенштейна, реальность была значительно страшнее.
В фильме удельные князья Старицкие становятся жертвами своего собственного заговора против жизни царя. Нанятый Ефросиньей убийца принимает Владимира Андреевича, одетого в царские одежды, за Иоанна и всаживает ему в сердце нож. Ефросинья, увидев сына мертвым, сходит с ума.
В этих деяниях, по фильму, царь Иван принимал непосредственное участие. Он переодевает в царское платье двоюродного брата Владимира Андреевича, который в силу особенностей своей психики не способен был ни к какому заговору, «хуже дитяти, умом прискорбный», по определению матери Ефросиньи. Уместно отметить, что исторический Владимир Андреевич слабоумием не страдал, хоть и не проявлял чрезмерной деловитости; мать Ефросинья с лихвой компенсировала недостаток сыновней энергии.
Говоря об ошибке Сергея Эйзенштейна, я ни к коем случае не имею в виду исторические неточности, их было множество.
По фильму в окружении царя так и не появились ни Сильвестр, ни Алексей Адашев, ни митрополит Макарий. Малюта Скуратов-Бельский почему-то первоначально является с толпой народных бунтовщиков в кремлевские палаты, хотя на самом деле он из дворян. Пожар Москвы, повлекший убийство князя Юрия Глинского, произошел не во время венчания Иоанна с Анастасией, а двумя месяцами позже. И много чего еще…
Андрей Курбский отправлен был воеводой в Дерпт в1559 году, а бежал в Литву в 1564 году. В фильме Иоанн, едва оправившись от болезни 1553 года, говорит Андрею:
— Святые дары принесли исцеление. Ты один делу царскому верен остался. Иди! Поведешь войска на Запад, на Ливонию, к морю.
Таких несуразностей и неточностей множество, но не в них дело.
А в том дело, что вождь не принял такого властителя, каким является Иоанн во второй серии: издерганный, больной, нервный — здесь Эйзенштейн-художник смог побороть в себе Эйзенштейна-коммуниста.
Опричники под неистовым красно-черным пламенем пляски подбрасывают и ловят любимца царя Федора Басманова в женской маске и сверкающем сарафане. Они при этом поют хором:
Иоанн смотрит на безумную пляску горящими глазами и приговаривает:
— Гой — да! Гой — да!
Нет, не должен был великий царь, помазанник божий, вождь всех времен и народов, так себя опускать, не следовало ему организовывать убийство несчастного Владимира. И уже совсем неприличен в советском фильме намек: царский фаворит Федор Басманов в женском одеянии и в женской маске. В социалистическом реализме таких намеков не должно было быть! Эйзенштейновская «Теория направленного социального воздействия» здесь явно оказалась нацеленной в другую сторону.
И не важно, что Иван, реальный, с наслаждением участвовал в пытках, казнях, травлях медведями, а реальный Сталин подглядывал за ходом судебных процессов над троцкистами и уклонистами из потайной комнаты во дворце и подслушивал оглашение смертных приговоров.
В «теории направленного социального воздействия» лидер должен быть чист, как великомученик в житиях святых угодников.
Следует отметить, что принципы воздействия на широкие массы через движущиеся изображения, то есть через киноискусство, разработанные Эйзенштейном для воспитания народа в духе революционного патриотизма, не пропали даром. Мы наблюдаем сейчас гигантскую информационную психологическую эволюцию, где психика народа подвергается со всех сторон массированному воздействию движущихся изображений компьютерных сайтов и игр, Интернета, видео-дисков, кино и рекламы.
Житель современного мира оказывается в значительно большей степени рабом информационных потоков, чем это было в эпоху Ивана Грозного и Сергея Эйзенштейна. Это информационное рабство, от которого нет спасения.
Два фактора создают тиранию. Два, а не один, не единое только стремление потенциального тирана к абсолютной власти. Второй фактор заключается в молчании народа. Страх должен быть таким всеобщим и мощным, чтобы никто даже пикнуть не смел. Так было при Иоанне, так было и при Иосифе. Умный Иван таким образом, совершенно осознанно, публично истреблял соотечественников — это было необходимо для обстановки, даже если они и не были ни в чем виноваты. Бывший семинарист Сталин, как старательный ученик, повторил урок, преподанный Грозным всем последующим тиранам.
Таким образом, шизофрения Ивана, Иосифа, Адольфа и всех других Калигул и Неронов человечества состояла вовсе не в немотивированной жажде убийства. Шизофрении вообще не было, все их поступки диктовались простой необходимостью сохранить власть.
И еще одно. Все они должны были быть хорошими актерами, эти тираны и великие мучители людей. Все они обязаны были уметь притворяться и играть, изображая то гнев, то ласку, когда ни того, ни другого не существовало в душе.
Прекрасным актером слыл Нерон («Какой артист погибает!»), Калигула устраивал театрализованные оргии. Блестящим постановщиком судебных фарсов был Иосиф Сталин. Иван актерствует в своих письмах, оправдываясь и обвиняя. Точно так же это происходило, когда царь снимал корону, надевал клобук и отправлялся из Москвы в Александровскую слободу.
В действительности, или точнее, в том, что называют общепризнанной исторической трактовкой, судьбы основных героев фильма сложились несколько иначе.
Опричник Алексей Басманов был обезглавлен вместе со своим сыном Петром. Старший его сын Федор Басманов, фаворит царя заработал недолгое продление жизни, отрубив по указке Ивана голову своему родному отцу. Потом все-таки и сам был казнен.
Старый митрополит Макарий умер в 1563 году, ему повезло. Друг царя Федор Колычев в монашестве Филипп, в тюрьме был задушен Малютой Скуратовым. Архиепископ Пимен доведен до смерти в монастыре под Тулой.
Ефросинья Старицкая была заточена в монастырь и там убита, а её родственники казнены или сосланы. Сын её, Владимир Андреевич, внук Софьи Палеолог и Ивана III, на царском пиру принял из рук хозяина чашу с ядом. Такая же чаша была вручена его жене Евдокии. Оба испили смерти.
Малюта Скуратов-Бельский, самый изощренный пыточник и палач опричнины, единственный умер не от руки властителя — он был убит в битве с внешним врагом.
Есть версии, что Иван Грозный был отравлен Годуновым. Якобы в костях у Ивана обнаружена в больших количествах ртуть, что свидетельствует о том, что либо он был отравлен, либо лечился от сифилиса. И то, и другое вероятно. Так же как бытует до сих пор предположение, что Сталина отравил его Малюта — Лаврентий Павлович Берия.
Мне почему-то хочется, чтобы оба они умерли в муках по велению Бога, а не по чьему-то неправедному желанию.
… Искусство медиков не имело успеха, и, к отчаянию супруга, Анастасия 7 августа в пятом часу дня преставилась…
Вся Москва погребала свою первую, любезнейшую царицу. Все плакали, и всех неутешнее бедные, нищие, называя Анастасию именем матери. Иоанн шел за гробом: братья, князья Юрий, Владимир Андреевич и юный царь Казанский Александр вели его под руки. Он стенал и рвался… Но еще не знали, что Анастасия унесла с собой в могилу.
Здесь конец счастливых дней Иоанна и России, ибо он лишился не только супруги, но и добродетели.
Копаясь в Лехиных компьютерных набросках, разгребая авгиевы конюшни ненависти и злобы страшной переписки Курбского и Грозного, я в своем собственном образе московского медицинского физика Анатолия Завалишина, все больше превращался в непонятного духа шестнадцатого века, в бесплотное привидение. Эффект присутствия, обстановка исторического следственного эксперимента, в который я оказался втянут играми моих товарищей, даровали мне неожиданную способность видеть через время и пространство, самому оставаясь невидимым.
Мне даже не требовалось перевоплощаться в какого-то конкретного персонажа, чтобы ощущать происходящее прошлое. Кажется, я вышел на незаконченную Лехину программу, о которой Матвей не знал.
Августовское солнце нагревало снаружи воздух. Стены царского дворца не остывали ни днем, ни ночью. И хоть окна были плотно задернуты тяжелыми завесами, простыни оставались горячими, и хладный пот струился по её бледным плечам. Старая нянюшка махала заморским опахалом из павлиньих перьев, охлаждая горячее тело. Это не приносило облегчения.
Занемогла она еще в Можайске, когда возвращались домой с богомолья в конце июня. В Москве не стало лучше.
В июле в Москве снова загорелся Арбат. Тучи дыма и пылающих головешек ветер нес ко Кремлю, заполошно кричали бабы, мужики бросались в огонь, спасая детей и скарб.
Государь сам тушил огонь, осыпаемый искрами. Потом он вывез больную Анастасию в царский дворец в Коломенское. Пожар удалось потушить, но погибших и обездоленных было множество.
Анастасия живо вспомнила страшный пожар сорок седьмого года и обезумевшие толпы с топорами. И Сильвестра, которого уже год как не было рядом.
В Коломенском царице сделалось хуже. Не помогали ни примочки, ни облатки итальянских лекарей.
Анастасия тяжко страдала. Тот самый недуг, с которым боролась она уже не первый месяц, одолевал. Сжимал голову, словно раскаленным обручем, и заставлял безумно биться сердце. Анастасия ощущала, как холодеют ноги. Часто-часто стучало в голове. В забытии ей грезилось самое страшное, что было в её жизни. В конце весны 1553 г. после чудесного выздоровления Ивана царская семья: царь, царица с грудным сыном Димитрием, отправилась на богомолье по святым местам. Были в Троице-Сергиевой лавре, добрались до Кириллово-Белозерского монастыря. Молились о чудесном спасении Ивана, возносили хвалу Господу, жертвовали много на храмы и обители. В душах царили радость и благодать.
На обратном уже пути к Москве это и случилось. Плыли по реке Сухоне. Иван на берегу замешкался. Взяла Анастасия царевича из рук нянюшки, чтобы пронести его на ладью, и вдруг свет в глазах померк, сознание пропало, ноги подкосились.
Очнулась лежащей на пристани. Вокруг хлопотала челядь, лекарь Бомелий ей в нос совал склянку с уксусом, а Димитрия в руках и не было. Ищет Анастасия глазами, головой вертит, не может найти сына. Такой страх и ужас тогда вошел в неё, такой трепет душевный.
Потом сказали. И она вновь утратила сознание.
Когда пошатнулась она на узком трапе, теряя голову, ребенок выскользнул из ослабевших рук прямо в воду. Нянюшка подхватить не смогла на узких ступенях. Случилось смятение. Кто Анастасию, обомлевшую, удерживал, кто в реку за царевичем кидался. Вытащили мальчонку уже мертвым. Захлебнулся. Анастасию откачали, но потеряли наследника, такое горе неизбывное! Иван плакал, как малый ребенок.
И вот теперь во время болезни ей то и дело снился этот страшный сон. То ли сон, то ли она снова теряла разумение, как тогда.
Давно это было. После еще несколько раз случались у неё потери сознания. Но Господь сподобил, четырех ещё детишек родила Анастасия. На все воля божия. Две девочки от огневицы померли, два мальчика живы, Ванечке шесть годков минуло, Феденьке только три. Совсем ещё несмышленые. Как им без матери?
Но вот то первое несчастье так и осталось самым невыносимым страданием в её жизни.
— Выпей, матушка, — поднесла чашку с пахучими травами постельная боярышня девушка Меланья, склоняясь над постелью и вытирая ей лоб влажным рушником с вышитыми петухами.
Анастасия сделала глоток.
«За грехи кара. Господь всемогущий видит все. За какой же грех расплачивается тело и душа? За что мучаешь, Боже, верную рабу твою, по что?»
С младых ногтей исполняла непрекословно все Божьи заповеди, поклоны клала, странников привечала, церковные воздуха и покровы вышивала бисером… В женах верной и заботливой подругой была царю Ивану. Пятерых детишек родила. Может быть, грех в том, что троих не уберегла, не сохранила? Но ведь это Господь взял безгрешные души, его Божья воля…
Всю жизнь с Иваном, все тринадцать лет после венчания берегла его от козней «аволовых», смиряла его неистовый норов, обращала душу его к богу. Возила по святым обителям. Убеждала творить милость и жалеть ближних своих. Да не всегда удавалось. Видать, не хватило ей слабых женских сил. В этом, вестимо, в этом и был грех её неизбывный. За это и казнь. Не сумела! Никогда не забыть ей искаженное нечеловеческой злобой лицо мужа, когда на хмельном пиру он выбил глаз чашнику Василию за то, что тот, споткнувшись о ковер, пролил кубок на царский золотого шитья кафтан.
Властелин тьмы глянул тогда его безумными глазами. Не остановила, не успела…
Когда сослали бояр Шуйских и многих уморили в подземельях, узнала поздно.
Над каждым, из живущих на свете, говорят, две птицы летают, одна черная, другая белая. Какая ближе крылом заденет, так и сделается. Она видела все чаще над Иваном плескания этих черных грозных крыл. Как Иван без неё сможет побеждать этого врага рода человеческого? Бедный Ванечка! В последние месяцы все чаще находит на него безумство злое.
… А может быть, в другом чём её грех. Теперь не узнаешь.
Да и грех ли это, что хотела защитить первенца своего Димитрия? И не смогла, сил не хватило.
И все же не след ей было жаловаться тогда Ивану, когда умирал он от черной болезни и все хлопотал о царстве своем, на Сильвестра с Адашевым, что будто угрожали ей монашеской схимой по смерти мужа. Говорили, что им Глинских хватило на всю жизнь, а теперь, дескать, Захарьины лихоимствовать придут. И верно, были те слова сказаны Сильвестром, тогда и про схиму поминали. Не только Сильвестр и Адашев тогда говорили, а и многие другие вокруг. Но черное облако тогда легло между ними, между Иваном и ближними его.
Бог спас, не допустил смерти Ивана, все быльем поросло. Но ведь, не забылось. Такое не забывается вовек. Враг рода человеческого нашел лазейку в его душу. Вот и наступил час расплаты.
А ведь греховным взором, украдкой смотрел на нее Алексей Адашев, ох греховным. И князь Андрей Курбский смотрел, когда спас их от безумной скачки, когда приходил в дом и сидел смущенный под пытливыми взорами матушки Юлиании.
Тут она не властна. Многие с бородами на нее так-то смотрели, она не виновата. Это тоже Бог дал ей такое обличье. А если не Бог, значит дьявол? Она ведь все-таки помнила крепкие руки князя Андрея, как он нежно и сильно обнял её тогда у кареты. Она только притворялась, что забыла. Помнилось все.
— Тринадцать лет, несчастное число. Знак судьбы, — прошептала Анастасия.
Тринадцать из тех тридцати, что лукавая судьба ей даровала, была она царицей Московской, женой царя Ивана Васильевича. Тринадцать лет не посмела она словом перекинуться с князем Андреем. Не было греха! Не было!
— Господь милосердный, не оставь своей благодатью трех самых близких людей на свете, сына Федора и двух Иванов: мужа и сына. Царя и царевича всея Руси.
И избави их от лукавого…Избави, Боже! Избави, милостивый!
И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим…Отдаю душу свою в руки твоя… Отдаю, господи… — беззвучно шептали её губы, глаза закрывались сами собой.
Да, это было то, что я искал. Пятый уровень.
Я, Анатолий Завалишин, наконец, нашел его. Мне все время казалось, что он должен был быть — вся логика Лехиного поведения, его неукротимый норов д′Артаньяна, подсказывали мне, что где-то в его файлах он спрятан, пятый уровень. Тот запретный, опасный, в котором нельзя победить. Тот самый, где кроется источник Лехиной направленной амнезии.
На этом уровне оставалось только два персонажа: юродивый Геннадий Костромской и лекарь Алоиз Фрязин.
Я выбрал Геннадия.
Геннадий Костромской услышал, что Анастасия заболела, на паперти Благовещенского собора задолго до пожара. Нищие всегда узнают все первыми. Они и рассказали подробности.
— Горит вся, матушка царица, огнем горит, — причитала слепая нищенка Устинья, закатывая незрячие глаза. — И пищу господнюю тело её не приемлет, ни постную, ни скоромную. Что ни глотнет, все обратно…
— Боярин Никита Романович сказывал князю Михайле Глинскому, что духовника Благовещенского почитай каждый день зовет… — вторил безногий Афанасий.
— Козни то, ох, козни сатанинские, — вздыхала Устинья. — Извести хотят голубку нашу.
Подходила неизбежность.
Когда я думал об Анастасии, а думал я о ней постоянно, глубокая печаль теснилась в душе моей. Трудно быть Богом, трудно знать, что грядет несчастье и не иметь права его предотвратить. Как не остановил же Бог Всемирный потоп или исчезновение Атлантиды. Не потому, что сил не хватило — Бог всесилен. Он не мог, потому что нельзя было нарушать законы развития Вселенной, нельзя было поворачивать стрелу времени. Он не мог повернуть стрелу времени, а потом говорили, что это за грехи человеческие его божественная кара.
За что карала судьба кроткую Анастасию, я не знал.
Она с усилием открыла глаза.
— Меланья, разыщи блаженного Геннадия Костромского, слышишь, Меланья? — позвала Анастасия слабым голосом. — Слышишь ты меня? Скажи там. Я хочу его видеть. Он, небось, на паперти Успенского собора людям прорицает…
Меланья, постельная барышня из знатного рода князей Голицыных, подошла к постели.
— Слышу, матушка царица, — склонила к ней сиделка круглое лицо. — Сей момент скажу…
Меланья вышла. Анастасия давно потеряла счет времени. Она давно уже не осознавала, день за окном или ночь. Через час, а может быть, через три вошел в горницу блаженный Геннадий.
— Плохо тебе, голубке? — спросил я, взяв её за руку. Мои пальцы ощущали частые, неровные толчки пульса. Капли пота блестели на её прекрасном лице. Жалость сжала мое сердце.
— Плохо, батюшка, — тихо отвечала Анастасия. — Бога молю о спасении.
— Молись, милая, молись, хорошая, — шептал Геннадий. — И обязательно будешь спасенной.
Что еще мог я сказать в утешение этой удивительной страждущей душе?
— Я что хотела спросить тебя, божий человек, — продолжала Анастасия, собрав силы. — Перед уходом знать хочу, что будет. Ты ведь ведаешь все… Скажи, божий человек. Пришла, видно, моя пора…
Я не стал отказываться. Знала бы, бедная, в какое чудовище оборотится её любимый супруг, какие дьявольские чары им овладеют, во что он превратит её богоспасаемую Родину, когда жены не окажется рядом. Я перебирал в голове все страшные события следующих пяти десятилетий и ничего не мог выбрать для успокоения души несчастной страдалицы. Я не мог рассказать ей ни про опричнину, ни про семь жен Ивановых, ни про ужасные казни близких, ни про уничтожение Новгорода. Умолчал о разграблении Москвы крымскими татарами, об убийстве отцом сына их, Ивана.
Не надо ей было всего этого ведать. И о страшных годах великой смуты, когда на целых десять лет исчезла независимая Россия, оборотившаяся польской вотчиной, я не рассказал ей.
Я сказал:
— Будь спокойна, божья голубица. В раю жить будешь. Рядом с ангелами небесными парить. Не волнуй душу свою. Ты совершила для России столько, сколько никому не было и не будет более дано. Это благодаря тебе Захарьины-Романовы триста лет будут управлять Русской землей. А страна наша станет великой державою и раскинется от Востока до Запада, от океана до океана, от Севера до Юга. И память о тебе жива будет в веках… Вечно в народе будут оплакивать судьбу твою и возносить доброту и милосердие твое.
— А я ни о чем не жалею, батюшка. Вот только сына потеряла когда-то. Так, видно, Богу было угодно…И судьба моя не была несчастной. Я мужа любила и Богу поклонялась, добро творила…Только очень короткой она была, судьба-то.
— Ну и не жалей, матушка…
— Мало я успела…
— Более твоего никто бы не успел, — сказал я. — Такой, как ты, не было и не будет никогда.
Её рука слабо сжала мою ладонь. На бледном лице родилась слабая улыбка. — Иди, батюшка, Геннадий. Скажи Меланье, чтобы дала воды. Иди с богом. Пусть накормят тебя там. Скажи, я велела. Прощай, поди.
Я последний раз взглянул на это прекрасное лицо, искаженное страданием, и повернул к выходу. Что-то делалось со мной в эти мгновения, хоть я и никогда не считал себя сентиментальным человеком.
— Здрава буди, матушка-царица, — сказал я, — не тужи ни о чем и не говори «прощай».
— Нет уж, видно, прощай, батюшка, — молвила она слабым голосом.
Я вышел.
— Воды просит, — обратился я в прихожей к придворной боярыне Меланье. — Поторопись!
У входа блаженный Геннадий замешкался, одевая драный зипун, и увидел из-за колонны, как явился из темноты некто в черном. Мрачная фигура в рясе до пят скользнула к Меланье. Монах протянул руку и бросил что-то из рукава в серебряную чашу с водой, которую готовила боярыня. Фигура исчезла так же незаметно, как и явилась, растворилась в темном углу. Меланья молча взяла чашу и пошла к спальне царицы.
Я ни о чем не думал. Я забыл о компьютерной программе игры, забыл о законе причинности, я не помнил ничего в это мгновение.
Ноги мои сделали три быстрых прыжка, и я схватил Меланью за руку.
— Что ты творишь, подлая? — закричал я, заметил боковым зрением, как из темного угла метнулась ко мне зловещая фигура в рясе, и ощутил удар в грудь, слева, где сердце…
Все погасло.
Глаза мои открылись. Я увидел стены в интернет-кафе «Виртуал-экстрим», полки с книгами. Распалась цепь времен. Пять сотен лет миновали в одно мгновение ока.
Я сидел на операционной постели и несколько секунд озирался вокруг, ничего не соображая. Потом я спустил ноги на пол, нащупал свои ботинки, сунул в них ноги и нетвердо покачался на пятках. Окружающая действительность медленно обретала реальные очертания. Стрела времени уже изменила свой полет.
Я увидел перед собой озабоченное лицо Матвея.
— Ну ты, типа, в форме? — спросил он.
— Типа, да, — сказал я, — но еще, типа, не очень. Но я знаю, что проиграл. Зато мне понятно теперь, что случилось с Лехой Васильевым. Я угадал, какой эпизод он выбрал в игре и кого спасал.
— Я тоже угадал, — сказал Матвей. — Я перед тем, как тебя туда засунуть, снизил в четыре раза напряженность поля… На всякий случай.
— Может быть, и не зря, — сказал я. — Уж очень сложный там мир, даже посложней нашего, только без компьютеров.
— Ну не только, — возразил Матвей. — Там много чего еще нет… Атомной бомбы, например. Хорош был бы Иван с атомной бомбой…
— Только люди, представь, все те же, — сказал я.
— Что удивительно, — согласился Матвей.
Я потряс головой, отгоняя видения.
— Не мешало бы кофейку по этому случаю… Надо очухаться.
— Пойдем, найдем, — ответил Матвей. — А можно чего-нибудь и покрепче.
Перед моим мысленным взором стоял прекрасный скорбный лик Анастасии. И никуда не уходил. Сердце все еще стучало неровно. Там щемило…
— И все-таки я еще раз убедился, что время и эмоция взаимосвязанные параметры. Только никому еще не удалось установить, какова эта связь, — сказал я, когда мы подходили уже к стойке бара.
— Время — деньги, — хмыкнул Матвей. — Время, которое у нас есть, это — деньги, которых у нас нет. Вот тебе и связь. Давно установлена.
— Плохо шутишь, — сказал я. — Не остроумно.
— Как умею, — ответил он.
— И все же есть способ путешествовать во времени и не нарушать законов причинности, — добавил я, беря в руки бокал с коньяком.
— Ну конечно, нет ничего проще. Надо путешествовать только в компьютерном виртуальном времени, — сказал Матвей.
— Нет, — возразил я. — В реальном. Когда возвращаешься из прошлого, перевари полученную информацию и произведи направленное изменение в будущем. В этом, наверное, и заключается глубинная связь информации со стрелой времени. Надо попробовать и вывести аналитическую зависимость. Масштаб сенсуального времени обратно пропорционален логарифму количества воспринятой информации.
— Я согласен, — сказал Матвей. — Получим Нобелевскую премию по физике. Не забыть бы с Лехой поделиться.
Иван IV был первый из Московских государей, который узрел и живо почувствовал в себе царя, в настоящем библейском смысле помазанника Божия. Это было для него политическим откровением, и с той поры его царственное «я» сделалось для него предметом набожного поклонения. Он сам для себя стал святой…
Окончание переписки Ивана Грозного и Андрея Курбского случилось через тринадцать лет после её начала.
Эти два имени, Ивана и Андрея оказались связанными навсегда. Все, кто потом, так или иначе, касались периода шестнадцатого и семнадцатого веков русской истории, не могли обойти молчанием этот удивительный документ, уникальное явление, в каждом слове которого звучит эпоха и судьба.
Если Курбский обвиняет царя в ошибках, грехах и несправедливости, то Иван оправдывается категорическим императивом: «Я царь по рождению, помазанник божий, это только я могу судить всякого по своему разумению, а мне суда нет и быть не может, как не может быть судим сам Господь Бог!» На такой аргумент не так легко найти однозначного ответа. Может быть, именно поэтому ответов было целых четыре, а переписка продолжалась пятнадцать лет.
Расправившись с Избранной Радой, уничтожив всех своих соратников, Иван понял, что остался один среди бушующего океана вражды и ненависти. Склоняясь перед божественным предназначением царя, помазанника Божия, бояре всеми силами противились абсолютной его власти. И тут гениальный шизофреник Иван свершил невозможное. Это была революция, первая русская революция. Её суть отличалась от формулы, обозначенной другим гением злодейства Владимиром Ильичем Лениным: «когда низы не хотят, а верхи не могут». В эпоху Ивана все было наоборот: верхи, то есть царь, не хотел делить власть, а низы, то есть боярство, не могли с этим мириться. Это была революция, но революция сверху.
Иван создал опричнину, орден меченосцев, чрезвычайную комиссию, институт страха, который разделил страну на две неравных части: старое, бесправное земство, и опричнину, новое государство в государстве, высшую власть. Большевики в восемнадцатом, организовав ЧК, только повторили Иваново мероприятие.
Иван обратился к народу и призвал его бороться с богачами-аристократами. Безошибочный ход! В стране стал властвовать кровавый передел. Черные всадники ада, воняющие собачьими трупами, с метлами и песьими головами у седел, носились по опустевшим улицам городов, вершили расправу, насилуя и убивая. Это гениальное по дерзости решение проблемы оппозиции в последующие годы много раз использовалось в русской истории.
Оппозиция исчезла. Но вместе с ней исчезла и богатая расцветающая держава. Наступил ад кромешный. Разгромы на западных полях сражений, сокрушительные набеги крымских орд Девлет-Гирея, безжалостная резня в собственных вотчинах, уничтожение Новгорода с десятками тысяч умершвленных, ни в чем не повинных горожан и священников, голод и нищета — вот основные вехи последних двух десятилетий царствования Ивана Грозного.
Курбский не нашел слов для описаний этого ужаса. Может быть, он из своей Ливонии и не представлял в полной мере, во что превратилась покинутая им пятнадцать лет назад родная русская земля. В его последних посланиях только горечь и скорбь.
Невольно приходит на ум глубокая аналогия со сталинским «орденом меченосцев» — КГБ и его способами борьбы с оппозицией. У Сталина было много Курбских. Некоторых он доставал из-за кордона и убивал. До многих так и не дошли его кривые руки. Но ни одного имени не сохранила народная память так, как сохранила она имя Курбского.
После первого письма Курбского прошло без малого тринадцать лет. За эти годы Россия стала совсем иной. По наветам и доносам были уничтожены тысячи дворян и простых людей, повсеместно торжествовали террор и беззаконие. «Кромешники» могли убить любого просто так, забавы ради. Уже Иван несколько раз обзаводился женами, пренебрегая церковными запретами, а потом безжалостно избавлялся от них. Уже совершился поход Ивана на Новгород, и его разграбление, когда младенцев привязывали к матерям и бросали с моста в Волхов, а вода в реке, запруженной трупами казненных, вышла из берегов. Иван публично отравил своего двоюродного брата Владимира Старицкого с женой Евдокией, а потом утопил и его мать, княгиню Ефросинью Старицкую, к тому времени принявшую иночество.
В 1571 году опричники вместе с царем сдали Москву крымским татарам Девлет-Гирея, допустили её разграбление и истребление десятков тысяч жителей города.
Курбский княжил в Ковеле, исправно поставлял военные отряды в армию польского короля Сигизмунда Августа. Он женился на польской богатой вдове. Но ничего не забыл. Уже была им написана «История великого князя Московского», уже оплакал он гибель всех своих родных, друзей и соратников. Корил ли себя, мучился ли совестью — неизвестно.
Но и Иван ничего не забыл.
И вот в 1577 году еще одно царское послание, совершенно неожиданное. Что творилось в этой больной, измученной дьяволами душе? Послание начинается полным перечислением громких титулов:
«Пишем мы, великий государь, царь, великий князь Иван Васильевич, всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский и царь Астраханский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Нижнего Новгорода, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский и отчинный государь и обладатель земли Лифляндской, Немецкого чина, Угорский, Обдорский, Кондинский и всей Сибирской земли, и Северной страны повелитель — бывшему нашему боярину и воеводе князю Андрею Михайловичу Курбском».
Царь Иван:
«А с женою моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв. А если скажешь, что я после этого не стерпел и не соблюдал чистоты, — так ведь мы люди. А ты для чего взял стрелецкую жену? А если бы вы с попом не восстали на меня, ничего бы этого не случилось: все это случилось из-за вашего самовольства».
Андрей:
«А то, что ты пишешь, будто бы царицу твою околдовали и тебя с ней разлучили те прежденазванные мужи и я с ними, то я тебе вместо тех святых говорить не стану, ибо дела их вопиют, словно трубы, возглашая о святости их и о добродетели. О себе же вкратце отвечу тебе: хотя и весьма многогрешен и недостатки имею, но, однако, рожден от благородных родителей, из рода я великого князя Смоленского Федора Ростиславича, как и ты, великий царь, прекрасно знаешь из летописей русских, что князья того рода не привыкли кровь братии своей пить, как у некоторых издавна вошло в обычай».
Вот оно! Роковое Иваново признание. Вот разгадка его страшной судьбы. Я, Алексей Васильев, угадал ее….
Крон, Кронос, Хронос — бог времени, по греческой мифологии отец Зевса, верховного бога Олимпа. Кронос остался в веках за то, что пожирал собственных детей.
Да, время пожирает все, и своих детей в первую очередь. Кроновы жертвы, о которых пишет Иван, это ведь безвинные казни подданных, друзей, близких, тех, которые его любили. Это убийства, в которых, таким образом, он письменно признался.
А что до упомянутого разлучения с женою, то Иван имеет ввиду, скорее всего, внушение Анастасии кем-то из близких мыслей о неправедных деяниях царя, а вовсе не убийство. Иначе он бы прямо и сказал об этом. Но он боится слова «смерть». Хотя Андрей понимает это как прямой намек на прямое убийство.
А что, как не Кронова жертва, убийство собственного сына на склоне дней, в котором у истории нет сомнений?
Только времени дано право пожирать своих детей и быть единственной вечной субстанцией мира. Никому из смертных этого не дано. Иван захотел быть выше Бога, выше Животворящего креста. Он захотел стать Кроносом, владетелем времени.
По счастью для человечества, тиранам недоступна вечность. Они смертны, также как последние их рабы.
Царь Иван:
«А зачем вы захотели князя Владимира посадить на престол, а меня с детьми погубить? Разве я похитил престол или захватил его через войну и кровопролитие? По Божьему изволению с рождения был я предназначен к царству, и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство, — на царском престоле и вырос. А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем?
Какие у него достоинства, какие наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости?»
Андрей:
«А о Владимире, брате своем, вспоминаешь, как будто бы его хотели возвести на престол, воистину об этом и не думал, ибо и недостоин был этого. А тогда я предугадал, что подумаешь ты обо мне, еще когда сестру мою силой от меня взял и отдал за того брата своего или же, могу откровенно сказать со всей дерзостью, — в тот ваш издавна кровопийственный род».
Иван упрекает облыжно. Курбский прав во всем.
Следующие отрывки вызывают некоторое раздражение навязчивым повторением аргументов, на которые нет ответа. У Ивана это прямое безосновательное хвастовство победной славой русского оружия, которой на самом деле не было. К этому времени Виктория отвернулась от русских армий. У Андрея же — оправдание, что он не послал написанного ранее ответа на пространную эпистолу Иванову: он боялся, что его почтальона постигнет участь Василия Шибанова, который передал Ивану первое письмо Курбского, а потом был замучен царскими палачами.
А далее следуют угрозы и обличения: «Твои страсти тебя терзают! Ты страдаешь днем и ночью!» Это не так уж далеко от действительности.
Итак, сначала откровения постаревшего Иоанна, далее откровения Андрея, который уже тринадцать лет подданный польского короля. Но все, как прежде. Так же болят старые раны, как телесные, так и душевные.
Царь Иван:
«Нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости? Это сила Животворящего Креста.
Писал ты нам, вспоминая свои обиды, что мы тебя в дальноконные города как бы в наказание посылали, — так теперь мы со всеми сединами и дальше твоих дальноконных городов, слава Богу, прошли и ногами коней наших прошли по всем нашим дорогам — из Литвы и в Литву, и пешими ходили, и воду во всех тех местах пили, — теперь уж Литва не посмеет говорить, что не везде ноги наших коней были. И туда, где ты надеялся от всех своих трудов успокоиться, в Вольмер, на покой твой привел нас Бог: настигли тебя, и ты еще дальноконнее поехал».
Андрей:
«А в том же послании напоминаешь, что на мое письмо уже отвечено, но и я давно уже на широковещательный лист твой написал ответ, но не смог послать из-за постыдного обычая тех земель, ибо затворил ты царство Русское, свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне, и если кто из твоей земли поехал, следуя пророку, в чужие земли, ты такого называешь изменником, а если схватят его на границе, то тем или иным способом предаешь его смерти.
Смерть тем страшна, для которых все потеряно вместе с жизнью, а не тем, слава которых бессмертна. А изгнание страшно тем, для кого узки границы, в которых он может жить, а не тем, для кого дом — все просторы вселенной. Тебе, окаянному, угрожает исчезновение всего того, что почитаешь за блаженство и расцвет. Твои страсти тебя терзают! Ты страдаешь днем и ночью! Такому, как ты, мало того, что есть, а что имеет он — боится утратить. Тебя мучает совесть из-за злых дел твоих! Тебя страшат видения суда и закона: куда ни взглянешь, словно звери, окружают тебя твои злодеяния, так что не дают тебе и покоя.
Зачем ты, безумный, все еще бесчинствуешь против Господа своего? Разве не настала пора образумиться и покаяться и возвратиться к Христу? Пока еще не отторгнута душа от тела, ибо после смерти не опомнишься, а в аду не исповедуешься и не покаешься».
Завершается последнее письмо Ивана таким же подробным перечислением дат и географии места писания: «Писано в нашей отчине Ливонской земле, в городе Волмере, в 7086 году (1577 г.), на 43-м году нашего правления, на 31-м году нашего Российского царства, 25-м — Казанского, 24-м — Астраханского».
Для чего же написано второе послание Ивана? Все аргументы и обвинения остались прежними. Каждый из корреспондентов с каким-то мазохистским наслаждением смакует свои несчастья и обиды и шлет проклятья противнику. Новыми оттенками являются лишь полное наименование царского титула и рассказ о победах русского оружия. Уж не хвастовство ли это стареющего шизофреника? Грызущая его потребность оправдать свои чудовищные преступления. Вот, дескать, вас уже нет со мной, я грешен, а Русь стоит и побеждает своих врагов.
Подтверждением этому служат заключительные слова царева послания, где поминается город Волмер, откуда пришло первое письмо князя Андрея. Теперь оттуда писал Иван.
В этой эпистолярной истории, где так выпукло обозначилась эпоха и её характеры, есть несколько загадок, так и не решенных историками:
1. Была ли отравлена царица Анастасия или она умерла в тридцать лет от ужасной неведомой болезни? А если отравлена, то кем?
Ведь с её смертью многие связывают перевоплощение царя из мудрого владыки в дикого неистового карателя.
По исследованиям современных паталого-анатомов в тканях Елены Глинской и Анастасии обнаружены следы ядов. Насколько достоверны эти исследования, правда, неизвестно.
Царь Иван неоднократно, но как-то невнятно обвиняет Курбского: «А с женою моей зачем вы меня разлучили?» Он, конечно, никогда не считал убийцами Анастасии членов Избранной Рады. Да они и не могли ими быть, потому что никто из них к 1560 году уже не оставался в Москве. Не связано ли разлучение с женой с какими-то собственными переживаниями царя, которые не дают ему покоя и через двадцать лет?
2. Почему Иван не покарал своего двоюродного брата Владимира Старицкого после своей болезни и целования креста на царство царевичу Димитрию, малолетнему первенцу Ивана и Анастасии, когда в 1553 году Сильвестр и Адашев впервые выказали свое осторожное несогласие с царем?
3. Почему князь Владимир, оплот и ключевая фигура боярской оппозиции, не был казнен и позднее в период великих казней, 1564, 1570 годов.
4. Почему, наконец, Иван так садистски казнил Владимира и его жену Евдокию, на царском пиру поднеся им чаши с ядом и приказав их выпить? Это случилось только в 1577 году, когда оппозиция уже была раздавлена. Ефросинья Старицкая тогда же была пострижена в монахини, сослана и в ссылке умершвлена.
Напрашивается только одно объяснение, к сожалению, не подтвержденное фактическими доказательствами: Иван с самых первых посягательств на власть в 1553 году люто возненавидел своего двоюродного брата Владимира и тетку Ефросинью Старицкую, помнил об этом, все эти годы лелеял свою ненависть, наконец, осуществил Кроново мщение, освободил свою абсолютную власть от тени родства. Сначала от них, а потом и сына Ивана.
Трудно даже вообразить эту сцену гибели Владимира. Разгульный пир, пьяный галдеж, сверкание золотого шитья на одеждах вельмож. Плавно выступают слуги, неся вереницей жареных в перьях лебедей с длинными шеями, хвостатых тетерок и гусей в яблоках. Чашники торжественно наполняют заморским вином золотые кубки. А посреди зала корчатся в предсмертных муках тела ближайших царевых родственников: двоюродного брата и его жены. И ни возгласа страха или упрека из толпы пирующих.
Гости пьют. Гусли играют…
Эта картина может сравниться разве что с единодушным одобрением жителями Советского Союза казней врагов народа или со всеобщим ликованием на улицах арабских городов, когда были обрушены башни-близнецы Нью-Иорка и погибло три тысячи ни в чем не повинных американцев.
Это пики, Эвересты людских трагедий, каких много было в истории человечества, но они всегда должны волновать сердце!
Лукавая судьба не сподобила Андрея Курбского пережить Ивана. Многие травмы и раны, полученные им в битвах во имя великого царя, свели его в могилу за год до мучительной кончины Ивана.
Но судьба даровала ему значительно больше. Она наградила его вечной памятью в веках, о которой он скорее всего грезил, нанося на пергамент кровью сердца продиктованные строки. Когда кто-то из многих потомков исследовал после шестнадцатый век истории России, смутное время, воцарение Романовых, Иваново царство, всегда рядом со зловещей фигурой самодержца стоял укоризненный облик князя Андрея и трагическая судьба его близких.
К концу жизни Ивана стали мучить кошмары. Ещё один исторический документ оставил этот любитель эпистолярного жанра потомкам, не менее уникальный, чем его письма опальному князю Андрею. Это царский «Синодик», поминальник убиенных и замученных, начиная с 1567 и кончая 1575 годом. Его диктовал царь своим дьякам, вспоминая тысячи имен для постоянного поминания в храмах «за упокой». Какими они проходили перед ним, его жертвы, со многими из которых связывали его дружеские узы, личные отношения, часто родственные. Облегчил ли этот список его ночные видения? В этом списке более трех тысяч имен, малая толика из десятков тысяч замученных и казненных.
Вот цитаты:
«По заказу из Москвы 6 человек. В Клине Иона каменщик. Пскович с женами и детьми на Медне — 190 человек. В Торжку сожжен серебряник пскович, с женами и детьми — 30 человек»…
«По Малютиной скаске в ноугородской посылке Малюта отделал 1490 человек ручным усечением, из пищали отделано — 15 человек»…
Многих имен он не помнил. Про них написано: «В котором месте писано 10, или 20, или 50, ино бы тех поминали: „Ты, господи, сам ведаешь имена их“».
Синодик Иосифа Сталина до сих пор спрятан в архивах КГБ и полностью неизвестен. В нем должно было бы располагаться несколько миллионов имен.
Сталин в отличие от Ивана никогда не приказывал поминать свои жертвы. Их поминают другие.
«В котором месте писано 10, или 20, или 50, ино бы тех поминали: „Ты, господи, сам ведаешь имена их!“»…
И еще вспомнилось отчетливо…
Эту историю я, Анатолий Завалишин, услышал на Кавказе еще в студенческие годы. Однажды на каникулы мы с Лехой Васильевым — д′Артаньяном отправились в альпинистский лагерь, расположенный в Цейском ущелье на склоне Главного кавказского хребта, чтобы учиться катанию на горных лыжах. Тогда горнолыжный спорт только входил в моду. Летом там тренировались альпинисты, а зимой и весной работала горнолыжная школа. Давали инвентарь, тренера на группу из пяти-шести «чайников», и вперед, учись.
Палку под задницу, крючок на трос, и на бугеле вверх к леднику, который в солнечные дни ослепительно до боли в глазах сиял в вышине своей кромкой.
Черная гора Монах нависала над нашей одноэтажной турбазой, словно готова была раздавить всех, как муравьев.
Точнее говоря, это не каникулы были — месяц апрель, каникулы уже кончились, но мы сговорились с Лехой заранее, подобрали все хвосты, кое-как договорились в институте, и отправились.
Итак, шел апрель, нам было по двадцать лет. Внизу все цвело. На автобусной станции старухи-осетинки продавали тюльпаны, зеленый лук и шерстяные вязаные носки. А здесь сходили лавины, ослепительно блестел снег под горным солнцем, скрипели канаты старого бугельного подъемника и шипели на виражах деревянные горные лыжи, подбитые по краю стальной кромкой, выбрасывая в воздух снежные радужные вихри.
Кормежка в столовой альплагеря была на уровне пустых полок советских магазинов того времени. В продуктовом ларьке нашей базы продавался только чай в пачках, маринованные помидоры и огурцы в трехлитровых банках и развесные сухари из батонов. По вечерам мы сушили намокшую за день одежду и пили чай с сухарями, крепкий, как чифирь, нагревая воду полуторакиловатным кипятильником в трехлитровой стеклянной банке из-под маринованных помидоров, а потом высыпая в кипяток по полпачки индийского чая.
Иногда по вечерам Леха вынимал из чехла свою привезенную из Москвы гитару, и мы выходили в ночь под горы и звезды, такие ясные и близкие на горном небосклоне. Все рассаживались, кто на чем, на бревнах, на дровах, на заборе. Мужчины были храбры и решительны, девушки нежны и прекрасны.
Леха брал аккорд, и мы пели туристские песни, старомодные и наивные. Эти песни еще в далеком детстве папа пел мне на ночь, чтобы я быстрее заснул.
Или:
Или:
В смысле «за моржами». Тогда еще слова «маржа» в смысле «взятка» не существовало вовсе.
Певались под звездным небом и русские романсы. На фоне черных вечных гор они звучали особенно проникновенно.
В груди молодой щемило от этих вздохов. Жизнь впереди виднелась прекрасной и вечной, как горы.
Однажды, после второй кружки чая наш инструктор грузин Гиви Шенгелия вытер лоб махровым казенным полотенцем и рассказал нам эту легенду. Гиви рассказывал долго. Он часто отвлекался, реагируя на наши комментарии. Но вот что я запомнил.
«Это сейчас умные люди думают, что они первые открывают мир и делают науку. Мир, на самом деле, существует давно и будет существовать еще очень долго. И живет мир по своим собственным законам, которые никто, даже самые умные ученые поколебать не могут. Они и узнать-то их толком не в состоянии.
По этим законам Каин убил Авеля, по этим законам Христос отдал себя на муки для искупления грехов человечества.
В священных книгах написано, что нельзя делать людям, в соответствии с этими законами, чтобы правильно жить. Это десять заповедей. Но ни у Моисея, ни у Христа нет заповеди: „не алкай власти“. И нет её не случайно. Власть в древности была нужна людям, чтобы вести их в будущее. В какое, правда, никто не знает, знают только, что в светлое.
Больше того, неизвестно, чьим изъявлением, но наличествует в человечестве особый ген, который гонит и гонит человека, не дает остановиться до самой смерти. Историк Лев Гумилев назвал такое свойство „пассионарностью“, он считал, что „пассионарность“ творит историю, заставляет мир развиваться. Особый вид этого гена, присущий лишь немногим, не просто заставляет индивидуума трудиться и творить, он гонит его вверх и вверх, к самой вершине власти. Власти над всеми другими.
Гены тиранства, как раковые клетки в человеческом организме, бродят по человечеству, пытаясь выбраться наружу. Однажды так складываются обстоятельства, что носитель гена попадает в благоприятную среду. Тогда он начинает захватывать власть. Любыми способами и средствами. Как и раковая клетка, он выполняет только одну функцию — овладения миром.
Действия индивидуума, пораженного геном тиранства, не подвержены никакой логике. Тиран ни в грош не ставит всех остальных людей, они для него обезличенная среда для действий. Он топчет, преследует, убивает на пути к власти, не испытывая переживаний, скорее, получая удовольствие. Но для чего ему она, безраздельная власть? Для чего ему возможность управлять человеческим материалом, который для него, тирана, не представляет никакой ценности? Для чего ему власть над миром, если он обречен его покинуть и умереть в положенный срок? Зачем?
А ни за чем. Так заложено в генах. Реализация абсолютной идеи!
Вот в этом, наверное, спасение для человечества: в том, что диктаторы смертны, а созданные ими империи долго не живут.
Но если ген тиранства существует, значит, все тираны должны быть родственниками».
— Так вот, генацвале, — говорил Гиви, прихлебывая черный, как деготь, чай, и закусывая сигаретой, — грузинский народ знает, что все великие русские тираны имели такой общий ген. И не один ген, а несколько. Первый ген принес на Русь конунг Рюрик, великий завоеватель, морской разбойник. От него пошла Россия. Второй ген пришел от Византийских базилевсов, тиранов с тысячелетним стажем. Его принесла Софья Палеолог, родная бабушка царя Ивана Грозного. Но есть еще и третий ген, ген великих монголов. Мать Ивана Грозного Елена Глинская — прямая кровная родственница хана Мамая, которого разбил Дмитрий Донской на поле Куликовом. А Мамай — потомок монгольских ханов.
— Это все исторически установленные факты, — сказал Леха Васильев. — Мы это в школе изучали. А где легенда-то?
— Погоди, дорогой, не спеши, будет тебе и легенда, — отвечал Гиви, делая большой глоток. — Иван Грозный был великим тираном, потому что в нем сошлись три великих гена тиранства. Но с Иваном кончилась династия Рюриковичей. Только через тридцать лет после страшной смуты пришла новая династия Романовых, у которой не было гена тиранства. Законы самодержавия позволяли потомкам Романовых царствовать на троне России триста лет без этого гена. Один Петр Великий действовал так, будто в нем сидел ген тиранства. Может быть, этот ген пришел к нему от матери Натальи Кирилловны Нарышкиной, а той достался от Рюрика или Чингисхана. Неисповедимы пути Господни. Только Петр изо всех царей Романовых сам рубил стрельцам-бунтовщикам головы. У остальных Романовых гена не было. Да и вообще не ясно, были ли они на самом деле наследниками Петра.
Но ген не исчезает. Он терпеливо ждет своего часа.
Три роковых гена Ивана Грозного не могли исчезнуть бесследно.
Гиви замолчал, затягиваясь сигаретой.
— Ну же, ну! — нетерпеливо закричали мы.
— И они не исчезли! — гордо воскликнул Гиви.
— После смерти первой жены Ивана Грозного Анастасии Захарьиной, царь тут же взял вторую жену Марию, дочь черкесского князя Темрюка, злую и красивую, как демон. Мария Черкесская была Московской царицей девять лет. После её смерти Иван предался безудержным сексуальным излишествам. У Марии Темрюковны было двенадцать грузинских служанок. Иван не миновал ни одной, прежде чем отправить их домой на Кавказ. При семи официальных женах, Иван не пропускал ни одного сарафана. От случайных связей рождались дети, но по правилам наследования трона ни один незаконнорожденный потомок не мог быть самодержцем России. Трем генам Грозного предстояло трехсотлетнее запутанное путешествие по сотням чужих судеб. Отследить их невозможно. Гиви замолчал и осмотрел наши внимательные лица.
— Но одну судьбу наши знатоки все-таки отследили, — сказал он торжественно. — Десятой наследницей великого царя оказалась грузинская крепостная крестьянка Екатерина Георгиевна Геладзе из села Гамбариули. Это только в краткой биографии Иосифа Виссарионовича сказано, что Екатерина Георгиевна — крепостная крестьянка. На самом деле, во-первых, в Грузии крепостного права, такого, как в России, никогда не было, во-вторых, и в России уже за двадцать лет до рождения Сталина это право отменили, в-третьих, к моменту рождения Иосифа Виссарионовича его мать вообще была горожанкой, женой мастера по пошиву модной обуви, Виссариона Джугашвили.
Так что крепостная крестьянка — это только для пролетарской биографии вождя.
21 декабря 1879 года у Екатерины Георгиевны и Виссариона Ивановича Джугашвили в городе Гори родился мальчик Иосиф.
Пятнадцать лет понадобилось нашим ученым, чтобы установить следующий легендарный факт. Не буду касаться подробностей, но все десять колен этой якобы крестьянки Екатерины Георгиевны Геладзе были установлены от Сулико, постельной девушки царицы Марии Темрюковны, до Иосифа Джугашвили.
— Это же сенсация! — закричал Леха. — Это же потрясный факт! Почему никто не знает-то?
— В сороковом году трех грузинских историков расстреляли за антисоветскую деятельность. Тех, которые провели исследования родословной. Вот потому и не знают.
— Да почему же? Зачем расстреливать-то?
— Эх, вы! Затем, что ген тиранства. Не понимают товарищи исторического момента. Другое воспитание, другие времена… Это всё было пред началом Великой Отечественной. Не до царей… Пора пришла патриотизм насаждать, беззаветную любовь к социалистической родине.
— А дальше?
— Иное дело, когда война кончилась. Победа! Ликование народное. Ордена появились: Суворова, Кутузова, Нахимова, Александра Невского. Самое время родство с царями устанавливать и становиться генералиссимусом и императором.
И установили бы… Но тут вышел знаменитый фильм Сергея Эйзенштейна про Ивана Грозного. Важнейшим из искусств для нас является кино, — сказал вождь. Первая-то серия — ничего. Про великого человека, гениального царя, объединившего Россию. Но вот вторая? Мама родная!
Да он же чистый шизофреник! Этот Грозный — царь совсем больной.
Но и Сталин в ту пору уже неважно себя чувствовал. И он не захотел короновать себя, несмотря на гены тиранства, которые в нем жили.
Вторую серию не выпустили на экраны. Сергея Эйзенштейна перестали пускать за границу, но не посадили и не арестовали.
Вскорости Эйзенштейн умер при невыясненных обстоятельствах в возрасте пятидесяти лет.
А после умер и сам Сталин в возрасте семидесяти четырех, успев уничтожить несколько миллионов ни в чем не виноватых граждан. И только через пять лет после его смерти, в 1958 году вторая серия фильма вышла на открытый экран.
Вот вам и кончилась легенда.
Гиви замолчал. Горы тоже молчали. Тихо было кругом и торжественно. Но жизнь впереди уже почему-то не казалась мне такой же прекрасной.
Карантин в институте Склифосовского мы преодолели тем же способом, что и в первый раз, то есть, показав охраннику мой профессиональный пропуск.
— Со мной, — кивнул я на Матвея и уверенно прошел дальше. Матвей — за мной.
Мы прошли в тихий коридор кардиологического отделения Института имени Склифосовского. Там д′Артаньян бодрым шагом гулял по больничному коридору, ни на кого из встречных не обращая внимания. На нем красовались домашние зеленые шаровары и синяя с белым куртка. На спине сверкала надпись: «Adidas». Было понятно, что мама Любовь Сергеевна появляется здесь каждый день. На мушкетера он походил мало.
— Пятьсот метров — это пять раз туда и обратно, — объяснил он нам. — В день пять раз по пятьсот метров.
— Неплохо, — сказал Матвей. — Оздоровление налицо. Так может ты и про Ивана Грозного вспомнил?
— Кое что, — скзал Леха скромно.
— Ну рассказывай давай! — закричали мы оба.
— Обещают через три дня выписать, — начал Леха. — Вот носимый кардиограф поставят на сутки. Если будет все окей, говорят, тут же и выпишут. Мне уже надоело.
— Надо думать, — сказал Матвей. — Но ты рассказывай лучше, как сюда попал. Направленная амнезия прошла?
— Да вы же меня и отправили на «скорой», — сказал Леха.
— Ну, точно, оклемался мужик, — понял я.
— Скажи, мил человек, что же ты там делал, у царя Ивана, — спросил Матвей, — если у тебя такой шок случился?
— Я хотел спасти Анастасию, — ответил д′ Артаньян, честно смотря нам в глаза.
— Ну и как же это ты делал? — спросил я. Но не сказал, что тоже пытался её спасти.
— Да, я все восстановил, — сказал д′Артаньян. — Направленная амнезия прошла. Помнишь, Матвей, когда мы выстраивали стратегию игры, ты говорил, что логика подсказывает: мы неизбежно должны достигнуть уровня, где остается только проигрыш. Виртуальное время должно закончиться.
— Да, — сказал Матвей. — И мы решили до этого уровня не идти. Ты что, забыл? Не бывает игр, где есть только проигрыш.
— Жизнь — это игра с гарантированным отрицательным окончанием, — сказал я.
— Но это жизнь, — махнул рукой Матвей. — Игры для того и придумывают, чтобы всегда была возможность выиграть.
— Короче, — сказал д′Артаньян. — Я решил сочинить пятый уровень. Я сделался снова д′Артаньяном и Алоизом Фрязиным одновременно. И не поехал в Ломбардию после выздоровления Иоанна. Я решил остаться.
— Ну, ты, козел! — закричал Матвей. — Мы же договорились…
— Козла прощаю, — сказал Леха. Он замолчал и задумался. — Но я признаюсь вам, ребята, я не мог оставить Анастасию…
— Ну, все ясно, — сказал я. — Он пошел на гарантированный проигрыш… Я ведь тоже там был, на твоем пятом уровне.
— Ты поставил под угрозу не только свою жизнь. Это, в конце концов, твое дело. Результат четырех лет нашей работы мог пойти псу под хвост. Товарищ, называется! — Матвей рассвирепел не на шутку. — За базар придется отвечать всем…
Я понял, что надо гасить волну:
— Что случилось, то случилось, — сказал я. — Не будем забывать, ребята, что мы в кардиологическом отделении Института имени Склифосовского, и один из нас — пациент. Давайте успокоимся и выясним все по порядку, — начал я увещевать обоих.
Матвей, как настоящий Портос, был отходчив.
— Ну, ладно, — сказал он. — Ты, Леха, всегда выбирал несимметричные варианты. Рассказывай дальше.
— Я пошел туда Алоизом Фрязиным, — начал Леха. — Когда Анастасия заболела, сразу вокруг начали шептаться, что дело не чисто. Честно говоря, мне это тоже приходило в голову. Я решил вмешаться, хоть и понимал, что Бомелий будет против изо всех сил. Пришлось сказать Ивану. Тот был в прострации и вообще плохо соображал. Только смотрел круглыми, как у собаки, глазами. Что-то совершалось в его душе. Однако после кивка Ивановой головы все от меня отстали.
Я был рядом с ней, и днем, и ночью. Спал перед дверью почивальни на плетеном коврике. Сам подносил ей питье и лекарства, никого не подпускал. У меня крепло подозрение, что кто-то дал царице яду. Но невозможно было определить, кто и какого. Болезнь началась еще осенью прошлого года, во время очередного богомолья в Можайске. Меня в этом путешествии с царской семьей не было, я мог судить только по симптомам болезни. С ужасными муками Анастасию в ноябре 1559 года привезли в Москву совсем больную. К весне следующего года она была уже слаба. У неё постоянно кружилась голова, иногда терялось сознание. Все, что съедала, тотчас выходило наружу, как сверху, так и снизу. Зуд, сухость во рту. Сердце билось неровно. Типичные признаки отравления.
Прежде всего я исключил возможность внешней доставки яда, насколько было возможно. Для этого я сам готовил ей питье и пробовал от каждого блюда, которое приносили повара.
Из ядов здесь знали и, по слухам, иногда применяли болиголов, траву-наперстянку, грибы — бледные поганки, мышьяк, ртуть, свинец. Какой конкретно здесь был применен, выяснить оказалось невозможно.
Я попытался очистить организм, давая ей в изобилии кипяченую воду с соком итальянского лимона. Толок древесный уголь и заставлял глотать с питьем. Ну, и обычная диета. Исключил жареное, жирное, соленое.
Леха замолчал. Было видно, что он волнуется, рассказывая. Я начал подумывать, не прекратить ли исповедь, и коснулся рукава его куртки. Он понял и сказал:
— Да вы не бойтесь, хуже не станет. Я уже вполне…
— Тогда рассказывай, — согласился я.
Коридор кончился, и мы повернули обратно.
— Ну вот, — продолжил Леха. — Время шло. Все уже привыкли, что я всегда рядом. Царь Иван каждый день приходил к её постели.
Когда Анастасии делалось лучше, она осознавала действительность. Тогда, увидев мужа рядом с собой, царица говорила.
— Ванечка, иди, отдохни, устал, поди, бедный.
И смотрела на него заботливо.
Часто просила привести Федю, младшего сына. Она, похоже, его любила больше, чем старшего. Или потому, что маленький, не знаю.
На глазах царя то и дело появлялись слезы. Он бормотал что-то невнятное и вращал испуганными глазами. Иногда угрюмо замолкал и смотрел в одну точку.
Мое лечение начало приносить свои плоды. Анастасия даже стала иногда подниматься с постели…
— Ты не понимал, что нельзя нарушать закон причинности? — спросил Матвей. — Ведь это была игра.
— Я стал, как ненормальный, можете поверить? — воскликнул Леха. — Я все понимал. Но в то же время я жил там взаправду, натуральным образом, и ни о чем не хотел думать, кроме судьбы моей королевы…
— Ну да, ну да, — сказал я. Мне это было знакомо.
Леха разговорился. Ему, видимо, давно уже хотелось кому-нибудь рассказать свою историю, да подходящих слушателей не было вокруг:
— Летом 1560 года в Москве опять случился пожар. Анастасия панически боялась огня с того страшного пожара 1547 года, когда толпа чуть не разорвала молодоженов и была остановлена только сверхъестественным вмешательством Сильвестра. Все прежние страхи Анастасии вернулись с ужасной силой. Ей снова стало хуже. Вновь начались потери сознания. Сделался жар. Какие-то кошмарные видения заставляли её метаться во сне и кричать. Алексея Адашева не было уже рядом, чтобы сменить охрану и челядь, чтобы спасти её от яда. Мне одному не хватало сил. Я менял на лбу мокрые полотенца, посылал дворовых девок на погреб за льдом.
Леха разволновался, рассказывая.
— Это ты, Леха, неужели, серьезно? — спросил Матвей.
А я вспомнил отчаяние Геннадия Костромского, когда он увидел чашу с ядом в руках постельной девушки Меланьи, и ничего не сказал. Я остро ощущал Лехино отчаяние.
Эта компьютерная игра, будь она неладна, играла с нами странную шутку. Мы вдруг теряли ощущение виртуальности того мира и начисто забывали про этот. Подтверждался мой тезис о чувственности мира, в котором мы обитаем. Реальность состояла только в том, что ты ощущал в данный момент.
— Ну, и что дальше? — нетерпеливо спросил я, Анатолий Завалишин, хоть и знал неизбежность программы.
«Но расписан распорядок действий.
И неотвратим конец пути…»
Леха продолжал:
— Лишь однажды только я, уставший, как собака, на минуту отключился на своем коврике. Никого рядом не было. Вся челядь толпилась в прихожей. Бесшумно открылась дверь. Кто-то наклонился надо мной. Кто-то безликий и черный. Я был, как парализованный. Сил не было пошевелиться. Я не успел рассмотреть его. «Велением всемогущего владыки нашего, царя Иоанна Васильевича, пославшего мя», — отчетливо произнес голос. Сильный удар в бок, и все исчезло. И Анастасия, и свечи, и время. Меня нигде не стало, ни там, ни здесь…
Он остановился и замолчал. Вспоминал, наверное, как это — быть мертвым.
— Так что, значит, это всё-таки он сам? — спросил я, — Жену любимую не пожалел, надо же!
— Выходит так, — ответил Леха. — Гены тиранства этого требовали.
— Анастасия мешала им вырваться на свободу… — согласился я. — Признаюсь, давно это подозревал.
— Но как он рыдал у её постели! — удивлялся Леха. — Логика диктаторства… Не легко дается одиночество власти. Тиран не должен любить… Сталин тоже от жены избавился.
— Все тираны, сентиментальны, — сказал Матвей. — Они, как крокодилы, убивают и плачут.
Д′Артаньян смотрел в конец коридора и молчал. Что-то в лице его изменилось.
— Вот и закончился наш исторический следственный эксперимент, — сказал Матвей с облегчением.
Д′Артаньян молчал.
— Ты не мог не проиграть, — сказал я ему. — Ты что, неужели не понимал? Если бы ты сломал программу, это бы была уже совсем другая история. Вовсе не про Ивана Грозного. И не про Анастасию. Ты не мог не проиграть на своем пятом уровне. Честно сказать, я ведь тоже пытался… Так, видно, человек устроен…
Леха молчал и смотрел вдаль.
— Он выиграл, — сказал вдруг Матвей и посмотрел вдоль больничного коридора.
Я покачал головой:
— Нет, проиграл!
— Говорю тебе, он выиграл!
Я повернулся по направлению его взгляда. Нянечки и сестры везли на тележках расходные материалы. Редкие пациенты бродили по коридору или сидели на скамейках. И тут я увидел.
— Это ты что ли позвонить догадался? — спросил я Портоса.
— Чего скрывать? Да, я, — сказал он скромно.
Навстречу нам своей гордой походкой шла тридцатитрехлетняя Анастасия, царица Московская, Анна Австрийская, королева одиннадцатого «б» класса.
— Привет, мушкетеры, — сказала она и радостно нам улыбнулась. — Как долго мы не виделись…
Ага — XVI век, старший брат; обращение раба к своему господину; почетный титул сановника.
Амбилайт — XXI век, управление цветом в телевизионном канале.
Антидор — XVI век, благословенный хлеб; большая просфора, раздаваемая частицами народу.
Аффинажное производство — XXI век, извлечение драгметаллов из элементов электроники при ее конечной утилизации. Было особенно распространено в России в период перехода от социализма к капитализму.
Базар — XXI век, нарушение порядка. «За базар ответишь!» — получишь по заслугам. XVI век — место бойкой торговли.
Бармы — XVI век, оплечья, ожерелье на торжественной одежде со священными изображениями, их носили духовные сановники и наши государи, в частности, при венчании на царство (до Петра I).
Бискуп (польск,) — епископ.
Бискупицы — места, основанные епископами.
Бишоп (лат.) — епископ.
Благословенная гривна — XVI век, церковная пошлина в размере одной гривны.
Бомж — XXI век, странник, божий человек. Юридическая категория — лицо без определенного места жительства. В XVI веке такой категории людей не существовало.
Ботан — XXI век, ботаник.
Бурмистр — XVI век, волостной старшина; начальник крестьян.
Вено — XVI век, приданое, что дано невесте в дар, к венцу; плата от жениха за невесту.
Виртуал — XXI век, кажущийся, нереальный.
Волостель — XVI век, представитель администрации из бояр, находившийся, как правило, после государевой службы «на кормлении» в волости.
Встречник — XVI век, чиновник, высылаемый для встречи и приема иностранных послов.
Гентри (лат.) — XXI век, штатив диагностического устройства.
Гламур — XXI век, светскость, признак принадлежности к модному миру. В XVI веке такого термина не было.
Гнать волну — XXI век, вызывать искусственное возмущение, нагнетать обстановку.
Дурь — XVI век, глупость. XXI век, наркотик.
Заволока — XVI век, подкожный надрез в лечебных целях.
Зернь — XVI век, кости.
Имидж — XXI век, облик, иногда искусственно создаваемый.
Инет — XXI век, Интернет.
Инфа — XXI век, информация.
Ипат — XVI век, градоначальник.
Исполла ети деспота, исполать тебе (греч.) — XVI век, буквально; на многие лета здравствуй, господин: приветствие, которое поют певчие архиерею во время богослужений; особенно после благословения им с амвона присутствующих в храме.
Камка — XVI век, шелковая китайская ткань с разводами.
Келарь — XVI век, монах, ведающий хозяйством монастыря.
Ключник — XVI век, первый человек в домашнем хозяйстве господина, управляющий. Сельский ключник был рабом, городской — свободным.
Кмет — XVI век, парень, крестьянин; земский воин, ратник.
Ковы — XVI век, злонамеренность.
Козел — XVI век, домашнее животное. XXI век, оскорбление.
Контрстрайк — XXI век, кульминация в компьютерной игре.
Креатив — XXI век, созидательность. Вместо того, чтобы сказать «творческий» в XXI веке говорят — креативный.
Крутой — XXI век, решительный, храбрый, хорошо защищенный или вооруженный. XVI век — имеющий большой угол наклона (крутой склон).
Куна — XVI век, куньи меха; название денежной единицы.
Лотошник — XVI век, мелкий торговец, эквивалент ему в XXI веке юридическое лицо, получившее разрешение на торговлю.
Морянка — XVI век, соль, доставленная морским путем.
Мурза — XVI век, татарский князек.
Мухояровый — XVI век, сделанный из азиатской ткани, бумажной с шелком или шерстью.
Намет — XVI век, накидка; все, что набросано, наметано, накидано.
Недельщик — XVI век, судебный пристав, исполнявший свои обязанности по неделям («быть в неделях»).
Огненники — XVI век, подсвечники.
Окольничий — XVI век, дворцовый чин. Окольничие сидели в приказах, назначались наместниками и воеводами, бывали послами и членами Государевой думы.
Опасная грамота — XVI век, гарантия неприкосновенности, в XXI веке — бумага с критикой президента.
Опустить — XXI век, перевести в другое, более низкое сословие, например, зека, заключенного поселить у параши, лишить всех прав личности.
Орел (в зн.: орлец) — XVI век, небольшие круглые ковры с изображением одноглавого орла, имеющего сияние вокруг головы и парящего над городом. Стоять на орлеце при богослужении дозволяется только архиереям, которые вводятся на орлец при их посвящении. В XXI веке — царь-птица.
Ослоп — XVI век, дубье, палочье, колья.
Откат — XXI век, взятка, даваемая чиновнику при покупке товара за казенные деньги. В XVI веке был также широко распространен, под названием «мзда». Коррупционер — в XXI веке, мздоимец — в XVI веке. За мздоимство в XVI веке рубили правую руку.
Отъезжик — XVI век, служилый человек, пользовавшийся правом отъезда, т. е. перехода на службу к другому князю.
Паволока — XVI век, дорогая привозная ткань, шелковая или бумажная.
Параклесиарх — XVI век, церковный причетник, зажигающий свечи и лампады, прислуживающий в алтаре, звонящий на колокольне.
Повет — XVI век, административные округа в Юго-Западной Руси: воеводства, староства и проч.; нежилая пристройка к крестьянскому дому для хранения хозяйственных принадлежностей, иногда: сарай, чердак, навес, сенник.
Помин, поминок — XVI век, дар, подарок, гостинец, принос, поклон, приношение в знак памяти, любви, дружбы.
Правеж — XVI век, взыскание с ответчика в пользу истца принудительными средствами.
Праветчик — XVI век, см. доводчик.
Придверник — XVI век, слуга при комнатах.
Проги — XXI век, программисты.
Продушина — XVI век, дыра, скважина, отверстие.
Распальцовка — XXI век, непереводимое одним словом понятие, выражающее общение людей, не владеющих речью и изъясняющихся преимущественно жестами. В XVI веке термин не существовал.
Ратманы — XVI век, члены городовых магистратов и ратуш, а также управ благочиния.
Рафли — XVI век, название гадательной книги.
Рундук — XVI век, мощеное возвышение, с приступками, род крытой лавки с подъемной крышкой.
Ручница — XVI век, старинное название пищали, висящей на ремне за спиной ратника.
Саадак (сагадак, согодак, сайдак) — XVI век, название полного прибора вооружения конных воинов луком и стрелами. Состоял обыкновенно из лука с налучием, или лубьем, и стрел, с колчаном или тулом, и украшался разнообразно и роскошно.
Сакма — XVI век, колея, след колеса или полоза; дорожка, тропинка, брод.
Салос (греч.) — XVI век, юродивый.
Священные лики — XVI век, церковные певчие.
Синклит — XVI век, совет, например, боярский совет.
Софт — XXI век, программные продукты в компьютере.
Староста — XVI век, в отдаленное время, тысяцкие, сотские и десятские, представляющие собой городовое ополчение. Впоследствии появились старосты: городовой, земский, губной и др. Главное назначение старост — суд.
Струг — XVI век, плоскодонное гребное судно.
Тамга — XVI век, внутренняя таможенная пошлина, введенная в России татарами и взимавшаяся со всех продаваемых товаров.
Тафья — XVI век, шапочка, род скуфьи, ермолка, тюбетейка.
Типа того — XXI век, слово — паразит.
Титло — XVI век, заголовок, заглавие, название книги, надстрочный знак, означающий пропуск букв, сокращение.
Тиун — XVI век, судья низшей степени; приказчик, управитель.
Тур (франц., воен.) — XVI век, хворостяная корзина, набитая землей, для защиты от пуль.
Улан — XVI век, конный воин в обтяжной одежде особого покроя, с копьем, на котором значок.
Улус — XVI век, народ, поколение; орда, военная дружина, сословие.
Фишка — XXI век, все, что угодно.
Фряжский — XVI век, итальянский.
Целовальники — XVI век, выборные должностные лица для исполнения обязанностей судебных, финансовых и полицейских.
Экстрим — XXI век, высшая степень чего-либо, максимум, экстремум.
Юрт — XVI век, подвижной дом или шалаш у народов Северной и Средней Азии; земельный участок, например, отцовский юрт. У казаков юртом называется земельный надел, принадлежащий станице.
Ярлык — XVI век, грамота татарского хана.
Яртоул — XVI век, передовой отряд войска, авангард.
Ясак — XVI век, подать, платимая инородцами; сторожевой и опознавательный клич.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. М. Наука. 1993.
С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. М. 2002.
В. О. Ключевский. Лекции по русской истории. М. 1999.
Иоанн IV Грозный. Избранные сочинения. М. 2004.
Переписка с Андреем Курбским.
Послания.
Духовные сочинения.
Э. Радзинский. Иван IV Грозный. АиФ. М. 2006 г.
История русской культуры. М. Эксмо. 2006 г.
Р. Г. Скрынников. Иван Грозный. АСТ. Астрем. 2005.
Все монархи России. М. «Вече». 2003.
История отечества. Учебное пособие для студентов ВУЗов. П/р. В. Н. Шевелева. Ростов-на-Дону. Феникс. 2006.
И. В. Сталин. Краткая биография. ОГИЗ. М. 1947.
Домострой. Санкт-Петербург. «Наука». 2005.
Бояре Романовы и воцарение Михаила Федоровича. Санкт-Петербург. Государственная типография. 1913.
И. Забелин. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. АСТ. «Транзиткнига». М. 2005.
Русские летописи XI–XVI в.в. Избранное СПб: Амфора. ТИД Амфора. 2006.
Бутромеев В. П., Бутромеев В. В., Бутромеева Н. В. Символ власти. Иллюстрированный энциклопедический справочник. М. Белый город. 2006.
Легенды и были Александровской слободы. Владимир. Изд. А. Вохмин. 2006.
Ключевский В. О. О русской истории. (Сборник). П/р. В. И. Буганова. М. Просвещение. 1993.
Р. Г. Скрынников. Россия накануне смутного времени. М. Мысль. 1981.
Ю. Ю. Мизун. Становление России. М. Поколение. 2006.
Буровский А. М. Московия. Пробуждение зверя. М. Олма-Пресс. 2005.
К. Вронский. Казанская роза Ивана Грозного. СПб. Изд. «Крылов». 2006.
Л. Н. Гумилев. От Руси до России: очерки этнической истории. М. ООО «Изд. В. Шевчук». 2000.
Г. В. Носовский, А. Т. Фоменко. Новая хронология Руси. В 3-х томах. М. «Римис». 2004.
В. Сорокин. День опричника. М. «Захаров» 2006.