В Лос-Анджелесе стоял прекрасный, безоблачный день. Ветры со стороны Санта-Аны разогнали смог, и начало субботы 11 июля было свежим и ясным. В воздухе разливалась успокаивающая, располагающая к лени жара.

Крис Феникс проснулся рано. Для него подобное пробуждение было непривычно, но вчера после обеда он прилетел из Лондона и сразу же отправился спать. Спустя четырнадцать часов он проснулся в громадной кровати „Калифорния Кинг“ в своем огромном, роскошном особняке „Бель Эр“ и, повернувшись, обнаружил, что ночью к нему присоединилась его лос-анджелесская подружка Сибил Уайльд. Ее счастье, что она не попыталась разбудить его. Секс — это, конечно, здорово, но горе тому, кому взбрела бы в голову мысль разбудить Криса после утомительного перелета, который нарушил суточный ритм организма.

Девятнадцатилетняя Сибил спала, Крис видел ее гладкое, обнаженное тело и длинные белокурые волосы, рассыпавшиеся вокруг свежего, прекрасного личика.

Сибил Уайльд была высокооплачиваемой, чрезвычайно популярной рекламной фотомоделью. Не такой, как, скажем, Кристи Бринкли, но все же. Недавно ее фотография в довольно смелом купальнике появилась на обложке журнала „Спортс иллюстрейтед“, и теперь предложения сыпались одно за другим, но Сибил не принимала ни одно из них, не заручившись хозяйским разрешением Криса. А он предпочитал, чтобы она все время была дома, независимо от того, дома он или нет.

Крис собрался было разбудить Сибил: ведь они в общем-то не виделись уже несколько недель. Но потом, вспомнив о предстоящем вечернем концерте, он решил, что успеется. Его подружка Астрид, проживавшая в лондонском доме Криса, выжала из него не все соки. Что ни говори, Астрид просто помешана на сексе, и у него с ней ни минуты покоя.

Астрид — модельер, они познакомились четыре года назад в Париже, когда менеджер Криса пригласил ее сделать несколько кожаных брюк для Криса, но это дело кончилось не просто примеркой. Астрид было двадцать восемь, она старше Сибил на девять лет, но Крису нравились ее роскошные длинные белокурые волосы и потрясающее тело, и, кроме того, она была датчанкой, а прелести скандинавских женщин всем известны. Крис любил своих женщин — светловолосых, длинноногих, пышногрудых, шаловливых. Что еще нужно мужчине?

Крис осторожно вылез из постели и направился в ванную, отделанную черным мрамором и зеркалами, оборудованную первоклассной сантехникой.

К счастью, он ухитрился остаться трезвым во время полета из Лондона — и это было просто замечательно, ведь поэтому сейчас он чувствовал себя прекрасно. Внимательно оглядев себя в зеркало, висевшее над черной мраморной раковиной, Крис остался доволен.

Крису Фениксу было тридцать восемь. Выразительные светло-голубые глаза, длинные пепельно-белокурые волосы, слегка выгоревшие на солнце (когда солнца не было, об этом эффекте заботился его английский парикмахер). Не высокий, но и не низкий, а оптимального роста — около 180 см, с рельефными мускулами на подвижном и сильном теле — следствие занятий культуризмом. Не Арнольд Шварценеггер, конечно, но этакая смесь Брюса Спрингстина и Мика Джеггера.

Крис Феникс был рок-звездой. И звездой очень популярной.

Некоторые даже считали Криса Феникса рок-легендой.

Но все это не волновало Криса. Он считал, что просто пишет музыку, поет песни и играет на соло-гитаре. Но ведь и многие другие занимались этим. Крис полагал, что на вещи надо смотреть реально. И мнение это не могло изменить ни то, что он попеременно жил в двух роскошных особняках, ни то, что зарабатывал миллионы долларов в год, ни то, что он имел семь машин и содержал двух прекрасных подружек. В глубине души он всегда чувствовал себя обычным парнем Крисом Пирсом с лондонской улицы Мейда-Вейл. И уж никуда не денешься от того, что мать его когда-то мыла полы в домах состоятельных людей, а отчим был водителем автобуса.

— О… мой Бог! Ты… тако-о-ой… сексуальный! — Сибил босиком вошла в ванную, но голыми у нее были не только ноги. — Я так скучала без тебя, Крис! — Она со вздохом обняла его.

Внезапно в памяти Криса всплыла помешанная на сексе Астрид.

— Я тоже скучал, детка, — ответил он, целуя ее теплые, зовущие губы.

Сибил прижалась пышной грудью к голой груди Криса, прекрасно осознавая то, какую это вызовет у него реакцию.

Но здесь была одна загвоздка. Крис исключал секс в день предстоящего выступления. Но как это можно объяснить твердеющей и поднимающейся в пижамных штанах плоти.

Он с сожалением отстранил Сибил.

— Прекрати, Сиб. Ты же знаешь мое правило, а сегодня вечером этот чертов концерт у Маркуса Ситроена.

Обняв его за талию, Сибил снова притянула Криса к себе.

— А как насчет концерта лично для меня? — прошептала она самым сексуальным тоном. — Ведь я так прошу тебя. И обещаю тебе массу удовольствия. — Она сделала многозначительную паузу. — Будешь очень доволен.

Но Крис никак не собирался нарушить свое правило. И никто не мог заставить его сделать это, даже блистательная Сибил Уайльд. В день выступления Крис ощущал себя бойцом, выходящим на ринг, ему необходимо было собрать воедино свою сексуальную энергию, всю до крупицы. И ни одна капля ее не прольется, пока все не закончится.

— Потом, — пообещал Крис, расцепляя объятия Сибил, и решительно направился в душ.

Сибил состроила разочарованную мину.

— Потом, милая, — повторил Крис. Он наградил Сибил своей знаменитой усталой усмешкой и шагнул под ледяные, словно иголки впивающиеся в тело струи, прихватив по пути кусок лимонного мыла.

Намыливая грудь, Крис решил, что душ — это то, что сейчас как раз нужно. Холодная вода сняла сексуальное напряжение, вернула его к жизни, взбодрила, и теперь он был готов ко всему.

Ко всему, кроме выступления у этого сукина сына Маркуса Ситроена.

Крис спокойно подумал о том, как сильно он ненавидит этого могущественного короля звукозаписи.

И лениво-смиренно осознал, что ничего поделать с этим не может.

Пока, во всяком случае.

Рафилла покинула реактивный самолет, принадлежавший Маркусу Ситроену, и села в его личный длинный „мерседес“, ожидавший ее прибытия на бетонированной дорожке возле посадочной полосы. Кивком поздоровавшись с шофером, она с радостью отметила про себя, что больше в машине никого нет.

„Отлично, — подумала она, — меня никто не побеспокоит, пока не приедем в отель“.

Но она ошиблась. Как только Рафилла устроилась на заднем сиденье, шофер попросил ее взять трубку телефона.

— Звонит мистер Ситроен, — торжественно произнес шофер.

— Спасибо, — спокойно ответила Рафилла. Маркус Ситроен следил за каждым ее шагом. Она и в ванную не может войти, чтобы он не узнал об этом. — Привет, Маркус, — равнодушно бросила она в трубку.

— Мистер Ситроен сейчас подойдет, — бархатным голоском ответила знающая свое дело секретарша Маркуса Феба.

Рафилла принялась ждать. Маркус любил заставлять людей ждать его, она убеждалась в этом не раз. „Это воспитывает характер“, — сухо говорил Маркус в подобных случаях с легким европейским акцентом, от которого ему так и не удалось избавиться.

Занервничав, Рафилла наклонилась вперед и попросила у шофера сигарету.

— Я бросил курить, — ответил тот и виновато пожал плечами. — Может, остановиться и купить вам пачку?

— Нет. — Рафилла решительно покачала головой. Она тоже бросила эту вредную привычку, хотя именно сейчас с удовольствием глубоко затянулась бы.

— Рафилла? — раздался голос Маркуса, маслянистый, с легким акцентом.

— Да, Маркус.

— Ты уже здесь.

„Естественно, ты же заставил меня приехать, разве не так?“

— Да.

— Хорошо долетела?

— Очень.

— Отлично, отлично. — Маркус прокашлялся. — Я забронировал тебе номер в отеле „Эрмитаж“. Позвоню, как только ты прибудешь туда.

„Это уж точно. И, наверное, в тот самый момент, как только я войду в дверь“.

— Прекрасно, — холодно бросила она.

— Рафилла?

— Да.

— Ты не пожалеешь о своем решении.

„Нет, Маркус, пожалею, ох как пожалею“.

С мыслью о том, что он не оставил ей выбора, Рафилла резко провела рукой по длинным темным волосам, глубоко вздохнула и откинулась на мягкое кожаное сиденье.

Рафилла. Ее знали только по имени.

Рафилла.

Когда она пела, голос ее звучал чарующе. Пластинки с ее песнями крутили знойными ночами в прокуренных ночных клубах, а пела она не о чистой, непорочной, юношеской любви, а о том, о чем в свое время пела Билли Холидей, и еще исполняла блюзы. В свои двадцать семь лет она хорошо понимала грусть блюзов и знала о несчастной любви даже больше, чем следовало бы.

Рафилла была необычайно красива. Зеленые глаза, заостренные скулы, широкий сочный рот, темно-оливковая кожа. Темные, прямые, блестящие волосы спускались до талии. Чуточку полновата, хотя нет, ее формы не назовешь пышными, но под белым шелковым лифом и свободным пиджаком мужского покроя явно угадывалось кое-что.

Казалось, Рафилла поднялась к самым вершинам славы просто ниоткуда. Восемнадцать месяцев назад никто и не слышал о ней. А теперь она была звездой. Звездой, горящей ярким светом. Метеором, взлетающим на первые строчки хит-парадов по всему миру. И, хотя она надеялась, что слава звезды принесет ей свободу, все случилось как раз наоборот. Слава звезды принесла ей Маркуса Ситроена. А его она ненавидела всей душой.

Свое шестнадцатилетие Крис Пирс отметил через три недели после того, как его выгнали из школы. Он целыми днями слонялся по улицам и взял себе имя Крис Феникс, потому что больше всего на свете хотел стать рок-звездой.

Вся его семья считала это самым идиотским желанием, какое им приходилось слышать. Исключение из школы и отсутствие работы отнюдь не добавило ему популярности в собственной семье. Обе старшие сестры называли его лентяем и бездельником. Отчим советовал найти работу и забросить потрепанную гитару, на которой Крис бренчал с тринадцати лет. А старший брат Брайан, считавшийся любимчиком семьи, потому что уже четыре года после окончания школы работал банковским клерком, сказал: „Выбрось из головы эту чепуху. Ты ничего не добьешься со своим слабеньким голоском и дурацкой гитарой. Образумься, доставь радость маме“.

Мама. Крис подумал, почему все всегда ложится на мамины плечи? Шумливая и язвительная, она по праву занимала роль главы семьи — все были с этим согласны. Но мама никогда не ругала Криса, и это огорчало всех. Особенно Брайана, считавшего себя маминым любимчиком.

По правде говоря, Эйвис Пирс в душе радовалась тому, что ее младший сын стремится совсем к другой жизни. С четырнадцати лет Эйвис работала уборщицей в домах состоятельных людей и очень гордилась тем, что смогла вырастить детей. Сразу после рождения Криса его отец погиб в результате несчастного случая на заводе, и шесть лет Эйвис одна растила детей. Очень трудно было прокормить четыре голодных рта, но ей удалось сделать это, а потом она познакомилась и вышла замуж за Хораса Пирса — водителя автобуса и очень храброго человека, решившегося жениться на женщине с четырьмя детьми.

Отца Крис не помнил. У него сохранились всего лишь какие-то смутные воспоминания, как он сидит у отца на коленях в возрасте нескольких месяцев. Отец его был тихим человеком с торчащими волосами и кривой усмешкой.

— Да, твой отец действительно был странным человеком, — частенько вспоминала Эйвис, и глаза ее вспыхивали при этом. — Ему бы только пиво и сигареты, и он сразу чувствовал себя счастливым, как свинья в навозе. Тот еще был типчик.

За словом Эйвис в карман не лезла.

Крису хотелось бы получше знать про отца, на которого он был похож. Отношения с Хорасом, который почти все свое свободное время проводил перед телевизором, у него не складывались.

Когда Крис был маленьким, он много времени проводил с матерью, она брала его с собой на работу. По понедельникам, средам и пятницам Эйвис убиралась в доме Эдвардсов на Гамильтон-террас, а по вторникам и четвергам на Карлтон-Хилл в доме мистера Терри Теренса, агента в сфере шоу-бизнеса.

Эдвардсы жили в роскошном пятиэтажном доме, у них имелись постоянная служанка и дворецкий. А Эйвис наняли для самой тяжелой работы — натирать полы, мыть окна, относить белье в прачечную. Особенно Крису нравилось, когда у Эдвардсов устраивались частые вечеринки. Тогда на следующее утро мама отправляла его в гостиную и библиотеку вытряхивать пепельницы. В возрасте восьми лет Крис собирал окурки и снабжал ими ребят в школе, что делало его весьма популярным среди одноклассников.

У Эдвардсов было две дочери, две светловолосые девочки-воображалы. Крис по очереди увлекся обеими, но они не обращали на него внимания.

Но больше всех Крис любил Терри Теренса. И Эйвис он тоже нравился.

— Настоящий джентльмен, — говорила она о нем.

— Да он голубой! — восклицал Хорас каждый раз, когда упоминалось имя Теренса.

Только к десяти годам Крис узнал, что означает „голубой“.

Мистер Теренс был интересным человеком. На столе у него стояла в оловянной рамке фотография Литл Ричарда с автографом, а в прихожей висел огромный плакат с изображением Джонни Рея.

— А кто такой этот Джонни Рей? — спросил как-то Крис.

— Джонни Рей — самый лучший певец в мире! — с удовольствием объяснила Эйвис. — Я один раз слушала его выступление в „Палладиуме“. Так прямо чуть в штаны не напустила от удовольствия.

Мистер Теренс тоже считал его самым лучшим певцом. Он дал Крису пару пластинок Джонни Рея, чтобы тот мог сравнить его с Элвисом Пресли.

Крис прослушал пластинки на проигрывателе сестер. Джонни Рей ему совершенно не понравился, а вот от Элвиса он был просто без ума. И вот тогда, в возрасте одиннадцати лет, Крис решил, что станет певцом и научится играть на гитаре.

И вот теперь, спустя пять лет, он хотел осуществить свою мечту. Только это было нелегко. В 1965 году все подростки бредили рок-н-роллом. После фантастического успеха „Битлз“ и „Роллинг стоунз“ каждый мальчишка в Англии представлял себя будущей международной рок-звездой. Но разница заключалась в том, что Крис твердо решил посвятить этому жизнь и больше вообще ничем не интересовался. Даже девушками.

— Не пора ли и тебе трахнуть кого-нибудь? — спросил как-то Криса его лучший друг Баз Дарк. — У меня вечером встреча с двумя милашками. Почему бы тебе не пойти со мной?

Баз всегда пытался вытащить Криса к своим подружкам, но тот предпочитал играть на гитаре в сыром и грязном гараже, примыкавшем к старому дому, в котором Баз жил вместе с матерью.

— А я-то надеялся, что мы сегодня вечером порепетируем, — пристыдил его Крис. — Ты ведь обещал мне.

— Но не можем же мы репетировать каждый вечер, — сердито возразил Баз. — Послушай! Я просто не верю! Неужели тебя не интересуют женщины?

— Сейчас гораздо важнее сколотить группу, — не сдавался Крис. — А если тебе интереснее бегать за дешевыми шлюхами, вместо того чтобы репетировать, то так мы вообще ничего не добьемся.

— Чушь! Я могу обойтись и без шлюх!

— Тогда давай репетировать.

— Боже мой! Ладно, я расскажу тебе, чего ты себя лишаешь.

— Горю желанием послушать, — с сарказмом ответил Крис.

Будучи старше Криса на год, семнадцатилетний Баз Дарк имел на все собственный взгляд. Носил только черную одежду, никогда не улыбался. Был он хрупким и юрким, как змея, и обладал каким-то тяжелым, сатанинским взглядом. Он очень нравился девушкам.

Крис тоже любил База, потому что они были родственными душами, когда дело касалось музыки. Они могли часами обсуждать, кто лучше — „Роллинг стоунз“ или „Ярдбердз“, чей последний альбом лучше — Боба Дилана или „Битлз“? И кто самый лучший соло-гитарист в мире — Сэм Кук или Отис Реддинг? Баз и сам мог играть на соло-гитаре, не настолько хорошо, как Крис, но все же вполне прилично.

Крис давно решил для себя, что не будет интересоваться девушками. У него были его гитара, его песни и драгоценная коллекция пластинок — это и была его жизнь. А кроме того, он всегда терялся в присутствии женского пола. В школе Крис никогда не понимал девчонок и однажды подслушал, как две из них обсуждали его. „Загадочная личность этот Крис Пирс“, — сказала одна из них. „Да, — ответила другая, — и взгляд у него какой-то страшный. Не хотела бы я встретиться с ним в темном месте!“

Подслушанный разговор, да плюс постоянные насмешки сестер Эдвардс в течение нескольких лет — все это еще больше отстранило Криса от женского пола. А самое главное — что они понимали в музыке? Ровным счетом ничего.

Баз устроил помещение для репетиций в гараже своего дома. Там находилась дышащая на ладан ударная установка, которую он выклянчил у своего дяди, большой магнитофон, который Крис нашел на свалке и быстренько отремонтировал, их общая коллекция записей и стереопроигрыватель с огромными колонками — подарок от матери База Дафны, изнуренной на вид женщины, которая злоупотребляла косметикой и не вынимала сигарету изо рта. Она работала „женщиной для танцев“ в ночном клубе в Сохо.

Крису нравилась миссис Дарк, хотя ее трудно было назвать привлекательной в ее черном одеянии и на высоких тоненьких каблучках. Забавно, но она напоминала База, правда, в более пожилом и женском варианте.

Иногда, когда Крис и Баз с головой уходили в музыку, играя на гитарах под записи Чака Берри — великого Чака, который научил их гораздо большему, чем могла дать любая музыкальная академия, она заходила в гараж и тихо стояла там, разглядывая старые двойные двери. „Хм… неплохо, — обычно говорила Дафна, когда они заканчивали. — Пожалуй, из вас когда-нибудь выйдет толк, ребятни“.

Да и Крис так считал — при условии, если Баз прекратит шляться с глупыми девчонками и сосредоточится на музыке.

Криса обижало, что его собственная мать никогда не слушала его игру, особенно после того, как он собрал свои музыкальные принадлежности и перенес их к Базу в гараж. Вся семья облегченно вздохнула.

— Слава Богу, нам теперь не придется каждый вечер слушать твое дурацкое бренчание, — сказал Брайан. — Твоя игра похожа на вопли котов из мусорных ящиков.

Крис запомнил эти слова и решил, что когда он станет рок-звездой, то брата на свой концерт пригласит в самую последнюю очередь.

— Ладно, приятель, увидимся, — попрощался Баз, заматывая вокруг шеи драный черный шарф. — А может быть, передумаешь?

— Можешь их еще и за меня потрахать, — ответил Крис, выказывая всем своим видом безразличие. Но, если признаться, ему хотелось знать, чего он себя лишает и почему Баз все время пытается приобщить его к сексу.

Но подобные мысли занимали его не слишком долго. Скоро Крис уже погрузился в волшебный мир музыки, повторяя звучание записей своей коллекции, соревнуясь с Чаком Берри на соло-гитаре, выкрикивая строчки песен вместе с Литл Ричардом, восхищаясь мастерством Рея Чарльза, исполнявшего „What’d I Say“.

Всему, что он сейчас умел, Крис научился, слушая великих звезд. Начав в одиннадцать лет со старой акустической гитары, хранившейся в музыкальном классе школы, он в тринадцать лет купил подержанную электрогитару, истратив все свои сбережения, возникшие от экономии на автобусных билетах, и еще немного добавила мама. Эйвис не поощряла его увлечения, но, честно говоря, и не мешала. А вот остальные члены семьи по-настоящему действовали на нервы, крича на него и жалуясь на шум.

И только дружба с Базом, дружба единомышленников, спасала Криса. Они оба мечтали стать рок-звездами и были готовы много трудиться, чтобы достичь этого.

Крис был погружен в исполнение партии соло-гитары песни Бади Холли „That’ll Be the Day“, когда заметил миссис Дарк, прислонившуюся к двери гаража и тихонько наблюдающую за ним.

— Продолжай, — сказала она, выпуская дым через нос.

Он так и сделал, позволив музыке полностью захватить себя, чувствуя ритм, накал, превращая свою гитару в неотъемлемую часть музыки.

Когда он закончил на последней ноте одновременно с записью, Дафна захлопала, отбросив сигарету на пол.

— У тебя совсем неплохо получается, — похвалила она, подходя ближе.

— Спасибо, — пробормотал Крис.

— Да и выглядишь ты для юноши вполне симпатично.

Не ослышался ли он? Такого ему раньше никто не говорил. Конечно, он знал, что не безобразен… обычный… ну, может, несколько загадочный, как говорили девчонки в школе.

— Скажи мне вот что… Почему ты не бегаешь по девочкам вместе с моим Базом? — поинтересовалась Дафна, присев на корточки возле сложенной у стены стопки журналов и листая их.

— Потом наверстаю, — ответил Крис, стараясь не смотреть на узкую полоску женского тела, открывшуюся между черной юбкой и черным облегающим свитером.

Дафна повернулась и посмотрела на него, и, к своему удивлению, Крис почувствовал эрекцию.

— Ты не любишь девушек? — Дафна пристально смотрела на него.

— Гм… не… нет… то есть… да, — промямлил Крис. Сейчас ему хотелось только одного — закрыться в туалете с журналом „Плейбой“, потому что это был единственный способ справиться с охватившим его томящим чувством.

— Так нет? — В глазах Дафны мелькнули лукавые искорки. — Или да?

Крис попытался снова заиграть на гитаре.

— Да, нравятся, — выдавил он из себя и добавил тихо: — Просто… понимаете, мне хочется порепетировать.

— А-а-а. — Дафна облизнула губы. Они у нее были тонкие, как и вся она сама. И тут Дафна, словно это было совершенно естественное дело, подняла руки и сняла свитер, обнажив маленькие крепкие груди с крупными розовыми сосками. Крис даже услышал, как звук его резного вздоха отразился эхом в гараже.

— Тебе шестнадцать, — как бы между прочим заметила миссис Дарк, — а мне тридцать два. Тебе лучше заняться этим со мной, чем с какой-нибудь глупой девчонкой, которая забеременеет еще прежде, чем ты кончишь.

Дотронувшись до молнии на его джинсах, она медленно расстегнула ее и погладила член, который, как показалось Крису, вот-вот должен был взорваться. Вытащив член из плавок, Дафна ловким движением обнажила головку, и тут, к стыду Криса, он кончил ей прямо на руку.

Краска залила его с головы до пяток, но миссис Дарк сделала вид, что не произошло ничего страшного.

— У тебя еще не было женщины? — сочувственно спросила она.

Крис просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Не волнуйся. Ты очень хорошо научился играть на гитаре. А я научу тебя любить женщин. Ложись на спину и наслаждайся первым уроком. У тебя никогда не будет такой хорошей учительницы.

В шестнадцатилетнем возрасте Бобби Монделла был симпатичным, правда, толстым (вес его был около девяноста килограммов), очень популярным певцом. Его называли Сладкоголосый Малыш Бобби, и за период с двенадцати лет, когда Бобби начал профессионально заниматься пением, и до шестнадцати, когда его карьера закончилась, у него вышло несколько хитов в стиле „кантри энд вестерн“

А потом произошла ломка голоса, и не успел он моргнуть глазом, как от Сладкоголосого Малыша Бобби отвернулись и звукозаписывающая компания и менеджер, и все его так называемые друзья.

У Бобби намечалась запись еще двух пластинок, но в Нашвилле его покровитель и менеджер мистер Леон Рю разорвал оба контракта, выдал Бобби чек на шесть тысяч долларов плюс двадцать пять долларов наличными, посадил в самолет и отправил Бобби назад в Нью-Йорк к тетушке Берте, откуда и забрал его пять лет назад.

Сладкоголосый Малыш Бобби не понимал, что с ним произошло. Еще совсем недавно он записывал пластинки, расходившиеся громадными тиражами, а вот теперь летел на самолете домой. Бобби привык делать то, что ему говорили, и ему казалось, что все так и должно происходить, и, только когда самолет приземлился в аэропорту Кеннеди, где не оказалось ни встречающих, ни ожидавшего лимузина, до него медленно начало доходить, каково истинное положение вещей. От него просто избавились. Потихонечку. Аккуратненько. Теперь он предоставлен самому себе. Но самое забавное заключалось в том, что ему это нравилось. Никто не давит, нет этой бесконечной изматывающей работы. Он был свободен! И возвращался домой к своей любимой старой тетушке Берте.

Поймав такси, Бобби загрузил туда багаж (три чемодана, набитые яркими сценическими костюмами), забрался сам и направился в Куинз, где жила тетушка Берта.

Надо заметить, здесь оказалась одна проблема: тетушка Берта скончалась шесть месяцев назад, оставив шесть кошек и тридцатилетнюю дочь по имени Фанни, которая была еще толще Бобби.

Фанни встретила его не слишком любезно.

— Что тебе нужно, парень? — воскликнула она, стоя в дверях. Руки Фанни упирались в пышные бедра, огромная грудь вздымалась от возмущения.

— Я приехал домой, — просто ответил Бобби.

— Куда ты приехал? Это больше не твой дом, — завопила Фанни, вызвав любопытство соседей, которые начали высовываться из окон. В округе все знали, кто такой Сладкоголосый Малыш Бобби. Разве не хранила старая Берта на подоконнике его фотографию в рамке? Разве она не рассказывала о нем с гордостью? Все знали, что Берта забрала к себе Бобби в возрасте всего двух лет, после того как умерла ее сестра.

Да, все это знали.

— А где тетя Берта? — тихо спросил Бобби. Он уже начал испытывать усталость и голод, не говоря о подавленности — ведь все-таки страшно было осознавать, что тебе всего шестнадцать лет, а для тебя все кончено, даже если это и означало свободу.

— Что ты мне мозги полощешь про тетю Берту! — В голосе Фанни уже звучала ярость. — Да она померла полгода назад, а ты даже цветов не прислал на ее похороны. Как же, звезда, черт бы тебя побрал!

Бобби почувствовал, что на глаза навернулись слезы. Пять лет он прожил вдали от своей тети, записывал пластинки, сочинял песни, давал концерты. И все это время был уверен, что в один прекрасный день вернется домой. И вот этот день настал, а Фанни говорит, что тетя Берта умерла.

— Мистер Рю должен был сказать мне об этом, — пробормотал Бобби, — не могу поверить.

— Думаешь, я тебе поверю, братик?

— Но мне правда никто не сказал.

— Очень подходящее объяснение. — Голос Фанни был полон сарказма. — Но я думаю, что просто для такой звезды, как ты, подобные пустяки — смерть члена семьи — не имеют значения.

В этот момент водитель такси — не вынимавший изо рта жвачку пуэрториканец — подтащил к порогу все три чемодана Бобби. Он несколько раз согнул ноги в коленях, размял кисти, потом заговорил:

— Платить будете? Или мне подождать, а может, пока пообедать или перекинуться в картишки?

— Этот парень здесь не останется, — решительно заявила Фанни, указывая на Бобби. — Можешь отнести его вещи назад в машину.

Пуэрториканец усмехнулся.

— Эй, леди, я что, похож на носильщика? Хотите, чтобы его чемоданы оказались снова в машине? Пожалуйста, можете их сами туда отнести, мамаша.

— Не смей называть меня мамашей, — огрызнулась Фанни, награждая водителя свирепым взглядом.

— Тогда платите, леди, — спокойно заметил водитель.

И тут Бобби неожиданно вспомнил о чеке. Шесть тысяч долларов за пять лет тяжелой работы. Вытащив чек из кармана, он протянул его Фанни.

— Он твой, если ты пустишь меня в дом.

Фанни уставилась на чек, пожирая глазами сумму, посмотрела его на свет, словно сомневаясь в подлинности, и наконец вымолвила:

— Входи, братик, с водителем я разберусь.

Фанни жила с Эрнестом Кристалом — крупным мужчиной ростом за сто девяносто и весом добрых сто двадцать килограммов. Бывший футболист-профессионал, Эрни понемногу занимался то тем, то другим, был два раза женат, имел нескольких детей. В данный момент он жил у Фанни и ничем особо не занимался.

Эрнест бросил взгляд на чек на сумму шесть тысяч долларов, который Фанни все еще держала перед глазами, и лицо его радостно засветилось.

— Эй, где ты взяла это?

— Вернулся Сладкоголосый Малыш Бобби.

— Черт побери! Может быть, на этот раз мне все-таки улыбнется удача!

Спустя две недели, после того как Эрнест оформил себя и Фанни официальными опекунами Бобби, они поженились. И Эрни сразу же начал таскать Бобби по звукозаписывающим компаниям. Но тут он уже опоздал. Никто больше не хотел и слышать о Сладкоголосом Малыше Бобби. Он был уже вчерашним днем. Толстый подросток с детским лицом и сломавшимся голосом.

Разозлившись, Эрнест нанял адвоката выяснить, что случилось с остальными деньгами Бобби, заработанными за пять лет, в течение которых его делами управлял мистер Леон Рю. Ведь не могло же это быть всего шесть тысяч. Да и в самом деле так не было. Но мистер Леон Рю обезопасил себя различными юридическими документами, на основании которых большая часть денег, заработанных Бобби, принадлежала ему. Да плюс к этому он владел правами на все песни, написанные Бобби.

— Поганый делец и ублюдок! — пожаловался Эрнест на мистера Рю Фанни. — Да и мать твоя, надо думать, была недалекого ума. Отправила мальчишку просто так, теперь он вернулся, а взять с него нечего.

— Но у нас есть шесть тысяч долларов, — возразила Фанни.

— Помои для свиней! — раздраженно воскликнул Эрни. — Да этот деляга спер сотни тысяч долларов, которые должны были стать моими.

— Нашими, — поправила Фанни, недовольно тряся вторым подбородком.

— Ну нашими, — согласился Эрнест.

Бобби был невольным свидетелем таких разговоров. Его маленькая комнатка располагалась рядом с кухней, и большую часть дня он просто валялся на кровати, жуя какую-нибудь пищу и конфеты, размышляя о том, как хорошо вот так бездельничать. Все те пять лет, которые он провел с мистером Леоном Рю, были заняты постоянной работой. И будни, и выходные, когда у него не было концертов, мистер Рю заставлял его сидеть за столом и писать песни. Бобби потерял им счет. У него совершенно не было времени завести друзей и вообще знакомиться с кем-либо. Три раза в неделю к нему приходил учитель заниматься по школьной программе, а свой первый сексуальный опыт он приобрел в пятнадцать лет с проституткой, которую выбрал и оплатил мистер Рю. У Бобби осталось ужасное впечатление от той встречи: волосы у женщины были, как щетка для чистки печки, а пахло от нее прокисшим молоком.

На его концертах всегда бывало много девушек, они кричали и громко смеялись от радости, но Бобби ни с одной из них так и не познакомился, а теперь и с этим тоже было кончено. Но, честно говоря, сейчас Бобби было наплевать, будет ли он снова когда-нибудь петь, напишет ли хоть одну песню. Ведь сейчас он все равно не мог петь, в сломавшемся в результате наступления половой зрелости голосе звучало какое-то незнакомое до сих пор карканье.

Мистер Леон Рю открыл для себя Бобби на следующий день после того, как мальчику исполнилось двенадцать лет. Бобби пел и играл на пианино на конкурсе местных талантов, то и другое получалось у него хорошо, он научился этому на еженедельных молельных собраниях, которые тетушка Берта устраивала у себя дома. Естественное знакомство с музыкой доставило мальчику огромное удовольствие, как, впрочем, и тете Берте. Она всячески поощряла племянника, рассказывала всем своим друзьям, какой у него данный от Бога талант и чистейший фальцет. Бобби победил на конкурсе и заработал пятнадцать долларов, и эта победа помогла мистеру Леону Рю убедить тетушку Берту, и уже через несколько недель он уговорил ее позволить ему позаботиться о карьере Бобби, стать его официальным опекуном и сделать из него звезду.

— Это ради твоей пользы, Бобби, — печально прошептала тетя Берта, когда пришло время прощаться. — Единственный путь для тебя получить реальный шанс.

И вскоре Бобби переехал в большой дом мистера Рю в Нашвилле, где начал писать простенькие песенки в стиле „кантри энд вестерн“. Вообще-то он привык к религиозным песням, но, слушая постоянно пластинки в стиле „кантри“, в большинстве из которых обыгрывалась тема обмана и несчастной любви, Бобби очень быстро понял, чего от него хочет мистер Рю.

Сочинять такие песенки было довольно легко, хотя они по-настоящему не вдохновляли Бобби.

В этот день Рафилле Ле Серре исполнилось семь лет, и, шагая взявшись за руки со своей лучшей подругой Одиль Роне по улице Парижа, она чувствовала, как часто колотится ее сердечко от возбуждения. Одиль отметила свое семилетие десять дней назад, получив в подарок велосипед — потрясающий сверкающий красный велосипед.

Рафилла очень надеялась, что и ее ожидает подобная удача.

Ее няня, шотландка миссис Макди, шедшая впереди вместе с няней Одиль, обернулась, чтобы поторопить девочек.

— Быстрее, идемте быстрее. Если не поторопитесь, то не успеете надеть свои красивые платья.

Рафилла нервно хихикнула, сжав руку подружки. Одиль тоже хихикнула, и они начали шептаться о велосипедах, куклах, платьях и шоколадных пирожных.

Поспешая за идущей впереди миссис Макди, они свернули на авеню Фош, где Рафилла и Одиль жили в соседних домах. Здесь девочки чмокнули друг дружку в щеку и побежали к ступенькам своих домов.

— Прощание устроили! Да вы же снова увидитесь через минуту, — проворчала Макди.

Дверь им открыл одетый в ливрею слуга. Рафилла прошмыгнула мимо него и торопливо взбежала по главной лестнице в свою комнату, где на кровати лежало ее праздничное платье, уже готовое, его оставалось только надеть. „О, какое прекрасное!“ — подумала Рафилла, глядя на платье из розового шелка с длинной юбкой и белым атласным поясом. Скинув школьную форму, она стала его надевать.

— Вот уж нет, — заявила запыхавшаяся няня, входя в комнату. — Сначала мы умоемся, не так ли?

Рафилла вздохнула. Умываться, какая скука! Но в любом случае она обязана была подчиниться, спорить с няней бесполезно.

Вскоре она уже была готова. Лицо вымыто. Руки оттерты щеткой с мылом. Длинные темные волосы расчесаны и перевязаны лентой. Розовое платье облегает юное, худенькое тельце.

— Вот теперь мы готовы, — удовлетворенно заметила няня. — Идем, дорогая.

В гостиной ожидали родители Рафиллы Анна и Люсьен. Рафилла остановилась в дверях, чтобы они смогли оценить, как прекрасно она выглядит. А затем с радостным возгласом рванулась к отцу, который подхватил ее на руки и закружил, словно она была мягкая тряпичная кукла.

— Папа! Папа! — счастливо взвизгивала Рафилла.

— С днем рождения, моя сладкая конфетка, — сказал отец своим чудесным низким, глубоким голосом.

Высвободившись из его объятий, она подбежала к матери, крепко прижалась к ней, ощущая исходившие от мамы чудесные ароматы.

Краешком глаза Рафилла заметила гору подарков в разноцветных упаковках.

— Да, это все тебе. — Мама ласково улыбнулась, отпуская дочь. — Можешь посмотреть.

К своему великому разочарованию, Рафилла не увидела ни одного свертка, который по размерам мог бы походить на велосипед. С мрачным видом она начала разрывать бумажные упаковки, тая в глубине души надежду, что, может быть, велосипед просто разобран на части и все же находится среди подарков.

— Не торопись, — одернула ее няня, стоявшая в дверях.

— Ничего, она просто очень возбуждена, — заступилась за дочь Анна Ле Серре, радостно глядя на нее.

— Она в точности похожа на свою маму, когда та получает подарки, — пошутил Люсьен, обнимая красавицу-жену, которая смотрела на него с нескрываемым обожанием.

Миссис Макди отвела глаза в сторону. Ей никогда не приходилось работать у супругов, которые так открыто демонстрировали бы свою взаимную любовь, как это делали Анна и Люсьен Ле Серре. Они вели себя, как молодожены, не замечая никого вокруг.

Миссис Макди работала у них с рождения Рафиллы, она давно поняла, что привязалась к этой семье именно из-за мистера Ле Серре. Он был… каким-то особенным. И дело здесь не только в его известности — знаменитый тенор, выступавший в лучших оперных театрах мира. Он был еще и темнокожим: наполовину эфиоп, наполовину американец. Няня никогда в своей жизни не видела такого интересного мужчины.

Анна Ле Серре была полной противоположностью своему гиганту-мужу: если он был ростом под два метра, то она едва дотягивала до ста шестидесяти. Кожа у Анны была белой как алебастр, а волосы цвета воронова крыла. Миниатюрная и стройная, она обладала той редкой и мягкой красотой, которую давало сочетание английской и французской крови. Когда-то Анна была балериной, подающей большие надежды, но вышла замуж за Люсьена и поставила крест на своей карьере, а теперь она надеялась, что дочь пойдет по ее стопам.

Рафилла унаследовала лучшие черты своих родителей: гладкую оливкового цвета кожу, роскошные густые темные волосы, длинные ноги и уже угадывающуюся красоту.

Губки Рафиллы скривились в гримасе разочарования, когда она развернула последний подарок и не обнаружила спрятанного велосипеда.

Раздался звонок в дверь — это начали прибывать на праздничный чай ее школьные подруги. Затаив дыхание, Одиль, одетая в платье из коричневого бархата с белым кружевным воротником, попросила разрешения посмотреть подарки. Не обнаружив велосипеда, она с сочувствием посмотрела на подружку.

Праздничное угощение было великолепным. Пирожные, пшеничные лепешки, тоненькие английские чайные тарталетки со сливочным сыром, джемом и шоколадным кремом — все самое любимое. А потом настала очередь торта — большого, с засахаренными фруктами, земляникой и семью свечами.

„Мне уже семь лет, — с удивлением подумала Рафилла, — я почти взрослая“

Люсьен подхватил дочь на руки и крепко поцеловал.

— Я люблю тебя, моя сладкая, — произнес он своим глубоким, звучным голосом. — Ты делаешь мою жизнь такой счастливой. Не забывай об этом.

И он отнес ее на руках в прихожую, где стоял самый большой, самый лучший, сверкающий красный велосипед, какие ей только приходилось видеть.

С радостным криком Рафилла бросилась к велосипеду. Как замечательно завершался день ее рождения!

Позже, когда подружки разошлись по домам — за исключением Одиль, остававшейся на правах лучшей подруги ночевать, — Рафилла и Одиль сидели у ног Анны, которая готовилась к вечернему выходу. Девочкам очень нравилось наблюдать, как она накладывает косметику, укладывает наверх роскошные косы, надевает изящные бирюзовые с бриллиантами серьги и такое же ожерелье.

Рафилла понимала, что ее мама очень красива, и невероятно гордилась этим.

Вскоре появилась миссис Макди, чтобы забрать девочек.

— Ради Бога, дайте маме побыть одной, — проворчала она.

Они спустились по лестнице в библиотеку, где Люсьен разговаривал с отцом Одиль Генри — известным французским политиком. Мужчины были хорошими друзьями, впрочем, как и соседями, и сегодня вечером собирались отправиться вместе на важный обед с политиками. Мать Одиль Изабелла в данный момент гостила у родственников в провинции.

— Что же вы за непоседы такие! — с улыбкой пожурил девочек Люсьен.

Девочки начали оправдываться, что они очень послушные, за что каждая и была вознаграждена большим стаканом запрещенной кока-колы. Это вызвало бы неудовольствие миссис Макди, она считала, что девочкам не следует пить никаких шипучих напитков, особенно на ночь.

В библиотеку вошла Анна в платье из светло-сиреневого шифона.

— Я готова, — произнесла она, как бы извиняясь. — Надеюсь, что не заставила вас долго ждать.

Мужчины рассыпались в комплиментах по поводу того, как она прекрасно выглядит, и Анна выслушала их с благодарностью и улыбкой.

Рафилла чувствовала себя счастливой, каким прекрасным получился ее день рождения.

— Нам пора ехать, — объявил Люсьен, — нельзя опаздывать. — Он внимательно посмотрел на дочь: — Ты как-то изменилась, моя сладкая. Ах да, я знаю, в чем дело, — добавил Люсьен со смехом. — Ты выглядишь так, словно тебе уже семь лет!

Все засмеялись, и взрослые направились к двери. Люсьен распахнул дверь и посторонился, пропуская вперед жену.

— Ох, дорогой! — воскликнула Анна. — Я кое-что забыла. Идите к машине, я буду через минуту.

— Мы поедем на машине Генри, — сказал Люсьен, проявляя своим видом нетерпение. — Поторопись.

Анна улыбнулась отцу Одиль и сказала:

— Ты не позволил Люсьену сесть сегодня за руль, Генри? Подозреваю, что это ради меня!

С этими словами она поспешила по лестнице вверх.

Рафилла приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать отца, но все равно не смогла дотянуться. Люсьен поднял ее на руки и прошептал:

— Спокойной ночи, моя маленькая девочка.

— Папа, но я же уже выросла, — запротестовала Рафилла.

— Ну что ж, — он нежно поцеловал ее, — в таком случае, спокойной ночи, моя большая девочка.

Затем Люсьен и мистер Роне вышли из дома, спустились по ступенькам и сели в серебристый „мерседес“, принадлежавший Роне.

Девочки стояли в дверях и махали им вслед, но в это время сзади подошла миссис Макди и сурово заявила.

— Вы простудитесь! А виновата буду я. Быстро поднимайтесь наверх. Живее.

Рафилла послушно повернулась, готовая выполнить то, что приказала няня. Так же поступила и Одиль.

Анна как раз спускалась по лестнице. Платье из сиреневого шифона развевалось, Анна торопилась, потому что не хотела заставлять Люсьена и Генри ждать Никогда она еще не выглядела такой прекрасной.

И вдруг раздался громкий взрыв. Он донесся с улицы И звук его был таким сильным, словно на крышу дома упала бомба.

А потом со страшной силой разлетелись окна, все попадали на пол, осыпаемые острыми осколками стекла.

Рафилла увидела, как мама начала падать с лестницы, все происходило так, словно она видела это в замедленном кино.

Куски стекла впились Рафилле в ноги, вызвав невыносимую боль. Она заплакала.

— Папа, — закричала девочка, холодея от ужаса. — Папа! Спаси нас! Пожалуйста, спаси нас!

Открыв для себя секс относительно поздно, Крис с большим энтузиазмом увлекся им, удивляя этим даже лучшего друга.

— Ну ты даешь! — воскликнул Баз. Они валялись на пляже популярного испанского курорта на Майорке. — Трахаешься без остановки. Я-то хоть передышки устраиваю.

Крис рассмеялся. Уже два с половиной года он находился вдали от дома, был предоставлен самому себе, и это время, включая те полтора года путешествий на попутных машинах по Европе, придало ему новое чувство уверенности. Теперь он бы уверен не только в том, что может существовать самостоятельно, не выпрашивая денег у матери на карманные расходы, но и в том, что мог соблазнять самых хорошеньких девушек. Нельзя сказать, что он был высоким и симпатичным в обычном понимании этого слова, но сейчас ему уже почти двадцать и у него — собственный стиль. Приятная внешность, пепельные волосы, стройное загорелое тело.

— Самое лучшее, что я сделал в своей жизни, так это уехал из Англии, — заметил Баз.

Крис перевернулся на горячем песке и заметил двух хихикающих девушек в бикини, стоявших у воды.

— Не могу с этим не согласиться, дружище, — ответил он и, прищурившись, стал разглядывать девушек. — Ты какую бы из них трахнул?

Баз удивленно посмотрел на него.

— А что, ты для разнообразия решил предоставить выбор мне?

— Да, почему бы и нет? — великодушно согласился Крис.

— Тогда вон ту, с большими сиськами, — решил Баз.

— Нет, сделай любезность, уступи ее мне. Ты же любишь тощих.

— А сегодня что-то на пухленьких потянуло.

— Перебьешься.

Друзья рассмеялись. Девушки заметили, что их разглядывают, но не подали вида.

— Тогда наезжай на них, — сказал Крис.

Баз вздохнул со стоном.

— Да я еще с прошлой ночи не отошел от этой маленькой похотливой шведской сучки. У меня вообще ничего не шевелится.

Баз утратил свою жуткую смертельную бледность и теперь смахивал на цыгана. Длинные черные волосы он не расчесывал, а в правом ухе носил золотую серьгу и был настолько худым, что выпирали ребра.

— Черт побери! — с притворным негодованием воскликнул Крис. — Почему наезжать всегда должен я? — Поднявшись, он развязной походкой направился по песку к хихикающим девушкам. — Привет, милашки, — уверенно начал он, — говорите по-английски?

Да, они говорили по-английски. Приехали на каникулы из Ливерпуля.

Крис и Баз давно уже убедились, что самыми доступными девицами были англичанки. Потрепался с ними, туда, сюда — и все в порядке. За ними шли скандинавки: шведки, датчанки и финки — с этими все тоже было просто. Местные испанские сеньориты были недоступны, а немки и француженки слишком много о себе воображали. С американками дело обстояло довольно сложно, надо было ухаживать за ними, выпендриваться, что отнимало много времени и денег, а это отнюдь не прельщало ни База, ни Криса.

После легкого трепа Крис подвел двух хохотушек к Базу познакомиться, и вскоре уже вся компания веселилась на горячем песке, употребляя „Сангриас“ (смертельная смесь из красного вина, фруктов и лимонада).

К заходу солнца перешли к более серьезным делам, отправившись по живописной аллее, ведущей вдоль пляжа в тихую рощу, где уже через пять минут после интенсивных любовных игр наступил решающий момент.

Криса возбуждала близость с каждой новой девушкой. Всякий раз при этом он вспоминал о дразнивших его сестрах Эдвард и о других девушках из школы, которые называли его странным и не обращали на него внимания. Близость с новой женщиной означала для него близость с ними со всеми, что доставляло ему радость.

— Мы увидимся позже? — спросила новая знакомая, неуклюже натягивая бикини.

— В какой гостинице ты живешь? — в свою очередь спросил Крис, избегая отвечать на ее вопрос.

Девушка назвала гостиницу, и Крис кивнул, давая понять, что знает это место.

— А сколько ты еще пробудешь здесь, милашка?

— Еще шесть дней, — с готовностью и радостью ответила девушка. — Так мы увидимся позже?

Так, значит, не надо шесть дней появляться на этом пляже и возле той гостиницы, и все.

— Очень хотелось бы, но сегодня вечером не смогу. — Крис с сожалением вздохнул. — Тогда, может быть, завтра?

Вот так все обычно и происходило. Трахнул — и в сторону, кто следующая? А вечерами они работали, выступали в местном ресторане, играли на гитарах и пели, а потом обычно поздно ночью отправлялись на тусовки в клуб или дискотеку, где вместе с другими музыкантами забавлялись в свое удовольствие. Своим умением играть на гитарах они уже завоевали здесь прочную репутацию, и все приезжающие музыканты охотно встречались с парнями из Англии.

Друзья жили на Майорке уже почти год, снимая однокомнатную квартиру Погода здесь была потрясающей, выпивка дешевой, нескончаемый поток туристов не давал скучать, не говоря уже о постоянном разнообразии женщин. А до этого они путешествовали по Бельгии, Германии, Франции, Италии, подрабатывали и наслаждались каждой минутой обретенной свободы.

Но, к сожалению, их не знали в среде профессиональных музыкантов. Это тревожило Криса гораздо больше, чем База, который, казалось, был вполне доволен своей нынешней жизнью на солнечном курорте и совсем не скучал по Англии. А Крис ясно представлял себе, что если они собираются создать рок-группу и добиться успеха, то делать это нужно отнюдь не на испанском курорте, занимаясь только милашками. Нравится это Базу или нет, но в скором времени им все равно придется вернуться домой. Ведь именно в Англии был сейчас бум рок-музыки, и Крису очень хотелось быть частью этой жизни. Постоянно рождались новые группы, иногда они держались на пике популярности всего пару недель, и все же это было лучше, чем совсем ничего. „Мьюзикл экспресс“ и „Рекорд миррор“ пестрели рассказами о восходящих звездах: заблистал вокалист ансамбля „Джефф Бек груп“ Род Стюарт, на ведущие позиции выходили такие группы, как „Ху“, „Йес“ и „Лед Зеппелин“.

Шел 1968 год, со времени потрясающего успеха „Битлз“ и „Роллинг стоунз“ Англия оставалась столицей рок-музыки, где зарождались и мода, и кинофильмы, и стиль, а самое главное — музыка. Добиваться успеха надо было только в Лондоне.

Однажды, получив письмо от матери, Баз сказал:

— Пожалуй, я предложу Дафне приехать сюда и побыть с нами пару неделек.

Баз никогда не называл Дафну мамой, всегда только по имени.

— Зачем? — выпалил Крис, сразу вспомнив о мучившем его чувстве вины.

Помахивая письмом, Баз продолжил:

— Она ушла с работы, бросила последнего любовника, с которым жила, похоже… не знаю… он на грани… Понимаешь, что я имею в виду?

— А где она будет спать? — поинтересовался Крис. — У нас нет для нее комнаты.

— Она будет спать на моей кровати, а я на полу. Не возражаешь?

Боже! Неужели Баз все знал? Не может быть. Она же поклялась сохранить их связь в тайне. Нет, вряд ли она доверила бы сыну этот секрет.

Стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно равнодушнее, Крис сказал:

— А мне-то какая разница.

— Ладно, тогда я позвоню ей, — решил Баз. — Пожалуй, даже смогу наскрести ей на билет.

Крис подумал, не собирается ли Дафна возобновить их любовную связь? У него подобного желания не было. В конце концов, он давно уже не был тем девственником, которого она соблазнила в гараже на полу. И дело было даже не в том, что Дафна не нравилась ему, у Криса еще очень сильно было чувство вины перед другом за то, что он спал с его матерью.

Баз пошел в соседний бар позвонить матери, а Крис погрузился в размышления, как выйти из этой ситуации.

Но долго гадать и терзаться ему не пришлось. Когда Баз вернулся, он был бледен как мел, несмотря на загар.

— Что случилось? — быстро спросил Крис.

Баз присел на кровать, его худое лицо было похоже на застывшую маску.

— Она покончила с собой. Дафна мертва.

Возвращение в Англию на похороны было самой неприятной вещью, которую когда-либо приходилось испытывать Крису. Стоял октябрь, а Крис уже успел позабыть и ледяной холод, и раннее наступление сумерек в четыре часа дня, и бесконечно моросящий дождь, и медленно ползущие потоки автомобилей. Но сильнее всего он позабыл, что такое жить дома с двумя незамужними сестрами, вечно кричащими друг на друга. Отчим совсем помешался на телевизоре, а Эйвис так и продолжала убираться в чужих домах, властно и шумно распоряжаясь в собственном доме.

— Ты очень худой, — недовольно заявила Крису мать. — А почему ты не писал? Я тебе уши надеру, паршивец!

Обе сестры с завистью уставились на него, и младшая сказала:

— Наверное, некоторым это нравится, да? Валяться целыми днями на солнце и не присылать маме денег. Вот я, например, сама плачу и за комнату, и за еду.

— Да не тарахти ты, я не собираюсь здесь оставаться, — быстро успокоил ее Крис.

— Вот как! — воскликнула вторая сестра, унаследовавшая острый язычок матери. — Мы поедем в Америку и станем рок-звездой, да?

Крис не выносил сестер, но его нелюбовь к ним меркла перед его отношениями с братом. Брайан приехал на воскресный чай с женой Дженнифер и двумя сопливыми малышами. Старшему было два года, из-за его появления на свет Брайан и был вынужден жениться, и Крису показалось, что брат недолюбливает этого ребенка. И все же самодовольная физиономия братца так и излучала: „У меня есть работа, жена и семья. А что есть у тебя, братик?“

Тебе пора определиться в жизни, — назидательным тоном заявил Брайан. — Неужели ты не понимаешь, как огорчаешь своим поведением маму?

— Да пошел ты, — тихо пробормотал Крис, чтобы мог услышать только Брайан.

К несчастью, эту фразу уловил двухлетний ребенок Брайана и начал выкрикивать нараспев:

— По-шел ты, по-шел!

— Ах ты негодяй! — вспылил Брайан. — Учишь моего ребенка ругаться. Да ты просто неудачник и лентяй. Почему бы тебе не стать нормальным человеком, подстричь волосы, найти работу?

— В твоем представлении это все, что требуется для нормального человека? — насмешливо фыркнул Крис. — Короткая прическа и какая-нибудь дурацкая работа?

— Мне-то об этом беспокоиться не надо, — самодовольно заявил Брайан, — а вот ты выглядишь как паршивый гомик.

Крис расхохотался, что еще больше разозлило Брайана.

Их перебранку оборвала Эйвис.

— Вы заткнетесь оба! — громко крикнула она им через стол. — Если собираетесь грызться как кошка с собакой, то убирайтесь из-за стола на улицу.

— Вот именно, — хором подхватили сестры, оживившиеся от мысли, что между братьями может возникнуть драка.

— Налей мне еще чашечку чая, дорогая, — попросил Хорас, совершенно не обращавший внимания на возникшую за столом атмосферу враждебности. — Сейчас футбол по телевизору, не хочу пропустить.

Крис понимал, что больше уже не сможет жить в семье. Ведь он привык к свободе, и уж тем более его не прельщала перспектива спать на кушетке в гостиной, потому что одна из сестер заняла его спальню. Он пробыл дома всего пять дней и чувствовал настоятельную потребность уехать отсюда. Задержка была в том, что у него не было денег, а Баз ничем помочь не мог. Со времени похорон Дафны Баз вообще отказывался выходить из дома, не хотел репетировать и ходить в клубы. Он вообще ничего не хотел делать.

Дафна покончила с собой довольно распространенным способом — открыла газ и сунула голову в духовку. Никто не знал почему.

— Бедняжка. У нее была сильная депрессия, — объяснила на похоронах какая-то родственница. — А это ужасная вещь, ее очень трудно переносить.

У База было другое мнение.

— Все потому, что я оставил ее одну, — угрюмо сказал он. — Мы всегда были друзьями, а я ее бросил.

Крис не знал, что сказать. Его так и не покидало чувство вины. А может быть, в ее смерти виноват и он?

— Возьми себя в руки, — уговаривал он База, — нельзя вот так целыми днями сидеть с несчастным видом. Нам надо что-то придумать.

— Что? — спросил Баз с каменным выражением на лице. — Что, черт побери?

— Не знаю! — с отчаянием воскликнул Крис. — Но я что-нибудь найду. Уж будь уверен.

— Ты просто жирный, ленивый сукин сын, я не желаю, чтобы ты жил в нашем доме. Поэтому собирай свои манатки и убирайся к чертовой матери, — заявил двухметровый Эрнест Кристал. Он никак не мог простить Бобби того, что тот не стал курицей, несущей золотые яйца.

— Мальчик никуда не пойдет! — кричала Фанни, грозя мужу увесистыми кулаками. — Он моя плоть и кровь и уедет из этого дома только в том случае, если я этого пожелаю.

— Ты еще споришь со мной, ведьма? — взревел Эрнест, наливаясь яростью.

— Как я сказала, так и будет, — не желала сдаваться Фанни. — И называй меня по имени, Эрнест Кристал. Следи за своими словами.

— Я буду называть тебя так, как мне нравится, женщина, — возмутился Эрнест.

Бобби стоял между ними, у него было такое ощущение, что будто бы его вообще не существует. Супругам было наплевать на него, они просто использовали Бобби в качестве объекта своих бесконечных перебранок. Он жил с ними уже два года, за это время Эрнест более десяти раз пытался вышвырнуть Бобби из дома, но Фанни каждый раз становилась на его защиту. Делала она это отнюдь не из любви к двоюродному брату, а из желания не уступить Эрнесту и настоять на своем.

— В тот день, когда этот мальчик уйдет из дома, уйдешь и ты, — пообещала Фанни, злобно глядя на Эрнеста.

Бобби надеялся, что она не исполнит своей угрозы, потому что через неделю ему исполнялось восемнадцать, и он решил, что, как только наступит этот день, он уйдет из дома сестры.

Вот уже два года Бобби работал в мужском туалете в дискотеке „Цепная пила“ и многому научился за это время. Все годы его пребывания в Нашвилле мистер Леон Рю держал его взаперти и строго присматривал за ним, но совершенно ничему не научил.

— Да ты просто тупой, парень, — частенько укорял его Эрнест Кристал и поначалу был прав. Сладкоголосый Малыш Бобби действительно был тупым.

Работа в „Цепной пиле“ дала ему возможность увидеть реальную жизнь, и уже вскоре Бобби стал соображать довольно быстро. Работа научила его этому. Ведь по опасности работу в мужском туалете дискотеки „Цепная пила“ можно было сравнить с прогулкой по минному полю в свинцовых ботинках. Мужчины очень редко заходили туда, чтобы просто справить нужду, туалет они посещали совсем с другими целями, главной из которых было купить наркотики. Бобби столкнулся с этим в первое же дежурство, когда попытался помешать продавцам наркотинов, что едва не стоило ему работы.

— Послушай, малыш, — объяснил ему управляющий Николс Клайн, — твое дело чистить писсуары, убирать дерьмо, останавливать любые драки и держать рот на замке. Не вмешивайся в дела посетителей, и все будет в порядке. Усек?

Да, Бобби все понял, особенно когда услышал историю его предшественника, которому разъяренный торговец наркотиками располосовал лицо, обвинив парня в том, что тот отбивает у него клиентов, сам подторговывая наркотиками.

— Держись подальше от всех и останешься жив, — предупредил Бобби белокожий официант по имени Рокет Фабрицци. — Сейчас они стали брать сюда на работу молодежь, потому что уж больно жуткое здесь место. Одного из твоих предшественников так просто сердечный удар хватил, он тут же и помер в туалете. Да, и береги свою толстую задницу, опасайся, чтобы тебя не застали со спущенными штанами.

В последнее Бобби не поверил, но уже через несколько недель ему пришлось отбиваться от обезумевшего старого гомика, мурлыкавшего от вожделения:

— Я просто о-бо-жа-ю таких пухленьких, а особенно черных. Я заплачу тебе триста долларов, и мы чудесно проведем время!

И Бобби понял. Мужчины заходили к нему в туалет, чтобы:

Купить.

Продать.

Найти партнера.

Поговорить о сексе.

Принять таблетки.

Понюхать кокаин.

Заняться любовью.

Покурить „травки“.

Поблевать.

Заняться онанизмом.

По крайней мере раз за вечер Бобби приходилось вытаскивать из туалета пьяных, но настырных женщин, которые проскакивали в кабинки мужского туалета и там обслуживали всех подряд.

Скучной эту работу нельзя было назвать.

А вот отвратительной — пожалуй.

Однако Бобби определенно почерпнул из этой работы науку выживания. Чтобы получить эту работу, он был вынужден солгать, добавив себе лишних три года, и только благодаря этому его оставили здесь, потому что работа в „Цепной пиле“ явно была непроста.

„Цепная пила“ была первой по-настоящему крупной дискотекой. Просторное двухэтажное здание, освещаемое лампами пульсирующего света, оглушительная музыка, иногда выступали артисты, но в основном крутили записи. Симпатичные бармены в расклешенных черных брюках и приталенных белых рубашках и такие же симпатичные официантки в кожаных мини-платьях.

Хмурые жители Нью-Йорка называли „Цепную пилу“ „веселеньким местечком“. Ее посещали богатые, знаменитые и темные личности, никогда не требовавшие счета, да и вообще, чтобы пройти сквозь строго охраняемые двери „Цепной пилы“, надо было быть или слишком красивой, или слишком эксцентричным. Короче говоря, обычные люди, что называется „с улицы“, туда не попадали. А слово „турист“ вообще никогда не произносилось.

— Я пошел на работу, — объявил Бобби, протискиваясь между спорящими супругами. Фанни как раз в этот момент разразилась громкой тирадой по поводу отвратительных привычек Эрнеста, касающихся ванной комнаты.

Супруги совершенно не обратили внимания на уход Бобби.

Бобби вспотел, пока дошел до метро, и прекрасно понимал почему. Любой вспотел бы на его месте, имей он столько лишнего веса. И он решил, что с этим надо что-то делать. Несколько недель назад в клубе начала работать новая официантка. Ее звали Шарлин. Негритянка, примерно двадцать три года, очень эффектная. Бобби влюбился в нее. Но проблема была в том, что она и не подозревала о его существовании. Каждый раз, когда он пытался заговорить с ней, Шарлин бросала на него равнодушные взгляды, как будто вообще никогда раньше не видела.

Вечерами, когда бывало поспокойнее, Бобби разглядывал свое отражение в изящном зеркале, висевшем в туалете над раковинами. Когда он был Сладкоголосым Малышом Бобби, полнота даже в определенном смысле шла ему, она хорошо сочеталась с его белыми с блестками сценическими костюмами и стилизованными африканскими нарядами. Но сейчас, когда ему было почти восемнадцать и он с каждым днем становился все выше ростом, Бобби выглядел просто как здоровый пузырь. Сегодняшний его сценический псевдоним мог бы быть Толстый Большой — Бобби.

Нельзя было рассчитывать похудеть, живя в доме Фанни. Она любила готовить, сама была толстухой, даже когда-то мускулистый Эрнест моментально раздобрел на ее харчах.

Бобби понимал, что ему нужно уехать от них. Если он будет продолжать жить с Фанни и Эрнестом, то навсегда останется толстым и у него не будет никакого шанса обратить на себя внимание Шарлин.

Так что у Бобби были свои планы. Официант Рокет, дававший ему советы, как выжить в обстановке, царящей в дискотеке, сказал, что в его квартирке в подвале вскоре может освободиться кровать, так как сосед собирался уезжать. Бобби согласился переехать и даже уплатил за месяц вперед. Но каждый раз, когда он спрашивал у Рокета, не пора ли ему переезжать, у того всегда наготове было какое-нибудь объяснение, почему пока нельзя этого делать. Тогда Бобби настоял на том, что переедет в день своего рождения, иначе заберет деньги. Рокет пообещал, что все будет в порядке.

Придя в клуб, Бобби обнаружил там лихорадочную суматоху. Вечер в пятницу был самым напряженным на неделе. По пятницам обычно прибывали знаменитости, отдохнуть перед долгими, утомительными уик-эндами.

Бобби заторопился к своему шкафчику, где хранились коробки с бумажными носовыми платками, мыло, чистые полотенца, пакетики с презервативами и бутылочки с дешевым одеколоном.

— Бобби, — окликнул его подошедший управляющий.

— Слушаю, мистер Клайн, — поспешно ответил Бобби. Он постоянно жил в страхе, что в один прекрасный день его уволят, а уж тогда он точно не сможет уехать от Фанни и Эрнеста.

— Сегодня ты будешь дежурить в мужском туалете для избранных гостей, — заявил Николс Клайн. Это был высокий, нервного вида мужчина тридцати с небольшим лет, с курчавыми волосами цвета ржавчины и крючковатым носом. У него была репутация неисправимого бабника; Клайн частенько запирался в своем кабинете с приглянувшейся ему женщиной. — Сеймур заболел. Ты справишься?

Бобби аж вытянулся по стойке „смирно“.

— Да, сэр.

Мужской туалет для избранных гостей. Вот это да! Интересно, что случилось с его постоянным смотрителем Сеймуром? Сколько Бобби работал в клубе, он не помнил, чтобы Сеймур пропустил хоть один вечер.

— Только веди себя тихо, пусть они там делают все, что хотят, — предупредил Николс, стрельнув глазами на проходившую мимо официантку.

„Ох, Боже, только бы он не положил глаз на Шарлин“, — подумал Бобби.

— Знаменитые люди… понимаешь, певцы, кинозвезды, столпы общества… они совсем другие, — пояснил Николс. — Ты оставляй их одних, просто будь поблизости на тот случай, если им что-то понадобится, — он почесал грудь под рубашкой, где висело несколько золотых цепочек. — Не пялься на них, они этого не любят И никаких автографов, даже если это нужно для твоей умирающей в Небраске мамы. Усек?

— Да, мистер Клайн.

— Если они будут баловаться наркотиками, не обращай на это внимания. — Как бы невзначай Николс добавил: — Ну а если им будет нужна шлюха, то отправляй их ко мне. Не вздумай что-нибудь продавать. Одна жалоба, парень, — и ты вылетишь отсюда как пробка. И я не посмотрю на то, что ты работаешь у нас уже несколько лет.

— Понял, сэр.

На секунду у Бобби мелькнула мысль сказать Николсу, что он и сам когда-то был знаменитостью. Рангом пониже, конечно, но все же он погрелся в лучах славы.

Но здравый смысл подсказал Бобби, что не стоит делать этого. Во-первых, Николс ни за что не поверит. А во-вторых, какой прок от того, если все узнают, что он был когда-то знаменит?

Нет. Свою тайну он сохранит при себе. После того как Бобби покинул Нашвилл и мистера Рю, он не спел ни одной ноты, не написал ни единой строчки. Музыка осталась в прошлом.

Мужской туалет для избранных гостей — или, как его иначе называли в клубе, „Дворец Сеймура“ — был отделан с большой фантазией: черный гранитный пол, раковины из черного мрамора, сверкающие писсуары, серебристые стены, украшенные фотографиями в рамках, изображавшими Мэрилин Монро на каждой стадии ее карьеры. Николс передал Бобби ключи от знаменитого шкафчика Сеймура, где тот обнаружил пульверизаторы с лосьонами после бритья и дорогими одеколонами, расчески и широкие гребни, початую бутылку коньяка „Корвуазье“, стеклянную шкатулку с белым порошком, скорее всего кокаином, и разными таблетками.

Бобби задвинул шкатулку с кокаином и таблетками подальше и вытащил то, что, по его мнению, могло понадобиться, и запер шкафчик. Бобби очень мало общался с Сеймуром — низеньким, угрюмым негром лет пятидесяти, который, если верить персоналу клуба, с удовольствием разговаривал только со своими знаменитыми клиентами.

Подготовившись, Бобби спустился вниз на кухню, где служащие закусывали перед открытием клуба.

Заметив его, Рокет помахал рукой. Поэтому, получив из рук помощника шеф-повара тарелку спагетти, Бобби сел за столик к своему другу-официанту.

Рокет, выпускник Школы сценического искусства, был честолюбивым актером. Итальянец по происхождению, чуть старше двадцати, длинные, блестящие волосы, живые, пытливые глаза.

— Я слышал, что тебе сегодня подфартило, — заметил Рокет своим ровным, но гнусавым голосом. — Здорово попасть наверх, да?

— Это точно.

— Жалко, ты не узнал об этом раньше, а то мог бы подготовиться, — Рокет понизил голос до шепота. — Это помогло бы нам обоим получить доход.

— Я подготовился, — возразил Бобби.

— Нет, — не согласился Рокет, — ты не понял меня. В этом туалете можно по-настоящему хорошо заработать. У тамошних клиентов денег полно, они не знают, что с ними делать, и постоянно что-нибудь покупают. Как ты думаешь, почему Сеймур прилип к этому месту? Да он там просто король, деньги гребет лопатой. — Рокет украдкой огляделся и продолжил: — Дай мне часок, я попробую найти себе подмену и тогда достану все, что тебе может понадобиться. Ну а прибыль — пополам.

У Бобби вовсе не было желания связываться с наркотинами, он хорошо понимал, что из-за этого следует ждать одни неприятности. Кроме того, Николс недвусмысленно дал ему знать об этом.

— Нет, — Бобби покачал головой, — это слишком опасно, а я не хочу остаться без работы.

— Да ты понимаешь, что рискуешь потерять работу именно из-за того, что не предоставишь клиентам то, чего они пожелают, — с уверенностью заявил Рокет. — Послушай, ведь старый Сеймур уже давно работает там, верно? А все потому, что оказывает подобные услуги этим знаменитым засранцам. И если ты не будешь этого делать, то, поверь мне, пулей вылетишь отсюда. Они такие, эти богатеи.

Бобби вспомнил о запертом шкафчике Сеймура. Пожалуй, в словах Рокета была правда.

— Не дрейфь, Бобби, мы обстряпаем это дельце, — надавил Рокет, почувствовав, что Бобби колеблется. — Может быть, у нас всего один сегодняшний вечер, так давай им воспользуемся, а?

Когда Крис вышел из ванной, он обнаружил, что красотка Сибил лежит поперек его кровати. На ней абсолютно ничего не было, и только прямо между ног торчала распустившаяся красная роза.

— Не желаешь ли цветочек, миленький? — предложила она, имитируя манеру уличной торговки. — Двадцать баксов, и далеко ходить не надо!

Да что же она его дразнит? Чувствуя, что ему трудно сдержаться, Крис даже разозлился. Он вернулся в ванную и крикнул оттуда:

— Будь любезна, милашка, прикройся и кончай меня дразнить.

— О мой мальчик, в таком случае тебе придется запастись силами на завтра, — угрожающим тоном предупредила Сибил.

Крис закрыл дверь ванной.

— Я не выйду отсюда, пока ты не оденешься.

— Ты есть пожалеть за этот день, — продолжила Сибил, имитируя на сей раз сильный иностранный акцент. — Я буду иметь мой большой месть.

С Сибил никогда не бывало скучно. Легкий характер, прирожденная шутница, она заигрывала со всеми симпатичными мужчинами Америки, но при этом спала только с Крисом. Он обладал исключительными правами на это роскошное тело, это личико „мисс Америки“, этот каскад сверкающих белокурых волос.

Тогда зачем ему нужна была Астрид — любовница, жившая в его особняке в Англии?

Для страховки. Когда он был с Астрид, то забывал о Сибил. И наоборот. У Криса было врожденное отвращение к женитьбе, только при упоминании об этом по спине пробегала дрожь. Для него женитьба ассоциировалась с западней. Однажды он попробовал, что это такое, и теперь не имел ни малейшего желания попасться вновь.

Надев джинсы и простую рубашку, Крис выглянул в спальню. Сибил ушла, только в воздухе витал запах ее духов. „О де Орни Блонде“, — подумал он и засмеялся.

Крис спустился вниз, где проживала супружеская пара шотландцев, присматривавшая за домом. Супруги были заняты домашним хозяйством. Увидев его, они сразу оставили дела.

— С приездом, мистер Феникс, — поздоровалась дородная Мейбл. — Приготовить вам чашечку хорошего чаю?

Кивнув, Крис вышел из дома оглядеть свои владения. Тут же к нему подскочили два золотистых охотничьих лабрадора. Крис минут десять поиграл с ними.

Его поместье „Бель Эр“ занимало два акра земли, и уход за ним был безукоризнен. Каскадные лужайки, пышные цветочные клумбы, лимонные и апельсиновые деревья и обязательные для Голливуда плавательный бассейн и теннисный корт. Совсем неплохо для английского парнишки, которого в пятнадцать лет выгнали из школы без гроша в кармане.

Возле дома трудились несколько садовников-мексиканцев, Крис дружелюбно махнул им рукой. Как все-таки приятно возвратиться в Лос-Анджелес. Погода была под стать настроению. Крис вырос в Англии с ее бесконечными дождями и туманами, поэтому очень любил тепло и солнечный свет. А кроме того, любил загорать.

Из дома выскочила Сибил в крохотном бикини. Садовники бросили работу и уставились на нее. Собаки залаяли. Наградив Криса ослепительной улыбкой, она грациозно нырнула в бассейн.

Неужели ей не надоело дразнить его? Да, завтра она поплатится за свои штучки, о, как она поплатится!

— Идешь ко мне? — крикнула Сибил, демонстрируя прекрасный „кроль“.

— Нет. Я еще позанимаюсь.

Крис вошел в дом, стоявший возле бассейна, где находился прекрасно оборудованный гимнастический зал. Он уже два года работал с тяжестями под руководством специалиста по культуризму, и успехи его были поистине потрясающими. Крис и раньше был гибок, со спортивной фигурой, много двигался на сцене, а теперь он был просто в отличнейшей форме. Тридцать восемь — в этом возрасте некоторые рок-звезды уже начинают подумывать об уходе со сцены. Но только не Крис, у него открылось „второе дыхание“. Физические упражнения шли ему только на пользу, и сейчас он выступал как никогда много.

После двадцати минут изнурительных упражнений Ирис был готов плавать. Но Сибил в бассейне уже не было, по-видимому, она занялась чем-то другим.

Сделав тридцать заплывов, Крис почувствовал себя бодрым и свежим.

Возле бассейна Криса поджидал его менеджер Хоукинс Ламонт, американец, которого все обычно звали Хоук.

Хоук был одет по моде: белые парусиновые брюки, белая рубашка для игры в поло, белые мокасины и светло-бежевый ремень из крокодиловой ножи от „Гуччи“. Высокий, слегка за сорок, загорелый, Хоук буквально излучал уверенность. А, собственно, почему бы и нет? Ведь Хоук был самым удачливым и популярным менеджером в своем бизнесе, его клиентами всегда были только первоклассные таланты. Крис работал с ним уже три года, сразу после того как ушел от своего бывшего менеджера, печально известного Доктора Хеда.

— Похоже, ты в прекрасной форме, — похвалил Хоук, усаживаясь за маленький столик под желтым полосатым зонтиком.

Крис кивнул.

— Чувствую себя великолепно… я бы даже сказал, по-настоящему великим.

Да, таковым он и считал себя, хотя прекрасно понимал, что еще несколько лет назад не осмелился бы сделать подобного заявления.

Хоук улыбнулся, ох уж эта голливудская улыбка — сплошной фарфор.

— Я принес тебе личную благодарность Маркуса Ситроена за то, что ты согласился выступить на приеме, который устраивает его жена.

Обернув полотенце вокруг талии, Крис тоже присел за столик.

— А разве у меня был выбор? — сухо спросил он.

— И все же ты сделал самый правильный выбор, — многозначительно подчеркнул Хоук. — Сегодня особенный прием. Маркус захотел, чтобы на нем присутствовали три лучшие звезды, и он получил их. Меня бы не радовало, если бы твое место здесь занял Спрингстин, а тебя?

Крис увидел, что через лужайку к ним спешит Мейбл с подносом, на котором были чай и тосты для него и хрустальный стакан с минеральной водой „Перрье“ и долькой лайма для гостя.

— Но я приеду, выступлю и уеду, — угрюмо заметил Крис.

— Насчет этого мы пришли к соглашению. Ты выступаешь последним, после Бобби Монделлы и Рафиллы. Такое условие я поставил перед Маркусом. Или звездный выход, или ничего.

— Хорошо, — безучастно ответил Крис. Ему вообще все это не нравилось.

— Сибил поедет с тобой? — поинтересовался Хоук.

— Не знаю. Еще не говорил с ней.

— Это будет грандиозный прием.

— Да, но я не останусь, так ведь?

— Можешь еще передумать.

— Нет.

Хоук отхлебнул минеральной и поднялся.

— Я свяжусь с тобой попозже. Лимузин будет здесь в половине четвертого. Выезд я планирую самое позднее в четыре.

После ухода Хоука вновь появилась Сибил. Слава Богу, сейчас она была одета, хотя ее наряд все равно мало что скрывал. Крошечная открытая блузка на бретельках, под которой явно отсутствовал лифчик, коротенькие шорты, белые носки, модные кроссовки. Она выглядела как чересчур развитая предводительница школьных болельщиков.

— Куда ты собралась? — поинтересовался Крис.

— А разве я тебе не говорила? — Сибил раскрыла глаза от удивления. — У меня назначена встреча с одним очень модным фотографом. Похоже, он без ума от моего девичьего тела… что же я могу поделать?

— Только заставь его надеть презерватив!

Сибил нахмурилась.

— Крис! Это не смешно. Тебе ведь не понравилось бы, если бы я действительно переспала с ним, не так ли?

— Знаешь, что я тебе скажу, милая, если такое случится, то тебя здесь не будет.

— Вот как? — с вызовом воскликнула Сибил.

— Именно так. Ты отсюда вылетишь, крошка.

Сибил эти слова не понравились, она вспылила.

— Ах, какой ты собственник! Наверное, думаешь, что я не знаю о той шлюхе-датчанке, с которой ты живешь в Лондоне.

Так, значит, ей все известно. Впервые за те месяцы, которые они жили вместе, Сибил осмелилась упомянуть об Астрид.

— Слушай меня внимательно, — спокойно начал Крис, — я никогда не претендовал на роль верного мужчины. Но дело в том, что я требую этого от тебя.

— Ты просто болван! — взорвалась Сибил. — Все мои друзья только и твердят мне о том, какой ты двуличный. Почему я должна с этим мириться?

— А что, разве тебя здесь кто-то держит на привязи?

— Ненавижу тебя, Крис Феникс. В один прекрасный день ты вернешься, а меня здесь не будет. Вот тогда ты действительно пожалеешь.

С этими словами Сибил стремительно удалилась.

Крис вздохнул. Сегодняшний день не предвещал ничего хорошего.

В течение двух лет „Дикари“ в общем-то валяли дурака, хотя и у них появились свои поклонники, особенно среди девушек. Вроде бы и неплохо, но этого было мало, чтобы заиметь менеджера, агента, контракт на выпуск пластинки, деньги и даже малейшее признание в индустрии шоу-бизнеса, где заинтересованности в них не было.

Иногда им удавалось подрядиться на выступления в клубах в окрестностях Лондона. В маленьких клубах, больших сараях, на танцевальных площадках, короче говоря, везде, где только возможно. Время от времени они играли на свадьбах или днях рождения. Конечно, все это прибавляло им опыта, но не давало средств к существованию, поэтому все четверо продолжали работать. Крис бросил мытье окон и вместе с Базом устроился спасателем в крытый бассейн. Оба они были хорошими пловцами, работа не утомляла, хотя раздражал запах хлорки и крики школьников. Баз приставал ко всем симпатичным женщинам, появлявшимся в бассейне, но по-прежнему жил с Цветиком. Крис обнаружил, что стал более разборчивым, ведь ему было уже почти двадцать пять, поэтому знакомство с женщинами у него теперь не обязательно заканчивалось постелью. А вообще недостатка в женском обществе у них не было. Стоило только показать девушке гитару, как милашка уже готова была растаять.

Их темнокожий барабанщик Раста Станли работал посыльным на небольшой радиостанции. Эта работа позволяла ему потихоньку таскать записи новых альбомов, которые Крис переписывал, после чего Раста так же, тайком, возвращал их обратно.

Басист и клавишник Олли Штольц работал в библиотеке.

За годы, проведенные вместе, они превратились в сплоченную четверку. Крис был движущей силой, мрачный Баз со своими причудами являлся источником черного юмора, Раста был легкомысленным шутником, а серьезный и старательный Олли любил животных и пожилых леди.

„Дикари“. У них был собственный имидж. Крис — энергичный, сексуальный, небрежно одетый, с длинными пепельными волосами и светло-голубыми глазами.

Баз — полная противоположность, угрюмый, воплощение чего-то сатанинского.

Олли — невинное лицо, очки, как у Джона Леннона, каштановые локоны до плеч, улыбка херувима.

Раста — сгусток энергии, нахальный взгляд.

Девушки любили их. Девушки приходили потанцевать, но стояли на месте и глазели на них.

Когда они выступали на сцене, в их действиях чувствовалась хорошая сыгранность и слаженность. Раста — ударник, Олли — бас-гитара и клавишные, Крис и Баз, чередуясь, — соло: перемена позиций — то отход на задний план, то выход на передний — это у них было четко отработано.

„Дикари“ исполняли все популярные хиты, все четверо пытались петь, но вскоре стало ясно, что вокал лучше всего выходит у Криса. С гитарой Крис вытворял все, что было угодно его душе, но в вокале не позволял себе этого, копируя лучшее у Рода Стюарта, Мика Джаггера, у американских исполнителей соулз и звезд рок-н-ролла.

Мог он исполнять и строгую „Jumping Jack Flash“, и мрачную „Gasoline Alley“, и заводную и бесшабашную „Ain’t Too Proud to Beg“, и трогательную „Your Song“.

— Наша беда в том, что мы не делаем ничего своего! — заявил как-то Баз, когда они стояли у края бассейна и наблюдали за детишками, которых обучали плавать. — Ты понимаешь, что я имею в виду?

Крис понимал это совершенно четко, но тут его вины не было. Публика хотела слышать знакомые песни, и больше ничего.

— Надо писать свои песни, — решительно продолжил Баз, — а не исполнять чужие хиты. Пусть Олли попробует, у него может получиться.

Крис кивнул. Ему не хотелось ничего говорить об этом, но он сейчас работал над несколькими собственными идеями, у него уже было несколько своих песен, которые очень хотелось попробовать исполнить. Но он держал это в тайне, боясь, что остальные поднимут его на смех.

Баз заметил полногрудую брюнетку, появившуюся из женской раздевалки.

— Хорошенькая парочка сисек, — небрежно бросил он. — Готов поспорить, с ней приятно было бы побултыхаться.

— А видел ли ты когда-нибудь сиськи, которые тебе не понравились бы? — откликнулся Крис.

— У нас должен быть свой материал, — повторил Баз. — Черт побери, это единственный шанс обратить на себя внимание.

— Я знаю, — согласился Крис. — Кстати, я… — но фразу он не закончил, потому что заметил краешком глаза тонущего пловца. Не раздумывая ни секунды, Крис нырнул в бассейн и быстро поплыл к барахтающемуся мужчине, который лупил руками по воде в глубокой части бассейна и, похоже, был в панике.

Заплыв за спину тонущего, Крис ухватил его под мышки и потащил в безопасное место к краю бассейна.

Но это оказалось непростым делом. Мужчина на самом деле решил, что ему пришел конец, и теперь отчаянно молотил руками и ногами, борясь за жизнь, не понимая в панике, что Крис пытается его спасти.

Они вместе ушли под воду, где мужчина внезапно перестал дергаться и мертвой хваткой вцепился в Криса, обхватив его руками и ногами и таща за собой на дно. Между ними завязалась схватка, потому что Крис пытался освободиться от объятий тонувшего, который в безумном страхе вцепился в него.

Дело могло кончиться плохо, не вмешайся Баз. Решительно, словно камикадзе, Баз бросился в бассейн, и, ухватив тонувшего за шею, он, собрав все силы, оторвал его от Криса.

Все трое с шумом вынырнули на поверхность, Баз с Крисом подхватили мужчину с двух сторон и оттащили к краю бассейна. Стоявшие у края люди помогли им выбраться, и Крис немедленно начал делать бедняге искусственное дыхание.

— Черт возьми! — воскликнул Баз. — Такой номер заслуживает дополнительной платы за риск.

— Безусловно… вы оба такие храбрые, — проворковала брюнетка, на которую Баз положил глаз несколькими минутами раньше. Сквозь ее мокрый купальник просвечивали очень симпатичные, набухшие соски.

Тонувший вздохнул несколько раз и попытался сесть. Стоявшие вокруг школьники зааплодировали.

Крис внимательно посмотрел на человека, которого они спасли. Несмотря на его теперешнее состояние, лицо мужчины показалось Крису знакомым.

— Мистер Теренс? — неуверенно спросил Крис.

— О… Боже… вы спасли… мне жизнь, — пробормотал мужчина. — Меня схватила судорога… невероятная боль. Я не мог двигаться, я…

— Мистер Теренс? — уже уверенно переспросил Крис, потому что точно узнал агента из сферы шоу-бизнеса, в доме которого убиралась его мать.

Терри Теренс поднял взгляд на симпатичного молодого парня. Может быть, он умер и уже находится в раю? О… он всегда любил таких молоденьких.

— Да, — мечтательно ответил Терри. — Мы знакомы?

— С днем рождения, дорогой, — проворковала Шарлин с очаровательной улыбкой, ставя перед Бобби соблазнительного вида шоколадный торт.

— Да, парень, поздравляю, — поддержал ее подошедший Рокет. — Может быть, этот год принесет нам удачу?

— Не возражаю против этого, — ответил Бобби. Новый Бобби, похудевший вариант бывшего толстяка. Сейчас, в свои двадцать два года, Бобби Монделла был высоким, стройным, симпатичным. Никто не узнал бы в нем того толстого юношу, которого четыре года назад увезли из дома его двоюродной сестры Фанни на машине „скорой помощи“ в больницу, где он чуть не умер.

Дни рождения всегда расстраивали Рафиллу. Она их ненавидела. Шли годы, но в этот день она всегда чувствовала боль утраты, переживая прошедшее заново. А этот день рождения, когда ей исполнилось двенадцать лет, был особенно плохим, потому что ее мать Анна снова собиралась выйти замуж, что ужасно расстраивало Рафиллу.

По этому поводу мать и дочь постоянно спорили.

— Это нечестно по отношению к папе, — воскликнула Рафилла.

— Твой отец погиб почти пять лет назад, — попыталась объяснить Анна. — Он не захотел бы, чтобы я до конца своих дней оставалась одинокой.

— Нет, захотел бы! — вскричала Рафилла. — Захотел бы! Захотел бы!

Она презирала мужчину, за которого мать собиралась выйти замуж. Он был английским лордом, страдал дурацким заиканием, имел дурацкие рыжие волосы, дурацкого сына и дурацкий замок в сельской местности в Англии. Звали его лорд Сайрус Эгертон, и был он просто омерзительным.

— Что ж, юная леди, — сказала наконец Анна, и в ее обычно нежном и ласковом голосе прозвучали чрезвычайно резкие нотки, — что бы я ни решила, это мое решение. К счастью, мне не требуется твоего позволения, но было бы неплохо, если бы ты одобрила мое решение.

— Никогда! — торжественно провозгласила Рафилла. — Я скорее умру!

Она в самом деле верила в это.

Няня пыталась успокоить ее, но безуспешно. Рафилла была твердо уверена, что если ее мать повторно выйдет замуж, то это будет страшным предательством по отношению к ее бедному погибшему отцу. И никто не мог переубедить ее.

Папа Люсьен. Она часто думала о нем. Кошмар его ужасной смерти постоянно преследовал Рафиллу.

Да разве могла она забыть это? Ведь она видела, как это произошло, она стояла на пороге их дома в Париже и махала отцу на прощание. А в этот самый момент его разорвало на куски взрывом бомбы, подложенной террористами в машину Генри Роне. Планировалось убить Генри Роне, но по трагической случайности в этой же машине оказался и Люсьен Ле Серре.

Звук этого взрыва перевернул всю жизнь Рафиллы. Осколки стекла впились в ноги, вызвав временный паралич и оборвав надежды стать в будущем балериной. Несколько месяцев она пролежала в больнице, перенесла две операции. А когда вернулась домой, мать уже продала дом в Париже, упаковала вещи, и все было готово для переезда в Англию.

— Мы оставим здесь свои воспоминания, — сказала Анна дочери. — Мы должны это сделать, это единственный выход.

Таково было решение матери, но Рафилла считала, что это невозможно. Она никогда не сможет забыть своего замечательного отца и то, что он значил для нее.

С первого же дня Рафилла возненавидела Англию. Холодная, сырая погода. Залитые дождем улицы. Непривычная пища и новый язык, который ей никогда не нравился, хотя с самого детства она говорила и по-французски и по-английски.

Анна определила дочь в частную школу, где девочки насмехались над ней, потому что Рафилла была не такая, как они. Они дразнили ее, называя „хромоножкой“, — она слегка прихрамывала при ходьбе после того несчастного случая. А иногда обзывали ее „чернушкой“ — за оливковый цвет кожи.

Ее няня Нэнни Макди предложила Анне забрать дочь из школы и нанять частных учителей, пока Рафилла не привыкнет как следует к Англии и новому укладу жизни. Анна согласилась, и до одиннадцати лет Рафилла не посещала школу. К этому времени она окрепла, и всем, кто пытался дразнить ее, приходилось худо.

И вот сегодня, когда ей исполнялось двенадцать лет, воспоминания вновь нахлынули на Рафиллу, да еще Анна собралась выходить замуж, а это было так нечестно с ее стороны…

Рафилла вошла в ванную комнату матери, открыла аптечку, опорожнила все бутылочки с таблетками, какие только смогла найти, и проглотила целую горсть.

Скоро она снова будет со своим папой, и ей на самом деле очень хотелось этого.

После драки в придорожном кафе в окрестностях Манчестера, что отнюдь не стало славной страницей их турне, „Дикари“ вынуждены были, к удивлению мистера Теренса, вернуться в Лондон.

У База был сломан нос, что расстроило Терри гораздо больше, чем порезы, ушибы и синяки у остальной троицы. Но тем не менее он пригласил своего домашнего доктора осмотреть всех четверых, и, ко всеобщему огорчению, доктор обнаружил, что у Криса сломано два ребра.

— Я был в горячке, — объяснял Крис, — а когда кровь хлещет, тут, черт возьми, не до переломов.

— Ввязываться в драки просто недопустимо, такое не должно больше повториться, — упрекал их мистер Теренс.

— Это не наша вина, — толковал Олли.

— Да, — поддержал его Раста, — эти громилы сами набросились на нас.

Мистер Теренс отменил оставшиеся гастроли, поселил всех четверых в маленьком домике возле Хампстед-Хит, принадлежащем ему, и сообщил, что сумел заинтересовать звукозаписывающую компанию и вскоре им предстоит студийная запись их первого сингла.

Это „вскоре“ растянулось на три месяца, но в конце концов этот великий день настал, и „Дикари“ были готовы к нему.

Мистер Теренс свел их с молодым продюсером Сэмом Роузеллом, и Сэм загорелся тем же энтузиазмом, что и вся четверка. Материал ему очень понравился, особенно песни, написанные совместно Крисом и Базом. Он пророчил им большой успех.

Но Крис уже не знал, во что верить. Он по-прежнему продолжал любить их группу, особенно теперь, когда они исполняли собственные песни, а не копировали чужие. Но его волновало то, что вокруг было так много отличных групп, певцов, композиторов и гитаристов, а грандиозных хитов было очень мало. Так был ли у „Дикарей“ какой-нибудь шанс в условиях столь жесткой конкуренции?

Вечером накануне записи пластинки Сэм пригласил Криса выпить пива. Они сидели в пивной в районе Килбурна и обсуждали свои дела. Сэм был спокойным человеком, слегка за тридцать, с редкими волосами. Он был женат, имел двух маленьких детей и жену, которая, похоже, была лет на десять старше него. Сэм выглядел по-настоящему счастливым и довольным жизнью человеком, Крису иногда даже казалось, что он просто по ошибке попал в музыкальный бизнес.

— Послушай, Крис, — Сэм поднял свой стакан, как бы провозглашая тост, и обвел глазами заполненную людьми пивную. — Пока можешь, наслаждайся тем, что тебя не узнают. Скоро ты будешь скучать по этим временам.

— Да?

— Популярность тебе еще надоест.

Крис даже прыснул от смеха.

— О да, конечно.

— Не стоит недооценивать свое будущее, — совершенно серьезно продолжил Сэм. — Я знаю, что произойдет. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Крис попытался обратить предсказание Сэма в шутку.

— Да, дружище, — воскликнул он и весело подмигнул, — я тоже чертовски надеюсь на это. Пора бы уже, мы и так слишком долго ждем.

— Прошу тебя, Бобби, ну пожалуйста, — взмолилась Шарлин. — Тебе совсем не обязательно говорить об этом Рокету. Он только взбесится, а ты знаешь, каков он в таком состоянии. Ничего не случится: это деловое свидание, чисто деловое. Если бы Рокет был сейчас здесь, то я взяла бы его с собой, но он в Калифорнии. Мне хотелось бы пойти с ним, но тут уж ничего не поделаешь, и ничего страшного в этом нет. Честно! А теперь передай мне серьги с горным хрусталем и перестань брюзжать.

Бобби неохотно протянул ей серьги, наблюдая, как она надевает их. Как всегда, Шарлин выглядела ослепительно: блестящая темная кожа, копна курчавых волос, огромные карие глаза. Сегодня она надела изящное платье, расшитое сверкающими пурпурными блестками. Бобби подумал, что она, наверное, выложила за него недельный заработок.

— Я могу пойти с тобой, — предложил он.

— Бобби, Бобби, неужели ты мне не доверяешь? Рокет доверяет, а он мой парень. Если это и касается кого-то, то только его.

— Но его сейчас нет, Шарлин, — подчеркнул Бобби, — и он ничего не знает о твоих делах.

Брызгая из пульверизатора туалетной водой на обнаженные руки и ложбинку между грудями, Шарлин заявила:

— Да, его нет, и он ничего не знает. Может быть, сейчас он забавляется с какой-нибудь пышнозадой голливудской старлеточкой — хорошенькой маленькой белой девочкой с розовой кожей и голубыми глазками.

— Ты же знаешь, что это не так.

— Откуда я знаю? — с раздражением бросила Шарлин. — Что-то слишком быстро он рванул в Лос-Анджелес, не правда ли?

— Но у него работа в кино.

Поднявшись, Шарлин бросила последний взгляд в зеркало, оценивая конечный продукт своей работы.

— Я тоже работаю, — резко заявила она. — Это деловая встреча и ничего больше.

Бобби понял, что спорить с ней бесполезно. Если она считает, что „деловая встреча“ предполагает посещение квартиры мужчины в двенадцать часов ночи, то это ее проблема.

— Поможешь мне поймать такси, а? — Шарлин наградила Бобби улыбкой.

Проводив ее на улицу, Бобби поймал такси и усадил Шарлин в машину.

— Позвони, если я тебе понадоблюсь, — предупредил он суровым тоном.

— Ты мне не понадобишься, глупенький, — бархатистая рука Шарлин коснулась его щеки. — Это мой шанс, Бобби, и упустить его я не хочу. Лучше порадуйся за меня.

Глядя вслед удаляющемуся такси, Бобби подумал, что было бы хорошо, если бы Рокет вернулся побыстрее. Ответственность за непоседливую Шарлин уже начинала тяготить его. Два дня назад она вернулась вечером из театра, где по-прежнему пела в хоре, и лицо ее светилось от радости.

— Угадай, кто сегодня вечером был в театре. — Шарлин тяжело дышала от возбуждения. — Попробуй угадать, я обязательно хочу, чтобы ты узнал.

— Стив Уандер.

— Нет.

— Билли Ди Уильямс.

— Разве я вынесла бы такое?

— Великая мисс Дайана Росс?

— Бобби, это очень серьезно. Это мое будущее.

— Так кто?

— Маркус Ситроен, — торжественно произнесла Шарлин. — Владелец „Блю кадиллак рекордз“ Мистер Маркус Ситроен собственной персоной. Он сидел в первом ряду и все представление не сводил с меня глаз!

— Может, он просто близорукий.

— Бобби! Прекрати свои шутки. Я попросила посыльного передать его шоферу конверт со своими данными и фотографией. О, Бобби! Я еще не успела уйти из театра, как он позвонил мне из машины и пригласил в субботу на вечеринку к себе домой. Он сказал, что, когда гости разойдутся, мы поговорим о моей карьере. Ну разве не чудесно?

— Ты шутишь?

— Нет. Совсем нет. Это тот самый счастливый случай, которого я ждала всю жизнь.

Переубедить ее было невозможно, и, когда Бобби уже устал от этого разговора, Шарлин просто похлопала его по плечу и сменила тему. Она была буквально в экстазе, но Бобби не считал себя вправе упрекать ее за это. Вот уже полтора года она наблюдала, как его карьера и карьера Рокета медленно, но верно идут в гору, а она так и продолжала петь в хоре. Рокет сыграл небольшие роли в двух фильмах, потом его отыскал агент из Голливуда, и уже через несколько недель Рокет уехал в Лос-Анджелес, где ему предстояло сыграть вторую по важности мужскую роль в серьезном кинофильме.

Что касается Бобби, то его песни, музыкальные аранжировки пользовались спросом, не говоря уж о фортепьянном аккомпанементе. Дела у него шли довольно хорошо, а несколько его песен, записанных различными исполнителями, попали в двадцатку лучших. Бобби бросил работу и занимался теперь только музыкой.

Дважды ему удалось пробить для Шарлин время на студии звукозаписи, где она исполнила две его песни. Песнями заинтересовались, а Шарлин нет. В качестве утешения у Шарлин остались пленки с записью ее исполнения, но ей хотелось большего.

Постой постой, да о чем он, собственно, волнуется? Ведь Шарлин не его подружка, хотя уже на протяжении пяти лет Бобби мечтал об этом.

Он уснул, не выключив телевизор, а проснулся в четыре часа утра в холодном поту. Ему приснился какой-то кошмар, но он не мог вспомнить, что именно было в этом сне. В горле пересохло, он весь горел и обливался потом. Выбравшись из кровати, Бобби пробрался на кухню и налил себе стакан воды. Их чердак состоял из громадной гостиной, в каждом конце которой при помощи перегородок были устроены две спальни. Прежде чем вернуться к себе, Бобби решил заглянуть в спальню Шарлин, чтобы убедиться, что она благополучно вернулась домой.

Но Шарлин не было. Кровать была нетронута.

Проклятье! Что делать?

„Ложись спать и подумай о себе“, — говорил ему внутренний голос.

Но это было выше его сил, и, когда Шарлин заявилась домой в половине шестого утра, Бобби расхаживал по чердаку, словно разъяренный отец, поджидающий дочь.

— Где ты была, черт побери? — взревел Бобби. Он был слишком зол, чтобы обратить внимание на растрепанный и испуганный вид Шарлин.

— Оставь меня, — слабо вымолвила Шарлин. Она протиснулась мимо него в ванную и закрылась там.

— Послушай… — начал было Бобби.

— Заткнись! — завизжала Шарлин из-за запертой двери. — Я не обязана отчитываться ни перед тобой, ни перед кем бы то ни было. Оставь меня в покое, черт побери!

Бобби так и сделал, а рано утром уехал на студию звукозаписи „Соул он соул рекордз“. Этой маленькой компанией руководила женщина-продюсер, которую звали Америка Аллен. Она часто теперь работала с Бобби, и сегодня им как раз предстояло записать одну из его песен в исполнении молодого певца Рафуса Т.Рэма.

Америка тепло поздоровалась с Бобби. Это была плотного сложения негритянка тридцати трех лет с огромной грудью, носившая одежду в африканском стиле, которая ей очень шла.

— Привет, Бобби-бой.

Он поцеловал ее в щеку.

— Привет, Америка, моя дорогая леди. Ты выглядишь потрясающе.

— Сказал бы лучше очаровательно. Мужчин надо очаровывать, — прищурившись, Америка внимательно посмотрела на Бобби. — Послушай, а ты выглядишь так, словно у тебя была бурная ночка. Наверное, ты провел ее с одной из своих маленьких блондиночек?

— Нет.

Америка усмехнулась. Улыбка у нее была широкой, а зубы белоснежными.

— Меня не обманешь, парень. Я нутром чую ночь любви.

Бобби не собирался рассказывать ей о Шарлин. Он уже дважды приводил ее в студию, но Америка отнеслась к ней равнодушно.

— Хорошенький цыпленочек. Но голос слабенький, — сразу же заявила она.

— Прошу тебя, дай ей шанс, — уговаривал ее Бобби.

— Не могу, даже ради тебя, дорогой. Я работаю только с настоящими талантами.

— Послушай, у Шарлин потрясающая индивидуальность. Да она бы и для телевидения подошла.

— Конечно, малыш, подошла бы, а вот для нашей студии звукозаписи не подходит.

На этом разговор и закончился.

— Ты меня вдохновляешь, Бобби, — сказала Америка, по-дружески обняла Бобби за плечи и повела в студию.

— Вот как?

— Да, малыш. У меня появилась идея.

— Какая?

— Я угощу тебя ленчем, и мы с тобой все обсудим.

— А может, скажешь сейчас, ты меня заинтриговала.

— Потерпи. Неужели ты не хочешь бесплатно получить бутерброд с тунцом?

Рафус Т.Рэм был высоким, худощавым, с курчавыми волосами и высоким голосом, напоминавшим молодого Смоки Робинсона. Он уже записал пару довольно популярных хитов на студии „Соул он соул“.

Песня, которую написал и аранжировал Бобби, была лирической, волнующей балладой под названием „Девочка, я хочу твое тело“. А Рафус Т.Рэм исполнял ее весело, в бодром темпе.

— Не то! — заявила Америка после двух проб. — Послушай, Рафус, детка, ты должен петь медленно, и вкладывай больше сексуальности в голос. Я хочу слышать в нем эрекцию.

Рафус Т.Рэм кивнул, давая понять, что понимает, чего от него хотят. Но беда заключалась в том, что он не мог этого сделать. Его манера петь придавала песне образ этакой легкой пьески о прогулке в парке. Очень скоро стало ясно, что Рафус Т.Рэм и „Девочка, я хочу твое тело“ просто несовместимы.

Америка объявила перерыв на ленч.

— Нам надо поговорить, — заявила она Бобби, крепко взяла его за руку и вывела из студии.

Он хотел позвонить Шарлин, но оторваться от Америки было невозможно, сна бодрым шагом тащила его по улице в свой любимый итальянский ресторанчик.

— Пожалуй, тебе перепадет больше, чем бутерброд с тунцом, — провозгласила Америка, широко улыбаясь. — Думаю, нам обоим не помешает съесть по бо-ольшой тарелке спагетти с мясом, чтобы дожить до вечера.

Бобби согласился. Теперь, когда он похудел, он позволял себе иногда хорошо поесть, а кроме того, Америка ему нравилась. Она очень хорошо относилась к нему с самого начала, когда девять месяцев назад один приятель-музыкант привел Бобби на студию „Соул он соул“ и познакомил их.

— Должна сказать, Бобби, что твоя песня просто замечательна, — начала Америка, заказав еду и бутылку красного вина. — Есть только одна проблема — Рафус Т.Рэм не сумеет спеть ее.

— Я это понял, — признался Бобби.

— Так. — Откинувшись на спинку стула, Америка обвела взглядом заполненный людьми ресторан. — И что мы будем делать?

— Напишу ему другую песню, — предложил Бобби.

Америка удивленно просмотрела на него.

— Ты можешь сделать это прямо сейчас?

— Ха!

— Послушай, Монделла, у меня сейчас в студии полно музыкантов, надо работать, они не должны простаивать. Ты можешь написать другую песню и полностью аранжировать ее сразу после ленча?

— Ты рехнулась? — недоумевающе спросил Бобби.

Америка вытащила тонкую коричневую сигару из своей раздутой сумочки, взяла со стола коробок спичек и прикурила.

— Я хочу, чтобы ты записал эту песню сам.

— Я?

— Ты.

— Теперь совершенно ясно, что ты рехнулась.

Официант принес вино, налил немного в бокал для пробы и протянул его Бобби. Он передал бокал Америке. Та отхлебнула и удовлетворенно кивнула. Когда официант отошел, Америка продолжила:

— Гмм… Сладкоголосый Малыш Бобби. Дорогой, не думаешь ли ты, что пора тебе вернуться туда, где твое законное место. А именно — сюда, на виниловую пластинку, малыш. Ты будешь знаменит снова.

Сибил вернулась домой с фотосеанса довольно рано. Она была при полном макияже, пышные белокурые волосы завиты. Похоже, Сибил уже забыла об их ссоре и находилась в прекрасном настроении.

— Ну как твой очень модный фотограф? — с сарказмом поддел ее Крис.

— Прекрасно. — Сибил рассмеялась. — Очень модный, очень веселый и очень обходительный. Боже мой, Крис, сейчас все так напуганы СПИДом, что сексом никто не занимается.

У Криса не было желания обсуждать проблему СПИДа, одно только это слово ввергало его в панику. Он где-то услышал, что когда ложишься в постель с новым человеком, то это то же самое, как если вступаешь в половую связь со всеми его партнерами по сексу, какие были у него в течение последних семи лет. Боже мой! Да это же сотни людей, а может, даже и тысячи, а уж какая масса микробов! Просто ужас! Это и было одной из причин того, что у него было всего две любовницы — Сибил в Америке и Астрид в Англии. Со случайными половыми связями было покончено.

— Пойду наверх переоденусь, — предупредила Сибил. — Когда мы уезжаем?

Она явно собиралась ехать вместе с ним в поместье Новарон, хотя Крис не припоминал, чтобы он приглашал ее. Но, черт побери, у него не было настроения для нового скандала.

— Хоук приедет через полчаса. Ты будешь готова?

Сибил усмехнулась.

— По роду работы мне приходится переодеваться очень быстро. Можешь посмотреть.

Ребенок скулил. Кто-то, быть может, сказал бы, что он плачет, но Крису казалось, что он именно скулил.

Он не любил детей, не умел нянчиться с ними. Кроме того, Крис был твердо уверен, что это не его забота, следить за этим маленьким существом в вечно мокрых пеленках, пусть даже это и его собственный ребенок.

Отложив ручку, Крис взял газету. Писать песни хорошо, но для этого нужно сосредоточиться, а как это сделать, если этот скулящий ребенок постоянно создает так много раздражающего шума?

Уиллоу собиралась бросить работу, иного выхода просто не было. Правда, им надо будет исхитриться жить без ее зарплаты. Ну и черт с ним! Крису нужны были тишина и покой, но дома он был этого лишен.

Их домом была теперь квартира в полуподвальном помещении в Килбурне. Интересно, выберется ли он когда-нибудь отсюда? Квартира состояла из крохотной темной спальни, такой же ванной, тесной кухни и мрачной гостиной, к которой примыкала маленькая кладовка, где они хранили два грубо сколоченных стула и детскую коляску — подарок от строгих родителей Уиллоу.

Крис на минуту задумался о грозных мамочке и папочке Уиллоу. Мистер Уиг был управляющим банка в Эшере, а его неврастеничка-жена — снобка, изображающая из себя гранд-даму. Так что недаром Уиллоу дважды сбегала из дому еще до своего шестнадцатилетия, а когда ей исполнилось девятнадцать, она переехала в Хэмпстед и поступила в колледж, чтобы получить профессию секретарши. Но родители выделяли ей такое мизерное содержание, что Уиллоу была вынуждена найти себе работу с неполным рабочим днем, где и познакомилась с Цветиком. Цветик, естественно, познакомила ее с Крисом, и, не успел он оглянуться, как Уиллоу уже забеременела и Крис был вынужден жениться на ней.

Крис Феникс — рок-звезда. Об этом можно теперь забыть. Кому нужен Крис Феникс — муж, отец, потерянный человек.

Крис в ярости отшвырнул газету, не обратив даже внимания на третью страницу, где была изображена обнаженная девушка с такими большими сиськами, что на них можно было бы поместить здоровенную кружку пива.

— Проклятье! — громко воскликнул Крис. Ребенок перестал скулить и завопил.

Все у него шло наперекосяк, буквально все, черт побери. Восемнадцать месяцев назад „Дикари“ записали свою первую пластинку „Тоскливое утро“ и возлагали на нее большие надежды. Крис тоже не сомневался в успехе, а вышло совсем наоборот.

„Тоскливое утро“ не заинтересовала публику, ею не заинтересовались и на радио.

— Как же люди будут покупать эту пластинку, если они никогда не слышали ее? — приставал Крис к каждому, кто слушал его.

— Вы не попали ни в одну из программ для радио, — с сожалением сообщил ему Сэм Роузелл.

— Так скажи этой чертовой звукозаписывающей компании, чтобы она включила пластинку в программы. Ведь это их работа, разве не так?

— Каждый делает то, что считает нужным, — ответил Сэм, не глядя Крису в глаза.

Но у Криса закрались подозрения. Он обошел шесть магазинов, торгующих грампластинками, но там не только не слышали о существовании их пластинки, но и на складах найти не смогли.

— Происходит что-то странное, — пожаловался как-то Крис мистеру Теренсу, которого абсолютно не волновала эта проблема.

— Чепуха! — ответил тот. — Еще не пришло ваше время, нужно набраться побольше опыта. — И он снова быстренько отправил „Дикарей“ на гастроли. Снова остановки на одну ночь, снова грязные придорожные кафе, снова оргии с фанатками на заднем сиденье потрепанного микроавтобуса.

Ну вот, снова-здорово, опять эти проклятые грошовые заработки.

В Лондоне беременность Уиллоу прогрессировала. Когда Цветик приезжала навестить База, она привозила последние новости.

— Ее отец в ярости.

— У ее матери нервный срыв.

— На прошлой неделе Уиллоу вернулась домой.

И наконец:

— Предок заставляет ее сделать аборт.

— Что? — воскликнул Ирис, побледнев. — Не позволю этому банковскому хлыщу избавиться от моего ребенка. — Никто ничего не успел возразить Крису, а он уже ехал в вагоне поезда, возвращающегося в Лондон.

В дом родителей Уиллоу он заявился среди ночи. Испуганная служанка впустила его и немедленно стала звать мистера Уига, который спустился в прихожую и попытался вышвырнуть Криса на улицу. Следующей появилась миссис Уиг и попыталась симулировать обморок. Наконец показалась Уиллоу, из-под ночной рубашки у нее лишь немного выступал живот.

— Я хочу жениться на тебе, — крикнул ей Крис.

— Ни в коем случае, — с негодованием возразил мистер Уиг.

— А это мы еще посмотрим, — парировал Крис и увез Уиллоу в Лидс, где они и поженились, сочетавшись гражданским браком. Свидетелем был Баз, а еще на церемонии присутствовали Цветик, Олли, Раста и несколько фанаток.

Церемония бракосочетания заняла менее десяти минут, после чего все направились в местное кафе, где от души повеселились.

Но был во всем этом еще один важный момент. Пригрозив друзьям уходом из группы, Крис потребовал от них клятвы, что они сохранят в тайне факт его женитьбы.

— Никто не должен знать об этом. Ни одна живая душа, — сурово предупредил он. — А если кто-то пронюхает, все отрицайте. Вы меня поняли? Никакой свадьбы не было, она просто моя подружка.

Все прекрасно понимали, что для рок-звезд более естественно иметь подружек, а не жен.

Уиллоу согласилась не носить обручальное кольцо. Собственно говоря, Крис и не покупал ей его. Откуда деньги?

Мистер Теренс вновь решил взять ситуацию в свои руки. Он пришел к Крису домой и выдал ему наличные деньги в виде аванса.

— Я вычту их из твоего гонорара за песни, — предупредил он.

— Из какого гонорара? Черт побери, у меня не опубликовано еще ни одной песни, за исключением „Тоскливого утра“, да и та словно в воду канула.

— А разве я тебе не говорил? — рассеянно заметил мистер Теренс. — Дел Дельгардо и группа „Кошмары“ услышали ее, песня им понравилась, и они записали собственный вариант. На следующей неделе пластинка выйдет в Америке.

— Нет, вы ничего мне не говорили, — разозлился Крис. У него было такое чувство, что его предали.

„Тоскливое утро“ с фотографиями Дела Дельгардо и группы „Кошмары“ на обложке произвела фурор, заняла третью строчку в хит-параде в Америке и прочную вторую строчку в Англии.

Крис гордился тем, что это его песня и первыми этот хит исполнили „Дикари“. Когда прошла первая злость, он испытал чувство радости за себя и за Олли, написавшего музыку к его стихам. И все-таки мистеру Теренсу следовало бы спросить у них разрешения, прежде чем передавать их песню кому-то другому. Ведь, в конце концов, это был хит.

А больше всего Криса в этой истории раздражало то, что, когда они исполняли эту песню на сцене, все считали, что они просто копируют Дела Дельгардо и „Кошмары“ Никто и не знал, что это была песня „Дикарей“ и они записали ее первыми. Ведь даже сами „Дикари“ так и не сумели найти эту свою пластинку.

Крис поселил Уиллоу в новой квартире, теперь ему по крайней мере было куда приходить, когда он раз в месяц приезжал на выходные в Лондон. Это было приятно после постоянных разъездов. Уиллоу умела готовить, она заботилась о нем. Она была хорошенькой, аккуратной, любила его. Что еще нужно мужчине?

А еще она с каждым днем все полнела и полнела, ее раздувшийся живот напоминал спелый, готовый лопнуть арбуз.

Естественно, Крис был вынужден познакомить Уиллоу со своей семьей. Мама вела себя хорошо, а вот обе сестры тут же принялись рассказывать Уиллоу о Крисе всякие истории, характеризующие его не с лучшей стороны. Старший брат Брайан иронически хмыкнул:

— Как же это тебе удалось жениться на дочери банкира? — Этот факт задевал его, ведь, с его точки зрения, подобная женитьба была удачливее его собственной.

— Наверное, помог большой член, — небрежно бросил Крис. — Да мне наплевать на ее семью.

— За что бы ты ни брался, все у тебя не слава Богу, — проворчал Брайан и бросил на брата злобный взгляд. — Почему бы тебе не бросить свои глупые песни и не получить приличную работу, которая обеспечит тебе будущее?

— А почему бы тебе не убраться в задницу?

Семья. Крис всегда старался держаться подальше от нее.

Когда Уиллоу родила, Крис выступал с концертом в Глазго перед толпой орущих восторженных девиц. „Дикарей“ публика встречала хорошо, несмотря на то что у них не выходили пластинки, не было рекламного агента и перспектив на будущее.

Эйвис отвезла Уиллоу в больницу на такси и позвонила чопорным супругам Уиг, которые приехали на следующее утро на машине из Эшера. А когда Крис вернулся из Шотландии, он уже был отцом мальчика весом около трех килограммов. Уиллоу сидела на больничной кровати в окружении громкоголосой Эйвис, заторможенной Цветика, поджавших губы мистера и миссис Уиг. Живописная компания. Именно в тот момент Крис понял, что окончательно попал в ловушку.

Мальчика назвали Питер (в честь деда Уиллоу) Джон (в честь отца Криса) Бадди (в знак уважения к покойному Бадди Холли, одному из кумиров Криса). Однако никто и никогда не звал мальчика Питер Джон Бадди. Его прозвали Бо. Малыш Бо.

Прошло четырнадцать месяцев, в течение которых группа „Дикари“ распалась. Раста уехал в турне по Европе с немецкой рок-группой, получив от них предложение, от которого не хотел отказываться. Баз вместе с Цветиком смотался на Ибизу — крохотный островок у побережья Испании, где работал официантом и играл на гитаре в местном ресторанчике. Олли с головой ушел в сочинение новых песен, к которым Крис писал стихи.

Они продали несколько своих песен, причем изрядную сумму при этом отхватил мистер Теренс. И все-таки лучшие песни они сохранили в надежде на возрождение „Дикарей“.

Мистер Теренс пришел в ярость от распада Дикарей“, но, поскольку они наотрез отказались от гастролей и вообще готовы были вот-вот взорваться, он понял, что им надо на время заняться чем-нибудь другим, и не стал устраивать крупного скандала.

— Когда мы вновь соберемся вместе, — сообщил ему Крис, — все будет совсем иначе. И не пытайтесь снова пудрить нам мозги. А если вы не сумеете позаботиться о нас, то мы найдем того, кто сумеет.

— Только не забывай, что мы связаны контрактом, — язвительно заметил мистер Теренс. — Законным контрактом.

— Да пошел ты вместе со своим контрактом! — взорвался Крис. — Ты надул нас с „Тоскливым утром“, но больше я такого не допущу.

— Да как ты смеешь! Я вас из дерьма вытащил, дал деньги, крышу над головой, решал все ваши личные проблемы. Я…

Крис предупреждающе вскинул руку, обрывая яростный словесный поток мистера Теренса.

— Я все это знаю, и, поверьте, мы благодарны вам за это. Но мы больше не будем бессмысленно тратить свое время, мотаясь из города в город, выступая перед идиотской публикой, которая не может отличить дерьмо от шоколада. Нам нужен настоящий успех.

Эту маленькую речь Крис произнес три месяца назад, и он был вновь готов подписаться под каждым своим словом. Ведь ему было уже двадцать шесть, до пугающей цифры тридцать оставалось всего четыре года, и Крис твердо решил добиться успеха до наступления этой даты. „Дикари“ были хорошей группой, он понимал это. Боже! Ему так хотелось добиться успеха, что он буквально ощущал его вкус каждое утро, когда вставал, и каждый вечер, когда ложился спать.

Ребенок заплакал еще громче. Крис взял его на руки и неумело попытался успокоить. Держа на рунах наследника, он задумался о том, что после рождения ребенка Уиллоу с большой неохотой занималась с ним любовью, принимая его ласки с энтузиазмом полудохлой рыбы.

Вдруг, словно по волшебству, Бо перестал плакать и принялся радостно гукать. Крис поднес сына к столу и уложил на чистое полотенце. Развернув пеленку, он уставился на мужское начало младшего Феникса. Похоже, в этом плане Малыш Бо определенно пошел в отца.

Крис усмехнулся, и в этот момент тоненькая струйка ударила ему прямо в левый глаз.

— Ты помнишь, что хотела покончить с собой? — как бы между прочим поинтересовалась Одиль Роне. Как и Рафилла, она отлично говорила по-английски, без малейшего французского акцента.

— А ты помнишь, что сама хотела сделать то же самое? — огрызнулась Рафилла.

— Гмм, — промычала Одиль и пожала плечами. — Но у нас обеих ничего не вышло, так ведь?

— И слава Богу! — воскликнула Рафилла.

— Так что напрасно мы все это затевали, — заявила Одиль, любуясь своей стройной фигуркой в высоком зеркале.

Одиль приехала из Парижа навестить Рафиллу. Теперь подруги жили в разных странах, поэтому почти каждое лето они проводили вместе, гостя то в одной, то в другой семье. Мать Одиль Изабелла тоже повторно вышла замуж.

— Это точно, — согласилась Рафилла, становясь рядом с подругой, чтобы они могли сравнить свои отражения в зеркале.

Две пятнадцатилетние девушки на пороге опасного возраста. Обе длинноногие и энергичные, обе привлекательные. Но на этом их сходство кончалось. Рафилла была темной, Одиль светлой, красота Рафиллы была необычной, а Одиль была просто хорошенькая.

У лучших подружек не было секретов друг от друга, они были не просто подругами, их связывала незабытая трагедия.

— Моя грудь больше твоей, — заявила Одиль, выпячивая ее для пущего эффекта.

— Вовсе нет, — тут же возразила Рафилла.

— Определенно больше.

— Определенно нет!

— Смотри, — Одиль задрала свитер, демонстрируя крепкие маленькие груди, не стиснутые лифчиком.

— Ха! — воскликнула Рафилла, расстегивая блузку. — А посмотри на мои.

— Потрясающе! — раздался от дверей комнаты мужской голос. — Просто потрясающе!

— Руперт… Негодяй! — закричала Рафилла, стягивая края блузки, а Одиль быстро опустила свитер. — Я же говорила тебе, чтобы ты никогда не входил в мою комнату без стука. Никогда!

— А дверь была приоткрыта, — заметил Руперт Эгертон — сын и наследник газетного магната лорда Сайруса Эгертона.

— Ну и что? — продолжала яростно кричать Рафилла. — Что из этого, черт возьми?

— Гм… а чем вы тут занимаетесь, сравниваете свои прелести? Готов поспорить, что вы лесбиянки.

— Пошел к черту, Эгертон.

— Не пойду. — Руперт присел на край кровати. — Мне скучно.

В свои девятнадцать лет Руперт представлял собой зеркальную копию своего отца, и деда, и прадеда. Портреты этих предков украшали залы замка Эгертонов. Руперт, без сомнения, пошел в них. Высокий, несколько неуклюжий, с копной ярко-рыжих волос, с массой веснушек на желтовато-белой коже и резкими, патрицианскими чертами лица. Единственное, что не унаследовал Руперт, так это фамильное заикание, которым страдали его предки.

Когда мать Рафиллы Анна вышла замуж за отца Руперта Сайруса, Рафилла пожалела, что не умерла. Целый год она отказывалась вообще признавать существование Руперта, вплоть до того дня, когда она каталась на лошади на землях замка Эгертонов, а Руперт подскакал сзади на своей лошади и выбил ее из седла в грязь.

— Я тебя ненавижу! — закричала Рафилла. — Ты глупый, конопатый тупица!

— Я к тебе испытываю то же самое, — крикнул в ответ Руперт. — Ты самовлюбленная, чванливая, темнокожая соплячка. И лучше было бы, если бы ты никогда здесь не появлялась.

Рафилла залилась слезами. Ей было тринадцать, а этому здоровому оболтусу семнадцать. А потом ей никогда не приходило в голову, что и ему тоже неприятно видеть ее здесь.

После этого маленького инцидента они начали общаться друг с другом, поначалу неохотно, но очень скоро выяснилось, что у них много общих увлечений: верховая езда, джазовая музыка, а кроме того, оба терпеть не могли мясной пирог. Как-то вечером они сидели вдвоем в огромном пустом танцевальном зале, и разговор зашел о том потрясении и боли, которую оба испытали в результате потери родителей. Мать Руперта утонула в результате несчастного случая во время прогулки на лодке, ему тогда было семь лет, то есть ему было столько же, сколько и Рафилле, когда ее отец погиб от взрыва бомбы, подложенной террористами.

Неожиданно это здорово сблизило их, и с того момента Рафилла полюбила своего сводного брата как родного. Конечно же, как и с родным братом, не обходилось без ссор. Сегодня как раз и был тот самый случай.

— Руперт, меня не колышет, что тебе скучно, — скороговоркой выпалила Рафилла. — Абсолютно не колышет Мы с Одиль и так видимся очень редко, так что не мог бы ты поскучать где-нибудь в другом месте?

— Да, — поддержала ее Одиль, — почему бы тебе не убраться восвояси и не почитать „Нэшнл джиографик“?

— Этого уже больше никто не читает, тем более когда можно любоваться такими… белыми грудками.

— Пошел к черту, Эгертон, — повторила Рафилла и указала на дверь, подчеркивая этим жестом смысл своей фразы.

— Гм… а я хотел пригласить вас обеих провести вечер в Лондоне, — небрежно бросил Руперт, поднимаясь и направляясь к двери. — Но если вы желаете, чтобы я убрался… — он замедлил шаг, ожидая ответа.

— Ты это серьезно? — поинтересовалась Рафилла с подозрением. Ведь он мог просто подразнить их и потом отказаться, а Рафилле не хотелось остаться в дурочках.

— Я просто так не предлагаю, — обиженно произнес Руперт.

— Нет, бывает, — возразила Рафилла.

— Бывает, но очень редко.

— Эй, ребятки! — оборвала их Одиль. — Не будем тратить время на пустые споры. Вечер в Лондоне — это просто восхитительно! Мы согласны, Руперт. Да! Да! Да!

— Нет, — возразил Бобби.

— Да ты просто упрямый сукин сын, — фыркнула Шарлин, нервно затягиваясь сигаретой. — Ну почему?

— Мы уже много раз говорили с тобой об этом, — спокойно ответил Бобби. — И ты знаешь мое мнение на этот счет. У меня есть определенные обязательства перед Америкой Аллен.

— Черт возьми! — Шарлин резким движением затушила сигарету в изящной хрустальной пепельнице. — „Блю кадиллак рекордз“ и Маркус могут сделать для тебя гораздо больше. Почему ты не хочешь послушать меня?

— Потому, что ты неправа, — так же спокойно ответил Бобби. — Меня вполне устраивает „Соул он соул“.

— Эта компания не сможет поднять тебя на первую строчку хит-парадов. — Шарлин потянулась к красивой серебряной шкатулке, стоявшей на дорогом кофейном столике из красного дерева, и вытащила оттуда очередную сигарету. — Что ты на это скажешь?

— Знаешь что? — мягко заметил Бобби. — Ты испортишь голос, если будешь продолжать курить.

— Ты не хочешь говорить об этом, да? — Шарлин презрительно усмехнулась. — Не хочешь признать, что „Соул он соул“ — это просто мелкая рыбешка в большом пруду, а „Блю кадиллак рекордз“ и Маркус Ситроен — это акулы, черт побери.

— О да, он акула, это уж точно.

— Но ты же никогда не встречался с ним, — возразила Шарлин. — Ведь власть и сила — это не всегда плохо.

Бобби внимательно посмотрел на нее. За два с половиной года Шарлин очень изменилась. Перед ним была уже не та энергичная девушка с большими глазами, какой он увидел ее впервые, а двадцатидевятилетняя ухоженная, холеная женщина. Хорошенькая — да. Беззащитная — нет. Нежная — да. Но только тогда, когда все получалось так, как она хотела.

Бобби по-прежнему был дружен с ней. Он все еще любил ее, но не был уверен, любит ли он Шарлин сегодняшнюю.

— Я вчера разговаривал с Рокетом. — Бобби постарался сменить тему разговора.

— С этим негодяем! — фыркнула Шарлин.

И с каких это пор Рокет стал „этим негодяем“? С того самого дня, когда она бросила его? Или с тех пор как он женился на Романе Уандерс — темнокожей актрисе, которая была на десять лет старше него?

— Похоже, тебя не интересует, как идут его дела.

— Бобби, — она наклонилась к нему достаточно близко, чтобы Бобби сумел рассмотреть безупречный макияж и заметить тоску в ее огромных карих глазах. — Все, что я хочу, так это чтобы ты стал частью семьи „Блю кадиллак рекордз“ Это самый верный путь для тебя. Я это знаю. Подумай, как было бы здорово, если бы мы смогли работать вместе. Мне действительно хочется выпустить альбом вместе с тобой.

— Я поговорю с Америкой. Может быть, она пригласит тебя в студию и мы вдвоем сделаем что-нибудь для „Соул он соул“.

Лицо Шарлин словно окаменело.

— Это невозможно.

— Почему?

— Не валяй дурака. — Шарлин поднялась с дивана и подошла к стеклянным дверям своей квартиры на Парк-Авеню. За квартиру платил Маркус Ситроен, который полностью владел Шарлин.

Распахнув двери, она вышла на балкон. Перед ней предстала панорама Нью-Йорка.

— Иди сюда, Бобби, — позвала Шарлин, — иди и посмотри на то, чего ты лишаешься.

Единственное, чего был лишен Бобби в этой жизни, так это любимой женщины, а Шарлин уже не годилась на эту роль.

Выйдя на балкон, Бобби был вынужден признать, что вид отсюда открывался восхитительный. Но разве должна женщина продавать себя за этот вид и пару популярных пластинок?

Да, Маркус сдержал свое обещание. Шарлин была восходящей звездой, и ей это очень нравилось. В глубине души Бобби считал ее пластинки просто популярной чепухой. Шарлин никогда не обладала хорошим голосом, но у нее всегда были душа и чувства. Сейчас Шарлин звучала так, словно записывала песни по частям, но, похоже, это никого не волновало. Публика любила ее, так что при помощи Маркуса Ситроена она превратилась в популярную певицу.

Стоя на балконе, Бобби почувствовал себя плохо.

— Что-то я расклеился, — сказал он, расстегивая воротник рубашки.

— На обед-то хоть останешься? — поинтересовалась Шарлин. В голосе ее прозвучали нотки разочарования.

— На это я не рассчитывал. У меня встреча с Америкой.

— Естественно, — Шарлин направилась назад в комнату, Бобби последовал за ней. Вдруг она неожиданно обернулась. — Ты спишь с ней?

— А вот это, леди, не твое дело, — резко бросил Бобби.

— Чем-то она тебя, безусловно, удерживает. Иначе с чего бы ты стал отказываться от лучшего предложения в своей жизни?

— Есть такая маленькая штука, которая называется верность. В-Е-Р-Н-О-С-Т-Ь. Запомни это слово, в один прекрасный день оно может тебе понадобиться.

В тот же день Бобби встретился с Рокетом и его женой Романой в ресторане, славившемся своими жареными цыплятами с горохом.

Рокет выглядел отлично, слава актера нью-йоркской школы пошла ему на пользу. Он по-прежнему невысок, смугл и весел. Но теперь в нем чувствовалась уверенность, у него появился свой стиль. Дела его шли настолько удачно, что он даже мог играть только то, что ему нравится. На Рокета был большой спрос, и он буквально упивался этим.

Темнокожая Романа была серьезна, она зарекомендовала себя как прекрасная характерная актриса. Познакомились они на съемках кинофильма в Джорджии, и Бобби до сих пор подозревал, что Рокет женился на ней только для того, чтобы отделаться от Шарлин.

Он с горечью вспоминал тот вечер, когда у них произошел окончательный разрыв. Шарлин уже несколько недель встречалась с Маркусом Ситроеном, возвращаясь домой под утро заторможенной и неразговорчивой. Бобби не знал, что делать. Наконец он не выдержал, позвонил Рокету в Лос-Анджелес и сообщил о проблеме с Шарлин.

— У меня еще два дня съемок, и я вернусь. Все будет в порядке, — уверенно заявил Рокет.

Да, он вернулся, и как раз этой ночью Шарлин заявилась домой в шесть часов утра.

Два часа они орали друг на друга, потом занялись любовью. И, когда позже Рокет и Бобби вышли, чтобы купить к завтраку в закусочной на углу холодного мяса и картофельного салата, Рокет заверил его, что все отлично. Шарлин поняла свою ошибку, и они снова любят друг друга.

Но, видимо, Шарлин была другого мнения на этот счет. Когда они вернулись домой с едой, ни вещей ее, ни ее самой уже не было благодаря любезности Маркуса Ситроена, приславшего за ней машину с шофером. Рокет поклялся, что никогда не простит ее.

— Здесь чертовски жарко, — пожаловался Крис.

— Да брось ты, — ответил Баз, и сардоническая усмешка осветила его лицо, отмеченное следами порока. — Выпивка тут дешевая, а для наркоманов вообще рай. Куколки так и шныряют туда-сюда, иногда вообще голые!

Крис понял, что потребуется целая речь, чтобы уговорить База вернуться в дождливый Лондон и приступить к работе. Надо сказать, Баз выглядел очень неплохо — цыганский загар, длинные волосы, золотая серьга в ухе. В Англии Баз всегда был белее белого и вообще напоминал ходячий труп. Здесь же, по крайней мере, он прекрасно загорел и совсем не напоминал доходягу, которому осталось пять дней до смерти, хотя по-прежнему был ужасно тощ.

— Ты говоришь так, словно нашел свой идеал, — небрежно заметил Крис.

— Знаешь, что я тебе скажу: это гораздо лучше, чем проводить дни и ночи в вонючем „фольксвагене“, когда Раста сует в лицо свои потные ноги, а Олли, черт бы его побрал, всю ночь портит воздух.

Развалившись в стареньких шезлонгах, они оба рассмеялись. Цветик принесла им по банке пива. В свои двадцать три года она так и оставалась хиппи — всклокоченные волосы, потрепанная одежда, туманный взгляд и ангельская улыбка. Крис прикинул, что они с Базом уже довольно долго вместе, почти восемь лет. Он даже думал, что они поженятся.

— А вы не собираетесь официально оформить свои отношения? — не удержался и спросил Крис.

— Что? Ты совсем спятил? — ответил Баз, а Цветик просто мечтательно улыбнулась.

Да, Крис полностью был согласен с Базом. Зачем жениться, если тебя к этому не принуждают? А вот Уиллоу устроила ему ловушку, и Крис это понимал.

Они прилетели на Ибизу несколько часов назад, перелет был утомительным, и Уиллоу всю дорогу жаловалась.

Баз встретил их в открытом джипе, одетый лишь в маленькие черные плавни. Загрузив багаж на заднее сиденье, он сказал:

— Вот это да! Мне еще не приходилось видеть таких чахлых существ!

— Спасибо, — поблагодарил Крис, — ты всегда умел найти комплимент и поднять настроение.

— Да, я такой, — согласился Баз, лукаво подмигнул и потянулся к Питеру Джону Бадди, которого держала на руках Уиллоу, крепко прижав к себе. — Дай-ка мне посмотреть крошку.

— Нет! — резко воскликнула Уиллоу, еще сильнее прижав ребенка к себе.

Но База это не смутило, он попытался забрать ребенка у Уиллоу, которая отчаянно сопротивлялась.

— Прекрати! — крикнула она, и в ее голосе прозвучали истерические нотки. Уиллоу повернулась к Крису, ища у него поддержки.

— Успокойся, пусть Баз его подержит, — попытался убедить ее Крис. — Он ведь его крестный. Так что ему положено.

Уиллоу бросила свирепый взгляд на мужа и неохотно позволила Базу подержать Бо пару секунд.

— Привет, парень, — сказал Баз, наклоняясь к ребенку.

— Хватит, — заторопилась Уиллоу, отнимая у него свой драгоценный сверток.

Крис всего пару раз встречался с матерью жены, да и то не в лучших обстоятельствах, но сейчас он с растущей тревогой начал осознавать, что Уиллоу унаследовала снобизм миссис Уиг.

Баз вел машину, словно сумасшедший, дряхлый джип летел по старым, мощенным булыжником улицам на полной скорости, а он все продолжал давить на газ.

Побледневшая Уиллоу сжалась в комочек на заднем сиденье рядом с вещами, а ребенок подпрыгивал у нее на коленях.

— Ты не мог бы ехать помедленнее? — несколько раз просила она База, но ни он, ни Крис не слышали ее, и джип продолжал мчаться по разбитой дороге на полной скорости.

Дом, где им предстояло провести свой отпуск, оказался захудалой, запыленной виллой на берегу моря, но они оказались там не единственными жильцами. Вместе с Базом и Цветиком там жили: Инга — крупная блондинка из Швеции, Клаус — бородатый немец, не говоривший по-английски, и двадцатилетние двойняшки-американки, которых звали Чик и Чики.

— Почему ты не сказал мне, что здесь будут жить еще другие люди? — сердито прошептала Уиллоу.

— А откуда я мог это знать? — ответил Крис, с тревогой думая о том, что произойдет, когда Уиллоу поймет, что здесь происходит на самом деле. Когда Уиллоу с Бо отвели в мрачную спальню со старым матрасом на полу и видом на море, Баз сразу же проинформировал Криса о царившей на вилле обстановке.

— У нас тут свободная любовь, — сообщил он и многозначительно подмигнул. — Кого захотел, тот и твой.

Базу всегда нравился стиль жизни хиппи, а у Цветика тем более не было никаких возражений на этот счет.

Крис понял, что рано или поздно неприятностей не избежать.

Как ни жаль, Эдди Мафэр так и не удосужился позвонить Рафилле. И только почти год спустя она случайно встретилась с ним на свадьбе дочери подруги ее матери. Он был шафером и находился уже порядочно навеселе.

— Привет, — сердито бросила она, когда Эдди, не замечая Рафиллы, попытался проскочить мимо ее столика.

Недоуменно глянув на нее, Эдди сказал:

— Ну-ка, напомни мне, крошка. Я что-то не могу вспомнить тебя.

— Естественно, — холодно ответила Рафилла, хотя ей внезапно до боли захотелось снова очутиться в его объятиях, пусть даже среди танцующей толпы в „Аннабел“.

Эдди пристально уставился на нее.

— Сюзанна?

— Нет.

— Диана?

— Нет.

— А кто ты?

— Рафилла.

Ее имя явно ничего ему не говорило.

— Рад тебя видеть, — пробормотал Эдди и удалился.

Вот и весь разговор. А она-то думала, что понравилась ему, придумывала тысячи объяснений, почему он не позвонил. Но теперь ей было совершенно ясно, что Эдди просто забыл ее.

И все же… Рафилла не собиралась сдаваться. В конце концов, ей было уже шестнадцать, она не была той глупой пятнадцатилетней девчонкой, растаявшей под влиянием шарма Эдди. За этот год у Рафиллы было несколько поклонников: Стефан — двадцатидвухлетний брат милосердия, с которым она случайно оказалась рядом в кино и к которому потом несколько недель тайком бегала на свидания, пока он не попытался зайти слишком далеко; Джимми — молодой студент-американец, который водил ее на танцы и научил искусству минета, потому что никаких иных сенсуальных отношений Рафилла не допускала, и Марсель — молодой официант-француз, работавший в местном ресторане. Марсель водил ее на прогулки в лес, где целовал и часами ласкал груди, что доставляло ей огромное удовольствие. После нескольких недель настойчивых просьб Рафилла наконец согласилась сделать ему минет, которому научил ее Джимми. Марсель пришел к экстаз и был очень благодарен ей.

Рафилле хотелось доставить такое же удовольствие и Эдди. Это дало бы ей власть над ним, но одновременно позволило бы сохранить девственность, которой она намеревалась лишиться только после замужества. Они с Одиль много раз обсуждали эту проблему и пришли к выводу, что можно позволять мальчикам все, кроме последнего. Потому что, во-первых, лишаться девственности было слишком опасно, а во-вторых, в этом не было необходимости. Мальчиков вполне удовлетворяли и другие варианты.

Свадьба протекала бурно, на ней присутствовали и молодежь — друзья жениха и невесты, — и более пожилая публика — родственники и близкие друзья семьи. Рафилла знала всего нескольких присутствующих, но ей пришлось танцевать с несколькими восторженными поклонниками. Изредка она бросала взгляды в сторону Эдди, который, казалось, прилип к яркой блондинке в мини, почти такой же пьяной, как и он сам.

Рафилла внимательно посмотрела на Мафэра. Она не привыкла к тому, чтобы ее игнорировали. Ее длинные темные волосы, экзотические черты лица и стройная фигура обычно притягивали внимание многих. Да как посмел Эдди Мафэр даже не вспомнить ее?

По просьбе невесты оркестр начал исполнять песни „Битлз“: „Yellow Submarine“, „Eleanor Rigby“, „She Loves You“.

Эдди с блондинкой, обнявшись, пошатывались на площадке для танцев.

Чувствуя настоятельное желание заставить Эдди обратить на себя внимание, Рафилла решительно подошла к руководителю оркестра.

— Вы можете исполнить „Yesterday“? — спросила она.

— Конечно.

— А можно мне спеть?

— А сумеете? — руководитель оркестра вопросительно посмотрел на нее.

— Разумеется, — уверенно ответила Рафилла.

— Ну хорошо, дорогая, прошу. — Он протянул ей микрофон.

О Господи! Что она делает! Рафилла любила петь, но только одна, для души, в которой чудесное эхо заставляло прекрасно звучать каждую ноту. Вот это да! Да как же она решилась?

„Yesterday, — голос ее слегка дрогнул, — all my troubles seemed so far away, — все смотрели на нее, ей удалось привлечь их внимание. — Now it looks as though they’re here to stay. Oh, I believe in yesterday“.

У нее получилось! Голос звучал прекрасно. Публика внимательно слушала ее, включая мать, которая действительно изумилась тому, что дочь решилась выйти на сцену.

У Рафиллы был приятный низкий голос, пожалуй, даже взрослый, не свойственный ее возрасту. Рафилла пела, устремив взгляд на Эдди Мафэра, и наконец… да… он обратил на нее внимание. Теперь-то уж он наверняка вспомнит ее.

Когда Рафилла закончила, раздались восторженные аплодисменты, со всех сторон посыпались восклицания типа: „А я и не знал, что ты поешь“, и наконец к ней подошел Эдди.

— Где же ты пряталась всю мою жизнь? — спросил он.

Но не успела Рафилла ответить, как рядом появилась мать и все испортила, сообщив, что они уезжают. Но, по крайней мере, Эдди теперь знал о ее существовании. А это уже кое-что.

Спустя две недели Рафилла улетела во Францию на летние каникулы к Одиль. Прибыв в аэропорт Ниццы, она поспешно выскочила из здания аэровокзала, торопясь встретиться с подругой, но вдруг ее словно громом поразило. Не более чем в трех футах[5] от нее стоял Эдди Мафэр и бегло по-французски спорил с сердитым водителем такси.

Из стоявшего поодаль „мерседеса“ (принадлежавшего отчиму) появилась размахивающая руками Одиль.

Рафилла стояла, словно застывшая.

— Подружка! Сюда! — закричала Одиль.

Эдди отошел от такси и прошел мимо нее в здание аэровокзала, даже не заметив.

Одиль подбежала к Рафилле.

— Да что с тобой случилось? — набросилась она на подругу. — Ты оглохла, что ли?

— Нет, — мечтательно ответила Рафилла, обнимая подругу. — Просто влюбилась!

Понадобилось несколько месяцев заботливого ухода, прежде чем Шарлин поправилась. Сначала зажили синяки и порезы, а вот восстановление душевного равновесия заняло гораздо больше времени.

— Что произошло? — требовал от нее Бобби. — Кто сделал с тобой такое? Если это Маркус Ситроен, то я убью этого белого сукина сына.

— Нет, нет, — испуганно возразила Шарлин. — Это не он Тебе не стоит с этим связываться.

— Я уже связался. А теперь ты должна рассказать мне, что произошло.

— Нет, Бобби. Я не могу.

Настаивать было бесполезно, но потом, через несколько недель, он все же услышал ее историю.

Поначалу Маркус Ситроен вел себя как джентльмен. Правда, он заставлял ее нюхать вместе с ним кокаин и заниматься любовью, но за это предоставил очень выгодный контракт с „Блю кадиллак рекордз“, роскошную квартиру и начал делать из нее звезду.

— Я не такая наивная, — плача, рассказывала Шарлин, — понимала, на что шла. Но все было хорошо, и мне казалось, что я смогу сдерживать Маркуса и его безумные желания.

Он требовал от нее, чтобы она занималась любовью с другими девушками, а сам с удовольствием наблюдал за этим. И все больше накачивал ее наркотиками.

— Ему нравилось, когда я была под балдой, — призналась Шарлин, — он мог делать со мной все, что угодно, в таком состоянии.

Когда к Шарлин пришло признание, она сделала попытку избавиться от Маркуса и его извращенных вкусов. Как-то вечером она взбунтовалась и отказалась лечь в постель с мужчиной и двумя другими женщинами. Маркус избил ее, и вот тогда она убежала к Бобби.

— Я надеялась, что смогу подождать ее здесь, — сказала она.

Шарлин сама виновата, но она получила жестокий урок, и Бобби было жалко ее.

— Можешь оставаться здесь сколько угодно, — заверил он и усиленно занялся ее лечением.

Вся трудность заключалась в том, что нужно было находиться рядом с ней каждую минуту, поддерживать, подбадривать, уговаривать пройти курс лечения от наркомании.

После его многочисленных настоятельных просьб Шарлин легла в частную клинику под чужим именем и вышла оттуда через несколько недель. Она снова выглядела как та Шарлин, которую он знал.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Бобби.

— Прекрасно.

— Действительно прекрасно?

— Ты сам это поймешь.

— Я горжусь тобой, детка. И ты это знаешь, да?

Слабо улыбнувшись, Шарлин ответила:

— Спасибо. А теперь скажи, что мне делать?

Бобби не колебался ни секунды.

— Я говорил с Америкой. „Соул он соул“ ждет тебя. Я уже написал две песни, которые мы сможем записать вместе. Как ты на это смотришь?

— Правда? — Казалось, ее радостная улыбка осветила комнату.

— Все улажено, детка. Шарлин и Бобби. У нас будет отличный дуэт.

Но на самом деле ничего не было улажено. „Блю кадиллак рекордз“ отказалась расторгнуть подписанный Шарлин контракт, но и сами ее не записывали. Другими словами, ее бросили и лишили возможности вообще что-то делать.

Бобби пришел в ярость.

— Я отправлюсь к этому негодяю Ситроену, — взревел он. — Они не должны так поступать с тобой. Ни в коем случае.

— Ох, Маркус может делать все, что захочет, черт бы его побрал, — тихо ответила Шарлин.

Через несколько месяцев Бобби убедился, что она права. „Блю кадиллак рекордз“ заключила с ней эксклюзивный, нерасторжимый контракт, и ничего с этим поделать было нельзя, несмотря на то что Бобби потратил кучу денег, наняв опытного адвоката.

Шарлин, чья звезда однажды блеснула так ярко, теперь сидела без дела, наблюдая, как другие певцы получали лавры, когда-то принадлежавшие ей.

Прошло еще несколько месяцев, и Бобби понял, что, если ничего не произойдет в ближайшее время, Шарлин снова вернется к прежней жизни. Он уже пару раз заставал ее пьяной и видел, что еще немного — и она сорвется. Отношения их были чисто платоническими, хотя Шарлин и жила в его квартире. Поначалу Бобби даже хотел переехать на другую квартиру, но, как бы там ни было, они уже долгое время были друзьями, и предпринять такой шаг ему было отнюдь не легко. Именно в этот момент ее жизни Бобби не хотел оказывать на Шарлин ни малейшего давления. Что бы ни произошло между ними, это должно было случиться естественным образом или не случиться вовсе.

Как-то Америка Аллен поинтересовалась:

— Что у тебя с этой девушкой? Ты даже перестал работать с того момента, как она появилась у тебя. Вообще ни о чем не можешь говорить, кроме нее. Сказать по правде, я считаю, что ты должен жить своей собственной жизнью, а Шарлин предоставить жить по ее разумению.

Америка была права, и Бобби понимал это. Очень жаль, но, пока Шарлин была с ним, он не мог ничего поменять в своей жизни.

Несколько раз из Европы звонил Рокет, он там снимался в кино.

— Как она? — всегда спрашивал он.

— Отлично, — обычно отвечал Бобби, в то время как ему хотелось сказать: „А почему тебя это беспокоит? Тебе больше нет до нее дела. Ты теперь женат, так что это не твое кино“.

Втайне от Шарлин Бобби несколько раз пытался позвонить Маркусу Ситроену, но получал в ответ только: „Мистер Ситроен на совещании“, „Мистер Ситроен за границей“, „С мистером Ситроеном сейчас связаться невозможно“.

Проснувшись однажды утром, Бобби обнаружил, что Шарлин роется в шкафчике с лекарствами, разглядывая название таблеток.

— Что ты делаешь? Репетируешь сцену смерти? — пошутил он.

— Да, — ответила Шарлин на полном серьезе.

Черт бы подрал этого Маркуса Ситроена! Бобби не мог больше ждать.

Быстро одевшись, он нашел в справочнике адрес „Блю кадиллак рекордз“ и отправился туда на такси.

Он там был в самом начале десятого. Ведавшая приемом посетителей секретарша — привлекательная темнокожая девушка с разноцветным маникюром — только усаживалась за свой рабочий стол.

— Привет, красотка, — приветливо улыбнулся Бобби.

Секретарша подняла глаза, ее пухлые красные губы расплылись в радостной улыбке.

— Бобби Монделла! — воскликнула она. — Как приятно начинается рабочий день!

Бобби не привык к тому, чтобы его узнавали, но сейчас это было ему как нельзя на руку.

— Мне о-очень нравится „Спящая крошка“, — захлебываясь от восторга, выпалила секретарша, — это просто сенсация.

— Спасибо, — скромно поблагодарил Бобби, — рад, что тебе понравилось.

— Очень хотелось бы, чтобы вы записывались в нашей компании, — продолжила она, хлопая длиннющими ресницами. — Может быть, тогда к вам придет настоящий успех, которого вы заслуживаете.

Бобби пожал плечами.

— Кто знает? — Он нагнулся над столом и как бы невзначай поинтересовался: — Маркус у себя?

— Мистер Ситроен всегда находится в своем кабинете с половины восьмого, — ответила секретарша, моментально переходя на деловой тон. — У вас у первого назначена встреча?

— Конечно, — без тени смущения заявил Бобби.

Девушка бросила взгляд на большую красную книгу со списком посетителей, проверила его, водя по странице длинными ногтями.

— Его секретарши никому не назначали до половины десятого. Тут нет вашей фамилии.

— Это потому, что мы договорились с ним о встрече вчера поздно вечером.

— О-о-о! — Глаза секретарши заблестели. — Держу пари, что вы были на вечеринке у Стива Уандера. Угадала?

— Точно.

— Счастливый.

— Да… ну что ж… я пойду. Где его кабинет?

— По коридору последняя дверь направо. Не ошибетесь, там на двери золотая пластинка.

— Отлично.

— Я позвоню ему и скажу, что вы идете.

— Не стоит его беспокоить. Может быть, он даже забыл о нашей договоренности. Хочу увидеть его лицо, когда он поймет, что я-то о ней помню.

Секретарша хихикнула и поправила волосы.

— Не забывайте записывать пластинки.

— Я буду делать это только в том случае, если ты будешь их покупать.

Шагая по коридору, Бобби слабо представлял себе, что он скажет. Ну что могло бы заставить такого человека, как Маркус Ситроен, отпустить Шарлин?

Он вспомнил их единственную встречу, которая произошла много лет назад. В мужском туалете дискотеки „Цепная пила“. Бобби дежурил там, а Маркус Ситроен нюхал кокаин вместе с Делом Дельгардо. Боже! Похоже, прошла целая вечность.

Его взору предстала дверь с прикрепленной посередине золотой пластинкой. Она была больше обычной грампластинки, а на этикетке было напечатано: „Маркус Ситроен — производитель хитов — „Блю кадиллак рекордз“ Очень изысканно.

Бобби без стука открыл дверь и прошел прямо в кабинет.

Маркус сидел за огромным столом и разговаривал по телефону. Он пригласил Бобби присесть. На его спокойном лице не мелькнуло и тени удивления.

Бобби не хотел садиться, но, наверное, другого выхода не было. А что еще делать? Вырвать у него телефонную трубку и начать ругаться?

Ни в коем случае. Это должна быть цивилизованная встреча. И она обязательно должна быть результативной, Бобби надеялся выйти из этого кабинета с каким-либо решением относительно Шарлин.

Маркус явно разговаривал с кем-то в Лондоне, потому что несколько раз упоминал о событиях в Англии, а разговор закончил словами:

— Я прилечу на „Конкорде“ на следующей неделе. Надеюсь, к тому времени все будет готово. Да… — он посмотрел на Бобби, — и скажи этим ублюдкам, что если они не будут готовы, то кто-то поплывет кверху пузом по Темзе. И уверяю тебя, что это буду не я.

Он положил трубку.

Бобби откашлялся, готовясь ринуться в драку за Шарлин.

Маркус внимательно смотрел на него, сложив вместе кончики пальцев.

Бобби откашлялся снова. Ну и черт с ним! Этому сукину сыну не удастся запугать его.

— Вы меня не знаете, — грубым тоном начал Бобби. — Я пришел поговорить насчет Шарлин.

Маркус кивнул.

Что-то здесь было не так. Почему великий Маркус Ситроен не зовет секретаршу? Почему он не предлагает ему убраться к чертовой матери?

Бобби решил форсировать события, пока у него была такая возможность.

— Гм… Шарлин очень несчастна… она на грани самоубийства. И я думаю, вы знаете почему.

Маркус достал из стоявшей на столе резной шкатулки сигару, склонился над серебряной настольной зажигалкой в виде „кадиллака“ и прикурил. До сих пор он не произнес ни слова.

Что за игру затеял этот человек? Когда Бобби снова заговорил, в его голосе зазвучали нотки ярости.

— Или вы расторгнете с ней контракт, или ваше имя появится в заголовках всех имеющихся в этой стране газет И там будет подробно описано, что вы сделали с ней.

— Доброе утро, мистер Монделла, — спокойно произнес Маркус густым и сладким, словно сироп, голосом. — Я ждал, что вы придете. Но что же так задержало вас?

Похоже, что его все сегодня узнавали. И почему, интересно, Маркус Ситроен ожидал его прихода?

— Я хочу, чтобы вы расторгли с ней контракт, — повторил Бобби, едва сдерживая злость.

— Решить это можно очень просто, — спокойно произнес Маркус. — Если вы хорошенько подумаете, то поймете, что это единственное разумное решение.

— Что это за решение? — хмуро спросил Бобби.

— Это решение — вы. Именно вы.

— Не понимаю вас.

Маркус глубоко затянулся сигарой, выпустив струю дыма в потолок.

— Поймете. Я объясню, а вы все прекрасно поймете. — И он начал объяснять, а Бобби напряженно слушал.

Маркус Ситроен предлагал простое решение. Компания „Блю кадиллак рекордз“ хотела заполучить Бобби Монделлу, они собирались предложить ему прекрасную сделку, выкупив при этом его контракт у „Соул он соул“. „Блю кадиллак рекордз“ собиралась превратить Бобби Монделлу в звезду первой величины, а связи и возможности для этого у компании имелись.

В условиях сделки оговаривалась и судьба Шарлин. Как только Бобби подпишет контракт с „Блю кадиллак рекордз“, ее карьера автоматически возобновится, и со временем она вернется на самый верх, где и должна по праву находиться. В перспективе ее ждет альбом, записанный вдвоем с Бобби, возможно, они вдвоем снимутся в фильме, но это зависит от того, как пойдут дела.

— Я вам не верю! — гневно воскликнул Бобби. — Это шантаж.

— А я-то думал, что вы запрыгаете от радости, получив возможность избавиться от такой второразрядной компании звукозаписи, как „Соул он соул“, — сказал Маркус, попыхивая сигарой. — Они ничего вам не дают, только губят ваш талант.

— Эй, послушайте. Ведь это они дали мне шанс. Они поверили в меня.

— Ах… верность. Меня это, по правде говоря, восхищает. Но вы должны понять, что я тоже верю в вас, мистер Монделла… Можно мне называть вас Бобби? — Маркус потер переносицу, подняв при этом очки с затемненными стеклами. — Я уже давно положил на вас глаз. По моему мнению, вы с вашими способностями писать песни, с вашей внешностью и талантом можете стать самой крупной темнокожей звездой в этой стране. Вы можете стать первым. А если еще при этом вами будет руководить „Блю кадиллак“, — Маркус помолчал, давая Бобби обдумать сказанное, — то для вас не будет ничего невозможного.

Бобби одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, ему довольно приятно было слышать планы Маркуса Ситроена относительно его собственного будущего, если, конечно, это не ловушка. Но, с другой стороны, он понимал, что им манипулируют, и это его совершенно не устраивало. Кроме того, хуже нет, чем находиться во власти такого человека, как Маркус Ситроен. Да и как он сможет оставить „Соул он соул“ и Америку после всего того, что она для него сделала?

„Соул он соул“ тянет тебя назад, — предупредил его внутренний голос. — Америка Аллен сама говорит, что у нее твои пластинки не могут пробиться на самый верх, а ведь ты, черт побери, прекрасно знаешь, что у „Блю кадиллак“ это возможно.

Да. Он отлично понимал это. И, как бы он ни презирал Маркуса Ситроена, надо было признать, что звездой его сможет сделать только „Блю кадиллак“.

Более того, если он хотел помочь Шарлин, то у него просто не было другого выхода, разве не так? Не он здесь решает.

Поездка по бульвару Сансет была долгой и скучной, но Криса это не волновало. В лимузине имелся запас всевозможных алкогольных напитков, видеомагнитофон с кассетами и прекрасная аудиосистема с набором последних компакт-дисков.

Он установил на проигрыватель альбом с двадцатью пятью лучшими хитами, откинулся на сиденье и наслаждался музыкой рок-групп „Темптейшнс“, „Фор топс“ и Марвина Гея. Все было бы отлично, если бы Сибил не возомнила себя душой сегодняшнего приема и усиленно не твердила бы об этом весь день.

А Хоука, похоже, увлекали ее разговоры, он наклонился вперед и глядел на Сибил, которая очень эффектно смотрелась в белом шелковом пиджаке. Ее загар контрастировал с превосходными белоснежными зубами. Крис подумал, что ее зубы, наверное, сделаны из мрамора для надгробий, такими зубами можно запросто разорвать человека.

Хоука нельзя было назвать симпатичным мужчиной, но он здорово преуспел в жизни. Он был женат, его жена постоянно жила в Буэнос-Айресе, а в Лос-Анджелес приезжала только раз в год. Раз в шесть недель Хоук садился на самолет и летел на выходные навестить жену. Довольно странные отношения, но, видно, они устраивали супругов, которые прожили вместе уже пятнадцать лет.

Но все это не мешало Хоуку общаться с другими женщинами, с ним вечно был целый табун аппетитных подружек, причем ни одной из них не было больше двадцати двух. Правда, ходили слухи, что Хоуку просто нравилось, чтобы его видели с такими девушками, и ничего более.

— Ну вот… — возбужденно продолжила Сибил, — вряд ли кто может навешать Джерри лапшу на уши, ну разве что Мик, но это другое дело. Как бы там ни было, но она посмотрела этому парню прямо в глаза таким по-настоящему суровым взглядом, ну ты понимаешь, что я имею в виду? А потом и говорит ему в своей сумасшедшей манере, растягивая слова: „Золотце, ты еще никогда не получал такого удовольствия от траханья, которое тебе предстоит получить!“

Хоук рассмеялся. Ему всегда нравились сплетни Сибил из жизни фотомоделей.

Но Крису, честно говоря, слушать эти сплетни не хотелось. Бросив взгляд на часы, он спросил нетерпеливо:

— Мы скоро приедем?

— Успокойся, — ответил Хоук, — сиди себе и наслаждайся жизнью. Сегодня такой чудесный день.

А разве бывали не чудесные дни в солнечной Калифорнии?

Ну и черт с ним! Крис не испытывал ни малейшей радости от предстоящего выступления, и ничто не могло исправить его плохого настроения.

Стоял просто оглушительный шум. Какофония восторженных возгласов.

КРИС! КРИС! КРИС!

БАЗ! БАЗ! БАЗ!

Один из администраторов сообщил Крису, что в зале яблоку негде упасть, ну прямо как на выступлении „Битлз“.

И вот „Дикари“ все вместе, вчетвером двинулись на сцену, окруженные толпой приближенных: гримершей, парикмахершей, мистером Теренсом, несколькими телохранителями и неизменно присутствующей Цветиком.

Баз оторвался от бутылки шотландского виски, протянул ее Крису, и тот отхлебнул свою порцию, прежде чем передать бутылку Олли и Расте.

— Хотим „Дикарей“, — бушевала публика, — хотим „Дикарей“!

— Ладно, — пробормотал Крис, — вы их получите.

Когда они подошли уже к самой сцене, Цветик протянула Базу сигарету с травкой. Сделав пару глубоких затяжек, он машинально протянул ее Крису, который последовал его примеру.

Мистер Теренс сделал вид, что не заметил этого.

Крис помахал окурком перед Олли и Растой.

— Будете?

— Нет, — отказался Раста, — я и так торчу.

— Тогда вперед! — воскликнул Крис, поправляя гитару. — Потрясем их хорошенько, чтобы из них дерьмо повываливалось!

— Да нас посадят за убийство! — крикнул Баз.

И все четверо выбежали на сцену, а крики и вопли публики стали еще громче.

КРИС, МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ!

БАЗ! БАЗ! БАЗ!

КРИ-И-И-С!

И так было всегда с момента невероятного взлета их прерванной карьеры. В течение восемнадцати месяцев „Дикари“ превратились в концертных суперзвезд, они были на пути к славе и успеху, и уже ничто не могло остановить их.

„Дикари“. Заводные, сексуальные, талантливые — четверка фаворитов в скачках рок-звезд.

Олли и Раста были достаточно обаятельны, что необходимо для общего имиджа группы, и главное внимание публики притягивали, конечно же, Крис и Баз.

Крис Феникс. Как же любили его девчонки-хиппи. Они буквально сходили с ума от его презрительных взглядов, растрепанных пепельно-белых волос, холодных голубых глаз и гибкого тела. Особенно им нравилось гибкое тело.

Баз привлекал тех, кто чуть постарше. Его загар уже давно сошел, и сейчас его кожа была, как обычно, белее белого. В сочетании с длинными темными волосами, мрачным, неулыбчивым выражением лица, узкими гибкими бедрами это определенно придавало его образу что-то сатанинское. Взрослые, солидные люди со страхом и презрением относились к такой молодежи, а вот мятежные подростки буквально боготворили его.

Крис Феникс и Баз Дарк. Два новых английских кумира семидесятых годов, поднявшихся над безумной музыкой панков, которая становилась все более популярной в исполнении таких групп, как „Секс пистолс“, „Джем“ и Дэмнд“.

Но „Дикари“ не были подвержены влиянию музыки панков. Все четверо просто ненавидели песни музыкантов-панков, в которых отсутствовала мелодия, а слова сводились к строчкам типа „пошел к черту“. „Дикарей“ привлекали комбинации мелодий раннего стиля ритм-н-блюза в исполнении таких мастеров, как Бадди Холли, Чак Берри, Сэм Кук и Отис Реддинг. Они добавили в этот стиль немного динамичности „Роллинг стоунз“, мелодичности „Битлз“, резкости вокала Джо Кокера и гениального сольного звучания гитары Эрика Клептона.

И звучало подобное сочетание просто великолепно, особенно когда они исполняли только собственные композиции.

Всего этого „Дикари“ достигли за восемнадцать месяцев — довольно короткий срок, чтобы добиться внимания прессы, отметившей их мгновенный успех.

— Черт побери, мгновенный успех — как бы не так, пусть поцелуют меня в задницу! — фыркнул Баз, прочитав отклики прессы. — А как насчет долгих лет, когда на нас никто не обращал внимания? Как насчет того, что мы исколесили всю Англию в этом гребаном „фольксвагене“?

Да, он был прав. Но сейчас они были звездами. В Англии. До Америки они еще не добрались, да пока и не предпринимали попыток в этом плане.

Вспышки фотоаппаратов! Фотографы запечатлели самый начальный момент их сумасшедшей карьеры — выход первой пластинки „Шаловливая мисс Мэри“. Стихи написал Крис, а мелодию Баз. Это была легкомысленная песенка, чем-то напоминавшая „Eleanor Rigby“ „Битлз“.

Крис и Баз пели ее вместе, для пущего эффекта перед одним микрофоном, выпендриваясь друг перед другом, подчеркивая смысл фривольных стихов.

Крис чувствовал прилив сил во всем теле, он был готов свернуть горы. Боже! Не было в мире прекраснее чувства, чем выступать перед любящей тебя, кричащей, вопящей, топающей ногами толпой поклонников. Черт побери, с этим ничто не могло сравниться!

А ведь этого всего могло и не быть. Баз совершенно не желал покидать Ибизу, где целыми днями сидел под кайфом на пляже в окружении обнаженных девиц, готовых выполнить любое его желание. Убедить База уехать было очень сложным делом, требовавшим серьезного нажима. В самом деле, у них доходило чуть ли не до драки, когда Крис награждал друга всевозможными нелестными эпитетами, которые только мог придумать. Что ж, ему надо было на ком-то сорвать свою злость. Отправив Уиллоу и ребенка назад в Англию, Крис принялся за База. Их споры то затихали, то разгорались с новой силой на протяжении долгих пяти недель. Наконец Баз сдался.

— Черт с тобой! — проворчал он. — Я чувствую, что у меня уже больше никогда не будет спокойной жизни, если я не послушаю тебя.

— Чертовски умная мысль, — согласился Крис.

После отъезда Уиллоу Крис переспал со шведкой Ингой, с обеими сестричками Чик и Чики и еще со многими другими женщинами. Принял он участие и в первой в своей жизни групповой оргии, что отнюдь не вдохновило его на дальнейшие подобные подвиги.

— Уж больно грязное дело, — ответил он Цветику, когда она пригласила его принять участие в следующей.

— Не дури, — буркнула Цветик, — это же такой кайф!

Но у Криса понятие о кайфе как-то не ассоциировалось с грязным полом, на котором валялись потные, может быть, даже больные венерическими болезнями незнакомые люди. Баз с Цветиком посещали такие оргии по крайней мере два раза в неделю, и Крис не понимал, зачем им это нужно.

Тот факт, что он застал Уиллоу с немцем Клаусом на месте преступления, напрочь выбил его из колеи. Крис не припоминал такого сильного расстройства. Обнаружив измену жены, Крис выволок ее из комнаты, отхлестал по лицу и велел собирать вещи. Потом отвез Уиллоу с ребенком в аэропорт и посадил на ближайший самолет до Лондона.

Всю дорогу Уиллоу плакала.

— Прошу тебя, поедем вместе с нами, — умоляла она.

— Я вернусь домой тогда, когда захочу, — спокойно ответил Крис.

— Мне очень жаль, — пролепетала Уиллоу сквозь всхлипывания.

Ей было жаль, что ее застукали? Или она сожалела о своем поступке? Крису это было непонятно, но, честно говоря, для него особой разницы в этом не было. Он чувствовал, что его предали, но не собирался из-за этого гробить свою жизнь.

Постоянные споры с Базом притупили боль измены, а вереница женщин успокоила мужское самолюбие, так что к тому моменту, когда они вернулись в Лондон, Крис решил для себя простить Уиллоу ради их ребенка. В конце концов, теперь они были квиты.

Но он опоздал. Уиллоу уехала, вернулась домой к мамочке и папочке в Эшер, забрав с собой малыша Бо. А Криса уже поджидали документы на развод.

Крис не стал тратить время на всю эту мороку, но все-таки переговорил с адвокатом, чтобы убедиться, что ему будет разрешено регулярно навещать сына.

И с головой ушел в работу. Закончив подготовку новой программы, „Дикари“ отправились на гастроли, чтобы обкатать ее. Все тот же знакомый старенький „фольксваген“ повез их на север.

— Черт побери! — ворчал Баз. — И ради этого я дал уговорить себя вернуться?

Публика встречала их просто превосходно, и, когда они добрались до Шотландии, на концерт прибыл и мистер Теренс. Ему очень понравилось то, что он увидел и услышал, поэтому он пригласил известного в мире шоу-бизнеса агента приехать на следующий день и посмотреть выступление Дикарей“.

Агент подписал с ними небольшой контракт, и целую неделю Дикари“ появлялись на сцене в сборном концерте перед выступлением Дела Дельгардо и группы „Кошмары“. Эта американская группа совершала двухнедельное турне по Англии.

Выступление за выступлением „Дикари“ отнимали успех у мистера Дельгардо и его „Кошмаров“. Это привело к большому скандалу — с „Дикарями“ разорвали контракт, не дав им доработать целую неделю. Крис понимал, что это проделки засранца Дельгардо, но это его уже не волновало. На выступлениях присутствовал представитель компании „Форс рекордз“, который предложил „Дикарям“ выпустить альбом собственных песен. Здравый смысл возобладал, Крис нутром почувствовал, что на этот раз все будет в порядке.

После выхода первого сингла из нового альбома, „Форс рекордз“ развернула широкую рекламную кампанию, включавшую интервью, фотографии, рекламные выступления и радиопередачи. Как только пластинка „Шаловливая мисс Мэри“ начала подниматься все выше в строчках английских хит-парадов, „Дикарей“ пригласили выступить в популярном музыкальном телешоу „Самые популярные“. Через пару недель „Шаловливая мисс Мэри“ стала хитом номер один!

Крис часто вспоминал лицо матери в момент, когда он сообщил ей об этом. Она побледнела и принялась теребить его за рукав рубашки.

— А номер один означает, что эта пластинка продается лучше всех остальных?

— Да.

— Даже лучше, чем пластинки Джонни Рея?

— Ма, Джонни Рей — это прошедший день.

Эйвис просияла.

— Я горжусь тобой, мой мальчик. Мы все гордимся.

И все действительно гордились Крисом, за исключением Брайана, который до сих пор относился к нему, как к сопливому младшему брату.

— Ты бы лучше подумал о том, как сберечь свои деньги, — предупредил Брайан. — Тебе их надолго не хватит.

Но денег как раз хватило довольно надолго, и за это время „Дикари“ успели выпустить еще два ставших хитами сингла и удачный альбом. Теперь они готовились к турне по Европе. Следующим этапом должен стать Лондон, после чего Крис собирался обсудить с друзьями, как им покорить Америку.

Америка была всем миром.

И Крису очень хотелось завоевать ее.

Мать решила отправить Рафиллу в пансион благородных девиц. Лучше всего в Швейцарию. В конце концов она остановила свой выбор на очень дорогом частном женском пансионе „Ле Эвир“, расположенном в живописнейшей сельской местности.

— Ну почему пансион? — обиделась Рафилла. — Мне ведь уже почти семнадцать. Я слишком взрослая для пансиона.

— Ты пробудешь там только год, а потом я отправлю тебя в подходящий американский колледж. Ты ведь об этом мечтаешь, да?

— Если я выживу этот год в Швейцарии, — проворчала Рафилла.

Потрепав дочь ласково за щеку, мать улыбнулась.

— Ты выдержишь, дорогая, ты ведь так похожа на своего отца.

Рафилле нравилось, когда Анна говорила о ее отце. Она благоговела при каждом упоминании о нем, и, хотя Рафилла была слишком маленькой, когда погиб Люсьен, яркие воспоминания о нем жили в ее памяти.

Рафилла часто задавалась вопросом, насколько иной была бы ее жизнь, если бы отец остался жив. Не было бы Англии. Загородного замка. Отчима. Руперта.

Ах… Руперт. Он был ей настоящим родным братом, которого у нее не было. Рафилла очень любила Руперта. Сейчас он путешествовал по Америке с рюкзаком за плечами вместе с дочерью графа. Все надеялись, что они скоро поженятся. Все, кроме Рафиллы, которая в мыслях видела его мужем Одиль.

Пансион „Ле Эвир“ оказался самой настоящей тюрьмой, где в десять часов выключали свет, а руководила им очень строгая директриса. Рафилла посещала занятия по английской литературе, иностранным языкам — итальянскому и испанскому, домоводству, пению, этикету и истории искусств.

Она ненавидела каждую минуту, проведенную в пансионе. Для какой жизни ее готовили? Она вовсе не намеревалась выйти замуж за какого-нибудь богатого и титулованного мужа, жить в роскоши и заниматься благотворительностью.

Когда Рафилла звонила Одиль в Париж, то с горечью жаловалась подруге:

— Тут просто жуткая тоска.

— Так брось этот пансион, — дала простой совет Одиль. — Мой колледж дизайнеров самый лучший. Попроси маму, пусть разрешит тебе приехать сюда и учиться вместе со мной. Многому, правда, здесь не научишься, но сексуальный опыт приобретешь просто потрясающий!

— Она ни за что не разрешит. Тем более после того, как я по глупости рассказала ей о выходке того извращенца из Нью-Йорка. Ну, когда я отдыхала у тебя на юге Франции.

— Ох уж мне этот старый болван Маркус Ситроен! Он проделывает такие штуки со всеми, включая прислугу. Не надо было тебе говорить об этом матери.

— Знаю. Она теперь думает, что у вас там гостят сплошные извращенцы!

— Что за бред! Может быть, мне стоит позвонить своей матери, чтобы она попыталась уговорить твою освободить тебя из этой тюрьмы.

— Позвонишь?

— Почему бы и нет?

Между Изабеллой Роне и леди Анной Эгертон состоялась длительная беседа, в результате которой Рафилла все-таки осталась в Швейцарии. Обе матери пришли к выводу, что хотя их дочери и дружат всю жизнь, но все же они не лучшим образом влияют друг на друга.

Так что Рафилла продолжала влачить жалкое существование в „Ле Эвир“, с каждым днем ненавидя пансион все больше и больше, радуясь только урокам пения и занятиям в хоре. У нее был сильный, глубокий голос, несомненно доставшийся в наследство от отца.

Некоторые девушки в пансионе были просто ужасными задаваками, они с презрением относились к Рафилле, потому что кожа у нее была темнее, чем у них.

— В тебе есть примесь негритянской крови, милочка? — поинтересовалась как-то предводительница кучки тех самых задавак Фенелла Стивенсон, когда девушки принимали душ.

— Что? — переспросила Рафилла, кутаясь в полотенце и завязывая его на груди.

— Не мешало бы здесь иметь полицию, — фыркнула Фенелла. — Чтобы сюда не пускали черномазых.

Рафилла почувствовала, как красна прилила к лицу. Фенелла была слишком полной, и Рафилла решила отыграться на этом.

— Фанни, — произнесла она спокойным, глубоким голосом, — мне кажется, что им не стоило бы пускать сюда жирных.

Разразившаяся драка привела бы в возбуждение любого стороннего наблюдателя. Забыв о всяких приличиях, девушки налетели друг на друга, и прикрывавшие наготу полотенца свалились на холодный каменный пол.

— Черномазая сучка! — завопила Фенелла.

— Жирная белая лохань с дерьмом! — не осталась в долгу Рафилла. Они мутузили друг друга, драли за волосы, царапались.

Дерущихся обступила толпа возбужденных девушек, подбадривая их возгласами и советами. Ничто так не разгоняет скуку, как хорошая драка.

— Что здесь происходит? — раздался гневный голос воспитательницы, пробирающейся сквозь толпу к месту схватки.

Рафилла быстро подхватила с пола полотенце и завернулась в него.

— Извините, мадам, — ответила она. У Рафиллы была рассечена губа, а под глазом начал набухать синяк. — Я просто поскользнулась на кафельном полу, а Фенелла помогала мне подняться.

— Это правда, Фенелла? — громовым голосом потребовала ответа воспитательница, не поверив ни единому слову Рафиллы.

— Да, мадам, — подтвердила Фенелла, закутываясь в полотенце. Ее вполне устраивала ложь Рафиллы.

— Господи! — воскликнула Рафилла, глядя на воспитательницу широко раскрытыми невинными глазами. — Вам надо что-то сделать с этими скользкими плитками. Вы же не хотите, чтобы в один прекрасный день кто-нибудь подал на пансион в суд за это?

Воспитательница бросила на нее гневный взгляд и поджала губы. Она невзлюбила Рафиллу с самого первого момента ее появления в пансионе, потому что та напомнила ей другую девушку, обучавшуюся здесь несколькими годами раньше. Ее звали Лаки Сант или Сантанджело, как оказалось на самом деле. Лани была достойной дочерью отца-гангстера, она с самого начала учебы доставляла пансиону одни только неприятности. Именно из-за Лаки начальство пансиона было вынуждено поставить на окна дополнительные запоры, чтобы пресечь визиты ночных посетителей.

Да, в Рафилле таилась точно такая же опасность. Возможно, ее, как и Лаки, придется исключить из пансиона, несмотря на то что она падчерица лорда Эгертона.

Но оказалось, что Рафилла закончила семестр с наивысшими оценками по иностранным языкам и английской литературе, получив еще и похвальную грамоту от учительницы пения. Они подружились с Фенеллой, Рафилла порекомендовала ей диету, которая здорово помогла. После той злосчастной драки девушки выяснили, что у них имеются общие знакомые, а в Англии они живут совсем недалеко друг от друга. Девушки подружились, хотя, конечно, никто не мог заменить Рафилле ее лучшую подругу Одиль.

Когда наступили каникулы, Фенелла пригласила Рафиллу провести выходные в их поместье в Оксфордшире. Отец Фенеллы был крупным торговцем недвижимостью, а мать ради развлечения обожала устраивать балы. Увидев впервые леди Стивенсон, Рафилла с трудом удержалась от смеха, в наряде этой огромных размеров женщины было столько всяких оборок, рюшек и воланов, сколько не бывало даже в нарядах гомиков, наряжающихся женщинами!

В субботу вечером леди Стивенсон устраивала костюмированный бал для пятисот своих самых близких друзей.

— Мамуля устраивает такие балы два раза в год, — сообщила Фенелла. — Она говорит, что видит каждого в ином свете, когда они в маскарадных костюмах.

Рафилла нарядилась в костюм чикагского гангстера, позаимствовав у одного из братьев Фенеллы брюки и пиджак, которые были велики ей на несколько размеров, черную рубашку, белый галстук и мягкую бежевую шляпу, под которую упрятала свои длинные темные волосы. Без макияжа она была похожа на симпатичного озорного юношу.

Когда на балу появился Эдди Мафэр в костюме пирата, Рафилла тяжело вздохнула. Она понимала, что он ни за что не узнает ее в нынешнем наряде.

Но все обернулось совсем иначе. Эдди бросил на Рафиллу всего один взгляд и тут же подошел к ней.

— Ну и скучища на этих балах, — пробормотал он. — А мы ведь встречались с тобой раньше?

Рафилле трудно было поверить в такую удачу.

— Да, — быстро ответила она.

Оглядевшись вокруг, Эдди продолжил:

— Встретимся с тобой здесь через час. Надеюсь, у меня к этому времени поднимется настроение. Чертовски скучно вот так проводить вечер.

А ведь мог бы этак загадочно посмотреть на нее. Или, по крайней мере, сказать что-нибудь вроде: „Как я рад видеть тебя снова“ или „Ну как ты?“.

Рафилла с трудом дождалась, пока пройдет этот час, ежеминутно глядя на часы. Час этот показался ей вечностью, но, когда все-таки наступило назначенное время, она была готова к встрече с Эдди.

Эдди Мафэр опоздал на двадцать минут, при этом ничуть не смутился и не извинился даже. Взяв Рафиллу за руку, он вывел ее на улицу к стоявшей у края дороги открытой спортивной машине и уселся за руль, не потрудившись даже открыть дверцу для Рафиллы.

Она сама открыла дверцу и уселась рядом с Эдди, размышляя, стоит ли рассказывать Фенелле о своем приключении. А не хватятся ли ее, когда не найдут после окончания бала?

Ну и что? Наплевать. Она почти три года мечтала об Эдди, и вот этот момент наступил. И ничто не сможет испортить его.

Поворачивая одной рукой ключ в замке зажигания, а другой доставая сигарету, Эдди небрежным тоном спросил:

— Итон или Харроу?

— Что?

— Где ты учишься?

— А-а. В пансионе „Ле Эвир“ в Швейцарии.

Внезапно притормозив, Эдди с удивлением спросил:

— Ведь это женский пансион?

— Конечно, женский. — Рафилла сняла шляпу, и ее длинные волосы рассыпались по плечам.

— Боже мой! — воскликнул Эдди.

— Что с тобой?

Закашлявшись от табачного дыма, Эдди выдавил из себя:

— Ничего, ничего.

— Ты действительно узнал меня? — спросила Рафилла, заподозрив неладное.

Эдди откашлялся.

— Разумеется.

— Рафилла, — напомнила она.

— Я знаю, — с раздражением бросил Эдди.

С Эдди Мафэром творилось что-то странное. Рафилла подумала, что чем быстрее доставит ему удовольствие, сделав минет, тем лучше.

— Черные, — сказала Нова Ситроен. — Шелковые.

Портной кивнул.

— И белые. Абсолютно белые. Все должно быть в обтяжку.

— Я понимаю.

— Дюжину рубашек, дюжину пар брюк. И никаких других цветов.

— Хорошо, миссис Ситроен.

— Да, застежки делайте на левую сторону.

Портной и бровью не повел.

— Слушаюсь, миссис Ситроен.

Элегантным жестом руки Нова отпустила портного.

Когда он ушел, она принялась расхаживать по гостиной пентхауса „Сенчури Сити“. Взяв сигарету, Нова не прикурила ее, а просто теребила наманикюренными пальцами.

Сегодня был великий день.

Она так долго ждала его.

Сводчатая артистическая уборная была полна людей, сидевших за длинным деревянным столом, уставленным банками с пивом, бумажными стаканчиками, тарелками с хрустящим картофелем и засохшими бутербродами. И помещение, и угощение отнюдь нельзя было назвать шикарным. Но „Дикари“ заканчивали свое первое турне и еще не научились выдвигать требования.

Перед Базом стояла персональная бутылка шотландского виски, преподнесенная восторженным поклонником. Баз сидел в углу и активно прикладывался к ней.

— Он напьется, — недовольным тоном заметил мистер Теренс.

— Ни в коем случае, — возразил Крис, — это только улучшит его голос.

Мистер Теренс недоуменно поднял брови.

— Иди и поговори вон с той девушкой. Она из „Ивнинг ньюс“. Скажи ей что-нибудь остроумное. Он промокнул лоб носовым платком в горошек.

— Черт! — выругался Крис. Он ненавидел подобные тусовки перед концертом. И почему ему надо ублажать всех этих репортеров и прочих прихлебателей, когда ему хотелось только одного — сосредоточиться на предстоящем выступлении. Он несколько раз пытался объяснить это мистеру Теренсу, но тот заявлял, что пресса — это очень важно, игнорировать ее нельзя. Да и почему, собственно говоря, этим должен заниматься он, а не кто-нибудь другой из ансамбля?

— Крис. — У журналистки из „Ивнинг ньюс“ были гладкие, прямые волосы, неровные зубы и аристократический акцент. — Объясните мне, что такое чувствовать себя первым?

— Это чертовски великолепно, — ответил Крис.

— Отлично! — Она что-то записала в потрепанном блокноте. — А теперь скажи, очень ли тебя расстраивает, когда критики ругают вашу музыку?

— Что-то я не слышал, чтобы нас ругали, — сказал Крис, отправляя в рот пригоршню жареного картофеля.

— В последнем номере музыкального обозрения вышла статья о вашем выступлении в Манчестере. Сейчас я вспомню… — Склонив голову набок, журналистка сунула в рот кончик карандаша. — Там есть примерно такая фраза, что звучание Криса Феникса — это нечто среднее между больным горлом и противотуманной сиреной в шторм.

— Великолепно!

Вынув карандаш изо рта и вновь продемонстрировав Крису неровные зубы, журналистка сказала:

— А что-нибудь еще ты можешь добавить по этому поводу?

— Да пошли они… Ведь не эти чертовы критики покупают наши пластинки.

Яростно чиркая карандашом в блокноте, она согласно кивнула.

— Это верно. Мне нравится такое отношение.

Крис огляделся по сторонам, ища взглядом мать и остальных членов семьи. Предполагалось, что сегодня вечером они будут здесь, во всяком случае, большинство из них, включая дорогого братца Брайана. Крис передал Эйвис контрамарки и четко объяснил, куда идти, но что-то никого из них не было видно.

К нему подскочил Раста.

— Видишь вон тех двух милашек? — спросил он, указывая на двух девушек, стоявших у края толпы. — Может, займемся: ты одной, а я другой? Если согласен, то я прямо сейчас с ними и договорюсь. А то если их приметит Баз, тогда пиши пропало.

Крис бросил взгляд в дальний конец уборной на двух очень привлекательных, но очень молоденьких девушек.

— Соплячки, — разочарованно бросил он.

— Да ладно тебе, — возмутился Раста, — могу поспорить, что им по крайней мере шестнадцать. Вполне взрослые.

— Мне нравятся те, которым больше двадцати и у которых есть мозги, — отрезал Крис. В его жизни не будет больше никаких Уиллоу. За последний год он переспал со многими девицами, скрупулезно отбирая их, отметая слишком молодых и тех, которые, похоже, сами не соображали, что делают. И всегда интересовался: „Ты предохраняешься или мне самому принять меры?“

И все в этом плане у него проходило хорошо.

Уиллоу вела себя как самая настоящая сварливая баба. Когда Крис ничего не представлял собой, она с радостью согласилась развестись, но как только его дела пошли в гору, сразу же появился въедливый адвокат и посыпались различные претензии. Вот стерва! Да какое она имеет отношение к его с таким трудом заработанным деньгам? Крис не возражал против оказания материальной помощи своему сыну Во, но требования Уиллоу были просто чрезмерными. Ладно, даже на них можно было бы согласиться, если бы он на самом деле зарабатывал кучу денег. Но фактически все его заработки, за исключением гонораров от публикации песен, делились на четыре части, и это уже после того, как мистер Теренс отхватывал свой жирный куш в тридцать пять процентов. Да еще всякие расходы, включая разъезды, дорожных администраторов, звукооператора, осветителя, рекламу, костюмы, секретаря, телохранителей и так далее. И, наконец, эти грабительские налоги.

Честно говоря, Крис оставался почти таким же нищим, каким и был всегда.

С каждым днем он все больше и больше осознавал, что если они хотят заработать действительно большие деньги, то надо отправляться в Америку.

Мистер Теренс обещал, что как раз сегодня вечером среди публики будут присутствовать несколько крупных шишек из американских компаний звукозаписи. „Отлично, мы покажем им, на что способны, — решил Крис. — Продемонстрируем настоящий рок-н-ролл!“

— Кристофер! — воскликнула тучная женщина в лиловом платье с многочисленными воланами и рюшками. — Мне очень нравится твоя музыка.

— Крис, — поправил он, слегка отодвигаясь под ее бурным натиском.

— А… Но ведь это уменьшенное от Кристофера, мой дорогой мальчик. Я права?

Черт побери, кто эта расфуфыренная старуха?

— Нет, — ответил Крис, оглядываясь в поисках кого-нибудь, кто мог бы спасти его.

— У нас сегодня вечером небольшая вечеринка в „Аннабел“. Будет просто чудесно. Ты можешь присоединиться к нам?

„Аннабел“. Он слышал об этом месте. Самый шикарный ночной клуб Лондона, где собираются все богатые бездельники со своими пташками. Бывают и королевские особы.

„Аннабел“. Вот это да! Но только не с этой экстравагантной леди, которая вполне годится ему в матери.

— К сожалению, не смогу, — ответил Крис, подпуская в голос нотки огорчения. — Очень жаль, но я сегодня встречаюсь со своей мамой.

— Проклятье! — взвизгнула толстая леди. — Фенелла просто безумно хочет познакомиться с тобой.

— Что ж, тогда ей придется подождать, не так ли? — отодвигаясь от нее все дальше, Крис столкнулся с раскрасневшимся мистером Теренсом.

— Что она тебе сказала? — поинтересовался мистер Теренс, сгорая от любопытства.

— Кто?

— Леди Стивенсон.

— Это так ее зовут?

— Ну так что?

— Она хотела, чтобы я присоединился к ней в клубе „Аннабел“.

— Пригласила только тебя?

— Не знаю.

Мистер Теренс нервно хихикнул. Уж больно быстро „Дикари“ завоевывали популярность и могли в результате этого вырваться из-под его влияния. Он не знал, что делать, события развивались так стремительно. Мистер Теренс даже не сообщал им примерно о половине полученных предложений. Сейчас для „Дикарей“ главным была Америка, а он ничего не предпринимал в этом направлении, потому что, зная амбициозность Криса, предполагал, что если они уедут в Штаты, то уже никогда не вернутся. И даже контракт с „Дикарями“ не был серьезным препятствием для этих опытных, цепких американских адвокатов, которые сразу приберут к рунам его мальчиков.

Мистер Теренс находился в смятении. Он бросил быстрый взгляд на База, который с довольным видом расправлялся в своем тихом уголке с бутылкой шотландского виски, и эта картина его несколько успокоила. Базу Америка не понравится, как и вся эта избитая сентиментальность, присущая ей. Да он оказывает Базу услугу, утаивая от них все заманчивые предложения.

— Пошли, — Олли схватил Криса за руку, — уйдем отсюда. Во всем этом цирке перед выступлением нет ничего хорошего. Лучше настроим инструменты.

Олли всегда стремится к порядку, такой правильный и серьезный. Он завел себе рыжеволосую подружку, которая играла на виолончели, и терпеть не мог, когда она произносила слово „поп-бизнес“.

— Ты прав, — согласился Крис. — Давай заберем остальных и отыщем тихий уголок где-нибудь за сценой.

— Я утащу Расту, а База возьми на себя.

— Договорились.

Когда Крис проходил мимо леди Стивенсон, она поймала его за руку.

— Крис, милый, — ворковала она, словно они были старыми и близкими друзьями, — ну хотя бы поздоровайся с моей дочерью Фенеллой и ее подругой Раффи.

Крис очутился лицом к лицу с двумя молоденькими девушками, на которых совсем недавно Раста пытался обратить его внимание.

— Привет, — бросил он, едва взглянув на них.

— Послушай, Крис, милый, — продолжила леди Стивенсон. Ее двойной подбородок запрыгал поверх воланов и рюшек. — Может быть, ты все-таки сможешь присоединиться к нам попозже? Обещаю, что скучать ты не будешь, у нас собирается очень интересная компания. Несколько американцев из мира музыки, с которыми, я уверена, ты должен познакомиться. Музыканты из группы „Дорфманс“, Маркус Ситроен, ох, ну и, конечно же, Шарлин — известная, — тут леди Стивенсон понизила голос, — темнокожая певица.

— Что ж, вполне возможно, — ответил Крис. Теперь его на самом деле заинтересовало это предложение, но он уже обещал маме и семье, что проведет вечер с ними в городе, а подвести их он не мог.

— Вот и прекрасно! — воскликнула леди Стивенсон. — Не забудь, „Аннабел“. Я предупрежу на входе.

Мать Фенеллы леди Стивенсон была самой удивительной женщиной. Она знала буквально всех, а ее приглашали повсюду. На премьеры фильмов, на самые лучшие званые вечера, на открытия ресторанов и картинных галерей. А если выступали какие-то знаменитости, то можно было уверенно держать пари, что леди Стивенсон в своих воланах и рюшках непременно будет присутствовать на концерте.

Фенелла редко сопровождала мать. Но когда она услышала, что „Дикари“ дают один-единственный концерт в Лондоне и что ее мать, как всегда, приглашена, она позвонила Рафилле и восторженно заявила:

— Я спрошу у мамы, не сможем ли мы тоже пойти. Как тебе эта идея?

— Чудесно! — ответила Рафилла. Они с Фенеллой просто с ума сходили от „Дикарей“. И в школе при любом удобном случае исполняли „Шаловливую мисс Мэри“. Фенелле очень нравился темнокожий ударник из „Дикарей“, а Рафилла наиболее привлекательным считала База Дарка с его дьявольскими взглядами и наплевательским отношением ко всему происходящему.

Концерта подруги ожидали с огромным нетерпением, а кроме того, Рафилле очень хотелось уехать из дома. Прошло три недели с того дня, как она провела ночь с Эдди Мафэром, и с тех пор не услышала от него ни единого слова. Она просто не могла поверить этому. Ну и ублюдок!

— Почему бы тебе не позвонить ему? — предложила Фенелла.

Позвонить ему! Ха! Да она скорее умрет. Ведь у него был ее номер телефона, она сама записала его в телефонную книжку.

В любом случае он негодяй. Закончив с любовью, Эдди сразу же уснул, а проснувшись через три часа, вызвал такси, чтобы отправить ее назад за город. И этот скряга даже не предложил заплатить за такси, так что Рафилла была вынуждена одолжить денег у дворецкого Стивенсонов. Ну и мужчины пошли! Просто какие-то бесчувственные слюнтяи.

И все же… она любила его, несмотря на то что физическая близость с Эдди Мафэром не доставила ей того удовольствия, которое она получала пусть даже и не от настоящей близости с другими приятелями. Но для Рафиллы это не имело значения. Она по-прежнему любила Эдди Мафэра.

Ну и что из этого? Ведь совершенно очевидно, что ему наплевать на нее.

Рафилла все время думала о нем, стараясь найти оправдание тому, что он даже не позвонил.

„Очень занят на работе“.

А чем он вообще занимается? Она об этом понятия не имела.

„Заболел“.

Но ведь не настолько же, чтобы быть не в состоянии набрать ее номер телефона?

„Уехал в отпуск“.

Но ведь он должен был тогда как-то предупредить ее, что уезжает, разве не так?

Эти дни были несчастливыми для Рафиллы. Но он позвонит. Она знала, что если будет желать и терпеливо ждать этого, то он позвонит.

— Что-нибудь выпьете?

— Перно.

— Боюсь, у меня этого нет, миссис Ситроен.

— Есть. Посмотрите в буфете под баром, там всего полно.

Он жил в этой квартире, а она объясняла ему, где что искать. Черт побери, эта женщина слишком уж уверена в себе.

— Не могли бы вы сами себе налить, я бы хотел пойти в душ и переодеться, — сказал Бобби. Он чувствовал себя неуютно, потому что она была одета, а на кем была его рабочая одежда — шорты и футболка с короткими рукавами.

Нова удивленно подняла брови. Она не привыкла к тому, чтобы делать что-то самой.

— Прекрасно, — холодно произнесла она, — тогда, может быть, и вам что-нибудь налить, раз уж я выступаю в роли бармена? Или, лучше сказать, в роли служанки? — добавила Нова с сарказмом.

— Апельсиновый сок.

— Вот мы какие. Мы заботимся о своем здоровье.

— Это ваша идея.

Она слегка улыбнулась.

— В таком случае вам разрешается один стаканчик в вечер.

— Тогда виски.

— А как насчет шампанского?

— У меня нет…

— Да ну бросьте, есть же у вас все, — оборвала Нова. — Может быть, вам действительно лучше пойти в душ и все предоставить мне? — Снова легкая улыбка. — Я очень способная, когда это требуется.

Бобби отправился в спальню, охваченный тревожным предчувствием. Портной ушел, и сейчас они находились в квартире одни. Миссис Ситроен не будет ходить вокруг да около, если ей чего-то хочется, это женщина действия. И если ей хочется именно этого…

„Нет! — предостерег его внутренний голос. — Это запретный для тебя плод. Ведь эта леди — жена твоего босса“.

„Вот как? — спросил Бобби сам у себя. — Ну и что?“ Он уже был готов пуститься в это рискованное предприятие.

Сняв потную одежду, Бобби прошел в ванную, открыл воду в душе и шагнул под колючие иглы струй, моментально почувствовав прилив сил.

Миссис Ситроен. Надменная, ледяная, величественная, высокомерная… Та самая миссис Ситроен, чей муж забавлялся с Шарлин, в результате чего она чуть не погибла. Что этой леди нужно от него?

„Успокойся, Бобби, ты прекрасно знаешь, что ей нужно“.

Он чуть не рассмеялся в голос. Да, он знал, что ей нужно, и если она так терпеливо ждала этого… Да, и, похоже, относится к этому совершенно спокойно… то возможно, но только возможно, следует подумать…

В ванную вошла обнаженная Нова, на ней ничего не было, за исключением черной узкой полосни ткани, прикрывающей пах, как у исполнительниц стриптиза, и туфель на высокой шпильке. В рунах она держала открытую бутылку шампанского „Кристалл“. Она приложила холодную бутылку к спине Бобби.

— Я ведь на самом деле так и не поздравила тебя по-настоящему с прибытием в „Блю кадиллак“, правда? — проворковала она с хрипотцой в голосе.

Бобби понимал, что она все равно наедет на него. Но не думал, что так быстро. И так активно. Решительности этой женщине было не занимать.

— Не поворачивайся, — приказала Нова, поставив бутылку на кафельный пол. — Просто расслабься.

Правильно. Он действительно расслабился в присутствии этой обнаженной замужней женщины, которая стояла позади него, и ощущал на спине прикосновение ее ласковых и опытных пальцев.

Бобби задумался над тем, что бы сейчас сказать, но для слов было уже слишком поздно. Уверенным движением Нова взяла в руку его мошонку и начала нежно поглаживать, сжимая ее настолько, чтобы было приятно. Потом она опустилась на колени.

— Ну, — поторопила Нова, — теперь поворачивайся.

Бобби повиновался ей, и его член глубоко вошел в ее элегантный рот, уже готовый сосать, ласкать его языком, издавая при этом глухие животные стоны.

„Так тебе и надо, Маркус, — промелькнуло в голове у Бобби. — Это моя месть за Шарлин“.

И Бобби полностью отдался ощущениям. По правде говоря, он просто больше и не мог ничего сделать, как откинуться на спину и получать наслаждение.

Проверка охраны вывела Криса из себя.

— Что за чепуха? — воскликнул он. — Они что, не знают, кто я такой?

— Конечно, знают, — успокоил его Хоук. — Они просто выполняют приказ. Сегодня, когда развелось так много террористов, лишняя предосторожность не помешает.

— Это точно, — с сарказмом поддел его Крис, — мы ведь, безусловно, похожи на группу террористов, не так ли? Ну ты понимаешь, лимузин и все прочее. И направляемся в это чертово поместье, чтобы разнести его на куски.

— А ты бывал раньше в Новароне? — поинтересовался Хоук, чтобы побыстрее сменить предмет разговора.

— Один раз, — с неохотой ответил Крис.

— Ты не говорил мне этого, — возмутилась Сибил. — Одна из наших девушек позировала здесь для рекламы духов, которыми пользуется Нова Ситроен, и она рассказывала, что место здесь просто изумительное.

— Она права, — заверил Хоук. — Здесь у них два дома, отделаны и украшены они в различных стилях. Главный дом в колониальном стиле, а дом для гостей…

— Господи! Неужели снова? — взорвался Крис, когда лимузин в третий раз остановили для проверки.

— Успокойся, — со смешком посоветовала Сибил, — это похоже на приключение, мне на самом деле нравится.

Крис внимательно посмотрел на свою калифорнийскую подружку: глаза сияют, волосы блестят, ослепительно сверкают белоснежные зубы. Как мало ей требуется для счастья.

Порой она просто действовала ему на нервы.

Почти два года у Криса тянулся непостоянный любовный роман с Шарлин. Встречаться им было сложно, потому что их разделял океан, она была крупной звездой в Америке, а „Дикари“ еще до Америки не добрались. И еще сложно потому, что ее постоянным любовником был магнат звукозаписи Маркус Ситроен, а Шарлин заверила Криса, что если Маркус узнает об их связи, то Крису обеспечен перелом обеих ног и выбитые зубы. Ну не прелесть? Что за полная опасности жизнь!

— Почему бы тебе не предложить этому гаду подписать с нами контракт на выпуск пластинок? — спросил как-то Крис, когда они валялись на огромной кровати в ее гостиничном номере в Дорчестере.

Шарлин перевернулась на живот и лениво улыбнулась.

— Ты шутишь? Одно только упоминание твоего имени, и у него точно возникнут подозрения. У Маркуса нюх на эти вещи.

Гладя ее по животу и медленно опуская руку все ниже, Крис поинтересовался недовольным тоном:

— И много у тебя этих вещей?

Шарлин хрипло хихикнула.

— Скажем так, дорогой, чего мистер Ситроен не знает, то его и не касается!

— А может быть, это меня касается, — возразил Крис.

Шарлин рассмеялась.

— Ну конечно! Я-то точно знаю, что, когда меня нет рядом, ты завязываешь свой конец на узел и ни до кого не дотрагиваешься.

— Черт! Значит, кто-то уже накапал тебе!

Они оба засмеялись, прекрасно понимая, что их связывает только секс и ни один из них не должен предъявлять каких бы то ни было требований к другому.

Шарлин чрезвычайно устраивала Криса. Она была очень хороша собой, звезда, достаточно взрослая, чтобы все прекрасно понимать и не брать с него никаких обязательств. Каждый раз, ложась с ней в постель, он не мог поверить в свою удачу.

Как они познакомились? Крис с большим трудом помнил их встречу в ночном клубе „Аннабел“ в тот самый вечер, когда состоялось первое большое выступление „Дикарей“ в Лондоне. Он тогда буквально пожирал глазами Шарлин, но каким-то образом завершил вечер в компании какой-то восторженной поклонницы, занимаясь с ней любовью на заднем сиденье машины, которую он нанял на ту ночь. Шофер медленно кружил вокруг Баркли-Сквер, изредка бросая любопытные взгляды в зеркало заднего вида.

Вновь он встретил Шарлин спустя несколько дней на концерте. На сей раз она была без Маркуса Ситроена, который улетел в Нью-Йорк. На Шарлин было красное платье с блестками, а на лице сверкала ослепительная улыбка.

Крис был с Базом и Цветиком, да еще за ними увязалась небольшая группа прихлебателей. Шарлин пригласила всех к себе в отель, где накормила, напоила и угостила прекрасной колумбийской травной. Потом она отвела Криса в сторонку и сказала:

— Давай-ка смоемся от них и повеселимся по-настоящему.

Криса не надо было просить дважды.

С тех пор они встречались каждый раз, когда она приезжала в Лондон, — а прилетала она туда, как только было возможно. Шарлин была любимой певицей принца Чарльза, и по первой же его просьбе всегда посещала благотворительные мероприятия, которые он устраивал. Ее пластинки автоматически заняли первые строчки английских хит-парадов, а пресса просто обожала ее. На этот раз Шарлин приехала для выступления в известной телевизионной передаче „Самые популярные“.

Крис решил воспользоваться своей связью с Шарлин. Мистер Теренс так ни к чему и не пришел в своих переговорах с американцами. Крис подозревал, что Теренс не хочет и пальцем пошевелить, когда дело касается Штатов. Похоже, уже наступило время для более решительных действий, и первым шагом, возможно, следовало бы избавиться от мистера Теренса. Крис все время возвращался к этой мысли, тем более время уже поджимало.

Без сомнения, имя Маркуса Ситроена и его компания „Блю кадиллак рекордз“ могли стать великолепной рекламой для „Дикарей“. Ведь „Блю кадиллак“ стояла в одном ряду с лучшими компаниями, такими, как „Атлантик“, „Капитол“ и „Уорнерз“, а Крису нужна была именно лучшая компания. Он отклонил несколько предложений от компаний средней руки, которые вовсе не гарантировали надлежащей рекламы и поддержки. А без мощной поддержки „Дикари“ не сумели бы пробиться наверх.

Но Шарлин отказалась помочь ему в этом, и Крис мог понять ее. И он стал вынашивать идею самому отправиться в Нью-Йорк.

— Забудь об этом, — решительно заявил Баз, когда Крис изложил ему свою идею. — Мы в этом деле полные профаны, и тебе это известно лучше, чем кому-либо.

База вполне удовлетворяло их нынешнее положение. Дикари“ были звездами в Англии. Да и в Европе тоже. И Баз рассуждал так: „Да кому нужны эти чертовы янки? Нам и здесь неплохо. Чего ты паникуешь?“

Но Крису была нужна Америка. Нужна до зубной боли.

Каждое воскресенье Крис навещал своего сына в доме родителей бывшей жены в Эшере. Бо было уже три с половиной года, чудесный малыш, но Уиллоу и ее родители превращали ребенка в маменькиного сынка. Крис это отчетливо видел.

— Я хочу забрать ребенка к себе, — заявил он бывшей жене.

— Нет, — решительно возразила она, — я этого не позволю.

— Тогда это разрешит суд, — не сдавался Крис.

— Подавай в суд, — ответила покрасневшая, но уверенная в себе Уиллоу. — Посмотрим, что скажет судья.

Пойти на это Крис не мог, ему вовсе не нужен был публичный скандал. Ладно, возможно, он займется этим, когда ребенок подрастет.

Криса постоянно одолевали фанатки, они просто ему шагу не давали ступить, собираясь толпами возле недавно купленного им домика на тихой улочке вблизи Хампстед-Хит, постоянно звоня днем и ночью по телефону, что вынуждало его каждые две недели менять номер. Тащились за ним по улице, куда бы он ни шел, присылали любовные записки с перечислением всех сексуальных желаний.

Базу и Расте нравилось такое внимание.

А Крис и Олли ненавидели это.

Олли собирался жениться на своей подружке-виолончелистке.

— Женись! — настаивал Крис, потому что в глубине души понимал, что рок-н-ролл и связанная с ним жизнь — это не совсем то, что нужно Олли, а его подружка очень подходила ему.

— Ты рехнулся? — взорвался Баз.

— Не хватает нам еще одной жены, которую придется скрывать, — простонал мистер Теренс.

Но Олли все-таки женился летом. Свадьба состоялась за городом в присутствии только самых близких родственников и друзей. Тем не менее эта новость спустя два дня попала в газеты, вызвав настоящую бурю. Ведь „Дикари“ принадлежали всему женскому населению Англии, а женитьба была просто враждебным актом по отношению к нему. Поклонницы пришли в ярость, ведь и Олли с его спокойной манерой поведения был чрезвычайно популярен у них.

Письма с проклятиями буквально дождем посыпались на жену Олли и ее скромных родителей.

Через неделю Олли принял важное решение — он ушел из группы.

Это событие потрясло всех, за исключением Криса, который спокойно отнесся к тому, что Олли предпочел нормальную жизнь звездной суматохе.

Через десять дней после ухода Олли „Дикари“ устроили прослушивание, чтобы подобрать себе нового клавишника и бас-гитариста. И тут в их жизнь случайно ворвался Доктор Хед, и Америка стала для „Дикарей“ более реальной.

— Иди сюда, сука.

— Эдди, ты пьян. Оставь меня в покое.

— Я сказал: иди сюда. Живее!

Он кричал, прищуренные глаза светились злобой, на лице — безобразная гримаса. Эдди развалился на ситцевом диване, стоявшем в гостиной дома его матери, в руке он с трудом удерживал полный стакан водки.

Рафилла неохотно подошла к дивану. Она ненавидела пьяного Эдди, в такие моменты он превращался просто в грубое животное, и она не знала, как вести себя с ним.

Как только она подошла на расстояние вытянутой руки, Эдди схватил ее за запястье и вонзил ногти в ее нежную руку.

— Привет, шлюха, — промямлил он с идиотской ухмылкой. — Ну, что ты мне сегодня покажешь?

— Эдди, — в голосе Рафиллы прозвучали просительные нотки, и она презирала себя за это, — почему бы тебе не пойти спать? Уже поздно, скоро вернется домой твоя мать. Ты ведь не хочешь, чтобы она увидела тебя в таком виде, правда?

Эдди засмеялся, смех его был полон злобы.

— Да плевать мне на вас обеих. Меня не интересует, что вы, шлюхи, думаете обо мне.

— Прошу тебя, Эдди, — прошептала Рафилла, — не говори так…

Резким рывком он опрокинул ее на себя, грубым движением задрал юбку и разорвал трусы.

— Раздвигай ноги, — холодным тоном приказал он.

— Нет, Эдди! Не надо так! Нет!

Но ее сопротивление только больше распалило его. Он опрокинул Рафиллу на спину, стащил с себя брюки и навалился на нее.

Некоторое время Рафилла еще продолжала сопротивляться, но в конце концов сдалась. Эдди дернулся несколько раз, но член у него упал, и он в раздражении столкнул Рафиллу на пол. А потом заплакал. Как всегда, Рафилле стало жалко его, она с трудом стащила его с дивана, поддерживая, отвела по коридору в их комнату, уложила на кровать, и Эдди моментально заснул.

Укрыв его одеялом, Рафилла поспешила назад в гостиную, чтобы навести там порядок. И как раз вовремя, потому что у входа раздались голоса. Это вернулась домой леди Мафэр в сопровождении своего нынешнего любовника — бывшего члена парламента.

— Ну! — воскликнула леди Мафэр, с трудом скрывая раздражение. — Оказывается, ты еще не в постели.

— Я как раз собиралась идти спать, — быстро ответила Рафилла.

— Не спеши, дорогая, — сказал бывший политик, наливая себе большой бокал бренди.

— Она устала, — возразила леди Мафэр, — пусть идет к себе.

— Да, я очень устала, — согласилась Рафилла. — Прошу извинить меня.

Быстро направившись к себе в комнату, Рафилла подумала, что во всем виновата только сама. Она со вздохом вспомнила о событиях двух последних лет и с чувством глубокого отчаяния осознала, что винить во всем этом ей абсолютно некого, кроме самой себя.

„Они хотят поместить твою фотографию на обложке журнала „Пипл“. Ты понимаешь, что это значит?“

„Вся неделя в Англии прошла с триумфом. Билеты были в продаже всего три часа“.

„Ты можешь на День независимости вылететь в Вашингтон? Жена президента персонально пригласила тебя“.

Звездный успех.

Как это приятно.

Бобби Монделла жил в Лос-Анджелесе в особняке с одиннадцатью спальнями и, соответственно, одиннадцатью ванными, несколькими громадными гостиными. Окружал особняк пышный сад.

Он жил один, не считая шести слуг и двух злых немецких овчарок.

В гараже возле дома разместились темно-зеленый „роллс-ройс“, белый „порше“ и розовый „тандерберд“ 1959 года выпуска.

Когда в Лос-Анджелесе бывал Рокет Фабрицци, он останавливался у Бобби. Рокет тоже был звездой, кинозвездой. Но после того как Рокет развелся с Романой Уандерс, он остерегался обзаводиться собственностью и предпочитал при необходимости жить у друзей, привозя с собой всего пару чемоданов.

— К чему тебе вся эта роскошь? — частенько спрашивал Рокет у Бобби. — Ты не женат, детей у тебя нет. Не понимаю тебя.

— А почему бы и нет? Я могу себе это позволить. Мне нравится роскошь, это впечатляет.

Рокет покачал головой.

— Похоже, мы прошли долгий путь со времен Гринвич Виллидж, — сказал он с легкой горечью, как бы сожалея о прошлом.

— И чем дальше уходим, тем лучше, — огрызнулся Бобби.

Бобби Монделла, как и предсказывал Маркус Ситроен, стал суперзвездой. Как Стив Уандер, только Бобби выглядел более сексуально. Как Майкл Джексон, но только с явно выраженными мужскими достоинствами. Ему выпала редкая удача, он стал темнокожим певцом, которого белая публика Америки сразу же приняла восторженно. За два года, прошедших с его первого выступления в „Голливуд-Боул“, он выпустил два нашумевших альбома, семь синглов из которых стали хитами. Невероятный успех — большинство певцов бывали счастливы, если один или два сингла из альбома становились хитами.

Бобби получил шесть высших наград в области звукозаписи, что тоже было неслыханным достижением за такой короткий период.

„Ты самый лучший!“ — постоянно твердили ему все. И эти слова лились в душу сладостным бальзамом.

Однако Рокет никогда не говорил ему ничего подобного, и, когда Бобби в шутку упрекнул друга, Рокет рассмеялся.

— Я лучше вообще раздружусь с тобой, — также шутливо ответил Рокет. — Ты ведь не восхваляешь меня, не называешь новым Марлоном, вот и я не собираюсь нести подобную чушь. Потому что, Бобби, ты должен помнить, откуда мы оба с тобой вышли, и никогда, я подчеркиваю, никогда не поддаваться соблазну звездной болезни. Все это дерьмо ничего не стоит, приятель, и долго так продолжаться не будет.

Раз в шесть недель в Лос-Анджелес прилетала Нова Ситроен. Они с Маркусом владели поместьем Бель Эр, а недавно приобрели большой участок земли на побережье. Нова ездила сюда, чтобы встречаться с архитекторами и дизайнерами. А Маркус обычно оставался в Нью-Йорке, его как-то не особо интересовал Лос-Анджелес.

Нова под вымышленным именем сняла небольшой домик в Малибу. Наслаждаясь своим романом с Бобби, она тщательно заботилась о строжайшем сохранении тайны. Во время ее недолгих визитов они обычно проводили вместе несколько часов, предаваясь любви. Нова была очень чувственной женщиной с чрезвычайно необычными сексуальными наклонностями. Бобби старался охладить ее пыл к различного рода извращениям.

— Почему ты не хочешь поиметь меня одновременно с какой-нибудь еще женщиной? — поддразнивала она его. — Ты знаешь, я это очень просто могу устроить. Большинство мужчин не преминули бы воспользоваться такой возможностью.

— Ни в коем случае, — отвечал Бобби. — Мне хватает тебя.

Тогда она улыбалась и называла его „сельским любовником“.

— Не смей! — в шутку злился Бобби. — Я звезда, детка. Могу иметь любую женщину, какую захочу.

— Только никогда не забывай о том, — спокойно предупреждала Нова, — что это Маркус зажигает звезды, но он же может их и потушить. Например, — тут она делала многозначительную паузу, — если он узнает, что мы…

Но она никогда не заканчивала этой фразы.

Иногда Бобби думал, что продолжать эту связь просто сумасшествие с его стороны, но было в ней что-то такое, что заставляло его забывать обо всем. Ему нужна была Нова, эта богатая женщина из высшего общества с ненасытным телом и холодным рассудком. Их связь уже не была местью Маркусу, это было нечто гораздо большее. Нова слишком сильно отличалась от других женщин, от женщин, крутившихся вокруг звезды, готовых выполнить любое его желание.

Когда Новы не было в городе, Бобби заставлял себя встречаться с другими женщинами. Вот и сейчас у него была связь с курчавой темнокожей актрисой, очень симпатичной, которая плохо произносила букву „з“.

Рокет не встречался ни с кем.

— Иногда я предпочитаю поберечь свою страсть, — объяснил он, когда Бобби затронул эту тему, — понимаешь, это для того, чтобы всю ее вложить в работу.

В глубине души Бобби считал, что Рокет все еще любит Шарлин. Что ж, он опоздал. Шарлин только что объявила о своей помолвке с известным модельером. Бобби было интересно, что по этому поводу думает Маркус Ситроен. Ходили слухи, что их связь втайне продолжается. А сам Бобби уже давно остыл к ней, он понял, что жизнь слишком коротка, чтобы жить для кого-то другого.

Рокет вошел в спальню, когда Бобби заканчивал одеваться. Они были приглашены на вечеринку в честь открытия Николсом Клайном новой дискотеки в Беверли-Хиллз, и оба буквально сгорали от нетерпения встретиться со своим бывшим боссом из „Цепной пилы“.

Дела у Николса шли очень успешно, он считался крупнейшим организатором концертов на Западном побережье, а кроме того, создал процветающую компанию звукозаписи „Николс Хит Сити“. И вот теперь, чтобы в очередной раз потешить свое самолюбие, он открывал дискотеку „Николс“.

Бобби надел белоснежный костюм, тогда как Рокет выглядел довольно неряшливо в запачканных хлопчатобумажных брюках и простой рубашке.

— Довольно странная пара, — заметил Николс, встречавший их у входа в свой новый клуб. Он дружески заключил обоих в объятия.

Усадив их за свой личный стол, изобиловавший шампанским, икрой и хорошенькими женщинами, Николс тронул Бобби за плечо.

— Мне надо поговорить с тобой, это очень важно, — сказал он, и ноздри у Николса раздулись, словно он почуял запах денег. — Послушай меня, малыш Бобби, потому что моя идея сделает нас обоих миллиардерами. Можешь твердо на это рассчитывать. У меня есть для тебя предложение! Чертовски заманчивое!

Доктор Хед был очень примечательной личностью. Лет тридцать пять, рост около ста девяносто, дородный, длинные, до плеч огненно-рыжие волосы, борода, за которой он не ухаживал, вечно налитые кровью глаза и нервный тик, создававший впечатление, что он все время нахально подмигивает.

Будучи американским гражданином, он жил и работал в Англии уже десять лет, приехав сюда впервые с певицей Нелли и чисто женской группой „Нокерс“, которой руководил три скандальных года. Когда Нелли решила стать монахиней и группа распалась, он занялся карьерой молодого певца Майкла Голливуда. Под руководством Доктора Хеда Майкл Голливуд очень быстро стал звездой, и в течение семи лет довольно странное сотрудничество уравновешенного молодого певца и его экстравагантного менеджера успешно процветало.

Майкл Голливуд погиб в авиакатастрофе в 1974 году, в самом разгаре своей карьеры. Доктор Хед не мог простить себе того, что не находился в этом же самолете, и на четыре года ударился в пьянство и наркотики. Но к тому времени, когда он вместе со своей новой протеже, девушкой-клавишницей, которую он называл Пальчики, вошел в зал, где „Дикари“ прослушивали музыкантов, подыскивая замену Олли, Доктор Хед уже пять недель находился в глухой завязке.

Крис, отошедший в дальний конец зала к автомату с кока-колой, первым заметил эту странную пару. Крис решил, что Доктор Хед и является соискателем на вакантное место, и решил оказать ему услугу и сообщить, чтобы он зря не тратил время.

— Привет, приятель, — небрежно бросил Крис.

Доктор Хед устремил на него встревоженные, налитые кровью глаза.

— Где тут можно пописать? — спросил он.

Крис чувствовал себя уставшим. Сегодняшний день был долгим и трудным, но никто из всех прослушанных им не подошел.

— Не знаю, — раздраженно бросил он.

— В таком случае, — важно заявил Доктор Хед и невольно подмигнул Крису, — я напою жизненной силой это растение. — С этими словами он расстегнул молнию на брюках и направил струю на засохший папоротник, торчавший в большом глиняном горшке.

Пальчики, озорная американская девчонка в потертых синих джинсах и свитере, спокойно зевнула. Ей и раньше приходилось наблюдать эксцентричные выходки Доктора Хеда.

— Давай, — с сарказмом подбодрил его Крис, — можешь даже наложить кучу где пожелаешь. Не обращай на меня внимания.

— Спасибо, — поблагодарил Доктор Хед, с удовлетворенным видом застегивая брюки.

— Послушай, я тебе вот что еще могу сказать, — продолжил Крис. — Если ты пришел на прослушивание, то зря теряешь время. Ты слишком стар, и, будь ты даже величайшим клавишником в мире, ты нам не подойдешь из-за своего вида.

— Я рад, что ты сообщил мне это, — серьезно ответил Доктор Хед.

— Вот именно, но ты, по крайней мере, хоть сделал здесь одно важное дело — облегчился! — пошутил Крис и направился назад к остальным участникам группы, которые прослушивали прыщавого юношу, исполнявшего „Шаловливая мисс Мэри“.

Спустя полчаса Пальчики запрыгнула на сцену, готовая продемонстрировать все, что умеет. Она уселась за пианино и моментально начала исполнять рок-н-ролл.

— Стоп! — завопил Баз. — Что за херня, это же девчонка?

От крика База подпрыгнул и очнулся мистер Теренс.

— Мы не прослушиваем женщин, дорогая, — заявил он с кислой миной.

Пальчики сделала неприличный жест в его сторону и принялась чертовски здорово исполнять „Маленькую тощую черепаху“.

— Минутку, подождите, — вмешался Крис. — У нее хорошо получается.

— Да брось ты, — фыркнул Баз, — только чертовой девки нам и не хватало.

Крис как-то не задумывался об этом, но почему бы и нет, если она талантлива?

К ним подошел Доктор Хед, размахивая руками.

— Если она нужна вам, то думайте быстрее, — решительно заявил он. — Заполучить ее не так просто, но, уверяю вас, она того стоит.

— А кто вы такой, черт побери? — возмутился мистер Теренс, невольно ощутив в Докторе Хеде конкурента.

— Ее менеджер, — ответил Доктор Хед, делая своей подопечной знак прекратить игру. Уставившись на Криса налитыми кровью глазами, он протянул ему визитную карточку. — Позвони мне. И желательно побыстрее.

„Дикари“ прослушивали претендентов еще три дня, но ни один из них им не понравился. И Крис всерьез задумался о Пальчиках, о ее озорной, мальчишеской внешности и несомненном таланте. Он навел справки о Докторе Хеде, и его биография произвела на Криса впечатление. И Нелли с ее группой „Нокерс“, и Майкл Голливуд в свое время были очень популярны.

Не сказав никому ни слова, Крис позвонил Доктору Хеду, который спокойно сообщил ему, что передумал. „Дикари“ — не та группа, которая нужна Пальчикам.

Крис чуть не лишился дара речи.

— Ты с ума сошел? — спросил он в изумлении.

— Мне уже говорили об этом, — ответил Доктор Хед. — Но ведь сумасшествие это просто состояние мозга, не так ли?

Они встретились, чтобы выпить, в пивной в Хэмпстеде. Крис захмелел, тогда как Доктор Хед пил исключительно теплое молоко, которое постоянно текло у него по бороде. Он прочел Крису долгую лекцию о реальном мире рока, коснувшись опасности, которую несут в себе наркотики и алкоголь.

— Я пережил шестидесятые годы, — с удовлетворением заметил он, — а многие из мира рок-н-ролла — нет.

Потом он рассказал Крису, откуда у него появилось такое странное имя „Доктор Хед“[6]. Оказывается, одно время он был известен тем, что делал прически молодым леди.

— Чудесные денечки, — благоговейно вздохнул он. — Ах… эти шестидесятые…

— Ну и чем же займется Пальчики? — поинтересовался Крис, стараясь не встречаться взглядом с барменшей, которой от него надо было что-то явно большее, чем автограф.

— Есть новая группа „Миссия“. Я подумываю, не стать ли мне их менеджером. И если стану, то она войдет в эту группу. Ты знаешь, ей ведь всего восемнадцать. У нее большое будущее.

Недоверчиво рассмеявшись, Крис сказал:

— Почему ты думаешь, что с какой-то новой неизвестной группой ее ждет лучшее будущее, чем с нами? Послушай, приятель, о чем ты думаешь? Ведь мы очень популярны.

— В Англии.

— И в Германии.

— И в Голландии тоже, тут спору нет.

— А еще, черт побери, в Финляндии и в Дании.

— Поздравляю, — сухо бросил Доктор Хед. — И если вы останетесь с Терри Теренсом, то это и будет ваш потолок. А вы уже несколько лет назад могли завоевать Америку.

Крис отхлебнул пива.

— Ну, ты скажешь, — угрюмо хмыкнул Крис. — Завоевать Америку не так-то просто.

— Особенно если у вас менеджер, который продает вас.

— Что?

— Терри Теренс просто надувает вас.

— Не может быть! Он всегда старается для нашей пользы.

— Вот как?

— Да.

— А помнишь „Тоскливое утро“?

— Как я могу забыть? Наша первая пластинка.

— И популярный хит для Дела Дельгардо.

Крис поморщился.

— Права на распространение. У него они были, а у нас нет.

— Вовсе не так. Просто ваш великий менеджер продал вас. Американской компании звукозаписи не понравился ваш вариант, тогда Терри заключил с ними сделку. А вас обвели вокруг пальца.

Крис почувствовал, как внутри закипает ярость.

— Откуда ты знаешь?

— Да в мире шоу-бизнеса об этом знают все. Порасспрашивай. Поинтересуйся у продюсера, который был у вас в то время… как же его звали? Сэм?..

— Да, Сэм Роузелл.

— Совершенно верно. Позвони ему. И он расскажет тебе правду. Смею уверить тебя, что он был не в восторге от этой сделки.

Они вышли из пивной, поехали домой к Крису и проговорили до четырех утра.

На следующий день Крис поехал к Сэму Роузеллу и выяснил правду. Терри Теренс продал их и продал песню, которая могла бы стать их первым настоящим хитом.

— У него тогда не было веры в вас, — сказал Сэм. Он был настолько смущен, что старался не смотреть Крису в глаза. — Когда Маркус Ситроен рявкнул на него, Терри тут же поджал лапки. Уверен, что сейчас он жалеет об этом.

— Пожалеть ему придется, это уж точно, — угрюмо заметил Крис.

Полный решимости, Крис пригласил к себе домой База и Расту и рассказал им все, что узнал. Настало время избавиться от мистера Теренса.

— И все же этот старый придурок старался для нас, — возразил Баз. — Это несправедливо. — Ему нравилось, что мистер Теренс буквально боготворил его.

— Он лишает нас всех шансов завоевать Америку, — подчеркнул Крис. — Нам нужен кто-то, кто хорошо знаком с тамошней обстановкой.

— Кто? — спросил Раста, закуривая сигарету с травкой.

— Да, кто? — поддержал его Баз.

— Доктор Хед, — решительно заявил Крис.

— Ну ты даешь! — воскликнул Баз. — Да кто он такой там, в Америке?

— Мы должны довериться ему, — не сдавался Крис. — Он поможет нам осуществить наши планы. Поверьте мне. Я чую, когда дело сулит успех.

— Я хочу устроиться на работу, — заявила однажды Рафилла. — Нам обоим это пойдет на пользу, а потом мне нравится встречаться с новыми людьми.

— Черт побери, а как ты думаешь, что ты умеешь делать? — насмешливо заметил Эдди. — И кто будет ухаживать за ребенком? Если думаешь, что моя мать, то не надейся. У нее отсутствует материнский инстинкт, поверь мне, уж я-то знаю.

— Эдди, — очень спокойно начала Рафилла, — я сойду с ума, сидя целыми днями в этой квартире, где, кроме как с твоей матерью, совершенно не с кем поговорить. На Дьюк-стрит есть картинная галерея, владелец вывесил в витрине объявление, что ему требуются служащие. Я разбираюсь в живописи, легко могла бы справиться с этой работой.

— Нет.

— Что означает твое нет?

— Так уж случилось, что ты моя жена, и должен напомнить тебе, это была твоя инициатива. А моя жена работать не будет.

— Но мне так хочется, — не сдавалась Рафилла.

— Очень жаль!

Она внимательно посмотрела на мужа. Глаза у него очень маленькие, щеки болезненного желтовато-бледного цвета. Почему она когда-то считала его очень симпатичным?

О Боже! В какую же она попала западню! Она замужем за человеком, которого не любит. Она сидит взаперти в квартире с его ненавистной мамочкой, потому что Эдди промотал за игорными столами все деньги, которые ему дал ее отчим. Они были вынуждены уехать с холостяцкой квартиры Эдди в этот дом. Эдди любил играть. Похоже, это было его единственной настоящей страстью в жизни.

Рафилле было стыдно рассказать обо всем этом. Своей матери и даже своим подругам Одиль и Фенелле она врала, говоря, что живут они отлично, а в доме леди Элизабет они временно, потому что еще не подыскали подходящий собственный дом.

Ложь. Сплошная ложь. Ее замужняя жизнь была просто отвратительной, начиная с первой брачной ночи, которую они провели в номере отеля „Гросвенор хаус“ после пышной свадьбы.

В дискотеке звучал проникновенный голос Ареты Франклин. Она пела „Respect“. Никто не исполнял эту песню лучше.

Танцевальная площадка была заполнена парочками в различных стадиях подпития. В воздухе висел дым, шампанское лилось рекой.

— Ничего местечко, правда? — Николс гордо оглядел сверкающие декоративные панели и вращающиеся зеркальные фонари. — Первоклассный клуб, а?

— Да, — согласился Бобби.

— Гребаная „Цепная пила“ ему и в подметки не годится, — похвастался Николс.

Бобби допил шампанское и кивнул. Он все еще думал о необычном предложении Николса Клайна. Понятно… черт… оно и должно было быть необычным. Если он согласится, Николс пообещал ему землю, небо, а в придачу луну и звезды. Но Николс предупредил, что его предложение чертовски заманчиво.

Конечно, он должен отказаться. Просто обязан. Как бы там ни было, но у него контракт с „Блю кадиллак“.

— Нет проблем. — Николс казался невозмутимым. — Мои спонсоры в компании звукозаписи и в дискотеке — отличные ребята, толковые бизнесмены. Они выкупят тебя у „Блю кадиллак“. От тебя требуется только согласие.

— Я подумаю.

На этом их разговор пока закончился.

Николс разыгрывал роль радушного хозяина, он выполнял малейшие желания своих гостей, включая и поставку девиц.

— Этот парень как пресмыкался раньше, так пресмыкается и сейчас, — с презрением пробормотал Рокет. — Пора уходить отсюда. Как ты на это смотришь, Бобби?

— Конечно. Когда скажешь.

Но они опоздали, к ним подошли телевизионщики с камерой, и Николс попросил:

— Парни, окажите мне услугу ради нашей старой дружбы. Скажите, что это самый лучший клуб, в котором вам приходилось бывать. Ладно?

Николс ужасно вспотел в своих коричневых кожаных брюках и розовой рубашке с жабо, на шее у него, как всегда, красовалась коллекция золотых цепочек. Его когда-то рыжие волосы были теперь выкрашены в золотисто-каштановый цвет, и он как-то весь выпрямился, выпрямился даже его крючковатый нос. Николсу стукнуло пятьдесят семь лет, но он был еще вполне в силе, хотя сейчас променял всех своих девиц на потрепанную блондинку-англичанку с обвислыми грудями и ужасным лондонским кокни.

— Это Памми, — с гордостью представил он, — мы с ней собираемся обручиться.

Памми Бузер мечтала стать фотографом, а в прошлом была порнофотомоделью и за спиной Николса вешалась на каждого мужчину.

Николсу она нравилась, потому что он вообразил себе, что нашел классическую английскую девушку, да еще к тому же с мозгами. Николс называл ее писательницей, но за всю жизнь Памми написала только порнографическую статью о мужской проституции (приведя три примера) для дешевого женского журнала. В свое время она состояла членом одной веселой компании, где девушки и юноши занимались садомазохизмом и прочими половыми извращениями, и теперь решила написать об этом книгу. Правда, единственная проблема заключалась в том, что писать она не умела, так что просто жила на содержании у Николса.

В этот вечер она решала для себя трудную проблему: к кому пристать — к Бобби или Рокету. Памми долго колебалась, но в конце концов сосредоточила свое внимание на Рокете, потому что, по ее мнению, киноактеры трахались лучше рок-звезд.

Пока Бобби давал интервью, она прошептала на ухо Рокету:

— Ты знаешь, а я ведь не собственность Николса.

Как будто Рокета это волновало. Ее визгливый, скрипучий голос мог отпугнуть кого угодно. Да и потрепана она была изрядно.

— Отвяжись, — отбрил ее Рокет, понизив голос, — я товаром, бывшим в употреблении, не интересуюсь.

— Чудесно! — рявкнула Памми.

Рокет сурово посмотрел на нее и обменялся взглядами с Бобби, давая ему понять, что им уже пора уходить.

Но, покончив с Бобби, ведущая телепередачи тут же набросилась на Рокета.

— Прошу вас! — взмолилась она. — Всего пару слов, вы просто не представляете, какая это удача заполучить вас в программу.

Ведущая была негритянкой, очень хорошенькой, как раз в его вкусе. И Рокет сдался.

Усмехнувшись, Бобби отправился в туалет, где, к своему изумлению, обнаружил Сеймура. Добрый старина Сеймур! Король мужского туалета для избранных гостей в период процветания „Цепной пилы“.

— Эй, как дела, старина? — поприветствовал его Бобби с неподдельным удовольствием.

Сеймур, которому сейчас уже было хорошо за шестьдесят, почтительно склонил голову.

— Добрый вечер, мистер Монделла. Если вам что-то нужно, только скажите, только скажите, сэр. Рад услужить вам.

Старик не помнил его. Конечно, с чего бы ему помнить Бобби? Они ведь почти не разговаривали. Сеймур был королем на втором этаже, а Бобби был просто толстым мальчишкой, прислуживавшим внизу. Бобби понравилось, что через столько лет Николс вновь взял на работу Сеймура. Это было знаком настоящей верности.

Завершив свои дела, Бобби сунул старику стодолларовую бумажку, вспомнив, как однажды Джефферсон Леонкаре поступил точно так же, дав ему самому денег, когда Бобби совсем был на мели. Бобби никогда не забывал того вечера и ободряющих слов Джефферсона Леонкаре: „Сегодня туалет — завтра весь мир“. Как прав оказался знаменитый певец!

— Премного благодарен, мистер Монделла, — поблагодарил Сеймур, низко кланяясь.

На выходе из туалета его поджидала Памми Бузер, сделавшая вид, что они встретились здесь случайно.

— Бобби! — радостно воскликнула она, словно они с ним были старыми добрыми друзьями. — Может быть, убежим отсюда и выпьем перед сном вдвоем, а?

Какой же беззастенчивой и откровенной шлюхой она была!

— А как насчет Николса? — поинтересовался Бобби. Ему было просто любопытно, что она на это ответит.

— Да ну его. — Памми презрительно сплюнула. — Одну ночь сможет обойтись и без меня. — Одарив Бобби призывным взглядом, она добавила: — А может, и больше… кто знает?

Ох уж эти женщины! Эта из них — явная тварь.

— А я как раз только что думал о верности, — сказал Бобби. — Николс знает, что это такое, отчего же ты понятия не имеешь?

Когда Бобби вернулся за столик, Рокет, что было вполне в его стиле, уже испарился вместе с ведущей телепередачи.

— Рокет сказал, что позвонит тебе утром, — передал Николс и заржал. — А он шустрый.

— Всегда таким был, — согласился Бобби.

— Да, помнишь их с Шарлин? А теперь какой она стала! — Николс ковырнул мороженое с шоколадом. — Знаешь что? „Цепная пила“, думаю, была благодатной почвой для произрастания талантов. Ты, Рокет, Шарлин, я. Прекрасная команда!

Бобби согласно кивнул, хотя что-то не мог припомнить, чтобы они были одной дружной командой.

— Я старался поддерживать таланты, — с довольным видом похвастался Николс.

— Но меня ты уволил, — напомнил Бобби.

— Нет.

— Не нет, а да. У тебя что, плохая память, Николс?

— Нет. То, что я сделал, пошло тебе только на пользу. Посмотри, кем ты стал сегодня.

— Большое спасибо.

— Но больше всех мне запомнилась Шарлин. — Николс похотливо облизнул губы. — Лакомый был кусочек. Никогда не забуду, как я ее трахал часа три без остановки.

Бобби похолодел.

— Что?

— Я трахал ее так долго, как ни одну девку до нее. Черт побери! Мой член тогда надо было охлаждать из пожарного шланга.

— Когда это было? — спросил Бобби, абсолютно уверенный, что старый негодяй врет.

— Когда? Да разве я помню? Давно, когда она только что пришла ко мне на работу. — Николс отправил в рот очередную порцию мороженого и продолжил: — У этой маленькой леди всегда были большие амбиции. Я знал, что она преуспеет. А теперь я даже не могу поговорить с ней по телефону. Была у меня задумка пригласить ее прилететь сюда на одну ночку, мы бы с ней вспомнили старое.

Мысль о связи Шарлин с Николсом неприятной болью отдалась в душе Бобби. Он не желал больше ничего слушать об этом.

— Знаешь, — начал он, поднимаясь, — сегодняшний вечер был… интересным. Но теперь мне пора в постель. У меня завтра запись.

Николс бросил на него взгляд, в котором читалось разочарование.

— Уже уходишь? Так рано? Но ведь еще даже пляски не начались.

— Попляшут без меня.

Отодвинув в сторону мороженое, Николс тоже поднялся и двумя руками пожал правую руку Бобби.

— Малыш, ты настоящий друг. Благодарю, что пришел сегодня. И не пропадай надолго. Венди! — Он махнул рукой высокой официантке в костюме из серебристой парчи. — Сходи к администратору и принеси мне членскую карточку мистера Монделлы. Под номером один. Проверь, чтобы обязательно под номером один.

— Мне надо идти, — попытался ускользнуть Бобби.

— Да, одну минутку. А где моя Памми? Она наверняка захотела бы попрощаться с тобой. — Остановив другую официантку, Николс спросил: — А где мисс Бузер?

Официантка захлопала накладными ресницами.

— Я не знаю, мистер Клайн.

— Разыщи ее и позови сюда.

— Хорошо, мистер Клайн.

— Бобби… — Николс придвинулся к нему и понизил голос до хриплого шепота, — подумай о моем предложении. Это просто потрясающе. Мы превзойдем всех. Какую мы с тобой составим отличную пару!

— Обязательно, — угрюмо ответил Бобби. Хватит уже с него этого шума, табачного дыма и отвратительных откровений Николса.

Появилась Памми с фальшивой улыбкой на лице, помада на губах у нее стерлась. Николс так и не узнал, что она только что занималась в кладовке оральным сексом с диск-жокеем, который так коротал свой десятиминутный перерыв.

— Пока, — сказала она и помахала Бобби ручкой.

Николс потрепал ее по щеке.

— Прекрасная девушка! — похвалил он.

Бобби вышел из клуба, сел в лимузин, приехал домой и лег в постель. На стереопроигрыватель он поставил пластинку Смок-Робинсона, а рядом с кроватью — стакан с шотландским виски.

Он все время ворочался, никак не мог заснуть. Просто ужасный вечер. Так много воспоминаний о прошлом.

Потом Бобби все-таки встал и принял теплый, успокаивающий душ и только после этого почувствовал себя лучше.

Наконец Бобби уснул.

— Я не собираюсь встречаться с прессой, — решительно заявил Крис. — Ни в ноем случае. Можете этих репортеров засунуть себе в задницу.

— Благодарю вас, мистер Феникс, — вежливо ответил Нортон Сент-Джон. — Если бы у меня была возможность, то я бы обязательно поступил именно так.

Крис невольно усмехнулся. Этот англичанин Нортон явно был гомиком, а Крис всегда вполне лояльно относился к голубым. Нет, у него и в мыслях никогда не было присоединиться к ним, но большинство голубых были умными и прекрасно информированными людьми, они гораздо больше обычных людей были осведомлены о том, что происходит в мире. А кроме того, они любили его пластинки. В Дании даже имелся клуб его фанатов-гомосексуалистов.

— Послушайте, — сказал Крис, стараясь объяснить свою позицию, — встреча с прессой не входила в условия нашей договоренности. Скажи ему, Хоук.

Хоук кивнул.

— Как хочешь, Крис, — ласково успокоил он, помолчал немного и добавил: — Хотя перед выходом нового альбома и в связи с нынешними разговорами о фильме это было бы не так уж плохо. Сейчас это очень престижное мероприятие. Уверен, что Рафилла и Бобби Монделла встретятся с журналистами.

— Наверняка. — В голосе Нортона Сент-Джона не было и тени сомнения, несмотря на то что он еще не получил согласия ни от Рафиллы, ни от Бобби. Держался Сент-Джон спокойно и сдержанно, хотя понятия не имел, что скажет избранной группе журналистов и телевизионных ведущих, когда выяснится, что один из приглашенных звезд отказался отвечать на их вопросы.

— Я с ними встречусь, — с радостью предложила Сибил. — Они меня любят. Не хочу показаться нескромной, но с тех пор как моя фотография появилась на обложке „Спортс иллюстрейтед“, они так и вьются вокруг меня.

— Нет! — отрезал Крис, взяв гроздь винограда.

— Почему? — возмутилась Сибил.

— Потому что я решил сделать это сам. Выделю им пять минут. — Он повернулся к Хоуку. — И строго предупреди их, что я не буду отвечать ни на какие вопросы, касающиеся „Дикарей“, База, Доктора Хеда и ее. — Он кивнул в сторону Сибил.

— А почему обо мне нельзя спрашивать? — обиделась Сибил.

— Моим поклонникам это не понравится.

— Какая чушь!

— И вся эта шумиха вокруг твоей фотографии им тоже, пожалуй, не нравится. Одиночество придает рок-звезде еще большую сексуальность. Это я для себя давно уяснил. — Крис засунул гроздь винограда целиком в рот. — Я видел в одном французском фильме, как там едят виноград, — пояснил он, — по-моему, его только так и можно есть.

Хоук предпочел сделать вид, что не замечает дурных манер своей звезды. Ох уж эти рок-звезды! Все они одинаковы. Уличные мальчишки с кучей денег и манерами поросят.

Нортон Сент-Джон незаметно облегченно вздохнул.

— Могу я считать, что мы решили этот вопрос? — спросил он. — Журналисты уже собрались.

— Ладно. Ты пойдешь со мной, Хоук, а ты, Сибил, оставишь свою задницу на месте.

Сибил так хотелось возразить, это было написано на ее хорошеньком личике. Со стороны Криса это было несправедливо по отношению к ней.

— Пошли, — пробормотал Баз, — в той комнате столько классных девок, сколько я еще не видел. Черт побери, их и уговаривать не надо. Что будем делать, дружище? У меня всего один член.

— Вот именно, — ответил Крис, разглядывая отражение База в зеркале ванной их роскошного номера в чикагском отеле. — Удивляюсь, как это он у тебя еще не отвалился от такого бурного траханья.

Баз рассмеялся сумасшедшим, сатанинским смехом, почтительно приложив руку ко лбу.

— О, я совсем забыл, что нахожусь в обществе мистера Чистоплюя. Выкури сигаретку с травкой и прекрати выделываться.

— Мне не нужны наркотики, — устало ответил Крис. — Сколько раз тебе повторять, что у меня нет желания превращаться в идиотского зомби? Прекрати, Баз. Иногда ты чертовски действуешь мне на нервы. Тебе бы только балдеть да трахаться.

Баз скорчил гримасу.

— А у тебя есть предложения получше?

— Да. Выбери время, чтобы порепетировать. Позавчера на концерте в Бостоне ты играл как неумелый новичок.

— Чушь!

— Подумай об этом.

— К черту! Мы получили самые восторженные отклики в этой гребаной „Ньюсуик“. Янки любят наши английские задницы. Мы и тут гребаные суперзвезды. Ты ведь именно этого и хотел, а? — И словно дразня Криса, Баз вытащил из кармана кожаной куртки пакетик с кокаином, насыпал на руку несколько полосок белого порошка, затем свернул в трубочку стодолларовую бумажку, и с ее помощью жадно втянул носом каждую полоску кокаина.

Крис отвернулся. Он понимал, что происходит с Базом, но смотреть на это не желал.

Мировая известность.

Известность в Америке.

Успех.

Поклонение.

Да, теперь все это у них было. Все, о чем он всегда мечтал. И это было приятно. Особенно если ты решил провести свою жизнь плечом к плечу с остальными тремя участниками группы, а еще с Доктором Хедом и постоянно пополняющимся окружением.

„Дикари“.

Супергруппа.

Они стояли где-то между давным-давно распавшимися „Битлами“ и „Роллингами“, которые выступали тогда, когда захотят.

„Дикари“.

Они заполонили все.

Крис Феникс. Неряшливо одетый рокер, обладающий притягательной силой, неистовым голосом и волшебно владеющий гитарой.

Баз Дарк. Вызывающий просто культовое поклонение. Американцы обожали его сатанинский взгляд и превосходную игру на гитаре.

Раста Станли. Темнокожий. Заводной. Сексуальный.

И Пальчики, Стойкая маленькая женщина, гений рок-н-ролла.

„Лучшего мы и не могли добиться, — подумал Крис. — Мы являем собой именно то сочетание, которого все так ждали“.

Баз поднял воротник кожаной куртки и направился к двери ванной.

— Пойду продолжу вечеринку, — сказал он. — А почему бы тебе не поучаствовать? Ведь все в конце концов к этому и сводится, разве нет?

„Да. Может быть“, — подумал Крис.

Когда к ним пришел первый успех в Америке, Крис словно с цепи сорвался — так же как и все остальные. Он легко трахал всех подряд на пути от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Здесь были потрясающие фанатки. „Супершлюхи“ — как любовно окрестил их Доктор Хед. Похотливые киски с одной-единственной мыслью в голове: как бы переспать с рок-звездой. А потом они хвастались друг перед другом — кто переспал с большим количеством знаменитостей.

„Да… когда я была в Сан-Франциско с Миком…“

„Кейт был лучше всех: трахался, пока не падал без сил…“

„Дэвид — самый лучший из тех, с кем я близко знакома…“

Баз и Раста совсем рехнулись, им все было мало. А Крису после бурного начала это дело скоро наскучило, и он предпочитал вместе с дорожными администраторами потягивать пиво и смотреть по телевизору спортивные передачи. Американское телевидение потрясло его: столько программ и работает круглосуточно. Хораса точно бы инфаркт хватил. В Англии было всего три канала, да и те заканчивали работу перед полуночью последними известиями.

„Спокойной ночи.

Приятного сна“.

Да пошли они со своими шуточками!

Когда они прибыли в Америку, Крис пару раз видел Шарлин. Но дома она вела себя совсем иначе и сказала, что, по ее мнению, им не следует больше встречаться. Она дала ему отставку.

Закурив сигарету, Крис облокотился на мраморную раковину. Пора было возвращаться в комнату, где шла гульба, но у него совершенно не было желания.

Хорошо бы пройтись по улицам.

Исключено. Фанатки, караулившие возле всех отелей, в которых они останавливались, так и ждали, чтобы наброситься: они были готовы на все, лишь бы оказаться рядом со звездами популярной рок-группы, и иногда добивались желаемого. Телохранители, водители автобусов с аппаратурой, дорожные администраторы рассказывали множество скабрезных историй о молодых девчонках, исполнявших любые желания, лишь бы их только провели за сцену.

Баз и Раста разработали надежную систему, позволявшую им выбирать из публики понравившихся девиц. Во время выступления они подавали сигналы дорожному администратору, стоявшему сбоку от сцены, указывая, на кого пал их выбор. Тот, в свою очередь, подавал сигналы своему коллеге, находившемуся среди публики. Ко времени окончания концерта примеченные девицы уже сидели в комнате, ожидая, на кого падет выбор рок-звезд. Невостребованных делил между собой обслуживающий персонал. Девиц, которых больше пугало то, что их вообще могли не заметить, похоже, это вполне устраивало.

Крис не желал принимать участия в подобных скотских мероприятиях. И вообще, случайный секс потерял для него свою прелесть. Может быть, для разнообразия завести постоянную любовницу? Такую, чтобы любила Криса Феникса как человека, а не как образ рок-звезды — супербога в черной коже с зажатой между ног ярко-красной гитарой. Господи, он действительно нуждался в любви.

Америка.

Они завоевали ее.

И все же Крис не испытывал полного удовлетворения, которое, как он считал, должен был чувствовать.

Раста забарабанил в дверь.

— Черт побери, ты собираешься выходить или нет? Микки тут с ума сходит. Она говорит, что ты обещал ей сегодняшнюю ночь.

Мишель Ханли-Богарт из Нью-Йорка. Страсть к рок-звездам была у нее буквально в крови. Ей было двадцать три года, очень хорошенькая, она сама провозгласила себя королевой фанаток. По словам Микки, она уже с тринадцати лет начала спать с рок-звездами, отмечая это каждый раз зарубкой на своем ремне от Гуччи.

— Дорогой, — с гордостью заявила она Крису, — ты не звезда, пока это не подтвердит Микки.

По слухам, заявление Мишель не было пустой болтовней. Она переспала со всеми знаменитостями, и чутье никогда не подводило ее. Раз уж Микки попала к тебе в постель, то слава тебе обеспечена.

Баз хотел переспать с Микки, но с того момента, когда она присоединилась к „Дикарям“ в Филадельфии, она положила глаз именно на Криса.

И хотя Микки была и хорошенькая, и знаменитая, Крис все же дал ей от ворот поворот. А сейчас, во время их повторного турне по Америке, Крис просто устал — но не от бесконечных перелетов, а именно от фанаток.

Микки терпеливо ждала, завоевывая любовь остальных участников группы и дорожных администраторов тем, что поставляла им лучших девочек, указывала лучшие рестораны и прочие места, где можно было отлично повеселиться. И так в каждом городе. Микки могла бы стать потрясающим турагентом, она знала буквально все.

Баз расстроился, что она выбрала не его. Микки курила травку, но больше ничего не употребляла.

— Я жду Криса, — просто отвечала она Базу, когда тот проявлял настойчивость. Эта фраза стала дежурной шуткой на протяжении всего турне. Ну когда же Крис все-таки трахнет ее?

Он пообещал ей, что это произойдет в Чикаго. И сейчас Крис чувствовал себя женихом, которого силком тащат под венец.

— Да что ты там, черт побери, делаешь? — заорал Раста.

— Исполняю ритуальный брачный танец, — угрюмо ответил Крис, выходя из ванной.

Вечеринка была в разгаре, из стереодинамиков неслась музыка „Темптейшн“. Вино, пиво и шампанское лилось рекой. Некоторые парочки уже принялись заниматься любовью. Из рук в руки, словно конфеты, переходили сигареты с травной. Баз, казалось, погребен под двумя грудастыми блондинками. Цветик осталась в Лондоне, но если бы даже сейчас она была здесь, то возражать не стала, потому что групповой секс был ее хобби.

Микки спокойно стояла возле стереопроигрывателя, одетая в бирюзовое мини-платье, ажурные колготки и черные лаковые туфли-лодочки. Ее незавитые белые волосы были разделены на прямой пробор и собраны сзади в аккуратный узел. При виде Микки на ум приходило слово „девственница“ — она выглядела так, словно никогда в жизни не имела дела с мужчинами.

Крис усмехнулся. Он не мог ничего с собой поделать, она ему нравилась. Микки была яркой личностью, никогда не унывала. Если бы она не переспала со всем справочником „Кто есть кто в мире рок-н-ролла“, Крис с удовольствием завел бы с ней длительный роман.

— Привет, звезда, — произнесла Микки развязно, что никак не вязалось с ее невинной внешностью.

А может быть, надо просто закрыть глаза и помечтать об Англии? Не так уж это и сложно.

Уже много месяцев Рафилла вынашивала мысль о том, как бы уйти от Эдди. Она жила с ним только потому, что Джон Джон был маленьким. Но сейчас ему уже четыре года. Из семейная жизнь постоянно сопровождалась опасными стычками. И Рафилле все время приходилось быть начеку, чтобы защитить себя от безобразных выходок и жестокости Эдди. Под кроватью Рафилла теперь хранила старинный турецкий кинжал в кожаных ножнах — это была одна из немногих вещей, оставшихся ей в память об отце. Однажды она даже воспользовалась этим кинжалом и пригрозила Эдди. Рафилла не могла больше терпеть избиений, и, похоже, только так можно было поставить Эдди на место.

— Ты не осмелишься воспользоваться этой штукой, — усмехнулся Эдди.

— Только тронь меня, — решительно заявила Рафилла, и глаза ее гневно сверкнули.

Избиения прекратились. А словесные оскорбления и азартные игры продолжались.

Леди Элизабет, безусловно, понимала, что происходит, но молчала. Эдди и Рафилла переехали из ее дома в квартиру гостиничного типа в Челси, а леди Элизабет раз в несколько недель навещала их, чтобы посмотреть на внука и высказать свои критические замечания. Мать Рафиллы Анна подозревала, что у дочери не все в порядке, но Рафилла не могла рассказать ей правду. Слишком гордой она была. Ведь это замужество было ее идеей, а признаться в своей ошибке даже собственной семье — выше ее сил.

Одиль догадывалась.

— Эдди не безупречен, — неохотно призналась ей Рафилла, — но мы стараемся улучшить наши отношения.

Истина заключалась в том, что Эдди Мафэр был садистом, игроком, пьяницей, и в конечном итоге Рафилла осознала, что переделать его невозможно. Она и так отдала ему более четырех лет жизни. С нее довольно.

Но уйти от мужа было не так-то просто. Ведь Эдди полностью зависел от денег лорда Этертона, которые полностью спускал за игорными столами. А кроме того, Эдди, конечно же, не воспользовался высокооплачиваемой работой, предложенной лордом Этертоном, но тешил себя мыслью, что это место всегда останется за ним.

Нет, Эдди не собирался просто так отпускать Рафиллу. Он заявлял, что очень любит сына, хотя Рафилла никогда не видела подтверждения этому. Эдди не обращал внимания на Джон Джона, резко высказывал недовольство, когда ребенок слишком шумел или наводил беспорядок в квартире.

Рафиллу не волновало отношение Эдди к сыну. „Он не твой сын, — с безумной страстью думала она. — Какая счастливая превратность судьбы“.

Супружеской близости между ними почти не существовало, и это началось сразу после свадьбы. Когда же они все-таки спали вместе, Рафилла понимала, что это просто физическая необходимость, не приносящая истинного удовлетворения. Вначале она пыталась поговорить с Эдди, стараясь придать хоть какой-то смысл их взаимоотношениям.

— Ты сама этого хотела, — только и отвечал Эдди. — Ты настояла на этом браке, так что теперь не хнычь, потому что уже слишком поздно.

Все верно. Но сейчас Рафилла стала старше и умнее. Ведь у нее впереди была еще вся жизнь, а этих четырех лет с нее вполне было достаточно.

Одиль и сводный брат Рафиллы Руперт потрясли всех известием о своей свадьбе в Рио-де-Жанейро. Одиль позвонила Рафилле, чтобы сообщить эту важную новость.

— Это просто чудесно! — воскликнула Рафилла с неподдельной радостью. — А почему вы никому не сказали? Моя мама с ума сойдет, да и твоя тоже. Ты же знаешь, как они обе любят пышные свадьбы.

— Вот именно этого мы и хотели избежать, — рассмеялась Одиль. — Я так счастлива! Мы хотим, чтобы ты с Джон Джоном приехала к нам.

— Я тоже этого хочу, — ответила Рафилла, размышляя, что, быть может, это именно та возможность, которой она ждет. Руперт уже два года жил в Южной Америке, работая над серьезнейшим инженерным проектом.

Бразилия. Руперт с восторгом рассказывал о ней по телефону.

Бразилия. Это, может статься, прекрасный шанс уйти от Эдди.

Бобби Монделла прибыл на свадьбу Николса Клайна и Памми Бузер в отливающем золотом „мерседесе“ с затемненными пуленепробиваемыми стеклами в окружении трех телохранителей.

Он рассуждал так: „Уж если ты звезда, то и веди себя соответствующе — наслаждайся жизнью“. Его публика ожидала от него подобного поведения, и, конечно же, это ей нравилось. Да и ему тоже.

Он был одет в черный костюм из кожи акулы, белую шелковую рубашку в стиле русской косоворотки, а на плечи небрежно наброшена соболья шуба. Сопровождала его Зелла Равен, высокая темнокожая актриса с телом как раз для разворота журнала „Плейбой“ и мужской стрижкой „ежик“. На Зелле был наряд из тонких полос резины и высокие, доходящие до бедер сапоги.

Фотографы и телевизионщики буквально обезумели, когда эта пара появилась в частных владениях „Пасифик пэлисейдез“, где проходила свадьба. Бобби и Зелла остановились одновременно, позволив снимать их ровно восемь секунд, затем двинулись дальше, охраняемые с обеих сторон телохранителями. Толпа зевак, собравшихся посмотреть на звезд, восторженно завопила.

Вот почему Бобби любил брать с собой Зеллу на различные публичные мероприятия: она вела себя именно так, как требовалось, выглядела так, как надо, и ее присутствие рядом с Бобби действительно раздражало Нову, что было его маленькой местью.

Нова Ситроен. Эта женщина буквально околдовала его, и Бобби с большим трудом удалось избавиться от ее чар. В конце концов Бобби решил, что если они не придут к определенному соглашению, то он порвет с ней все отношения. Побойтесь Бога, ведь он был звездой. Суперзвездой. А не тем едва оперившимся двадцатисемилетним птенцом, каким она впервые увидела его. И ей пора бы уже было это понять.

Бобби Монделла. Символ сенсуальности. Тридцать один год. Богатый. Красивый. Могущественный.

Да, именно могущественный. Потому что вместе с грандиозной славой пришла возможность делать все, что только пожелаешь. Бобби приказывал прыгать — и все люди вокруг него прыгали. Он приказывал смеяться — и все смеялись. Он требовал пиццу в четыре часа утра — и он получал ее. Он указывал на женщину, на любую женщину, — и, как правило, получал ее.

Бобби мог иметь все и вся, что только пожелает. За исключением Новы. Бывало, что она спала с ним, но принадлежала она Маркусу Ситроену. И не собиралась от него уходить.

И Бобби понимал, что вся суть заключалась в том, что они оба принадлежали Маркусу Ситроену. Нова была замужем за человеком, с которым у Бобби был заключен контракт.

Нерасторжимый контракт. В течение нескольких месяцев Бобби встречался с адвокатами Николса Клайна, которые пытались освободить его от этого контракта. В конце концов „Николс хит сити“ предложила ему гораздо более выгодные условия, чем были у него по контракту с „Блю кадиллак“. Но для „Блю кадиллак“ Бобби был певцом, которого именно они открыли и превратили в звезду. С „Николс хит сити“ его не связывало подобное прошлое, для них он был мировой знаменитостью, суперзвездой — и это нашло свое отражение в предложенном ими контракте.

— Нерасторжимых контрактов не существует, — заявил Арни Тортерелли, один из деловых партнеров Николса. — Хочешь уйти из „Блю кадиллак“ — уйдешь. Предоставь все нашим адвокатам. Они все уладят, проблем не будет.

Похоже, этот день был уже недалек, и Бобби готовился покинуть Лос-Анджелес.

Только он надеялся, что Нова Ситроен улетит вместе с ним.

Ко всеобщему удивлению, роман Криса с Мишель Ханли-Богарт затянулся. Все началось в Чикаго, а к тому времени, когда они приехали в Нью-Йорк, где „Дикарям“ предстояло дать два концерта в Медисон-Сквер-Гарден, Крис и Микки были просто неразлучны.

— Боже мой! — недовольно высказался как-то Баз, обуреваемый ревностью, — да она просто гребаная шлюха! Переспала со всеми, за исключением папы римского. Да и с ним переспала бы, если бы он умел петь!

— Очень смешно, — ответил Крис. — Ты просто злишься, потому что она не обращает на тебя внимания.

— Ну конечно. Очень почетно ее трахнуть. Тебе повезло, дружище. А уж сосет так, что может слизать весь хром с бампера „кадиллака“ 1958 года выпуска!

В Нью-Йорке Микки познакомила Криса со своими близкими друзьями, среди которых были известный во всем мире модельер, певичка из кабаре с дикими глазами и ресницами, торчащими, как паучьи лапы, которая завтракала кокаином, обнищавшая европейская принцесса, жившая тем, что разрешала использовать свое имя для рекламы дорогой косметики, и Чина Валлинеска — лучшая подруга Микки, невысокая девушка с копной жестких курчавых волос и пышными формами. Чина была художницей, вела беспорядочный образ жизни, обитая на чердаке в Гринвич Виллидж.

— Она устраивает грандиозные вечеринки, — сообщила Микки Крису. — А если ты ей понравишься, то она тебя нарисует.

— Почему ты думаешь, что я захочу, чтобы она меня рисовала? — настороженно поинтересовался Крис.

— Потому что это большая честь, — ответила Микки и, как бы между прочим, добавила: — Знаешь, Чина очень знаменита. Женский вариант Энди Уорола.

Концерты „Дикарей“ в Медисон-Сквер-Гарден прошли с большим успехом. Их последний сингл „Грязный хлам“ занял первое место в хит-параде, а одноименный альбом только что большим тиражом поступил на прилавки магазинов. Компания „Николс хит сити“ знала свою работу. Крис не мог не радоваться тому, как расходятся их пластинки, но в глубине души он желал, чтобы „Дикари“ сотрудничали с одной из самых крупных компаний звукозаписи. Например, с „Блю кадиллак“.

Когда он поделился этим с Доктором Хедом, тот рассмеялся.

— Все равно ведь нельзя подняться в хит-параде выше первой строчки. Так какая тебе тогда разница?

— Думаю, что есть разница, ехать ли на „феррари“ или на „форде“, — поддержала Криса Микки. — Привезут на место обе, но только одна с шиком.

— Вот именно, — согласился Крис. — Именно это я и хотел сказать.

Доктор Хед бросил сердитый взгляд на Микки. Он уже достаточно от нее натерпелся, когда шестнадцатилетняя Микки прилипла к Майклу Голливуду. Они провели вместе пять месяцев, а расстались за несколько недель до его смерти.

Уже в шестнадцать она была той еще штучкой, а уж в двадцать четыре совсем невыносима. Нет ничего хуже богатой фанатки со связями.

— Я очень хорошо знаю Маркуса Ситроена, президента „Блю кадиллак“, — сказала Микки, словно прочитав его мысли. — А не устроить ли мне тебе встречу с ним?

— Нет, — решительно возразил Доктор Хед, — я должен всем этим заниматься сам.

— Слушай, если она знает Маркуса Ситроена… — начал Крис. — Кстати, я и сам с ним однажды встречался.

— Забудь об этом! — зло рявкнул Доктор Хед. — Ты думаешь, я только вчера с ветки слез? Да я могу встретиться с Маркусом в любое время. Когда захочу. Но сейчас мы работаем с „Николс хит сити“. Пластинки наши занимают первые места, так что все у нас в порядке. — Он снова бросил злобный взгляд на Микки, которая ответила ему тем же. — Теперь о другом, Крис: — Не забудь о своем обещании показать свою страшную рожу завтра на свадьбе у Николса. Я заказал тебе билет на первый утренний рейс.

— И Микки тоже.

— Ну, учитывая, что вы теперь неразлучная пара, разве я мог поступить иначе? — с сарказмом поддел Доктор Хед.

— А как насчет База?

— Он не едет.

— Почему?

— Спроси у него.

— А ты?

— Вы вернетесь через сутки. Ты действительно хочешь, чтобы я водил тебя за ручку, или я могу остаться здесь и заняться делами?

— Да делай что хочешь, черт побери.

За шесть месяцев Рафилла настолько привыкла к Рио-де-Жанейро, как будто жила здесь всю жизнь.

— Я люблю этот город, — говорила она Одиль. — Люблю, люблю, люблю! И никогда отсюда не уеду!

Одиль понимающе улыбнулась. Она была беременна и чувствовала себя очень счастливой.

— Никогда — это слишком сильно сказано. Знаешь, что я тебе скажу, если бы не ужасающая бедность вокруг, я бы тоже никуда отсюда не уехала.

Рафилла согласно кивнула. Это было сущей правдой. В этом прекрасном городе жили богатейшие люди, но их окружали такие ужасающие трущобы, которых ей никогда не приходилось видеть. Грязные склоны холмов были усеяны ветхими, крохотными лачугами, целые поколения жили в этих хибарах, кишащих крысами.

— Да, — согласилась Рафилла. — Это просто ужасно.

— Но это не наша проблема. — Одиль вздохнула. — А значит, она и не должна нас волновать.

— Наверное, — неуверенно ответила Рафилла, хотя в глубине души чувствовала, что они могли бы хоть что-то сделать.

Первое время после приезда в Рио они с Джон Джоном жили вместе с Одиль и Рупертом в их роскошном доме, но через шесть недель Рафилла почувствовала, что они надоедают хозяевам, и начала подыскивать собственную квартиру. К этому времени она уже позвонила матери в Англию — сообщила, что остается, и попросила дать указания адвокатам, чтобы начали бракоразводный процесс с Эдди.

Анна почувствовала глубокое облегчение.

— У меня всегда было ощущение, что у вас что-то не в порядке, — сочувствовала Анна дочери. — Но зачем надо было убегать так далеко? Разве ты не могла просто переехать к нам?

Слишком сложно было объяснить, почему ей было просто необходимо уехать подальше. Впервые в жизни Рафилла хотела почувствовать полную независимость.

С деньгами проблем не было. К двадцатипятилетию ее ожидало богатое наследство, оставшееся от отца, и, хотя ей сейчас шел всего только двадцать второй год, не составило труда договориться с английскими адвокатами о выделении аванса.

Рафилла нашла современную солнечную квартиру рядом с пляжем Копакабана с чудесным видом на море, где поселились она, Джон Джон и строгая няня-англичанка, которую прислала Анна.

Наконец-то свободна! От Эдди не было абсолютно никаких известий, и это ее не удивляло. А что он мог сказать? Она застала его на месте преступления, так что бессмысленно было говорить о какой-то дальнейшей совместной жизни.

— Что у вас в действительности произошло? — допытывалась Одиль.

Рафилла просто пожала плечами.

— Не знаю, но меня это и не волнует. Просто я никогда больше не хочу видеть Эдди.

— Гм… но ведь тебе придется разрешить ему навещать Джон Джона.

Но этого Рафилла не собиралась делать.

— Посмотрим, — ответила на загадочно.

Она никому не сообщила о гомосексуальных наклонностях своего мужа. Это был ее секрет, и, пока Эдди не будет доставлять ей неприятности, она сохранит это в тайне. Вот уже шесть месяцев от него не было ни слова, и процедура развода продвигалась без каких-либо затруднений.

В Рио Рафилла завела много новых друзей. Поначалу она общалась только со знакомыми Одиль и Руперта — богатыми молодыми семейными парами, избегая холостых мужчин, которых постоянно подсовывала Одиль. Но вскоре такая жизнь ей наскучила, Рафилла нашла работу в картинной галерее, такую же, на которую хотела устроиться в Лондоне. На работе она познакомилась с самыми различными людьми — художниками, дизайнерами, коллекционерами. Многих из них Рафилла действительно находила интересными, даже непродолжительное время встречалась с некоторыми из них, но, как только мужчин начинало интересовать нечто большее, чем просто беседа, она давала им отставку.

Владелец галереи, холеный разведенный мужчина сорока с небольшим лет, предложил ей подобрать себе мужчину солидного возраста.

— Это доставит тебе гораздо большее удовольствие, дорогая. Зрелый мужчина знает, как обращаться с женщиной.

…Рафилла неохотно приняла ухаживания Жоржи Марано, который годился по возрасту ей в отцы, но обнаружила, что довольно хорошо чувствует себя в его обществе. Он не приставал к ней, что уже само по себе было ново, общаться с ним было интересно, а степенность и уравновешенность Рафилла сочла довольно привлекательными.

Во время их второй встречи Рафилла узнала, что он миллионер, а четыре года назад его восемнадцатилетняя жена покончила жизнь самоубийством.

— Простите, — тихо сказала Рафилла, — вам, должно быть, ужасно тяжело вспоминать об этом.

Спустя шесть недель Жоржи попросил ее руки.

— Пора мне заново начинать свою жизнь, — проникновенно начал он, — а ты, дорогая моя Рафилла, именно та женщина, которая нужна мне.

Отказ Рафиллы поразил его, к подобному он не привык. И Жоржи начал настойчиво добиваться ее, засыпать дорогими подарками, которые она возвращала, ежедневно присылал дюжину красных роз, от чего квартира Рафиллы стала всегда выглядеть празднично.

— Что происходит? — любопытствовала Одиль, требуя полного отчета. — Ты же знаешь, он очень солидный мужчина.

— И очень хороший, — не кривя душой соглашалась Рафилла. — Только он не для меня.

— Подозреваю, что он для тебя просто слишком стар. Я слышала, у него дочь нашего возраста.

— Возраст не имеет значения.

— Нет, как раз имеет.

Через неделю Одиль родила девочку весом в десять фунтов, голубоглазую и безволосую. Рафилла помчалась в больницу. Сейчас Руперт очень нуждался в ее поддержке, нервы у него совсем расшалились, особенно когда ребенка привезли домой и обнаружилось, что молодая местная девушка, которую наняли для присмотра за ребенком, совершенно неопытна в этом деле.

— Что же делать? — встревожилась Одиль.

— Нет проблем, — спокойно ответила Рафилла. — Я пришлю к вам няню Джон Джона, а эту девушку заберу к себе. В конце концов, Джон Джон большую часть дня проводит в детском саду, так что услуги няни ему и не особенно нужны.

Очень разумное решение. Оно устроило всех, кроме Жоржи, который постоянно допытывался у Рафиллы, почему она привела к себе в дом присматривать за ребенком совершенно незнакомую девушку, тем более что у этой девушки не было ни опыта, ни рекомендаций.

— С ней все в порядке, — успокоила его Рафилла. — Ее тетка работает у партнера Руперта.

— Это недостаточная рекомендация, — не сдавался Жоржи.

Девушку звали Хуана. Маленькая, худенькая, спокойная, она работала прилежно, убирала квартиру, присматривала за Джон Джоном, который сразу привязался к ней. Всю неделю она жила в квартире Рафиллы, а на выходные уходила домой и возвращалась в понедельник рано утром. Рафиллу это вполне устраивало. Она любила проводить выходные вдвоем с сыном, ей нравилось ходить с ним на пляж, вместе купаться и играть.

Жоржи Марко как-то отошел на второй план, но он терпеливо ждал, когда сможет выступить для Рафиллы в более интересном образе, чем в роли почетного эскорта. Рафилла познакомилась с его дочерью Кристиной и многими друзьями Жоржи. Она проводила время в его великолепном, тщательно охраняемом особняке, потому что Жоржи ужасно боялся быть похищенным. Рафилла чувствовала себя с ним спокойно, в полной безопасности. Он мог защитить ее от всего мира, и, может быть, она все-таки выйдет за него замуж, когда получит развод. Почему бы и нет?

Но интимной близости Рафилла не допускала, а Жоржи не настаивал. Не иначе, Жоржи был очень терпеливым человеком, готовым ждать.

И Одиль и Руперт не одобряли их отношений.

— Он слишком стар для тебя, — твердили они в унисон. — Ты с ума сошла? Деньги его тебе не нужны. А что тебя тогда в нем так привлекает?

Да… Привлекает… Подобное чувство у нее уже было к Эдди, а что из этого вышло?

Как-то в понедельник утром Хуана не пришла на работу. В среду Рафилла уже стала волноваться, потому что понятия не имела, как можно связаться с девушкой. Единственное, что она знала, — ее семья живет где-то в знаменитых трущобах.

— Тебе повезло, что она сбежала. — В тоне Жоржи читалось: „Я же предупреждал тебя“. — Что она украла?

— Ничего, — горячо возразила Рафилла. — Не надо спешить с выводами.

— Ты не понимаешь, моя дорогая, — напыщенно заявил Жоржи, — что воровство — это способ существования для людей из трущоб. Они не видят в этом ничего плохого.

— Откуда вы знаете?

— Я всю жизнь живу бок о бок с такими людьми.

— Тогда вам должно быть стыдно, что вы, с вашими деньгами и влиянием, не сделали ничего, чтобы помочь им. В этой стране контраст между богатыми и бедными просто ужасает.

— Вот как? Ты, наверное, думаешь, что знаешь, о чем говоришь?

— Я знаю то, что вижу.

— Возможно, ты просто видишь то, что хочешь видеть.

У них завязался ожесточенный спор, закончившийся тем, что Жоржи покинул ее квартиру.

Рафилла накормила Джон Джона, выкупала и благополучно уложила в постель. Ее вихрастый мальчик с ярко-голубыми глазами! Радость всей ее жизни, все ее будущее. То, что она ушла от Эдди, будет мальчику только на пользу.

На минуту ей припомнился холодный лондонский вечер четыре года назад. Крис Феникс, нахальный и дерзкий, типичная звезда рока, которому плевать на всех, кроме себя. Поездка вокруг Беркли-Сквер в машине с шофером, а потом пылкий, быстрый секс, и вся жизнь изменилась…

Возможно, брак с Жоржи Марко и не такая уж блестящая идея. Наверное, ей стоит сначала пожить для себя.

Звонок в дверь прервал размышления. Думая, что это вернулся Жоржи, чтобы извиниться, Рафилла даже не потрудилась глянуть в глазок.

Открыв дверь, она оказалась лицом к лицу с самым красивым из мужчин, которые когда-либо встречались ей в жизни. Бразилец, примерно ее возраста, с длинными темными вьющимися волосами, зелеными глазами и губами, до которых ей захотелось дотронуться. Одет он был в синие джинсы, простую рубашку и кроссовки. Рафилла удивленно отметила про себя, что одеты они были с ним примерно одинаково.

Несколько секунд длилось молчание, потому что они разглядывали друг друга. Парня так же явно поразила ее внешность. Рафилла машинально поправила волосы, собранные сзади в „конский хвост“.

— Гм… вы миссис Ле Серре? — высказался наконец парень.

Стараясь сохранять спокойствие, Рафилла кивнула. Уйдя от Эдди, она сразу же перестала называть себя миссис Мафэр.

Парень улыбнулся. Белые ровные зубы, добродушная улыбка.

Когда-то Рафилла считала Эдди очень симпатичным. Но он этому парню и в подметки не годился.

— Чем могу помочь вам? — спросила Рафилла, стараясь не слишком пялиться на него.

— Я брат Хуаны.

— Чей брат?

— Хуаны — девушки, которая работает у вас.

— Ах, Хуаны, — рассеянно промолвила Рафилла.

— Вы, наверное, волнуетесь, почему она не пришла на этой неделе.

— Она заболела?

— Пищевое отравление.

— Какой ужас!

— Креветки. Она наелась креветок. И у нее все тело распухло.

Они вели обычный разговор о Хуане и ее болезни. Но совсем другой, тайный разговор вели их взгляды, встречаясь друг с другом.

Рафилла почувствовала, что у нее все горит внутри, ее взгляд скользнул по джинсам юноши. И она поняла, что и его обуревают подобные чувства.

— Может быть, хотите что-нибудь выпить? — быстро спросила она.

— Если только пива. Мне надо на работу.

— А чем вы занимаетесь?

— Я музыкант.

— Как интересно! А на каком инструменте вы играете?

— На многих — гитара, ударные, флейта, а еще я пою.

Рафилла улыбнулась.

— У вас масса талантов, да?

Парень тоже улыбнулся.

— Ну, если вы так считаете.

— Я принесу вам пива, — предложила Рафилла, с удивлением отмечая, как сильно бьется ее сердце. — Проходите, пожалуйста.

Он проследовал за ней, огляделся и тихонько присвистнул.

— У вас здорово.

— Мне тоже нравится моя квартира, — согласилась Рафилла и подошла к холодильнику. — Американское пиво подойдет?

Парень кивнул и подошел к окошку, что между кухней и гостиной.

Рафилла неумело потянула за кольцо на банке с пивом, и пиво хлынуло из банки. Они одновременно потянулись к стоящей рядом коробке с салфетками и почувствовали, как оба покраснели, когда их руки соприкоснулись. Рафилла торопливо отдернула руку и налила золотистую жидкость в стакан.

— А знаете, я вас совсем не такой представлял, — сказал парень, отхлебывая пиво.

— А какой?

— Да это все Хуана. Она всегда говорила, что работает у важной английской леди, поэтому я думал, что вы старше. А потом… вы совсем не похожи на англичанку.

— Я англичанка всего на четверть. Моя мать наполовину англичанка, наполовину француженка, а отец был наполовину американцем, наполовину эфиопом. Он умер, когда мне было семь лет. Тогда мы жили в Париже, а потом уехали в Лондон.

И чего это вдруг она рассказывает о своей жизни совершенно незнакомому человеку?

Глядя на нее в упор своими зелеными глазами, он сказал:

— Хуана вернется в следующий понедельник. Вас это устраивает?

Рафилла кивнула, заметив при этом:

— А вы очень хорошо говорите по-английски.

— Я изучал его самостоятельно.

— Трудно было?

Он пожал плечами.

— Иногда. Но без труда не вынешь и рыбку из пруда. Верно ведь? — Допив пиво, он направился к двери. — До свидания, миссис Ле Серре.

— До свидания, — попрощалась Рафилла, едва дыша от волнения.

Когда парень ушел, Рафилла вдруг вспомнила, что даже не спросила, как его зовут.

— Ты делаешь самую большую ошибку в своей жизни, — заявил Маркус Ситроен. Голос его по телефону звучал жестко, но это не напугало Бобби. Ничто не могло напугать суперзвезду. Черт возьми! Он был слишком знаменит, чтобы кого-то или чего-то бояться. Сейчас он был просто зол на Маркуса Ситроена за то, что тот все-таки добрался до него. А это ему совершенно было не нужно. Ведь было же сказано этим тупоголовым адвокатам, чтобы они все делали сами, без его участия.

— Эй, — спокойно произнес Бобби, — это моя ошибка, и если я собираюсь совершить ее, то думаю, что имею на это право.

— Ты меня уже затрахал, Бобби. Хочу, чтобы ты это ясно понял.

„Я трахаю твою жену точно так же, как ты все эти годы трахал Шарлин“.

— Ну что ж, жизнь-то продолжается. Жаль, что тебе это неприятно, Маркус. Но бизнес есть бизнес.

— Ты должен получить хороший урок, Бобби, — голос Маркуса звучал угрожающе, — и поверь мне, ты его получишь, перейдя в „Хит сити“. Ты ведь и представления не имеешь, во что ввязываешься. — Маркус бросил трубку, и в ухо Бобби ударили короткие гудки.

Черт побери, что же из себя возомнил этот хлыщ? Тупоголовый бизнесмен, да и все. А он, Бобби Монделла, — звезда, и никому не следует забывать об этом.

Тихонько насвистывая, Бобби оглядел себя в зеркало. Скоро приедет Нова, разговор предстоит серьезный, и Бобби хотел убедиться, что выглядит прекрасно. Она никогда еще не бывала в его новом доме, и он считал удачным уже то, что Нова согласилась встретиться с ним на его территории.

Миссис Ситроен приедет на чай, и все должно пройти нормально.

Сделав глоток бурбона, Бобби решил переодеться, сменить свой белоснежный наряд на абсолютно черный. Она любит, когда он в черном, говорит, что это придает ему особый лоск.

Особый лоск, черт возьми! В этом у Бобби Монделлы не было равных. Он крупнейшая в мире суперзвезда — исполнитель соулз, а скоро будет сниматься в кино. У Николса Клайна было много грандиозных планов, и главный из них — кинофильм с Бобби в главной роли.

Эгей, Бобби Монделла, кинозвезда. Да! С этим он справится.

Уход из „Блю кадиллак“ и заключение нового контракта потребовали определенных усилий. Но, к счастью, адвокаты Арни Тортерелли удачно сочетали в себе житейскую смекалку и университетское образование. Они все уладили, и это радовало Бобби. Решение об уходе в „Николс хит сити“ — лучшее решение, которое он когда-либо принимал в своей жизни.

Еще один глоток бурбона приятно обжег горло. Последнее время Бобби начинал свое утро с алкоголя, и в течение всего дня выпивка всегда была под рукой. При этом пьян он не бывал, спиртное помогало ему поддерживать хороший тонус, потому что напряжение жизни звезды было просто невероятным!

А вот наркотиками он не баловался, ну разве что капельку кокаина перед выступлением. Опасности в алкоголе он не находил, так как никогда не заходил здесь слишком далеко.

Абсолютно черный наряд был очень ему к лицу. Бобби бросил взгляд на массивные золотые часы „Ролекс“. Нова должна прибыть с минуты на минуту. Она знала, о чем пойдет речь. Он очень ждал ее ответа.

Журналистов интересовали только четыре вопроса: Дикари“. Баз. Доктор Хед и Сибил. Но Крис умело избегал этих тем. Он не смог бы так долго продержаться в мире рока и шоу-бизнеса, если бы не овладел этим искусством. Радушно улыбаясь, он все обращал в шутку.

— Сибил — а кто это? — спросил Крис, рассмешив всех журналистов, попытавшихся выяснить, не собирается ли он жениться на Сибил. Он мастерски перевел разговор, направив интерес пресс-конференции на их новый альбом Длинноногие блондинки“, который вот-вот должен был увидеть свет.

— Имеет ли название альбома отношение к Сибил Уайльд? — не сдавалась английская журналистка с жиденькими волосами и некрасивыми зубами.

Крис знал ее — это была Синди Лоу Плантер. Она всегда выкапывала самую „клубничку“, и ее ежедневная страница в английской газете только подогревала нездоровый ажиотаж.

— Синди, дорогая, успокойся, — дружелюбно ответил Крис, радуясь про себя тому, что вспомнил имя этой сплетницы. — Ты же меня знаешь — я никогда никому не отдавал предпочтения. Новый альбом посвящается всем длинноногим блондинкам, которых я знал.

— И этот список определенно не короток, — заметила Синди Лоу Плантер, многозначительно ухмыляясь. — Может быть, ты уже в том возрасте, когда пора успокоиться? Как насчет женитьбы?

Черт бы побрал эту глупую корову. Ну при чем тут возраст?

— Думаю, что несколько лет у меня все же еще есть, — пошутил Крис.

— Но ведь тебе почти сорок, — гнула свое Синди. — Сколько ты еще намерен прыгать на сцене? Ведь нет ничего хуже стареющей рок-звезды, разве не так? Это твои собственные слова, ты произнес их в интервью, которое брали у тебя за три дня до твоего тридцатилетия.

— Но мне все-таки еще только тридцать восемь, — отрезал Крис. — А это далеко еще не старость. Я сейчас в наилучшей форме.

— А как насчет База? Тебе не хватает его?

— Прошу извинить меня, — закончил разговор с Синди Крис, испытывая острое желание дать ей по роже. Заметив Джин Вульф из телешоу „Энтертейнмент тунайт“, он поблагодарил журналистов и направился к телевизионщикам. Телевидение было гораздо честнее прессы — по крайней мере, на телевидении можно было защитить себя. Крис представил себе, как Синди распахнула свой блокнот и строчит там: „Стареющая рок-звезда Крис Феникс, очень неохотно признающий, что ему почти сорок, не намерен жениться на своей длинноногой блондинке Сибил Уайльд. Дряхлеющий Ромео предпочитает делать вид, что не обращает внимания на свой возраст“.

— Скажи мне, Крис, — начала Джин, — „Длинноногие блондинки“ — это итог твоих любовных похождений?

Черт побери! Да при чем тут он и его любовные похождения? Похоже, в последнее время только это и интересовало журналистов.

— Это прежде всего музыка, Джин, — искренне ответил Крис. — Так было и так будет всегда.

Да, сейчас он на самом деле говорил правду. Крису много раз приходилось дурачить окружающих, но в его жизни действительно не было женщины, которая была бы для него важнее музыки.

Вот такой печальный жизненный факт. Бывало, Крису хотелось, чтобы такая женщина в его жизни появилась.

Вот уже два года группа имела название „Крис Феникс и Дикари“.

И все это время шла война между Крисом и Базом.

И все это время группа под руководством Криса постоянно поднималась к новым вершинам славы.

Но напряжение усиливалось, росли эгоистические амбиции. Жестокие споры стали повседневным явлением.

Доктору Хеду с большим трудом удавалось еще как-то удерживать группу вместе. Каждый был готов уйти и выступать самостоятельно, но Хед терпеливо разъяснял, что они, „Дикари“, — одна из лучших рок-групп в мире и их распад будет чистым безумием.

Всю эту сумасшедшую обстановку усугубляло еще и то, что Баз недавно связался со знаменитой Микки — Мишель Ханли-Богарт, которая только что порвала с Делом Дельгардо, а эта связь продолжалась почти два года.

Крис до сих пор испытывал легкую обиду за то, как она обошлась с ним, поэтому ее теперешние постоянные появления вместе с Базом отнюдь не улучшали обстановку в группе.

Цветик наконец отошла в прошлое. Это отнюдь не юное дитя шестидесятых годов совсем не рада была по прошествии пятнадцати лет, проведенных вместе с Базом, получить от него, что называется, „пинка под зад“. Через несколько недель Цветик объявила себя экспертом по „Дикарям“, особенно по периоду их становления, и начала писать о них книгу. Когда книга была закончена, ее фрагментами запестрела вся английская бульварная пресса. На поверхность была извлечена вся грязь, особенно досталось Базу и Крису, представленным Цветиком пьяницами и наркоманами, у которых в голове нет ничего, кроме фанаток, оргий и наркотиков.

Прочитав все это, Крис пришел в ярость. Да, насчет База все было правдой, но с какой стати его выставили в таком свете? Во-первых, он очень редко употреблял наркотики. Фанатки — это чепуха, и с ними давно покончено. А что касается оргий, то он участвовал только в одной, кстати, именно по инициативе Цветика. Мероприятие это ему ужасно не понравилось, и Крис сразу же покинул его.

Нет. Он был вовсе не таким, каким описывала его эта сумасшедшая, самовлюбленная Цветик. Главной страстью Криса всегда была музыка. Крис считался серьезным музыкантом, это все чаще утверждали серьезные музыковеды. Его игру на гитаре признавали настолько виртуозной, что сравнивали ее с игрой Эрика Клептона. Вместе с молодым и очень талантливым Эдди Ван Халеном Крис становился уже легендарным соло-гитаристом — к еще большему раздражению База. Баз был талантлив, но ленив. Его игра была достаточно приличной, а иногда, хотя и не слишком часто, просто гениальной: он исполнял свою партию соло с такой страстью и мастерством, что никто не мог сравниться с ним.

К сожалению, Баз разбазаривал свой талант. Его жизнью управлял теперь героин. И, похоже, Базу нравилось это, несмотря на все попытки окружающих спасти его от губительного зелья.

Микки помочь ему в этом не могла. Ее связь с Делом Дельгардо обернулась тем, что она сама стала наркоманкой. В свои двадцать пять Микки выглядела гораздо старше. Перед тем как сойтись с Базом, она предприняла еще одну попытку наехать на Криса, но он отбрил ее с такой скоростью, какая не снилась и „Конкорду“. Крис понимал, что связалась она с Базом только из желания насолить ему, и это ей удалось, правда, не по той причине, по которой она думала. Да, когда-то Крис искренне привязался к ней, но это продолжалось недолго, и, сразу после того как Микки сбежала от него к Делу Дельгардо, Крис быстро забыл о ней.

Последнее время Крис имел дело главным образом с фотомоделями и актрисами. Они прекрасно выглядели, любили рекламу, любили его и не претендовали на что-либо серьезное, так как каждой из них нужно было заботиться о собственной карьере. Случалось, что кто-то претендовал на что-то большее, но Крис сразу расставался с такими и заводил новые романы.

Крис очень боялся венерических заболеваний и, в отличие от остальных членов группы, ни разу, по счастью, не подцепил никакой заразы, и сейчас это не входило в его планы. Новых подружек Крис всегда просил пройти осмотр у врача. Многие охотно соглашались, а тем, кто был против, давалась отставка.

— Ты просто гребаная свинья, — заявила как-то раз Пальчики, когда они все вместе сидели в студии.

— А разве остальные не такие? — удивленно спросил Крис.

— Уж я-то точно такой, — вставил Раста и рассмеялся.

— Ты… ты просто бабник, — бросила Пальчики в своей решительной манере. — Трахаешь все, что шевелится.

Баз скорчил гримасу.

— По-моему, бабы только для этого и существуют.

Пальчики запустила в него стаканом с пивом.

Обычный нормальный день в студии. Постоянные перепалки стали просто нормой.

Несмотря на огромный успех в Америке, „Дикари“ по-прежнему продолжали жить в Европе, у каждого из них имелся дом в Англии, зарегистрированный на имя компании звукозаписи. Чтобы сократить сумму налогов, они должны были проводить в этих домах ежегодно лишь определенную часть времени. Крис купил себе большую квартиру на Гросвенор-Сквер. Его мать чуть не упала в обморок, увидев ее. Прийдя в себя, она первым делом сказала:

— Прекрасная квартира, сынок. Когда сюда смогут переехать остальные?

Остальные означало Хорас, сестры с мужьями да еще братец Брайан с семьей. Семья Пирсов не распалась, она просто стала гораздо больше.

— Я сам это организую, — ответил Крис, хотя вовсе не намеревался делать это.

Эйвис была счастлива, а остальные члены семьи Криса особенно не интересовали. Он отправил им роскошные подарки: цветной телевизор, стиральную машину, посудомоечную машину и даже автомобиль. Крис предложил матери купить дом в сельской местности, но она отказалась.

— Мне нравится моя маленькая квартирка, я дружу с соседями. Меня это очень устраивает, сынок.

Крису в конце концов удалось уговорить мать бросить работу и получать от него ежемесячно деньги. Большая часть которых, как он подозревал, оседала у Брайана.

Ну и что? Он мог себе это позволить. Брайан так и остался язвительным занудой, от которого нельзя было услышать доброго слова. Вместо гордости за младшего брата он просто патологически завидовал ему, при каждой возможности преуменьшая успехи Криса. Дошло до того, что Крис вынужден был просить Эйвис устраивать их встречи без Брайана. Матери это не понравилось, но все же она выполнила просьбу Криса, и тот более восемнадцати месяцев был избавлен от общества старшего братца. Это ли не счастье.

Кроме квартиры на Гросвенор-Сквер у Криса был небольшой сельский дом на юге Франции в окрестностях Сен-Тропеза. Хорошее местечко, где можно было спрятаться от всех и писать песни в свое удовольствие, когда никто не мешает. Однако чем более он становился знаменит, тем труднее было позволить себе подобное уединение.

Раз в неделю Крис забирал сына, который жил теперь с Уиллоу и ее новым мужем — бесхарактерным, но очень удачливым биржевым брокером — в большом доме в окрестностях Лондона. Так как Крис проводил в Англии лишь ограниченную часть времени, его еженедельные встречи с Бо носили нерегулярный характер, в результате чего Уиллоу, превратившаяся в настоящую стерву, окрестила его безответственным отцом, хотя прекрасно знала, черт побери, что причина такой ситуации — налоги. Из нее получилась бы отличная жена для Брайана — два ничтожных существа очень хорошо подошли бы друг другу.

Бо стал просто маменькиным сынком. В свои восемь лет он всего боялся, постоянно хныкал и очень много ел. Настоящий маленький зануда. Когда Крис попытался поговорить об этом с Уиллоу, она рассмеялась ему в лицо.

— Ха! Какой заботливый папаша! А где же ты был, когда он рос? Ты спал со шлюхами и делал деньги.

Крис написал для нового альбома песни „Делаю деньги“ и „А знает ли твоя мама, что ты беременна?“. Обе эти песни он втайне посвятил Уиллоу. А она даже не разрешила Крису взять ребенка с собой на несколько недель во Францию. Крис подключил к этому делу своего адвоката, но теперь, после откровений Цветика, напечатанных во всех газетах, эта идея, похоже, была неосуществима.

Получив развод от Эдди Мафэра, Рафилла все еще не соглашалась выйти замуж за Жоржи, но все же понемногу они сблизились и стали любовниками. Молодой и красивой женщине с ребенком трудно было жить одной в большом городе — это в основном и повлияло на решение Рафиллы. Ей не нужны были его деньги, но она нуждалась в его защите. А кроме того, он вполне устраивал Рафиллу. После Луиса она решила, что уже ни с нем не свяжет свою судьбу. Самым мучительным во всем этом было то, что она так больше и не слышала о нем. Два года сплошного молчания. Что же произошло между ними? Неужели она повела себя так, что, проведя с ней ночь, он больше не захотел ее видеть?

С Жоржи все было по-другому. Он никак не мог насытиться Рафиллой.

Одиль не одобряла эту связь.

— Если ты уж все равно спишь с ним, то почему не выходишь за него замуж?

— Потому что не хочу больше связывать себя узами брака, — объяснила Рафилла. — Я хочу быть свободной.

— Зачем это тебе?

Рафилла пожала плечами.

— Кто знает? Вдруг мне что-то придет в голову, так пусть уж никто не посмеет остановить меня.

— Ты сумасшедшая. — Одиль покачала головой.

— Я знаю, — весело отвечала Рафилла.

Она снова занялась пением, и это ей очень нравилось. Дважды в неделю учительница пения — тучная уроженка Вены — приезжала в особняк Жоржи и серьезно занималась с Рафиллой. Рафилле нравилась и строгая дисциплина, которая царила на занятиях, и сам процесс пения. Оставив работу в картинной галерее, Рафилла теперь днем посещала магазины, ходила на пляж, обедала с Одиль и играла с Джон Джоном, который был уже шестилетним мальчиком с твердым и упрямым характером. По вечерам они с Жоржи посещали многолюдные вечеринки и официальные приемы. Жоржи любил развлечения и сам был очень радушным хозяином.

— Тебе ведь только двадцать три, — сказала ей как-то Одиль после очередного обеда в особняке Жоржи, — почему ты общаешься с этими стариками? Смотри, скоро сама такой станешь.

— Мне нравится бывать в их компании. Понимаешь, в общении с людьми старшего поколения нет ничего страшного. Я многому научилась у них.

— Например?

Рафилла вздохнула.

— Одиль, занимайся своей жизнью, а меня оставь в покое.

— Я скоро возвращаюсь в Англию, — ответила Одиль и решительно перешла к главной цели своего разговора. — Меня беспокоит твоя судьба и неустроенность в жизни. Вам с Джон Джоном нужно уехать вместе с нами. В Рио чудесно провести несколько лет, но ты ведь наверняка скучаешь по Европе?

Да. Рафилла действительно скучала по Лондону и Парижу, по югу Франции, по матери и отчиму, по их огромному замку, по лошадям, на которых любила ездить. Но как она могла уехать из Рио? Ведь если она уедет, то уже больше никогда не увидит Луиса. А пока она остается здесь, все же есть хоть какая-то надежда…

— Приветик, Бобби.

— Привет, Шарлин, детка, ты прекрасно выглядишь!

Комплимент Бобби произнес чисто автоматически, потому что на самом деле Шарлин выглядела ужасно: располнела, лицо обрюзгло.

Поправив волосы, Шарлин смущенно улыбнулась.

— Не говори ерунды. Я знаю, как я выгляжу. Уж явно не Дайана Росс. Надо похудеть на пару фунтов.

— Да она просто тощая швабра, — пошутил Бобби, стараясь успокоить Шарлин. — А мне нравятся женщины, у которых есть мясо на костях.

— Слыхала я о твоих женщинах… доходит молва время от времени.

— Это мой стиль жизни, детка.

— А еще я слышала, что одна женщина нравится тебе больше остальных. Честно говоря, я пришла к тебе для того, чтобы предупредить, что это может плохо отразиться на твоем здоровье.

Они стояли друг против друга в номере Бобби в нью-йоркском отеле „Хелмсли палас“. Шарлин позвонила ему и попросила разрешения прийти. Бобби не видел ее почти два года, и, поскольку Шарлин была старым другом, он ответил согласием. А вообще-то получить аудиенцию у Бобби Монделлы было довольно сложно.

— Как насчет шампанского? — предложил Бобби, поглаживая стакан с бурбоном — его постоянным, добрым спутником.

— Почему бы и нет? — Шарлин сбросила пальто.

Бобби жестом подозвал одного из телохранителей, незаметно примостившихся в дальнем конце огромной гостиной.

— Шампанского для Шарлин.

Телохранитель спокойно кивнул.

— А мне еще бурбон.

— Бобби, Бобби, Бобби, — пропела Шарлин. — Ты добился всего, да?

— Старая история, — заметил Бобби. Больше всего он ненавидел, когда ему напоминали о том, как он начинал свою карьеру. Особенно часто этим грешил Николс, и как-то Бобби заявил ему, что если он еще раз вспомнит „Цепную пилу“ и его работу смотрителем в мужском туалете, то тот всерьез задумается над тем, чтобы перейти в другую компанию звукозаписи.

— А, ты не хочешь говорить о прошлом? — спросила Шарлин, расправляя платье на слишком пышных бедрах.

— Мне это не интересно. А тебе?

— Когда мне бывает грустно, я действительно получаю удовольствие от воспоминаний о прошлом. Ты знаешь, я думаю о том, как все изменилось, а ведь все могло бы быть и по-другому.

Телохранитель протянул Шарлин бокал шампанского. И она принялась потягивать холодную шипучую жидкость. Бобби заметил, что у нее дрожат руки, совсем немного, но все же дрожат. Бобби слышал, что брак Шарлин распался и она до сих пор продолжает употреблять наркотики.

Забавно. Когда-то Шарлин была для него самым дорогим человеком в мире, он готов был для нее на все. Сейчас же она была просто человеком из его прошлого, а кому хочется, чтобы ему напоминали о прошлом?

— Итак, — начал Бобби, надеясь, что Шарлин не задержится у него слишком долго, — чем могу быть полезен, милая леди?

Бросив взгляд на двух телохранителей в конце гостиной, Шарлин попросила:

— Мы могли бы поговорить… наедине?

Бобби кивнул телохранителям:

— Вернетесь через десять минут.

Двое плотных мужчин удалились.

— О! — с сарказмом воскликнула Шарлин. — Целых десять минут — какая честь для меня!

Не обратив внимания на ее иронию, Бобби сказал:

— Мне нужно переделать кучу дел до возвращения в Лос-Анджелес.

Шарлин оглядела роскошный номер.

— Они и твои поездки оформляют в твоем стиле.

— Уж лучше, чем „Блю кадиллак“.

— „Блю кадиллак“ сделала из тебя звезду.

— Я и без них бы справился, — равнодушно бросил Бобби.

— Ты правда так думаешь, а? Наверное, ты просто забыл, что все те годы, пока ты подвизался в „Соул он соул“, ты был просто очередным темнокожим певцом. Маркус Ситроен превратил тебя в то, что ты есть сейчас. Тебя сделал он. Думаю, этого ты не можешь не признать?

— В чем дело? — произнес Бобби недовольно. — Это что — еще одна попытка вернуть меня в „Блю кадиллак“?

— Нет, милый. Это попытка убедить тебя не связываться с его женой. Ему это совсем не нравится, Бобби, и я предупреждаю тебя, оставь ее в покое, иначе нарвешься на серьезные неприятности.

Неужели это она серьезно? Как смеет?

— Ты все еще греешь по ночам этого старикана? — Бобби невесело рассмеялся. — За два года ты не выпустила ни одного хита, похоже, в этом плане он уже списал тебя. Но, думаю, ты продолжаешь исполнять его грязные желания.

Шарлин осторожно поставила бокал с шампанским на столик и потянулась за своим меховым пальто.

— Я знала, ты слишком упрям, чтобы послушать меня.

— Можешь передать своему другу, мистеру Ситроену, — злобно выпалил Бобби, — чтобы он засунул эти угрозы себе в глотну и подавился ими. Передай своему гребаному другу, пусть лучше готовится поплясать на собственных похоронах. Плевать я хотел на него. В ближайшее время Нова все равно уйдет от него, я этого добьюсь. Этому не помешают все угрозы в мире. А посему, милая, убирайся отсюда вместе со своими угрозами. Я не люблю, когда мне угрожают, а уж тем более, когда угрожаешь ты.

Яростно сверкнув карими глазами, Шарлин заявила:

— Спасибо тебе, Бобби. Ишь каков принц! Только все дело в том, что Маркус не посылал меня к тебе. Я пришла исключительно по собственному желанию, потому что когда-то, хотя и очень давно, мы были с тобой друзьями и я чувствую какие-то обязанности по отношению к тебе. Однако, милый, ты здорово изменился, и мне совсем не нравится это.

— Мне плевать — чтО тебе нравится, а чтО нет, — рявкнул Бобби.

— Да, приятель, прошлой ночью я занималась любовью с твоей подружкой, а Маркус Ситроен наблюдал за нами. Что ты на это скажешь?

— Врешь, сука!

— Нет, не вру. Возможно, я и наркоманка, детка, но отнюдь не лгунья. Нове нравится играть с людьми. И ты для нее просто очередное развлечение. Здоровый черный самец, которым она может вертеть как хочет. Поэтому, детка, не забивай себе голову чепухой о том, что она тебя любит, здесь ты глубоко заблуждаешься. Могу поспорить на что угодно, она никогда не уйдет от Маркуса. Только поэтому я и пришла сюда, пришла, чтобы предостеречь тебя, ведь это все, что я могу сделать.

И Шарлин решительно вышла из номера.

Ну и черт с ней! Зачем надо было приходить и нести всю эту околесицу?

Может быть, это Маркус заставил ее. Ну конечно, именно так. Маркус захотел представить Нову в другом свете, а „откровения“ Шарлин о том, как она занималась любовью с Новой на глазах у Маркуса, были как раз кстати.

Схватив в ярости трубку телефона, Бобби набрал номер Новы.

— Алло. — Голос ее прозвучал настороженно.

— Это я.

Голос сразу оживился, однако Нова тут же предупредила:

— Я сейчас не могу говорить. У меня здесь портной.

— Один вопрос.

— Да?

— Что ты делала прошлой ночью?

— Я же говорила тебе. У нас был деловой ужин в „Ле Сэк“.

— С кем?

— Присутствовали несколько человек.

— Шарлин была среди них?

Пауза.

— По-моему, да.

— По-твоему. Она могла или быть, или нет.

— Да, она была там. И что же? — полюбопытствовала Нова.

„Занималась ли ты с ней любовью, а Маркус Ситроен смотрел на это?“ Бобби не мог поверить этому. Ни на секунду.

— Ладно… это не так важно. Увидимся, как обычно, на нашем месте.

— В пять?

— Договорились.

Кладя трубку, Бобби подумал, что он никогда не должен сомневаться в Нове. Да, Шарлин была там. Ну и что? Она ведь по-прежнему считается звездой „Блю кадиллак“, хотя и несколько поблекшей.

Нова пообещала ему уйти от Маркуса при первом же удобном случае.

— Только не загоняй меня в угол, — попросила она. — Позволь мне самой разобраться с этим.

И вот уже прошло два года с того момента, как Бобби предъявил ей ультиматум, а он все продолжал ждать. А какой у него еще был выбор, кроме как бросить Нову? Но этого Бобби сделать не мог.

Они встречались, как только была возможность. В Лос-Анджелесе — в пляжном домике, а в Нью-Йорке — в небольшой квартирке, которую он снял на чужое имя в скромном доме близ Мэдисон-авеню.

Приехав на квартиру без десяти пять, Бобби опередил Нову. У него было время выпить и послушать музыку. Сегодня он выбрал Тедди Пендерграсса.

Нова появилась ровно в пять часов, на ней было норковое пальто, подпоясанное ремнем, темные очки, на голове шарф.

— Лучше бы ты не звонил мне домой, — уже в который раз попросила Нова. — Прислуга сплетничает, ты же знаешь, я никому не могу доверять.

Бобби не видел ее шесть недель, могла бы встретить и поласковее.

Пройдя в спальню, Нова сняла норковое пальто, швырнула его на кровать и принялась расстегивать молнию на платье.

Да, безусловно, их связывал секс. Но неужели только секс и ничего больше?

— Послушай, подожди минутку, — начал Бобби.

— Времени у меня ровно час, — жестко ответила Нова.

Бобби не давали покоя слова Шарлин: „Ты для нее просто очередное развлечение. Здоровый черный самец, которым она может вертеть как хочет“.

— Как продвигается уход? — поинтересовался Бобби.

— Какой уход? — переспросила Нова, стягивая платье.

— Твой уход из жизни Маркуса Ситроена и приход в мою жизнь, — резким тоном произнес Бобби.

— Я занимаюсь этим.

— Ты постоянно занимаешься этим, детка. Я только одного не могу понять, почему это занимает у тебя так много времени? Детей у вас нет, так что какие проблемы?

— Ах, но у нас ведь все-таки есть совместная собственность, и я хочу уйти, получив свою долю по справедливости.

— Я могу дать тебе все, что пожелаешь. Сколько раз это тебе говорить?

Нова подошла к нему и, начав расстегивать ремень на брюках Бобби, ласково заворковала:

— Идем в постель, Бобби, я так соскучилась по тебе.

Бобби слегка отстранился.

— У меня нет настроения, Нова.

Она недоверчиво рассмеялась.

— Для этого у тебя всегда есть настроение.

Что это она так уверена в себе? Неужели думает, что с ним очень легко справиться?

— Разве? — холодно спросил он.

Нова решительно расстегнула ремень на его брюках.

— Безусловно.

Отстранившись еще сильнее, Бобби заявил:

— А вот сегодня я хочу просто поговорить с тобой.

Нова решила было возразить, но передумала и села на краешек кровати, скрестив ноги в прозрачных черных чулках, удерживаемых кружевным черным поясом.

— Ну давай, — покорно согласилась она.

— Мне кажется, — Бобби старался тщательно подбирать слова, — что ты просто водишь меня за нос.

Длинные ярко-красные ногти Новы впились в край постели.

— Вот как?

— Да, так. Это от того, что я не понимаю, почему ты так долго не можешь уйти от Маркуса.

— Гмм…

— А что это еще должно означать?

— Я уйду от него, как только смогу, — пообещала Нова после небольшой паузы.

Бобби решил задать вопрос, который резко сменит тему и должен застать ее врасплох.

— Ты занималась прошлой ночью любовью с Шарлин? Маркус смотрел за вами?

Ее взгляд, исполненный вины и удивления, объяснил Бобби все, что он хотел знать.

— Черт возьми, — тихо произнес он, — на самом деле ты и не собиралась уходить от Маркуса, так ведь?

Взяв себя в руки, Нова заявила:

— Некоторые вещи, которыми я занимаюсь с Маркусом, не имеют никакого значения. Вот вчера как раз и был такой случай. — Нова помолчала. — А вот с тобой совсем другое дело.

— Конечно. — Бобби горько усмехнулся.

— Я уже говорила как-то тебе, но ты не пожелал слушать. Если я уйду от Маркуса, то он убьет нас обоих. Ты знаешь, он сможет это сделать, он может подстроить что угодно.

Ну, это уже было слишком для Бобби.

— Нова, одевайся и уходи домой. С меня хватит!

Впервые в жизни Нова выглядела беззащитной, все ее хладнокровие и манерность слетели с нее.

— Я просто старалась защитить нас, Бобби.

— Я сомневаюсь.

— Может быть, когда-нибудь ты поймешь это.

— Прощай, детка, прощай.

Три недели Крис дежурил в больнице, пока его сын находился в глубокой коме. Они с Уиллоу отбросили все прежние обиды, день и ночь сидели у постели ребенка, и вот однажды днем, как по волшебству, веки Бо задрожали, потом открылись глаза, и он сказал:

— Здравствуй, папа.

У Уиллоу появились слезы. Крис обнял ее и нежно погладил, пытаясь успокоить. Для них обоих случившееся было трагедией, они осознали всю мелочность предыдущих ссор по пустякам, когда дело реально коснулось жизни их ребенка.

— Ты можешь забрать его с собой во Францию, — предложила Уиллоу. — Можешь возить его туда два раза в год, если хочешь. Уверена, он будет рад проводить с тобой каникулы.

— Я постараюсь почаще навещать его, — пообещал Крис.

— Ему нравится, когда ты приходишь, — признала Уиллоу. — Он гордится своим знаменитым отцом.

Отношения Криса и Уиллоу наладились, а вот родственники продолжали поливать друг друга грязью, досаждая никому не нужными советами. Эйвис настаивала, что несчастье с ребенком произошло по вине матери Уиллоу, у которой он в то время находился.

— Да как эта ужасная женщина смеет обвинять меня! — закричала миссис Уиг, когда до нее дошли слова Эйвис.

— Кого эта старая ведьма назвала ужасной женщиной? — вопила, в свою очередь, Эйвис.

И началась война между бабушками.

Крис не мог видеть эту картину. Время выписки Бо из больницы совпало с его отъездом в Австралию, где „Дикарям“ предстояло дать свои последние концерты. Баз не передумал уходить из группы, да оно и к лучшему. Работать с ним было все равно что работать вблизи парового котла, готового взорваться в любую минуту.

Доктор Хед был вынужден уладить расторжение нескольких контрактов на запись пластинок. Достойный финал четырнадцатилетнего безумия.

Концерт группы в Мельбурне вызвал беспорядки в городе. Фанаты хулиганили, блокировали улицы, окружили „Фестивал-холл“, где должны были выступать „Дикари“, размахивая знаменами с надписями:

„МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, КРИС!“

„ДИКАРИ“ — НАВСЕГДА!“

„БАЗ, БАЗ, БАЗ!“

А сами участники группы сидели запертые в отеле „Рокмэн регенси“, давали интервью и проводили время только в обществе местных музыкантов.

Баз и Микки отклоняли все приглашения, общались только с торговцем наркотиками, с которым успели подружиться, и практически все время находились под кайфом.

На сцене Крису с каждым разом все больше и больше приходилось работать за База. Он был рад, что скоро этому придет конец.

Пробыв два дня в Мельбурне, „Дикари“ улетели в Сидней, где вся эта картина повторилась, если не стала еще хуже.

Крис бурно высказал свое недовольство.

— Черт побери, я приехал на другой конец света, а все, что видел в Австралии, так это номера в отелях.

Доктор Хед предложил ему загримироваться, в этом случае можно было немного прогуляться и осмотреть достопримечательности.

При помощи дочери их австралийского импресарио они нарядили Криса девушкой, надели на него длинный белый парик, темные очки и широкую юбку в сборку.

— Мне еще не приходилось видеть такую безобразную девицу, — рассмеялся Доктор Хед. — Я бы тебя даже по голове не погладил.

— Пошел к черту! Ты просто завидуешь мне, — отшутился Крис, обильно накрашивая губы ярко-красной помадой.

— Да, особенно твоим волосатым ногам. Так и хочется их потрогать.

Маскировка сработала, и Крису удалось посмотреть прекрасный город Сидней. С утра они покатались в водном такси по гавани, восхищаясь современной архитектурой белоснежного здания Оперного театра. Потом такси отвезло их в залив Уотсонс Бэй, где они пообедали в ресторане „Дойлс“ на открытом воздухе у самой воды, отдав должное прекрасной морской кухне и приятной обстановке.

— Мне здесь очень нравится, — сказал Крис, откидываясь на спинку стула и наслаждаясь свободой после сидения взаперти.

— Поцелуй нас, дорогая, — пошутил Доктор Хед, — ты хорошеешь с каждой минутой!

Вечернее выступление „Дикарей“ в „Хорден павильон“ прошло с очередным безумным триумфом. После концерта за кулисами Криса отловила красивая, но уже увядшая бывшая французская кинозвезда, которая путешествовала по миру, собирая фотографии для альбома. На ней было платье с золотыми блестками, к пышной груди она прижимала камеру „Никон“.

— Я сфотографирую вас, хорошо? — спросила она уже после того, как ее менеджер выдавил из Криса согласие.

— Конечно, — согласился Крис. — Только не здесь, милая. Приходите лучше в отель. У нас будет вечеринка.

Вечеринки бывали постоянно — таков уж мир рок-н-ролла. Выпивка, девушки, наркотики, еда, музыка. Полный набор. Если хочешь что-то еще, только попроси. Для звезды нет ничего невозможного.

Бывшая французская кинозвезда сделала несколько фотографий. Когда-то она была потрясающе красива — секс-символ мирового класса. Крис помнил фильмы с ее участием, которые смотрел, когда был подростком. Уже в тринадцать лет он буквально млел от ее больших сисек. На его взгляд, они и сейчас выглядели еще довольно хорошо, хотя актрисе было почти столько же лет, сколько его матери.

Через некоторое время актриса спросила:

— А не могли бы мы с тобой побыть… как это у вас говорят… надине?

— Наедине, — поправил Крис.

— Ну так как?

— Да, конечно.

Они прошли в его номер, где актриса сделала несколько снимков Криса, развалившегося на диване. Потом она спросила, не желает ли он снять рубашку.

Криса это потихоньку начало заводить. Он припомнил фильм с ее участием, где она играла рабыню, у нее еще была маленькая жемчужина в пупке, и… ох, черт, плоть уперлась в брюки, восставшая и готовая поиграть в игру „покажи ты мне, и я тебе покажу“.

Она прекрасно поняла, что с ним происходит, отложила в сторону камеру, подошла ближе, обняла за шею и наградила самым долгим и сладостным поцелуем.

Несколько минут их языки были увлечены эротической игрой, Крис уже больше не мог сдерживаться и просунул руку в вырез платья с золотистыми блестками. Он обнажил ее груди и спустил платье с плеч настолько, насколько позволил жесткий лиф.

Ее волшебную грудь украшали самые большие соски, какие ему только приходилось видеть. Огромные, спелые, торчащие вишни. Крис не мог решить для себя, что делать сначала — раздеться самому и, обретя желанную свободу, выпустить на волю ее тело из тесного платья или взять эти манящие вишни в рот, где им по праву самое место.

Но не успел он принять решение, как все закончилось. Это было какое-то безумие, к своему величайшему удивлению, Крис Феникс — рок-звезда первой величины — кончил прямо в штаны.

— Бо-о-о-же! — воскликнул он. — Я не могу в это поверить!

Бывшая французская кинозвезда спокойно улыбнулась, как будто ежедневно сталкивалась с подобными конфузами, хотя вполне возможно, что с мужчинами в ее присутствии случалось такое.

— А теперь сделаем все как надо, — сказала она, протянула руки за спину и начала расправляться с крючками, кнопками и еще бог знает с чем, что удерживало на ее теле золотистое платье. — Мы пойдем в ту спальню?

— Да, — промямлил Крис, чувствуя себя четырнадцатилетним мальчишкой. Ну и дела! Надо что-то предпринимать, иначе его мужская репутация полетит к чертям собачьим.

— Не уходи, дорогая, я сейчас вернусь, — сказал он, прошел в ванную, сбросил одежду и влез под душ.

Крис вспомнил, как еще в молодости увидел в порнографическом журнале рекламу крема для улучшения эрекции, по инструкции им надо было смазать член перед тем, как заняться любовью, что обещало часы нескончаемого удовольствия. Купив этот крем, Крис направился домой к знакомой девушке. Ее родителей не было дома, и они решили сразу приступить к делу. Крис направился в ванную, достал крем и принялся натирать им член. Через пару секунд он кончил прямо на кафельный пол. Чудесно!

Вот и сегодня с ним произошла такая же забавная штука.

Когда он вернулся из ванной, актриса лежала на кровати, умело прикрытая простыней, словно собралась позировать для фотографов: груди были закрыты, но одна нога очень соблазнительно выглядывала из-под простыни.

Крис был совершенно обнаженным, все на виду, а почему бы и нет? Ему совершенно нечего было прятать.

— Какой большой! — воскликнула актриса с восхищением, от чего предмет похвалы стал еще больше.

Без дальнейших проволочек Крис рухнул на нее, сорвав простыню и обнажив тело бывшей французской кинозвезды первой величины.

Освобожденное от золотистой ткани, ее тело было довольно полным, совершенно не похожим на тела его обычных партнерш по сексу, в которых ему нравились длинные ноги и стройная фигура, хотя надо сказать, что в основном эффект полноты усиливала большая грудь.

Любовь с ней вдохнула в Криса ощущение какой-то трепетной новизны. После Дафны Дарк, матери База, это была вторая женщина, старше него по возрасту, но Крис не разочаровался. Как будто ешь мороженое с приторно-сладким кремом. Постоянно есть его тебе не захочется, но все же какое же наслаждение есть его!

Рафилла то приходила в сознание, то вновь теряла его, смутно различая какие-то голоса, словно это были звуки из другого мира. Веки задрожали, и она сделала отчаянную попытку открыть глаза. Но не смогла. Да и зачем ей это было нужно?

— Зачем? — пробормотала она и застонала, потому что острая боль пронзила левую щеку. Она непроизвольно подняла левую руку к лицу и нащупала влажную повязку. Собрав все силы, Рафилла открыла глаза.

На нее сверху вниз внимательно смотрела женщина в белой одежде.

Рафилла ничего не помнила. Где она? Что случилось? Почему она не дома в своей постели?

— Я попала в автомобильную катастрофу? — медленно произнесла Рафилла. Губы у нее были совсем сухими, а голос скорее напоминал кваканье лягушки.

— Вас ограбили и избили, — произнес мужской голос. Чрезвычайно знакомый мужской голос.

Луис! Это Луис? Рафилла попыталась сесть, но комната закружилась перед глазами радужными пятнами, она легла и спросила:

— Где я?

— В баре. В задней комнате. Вас сюда принесли какие-то люди.

Все снова поплыло в сознании.

— Луис? Это ты? — прошептала она. — Луис…

Они сидели в офисе Николса Клайна, расположенном в пентхаусе. Бобби налил себе очередную порцию бурбона.

— Ты слишком много пьешь, — бесцеремонно заявил Николс. Он единственный позволял себе говорить с Бобби в подобном тоне. Остальные бегали перед ним на задних лапках.

— Вот как? Можешь подать на меня в суд, — съязвил Бобби.

— Посмотри на себя в зеркало, — не сдавался Николс, — у тебя мешки под глазами, а сами глаза красные, как у бойскаутов, ночующих в палатках.

— Очень остроумно, приятель.

— Ты совсем распоясался.

— Не пори чепухи. Ни у кого нет ко мне претензий.

Николс откинулся на спинку сделанного на заказ кожаного кресла.

— Ты должен быть на фотовыставке Лейбовица. Фотография на обложке журнала „Роллинг стоун“ до сих пор значит очень многое.

— Тухлая затея, мне это не нужно, — уверенно заявил Бобби.

По мнению Николса, Бобби уверовал в то, что может обойтись и без рекламы.

— Фотография на обложке журнала „Роллинг стоун“ всегда нужна тебе, не забывай об этом.

— Да, а где это написано? — с вызовом бросил Бобби.

— Мелким шрифтом на твоей заднице.

— Ты превращаешься в комедианта, Николс.

— А ты — в идиота.

Бобби подумал, что не обязан терпеть подобные оскорбления. Ни от кого. Хватит с него и того, что Нова до сих пор водит его за нос. Так почему он должен позволять Николсу говорить с ним в подобном тоне?

— Эй, — начал Бобби угрожающе, — если ты хочешь, чтобы я ушел из „Хит сити“, то продолжай хамить и добьешься своего. Я могу уйти в „Уорнерс“, „Мотаун“, да куда захочу. Они еще и в ножки поклонятся, лишь бы заполучить меня.

— Вот как? — Николс ехидно усмехнулся.

— Можешь мне поверить.

— Ты не можешь уйти от меня, Бобби, — произнес Николс твердо. — Ты принадлежишь „Хит сити“ и не можешь никуда уйти. — Он помолчал, давая Бобби время осмыслить сказанное. — Кстати, Кармине приезжает на совершеннолетие своей крестницы. Он просил, чтобы ты спел.

Бобби нахмурился.

— Что ты такое несешь?

— Он хочет, чтобы ты спел перед гостями. Доставь удовольствие его друзьям.

— Что ты валяешь дурака? Я уже давно не пою на свадьбах и в барах.

— Это услуга. Личная услуга для Кармине. Ты же знаешь, ему принадлежит большая часть нашей компании. Поэтому советую тебе отнестись к этому серьезно.

Бобби подошел к окну и уставился в него. Он увидел дом, в котором когда-то жил, именно в этой квартире впервые появилась Нова.

— Зачем это? — спросил он, не обращая внимания на ответ Николса, потому что не собирался петь ни на чьем дне рождения.

Николс сложил пальцы домиком.

— Ты когда-нибудь читал свой контракт? Видел, что там напечатано мелким шрифтом? Наверняка ты понимал, что, когда „Хит сити“ выкупила тебя у „Блю кадиллак“, ты заключил новую сделку. Так?

Бобби кивнул.

— Очень выгодную сделку, отвечающую всем твоим желаниям, да?

— Хочешь пересмотреть условия?

— Нет. Просто хочу напомнить тебе, что компанией „Хит сити“ владеют Арни Тортерелли, Кармине Сицили и группа инвесторов. Ну, естественно, и у меня есть своя доля.

— Черт побери, куда ты гнешь, Николс? Кончай темнить, выкладывай все.

— Почитай свой контракт. Если Арни или Кармине не захотят, чтобы ты работал в течение десяти лет, то ты ни черта не сможешь с этим поделать. Потому что этот контракт нерасторжим. И ты не сможешь никуда уйти без нашего согласия. — Николс сделал многозначительную паузу. — На твоем месте я бы не стал злить Кармине. Веди себя спокойно и разумно. Ты понял, что я имею в виду, Бобби?

Бобби не ответил. Вместо этого он внимательно посмотрел на Николса Клайна, важно восседающего за столом с ощущением собственной значимости. Бобби попытался решить для себя: может быть, этот болван вознамерился напугать его.

Нет. Бобби слишком знаменит, чтобы кто-то осмелился угрожать ему.

— День рождения в следующую субботу, — спокойно произнес Николс. — Так что ты на это скажешь?

Но этот обычный день рождения был только началом. Казалось бы — просто услуга. Для Кармине Сицили. Бобби оказал ему эту услугу, почему бы и нет? Это лучше, чем затевать скандал.

А потом был юбилей свадьбы у родителей Арни Тортерелли, которые жили во Флориде. Поездка туда не составила для Бобби труда, за ним прислали частный самолет, окружили всяческим комфортом.

А вот уже по поводу выступления в Лас-Вегасе в отеле „Мираж“ Бобби возмутился.

— Я вам не ресторанный певец из Лас-Вегаса. Пригласите Лайонела Ритчи или Джефферсона Лионкаре.

— Но они хотят тебя, — настаивал Николс. — Заплатят, сколько запросим. — А далее следовала обычная зловещая фраза: „Это услуга для Кармине. Он уже пообещал своим друзьям, и ты не можешь подвести его“.

Бобби чувствовал, что живет какой-то двойной жизнью. С одной стороны, он был суперзвездой, а с другой — как только произносилось слово „услуга“, ожидалось, что он сразу должен встать на задние лапки.

Николс Клайн оказался прав. Контракт Бобби был нерасторжимым. С профессиональной точки зрения он полностью находился в руках Клайна. Бобби проконсультировался с ловким, независимым адвокатом, и тот сказал:

— У тебя есть только одна возможность разорвать этот контракт. Убить себя.

Очень смешно.

Бобби рассердился на себя за то, что оказался таким глупцом. Деньги и амбиции артиста завели его в самую серьезную ловушку в его жизни. В ловушку услуг. Он превратился в ручную суперзвезду, выступающую на свадьбах, именинах и различных юбилеях.

Вот уже несколько месяцев Бобби не видел Нову, скучал по ней. Но, похоже, ее это не волновало. Если бы она тоже скучала, то могла бы как-то связаться с ним. Когда во время их последней встречи он сказал ей „прощай“, Нова наверняка с радостью ухватилась за подобный исход их романа. Чтобы как-то компенсировать отсутствие Новы, Бобби поселил у себя в доме Зеллу Рейвн. Амазонку Зеллу. Все-таки это лучше, чем каждый день спать с новой девушкой. И уж тем более, чем спать одному.

Да, но ведь он звезда, так стоит ли придавать чему-нибудь большое значение? Пока у него полно денег, которые можно швырять направо и налево, пока его окружают угодливые люди, пока полно выпивки, пока есть кокаин, который он уже стал нюхать не так редко, — стоит ли о чем-то серьезно задумываться?

Бобби Монделла был суперзвездой. Именно суперзвездой — таково было всеобщее мнение. А только с ним и следует считаться.

— Не понимаю, почему я не могу пойти с тобой на пресс-конференцию, — заявила Сибил обиженно. — Знаешь что, Крис, иногда ты ведешь себя так, словно стыдишься меня.

— Не говори чушь.

— Это правда. Ты никогда не берешь меня с собой на мероприятия, которые считаешь важными для тебя.

— Беру.

— Например? — уже воинственным тоном потребовала ответа Сибил.

— Я брал тебя с собой на концерт „Песня в помощь голодающим“.

— Подумаешь! Да там все были!

— Но это был очень важный концерт.

— Знаю. Настолько важный, что ты совсем обо мне забыл. Я слонялась там одна, как какая-то… — Сибил напряглась, подбирая нужное слово, — …фанатка!

— Успокойся, милая. — Крис погладил ее по волосам. — Никто не спутал бы тебя с фанаткой.

И тут Сибил выдала припасенную информацию, зная, что она разозлит Криса.

— Дел Дельгардо спутал.

— Что?

— Он подумал, что я фанатка. Я была просто в шоке.

Ей удалось пробудить у Криса интерес.

— Когда это было?

— Во время записи пластинки концерта „Песня в помощь голодающим“.

— И что сделал этот ублюдок?

— Наехал на меня… ну, ты понимаешь.

Сибил очень хотелось растормошить Криса. Почему же у нее это никак не выходит?

— Тебе, наверное, показалось, — бросил Крис, не придав большого значения ее словам.

— Знаешь что, Крис, — в голосе Сибил зазвучала обида, — я прекрасно понимаю, когда ко мне пристают. Он пригласил меня к себе домой на вечеринку, как будто я какая-то дешевая маленькая шлюха, которая только и ждет, чтобы он обратил на нее внимание. А когда я сказала ему, что пришла с тобой, он рассмеялся.

— Рассмеялся, правда?

— Тебе это абсолютно безразлично?

— Сейчас у меня голова занята более важными вещами.

— Какими, например?

— Я думаю, как бы побыстрее закончить это гребаное выступление и смотаться отсюда к чертовой матери.

Они снимали третий видеоклип из его нового альбома „Эротика“ в поместье Новарон.

— Черт побери! — воскликнул Крис. — Вот это местечко!

Доктор Хед кивнул в знак согласия.

— Я бы не возражал переселиться сюда, — пошутил Крис.

— Дай объявление.

— Ха-ха!

Мимо прошествовали три девушки в крохотных бикини — классные девушки, их наняли для массовки. Раньше Крис переспал бы с ними по очереди, но теперь он стал старше и мудрее, а кроме того, жил в мире, напуганном СПИДом.

Крис опустился в шезлонг, на котором было написано его имя.

— Привет, Крис, — весело крикнула одна из девушек и помахала ручкой.

— Привет, дорогая, — ответил он, хотя понятия не имел, кто это.

— Внимание, — пробормотал Доктор Хед, — сюда идет хозяйка дома. Будь с ней полюбезнее, она тут главная.

Крис поднялся. Он много слышал о соблазнительной миссис Ситроен и рад был познакомиться с ней.

Нова подошла к ним, она была одета в льняные брюки свободного покроя и шелковую блузку. Ее белокурые волосы прекрасно контрастировали с легким загаром.

— Мистер Феникс, я очень рада познакомиться с вами, — любезно начала Нова. — Примите мои самые сердечные поздравления по поводу вашего контракта с „Блю кадиллак“. Я только что вернулась из Европы и теперь, когда я здесь, непременно устрою обед в вашу честь.

— Просто великолепно.

— Как насчет вторника?

— Меня это вполне устраивает.

Доктор Хед тоже встал. С копной своих огненно-рыжих волос и густой бородой он представлял собой фантастическое зрелище.

— Мадам, — вежливо обратился он к Нове, — я Доктор Хед. Менеджер.

Нова насмешливо вскинула бровь.

— Доктор… Хед?

— Странное имя, я знаю. Оно прилипло ко мне много лет назад, но вполне подходит, смею вас уверить.

Крис никогда не видел Доктора Хеда таким любезным, он с трудом сдерживал смех.

Нова, похоже, не слишком заинтересовалась Доктором Хедом, наградив его равнодушным кивком, она повернулась к Крису.

— Где вы остановились?

— В „Вествуд марквис“.

— Я пришлю за вами машину. Во вторник, в половине восьмого. Кстати, вы будете с какой-нибудь молодой леди, или мне нужно будет подобрать вам пару?

В ее устах это прозвучало так, словно речь шла о коробке шоколада!

— Я буду один, — ответил Крис.

Нова улыбнулась.

— В таком случае я постараюсь подобрать интересную компанию. В половине восьмого, не забудьте. Да, и чувствуйте себя как дома, если вам что-нибудь понадобится — все, что угодно, — не стесняйтесь, спрашивайте.

Она отошла, чтобы поговорить с режиссером — молодой восходящей звездой, — который снимал видеоклипы в промежутках между очень удачными художественными фильмами.

— А как же со мной? Я что, мелкий прихлебатель? — возмутился Доктор Хед, усиленно мигая от волнения. — Почему ты не сказал ей, чтобы она и меня пригласила?

— Потому что я знаю, что ты не любишь такие мероприятия.

— А ты, значит, любишь?

— Могу я, в конце концов, пойти на обед без того, чтобы ты держал меня за ручку? Ужасно, когда за тебя все время думают другие.

К ним подбежал второй помощник режиссера.

— Все готово, мистер Феникс, мы вас ждем.

Уже больше года Крис выступал самостоятельно. Слава Богу, он послушался тогда Микки и настоял, чтобы его имя поставили перед названием группы. Когда „Дикари“ распались, все знали, кто он такой, у него уже было имя. Остальным троим не так повезло. База выслали из Америки, он вернулся в Англию вместе с Микки, где вскоре создал новую группу под названием „Мания“. Через полгода она распалась, и теперь Баз время от времени перебивался сольными выступлениями.

О Расте совсем ничего не было слышно, он все еще был занят своими двумя судебными тяжбами по поводу признания факта отцовства.

А Пальчики стала заметной фигурой в мире „андеграунда“.

Главной проблемой были юридические разборки, возникшие после распада преуспевающей группы. Крис послушался совета Доктора Хеда и нанял лучших адвокатов, которые представляли его интересы. А сам он отправился в свой дом во Франции вместе с Бо и девушкой-экономкой.

Для Криса это время стало отдыхом, сопровождающим переходный период. Ведь он уже двенадцать лет без передышки разъезжал по стране и всему миру. За это время „Дикари“ буквально превратились в общественную собственность, что, естественно, отражалось на их образе жизни. Как здорово все же не иметь ни перед нем никаких обязательств.

Пока Бо оставался с ним, они все время проводили вместе: купались, катались на мощном катере „Рива“, купленном Крисом, плавали с аквалангами, катались на водных лыжах, чему учились вместе. Так прошло три недели, и Крис почувствовал, что сблизился с сыном, — и на душе стало спокойнее. Но тут Крис совершил глупость, пригласив мать навестить его.

— А можно я приеду вместе с Брайаном и его семьей? — попросила мать. После несчастного случая с Бо братья вроде бы помирились.

— Зачем?

— Но тебе же это ничего не стоит, сынок. У тебя есть все, а у Брайана нет. Он совсем замучился на работе, ему нужно отдохнуть.

Брайан, еще более напыщенный, чем всегда, приехал со всем семейством — с Дженнифер, которая превратилась в типичную сварливую жену, и двумя хныкающими детьми. Брайан решил не терять времени даром и захотел, что называется, сразу же взять быка за рога.

— Ты знаешь, я ушел из банка, — важно заявил он. — И я подумал, что теперь, когда ты выступаешь самостоятельно, тебе понадобится новый менеджер.

— Но Доктор Хед остался со мной.

— Нет, нет. Тебе нужен новый представитель. И я решил помочь тебе.

— Каким образом?

— Я буду твоим новым менеджером, — великодушно заявил Брайан.

Крис рассмеялся.

— Ты? — весело воскликнул он. — Вот это да, черт побери!

— Естественно, — продолжил Брайан, не обращая внимания на реакцию Криса, — это большая жертва с моей стороны. Но я подумал, что родная кровь — это все-таки родная кровь. Кто лучше меня сможет вести твои дела?

— Боже мой! Ты это серьезно, да?

— Разумеется, мне надо будет кое-чему подучиться в плане музыкального бизнеса, но ведь я последние девять лет проработал в банке, так что хорошо знаю, как вести дела с людьми.

— Прекрати, а то я лопну от смеха.

Брайан обиделся, что Крис не запрыгал от радости в ответ на его предложение. Он пожаловался Эйвис, которая, в свою очередь, пожаловалась младшему сыну.

— Ну уж если ты не хочешь дать работу собственному брату, у меня просто нет слов, — обиженно заявила она.

Они пользовались гостеприимством Криса две недели, потом вернулись в Англию, хотя Крису и хотелось, чтобы Брайан убрался бы пораньше. Позже Крис услышал от одной из сестер, что Брайан обвинил Криса, будто бы тот сам уговорил его уйти из банка и перейти на работу к нему, а потом передумал. Так что в глазах семьи Крис теперь выглядел настоящим злодеем. Прекрасно!

Наконец, когда все уехали, включая Бо, а Крис остался один, он начал сочинять новые песни.

Дело у него шло настолько хорошо, что ему захотелось разделить с кем-нибудь свою радость. Однажды он вспомнил об Астрид, выяснил, где она находится, и позвонил ей в Париж.

— Ты все еще обручена? — спросил он.

— Да, — ответила Астрид.

— Мне нужны брюки.

— Я сошью. Какого цвета?

— Так не пойдет. Я поправился на пару фунтов, так что потребуется примерка.

— Вот как?

— Ладно, кроме шуток. Я на юге Франции. Ты можешь прилететь сюда?

Долгая, выжидательная пауза.

— Хорошо.

— Я пришлю тебе билет. Захвати бикини.

— Я не смогу там остаться.

— Все равно захвати бикини. Неужели не найдешь время поплавать?

Астрид приехала на один день, но провела у Криса все лето. С этого времени они не расставались. Сейчас она жила в Лондоне, в его квартире на Гросвенор-Сквер, и следила за перестройкой загородного дома, который Крис недавно купил.

Астрид действовала на Криса успокаивающе. Так приятно было иметь рядом надежного человека, с которым можно было бы поговорить обо всем. А в постели она оказалась самой настоящей маленькой распутницей.

Весть о распаде „Дикарей“ заполонила страницы газет всего мира, вызвав настоящее отчаяние у массы поклонников. Крис отказывался давать интервью и вообще говорить об этом, и, когда журналисты начали обивать порог его дома во Франции, он просто выгнал их.

Однажды на выходные к нему приехал Доктор Хед с новостью о переговорах с „Блю кадиллак“.

— Только никаких долговременных контрактов, — предупредил Крис. — Договорись на один альбом, а там посмотрим, понравится ли мне это.

Ему понравилось. „Эротика“ стала его первым альбомом в „Блю кадиллак“. Он принес не только коммерческий успех, но и восторженные отклики критиков.

Да, Крис Феникс, безусловно, был счастлив.

Любовь пришла — и нет ее сильнее.

Любовь явилась с мукою сердечной.

Любовь пришла — ведь это неизбежно.

Любовь пришла — и знаю, что навечно…

Бобби чудилось, что он забрался на вершину горы, глубоко вздохнул и ощутил, что воздух здесь затхлый. А почему же он не прохладный, не свежий и приятный? Почему все не так, черт побери?

Открыв глаза, он уставился на свою фотографию на обложке журнала „Роллинг стоун“ и вздохнул: „Почему она его раздражает? Какой симпатичный сукин сын“, — равнодушно подумал Бобби и потянулся за выпивкой.

В комнату неторопливо вошла Зелла Равен — темнокожая амазонка в наряде из кожи с тиснением под шнуру леопарда. Зелла наслаждалась светской жизнью. Она нюхала кокаин на завтрак и заканчивала день наркотиками.

Подсознательно Бобби понимал, что ему следует избавиться от нее, потому что Зелла тянула его за собой на дно. Когда-то давно он был против наркотиков, ведь он знал, как никто другой, что они уничтожают людей.

А теперь Бобби позволил окружить себя наркотиками. Он употреблял их уже не от случая к случаю, именно они давали ему еще больше силы и власти, и, черт побери, когда он находился под кайфом, то владел целым миром. Ничто и никто не могло доставить ему огорчение. За исключением Новы.

Ах, Нова… Его крест. Да, у него было все, но этого ему было мало. И он все отдал бы за обладание одной-единственной женщиной, которая была недоступна. Полная бессмыслица.

Но когда Бобби бывал пьян или под кайфом, это не имело для него значения.

Он знал только одно. Журнал „Роллинг стоун“ был прав, когда написал, что Бобби больше не в состоянии сочинять песни. В один прекрасный день они просто перестали приходить к нему — вот и все.

Нет вдохновения. Нет стимула. Какого черта еще нет?

„Роллинг стоун“ написал, что Бобби Монделла растерял свой талант. Да какое им до этого дело? Он достиг вершины и еще не скоро упадет с нее.

Зелла любила вечеринки. Каждую ночь они посещали новый клуб или ресторан. Теперь им принадлежал весь Лас-Вегас, где Бобби появлялся регулярно, чтобы оказать очередную услугу Кармине, своему лучшему другу Кармине. Или его лучшим другом был добрый старина Арни?

— Что это у тебя вид, как у утопленника? — спросила Зелла, натягивая экзотический африканский парик, торчащий на макушке ее головы, словно пирожное безе. — И до сих пор не одет.

— А зачем мне одеваться? Мы никуда не идем.

— Нет, идем, милый. Ты что, забыл? Арни устраивает большую вечеринку на пляже.

Очередная вечеринка. Снова попусту потраченное время. А ведь все уже, наверное, прочитали заметку в „Роллинг стоун“, о которой ему не хотелось думать. Пошли все к черту! Почему это его должно волновать? Они помнят только его фотографию на обложке. Очередная обложка. Очередная слава. А все-таки он симпатичный сукин сын…

Да, мистер „Соул Суперзвезда“ — симпатичный сукин сын…

Ну и что, черт побери?

Может быть, идея переспать с миссис Ситроен и не была самой грандиозной, но Крис все же осуществил ее. Всего один раз, и больше не возвращался к этому.

Крис даже почувствовал угрызение совести, что бывало очень редко, но все же решил, что его вины тут нет. В конце концов, что он мог поделать, когда жена его нового босса появилась перед ним только в туфлях на высокой шпильке и с ледяной улыбкой на губах? Сказать: „Нет, нет, спасибо, извините“. Но это было бы просто невежливо, особенно после того, как она устроила обед в его честь и усадила рядом одного из самых толковых менеджеров музыкального бизнеса.

Но того раза было вполне достаточно, премного благодарен. Крис сразу понял, что она за штучка.

Миссис Ситроен. Отделаться от нее было не так-то просто. Она звонила ему, передавала подарки через шофера „роллс-ройса“, всячески пыталась давить на Криса.

Но он не сдался. Ни в коем случае. Чтобы еще более укрепить себя в решимости не иметь больше никаких дел с Новой Ситроен, Крис по возвращении в Англию все рассказал Астрид. Та пришла в ярость, поломала кое-какую мебель, отколола Крису кусок зуба, но в конце концов успокоилась.

Все это было год назад, а за этот год произошло многое. Главной новостью было то, что Крис был вынужден отказаться от услуг Доктора Хеда. Ему совсем не хотелось этого делать, но подобный шаг был неизбежен, потому что Доктор Хед снова запил, а в таком состоянии он превращался в неуправляемого маньяка, чего Крис не мог терпеть. Когда дело касалось его карьеры, Крис становился беспощадным — он никому не позволит ее разрушить. Крис неоднократно прощал Доктора Хеда, но теперь уволил его. К счастью, у них не было контракта, а только скрепленное рукопожатием соглашение. Конечно, это было не очень-то разумно, но это устраивало обоих.

Через два дня после увольнения Доктора Хеда Крис позвонил Хоукинсу Ламонту.

— Мне нужен кто-нибудь, кто помог бы мне подняться еще выше, — сказал Крис.

— Приезжайте ко мне в офис, поговорим.

Они встретились. Поговорили. У обоих была одна и та же цель — превратить Криса Феникса в крупнейшую в мире рок-звезду.

Сделка состоялась.

— Тебе надо переехать в Америку, — посоветовал Хоук. — Если мы собираемся сделать из тебя звезду мирового класса, тебе следует жить в Америке.

— Астрид это не понравится.

— А ты не бери ее с собой. Оставь в Англии. Для имиджа звезды лучше, когда ты одинок и доступен.

Прекрасное решение! Астрид очень любила английскую сельскую местность, она будет рада жить там. А поскольку он часто навещает сына, они будут проводить много времени вместе.

— Решено! — согласился Крис.

Спустя шесть недель он вновь сказал „решено“, когда предоставилась возможность купить большой особняк „Бель Эр“.

Верный своему слову, Хоук взялся делать из Криса Феникса суперзвезду. Он добился пересмотра соглашения, заключенного Доктором Хедом с „Блю кадиллак“, и поручил Криса заботам самых преуспевающих и престижных рекламных агентств Западного побережья. Он предложил тему для нового альбома, спланировал специальное турне по пятнадцати главным городам Америки.

— Мы должны забыть о существовании „Дикарей“ и начать все заново, — заявил Хоук с энтузиазмом генерала, рвущегося в бой. — С этого момента есть только Крис Феникс. Иди домой, садись и пиши лучшие в своей жизни песни. Тема — семья. Не забудь, семья, родственные корни и семейные отношения.

Крис улетел в Англию, уединился в своем загородном доме, отключил все телефоны и приступил к работе. В Америке он появился спустя семь недель с двенадцатью готовыми песнями, в которых было все, о чем просил Хоук.

Новый альбом получил название „Усталость“, а турне проходило под простым названием „Крис Феникс-85“. И альбом, и турне побили все существующие рекорды.

Хоук сдержал свое обещание. За один год имя Криса Феникса стало таким же популярным в мире рока, как и имя Брюса Спрингстина.

Бывали моменты, когда Рафилла просто не могла оторваться от Луиса. К счастью, похоже, и он испытывал подобные чувства. Случайно встретив его, Рафилла решила больше никогда с ним не расставаться. Прошел год, ее желание сбывалось.

Сначала оба стушевались, но первый шок прошел, они разговорились.

— А я и не знал, что ты поешь, — сказал Луис.

— А я не знала, что ты живешь в Сан-Паулу, — ответила Рафилла, но в ее голосе прозвучали укоризненные нотки, словно она хотела сказать этой фразой: „Почему ты исчез? Как получилось, что я ничего не слышала о тебе? Как ты посмел так поступить со мной!“

Во время репетиции их отношения напоминали отношения недоверчивой сиамской кошки и свирепого добермана.

— В чем дело, Рафилла? — поинтересовался Тинто. — Вы знакомы?

— Да, — буркнула Рафилла одновременно с тем, как Луис бросил резное „нет“.

— А-а… — Тинто понимающе вздохнул. Он прекрасно понял, что происходит.

В конце концов музыка сблизила их. Нежный, волнующий звук его гитары превосходно сочетался с ее низким, чувственным голосом. К моменту выступления их отношения все еще оставались натянутыми. Но лиха беда начало.

На следующее утро, незадолго до того как Рафилла и Тинто должны были выехать из отеля в аэропорт, пришел Луис.

— Я думаю, нам надо поговорить, — сказал он.

— Для этого у нас уже нет времени, — ответила Рафилла.

Тинто закатил глаза и протянул Рафилле ее билет. Он понимал, что Рафилла с головой ушла в работу, забыв о личной жизни, а в этом ничего хорошего нет.

— Побеседуйте, — поддержал он и понимающе кивнул. — Полетишь более поздним рейсом.

Тинто имел в виду более поздний рейс в этот же день, но отнюдь не то, что она прилетит через две недели. Вернувшаяся в Рио Рафилла сияла от счастья. Она была влюблена. Ей открылось, что Луис очень впечатлителен и характер его не прост. Оказывается, он исчез не потому, что она ему не нравилась, а потому, что нравилась слишком сильно.

— Мне нечего было предложить тебе, — просто объяснил Луис свое исчезновение. — Мы не могли быть счастливы.

— Могли, — возразила Рафилла.

— Нет. Я был вынужден уехать из Рио, чтобы не страдать от несбыточных надежд.

Значит, у него были свои причины: гордость и все такое прочее. В Сан-Паулу дела у него шли хорошо, и, когда они снова встретились, Луис решил, что он может возобновить их отношения.

Через несколько недель после возвращения Рафиллы Луис тоже приехал в Рио-Тинто пообещал, что они смогут выступать вдвоем. Подобное обещание легко было выполнить. Было что-то магическое в их дуэте, он очень нравился публике. Луис поселился в квартире Рафиллы. И они стали неразлучны. Вскоре успешные выступления позволили Луису приобрести собственную квартиру, и Рафилла, снова поступившись своей независимостью, переехала к нему вместе с Джон Джоном.

Они составили чудесное трио: Рафилла и Луис — оба смуглые, оба с зелеными глазами и волосами цвета воронова крыла, и Джон Джон — белокурый, загорелый, со сверкающими, ясными голубыми глазами.

Теперь впервые в жизни Рафилла поняла, что такое быть по-настоящему счастливой. У нее было любимое занятие, мужчина, которого она обожала, и Джон Джон.

Часто звонила Одиль.

— Ты должна как можно скорее приехать навестить нас, — настаивала она. — А то твою маму правда удар хватит!

— Да-да, скоро приеду, — обещала Рафилла, хотя вовсе не собиралась выполнять свое обещание. Во-первых, она не хотела больше ни на минуту расставаться с Луисом, а во-вторых, понимала, что ей не доставит радости встреча с семьей. Там не царил дух снобизма, отнюдь нет, как раз наоборот, но Луис вырос в трущобах, ему трудно будет воспринять ее социальное положение, он не сможет чувствовать себя свободно в огромном загородном замке ее отчима. Рафилла отослала домой свои пластинки и вырезки из газет, не послав только те, где упоминалось, что она живет вместе с Луисом. Хотя ей и было уже двадцать пять лет, Рафилла знала, что это известие шокирует маму, главным образом из-за Джон Джона.

Их совместная жизнь была просто идеальной. Они вместе работали, вместе отдыхали на солнечных пляжах с белым песком. И работа, и отдых приносили им радость. Луис очень любил Джон Джона, словно отец, которого у мальчика никогда не было.

Их музыкальная карьера продвигалась вполне успешно. Они не только оба занимались любимым делом, но и получали за это приличные деньги. Довольно скоро они приобрели популярность в Латинской Америке, несколько их пластинок стали хитами.

Тинто наблюдал за их карьерой и руководил ею с отеческой гордостью. Когда он впервые познакомился с Рафиллой, у него и в мыслях не было использовать ее в дуэте. Но уж очень они с Луисом подходили друг другу, а их любовь придавала блеск всему, что они делали.

— Мне кажется, нам надо пожениться, — посоветовалась Рафилла тайком с Тинто. — Только не говори Луису, он ничего об этом не знает.

— Мой рот на замке.

— Вот и хорошо. Продолжай в том же духе.

Тинто устроил большую вечеринку по поводу того, что последняя песня Луиса стала хитом номер один, они вместе с Рафиллой записали ее на пластинку, и это был уже их третий успех подобного уровня. Рафилла постаралась не выделяться, позволив Луису быть в центре внимания и принимать все поздравления. Он был так хорош собой и так рад. Он заслужил этот успех.

Рафилла с гордостью следила за тем, как он очаровывает прессу и гостей. Луис никогда не заводил разговора о женитьбе, а Рафилла последнее время все чаще подумывала об этом. Конечно, она и так была счастлива, однако брак — это более устойчиво, а так как она собиралась больше никогда не расставаться с Луисом, эта идея все больше и больше увлекала ее. Рафилла решила, что она не будет заводить разговор об этом, но попытается подтолкнуть Луиса сделать ей предложение. Однако он молчал. Похоже, его вполне устраивали их нынешние отношения.

Не обходили Луиса своим вниманием и другие женщины. Во время вечеринки Рафилла заметила нескольких особо настойчивых. Но Луис отклонял все предложения, стараясь при этом не обидеть чувства поклонниц. Он был вежлив, обладал неплохими манерами, что делало его еще более привлекательным. Но ничто так не притягивает женщин, как мужчина, которого они не могут заполучить. Особенно если этот мужчина талантлив, молод и очень красив.

Рафилла больше уже не могла сдерживаться. В машине по дороге домой она ласково обняла Луиса.

— У меня есть потрясающая идея, — сказала она.

— Что за идея?

— Сенсационная идея.

Луис улыбнулся. Она не могла устоять перед этими белыми, ровными зубами и изумрудно-зелеными глазами.

— Ну скажи, милая, — попросил он, гладя ее по колену.

— Давай поженимся.

Тишина. Слишком долгая тишина. Пугающая тишина.

И прежде чем он заговорил, Рафилла уже поняла, что здесь что-то не так.

Луис помялся и неуверенно произнес:

— Я собирался сказать тебе…

Рафилла едва дышала.

— Что?

— Гм… как бы тебе сказать? — Луис снова замолчал, а потом проговорил очень тихо: — Рафилла, ты знаешь, что я люблю тебя… Но дело в том… что я женат.

В аэропорту Рио Бобби Монделлу встречала огромная толпа. Понадобилось несколько телохранителей и сотрудников полиции, чтобы в целости и сохранности провести Бобби сквозь нее. В присланном за ним „роллс-ройсе“ он откинулся на сиденье и удовлетворенно вздохнул.

— Видите, они все еще любят меня, — сказал он.

Николс Клайн, слегка напуганный огромной толпой и криками фанатов, заметил:

— Это верно. Но это иностранное государство. Они отстали на целый год.

— Ты просто занудливый сукин сын, — сердито возразил Бобби. — Один раз моя пластинка не стала хитом номер один, а ты уже заявляешь, что со мной все кончено.

— Не одна, а три твоих последних сингла, — уточнила Памми, поправив крашеные белые волосы.

Бобби терпеть не мог эту никчемную сучку. И как это Николса угораздило связаться с ней? Она переспала со всеми его друзьями, а к мужу относилась как к пустому месту. А Николсу хоть бы что, он считал, что нашел себе английскую принцессу, а не тупую шлюху.

Бобби проигнорировал слова Памми, он уже научился держать себя так, словно ее вообще не существовало. Боже! Как ему хотелось выпить!

— Далеко до отеля? — резким тоном поинтересовался он.

— Я что, черт побери, похож на гида? — огрызнулся Николс. — Спроси у шофера.

Все они устали после долгого перелета из Лос-Анджелеса, но Бобби было наплевать на это, он ведь не просил Николса ехать сюда. Тем более тащить с собой свою шлюху. Николс сам настоял на этой поездке. Концертный импресарио из Бразилии Карлос Баптиста уже несколько лет уговаривал Николса приехать в Бразилию, а так как Бобби предстояло дать три концерта на стадионе „Маракана“, Николс ухватился за такую возможность, да и Памми слегка подтолкнула его на это.

Бобби хотел взять с собой Зеллу — она, во всяком случае, понимала его. Но из этого ничего не вышло. Зелла определенно рехнулась. Во время съемки последнего фильма она выкинула очередной фортель: избила двух оцепеневших от ужаса гримеров, после чего „скорая помощь“ отвезла ее в смирительной рубашке в больницу.

Да, если бы он не был осторожным, то нажил бы с Зеллой большие неприятности. Но это была не ее вина — Зелла просто ничего не могла поделать с собой, она вечно попадала в какую-нибудь историю.

Перед отъездом в Бразилию Бобби навестил ее в клинике. Увидев его, Зелла слабо улыбнулась и сказала:

— Эй, суперзвезда, может, и ты скоро окажешься здесь, со мной, а?

С чего бы, черт побери, ему попадать в клинику? Да, он пьет. Да, употребляет кокаин. Но он может контролировать это. Он четко знает, что делать. И запросто может бросить в любой момент.

В глубине души Бобби прекрасно понимал, чего он хочет на самом деле: бросить „Николс хит сити“ и вернуться туда, где начинал. Девять месяцев назад он присутствовал на церемонии, где компания Америки Аллен награждалась специальной премией. Дела у нее в последнее время шли в гору. „Соул он соул“ стала второй по величине после „Мотауна“ компанией, выпускающей пластинки лучших темнокожих певцов.

Награду за лучшее исполнение „ритм энд блюза“, которую несколько раз получал и Бобби, на сей раз присудили представителю „Соул он соул“ — молодому парню с длинными, заплетенными в тугие косички волосами, белозубой улыбкой, очень уверенному в себе и нахальному.

Бобби аплодировал ему вместе с остальной публикой. Впервые с 1977 года сам он не получил никакой премии. И это было обидно.

По дороге домой он приказал водителю заехать в магазин „Тауэр рекордз“ на бульваре Сансет и купил пластинку молодого исполнителя. Дома Бобби поставил ее на проигрыватель. Какое-то жуткое и чарующее смешение африканских ритмов. Музыка была новой, своеобразной и очень зажигательной.

Потом Бобби поставил на проигрыватель свою последнюю пластинку. Все тот же старый, чувственный соул. Может быть, такая музыка уже всем надоела?

Сам Бобби над своими пластинками не работал. Этим занимался продюсер, навязанный ему Арни Тортерелли. Очередная услуга. Но теперь настало время что-то менять.

Настаивая на смене продюсера, Бобби заявил:

— Хочу попробовать себя в другом стиле.

Но из этого ничего не вышло. Как вежливо напомнила Памми, три его последних сингла не стали хитами, хотя в целом альбом, из которого они были взяты, раскупался довольно хорошо.

Но „довольно хорошо“ — это не уровень Бобби. А где же постоянные хиты номер один? Где же фантастические объемы продажи альбомов, к которым он привык? Черт побери, ведь он суперзвезда, и такое положение дел его не устраивает.

Бобби Монделла потихоньку скатывался с вершины славы, что ему совершенно не нравилось. А особенно ему не нравилось выслушивать, чтО думает об этом чертова кретинка жена Николса.

Бобби понимал, что причина здесь в том, что он слишком часто появляется на публике и выпускает слишком много пластинок, особо не задумываясь над их содержанием. Бобби Монделла поднадоел публике. Ему нужно на какое-то время отойти от дела и вернуться к тем людям, которых действительно волнует его судьба. А „Николс хит сити“ интересовали только деньги: они выжимали из Бобби все соки. Это было еще суровее, чем в „Блю кадиллак“.

В отличие от них компанию „Соул он соул“ заботило качество и стиль песен и исполнения. Америка всегда воодушевляла Бобби и вдохновляла на работу, и, хотя он, можно сказать, предал ее, Америка очень обрадовалась их встрече.

Бобби решил для себя, что во время концертов в Рио сообщит Николсу о своем решении уйти от него. Если он предложит компании Николса заключить сделку, по которой она сможет и в дальнейшем получать часть заработанных им денег, то в „Николс хит сити“ наверняка согласятся. Хватит с него свадеб, ресторанов Лас-Вегаса и прочих услуг. Ему нужно время, чтобы отдохнуть и вновь вернуться к сочинительству и исполнению именно той музыки, которую он гениально чувствовал. Теперь, когда рядом нет Зеллы, ему вполне это по силам.

„Копакабана палас“ был роскошным отелем с видом на океан и знаменитым белым песчаным пляжем. Бобби поселился в шикарном номере на последнем этаже. Шампанское в ведерках со льдом, огромные корзины со свежими фруктами, цветы в двух спальнях и гостиной и куча визитных карточек.

Первым делом он выпил, потом просмотрел визитки „Карлос и Чара Баптиста приветствуют тебя в Рио… Карлос Баптиста и его персонал желают тебе всего наилучшего…“ И так далее.

Вечером намечался праздничный обед в его честь, который устраивал концертный импресарио. Николс и Памми пришли в ярость, когда узнали, что Бобби отказался на него идти. Он забрался в постель с бутылкой бурбона и заказанными в службе сервиса цыплятами и уткнулся в телевизор. Бобби устал делать то, чего от него хотели другие. Все, больше никаких услуг. Отныне он будет делать только то, что нравится ему, а если это кого-то не устраивает, то пошли все к черту.

Не исключено, что он даже постарается бросить выпивку и наркотики на некоторое время. Ведь он же может сделать это в любой момент… если пожелает.

Позвонил Карлос Баптиста. Разговаривал он вежливо, в голосе чувствовалась забота. Он не выходил из себя, как Николс.

— Нам очень жаль, что ты не сможешь присутствовать на ужине в твою честь. Может быть, тебе что-то надо?

— Наверное, я просто устал, — объяснил Бобби. — Перелет и все прочее.

— Я все прекрасно понимаю. Может, нужна молодая женщина, чтобы снять напряжение…

— Я привык сам решать свои сексуальные проблемы.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Никаких обид, приятель. Все в порядке.

Бобби тупо переключал каналы телевизора, пока не остановился на одном, где пела молодая пара. Была в них какая-то свежесть и новизна. Девушка была необычайно красива, да и парень под стать ей. Их бразильский вариант сочетания самбы и джаза отличался нежностью и в то же время был зажигателен и чувствен.

Заинтересовавшись, Бобби сел на кровати. Может быть, как раз это и есть то вдохновение, которое он ищет? Соул в сочетании с самбой и джазом? Его соул в их обработке?

Внезапно он понял. Да, это как раз то, что надо. Именно это он и искал.

По окончании шоу Бобби прочитал в титрах их имена.

Рафилла и Луис. Взяв блокнот, он записал.

„Рафилла и Луис, — подумал Бобби, — можно сделать из этого отличный хит, не прилагая никаких усилий. Да, парень, да. Именно так!“

Кавалькада собравшихся у поместья Новарон „роллс-ройсов“, „мерседесов“ и других дорогих автомобилей выглядела внушительно. Каждую машину на въезде останавливали, проверяли фамилии пассажиров и сверяли их со списком. Затем на лобовое стекло машины прикреплялся номерной пропуск, и шоферу разрешалось отвезти гостей к главному дому и высадить там. Затем водитель отгонял машину на расположенную в пяти минутах езды специальную стоянку. А если гостям требовалось уехать, то машину вызывали по номеру пропуска.

На стоянке несколько служащих следили за порядком, не допуская образования пробок.

Войдя в гостиную главного дома, гости подвергались повторной проверке. Их фамилии вновь сверяли уже с другим списком, потом провожали к накрытому тентом теннисному корту, где происходил сам прием.

Одетый в безукоризненный смокинг с белыми шелковыми лацканами, сшитый специально на заказ в Гонконге, Хоукинс Ламонт сновал среди гостей. Ни на шаг от него не отходила Сибил Уайльд, одетая не совсем подходяще для подобного приема, но это не имело значения. Сибил была настолько хороша, что никто не обращал внимания на то, как она одета. Хоукинс не возражал против ее компании, пока гости освежались коктейлями.

— Ради Бога, уведи ее от меня, — прошептал ему Крис. — Она мне на нервы действует.

Хоукинс обязан был выполнить просьбу Криса. Ведь именно для этого и существуют персональные менеджеры, не правда ли? Они должны делать все, заниматься, чем звезды считают ниже своего достоинства, в том числе и подружками.

Лукаво улыбнувшись, Хоукинс поинтересовался, не желает ли Крис, чтобы он еще и трахнул Сибил. Если так, то тут он ничем не поможет. Хоукинсу нравилось бывать в обществе хорошеньких девушек, но вот секс его не интересовал. Он потерял к нему интерес, когда с головой ушел в бизнес. И теперь самое лучшее удовлетворение ему доставляли деньги.

— Просто фантастика! — радостно воскликнула Сибил. — Ты видишь, кто там? Похоже, это моя любимая итальянская кинозвезда.

— Да, неплохая компания, — согласился Хоукинс. — Нова постаралась на славу.

— А правда, что эти люди заплатили за билет по сто тысяч долларов с пары?

— Для них это нормальная сумма, — рассудительно ответил Хоукинс. — Они могут себе это позволить. А если губернатор действительно займет место в Белом доме, он должен будет каждому из них предоставить место за своим обеденным столом.

— Ух ты! Мне очень хочется познакомиться с губернатором. Тогда и мне он будет должен предоставить такое место!

— Уверен, что губернатор Хайленд не прочь познакомиться с тобой, — сказал Хоукинс, прекрасно зная, как обрадуется губернатор знакомству с роскошной калифорнийской блондинкой, — она именно в его вкусе. — Пошли, — он предложил Сибил руку, — найдем этого джентльмена.

У девушки, выступавшей в телевизионной рекламе, были большие голубые глаза, приятная улыбка, по-американски белоснежные зубы, курносый носик, волнистые золотистые волосы и прекрасная фигура.

— Я хочу познакомиться с ней, — заявил Крис Феникс. — Узнайте, кто она такая.

Это оказалось довольно просто. Девушку звали Сибил Уайльд. Она — новая восходящая фотомодель, которой прочили будущее Кристи Бринкли и Шерил Тигс.

Девушка эта жила в Нью-Йорке, а Крис — в Лос-Анджелесе.

— Пусть прилетит сюда, — потребовал Крис.

Но Сибил ответила вежливым отказом.

— Я хочу, чтобы ее фотография была на обложке моего нового альбома, — передал Крис своим людям. Ему ответили, что девушка запросила слишком дорого, в три раза больше, чем обычная фотомодель.

— Плевать! Заплатите столько, сколько надо, — приказал Крис.

Сделка состоялась, и Сибил Уайльд прилетела в Лос-Анджелес. Крис дал указание, чтобы в аэропорту ее встретил лимузин, полный белых роз с приглашением пообедать с ним. И проследил также, чтобы компания звукозаписи все оплатила.

Сибил попросила свою мать позвонить Крису и извиниться за то, что не сможет пообедать с ним. При чем тут ее мать! Крис выяснил, что Сибил выросла в Калифорнии, потом переехала в Нью-Йорк, а семья так и осталась благополучно жить в Энсино.

Они еще даже не познакомились, а он уже понял, что желает ее. Астрид жила в Англии, она ненавидела Америку и то, что она называла „околорок-н-ролльной публикой“. Конечно, Крис был счастлив с Астрид, но ему нужна была женщина в Америке, и, с того самого момента, как он увидел Сибил по телевизору в рекламе йогурта, Крис решил, что эта девушка создана для него.

Один из его людей собрал на нее полное досье, и вечером накануне съемок для обложки альбома Крис изучал его, лежа в постели.

„Данные Сибил Уайльд.

Возраст: 18.

Рост: пять футов[7] девять дюймов[8].

Объем груди, талии, бедер: 36, 22, 36.

Цвет волос: золотисто-белый.

Вес: 120 фунтов.

Цвет глаз: васильковый“.

Она посещала местную среднюю школу, дружила с соседским парнем, держала двух собак и пони. Училась очень хорошо. Когда ей было шестнадцать, ее приятель послал фотографию Сибил в журнал на конкурс „Фотомодель года“. Сибил выиграла поездку в Нью-Йорк, а одно из лучших агентств Нью-Йорка предложило ей работу Целый год Сибил обучалась и готовилась к работе. А потом пришел успех. К этому времени она уже порвала со своим приятелем и встречалась с различными мужчинами. Но ничего серьезного.

Крис решил, что будет первым серьезным мужчиной в ее жизни.

— Мама! Ты выглядишь великолепно. О, и дом выглядит так празднично с наряженной елкой, я помню все игрушки!

Анна Ле Серре улыбаясь наблюдала за своей красавицей-дочерью, которая носилась по дому с Джон Джоном. Мальчику было девять, Анна еще никогда не видела такого красивого ребенка.

— Тебе должно быть стыдно, что вы не успели к Рождеству, — пожурила Анна. — Не понимаю, почему вы не смогли приехать раньше.

— Мама, — спокойно объяснила Рафилла, — я же сто раз тебе говорила, что мы работали. Выступали на новогодних концертах, и отменить эти выступления было невозможно.

— Понимаю, дорогая. Однако…

— Сегодня четвертое января, — ласково, но решительно оборвала мать Рафилла, — и мы здесь. Давай не будем говорить о том, что мы опоздали на Рождество. Устроим свое Рождество, а? — Рафилла подошла к большой кожаной сумке и вытащила оттуда несколько перевязанных лентами пакетов. — Посмотри, вот и подарки!

— Да, да! Подарки, бабуля, — обрадовался Джон Джон. — Посмотрим, что там, бабуля?

— А почему ты думаешь, что там и для тебя есть подарок? — строго спросила Рафилла, взъерошив сыну волосы.

— А ну-ка догони меня, мама. — Джон Джон со смешком отскочил в сторону.

— Исчезни, маленький сорванец. Подарки мы откроем позже. Может, там что-нибудь найдется и для тебя, хотя я в этом сильно сомневаюсь.

— Хочешь погулять, Джон Джон? — предложила Анна. — У нас есть лошади и собаки…

— Собаки злые? — с надеждой спросил мальчик.

— Ну, не очень, — ответила Анна, но, заметив разочарование на лице внука, добавила как бы между прочим: — Но грабителя они, несомненно, загрызут до смерти.

Рафилла рассмеялась.

— Мама! Что за разговоры?

— Детские разговоры, дорогая.

Пришел один из конюхов и увел довольного Джон Джона осматривать поместье.

Рафилла обняла мать.

— Как хорошо дома, — она вздохнула, — ты просто себе не представляешь.

— Как раз представляю, — ответила Анна. — Я ждала этого момента пять лет. Ты хоть понимаешь, как долго я не видела тебя?

— Понимаю. И чувствую себя виноватой.

— И это все твои извинения, дорогая?

— А твои? Вы же ведь сами могли приехать к нам.

Анна опустила глаза.

— Я не хотела тревожить тебя, во всяком случае, пока не поговорю с тобой лично.

Рафилла ощутила тревогу.

— В чем дело? Ты заболела, да? Скажи мне.

— У Сайруса после твоего отъезда случился небольшой удар. Ничего серьезного, но доктора не рекомендовали ему совершать длительные поездки.

— А почему Руперт ничего не сказал мне? — вспылила Рафилла.

— Потому что, когда они с Одиль приехали, я взяла с них слово, что они не будут говорить тебе об этом, — спокойно объяснила Анна.

— О Господи, мама. Почему?

— С Сайрусом все в порядке. Правда, правда, — заверила Анна. — Сама увидишь.

Но отчим Рафиллы был болен гораздо серьезнее, чем пыталась это представить Анна. Он прихрамывал, речь была затруднена да и постарел лет на двадцать.

Рафилла почувствовала себя виноватой, а потом разозлилась на то, что от нее скрыли болезнь отчима. Хотя Сайрус и не был ее отцом и не мог никогда занять в ее сердце место Люсьена, он был прекрасным и заботливым отчимом, и Рафилла очень любила его.

Слава Богу, она все-таки приехала домой. Пусть всего лишь на две недели, но это лучше, чем ничего.

Луис не поехал с ней. Несколько месяцев они спорили о том, стоит ли ему ехать. И в конце концов пришли к согласию, что ему лучше остаться в Рио и окончательно доработать их второй альбом. Луис хотел кое-что перезаписать, и надо было проследить, чтобы все было в порядке.

Это был отнюдь не легкий год. Когда Луис впервые огорошил ее новостью, что он женат, Рафилла ощутила страх. Единственный человек, которого она любила и которому доверяла, лгал ей все это время.

— Я не лгал тебе, — отчаянно защищался Луис.

— Нет, лгал. Вся наша жизнь была ложью.

— Нет, Рафилла. Ты ведь никогда не спрашивала меня об этом.

— Пошел ты к черту, бабник! — взорвалась от ярости Рафилла. — О чем ты думал? Это что, игра? Шутка? Для тебя — может быть, но я не вижу в этом ничего забавного.

Рафилла взяла Джон Джона, наскоро собрала два чемодана и уехала к Тинто с Марией и их семерым детям.

Тинто воспринял новость философски.

— Ты спросила, на ком он женат? Узнала, когда это произошло и почему? Он любит эту женщину? А если любит, то почему он с тобой?

Резонные вопросы — все до одного. Рафилла имела право получить ответы на них. Вернувшись к Луису, она подвергла его допросу.

Луис спокойно все объяснил, Поскольку он родился в трущобах, у него не было надежд на будущее. Глядя на своих братьев и сестер, он понял, что попал в западню, из которой вряд ли выберется. Уже в четырнадцать лет он слонялся по улицам с дружками, иногда они грабили богатых туристов или по мелочи воровали в крупных отелях. В шестнадцать Луис начал заниматься сексом с туристками — это, во всяком случае, было приятнее, чем их грабить.

— Однажды я познакомился с женщиной, — продолжал Луис, передернув плечами, — гораздо старше меня. Она предложила мне сбежать с ней.

— Ты согласился?

— Да, согласился. — Красивое лицо Луиса помрачнело. — И ты бы так поступила на моем месте. Мне было восемнадцать, а ей пятьдесят семь. Бразильянка, не богатая, но и не бедная. Она вытащила меня из трущоб, одела, оплачивала мои занятия музыкой и заставила выучить английский.

Рафилла почувствовала приступ тошноты.

— Где она сейчас?

— В доме для престарелых. Она там уже несколько лет. Теперь настала моя очередь позаботиться о ней. Я не буду разводиться с ней, она этого не заслужила. Она умирает, Рафилла. И когда она умрет, я буду свободен. Но до этого…

Рафилла здесь ничего не могла поделать, ей осталось одно: постараться понять его. Сама того не желая, она даже стала восхищаться подобной преданностью. Вместе с Джон Джоном она вернулась к Луису к большой радости Тинто, так как карьера их дуэта стремительно развивалась.

Когда в Рио приехал знаменитый американский певец-суперзвезда стиля соул Бобби Монделла, он попросил познакомить его с Рафиллой и Луисом, Тинто был на седьмом небе от счастья. Особенно когда они стали вместе выступать и подружились. Тинто моментально представил себе их совместное блестящее будущее в Америке.

Рафилле очень понравился Бобби. Он был для нее вроде старшего брата, но полная противоположность Руперту — англичанину до мозга костей. Рафилла слушала рассказы Бобби о Голливуде и Нью-Йорке, о его жизни. Она поняла, что этот человек трудной судьбы наконец-то нашел себя. Его музыка была потрясающей, и Рафиллу очень радовало, что Бобби нравится исполнять свои песни вместе с ней и Луисом.

Когда с Бобби произошел несчастный случай, Рафилла была просто потрясена, как и все остальные. Услышав об этом, они с Луисом сразу же поспешили в больницу, но им не разрешили увидеть Бобби, к нему вообще никого не пускали. Его палату сторожили вооруженные охранники, и как-то ночью его благополучно отправили в Америку самолетом.

Все газеты пестрели заголовками:

„СУПЕРЗВЕЗДА УПАЛ С БАЛКОНА В СОСТОЯНИИ ОПЬЯНЕНИЯ!

БОББИ МОНДЕЛЛА — СЛЕПОЙ ПЬЯНИЦА!“

Рафилла не могла ничего понять. Бобби совсем почти не пил и очень редко выходил на балкон, потому что — по его же словам — боялся высоты. А еще Рафилла помнила, что он говорил о женщине, жившей у него. Была ли она там, когда это произошло?

Просмотрев все газеты, Рафилла не нашла никакого упоминания о женщине. По сообщениям прессы, Бобби был пьян и находился дома один.

Несколько раз они с Луисом пытались связаться с ним в Америке, но каждый раз получали формальный ответ: „Бобби Монделла благодарит вас за добрые пожелания“.

И им пришлось прекратить эти попытки.

— Мистер Монделла?

Голос шел откуда-то издалека.

— Мистер Монделла, вы меня слышите?

Что за идиотский вопрос? Он ничего больше не может делать, кроме как слышать. Он лежит на больничной кровати, забинтованный с головы до ног. Даже глаза закрыты. Ему вкололи морфий, а он все равно чувствует глубокую, непроходящую боль.

— Мистер Монделла, — озабоченно произнес доктор, — вы меня видите?

— Увижу, когда с меня снимут эту проклятую повязку, — пробормотал Бобби.

— Но ведь повязку сняли, — сказал доктор. — Вы меня не видите, а? Не видите… не видите… не видите… не видите?..

— Маркус Ситроен хочет, чтобы ты выступил на благотворительном приеме, который его жена устраивает в июле для поддержки губернатора Джека Хайленда.

Именно так и заявил загорелый, одетый в белый костюм для тенниса Хоукинс Ламонт. Они с Крисом завтракали в саду ресторана клуба „Поло лонже“.

— Плевать я хотел на Маркуса Ситроена, — ответил Крис, жуя рогалик.

Хоук удивленно вскинул брови.

— Что это значит?

Крис внимательно посмотрел на своего менеджера.

— Это значит, что Крис Феникс не лебезит ни перед кем.

Хоук помахал рукой кому-то из посетителей в дальнем конце зала, отхлебнул свой грейпфрутовый сон и сказал:

— Маркус сделал что-то, чего я не знаю?

— Да об этом, черт побери, знает вся индустрия звукозаписи, — резко ответил ему Крис.

— В таком случае, — спокойно отреагировал Хоук на выпад Криса, — может быть, ты просветишь меня?

— Послушай, приятель, только не говори мне, что понятия не имеешь о происходящем.

— А что происходит?

— Шарлин.

— А-а-а. — Хоук печально покачал головой. — Очень неприятный инцидент.

— Господи! — воскликнул Крис. — Да я никому из вас не верю. Женщина совершает самоубийство, черт побери, самоубийство, а ты называешь это инцидентом.

— А я и не подозревал, что ты был знаком с Шарлин, — заметил Хоук.

— Да, я знал ее. Это было давно, но мы встречались время от времени.

— Она была наркоманкой.

— Она была несчастной шлюхой, которую трахала вся звукозаписывающая индустрия, а особенно — твой друг Маркус Ситроен.

— Мой друг, он же и твой босс.

Официантка поставила перед Хоуком салат, а перед Крисом сочный гамбургер.

Крис подождал, пока она отойдет от их столика, и продолжил:

— У меня нет босса. Я работаю на себя, и компания звукозаписи богатеет за счет меня, впрочем, как и ты, Хоук.

— Мы оба богатеем за счет друг друга, — холодно подчеркнул Хоук. Ох уж эти рок-звезды! Неблагодарные, невоспитанные, заносчивые эгоисты.

— Как бы там ни было, — спокойно произнес Крис, — все знают, что она убила себя из-за Маркуса. Это ни для кого не секрет.

— Просто предположения.

— Вот как?

— Обычные старые сплетни. Насколько мне известно, Маркус всегда очень хорошо относился к Шарлин. Она давно потеряла популярность, а он не расторгал контракт с ней.

— Да он все соки из нее выжал, а когда она выдохлась, он оставил ее ни с чем.

— Глупости.

— У тебя свое мнение, а у меня свое, и я не собираюсь выступать на его гребаном благотворительном приеме, ни за что.

Рафилла спокойно смотрела на человека, сидевшего за антикварным столом с инкрустациями. Маркус Ситроен. В его руках было теперь ее будущее. Каким странным образом их судьбы пересекались в течение многих лет.

— Ну что ж, моя дорогая, — радостно заявил Маркус, — я же обещал тебе, что сделаю это, и сейчас мне приятно сообщить, что твой сингл „Благоухающие ночи“ на следующей неделе займет первую строчку в хит-парадах шести различных стран, включая и те две, которые действительно стоит воспринимать всерьез, — Англию и Америку.

Поднявшись, Рафилла подошла к окну и посмотрела на улицу. Окна лондонского офиса Маркуса Ситроена выходили на Гайд-Парк. Был морозный и ветреный февральский день. Прохожие кутались в пальто и шарфы.

Иногда, именно в такие дни, Рафилла по-настоящему скучала по Рио. Но что она на самом деле потеряла?

Ничего… ничего…

Тот день, когда они сделались любовниками, стал самым радостным в жизни Сары Джонстон. Она пошла работать к Бобби Монделле отнюдь не с целью забраться к нему в постель, но когда появилась такая возможность, то почему ей надо было отказываться? Пусть Бобби и был слепым, но в ее понятии это ничуть не делало его хуже других мужчин. Сара вытащила его из пропасти, ухаживала за ним, заботилась. Увезла его из большого дорогого особняка, который Бобби уже не мог содержать, в маленький уютный домишко в местечке Николс Каньон. Сара избавилась от управляющего делами, но, правда, немного опоздала, потому что этот тип уже успел разворовать большую часть денег Бобби. С чувством огромного удовлетворения она уволила шофера и нашла другого доктора.

— А ты очень энергичная женщина, — ворчал Бобби, ведь Сара старалась снова привести его в форму. — Откуда ты такая взялась?

— С небес, — сухо ответила Сара. — Или из преисподней. Выбирай из этих вариантов.

— О черт! — жаловался Бобби, когда она заставила его плавать и вновь заняться физической подготовкой.

— О Боже! — простонал Бобби, когда они впервые стали любовниками. Он вдруг обнаружил, что с потенцией у него все в порядке, как и было до несчастного случая.

А каким он был чудесным любовником! Сара чувствовала слабость во всем теле только при одном воспоминании о часах, проведенных вместе.

Бобби Монделла. Приведя в порядок его физическое состояние, Сара взялась за его моральный дух.

— Ты что, так вот и собираешься всю оставшуюся жизнь сидеть и ничего не делать? — с вызовом заявила она.

— Да, — равнодушно ответил Бобби.

— Я этого не допущу.

Ах ты самоуверенная штучка!

— А тебе это нравится. Потому что — хочешь ты этого или нет, — но я собираюсь вернуть тебя на вершину славы.

— Исчезни, женщина!

— А иначе ты до меня и пальцем не дотронешься.

После несчастного случая Бобби отказывался видеться с кем бы то ни было. Но однажды Сара пригласила домой нескольких музыкантов, с которыми он работал раньше. Сначала Бобби разозлился, но потом постепенно успокоился, когда понял, что ни один из них не собирается жалеть его. Они прекрасно провели время, а позже ночью в постели Бобби выразил Саре всю свою признательность.

На следующий день он сел за пианино, снова начал сочинять песни и петь.

Это был волшебный момент для Сары. Сколько ей понадобилось месяцев, чтобы подвести его к этому!

— Ты должен выпустить новый альбом, — заявила она. — Мы назовем его „Монделла жив“, и это будет лучший альбом в твоей жизни.

Бобби не стал спорить. Он начал писать новые песни, занялся их аранжировкой. Целые дни, начиная с самого утра, Бобби проводил за фортепьяно, создавая прекрасные произведения.

Когда уже набралось достаточно материала, Сара отнесла пленки в несколько крупных компаний звукозаписи, начав с „Соул он соул“, где Америка Аллен вежливо заявила, что их это не интересует. Везде реакция была недружелюбной, все компании закрывали перед ней двери.

— Бобби Монделла? Ни в коем случае. Его время прошло.

— Бобби Монделла? Я думал, он умер.

— А, этот пьяница. Да вы, должно быть, шутите!

В один прекрасный день Саре позвонил Маркус Ситроен, президент компании „Блю кадиллак рекордз“.

— Насколько я понял, у вас имеется материал для нового альбома Бобби Монделлы. Насколько он хорош?

Сара почувствовала себя неуютно. Бобби говорил ей, что ни при каких обстоятельствах она не должна обращаться в „Блю кадиллак“. Но, черт побери, это был их единственный шанс.

— Он не просто хороший, мистер Ситроен. Он потрясающий, — ответила Сара со всем энтузиазмом, который был присущ ей.

— Я бы хотел послушать.

Шесть недель Бобби провел в студии звукозаписи, имея на руках новый контракт.

Маркус Ситроен предоставлял ему шанс вернуться на вершину славы.

— Смогу я увидеть вас? — спросил губернатор Хайленд, понизив голос.

— Что? — Сибил вытаращила свои большие голубые глаза. — Но вы же видите меня.

Наклонившись поближе, губернатор пробормотал:

— Вы понимаете, что я имею в виду.

Сибил вспомнила слова Хоука о том, что в один прекрасный день этот человек может обосноваться в Белом доме. Весьма заманчивая перспектива. Потом она подумала о Ирисе, о том, что он обманывает ее в Лондоне с какой-то шлюхой-датчанкой.

— Вы имеете в виду ленч? — спросила Сибил.

— Обед, — поправил губернатор.

— Хорошо, — согласилась Сибил, дрожа от возбуждения. — Где и когда?

Губернатор Хайленд улыбнулся. У него были острые зубы. „Как клыки у овчарки“, — подумала Сибил, потрясенная этим звериным оскалом.

— Но вы же знаете, я женат, — честно признался губернатор. — Так что должен соблюдать максимальную осторожность.

— Понимаю, — ответила Сибил. — Я тоже не одинока, и мне следует быть осторожной.

— Запишите свой номер телефона. — Он незаметно протянул ей коробок спичек и ручку. — Мой помощник свяжется с вами.

Да, коротко и ясно. Но Сибил поняла — такова суровая реальность. Похоже, губернатор решил все сразу расставить по своим местам. Да и вообще, об этих политиканах говорят, что они грубияны, особенно женатые. Слишком большой риск, как сказал бы Крис.

Она быстро нацарапала на коробке неправильный номер телефона.

Звериный оскал губернатора Хайленда стал еще явственнее, когда он прятал в карман спички. Это была улыбка истинного политикана.

Итак, концерт начался.

Бобби Монделла держался на сцене уверенно. Пошли все к черту! Он не собирался позволять слепоте становиться на его пути. Раз уж он опять на сцене, то будет вести себя так, словно никогда и не покидал ее.

Публика радостно встретила его, приветствуя возвращение Бобби на сцену стоя.

Нова среди публики наблюдала за ним, но теперь это уже не имело для него значения. Он встретился со своим прошлым, и Нова теперь для него была только прошлым.

Максвелл выгреб в мешок все содержимое сейфа Маркуса Ситроена. Там находились документы, письма, фотографии и прочие бумаги. Он решил, что на досуге изучит их, — интересно, что он там обнаружит.

В сейфе также находилось много драгоценных камней без оправы: бриллианты, сапфиры, рубины, изумруды, несколько дорогих часов, мужские золотые ювелирные изделия и пачки денег.

Максвелл облизнул губы, в горле у него пересохло. Бросив быстрый взгляд на телекамеру, расположенную на потолке, он подумал о том, насколько глупы богачи. Тратят уйму денег на системы охраны, но если шеф службы безопасности занят посторонним делом, то грош цена всем этим системам.

Вики, это уж точно, так увлекла шефа, что ему сейчас ни до чего. Молодец, она заслужила дополнительную премию.

Тихонько закрыв дверцу сейфа, Максвелл подал сигнал Вики, показав прямо в телекамеру два пальца в виде буквы „V“.

Теперь она должна дать ему еще пару минут, чтобы убраться из кабинета, и — свободна. Отличная работа. Просто превосходная.

Маркус Ситроен рывком распахнул дверь гостиной в доме для гостей и увидел занятых приятной беседой Криса Феникса, Бобби Монделлу и Рафиллу. Его Рафиллу.

Он постарался держать себя в руках, но выражение лица выдавало его ярость.

— Как дела, Маркус? — дружески поинтересовался Крис, поднимая свой стакан в знак приветствия. — Мы нормально выступили, а?

Маркус проигнорировал эту волосатую рок-звезду. Он подозревал, что Нова спала с ним, хотя сама она это отрицала. Но он терпел ее вранье до поры. Крису Фениксу повезло, что Нова не закрутила с ним такой роман, как с Бобби Монделлой. А этому черномазому повезло — он остался жив, и вдвойне повезло, что ему предоставили шанс возобновить карьеру. Маркус считал себя справедливым человеком, не злопамятным.

— Рафилла, — резко обратился он к ней, — у нас же с тобой назначена встреча. Ты разве забыла?

Крис наблюдал за игрой их взглядов. У Рафиллы был взгляд человека, загнанного в угол, тогда как в глазах Маркуса светился злобный хищный огонек. Без сомнения, у Рафиллы не было ни малейшего желания оставаться с Маркусом наедине, а этот старый рогоносец был готов сожрать ее живьем.

— Пошли, — рявкнул Маркус, протягивая руку, — я не люблю, когда меня заставляют ждать.

Рафилла ответила ему абсолютно спокойным голосом:

— Я сейчас занята, Маркус.

Плотно сжатые губы Маркуса вытянулись в тонную линию, глаза затуманились злобой.

— Нам нужно обсудить дела. Идем.

— Мне и здесь вполне хорошо, — храбро отбрила его Рафилла.

— Рафилла, — в голосе Маркуса звучал металл, — я хочу, чтобы ты немедленно поднялась со мной наверх. Это приказ.

— Приказ! — Крис попытался обратить все в шутку. — А я и не знал, черт побери, что мы в армии!

Маркус повернулся, свирепо глядя на него, и в этот самый миг мимо открытой двери гостиной прошмыгнул Максвелл Сицили.

Прошло четыре часа. Четыре самых долгих часа в жизни Максвелла Сицили.

Он всегда старался не выделяться, держался в тени, сторонился всего, что его не касается, и надеялся, что и люди, в свою очередь, оставят его в покое.

Нелегко было быть сыном Кармине Сицили. Совсем нелегко. Когда он учился в школе, казалось, что на лбу у него горит неоновая вывеска, оповещающая всех: „Это сын Кармине Сицили“. Дети из порядочных семей сторонились его, а в общении со шпаной было мало приятного.

Максвелл рос замкнутым ребенком. Его отец Кармине был очень значительной фигурой и не мог служить образцом для подражания. Все любили Кармине Сицили. Все подонки и жулики.

Мать Максвелла Роза была не в счет. Она умерла, когда ему исполнилось четырнадцать, оставив сына одного с Кармине и толпой шлюх.

Невинность Максвелл потерял в тот же день, когда состоялись похороны его матери. Кармине затолкнул к нему в комнату девушку со словами:

— Она развеселит тебя, а если нет, то не смей показываться мне на глаза с такой кислой рожей.

Девушке было двадцать два года, опытом она уже обладала довольно богатым. Она выдоила его, словно корову, держа его член одной рукой и мастурбируя другой.

Максвелл ненавидел все это. Он ненавидел девушку. Ненавидел своего отца.

В шестнадцать лет он украл из стола Кармине пистолет и ограбил винный магазин. Ярости отца не было предела. В течение недели он ежедневно избивал сына.

В восемнадцать Максвелл трахнул девятнадцатилетнюю подружку Кармине, украл из дома двадцать шесть тысяч долларов, черный „линкольн“ и дал тягу.

Люди Кармине выследили его и вернули домой. На этот раз Максвелла на три недели заперли в погребе, посадив на хлеб и воду.

В двадцать два во время вооруженного ограбления банка он выстрелом из пистолета серьезно ранил охранника.

— С меня хватит, — сказал Кармине. — Пусть гниет за решеткой. Он мне не сын.

И следующие семь лет Максвелл провел в тюрьме, не получив ни единой весточки от отца.

Выйдя на свободу, он отправился в Калифорнию и вскоре наметил для себя новое дело. В журнале он как-то прочитал о Нове и Маркусе Ситроене, об их сказочном богатстве. А потом наткнулся в газете на заметку о предстоящем благотворительном вечере, который они устраивали в поддержку губернатора Хайленда. Эти две статьи крепко засели у него в голове. Грех было не воспользоваться таким случаем.

И вот он воспользовался им. И все к черту!

А вокруг дома толпились полицейские, гости, телевизионщики с камерами и журналисты.

Он попал в западню.

— Могу я попросить у вас воды? — еле слышно спросила Рафилла. Как и остальные, она лежала на полу в углу гостиной со связанными руками и ногами.

Как только Максвелл ворвался в гостиную, он заставил их связать друг друга. Бешено сверкая выпученными глазами, он размахивал пистолетом, угрожая перестрелять всех, если они не будут выполнять его приказания.

Рафиллу он послал наверх за простынями.

— Если ты не вернешься через две минуты, я прострелю ему башку, — предупредил он, кивнув в сторону Бобби.

Дрожа от страха, Рафилла обежала все спальни, сдергивая простыни с кроватей.

Когда она вернулась вниз с простынями, Максвелл заставил Криса и Маркуса рвать их на полосы, потом приказал им связать сначала Бобби, а затем Рафиллу. После этого велел Маркусу связать Криса и наконец оказал честь разгневанному магнату, связав его лично.

Маркус попытался образумить его.

— Послушайте, будьте благоразумны, вам не удастся убежать отсюда. Так почему бы вам не уйти прямо сейчас, пока вы не совершили ничего такого, о чем впоследствии действительно можете пожалеть?

Уйти! Ничего себе шуточки! Он не мог никуда уйти. Он попал в западню. Вся его жизнь была сплошной западней.

Маркус Ситроен напомнил Максвеллу Кармине. Хорош гусь! Тоже, наверное, думает, что за деньги можно купить все.

— Сколько я получу, если уйду? — поинтересовался Максвелл. Ему было интересно, как оценивает Маркус Ситроен свою жизнь.

— Десять тысяч долларов. Наличными, — ответил Маркус с уверенностью человека, способного откупиться в любой ситуации. — Даю вам слово: я сделаю все, чтобы вы остались на свободе.

„Конечно. А еще мать Тереза за мной поухаживает“. Маркус Ситроен принимал его за идиота! Точно так же, как и Кармине. Две поганые богатые свиньи.

Максвелл рассмеялся ему прямо в лицо. Маркус Ситроен удвоил предлагаемую сумму, потом утроил, но Максвелл уже не слушал его.

Заложники были связаны, и ему стало чуть легче Оставив их на минуту, Максвелл осмотрел дом, убедившись, что все окна закрыты изнутри, задвинул засовы и набросил цепочки на входные двери.

Он понимал, что скоро прибудет полиция.

И не ошибся.

На похоронах Маркуса Ситроена собралась причудливая компания: рок-звезды, представители высшего общества, воротилы шоу-бизнеса, могущественные финансисты.

Они прибыли отовсюду, чтобы отдать последнюю дань уважения Маркусу Ситроену. Самым популярным видом транспорта, на котором люди приезжали на похороны, были личные самолеты.

Вереница лимузинов, выстроившихся возле кладбища, производила внушительное впечатление. После похорон все собрались в поместье Новарон, где царила атмосфера светской вечеринки.

Нова стойко перенесла все испытания, очень убедительно изображай роль неутешной вдовы.

Хоукинс Ламонт — Хоук — произнес надгробную речь. Он сказал, что ему будет не хватать его друга и учителя.

Маркус упомянул его в завещании. Хоук унаследовал коллекцию старинных автомобилей, пару золотых часов „Картье“ и набор запонок от Тиффани. Хоук по достоинству оценил этот жест, но в первую очередь он был дельцом — коллекция старинных автомобилей ему была ни к чему, поэтому он ее продал и купил белый „феррари“, черный „мазерати“ и квартиру в Лондоне, чтобы проводить там выходные.

Через три месяца после похорон Маркуса Ситроена Хоук развелся с женой. А спустя несколько недель они с Новой Ситроен поженились тайком в Мехико-Сити.

Они вернулись в Нью-Йорк как триумфаторы и стали руководить „Блю кадиллак рекордз“, расширяя деятельность компании на телевидении и в кино.

Нова Ситроен продолжала поддерживать свою репутацию одной из самых элегантных дам Америки. А Хоук продолжал руководить карьерами суперзвезд.

Из них получилась потрясающая семейная пара.

К тому времени как Спид заменил колесо на взятом напрокат лимузине и прибыл в тот роковой вечер в поместье Новарон, он уже безнадежно опоздал. Все в страшном возбуждении обсуждали ситуацию с заложниками.

Спид поймал смотрителя стоянки и грубо потребовал у него ответа:

— Что тут происходит?

— Там у какого-то парня крыша поехала. Он захватил людей, связал их и требует денег.

— Кто он такой?

— Официант из дорогого ресторана. Джордж… фамилии не помню…

— Джордж Смит?

— Да, именно так зовут этого придурка.

Спид моментально смотался оттуда. Вернувшись в Голливуд, он забрал из своей квартиры все вещи, отогнал лимузин в бюро проката и ближайшим самолетом улетел в Лас-Вегас. Там он примчался к бывшей жене и начал умолять ее обеспечить ему алиби на тот случай, если Джордж Смит выдаст его полиции.

Она неохотно согласилась, сказав, что это обойдется ему в кругленькую сумму.

Спид прожил у нее три месяца. Каждый день они скандалили, но он вынужден был признать, что у нее самая лучшая грудь. К несчастью, при этом у нее еще был хронический триппер, которым ее наградил какой-то бездарный певец с гнилыми зубами. Спид, с его непрухой, тоже, конечно же, его подхватил.

Обозлившись, он вернулся в Голливуд и занялся старыми делишками.

Как-то вечером в баре он познакомился с одним человеком. Намечалось крупное дело, а этот пижон слышал, что Спид самый лучший водитель на всем Западном побережье…

ДЖЕККИ КОЛЛИНЗ

Джекки КОЛЛИНЗ — популярнейшая американская писательница, автор двух десятков нашумевших бестселлеров, среди которых наибольшую популярность получили романы: „Шансы“, „Лаки“, „Леди Босс“, уже вышедшие в Издательстве „Новости“, и другие. Книги Джекки Коллинз были переведены на многие языки, изданы тиражом более 100 миллионов экземпляров и послужили основой для создания захватывающих художественных фильмов и телевизионных сериалов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1 акр = 0,4 гектара. (Здесь и далее прим. пер.)

1 миля = 1,609 километра.

Журнал, освещающий жизнь знаменитостей.

1 фунт = 0,45 килограмма.

1 фут = 0,3048 метра.

Head (англ.) — голова.

В 1 футе — 0,3048 метра.

1 дюйм — 0,0254 метра.