Блю Сарджент так часто говорили, что ей предстоит убить своего возлюбленного, что она давно сбилась со счета — сколько же раз слышала это.

Ее семейство занималось предсказаниями судьбы. Впрочем, эти предсказания были по большей части весьма расплывчатыми. Например: сегодня с вами произойдет нечто ужасное. Возможно, событие будет связано с цифрой «шесть». Или: к вам идут деньги; приготовьтесь, чтобы не упустить их. Или: вам предстоит важное решение, которое не примется само собой.

Люди, посещавшие их маленький ярко-голубой домик номер 300 по Фокс-вей, не слишком переживали из-за недостаточно точного описания своего будущего. Попытки осознать тот самый миг, когда предсказание воплотится в действительность, превратились в игру, во что-то вроде вызова будущему. Когда автомобиль с шестью пассажирами врежется в машину клиента через два часа после того, как он прочитал предсказание, он сможет кивнуть, ощутив, что обещанное исполнилось. Когда к другой клиентке вдруг подходит сосед и предлагает купить у нее за скромную сумму старую ненужную газонокосилку, она, скорее всего, вспомнит предсказание насчет получения денег и будет считать, что эта сделка была предначертана судьбой. Или когда третий клиент услышит, как жена говорит: «Ты должен что-то решить», он вспомнит, как те же самые слова произнесла Мора Сарджент, склонившаяся над раскинутыми картами Таро, и уверенно приступает к действиям.

Но неточность предсказаний лишает их части силы. Можно сказать, что это и не предсказание вовсе, а интуиция или же вовсе совпадение. Столкнувшись на стоянке возле «Уолмарта» со старым другом — как было обещано, — человек усмехнется. По спине пробежит холодок, когда на счете за электричество окажется число 17. Останется осознание того, что, даже если перед тобой раскрылось будущее, твоей сегодняшней жизни это знание не изменит. Предсказания истинны, но содержат в себе далеко не всю истину.

— Должна предупредить вас, — всегда говорила Мора новым клиентам, — что гадание будет точным, но без подробностей.

Так было легче.

Но Блю говорили совсем не то и не так. Снова и снова она растопыривала пальцы и подставляла ладонь под внимательный осмотр, ее карты брали с обтянутых бархатом столов и раскидывали по коврам гостиных в домах друзей семьи. Прижимали пальцы к мистическому невидимому третьему глазу, который, говорят, имеется у каждого и находится между бровями. Бросали руны, толковали сны, разглядывали чайную заварку и проводили сеансы.

Все женщины приходили к одному и тому же выводу, однозначному и, что совершенно необъяснимо, точному. То, на чем все они, несмотря на разницу методов ясновидения, сходились, звучало так:

«Если Блю полюбит по-настоящему и поцелует своего возлюбленного, ему предстоит умереть».

Это давно тревожило Блю. Предупреждение, несомненно, было довольно определенным, но все равно походило на сказку. В нем не говорилось о том, как именно умрет ее возлюбленный. О том, сколько времени он проживет после поцелуя. Будет ли это поцелуй в губы? Или смертоносным окажется простое прикосновение губами к тыльной стороне ладошки?

До 11 лет Блю считала, что ей предстоит незаметно для окружающих подцепить заразную болезнь. Одно прикосновение ее губ к гипотетическому сердечному другу — и он тоже умрет в безнадежной борьбе с болезнью, неподвластной сегодняшней медицине. К 13 Блю решила, что несчастье произойдет из-за ревности — во время их первого поцелуя неожиданно появится ее прежний поклонник с пистолетом в руке и сердцем, полным злобы.

Перевалив за 15, Блю пришла к мысли, что карты Таро, которыми пользуется ее мать, всего лишь колода игральных карт, и что видения ее матери и других ясновидящих женщин вызваны не потусторонними озарениями, а алкогольными напитками, и, следовательно, это предсказание — просто чепуха.

Впрочем, она знала, что все не так просто. Предсказания, сделанные в доме номер 300 по Фокс-вей, были неконкретными, но, безусловно, верными. Мать Блю увидела во сне сломанную руку Блю, что сбылось в первый же школьный день. Тетя Джими с точностью до 10 долларов предсказала Море сумму, указанную в ее налоговой декларации. А старшая двоюродная сестра Орла всегда начинала мурлыкать свою любимую песенку за 10 минут до того, как ее передавали по радио.

Никто из обитателей дома никогда не сомневался в том, что Блю предначертано убить поцелуем своего возлюбленного. Правда, эта опасность так давно маячила на горизонте, что уже казалась не такой уж страшной. Слишком уж трудно было кому-нибудь воочию представить себе шестилетнюю малышку Блю влюбленной.

А к 16 Блю твердо решила, что никогда не влюбится, так что все это можно выкинуть из головы.

Впрочем, эта уверенность пошатнулась, когда в их городок Генриетту приехала Нив, сводная сестра матери. Нив прославилась тем, что делала публично то же самое, чем мать Блю занималась втихомолку. Мора в своей гостиной предсказывала судьбу обитателям Генриетты и ближайших окрестностей города. Нив пророчествовала по телевизору в пять часов утра. У нее был собственный сайт, украшенный старомодными размытыми фотографиями, с которых она пристально глядела прямо в глаза зрителям. Ее имя было начертано на обложках четырех книг о сверхъестественных явлениях.

Блю никогда прежде не видела Нив, и поэтому все ее представление о своей тете было наскоро почерпнуто из Интернета.

О причинах, по которым Нив решила нанести им визит, Блю могла только догадываться, зато от ее внимания не укрылось, что он породил множество разговоров между Морой и ее лучшими подругами, Персефоной и Каллой — разговоров того сорта, когда при появлении Блю собеседницы поспешно подносили к губам чашечки с кофе или кто-нибудь из них принимался постукивать авторучкой по столу. Однако Блю не слишком беспокоилась из-за приезда Нив — что может значить появление еще одной женщины в доме, и без того заполненном ими под самые стропила?

В конце концов Нив все же явилась. Это произошло весенним вечером, когда и так длинные тени лежащих на западе гор казались даже длиннее, чем обычно. Открыв ей дверь, Блю в первый миг подумала, что перед нею какая-то незнакомая старуха, но стоило ее глазам привыкнуть к багряному свету, пробивавшемуся сквозь листву деревьев, как она увидела, что Нив ненамного старше ее матери, которая отнюдь не была старухой.

Вдалеке, надрываясь, лаяли собаки. Блю давно привыкла к их голосам; осенью члены охотничьего клуба Эглайонби почти каждый уик-энд выезжали с гончими на лошадях. Блю знала, что означал надрывный заливистый лай, который она слышала: собаки гнали добычу.

— Ты дочка Моры, — сказала Нив и, прежде чем Блю успела ответить, добавила: — В этом году ты влюбишься.

В церковном дворе было холодно, хотя смерть еще не пришла.

Каждый год Блю и ее мать Мора приходили в одно и то же место, и каждый год там было холодно. Но в этом году Моры с нею не было, и Блю казалось, что здесь даже холоднее, чем обычно.

Было 24 апреля, канун дня Святого Марка. Для большинства день Святого Марка приходит и уходит незамеченным. В школах не бывает ни каникул, ни праздников. Никто не дарит никому подарков. Не устраивают фестивалей и костюмированных балов. В день Святого Марка не бывает ярмарок, в витринах не выставляют открыток, посвященных этому дню, по телевизору не показывают программ, которые бывают один раз в году, в этот день. Никто не отмечает 25 апреля в своих календарях. По правде говоря, большинство людей даже не имеет понятия, что в честь Святого Марка был назван особый день.

Но смерть не забывала о нем.

Сидя на каменной стене и дрожа от холода, Блю уговаривала себя, что, по крайней мере, в этом году нет дождя.

Каждый год в канун дня Святого Марка Мора и Блю ехали сюда — в стоявшую на отшибе церковь, настолько старую, что и название ее давным-давно забыли. Руины окружали густо поросшие лесом холмы, за которыми находилась Генриетта; до гор оставалось несколько миль. От церкви сохранились только стены; и крыша, и полы давно обвалились. Все, что не сгнило, было укрыто жадными лозами и побегами, пахнувшими тухлятиной. Церковь окружала каменная стена, в которой был, возле покойницкой, единственный разрыв, рассчитанный на то, чтобы пропустить могильщиков с гробом. К дверям старинной церкви вела тропинка, утоптанная настолько, что на ней не могли вырасти даже вездесущие сорняки.

— Ах! — выдохнула Нив; пухленькая, но неожиданно элегантная она сидела рядом с Блю на стене. Блю снова, как и при первом знакомстве с Нив, поразили ее странно красивые руки. От полных запястий начинались мягкие, похожие на детские, кисти с тонкими пальцами с овальными ногтями.

— Ах, — снова пропела Нив, — вот это ночь, так ночь.

Она произнесла «Вот это ночь», и от ее слов по коже Блю вдруг пробежали мелкие мурашки. Прошлые десять канунов Святого Марка Блю сидела здесь со своей матерью, но нынче все было по-другому.

Потому что нынче была ночь.

В этом году впервые по непонятным Блю причинам Мора не поехала на бдение сама, а отправила в церковь Нив. Мать спросила Блю, поедет ли она туда, как обычно, хотя на самом деле это был вовсе не вопрос. Блю всегда ездила, поедет и в этот раз. Вряд ли у нее могли быть какие-то планы на канун дня Святого Марка. Но спросить следовало. Мора еще до рождения Блю решила, что управлять детьми с помощью приказов — настоящее варварство, и поэтому Блю росла в атмосфере мягких вопросов (являвшихся на деле этими самыми непререкаемыми указаниями).

Блю разжала и снова стиснула озябшие кулачки. Верхние края ее беспалых перчаток излохматились; она кое-как зачинила их еще в прошлом году, но в них имелся некий шик безалаберного презрения к вещам. Если бы Блю была обделена самомнением, она могла бы носить невзрачные, но практичные перчатки, подаренные ей к Рождеству. Но она любила нравиться себе, и потому надевала свои обтрепанные перчатки без пальцев, которые были несравненно круче, невзирая даже на то, что в них было холодно, да и видеть их не мог никто, кроме Нив и умерших.

Апрельские дни в Генриетте часто бывали ясными и теплыми; в такую погоду на деревьях бурно распускались почки, а ошалевшие от любви божьи коровки с разгону бились в оконные стекла. Но нынешняя ночь была не такой. Она больше походила на зиму.

Блю взглянула на часы. Без нескольких минут одиннадцать. Старинные легенды советовали приступать к церковному бдению в полночь, но мертвые не слишком внимательно следят за временем, особенно когда на небе нет луны.

В отличие от Блю, не обладавшей особым терпением, Нив восседала на церковной стене словно царственное изваяние — руки сложены, ноги под длинной шерстяной юбкой скрещены в щиколотках. Блю, и без того меньше ростом и комплекцией, да вдобавок еще сгорбившаяся, походила на встревоженную незрячую горгулью. Эта ночь не подходила для ее простых человеческих глаз. Эта ночь предназначалась пророкам и ясновидящим, ведьмам и медиумам.

Другими словами — прочим представителям ее семьи.

В тишине раздался голос Нив.

— Ты что-нибудь слышишь? — спросила она. Ее глаза ярко сверкали в темноте.

— Нет, — ответила Блю, потому что ничего не слышала. Потом подумала, что Нив задала этот вопрос, потому что сама-то слышала.

Нив смотрела на нее тем самым взглядом, с каким представала на всех фотографиях своего сайта — намеренно тяжелым, тревожащим, потусторонним взглядом, остававшимся в неподвижности на несколько секунд дольше, чем можно было выдержать, не испытывая неловкости. Через несколько дней после приезда Нив Блю настолько разнервничалась из-за таких взглядов, что сказала об этом Море. Они вдвоем втиснулись в единственную ванную; Блю собиралась в школу, Мора — на работу.

Блю, пытавшаяся собрать непокорные пряди темных волос в жалкое подобие хвостика, спросила тогда:

— А ей обязательно смотреть вот так?

Мать в душевой кабинке рисовала узоры на запотевшей стеклянной двери. Прежде чем ответить, ей понадобилось отсмеяться; сквозь длинные пересекающиеся полоски, которые она нарисовала на стекле, просвечивала пятнами ее кожа.

— О, это всего лишь коронный прием Нив.

Блю тогда подумала, что, вероятно, можно было бы найти коронный прием и получше.

В церковном дворе Нив произнесла загадочную фразу:

— Тут много чего можно услышать.

Беда состояла в том, что слышать было нечего. Летом подножия холмов оживляло жужжание насекомых, пересвистывались пересмешники, вороны каркали на автомобили. Но этой ночью было еще слишком холодно для того, чтобы хоть что-нибудь проснулось.

— Я не слышу таких вещей, — сказала Блю, немного удивленная тем, что Нив еще не знает этого. В семье, богато наделенной даром ясновидения, Блю оказалась странным отклонением, не имеющим доступа к насыщенным беседам, которые ее мать, тети и двоюродные сестры постоянно вели с миром, сокрытым от большинства людей. Она обладала единственной особенностью, которую сама не могла воспринять. — В этих делах я как микрофон, что ли. Я просто делаю их громче для остальных.

Нив продолжала рассматривать ее.

— Вот, значит, почему Мора так хотела, чтобы ты поехала сюда. Она, наверное, берет тебя на все свои гадания, да?

Блю поежилась от одной мысли об этом. Значительную часть клиентов, посещавших дом номер 300 по Фокс-вей, составляли несчастные женщины, надеявшиеся на то, что Мора увидит в их будущем любовь и деньги. Мысль о том, что ей придется целыми днями сидеть дома среди этого, была устрашающей. Блю знала, что матери очень хотелось бы иметь Блю рядом с собой, что ее духовные возможности от этого делаются сильнее. Когда она была меньше, она совершенно не ценила того, насколько редко Мора зовет ее присутствовать при пророчествах, но сейчас, когда Блю стала понимать, что ее присутствие заметно подкрепляет чужие способности, поведение Моры произвело на нее впечатление.

— Нет, только на самые важные.

Выражение взгляда Нив застыло на тонкой грани между просто неприятным и устрашающим.

— Знаешь, этим следует гордиться, — сказала она. — Способность усиливать чей-то экстрасенсорный дар — редкое и очень ценное качество.

— Вот еще! — фыркнула Блю, впрочем, без грубости. Она хотела, чтобы это прозвучало как шутка. За 16 лет она привыкла к мысли о том, что не предназначена для сверхъестественного. Ей вовсе не хотелось, чтобы Нив думала, будто из-за этого у нее случился какой-нибудь личностный кризис. Она подергала выбившуюся нитку на перчатке.

— Но у тебя было много времени для того, чтобы развить свои собственные интуитивные способности, — добавила Нив. Ее взгляд показался Блю жадным.

Она не ответила. Ей было совсем не интересно предсказывать чужое будущее. Куда интереснее было бы выйти в мир и отыскать свое собственное.

Нив в конце концов отвела взгляд и, бездумно водя пальцем по земле, покрывавшей разделявшие их камни, сказала:

— По дороге в город я проехала мимо школы. «Академия Эглайонби». Ты там учишься?

Блю сделалось так смешно, что у нее даже глаза широко раскрылись. Впрочем, конечно же, Нив, приехавшая издалека, просто не могла знать, что к чему. Хотя она могла бы и догадаться, что школа, располагающаяся в громоздком каменном особняке со стоянкой, забитой автомобилями в основном немецкого происхождения, вряд ли будет по карману ее сестре.

— Это школа для мальчиков. Сынков политиков, нефтяных баронов и… — Блю задумалась, соображая, у кого же еще может хватить денег, чтобы отправить сыночка в Эглайонби, — содержанок, проживающих денежки, которые им платят за молчание.

Нив приподняла брови, но не взглянула на племянницу.

— Нет, правда, они просто ужасные, — сказала Блю. — Для мальчишек из Эглайонби апрель был плохим сезоном; как только погода делалась теплее, в городе появлялись машины-кабриолеты, на которых разъезжали мальчишки в таких вульгарных шортах, какие могли осмелиться надевать только богачи. Во время учебной недели они ходили в школьной форме: брюки цвета хаки и джемперы с вырезом мысом, на которых была изображена эмблема в виде ворона. Поэтому наступающую армию можно было без труда опознать. «Воронята».

— Они считают себя лучше нас и думают, что мы ради них должны из кожи выпрыгивать, — продолжала Блю, — а сами каждый уик-энд напиваются до умопомрачения и поливают краской знак на выезде из Генриетты.

Прежде всего из-за «Академии Эглайонби» Блю выработала два важных правила. Первое — держаться подальше от мальчишек, от них одни неприятности. И второе — держаться подальше от мальчишек из Эглайонби, потому что они подонки.

— Ты производишь впечатление очень благоразумного подростка, — заметила Нив. Ее слова покоробили Блю, которая и без того отлично знала, что является очень благоразумным подростком. Когда в семье так мало денег, как у Сарджентов, благоразумие укореняется сызмальства.

В призрачном свете почти полной луны Блю разглядела знак, который Нив нацарапала на земле.

— Что это? — спросила она. — Мама тоже рисовала такое.

— Неужели? — удивилась Нив и всмотрелась в свой рисунок. Он изображал три изогнутые пересекающиеся линии, которые образовывали что-то вроде вытянутого треугольника. — Она сказала, что это значит?

— Она рисовала его на двери душевой кабины, изнутри. Я не стала спрашивать.

— Я видела это во сне, — сообщила Нив ровным голосом, от которого затылок Блю неприятно похолодел. — Мне хотелось посмотреть, как это будет выглядеть нарисованным. — Она стерла узор ладонью и резко вскинула хорошенькую ручку.

— Мне кажется, они идут, — сказала она.

Блю и Нив явились сюда именно по этой причине. Каждый год Мора сидела на стене, поджав коленки к подбородку, глядя в никуда, и называла Блю имена. Блю видела церковный двор пустым, но для Моры он был полон мертвецов. Не тех, кто недавно умер, а душ тех, кому предстояло умереть в ближайшие 12 месяцев. Блю всегда воспринимала происходившее как разговор, из которого она слышит только половину. Иногда ее матери удавалось узнать того или иного духа в лицо, но чаще ей приходилось наклоняться и спрашивать имена. Однажды Мора объяснила, что, не будь рядом с нею Блю, ей не удалось бы заставить их ответить — в отсутствие Блю они просто не видели Моры.

Блю всегда нравилось ощущать себя очень нужной, и все же иногда ей хотелось, чтобы слово «нужная» не было синонимом «полезной».

Бдение возле церкви было чрезвычайно важным для одной из самых необычных услуг, которые оказывала Мора. Клиентам, постоянно живущим в городе и ближних окрестностях, она давала гарантию, что если им самим или кому-то из дорогих им людей предстоит умереть в предстоящем году, она заблаговременно даст об этом знать. Кому не захочется заплатить за такое? Ну, верный ответ: большинству населения мира, потому что большинство не верит в сверхъестественное.

— Ты что-нибудь видишь? — спросила Блю. Она крепко потерла онемевшие ладони одну о другую, чтобы немного согреть их, и взяла блокнот и авторучку.

Нив сидела неподвижно.

— Что-то только что прикоснулось к моим волосам.

По коже рук Блю, под рукавами, пробежали мурашки.

— Один из них?

— Те, кого ждет смерть, должны пройти дорогой трупов через ворота, — ответила Нив внезапно охрипшим голосом. — Это, наверное, что-то другое… еще какой-то дух, призванный твоей энергией. Я не понимаю, какое воздействие ты можешь оказывать.

Мора никогда не говорила о том, что мертвых сюда привлекает присутствие Блю. Вероятно, не хотела ее пугать. А может быть, Мора просто не видела их — возможно, в этом смысле она была так же слепа, как и Блю: не могла видеть духов.

Блю испытала неприятное ощущение легчайшего ветерка, коснувшегося ее лица, пошевелившего вьющиеся волосы Нив. Обычные невидимые духи еще не успевших умереть людей — одно дело. Призраки, которым вовсе не обязательно оставаться на тропе, — совсем другое.

— Это… — начала было Блю.

— Кто вы? Роберт Нейманн, — перебила ее Нив. — Как вас зовут? — Рут Верт. Как вас зовут? Фрэнсис Пауэлл.

Блю торопливо царапала ручкой в блокноте, записывая имена на слух, так, как их произносила Нив. Впрочем, она то и дело вскидывала голову и смотрела на дорожку, стараясь разглядеть там… что-нибудь. Но, как всегда, она видела только буйно разросшуюся росичку и едва различимые во мраке очертания голых дубов. Черная пасть церковной двери поглощала невидимые души.

Ничего не видно, ничего не слышно. Не было никаких признаков присутствия мертвых, кроме имен, записанных в блокноте, который она держала в руке.

Может быть, Нив была права. Может быть, у Блю действительно что-то вроде личностного кризиса. Время от времени ей казалось немного несправедливым, что все могущество и все чудеса, окружающие ее семью, доходят до нее только в виде бумаг, которые нужно вести.

По крайней мере я все же могу принимать в этом участие, мрачно думала Блю, хотя ощущала, что причастна к делам семьи не больше, чем собака-поводырь. Она поднесла блокнот к лицу — ближе, ближе, еще ближе, — чтобы разглядеть в темноте, что написала. Имена в списке были популярны 70–80 лет назад: Дороти, Ральф, Кларенс, Эстер, Герберт, Мелвин.

И очень много одинаковых фамилий. В долине преобладали старинные семейства, если даже не влиятельные, то обычно многочисленные.

Сквозь свои мысли Блю услышала, что интонация Нив стала более настойчивой.

— Как ваше имя? — спросила она. — Прошу прощения, как ваше имя? — На ее лице появилось совершенно несвойственное ей испуганное выражение. Против обыкновения Блю проследила за взглядом Нив до середины двора.

И кого-то увидела там.

Сердце Блю подпрыгнуло, словно ей в грудину изнутри сильно ударили кулаком. В следующий такт сердцебиения увиденное оставалось на месте. Кто-то присутствовал там, где ничего не должно было находиться.

— Я вижу его, — сказала Блю. — Нив, я вижу его.

Блю всегда представляла себе процессию душ как нечто упорядоченное, но этот дух казался неуверенным и чуть ли не метался. Это был взлохмаченный молодой человек, одетый в брюки и джемпер. Он не казался совсем прозрачным, но точно не полностью присутствовал здесь. Его фигура выглядела расплывчатой, как сквозь мутную воду, черты лица были неопределенными. В его облике вообще не было никаких особых примет, кроме молодости.

Он был совсем юным — воспринять это было тяжелее всего.

Пока Блю рассматривала его, он потер пальцами висок и нос сбоку. Это был настолько странно живой жест, что Блю на мгновение сделалось нехорошо. Потом он качнулся вперед, будто его подтолкнули в спину.

— Узнай его имя! — прошипела Нив. — Он не хочет отвечать мне, а я должна поговорить с остальными!

— Я? — недоуменно отозвалась Блю, но послушно соскользнула со стены. Сердце у нее в груди продолжало отчаянно колотиться о ребра.

— Как вас зовут? — спросила она, чувствуя себя немного глуповато.

Юноша, похоже, не услышал ее. Как будто ничего не замечая, он медленно, неуверенно двинулся дальше, в сторону церковной двери.

«Неужели вот так выглядит наш путь к смерти? — подумала Блю. — Медленное, неуверенное таяние, а не целенаправленный финал?»

Нив принялась снова опрашивать остальных, а Блю направилась к пришельцу.

— Кто вы такой? — окликнула она его из безопасного отдаления, когда он уронил голову в ладони. Теперь она видела, что его фигура вовсе не имела контура, а лицо — различимых черт. В нем на самом деле не было ничего такого, что позволило бы опознать человека, и все же она видела юношу. Пусть она не могла довериться зрению, но что-то в ее мозгу точно говорило ей, что он представляет собою.

Против ожидания она не испытывала никакого трепета при виде духа. В голове у нее крутилась одна-единственная мысль: не пройдет и года, как он умрет. Как Мора переносит все это?

Блю подошла ближе. Она была так близко, что могла бы прикоснуться к нему, если бы он не тронулся с места, так и ничем не дав понять, что заметил ее.

Когда она оказалась вблизи от него, ее руки стали мерзнуть. И сердцу тоже стало холодно. Невидимые духи, не имевшие своего тепла, высасывали ее энергию, отчего ее предплечья покрылись гусиной кожей.

Юноша стоял на пороге церкви, и Блю знала — просто знала, — что если он переступит его, она потеряет возможность узнать его имя.

— Пожалуйста, — сказала Блю гораздо мягче, чем прежде. Протянув руку, она коснулась края его нездешнего джемпера. Ее обдало холодом, словно от всепоглощающего ужаса. Чтобы успокоиться, она напомнила себе то, что ей часто говорили: всю свою энергию духи получают из того, что их окружает. Сейчас она чувствовала только, что он использует ее, чтобы остаться видимым.

Но все равно она воспринимала происходившее как приступ панического ужаса.

— Может быть, вы все-таки назовете мне свое имя? — спросила она.

Он посмотрел на нее, и она в смятении поняла, что на нем джемпер с эмблемой Эглайонби.

— Ганси, — сказал он. Хотя его голос прозвучал тихо, это не был шепот, а самый настоящий голос, звучащий где-то настолько далеко, что услышать его в действительности было невозможно.

Блю не могла оторвать взгляда от его растрепанных волос, от угадываемых глядящих на нее глаз, ворона на джемпере. Она разглядела, что его плечи мокры, да и вся одежда усеяна брызгами дождя от пока еще не разразившейся бури. Их разделяло столь малое расстояние, что она ощущала легкий мятный запах, но не могла понять, то ли так пахнет от этого юноши, то ли этот запах присущ духам вообще.

Он был настолько реальным… Когда это наконец случилось, когда она все же увидела его, за этим не чувствовалось никакой магии. Ей казалось, будто она смотрит в могилу и видит, как та смотрит на нее.

— И все? — прошептала она.

Ганси закрыл глаза.

— Да, это все.

Он упал на колени — у юноши, не имевшего настоящего тела, это движение получилось беззвучным. Растопыренные пальцы одной руки неловко прильнули к земле. Блю видела черный абрис церкви куда более отчетливо, чем его покатое плечо.

— Нив, — сказала Блю, — Нив, он… умирает.

Оказалось, что Нив стояла прямо за спиной у нее.

— Еще нет, — ответила она.

Ганси за это время уже почти исчез, наполовину растворился в церкви, или церковь слилась с ним.

— Почему, — голос Блю прозвучал глухо и сдавленно, совсем не так, как ей хотелось бы, — почему я вижу его?

Нив оглянулась; не то потому, что оттуда подходили новые духи, не то потому, что их там не было — этого Блю сказать не могла. Но когда она сама снова посмотрела на вход в церковь, Ганси исчез полностью. Блю уже чувствовала, как ее кожа начала теплеть, но где-то под легкими оставался кусок льда. В ней словно зарождалась опасная, гнетущая горечь — печаль или сожаление.

— Блю, для того, чтобы не способный к ясновидению увидел дух в канун дня Святого Марка, могут быть только две причины, — сказала Нив. — Или ты по-настоящему полюбишь его, или убьешь его.

— Это я, — сказал Ганси.

Он повернулся, чтобы стоять лицом к автомобилю. Ярко-оранжевый верх «Камаро» был поднят, что являлось скорее знаком поражения, нежели преследовало какие-то практические цели. Адам, друживший со всеми и всяческими машинами, может, и определил бы, что с автомобилем сейчас не так, но Ганси это определенно было не по силам. Он ухитрился остановиться, съехав с автострады всего фута на четыре, и сейчас его машина стояла, раскорячась, на кочковатом лугу, покрытом пожухлой травой. Мимо, не притормозив, пронесся тягач со здоровенным прицепом; «Камаро» качнуло воздушной волной.

— Ты пропустил всемирную историю, — ответил в телефоне его сосед по комнате Ронан Линч. — Я подумал, что ты в канаве валяешься, с концами.

Ганси вывернул руку, чтобы взглянуть на часы. Он пропустил куда больше, чем одну всемирную историю. Было одиннадцать, и слабо верилось в то, что минувшая ночь была такой холодной. К влажной от пота полоске кожи возле часового ремешка устремился комар; Ганси смахнул его прочь. Когда-то, еще маленьким, Ганси довелось ночевать на природе. Палатки. Спальные мешки. «Ренджровер», дожидавшийся поблизости того момента, когда им с отцом надоест это времяпрепровождение. В качестве жизненного опыта то событие и близко не лежало с минувшей ночью.

— Ты записал для меня конспект? — спросил он.

— Нет, — ответил Ронан. — Я был уверен, что в канаве валяешься.

Ганси сплюнул с губы песчинку и плотнее прижал телефон к щеке. Он-то непременно записал бы конспект для Ронана.

— «Свин» скопытился. Подъедь, вытащи меня.

Проезжавший мимо седан сбавил скорость; пассажиры прильнули к окнам. Ганси вовсе не был уродом, да и «Камаро» не мог никому оскорбить взгляд, но это внимание было вызвано не столько живописностью картины, а скорее ее необычностью — не так часто увидишь у обочины слетевшего с дороги парня из Эглайонби в вызывающе оранжевой машине. Ганси отлично знал, что для обитателей жалкого городишка Генриетты, что в штате Вирджиния, найдется немного зрелищ приятнее, чем неприятность, случившаяся с каким-нибудь парнем из Эглайонби, разве что неприятность с кем-то из своих родичей.

— Ну, ты даешь, старик, — сказал Ронан.

— Знаешь, вовсе не похоже, что ты сейчас на занятиях. И все равно, скоро начнется перерыв на ланч. — Чуть помолчав, Ганси добавил будто случайно: — Пожалуйста.

Ронан довольно долго молчал. Он был мастером паузы и умел с ее помощью заставлять людей чувствовать себя неловко. Но у Ганси выработался иммунитет к этим штучкам. Ожидая, пока Ронан соблаговолит вновь заговорить, он наклонился и просунул голову в машину, чтобы посмотреть, не найдется ли чего-нибудь съедобного в «бардачке». Рядом с тюбиком «эпипена» действительно оказался пакетик с бастурмой, но на нем стояла дата двухлетней давности. Вероятно, его забыл там предыдущий хозяин машины.

— Ты где? — в конце концов спросил Ронан.

— Не доезжая Генриетты, на 64-м шоссе. Прихвати мне бургер. И несколько галлонов бензина. — Бензин в баке еще оставался, но запас все равно не повредит.

— Ганси… — ядовито произнес Ронан.

— И Адама захвати.

Ронан отключил связь. Ганси стянул джемпер и кинул его на заднее сиденье. В тесной задней части салона находилась свалка всяких необходимых вещей — учебник по химии, ноутбук цвета фрапучино, расстегнутый футляр для компакт-дисков, которые вылетели оттуда и рассыпались по сиденью, — и всякой всячины, которую он накупил за 18 месяцев, проведенных в Генриетте. Измятые географические карты, компьютерные распечатки, какая-то газета, фонарь, ивовая палочка. Когда Ганси принялся откапывать в хламе цифровой диктофон, на сиденье вывалился и присоединился к полдюжине таких же бумажек, различавшихся только датой, рецепт пиццы (одна большая глубокая тарелка, половина сосиски, половина авокадо).

Всю ночь он просидел с включенным диктофоном, внимательно глядя по сторонам, ожидая… чего-нибудь, возле чудовищной, выстроенной в стиле модерн церкви Спасителя. Обстановка была отнюдь не магической. Возможно, это было не лучшее место для того, чтобы установить контакт с теми, кому предстоит умереть, но Ганси возлагал большие надежды на силу кануна дня Святого Марка. Не то чтобы он рассчитывал увидеть мертвых. Во всех источниках говорилось, что бдящие около церкви должны обладать «вторым зрением», а Ганси не мог похвастаться и первым, пока не обзавелся контактными линзами. Он лишь надеялся на…

На что-то. И именно это получил. Вот только он не был точно уверен, что это что-то было на самом деле.

С диктофоном в руке Ганси присел около заднего колеса, чтобы машина защищала его от порывов ветра, поднимаемого проходящими машинами. По другую сторону обочины до леса тянулось зеленое поле. А еще дальше возвышались таинственные голубые горные хребты.

На покрытом пылью носке ботинка Ганси нарисовал в виде дуги вожделенную линию сверхъестественной энергии, которая и привела его сюда. Ветер с гор, врываясь ему в уши, напоминал приглушенный крик — не шепот, а громкий вопль, звучащий где-то настолько далеко, что услышать его в действительности было невозможно.

Дело было в том, что Генриетта производила впечатление места, где могут случаться чудеса. Долина, похоже, шепотом выбалтывала тайну за тайной. Легче было поверить в то, что они не пожелают раскрыться Ганси, чем в то, что их нет вообще.

Только, пожалуйста, скажите, где вы прячетесь.

От стремления к этим тайнам у него ныло сердце, и это ощущение не делалось менее болезненным из-за того, что его было трудно объяснить.

Сзади к «Камаро» медленно подкатила машина Ронана Линча — «BMW» с акульим носом. Сейчас трудно было угадать, что она окрашена в цвет древесного угля, так как от налипшей пыльцы она сделалась зеленой. Ганси ощутил ногами вибрацию земли от басов стереоустановки машины раньше, чем узнал мелодию. Когда он поднялся, Ронан уже открывал дверь. На пассажирском сиденье находился Адам Парриш, третий из ближайших друзей Ганси. Галстук у Адама был повязан поверх воротника джемпера. Одной тонкой рукой он крепко прижимал к уху сотовый телефон Ронана.

Открывая свою дверь, Адам обменялся с Ганси короткими взглядами. Вскинутые брови Адама означали вопрос: «Нашел что-нибудь?», а расширившиеся на мгновение глаза Ганси отвечали: «Вот ты и скажи мне».

Потом Адам вдруг нахмурился, убавил громкость музыкальной установки и что-то сказал в телефон.

Ронан хлопнул дверью машины — он всегда хлопал дверьми — и направился к багажнику.

— Мой говнюк-братец хочет, чтобы сегодня вечером встретиться с нами у «Нино», — сказал он на ходу. — С ним будет Эшли.

— Это с ним разговаривает Адам? — осведомился Ганси. — И что есть Эшли?

Ронан извлек из багажника канистру с бензином. Он не слишком старался держать ее подальше от себя, чтобы не пачкать одежду. Как и Ганси, он носил форменную одежду Эглайонби, но умудрялся выглядеть в ней совершенно непрезентабельно. Узел галстука совершенно не заслуживал этого благородного названия, а полы не заправленной в брюки рубашки вызывающе торчали из-под джемпера. Тонкая усмешка, редко сходившая с его губ, казалась язвительной. И его «BMW», несомненно, усвоил акулье выражение у своего хозяина.

— Нынешняя подружка Деклана. Нам велено выглядеть хорошо и не позорить его перед нею. — Ганси возмущало, что перед старшим братом Ронана, старшекурсником Эглайонби, приходится ходить на задних лапках, но понимал необходимость этого. В семействе Линч свобода имела довольно сложную структуру, и на данный момент ключи от нее находились в руках Деклана.

Ронан забрал у Ганси диктофон и вручил ему канистру.

— Он хочет встретиться сегодня, потому что знает, что у меня занятия.

Горловина бензобака у «Камаро» находилась под укрепленным на пружине номерным знаком; Ронан молча смотрел, как Ганси сражался одновременно с крышкой бензобака, канистрой и номером.

— Мог бы и сам сделать, — сказал Ганси. — Ты же все равно не боишься запачкать рубашку.

Ронан, нисколько не проникнувшись сочувствием, поскреб старый побуревший струп под пятью узловатыми ремешками, которые носил на запястье. На прошлой неделе они с Адамом по очереди возили друг друга на тележке под «BMW», и оба до сих пор щеголяли отметинами после этого развлечения.

— Лучше бы спросил, нашел ли я что-нибудь, — сказал Ганси.

Ронан, вздохнув, ткнул диктофоном в сторону Ганси.

— Нашел что-нибудь?

Судя по голосу, Ронану это было совсем не интересно, но, с другой стороны, равнодушие являлось частью фирменного стиля Ронана Линча. Угадать, насколько ему в действительности был неинтересен вопрос, было практически невозможно.

Горючее тонкой струйкой текло на дорогие брюки Ганси; за месяц он портил уже вторую пару. Это не значило, что он настолько уж небрежен, хотя Адам снова и снова повторял ему именно это: «Ганси, вещи стоят денег», — просто он никогда не умел предвидеть последствия своих поступков, пока не станет слишком поздно.

— Что-то нашел. Записал около четырех часов звука, и среди них… что-то записалось. Вот только понятия не имею, что это значит. — Он указал на диктофон. — Запусти-ка его.

Повернувшись спиной к шоссе, Ронан нажал кнопку «ВОСПР». Некоторое время стояла тишина, которую нарушали только сверчки своими трелями, похожими на звук пересыпавшихся льдинок. Потом раздался голос Ганси.

— Ганси, — произнес он.

Последовала продолжительная пауза. Ганси медленно провел пальцем по нечистому хромовому покрытию бампера «Камаро». Ему все еще было странно слышать в записи свой собственный голос и при этом не помнить, чтобы он произносил эти слова.

Потом словно откуда-то очень издалека прозвучал женский голос: «И все?»

Ронан, вскинувшись, стрельнул глазами на Ганси.

Ганси предостерегающе поднял палец: подожди. Из диктофона донеслись негромкие голоса; слов разобрать было нельзя, понятно было только, что кто-то задавал вопросы, а кто-то отвечал. А потом из аппарата вновь послышался бестелесный голос: «И все?». «Да, это все».

Ронан оглянулся на стоявшего возле машины Ганси и скорчил рожу, которую тот называл «курящим Ронаном»: медленно втянул воздух трепещущими ноздрями, а потом так же медленно выдохнул через приоткрытые губы.

Вообще-то Ронан не курил. Предпочитал иной порок, от которого остается похмелье. Он выключил диктофон и сказал:

— Чувак, ты льешь бензин на портки.

— А спросить, что происходило, когда я это записывал, ты не хочешь?

Ронан не стал спрашивать. Он просто смотрел на Ганси, что и обозначало непроизнесенный вопрос.

— Ничего не происходило. Я сидел, пялился на стоянку, где не было ничего, кроме попадавших жуков, — наверное, помрут все после такой-то ночи — а кроме них — ничегошеньки.

Ганси далеко не был уверен, что заметил бы что-нибудь на стоянке, даже если бы оказался в нужном месте. Охотники за сверхъестественными явлениями, с которыми ему доводилось общаться, считали, что линии, соединяющие места силы, могут иногда передавать голоса на всем своем протяжении, так что звуки можно услышать за несколько сот миль и несколько десятков лет от места и мгновения, когда они раздались. Нечто вроде свободного поиска в радиоэфире, непредсказуемая передача, приемником которой может оказаться что угодно, оказавшееся на силовой линии: такой вот диктофон, стереосистема, пара человеческих ушей, наделенных особо острым слухом. Ганси, не имея такого достоинства, брал с собою диктофон; частенько шумы удавалось расслышать только при воспроизведении записи. Но странным было не наличие в записи других голосов, а его собственный голос — у Ганси не было ни малейшего сомнения в том, что он-то ни в коем случае не призрак.

— Ронан, я ничего не говорил. За всю ночь не произнес ни слова. Так каким же образом мой голос попал в диктофон?

— Как ты вообще узнал, что он там есть?

— Я слушал запись на обратной дороге. Тишина, тишина, тишина и вдруг мой голос. И Свин сразу издох.

— Совпадение? — произнес Ронан. — Думаю, что нет.

Это должно было означать иронию. Ганси так часто заявлял, что не верит в совпадения, что теперь ему даже не требовалось говорить об этом.

— Так что ты думаешь? — спросил Ганси.

— Святой Грааль найден, — тут же отозвался Ронан, однако в этой реплике не было ничего, кроме сарказма.

Суть же заключалась вот в чем: вот уже четыре года Ганси по крупицам собирал интересующие его сведения, и чуть слышный голос был для него наилучшим подтверждением успеха. Восемнадцать месяцев, проведенных в Генриетте, он потратил на то, чтобы по этим крупинкам составить схему силовой линии — идеально прямой трассы сверхъестественной энергии, соединяющей места силы, — и неуловимой усыпальницы, которая, как он надеялся, должна была находиться где-то на этой прямой. В поисках этой невидимой энергетической линии имелся, правда, профессиональный риск. Все это было… ну, скажем, невидимо.

И, возможно, не более чем гипотеза, но Ганси отказывался принимать такую возможность. За 17 лет жизни он отыскал не одну дюжину вещей, которые, по мнению большинства, невозможно отыскать, и был всецело намерен добавить силовую линию, усыпальницу и ее царственного обитателя к списку своих достижений.

Смотритель музея в Нью-Мексико как-то сказал Ганси: «Сынок, у тебя имеется необъяснимая способность натыкаться на странности». Восхищенный этой же способностью историк из Рима добавил: «Ты догадываешься переворачивать камни, под которые больше никому не приходит в голову заглянуть». А британский профессор, глубокий старик, сказал: «Для тебя, мальчик, мир охотно выворачивает карманы». Хитрость, как выяснил Ганси, состояла в том, чтобы верить в существование необъяснимого; нужно было понимать, что находки составляют часть чего-то большего. Некоторые тайны даются в руки только тем, кто сможет доказать, что достоин их.

Ганси толковал это так: если у тебя есть призвание к поиску всякой всячины, это значит, что ты обязан перед миром заниматься этими поисками.

— Эй, да ведь это Прыщ! — воскликнул Ронан.

Проезжавший мимо автомобиль резко сбросил скорость, и юноши смогли взглянуть на чрезмерно любопытного водителя. Ганси тоже показалось, что он был очень похож на обидчивого учителя латыни — тоже в прошлом выпускника Эглайонби, — носившего, к своему несчастью, имя Баррингтон Велк. Ганси, официальный титул которого звучал как Ричард (Дик) Кэмпбелл Ганси III, привык не обращать внимания на претенциозные имена, но и он не мог не признать, что человек со звучным именем Баррингтон просто не имеет права носить фамилию, которая означает Прыщ (или наоборот).

— Эй, только не вздумай остановиться и лезть с помощью. Без тебя обойдемся! — буркнул Ронан вслед машине. — Ну, Малыш, о чем договорился с Делканом?

Вторая фраза была адресована Адаму, который наконец-то вылез из «BMW», все так же держа в руке телефон Ронана. Он протянул его хозяину, но тот раздраженно мотнул головой. Ронан вообще презирал телефоны, в том числе и свой собственный.

— Он подъедет к пяти, — сообщил Адам.

Адам в отличие от Ронана носил форменный свитер Эглайонби, который достался ему с чьего-то еще плеча, но прилагал много усилий для того, чтобы его одежда выглядела безупречно. Он был высок ростом, тощ, его загорелое, с тонкими чертами лицо окаймляли неровно подстриженные блеклые волосы. Он походил на фотографию в тонах сепии.

— Отлично, — отозвался Ганси. — Ты ведь будешь, да?

— А меня приглашают? — Адам мог порой проявлять чрезмерную деликатность. Когда он в чем-то не был уверен, в его голосе явственно слышался южный акцент, что случилось и сейчас.

В приглашении Адам никогда не нуждался. Наверное, поругался с Ронаном. Что неудивительно. Ронан полез бы в драку даже за номер социального страхования.

— Не валяй дурака, — ответил Ганси и благосклонно принял у Адама покрытый масляными пятнами пакет из кафе быстрого питания, который тот протянул ему. — Спасибо.

— Это Ронан купил, — пояснил Адам. Когда дело касалось денег, он с одинаковой легкостью мог и ссудить их, и перепоручить кому-нибудь все расчеты.

Ганси взглянул на Ронана, который, прислонившись к «Камаро», с отсутствующим видом покусывал один из ремешков, украшавших его запястье.

— Признайся, что на этом бургере нет соуса, — сказал Ганси.

— С удовольствием, — усмехнулся Ронан и выковырял из зубов клочок ремешка.

— И огурца тоже нет, — добавил Адам, скрючившийся позади автомобиля. Он притащил не только две небольшие жестянки присадки к топливу, но взял и тряпку, оберегавшую его брюки от соприкосновения с канистрой. В его исполнении процесс заправки автомобиля выглядел ничем не примечательным делом. Адам из кожи выбивался, чтобы скрыть свое происхождение, но все равно оно давало о себе знать при каждом удобном случае.

Теперь уже Ганси ухмыльнулся; он начал ощущать в себе тепло от состоявшегося открытия.

— В таком случае, мистер Парриш, позвольте блиц-опрос. Какие три вещи появляются вблизи силовых линий?

— Черные собаки, — снисходительно сообщил Адам. — Демонические сущности.

— «Камаро», — вставил Ронан.

Ганси сделал вид, будто ничего не услышал.

— И призраки. Ронан, если тебя не затруднит, повтори нам доказательство.

Они стояли втроем, освещенные лучами солнца позднего утра. Адам завинчивал крышку топливного бака, а Ронан прокручивал назад плеер. Вдали, за много сотен ярдов, над горами тонким голосом кричал краснохвостый сарыч. Ронан снова нажал «ВОСПР», и они еще раз прослушали, как Ганси словно в разреженном воздухе называет свое имя. Адам сдержанно нахмурился, прислушиваясь; его щеки уже раскраснелись от тепла.

Это могло случиться в любое утро последних полутора лет. Ронан и Адам к полудню помирятся, учителя простят им пропущенные уроки, а потом он, Адам, Ронан и Ноа отправятся за пиццей — четверо против Деклана.

— Попробуй машину, Ганси, — сказал Адам.

Не закрывая дверь, Ганси плюхнулся на водительское сиденье. Стоявший чуть поодаль Ронан снова прослушивал запись. Непонятно почему, сейчас, когда он услышал голоса с некоторого расстояния, волосы на его руках медленно поднялись дыбом. Что-то в нем говорило, что этот неосознанный им самим краткий разговор знаменовал собой начало чего-то нового, хотя он еще не мог сказать, чего именно.

— Давай, Свин! — выкрикнул Ронан. Кто-то, проносясь мимо по шоссе, нажал на гудок.

Ганси повернул ключ. Мотор провернулся, затих на долю секунды, а потом оглушительно взревел. «Камаро» ожил, чтобы вступить в борьбу с еще одним днем. Даже радио работало и передавало песню Стиви Никса, которая для Ганси всегда ассоциировалась с голубем с одним крылом. Он положил в рот кусочек картофеля фри. Холодный.

Адам наклонился и заглянул в автомобиль.

— Мы проводим тебя до школы. Машина дотянет, но она все равно не в порядке. Что-то с нею не так.

— Отлично, — ответил Ганси; ему пришлось сильно повысить голос, чтобы перекричать мотор, в звук которого влились почти неуловимые слухом басы из аудиоустановки «BMW». — Какие будут предложения?

Адам сунул руку в карман, вынул клочок бумаги и протянул ему.

— Что это? — осведомился Ганси, всматриваясь в причудливые каракули Адама. Буквы в его исполнении всегда выглядели так, будто бежали откуда-то. — Телефон ясновидящего?

— Если в минувшую ночь ты ничего не нашел, следующим шагом должно быть вот это. Теперь у тебя есть о чем их спросить.

Ганси задумался. Ясновидящие обычно говорили, что его ждут большие деньги и что он предназначен для великих дел. Первое он отлично знал и без них и всерьез опасался воплощения второго. Но, возможно, с новым фактом и с новым прорицателем ему удастся узнать что-то новенькое.

— Ладно, — согласился он. — И о чем же я должен их спросить?

Адам протянул ему диктофон. Потом дважды медленно, задумчиво стукнул по тенту «Камаро».

— Вот насчет этого, по-моему, к гадалке ходить не нужно, — ответил он. — Мы попробуем выяснить, с кем ты говорил.

В доме номер 300 по Фокс-вей каждое утро было суматошным и заполошным. Растопыренные локти, очередь в ванную, мешочки с чайной заваркой, брошенные в чашки, где заварка уже есть. Блю собирается в школу, а самые трудоспособные (или менее одаренные) тетушки — на работу. Тосты подгорают, хлопья превращаются в слизь, дверь холодильника хлопает по нескольку раз в минуту. Идут торопливые переговоры, кто с кем едет, звякают автомобильные ключи.

Где-то посреди завтрака мог зазвонить телефон; тогда Мора говорила: «Орла, это вселенная звонит тебе по второй линии», или что-то еще в таком роде, и Джими, или Орла, или кто-то еще из тетушек, двоюродных тетушек или подруг начинали спор о том, кому бежать наверх и отвечать на звонок. Два года назад Орла, двоюродная сестра Блю, решила, что телефонная линия вопросов и ответов будет доходным делом для прорицательниц. Последовали несколько коротких стычек с Морой по поводу авторитета в обществе, но Орла все же одержала победу. «Победа» выразилась в том, что Орла выждала, покуда Мора в выходные уедет на конференцию, и тайно провела телефонную линию, что оказалось не столько очагом напряжения в отношениях, сколько воспоминанием о таком очаге. Звонки начинались около семи утра, и в иные дни доллар за минуту казался достойной ценой, а в иные — нет.

Каждое утро было состязанием. В котором Блю нравилось считать себя одной из лучших.

Но наутро после бдения в церкви Блю не нужно было беспокоиться об исходе сражения за ванную и пытаться собрать себе завтрак в школу, пока Орла роняет тосты маслом вниз. Когда она проснулась, в ее комнате, обычно с утра ярко освещенной солнцем, стоял душный предвечерний полумрак. В соседней комнате Орла разговаривала то ли со своим ухажером, то ли с кем-то из абонентов «горячей линии» прорицательниц. Если у телефона находилась Орла, разобрать, с кем именно она ведет разговор, было непросто. Впрочем, независимо от того, кто был собеседником кузины, прежде всего Блю в голову пришла мысль, что нужно наконец-то помыться.

Она, не встретив ни одной конкурентки, заняла ванную, где уделила основное внимание волосам. Ее темные волосы, подстриженные в каре, были достаточно длинными для того, чтобы их можно было красиво закидывать назад, но слишком короткими для того, чтобы это можно было сделать без множества заколок. В результате у нее получился остроконечный, неровный хвостик, окруженный непокорными прядками и торчавшими невпопад заколками; прическа казалась растрепанной и эксцентричной. Для того чтобы добиться такого эффекта, Блю приходилось прилагать немало стараний.

— Мам! — крикнула она, сбегая по перекошенным ступенькам. Мора стояла около кухонного столика и заваривала какой-то рассыпной чай, распространявший по кухне омерзительную вонь.

Мать не обернулась. Перед нею на столике возвышались зеленые цвета океанской волны, кучки рассыпанных цветов.

— Тебе совершенно некуда спешить.

— Зато тебе есть, — огрызнулась Блю. — Почему ты не разбудила меня в школу?

— Я будила, — ответила Мора. — Дважды. — И буркнула себе под нос: — Проклятье.

— Мора, может быть, тебе помочь? — раздался мягкий голос Нив. Она сидела за столом с чашкой чая и, как всегда, выглядела пухленьким ангелочком; угадать по ее виду, что она не спала ночь, было просто невозможно. Нив смотрела на Блю, которая старалась избежать ее взгляда.

— Спасибо, я вполне могу сама приготовить чай для медитации, — сказала Мора и добавила, обращаясь к Блю: — Я сообщила в школу, что ты простудилась. Сделала упор на то, что тебя рвало. Так что постарайся завтра выглядеть осунувшейся.

Блю потерла глаза основаниями ладоней. Никогда прежде она не пропускала уроков после церковных бдений. Да, бывало, что она сидела на занятиях сонная, но ей еще не доводилось выматываться так, как прошлой ночью.

— Это потому что я видела его? — спросила она у Нив, опустив руки. Ей было жаль, что она так хорошо запомнила этого мальчика. Забыть бы хоть впечатление, которое он произвел, его руку, лежавшую на земле. Вот бы выкинуть все это из головы. — Я поэтому так долго спала?

— Ты спала потому, что пока ты болтала с мертвым парнем, через тебя прошло пятнадцать других духов, — резко сообщила Мора, прежде чем Нив успела открыть рот. — По крайней мере, так я слышала. Христос! Неужели эти листья обязательно должны так смердеть?

Блю повернулась к Нив, которая с благодушным видом потягивала чай.

— Это правда? Все из-за того, что сквозь меня проходили духи?

— Ты позволила им тянуть из себя энергию, — объяснила Нив. — Ее у тебя немало, но ведь не столько же, правда?

В голове Блю мелькнули две мысли. Первая: неужели у меня так много энергии? — и вторая: похоже, я здорово разозлилась. Неужели они считают, будто я нарочно позволила духам тянуть из меня энергию?

— Ты должна научить ее защищать себя, — сказала Нив Море.

— Кое-чему я ее научила. Не такая уж я никчемная мать, — сказала Мора, протягивая Блю чашку с чаем.

— Даже и не подумаю его пить. Он гнусно воняет, — сказала Блю и вытащила из холодильника баночку йогурта. Но потом ради солидарности с матерью все же сказала Нив: — Прежде мне во время церковных бдений вовсе не требовалось защищать себя.

— Что и удивительно, — задумчиво ответила Нив. — Ты так сильно увеличиваешь энергетические поля, что просто удивительно, как это они не находят тебя прямо здесь.

— Перестань, — не слишком тщательно скрывая раздражение, вмешалась Мора. — В умерших людях нет ничего страшного.

Но Блю все еще видела перед собой призрачную фигуру растерянного и обессиленного Ганси.

— Мам, насчет душ, которые проходят в церкви… — сказала она. — Ты можешь как-нибудь предотвратить их смерть? Ну, скажем, предупредить?..

Тут зазвонил телефон. Он прозвонил дважды и продолжал трезвонить. Это означало, что Орла все еще разговаривает с другим собеседником.

— Орла, чтоб тебя!.. — фыркнула Мора, хотя та наверняка не могла ее услышать.

— Я послушаю, — сказала Нив.

— Да, но… — Мора не закончила фразу. Блю решила, что мать подумала: Нив обычно не приходится работать за доллар в минуту.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала мать, когда Нив вышла из кухни. — Большинство из них умирает от сердечных приступов, или рака, или других вещей, с которыми ничего нельзя сделать. Этому мальчику суждено умереть.

Блю показалось, что в ней появилась тень того же чувства, которое она ощущала недавно, той же странной печали.

— Сомневаюсь, что ученик Эглайонби может умереть от сердечного приступа. И вообще, если так, то зачем же ты предупреждаешь своих клиентов?

— Чтобы они могли до смерти привести в порядок свои дела и выполнить все, что считают необходимым. — Ее мать повернулась и вперила в Блю строгий, но понимающий взгляд. Она выглядела настолько внушительно, насколько это доступно босому человеку в джинсах, с чашкой чая, от которого смердит компостом.

— Блю, я не собираюсь мешать тебе предупредить его. Но ты должна понимать, что даже если ты его найдешь, он тебе не поверит. И если он узнает, что его ждет, это не спасет его. Ты можешь удержать его от какой-то глупости. Или же попросту испортить ему последние несколько месяцев жизни.

— Ты просто Поллианна[3] какая-то! — возмутилась Блю. Впрочем, она знала, что Мора права — по крайней мере, в первой части своих рассуждений. Почти все, с кем ей приходилось общаться, считали, будто ее мать зарабатывает себе на жизнь салонными фокусами. И что она сама, Блю, может сделать? Выследить ученика Эглайонби, постучать в стекло «Лендровера» или «Лексуса» и предупредить его, чтобы он проверил тормоза и вовремя возобновил страховку?

— И предотвратить твою встречу с ним я, вероятно, тоже не смогу, — продолжала Мора. — Если, конечно, Нив верно угадала причину, по которой ты его увидела. В таком случае ты обречена встретиться с ним.

— Обречена… — повторила Блю, строго взглянув на мать. — Это слишком веское слово для того, чтобы употреблять его за завтраком.

— Все остальные давно уже позавтракали, — назидательно ответила Мора.

Заскрипели ступеньки, извещая о возвращении Нив.

— Ошиблись номером, — сказала она. — Это часто у тебя бывает?

— Один номер достался нам после компании эскорт-услуг для джентльменов, — объяснила Мора.

— A-а, тогда все понятно, — сказала Нив и добавила, снова устроившись за столом: — Блю, если хочешь, я могу попытаться узнать, что же его убьет.

Мора и Блю сразу насторожились.

— Да, — сказала Блю.

Мора собралась было что-то сказать, но лишь плотно сжала губы.

— У вас есть виноградный сок?

Блю удивилась, но поспешно сунулась в холодильник и выудила оттуда кувшин.

— С клюквой.

— Отлично подойдет.

Мора с трудно поддающимся истолкованию выражением лица извлекла из шкафа темно-синюю салатницу, без особой почтительности протянула ее Нив и заявила:

— За то, что ты увидишь, я не несу никакой ответственности.

— Что? — снова удивилась Блю. — Что это должно значить?

И мать, и тетя промолчали.

Нив с мягкой улыбкой на мягком лице налила в салатницу сок до краев. Мора выключила свет. По сравнению с полутемной кухней мир снаружи сразу сделался ярким. По-апрельски яркие деревья жались к окнам, лист к листу, и все к стеклу, и Блю внезапно показалось, будто ее со всех сторон окружают деревья, будто она находится посреди беззвучного леса.

— Если собираешься смотреть, то, пожалуйста, веди себя тихо, — сказала Нив, не обращаясь ни к кому конкретно. Блю подвинула стул и села. Мора, скрестив руки на груди, прислонилась к кухонному столу. Нечасто можно было увидеть, чтобы Мора, чем-то раздраженная, ничего по этому поводу не предпринимала.

— Скажи-ка еще раз, как его звали, — попросила Нив.

— Он сказал только: Ганси. — Блю смутилась, произнося это имя. Почему-то мысль о том, что она может сыграть какую-то роль в его жизни или смерти, делала ее ответственной за его опосредованное присутствие в кухне.

— Этого достаточно.

Нив наклонилась над салатницей, беззвучно шевеля губами, по жидкости медленно двигалось ее темное отражение. Блю продолжала думать над словами матери: «За то, что ты увидишь, я не несу никакой ответственности».

От этого их нынешнее занятие казалось значительнее, чем обычно. Дальше от шуточек природы и ближе к религии.

В конце концов Нив что-то пробормотала. Блю не смогла понять значения этого нечленораздельного звука, зато на лице Моры вдруг появилось триумфальное выражение.

— Н-да, — сказала Нив уже вслух. — Вот это штука…

Она произнесла фразу с ударением на «штука», и Блю поняла, как все обернулось.

— Что ты видела? — спросила она. — Как он умер?

Нив, в свою очередь, не сводила глаз с Моры. Но на вопрос Блю ответила, даже не дожидаясь его.

— Я его видела. А потом он исчез. Просто скрылся в никуда.

Мора всплеснула руками. Блю отлично знала этот жест. У ее матери он означал, что ей удалось в ходе спора найти неопровержимый довод. Правда, на этот раз решающий довод содержался в салатнице, наполненной смесью виноградного и клюквенного сока, и Блю не могла даже представить себе, в чем он мог состоять.

— Только что он был здесь, — пояснила Нив, — а потом — раз, и ничего.

— Такое бывает, — сказала Мора. — Здесь, в Генриетте. Тут есть такое место — или места, — которых я не могу видеть. А случается, что я вижу, — при этих словах она повернулась в сторону, сделав это так, что Блю заметила, как старательно мать не смотрит на нее, — совсем неожиданные вещи.

Теперь Блю вспомнила, что мать много раз категорически отвергала всякие предложения покинуть Генриетту — даже когда подворачивались реальные возможности переехать в другие города, — несмотря на то, что жизнь здесь была довольно дорогой. Блю однажды залезла в компьютер матери и наткнулась на переписку по электронной почте. Один из ее клиентов-мужчин буквально умолял Мору взять Блю «и все остальное, без чего вы не сможете прожить» и переехать в его обширный таунхаус в Балтиморе. На это Мора сурово сообщила, что не может этого сделать по многим причинам, главная из которых состоит в том, что она ни за что на свете не покинет Генриетту, а последняя — в том, что она не может быть уверена, что он не заманивает их к себе, чтобы убить топором. В ответ он прислал сообщение, состоявшее из одного унылого смайлика. Блю не раз пыталась угадать, что с ним потом случилось.

— Мне все-таки хочется знать, что ты увидела, — сказала она. — Что это за «ничего»?

— Я пыталась проследить за мальчиком, которого мы видели минувшей ночью, вплоть до его смерти, — ответила Нив. — Я чувствовала, что по времени она недалека, но вдруг он исчез в какое-то место, которого я не смогла разглядеть. Не знаю, как это объяснить. Я подумала, что дело тут во мне.

— А вот и нет, — сказала Мора и, увидев, что интерес Блю не убывает, пояснила: — Это примерно, как если в телевизоре нет изображения, но ты знаешь, что он включен. Вот на что это похоже. Но мне никогда еще не доводилось видеть, чтобы туда кто-нибудь уходил.

— Ну, а он туда вошел. — Нив отодвинула салатницу. — Ты говоришь, что это еще не все? Что же еще может показать мне этот телевизор?

— Каналы, которые не транслируются по основному кабелю.

Хорошенькие пальчики Нив выбили короткую дробь по столу.

— Раньше ты об этом не говорила.

— Раньше не было повода, — ответила Мора.

— Место, где с таким успехом исчез молодой человек, очень даже повод. И способности твоей дочери — еще больший повод. — Нив обратила свой всепроницающий взгляд к Море; та оттолкнулась от стола и отвернулась.

— Сегодня вечером я работаю, — сказала Блю, сообразив наконец, что разговор иссяк. В салатнице медленно колыхались отражения заоконных листьев — все тот же лес, только потемневший.

— Ты собираешься пойти на работу в таком виде? — спросила Мора.

Блю оглядела себя. Сегодня она надела несколько тонких футболок, одну из которых для пущей красоты украсила по методу шреддинга, то есть распустила часть ниток, отчего футболка сделалась кружевной.

— А что не так с моим видом?

Мора пожала плечами.

— Ничего. Я всегда хотела иметь эксцентричную дочь. Вот только не представляла себе, насколько хорошо удастся мой жуткий план. И до которого часа ты будешь работать?

— До семи. Хотя, возможно, задержусь еще немного. Сайлина должна работать до половины восьмого, но она всю неделю хвалилась, что брат достал ей билеты на «Вечер», и если кто-нибудь подменит ее на последние полчаса…

— Ты могла бы и отказаться. Это какой «Вечер»? Фильм, в котором все девушки признаются, что обманывали друг дружку, и умирают?

— Тот самый. — Блю, громко хлюпая, допила йогурт, бросила короткий взгляд на Нив, которая все еще продолжала хмуро разглядывать салатницу с соком, отодвинутую на середину стола. — Ладно, я побежала.

Она резко отодвинула стул. Мора молчала, но это тяжелое молчание казалось громче бурной нотации. Блю, воспользовавшись моментом, бросила баночку из-под йогурта в мусорное ведро, ложку — в раковину, возле которой стояла мать, и помчалась вверх по лестнице за обувью.

— Блю, — сказала ей вслед Мора, — думаю, можно не напоминать, что тебе не следует никого целовать, верно?

Адам Парриш дружил с Ганси уже 18 месяцев и знал, что к этой дружбе прилагаются несколько определенных вещей. А именно: вера в сверхъестественные явления, снисходительность к взбалмошному отношению Ганси к деньгам и сосуществование с прочими друзьями Ганси. С двумя первыми трудности могли возникнуть лишь во время пребывания вне стен Эглайонби, а третий фактор превращался в проблему, лишь если дело касалось Ронана Линча.

Ганси как-то сказал Адаму, что, похоже, мало кто знает, как надо обходиться с Ронаном. И пояснил, что опасается, что в один прекрасный день кто-нибудь наткнется на Ронана и здорово порежется.

Иногда Адам задумывался, был ли Ронан нынешним Ронаном до того, как умер отец братьев Линч, но в то время с ним был знаком только Ганси. Вернее, Ганси и Деклан, но Деклан, судя по всему, уже не мог влиять на брата — и именно поэтому выбрал для своего визита время, когда Ронан был на занятиях.

Адам, Деклан и его подружка ждали на площадке второго этажа наружной лестницы дома 1136-Монмут. Подружка, облаченная в трепещущие белые шелка, очень походила на Брианну, или Кейли, или любую другую из прежних подружек Деклана. Все они были блондинками с волосами до плеч и бровями, по цвету точно совпадающими с темными кожаными туфлями Деклана. Деклан, одетый в костюм, как полагалось для интернатуры в области политики, которую он проходил в выпускном классе, выглядел на все тридцать. Адам невольно задумался, будет ли он сам выглядеть в костюме столь же официально, или юность выдаст его и сделает смешным.

— Спасибо, что встретил нас, — сказал Деклан.

— Нет проблем, — ответил Адам.

На самом деле причина, по которой он согласился прогуляться с Декланом и Подружкой от Эглайонби, не имела ничего общего с доброжелательностью, а напротив, объяснялась грызущим подозрением. В последнее время у Адама возникло ощущение, будто кто-то… присматривается, что ли, к поиску силовой линии, которым они занимались. Он пока не очень понимал, каким образом облечь свои ощущения в четкую форму. Это был то взгляд, пойманный краем глаза, то следы ног на лестнице, не принадлежавшие вроде бы никому из учеников, то слова библиотекаря о том, что кто-то взял эзотерический текст сразу же после того, как он сдал его. Но ему не хотелось тревожить Ганси своими подозрениями до тех пор, пока он не установит все более определенно. Ганси и без того взвалил на себя немалую тяжесть.

И дело было вовсе не в том, что Адам не знал, шпионит за ними Деклан или нет. Он точно знал, что шпионит, но был уверен, что все его интересы сосредоточены вокруг Ронана и не имеют отношения к силовым линиям. Однако лишний раз присмотреться поближе было бы не вредно.

Подружка украдкой осматривалась по сторонам; от этого ее любопытство делалось еще заметнее. Дом 1136-Монмут представлял собой неприглядное, закопченное, мутноглазое кирпичное здание промышленного типа, выросшее на громадном пустыре, который когда-то занимал почти весь квартал. О первоначальном назначении здания говорила надпись на восточном фасаде: «ЗАВОД МОНМУТ». Но, несмотря на все старания, ни Ганси, ни Адаму так и не удалось выяснить, что именно производилось на этом заводе. Нечто такое, для чего требовались потолки высотой 25 футов и огромные помещения, от чего на полах остались вытравленные чем-то пятна, а на кирпичных стенах — большие щербины. Нечто такое, в чем мир больше не нуждался.

На верху лестничного пролета второго этажа Деклан шепотом выкладывал Подружке на ухо все, что знал, а она нервозно хихикала, будто ей рассказывали пикантные секреты. Адам видел, что губы Деклана почти касаются уха Подружки, но всякий раз, когда Деклан переводил взгляд на него, он невозмутимо смотрел куда-то в сторону.

Адам очень хорошо умел наблюдать за другими так, что этого никто не замечал. Одному только Ганси иногда удавалось подловить его на этом.

Подружка указала в окно с треснувшим стеклом, выходившее на расположенную внизу стоянку; там на асфальте отчетливо чернели рваные дуги, оставленные колесами машин Ганси и Ронана, которым пришло в головы тренироваться здесь в выполнении «полицейских разворотов». Деклан сразу помрачнел: даже если бы все это было проделками Ганси, он все равно решил бы, что тут развлекался Ронан.

Адам уже стучал в дверь, но сейчас он постучал повторно — удар — пауза — два частых удара; условленный сигнал.

— Там может быть беспорядок, — предупредил он виноватым тоном.

Эти слова предназначались спутнице Деклана, поскольку сам Деклан отлично знал, в каком состоянии может находиться это жилье. Адам подозревал, что Деклан считает, будто этот беспорядок может приятно удивлять посторонних. Чего у Деклана нельзя было отнять, так это расчетливости. Сегодня он нацелился на целомудрие Эшли, и поэтому все, что предстояло сделать этим вечером, было разложено по полочкам у него в мозгу, даже краткий визит на «Завод Монмут».

На стук так никто и не отозвался.

— Может, стоит позвонить по телефону? — осведомился Деклан.

Адам подергал ручку — замок оказался заперт, — а потом, прижимая ее коленом, немного приподнял дверь на петлях. Она сразу распахнулась. Подружка восхищенно пискнула, хотя секрет успешного взлома заключался не в силе Адама, а в том, что дверь была никудышная.

Они вошли в квартиру, и Подружка принялась запрокидывать голову — дальше, дальше, дальше… Над ними нависал высоченный потолок, под которым красовались стальные балки, поддерживающие крышу. Квартира, которую устроил Ганси, представляла собой лабораторию мечтателя. Она занимала весь второй этаж, сотни квадратных футов. Две стены были полностью застеклены множеством мелких мутных волнистых панелей, среди которых выделялось несколько прозрачных, вставленных уже Ганси, а две другие покрывали карты гор Вирджинии, Уэльса, Европы. Все они были испещрены проведенными маркером линиями. На полу стоял глядевший в восточную часть неба телескоп, возле которого громоздились сложные электронные приборы для измерения магнитного поля.

И везде, везде находились книги. Не аккуратные стопки, которые интеллектуалы выкладывают для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, а опасно неустойчивые горы, нагроможденные увлеченным исследователем. Далеко не все книги были на английском. Среди них имелись словари тех языков, на которых были написаны те ли иные труды. А рядом со всем этим валялись и иллюстрированные каталоги «Спортивные купальные костюмы».

Адам почувствовал привычную боль. Не зависть, а просто стремление. Когда-нибудь у него тоже будет столько денег, что он сможет устроить себе такое место. Место, которое снаружи казалось таким же, каким он сам казался изнутри.

Чуть слышный внутренний голос поинтересовался, уверен ли он, что хоть когда-нибудь будет обладать таким внутренним величием — вдруг оно дается только по праву рождения? Ганси был таким, какой он есть, потому что купался в деньгах с самого рождения, подобно тому, как виртуоза сажают за пианино, едва он научится сидеть. Адам, пришелец со стороны, самозванец, все еще боролся с прилипчивым акцентом Генриетты и хранил мелочь в банке из-под мюсли, которую держал под кроватью.

Подружка, стоявшая рядом с Декланом, вдруг прижала руки к груди тем неосознанным жестом, каким женщины часто реагируют на мужскую наготу. В этом случае нагим оказался не человек, а вещь: стоявшая посреди помещения кровать Ганси, которая представляла собой всего лишь пару кое-как застеленных матрасов на грубой железной раме. В этом полном отсутствии частной жизни ощущалось что-то интимное.

Ганси сидел спиной к вошедшим за старым письменным столом, глядел в окно на восток и постукивал ручкой по столу. Перед ним лежал большой ежедневник, распухший от вклеенных вырезок, с листами, густо испещренными пометками. Адам не в первый раз поразился неопределенности возраста Ганси — не то старик в юношеском теле, не то юноша, ведущий старческую жизнь.

— Это мы, — сказал Адам.

Ганси ничего не ответил, и Адам решительно направился к своему рассеянному другу. Подружка издавала различные звуки, неизменно начинавшиеся с «о». Из множества разных коробок и фасадной краски Ганси соорудил посреди комнаты точный макет Генриетты высотой по колено, и сейчас трое гостей цепочкой шли по Мейн-стрит, направляясь к столу. Адам знал истину: эти дома были симптомом бессонницы Ганси. Каждая стена означала одну бессонную ночь.

Адам остановился за спиной Ганси. Здесь густо пахло мятой, листья которой с отсутствующим видом жевал хозяин комнаты.

Адам легонько постучал по затычке, торчавшей из правого уха Ганси, и тот сразу очнулся.

— О, привет, — сказал он, вскочив на ноги.

Как всегда, он воплощал собой всеамериканского героя войны, который был закодирован в его взъерошенных каштановых волосах, прищуренных от летнего солнца карих глазах, прямом носу, который ему любезно передали по наследству предки англосаксы. Все в его облике заставляло предполагать влиятельность, могущественность и крепкое рукопожатие.

Подружка уставилась на него.

Адам вспомнил, что при первой встрече Ганси произвел на него устрашающее впечатление. Их, Ганси, было двое — один, тот, который обитал в его шкуре, и второй, которого Ганси надевал по утрам, когда совал бумажник в задний карман брюк. Первый был подвижным и энергичным, без какого-либо, на слух Адама, ощутимого акцента, а второй излучал упрятанную до поры до времени силу и приветствовал людей с трудно уловимым, но величественным акцентом старых вирджинских состояний. Для Адама до сих пор оставалось загадкой, каким образом ему удается не видеть одновременно обе ипостаси Ганси.

— Не слышал, как вы стучали, — без всякой необходимости объяснил Ганси. Они с Адамом приветствовали друг друга, стукнувшись кулаками. Этот жест одновременно и шел Ганси, и казался с его стороны деланым, как заученная фраза на чужом языке.

— Эшли, это Ганси, — сказал Деклан своим приятным бесстрастным голосом. Такой голос отлично подошел бы для того, чтобы сообщать о разрушениях, причиненных торнадо, и приближении холодного фронта. Рассуждать о побочных эффектах употребления виагры. Объяснять правила поведения в «Боинге-474», на котором нам сегодня предстоит лететь. — Дик Ганси, — добавил он.

Если Ганси и рассматривал спутницу Деклана как расходный материал одноразового употребления, он ничем не выдал этого. Он лишь сказал с едва заметной холодностью:

— Деклан отлично знает, что Дик — это мой отец. А я — просто Ганси.

Эшли выглядела скорее растерянной, нежели обрадованной знакомством.

— Дик? — повторила она так, будто никогда не слышала такого имени, а знает только о вульгарном значении этого слова.

— Это традиционное фамильное имя, — пояснил Ганси, давая своим видом понять, что ему давно уже надоели плоские шутки. — Я стараюсь обходиться без него.

— Ты же из Эглайонби, да? Это же какое-то дикое место. Почему ты не живешь в школе? — спросила Эшли.

— Потому что я хозяин этого здания, — сказал Ганси. — Куда лучшее вложение денег, чем плата за школьную спальню. Закончив обучение, ты ее не продашь. А значит, куда деньги делись? Пропали.

Дик Ганси III терпеть не мог, когда ему говорили, что он похож на Дика Ганси II, но сейчас он не смог бы отказаться от этого сходства. Они оба прекрасно умели при желании подчинять себе логику, держа ее на изящном коротком поводке и красуясь в стильном пиджаке из шотландки.

— Боже, — удивилась Эшли и взглянула на Адама. Ее глаза не задержались на нем, но все равно он вспомнил, что его джемпер заворсился на плече.

Не обращай внимания. Она вовсе не смотрит на это. Никто, кроме меня самого, этого не замечает.

С некоторым усилием Адам расправил плечи и постарался сделать вид, что чувствует себя в форме так же свободно, как Ганси или Ронан.

— Эш, ты просто не поверишь, почему Ганси приехал именно сюда, — сказал Деклан. — Ганси, расскажи ей.

Ганси не смог устоять перед искушением поговорить о Глендуре. Это всегда было ему не по силам.

— Что ты знаешь о королях Уэльса? — спросил он.

Эшли поджала губки и поскребла ногтем кожу в ямочке у основания шеи.

— Мм-м-м… Лливеллин? Глендур? Лорды Валлийской марки?

Улыбка, появившаяся на лице Ганси, могла бы своим светом поджечь угольную шахту. Адам, когда познакомился с Ганси, знать не знал о Лливеллине или Глендуре. Ганси пришлось рассказывать ему, как Оуайн Глендур — англичане называли его Оуэном Глендоуэром, — аристократ из средневекового Уэльса, сражался за свободу Уэльса против англичан, а потом, когда, казалось бы, неизбежно должен был попасть к ним в плен, исчез с острова и заодно и со страниц истории.

Но Ганси не собирался переписывать историю. Он пытался связать воедино различные события в таком виде, в каком они случались, его волновали магические знамения, сопровождавшие рождение Глендура, слухи о том, что он умел делаться невидимым, невероятные победы, которые он одерживал над превосходящими силами противника, его таинственное исчезновение. Слушая Ганси, Адам видел перед собою зеленые волны валлийских холмов, сверкающую ширь реки Ди, беспощадные северные горы, в которых бесследно исчез Глендур. В рассказах Ганси Глендур просто не мог умереть.

Слушая эту историю сейчас, Адам ясно понимал, что Глендур был для Ганси куда больше, чем просто историческим персонажем. Он воплощал собой все, чем хотел бы обладать Ганси: мудрость и мужество, ясное видение своего пути, причастность к миру сверхъестественного, всеобщее уважение, сохранившуюся в веках славу.

Ганси, загоревшийся от собственного рассказа, вновь зачарованный его тайной, обратился к Эшли:

— Ты знаешь легенду о спящих королях? Легенду о том, что такие герои, как Лливеллин, Глендур, Артур, на самом деле не умерли, а спят в своих гробницах, дожидаясь пробуждения?

Эшли растерянно моргнула, а потом сказала:

— Ну, это, скорее всего, просто метафора.

Пожалуй, она была не так глупа, как им показалось.

— Возможно, и так, — ответил Ганси. Он широким жестом указал на стену, где висели карты, испещренные силовыми линиями, вдоль которых, как он был уверен, странствовал Глендур. Схватив лежавший позади него на столе ежедневник, он принялся быстро листать его, демонстрируя как подтверждение вклеенные туда схемы и вырезки. — Я считаю, что тело Глендура перевезли в Новый Свет. Точнее говоря, именно сюда, в Вирджинию. И я хочу найти место, где он похоронен.

К радости Адама, Ганси не стал останавливаться на том, как и почему уверовал в легенды о том, что Глендур жив и сейчас, много веков спустя. Он пропустил также кусок о том, как пришел к убеждению, что погруженный в вечный сон Глендур наградит того, кто его разбудит. И о том, каким образом им овладело всепоглощающее стремление отыскать этого давно исчезнувшего с лица земли короля. Пропустил эпизоды полуночных звонков Адаму, когда не мог уснуть из-за неотвязных мыслей о своих поисках. Пропустил микрофильмы, музеи, газетные заметки и металлодетекторы, многочисленные авиаперелеты и потрепанные иностранные разговорники.

Он также не сказал ни слова о магии и силовых линиях.

— Безумие какое-то, — сказала Эшли. — С чего ты взял, что он может быть здесь?

На этот вопрос имелись два ответа. Один основывался на исторических данных и был гораздо приемлемее для всеобщего употребления. Второй добавлял в уравнение ивовые рогульки и магию. Когда-то, в недобрые давние дни, Адам с большой оглядкой поверил в первый вариант. Но дружба с Ганси требовала, чтобы он, чем дальше, тем больше, склонялся ко второму. Именно по этому поводу Ронан к немалому неудовольствию Адама отмечал: его вера в сверхъестественные объяснения остается непоколебимой. Вера Адама была шаткой.

Эшли, то ли потому, что она была здесь случайным человеком, то ли из-за ее очевидного скепсиса, досталась историческая версия. Ганси немного рассказал о имеющихся в округе названиях валлийского происхождения, о найденных в вирджинской земле артефактах XV столетия и о том, что многие историки поддерживают гипотезу о раннем, еще до Колумба, плавании валлийцев в Америку.

Где-то посреди лекции из примыкавшей к кабинету, который Ронан называл своей спальней, комнатушки появился третий обитатель «Завода Монмут», отшельник Ноа. В этом крохотном помещении, помимо его кровати, помещались детали загадочного механизма; Адам предполагал, что это печатный пресс.

Сделав несколько шагов, Ноа остановился. Он не улыбнулся Эшли, а удивленно выпучил на нее глаза. Знакомство с новыми людьми всегда трудно давалось ему.

— Это Ноа, — объявил Деклан. Сказал он это так, что Адам полностью утвердился в своем подозрении — «Завод Монмут» и обитавшие там школьники были для Деклана и Эшли пунктом на туристическом маршруте, одной из тем для предстоящего обеда.

Ноа протянул руку.

— Ой, какая холодная у тебя рука! — Эшли прижала свои пальчики к рубашке, будто торопилась их согреть.

— Я семь лет пролежал мертвым, — ответил Ноа. — Это все тепло, какое осталось.

Комнату Ноа содержал в строгом порядке, но сам всегда выглядел немного неряшливо. И в его одежде, и в прямых волосах, которые он обычно носил зачесанными назад, виделось что-то нелепое. Глядя на его неглаженую форму, Адам каждый раз чувствовал себя не слишком неуместно. Трудно было ощущать себя причастным к Эглайонби, стоя рядом с Ганси, чья жесткая, словно Джордж Вашингтон, сорочка с белым воротником стоила больше, чем велосипед Адама (любой, кто не увидит разницы между сорочкой, купленной в молле, и сорочкой, сшитой искусным итальянским портным, просто никогда не видел последней), или даже Ронаном, потратившим девятьсот долларов на татуировку только для того, чтобы позлить брата.

Эшли захихикала, одобряя шутку, но сразу умолкла, как только отворилась дверь комнаты Ронана. На лицо Деклана набежала такая густая тень, что можно было подумать, что его никогда больше не осветит солнце.

В Ронане и Деклане можно было по темно-каштановым волосам и острым носам безошибочно распознать братьев, но Деклан был прочным, а Ронан — хрупким. Улыбка и массивный подбородок Деклана призывали: «Голосуйте за меня», тогда как взъерошенные волосы и тонкие губы Ронана предупреждали о том, что эта порода ядовита.

— Ронан? — воскликнул Деклан. Разговаривая утром по телефону с Адамом, он специально поинтересовался, не наткнутся ли они на Ронана. — Я думал, что ты на теннисе.

— Я там был, — ответил Ронан.

Повисла напряженная пауза, во время которой Деклан соображал, что же можно сказать при Эшли, а Ронан наслаждался эффектом, который это молчание произвело на его брата. Двое старших братьев Линч — всего в Эглайонби их было трое — не ладили между собой все время, сколько Адам был знаком с ними. В отличие от большей части мира Ганси предпочитал Ронана его старшему брату Деклану, что определило расстановку сил. Адам подозревал, что выбор Ганси объяснялся тем, что Ронан при его скверном характере был честен, а для Ганси честность была дороже золота.

Деклан промедлил на секунду дольше, чем следовало. Ронан скрестил руки на груди.

— Эшли, ну и парня ты себе выбрала! Ты проведешь с ним прекрасную ночь, а в следующую прекрасную ночь с ним будет уже другая девушка.

Было слышно, как где-то высоко над головами жужжа билась в оконное стекло муха. За спиной Ронана медленно закрылась дверь, оклеенная фотокопиями квитанций штрафов за превышение скорости.

Эшли от неожиданности не просто открыла рот, а изобразила губами вместо классического «О» перекошенное «D». В следующую секунду Ганси дернул Ронана за руку.

— Он просит прощения, — сказал Ганси.

Рот Эшли медленно закрылся. Она поглядела, моргая, на карту Уэльса и вновь перевела взгляд на Ронана. Тот хорошо выбрал оружие: чистая правда, не смягченная жалостью.

— Мой брат… — начал было Деклан и осекся. Он не мог сказать ничего такого, чего не успел самолично продемонстрировать Ронан. — Мы пойдем, — сказал он, немного помявшись. — Ронан, тебе стоило бы подумать… — И снова он не нашел, чем закончить фразу. Его брат полностью держал инициативу в своих руках.

Деклан чуть более резким движением, чем нужно, взял Эшли за руку, торопясь отвлечь ее от происходившего, и шагнул в сторону выхода.

— Деклан… — произнес Ганси.

— Не надо никаких увещеваний, — предупредил Деклан. Он поспешно увел Эшли на крохотную лестничную площадку и вниз по лестнице. Адаму все же удалось услышать начало действий по возвращению утраченных позиций: «У него серьезные проблемы, я ведь говорил тебе, помнишь, я специально хотел подгадать время, когда его не будет, ведь именно он нашел папу, из-за этого у него с нервами плохо, лучше пойдем, закусим дарами моря, как ты смотришь на то, чтобы угоститься лобстером? Идем?»

Как только входная дверь закрылась, Ганси сказал:

— Ну, ты даешь, Ронан!

На лице Ронана все еще сохранялось возмущенное выражение. Его кодекс чести не допускал неверности и случайных связей. Не то чтобы он вел с этими вещами непримиримую борьбу, просто он не мог их понять.

— Он бабник. Но ты вовсе не обязан возиться с этой проблемой, — сказал Ганси. По мнению Адама, сам Ронан представлял собой изрядную проблему, с которой вовсе не обязательно было возиться Ганси, но об этом у них уже был спор прежде.

Ронан высоко вскинул бровь, казавшуюся острой, как бритва.

Ганси громко захлопнул ежедневник.

— На меня такие штуки не действуют. К тебе и Деклану она не имеет никакого отношения. — Он произнес «к тебе и Деклану», как будто речь шла о материальном предмете, который можно поднять и осмотреть со всех сторон. — Ты плохо поступил с ней. И всех нас выставил в дурном свете.

Ронан казался пристыженным, но Адам знал, что это лишь маска. Ронан нисколько не стыдился своего поведения, он лишь сожалел, что при этом присутствовал Ганси. Отношения, сложившиеся между братьями Линч, были настолько темны, что в их тени чьи бы то ни было еще чувства казались ерундой.

Но Ганси наверняка знал это не хуже Адама. Он несколько раз провел большим пальцем по нижней губе — эту привычку он, похоже, не замечал за собой, а Адам не считал нужным указывать на нее, — и, поймав взгляд Адама, сказал:

— Христос! Теперь я чувствую себя грязным. Знаете что? Пошли к «Нино». Возьмем пиццу, я позвоню ясновидящим, и весь этот богом проклятый мир встанет на свое место.

Потому-то Адам и прощал ту поверхностную, лощеную ипостась Ганси, с которой познакомился раньше. Благодаря своим деньгам, своей прославленной фамилии, благодаря своей обаятельной улыбке и непринужденному смеху, благодаря тому, что он доброжелательно относился к людям и (хотя он и опасался обратного) они любили его за это, Ганси мог заиметь любых друзей, каких ему захотелось бы. Однако он выбрал лишь троих, тех, которые по трем разным причинам должны были бы остаться вовсе без друзей.

— Я не пойду, — сказал Ноа.

— Тебе еще не надоело сидеть в одиночестве? — осведомился Ронан.

— Ронан, — одернул его Ганси, — заглуши мотор, ладно? Ноа, мы намерены заставить тебя поесть. Адам, ты как?

Адам вскинул голову. Он уже успел в мыслях перейти от невежливости Ронана к интересу, который Эшли проявила к ежедневнику, и сейчас гадал, не был ли он чем-то большим, нежели простое любопытство, которое люди обычно испытывали, сталкиваясь с Ганси и его навязчивой идеей. Он знал, что Ганси сочтет эти подозрения чрезмерными и осудит его желание не подпускать посторонних к исследованиям, которыми тот, напротив, стремился поделиться со всем миром.

Но у Ганси и Адама были разные причины для того, чтобы искать Глендура. Ганси разыскивал его, как Артур разыскивал Грааль, движимый могучим, хотя и неясно оформленным стремлением чем-то пригодиться миру, сделать так, чтобы в его жизни было что-то большее, нежели приемы с шампанским и белые воротнички, неким трудно выразимым стремлением разрешить спор, происходивший в самых глубинах его души.

Адаму же требовалась та самая недавно упомянутая королевская милость.

И это значило, что именно они должны были разбудить Глендура. Они должны были разыскать его первыми.

— Парриш, — вновь обратился к нему Ганси, — пойдем.

Адам скорчил гримасу. Он чувствовал, что для того, чтобы исправить характер Ронана, пиццы будет маловато.

Но Ганси уже взял ключи от Свина и зашагал к двери в обход миниатюрной Генриетты. И хотя Ронан ворчал, Ноа вздыхал, а Адам колебался, он не обернулся, чтобы проверить, идут ли они за ним. Он и так знал, что идут. Все предшествующие дни, недели и месяцы он тремя различными подходами завоевывал их, и теперь все они последовали бы за ним куда угодно.

— Вперед и выше! — провозгласил Ганси, захлопывая за ними дверь.

Чувствуя себя далеко не лучшим образом, Баррингтон Велк плелся по вестибюлю Уитмен-хауса, административного корпуса Эглайонби. Было пять часов дня, учебный день давно закончился, и он выбрался сюда из своего таунхауса лишь для того, чтобы забрать домашние задания, которые ему нужно было проверить к завтрашнему дню. Слева от него сквозь высокие многосекционные окна лился предвечерний свет, справа, в кабинетах преподавателей, неразборчиво жужжали голоса. В это время дня старый дом походил на музей.

— Баррингтон, я думал, ты сегодня выходной. Вид у тебя просто ужасный. Не заболел?

Велк не сразу нашелся, что ответить. У него действительно сегодня был выходной. Обратился к нему Джона Майло, учитель английского в одиннадцатых и двенадцатых классах. Несмотря на его пристрастие к рубашкам в клетку и обтягивающим вельветовым брюкам, Майло не был невыносимым типом, но Велк не имел ни малейшего желания говорить с ним о том, почему он сегодня отказался от занятий. Канун дня Святого Марка уже обрел для него видимый отблеск традиции, в соответствии с которой он большую часть ночи напивался, а перед самым рассветом валился спать прямо на полу своей комнаты, объединенной с кухней. В этом году он предусмотрительно попросил выходной на день Святого Марка. Преподавать латынь мальчишкам из Эглайонби само по себе было адским трудом. А уж с похмелья — просто мучением.

Так что Велк просто помахал в воздухе стопкой домашних заданий. Увидев фамилию, написанную на верхнем листе, Майло выпучил глаза.

— Ронан Линч? Это его работа?

Повернув стопку, Велк прочитал написанное сверху имя и кивнул. В этот момент мимо промчались несколько учеников, торопившихся на тренировку по гребле. Кто-то из них толкнул Велка, так что тот налетел на Майло. Ученики, вероятно, даже не заметили своей провинности: Велк был лишь немногим старше их, а из-за прискорбно крупных черт лица казался еще моложе. Так что принять его за школьника было не так уж трудно.

Майло отстранился от Велка.

— Как тебе удается заставлять его ходить на занятия?

Упоминание о Ронане Линче затронуло больное место Велка. Потому что ему всегда приходилось иметь дело не с одним только Ронаном; Ронан входил в нераздельную тройку: Ронан Линч, Ричард Ганси и Адам Парриш. Все ученики его класса были богатыми, самоуверенными, надменными, но эти трое больше чем кто бы то ни был напоминали ему о том, чего он лишился.

Велк попытался вспомнить, пропускал ли Ронан хоть когда-нибудь его уроки. Учебные дни сливались между собой в один нескончаемый день, который начинался, когда Велк парковал свою развалюху рядом с новенькими машинами учеников, расправлял плечи, протискивался между хохочущими пустоголовыми мальчишками и вставал перед полным классом учеников, которые в лучшем случае смотрели на него стеклянными глазами, а в худшем — открыто дерзили ему. А в конце дня Велк, измотанный и одинокий, безуспешно пытался выкинуть из головы воспоминание о том, что когда-то он был одним из них.

Когда же все это сделалось моей жизнью?

Велк пожал плечами.

— Не помню, чтобы он когда-нибудь прогуливал.

— Впрочем, он ведь, кажется, учится у тебя вместе с Ганси, да? — спросил Майло. — Тогда все понятно. Они неразлучны как пальцы перчатки.

Этого странного старомодного выражения Велк не слышал с тех пор, когда он сам учился в Эглайонби, и они с Черни, его соседом по комнате, тоже были неразлучны как пальцы перчатки. У него внутри вдруг стало пусто, как будто он был голоден, как будто ему следовало остаться дома и пить дальше, чтобы выкинуть из головы тот злосчастный день.

Он заставил себя вернуться к действительности и взглянуть на лист посещаемости, который оставил замещавший его учитель.

— Ронан сегодня был на занятиях, а вот Ганси не было. Во всяком случае, на моем предмете.

— О, это, наверное, из-за той ерунды насчет дня Святого Марка, о котором он постоянно болтает, — сказал Майло.

Это замечание привлекло внимание Велка. О том, что сегодня день Святого Марка, никто не должен был знать. Никто не праздновал этот день, даже мать Святого Марка. Только для Велка и Черни, шалопаев и охотников за сокровищами, его существование что-то значило.

— Прошу прощения… — сказал Велк.

— Понятия не имею, что это значит, — ответил Майло. Кто-то еще из учителей, направлявшихся в свой кабинет, приветствовал его, и он повернулся, чтобы ответить. Велку захотелось дернуть Майло за руку, чтобы не отвлекался от разговора. Ему пришлось сделать усилие, чтобы удержаться. Повернувшись обратно, тот, видимо, заметил его интерес.

— А с тобой он об этом не говорил? Вчера он не мог думать ни о чем другом. Все силовая линия да силовая линия.

Силовая линия…

Если никто не знает о дне Святого Марка, значит, о силовых линиях тем более никто знать не должен. Особенно здесь, в Генриетте, штате Вирджиния. И уж, конечно, один из самых богатых учеников Эглайонби. Да еще и в связи с днем Святого Марка. Это было открытие Велка, сокровище Велка, десять лет Велка. С какой стати Ричарду Ганси III пришло в голову говорить об этом?

Слова «силовая линия», произнесенные вслух, пробудили воспоминание: Велк в глухом лесу; на верхней губе выступил пот. Ему семнадцать, его бьет дрожь. С каждым ударом сердца границы его поля зрения пронзают красные полосы, окружающие его деревья темнеют в лад с пульсом. От этого кажется, что все листья движутся, хотя в воздухе нет ни ветерка. Черни лежит на земле. Не мертвый, но умирающий. Он все еще скребет ногами по неровной земле возле его красного автомобиля, сгребая в кучки опавшие листья. Его лицо… лица просто нет. В голове Велка шепчут и шипят потусторонние голоса, слова то доносятся обрывками, то сливаются между собой.

— Наверное, какой-то способ электроснабжения или что-то в этом роде, — добавил Майло.

Велк вдруг испугался, что Майло увидит его воспоминания, услышит невнятные голоса, звучавшие в его голове, непостижимые, но все же существующие с того самого, мягко говоря, неудачного дня.

Он старался сохранять невозмутимое выражение лица, хотя на самом деле думал об одном: если здесь ищет кто-то еще, значит, я был прав. Это должно быть где-то здесь.

— И что же он говорил насчет того, зачем нужны эти силовые линии? — как можно небрежнее осведомился он.

— Не знаю. Вроде бы ничего. Да ты его сам спроси. Уверен, он тебе все уши прожужжит. — Майло оглянулся на подошедшую к ним секретаршу. На плече у нее висела сумка, в руке был жакет. После дня, проведенного в офисе, подведенные глаза заметно расплылись.

— Обсуждаете Ганси третьего и его навязчивую идею насчет Новой эры? — поинтересовалась она. В ее волосах торчал карандаш — очевидно, чтобы не потерять его, — и Велк задержался взглядом на выбившихся прядках вокруг грифеля. По ее позе было ясно, что она втайне увлечена Майло, даже несмотря на его клетчатые рубашки, вельветовые брюки и бороду. — А вы знаете, сколько стоит Ганси-старший? — спросила она. — Интересно, знает ли он, на что его ребенок тратит время? Боже, из-за этих малолетних титулованных мерзавцев мне порой хочется вскрыть себе вены. Джона, ты составишь мне компанию на перекур?

— Я бросил, — ответил Майло. Он украдкой перевел взгляд с секретарши на Велка, и Велк догадался, что он думает о том, сколько мог стоить когда-то отец Велка и как мало он стоит сейчас, через много лет после того, как благодаря судебным процессам оказался на первых полосах газет. Вся молодежь среди преподавателей и администрации ненавидела учеников Эглайонби, ненавидела их за то, что у них есть, и за то, что они представляют собой, и Велк знал, что все они втайне радовались, когда он рухнул с высот и оказался в их рядах.

— А ты, Барри? — спросила секретарша, но тут же ответила на собственный вопрос: — Ах, да, ты же не куришь, ты слишком красив для таких глупостей. Что ж, пойду одна.

Майло тоже повернулся, чтобы уйти.

— Выздоравливай, — добродушно пожелал он, хотя Велк и слова не сказал о том, что болеет.

Голоса в голове Велка усилились до рева, но их тут же заглушила его собственная мысль.

— Кажется, я понимаю, — вслух произнес он.

Возможно, смерть была все же не напрасной.

Блю не стала бы всерьез называться официанткой. Как-никак она до третьего класса училась чистописанию, делала венки для Общества Божией Матери Неустанной Помощи, выгуливала собак, принадлежавших обитателям роскошных многоквартирных домов, и пересаживала цветы на клумбах престарелых леди, живущих по соседству. Откровенно говоря, подработка официанткой у «Нино» было едва ли не наименее приятной для нее работой. Но там был достаточно свободный график, запись об этом месте работы являлась едва ли не самой почтенной в ее уже достаточно причудливом резюме, и, конечно, платили там лучше, чем где бы то ни было.

В «Нино» имелась лишь одна проблема, и она, по существу, была целиком и полностью связана с Эглайонби. Ресторан находился в шести кварталах от железных ворот кампуса Эглайонби, на самом краю исторического центра города. Это было самое привлекательное место в Генриетте. В других заведениях и телеэкраны были больше, но ни одно из них не воздействовало на воображение школьников с такой силой, как «Нино». Взять хотя бы то, что здесь существовал некий вступительный обряд: те, кого больше привлекал «Спортивный бар Мортона» или «Третий», не могли рассчитывать на то, что их примут во внутренний круг.

Так что мальчики из Эглайонби, посещавшие «Нино», были не просто учениками Эглайонби, но самыми-самыми Эглайонби из всех, кто имелся в этой школе. Шумными, нахальными, высокородными.

За последнее время Блю видела немало «воронят». Этим вечером музыка уже была достаточно громкой, чтобы парализовать самые тонкие стороны ее натуры. Она подвязала передник, приглушила «Бисти бойз» насколько возможно и изобразила улыбку, которая должна была наводить посетителей на мысль о чаевых.

Почти перед самым началом ее смены в парадную дверь вошли четверо юношей, сопровождаемые шипящим порывом свежего воздуха, ворвавшегося в помещение, где пахло пивом и майораном. Неоновая вывеска, коротко сообщавшая «С 1976», сквозь стекло окрашивала их лица в желтовато-зеленый цвет редкого садового ириса. Передний, не отрываясь от разговора по сотовому телефону, показал Сайлине четыре пальца, что должно было означать численность их компании. «Воронята» хорошо владели искусством делать сразу несколько дел, если, конечно, все эти дела служили их интересам.

Сайлина с распухшим от бланков заказов карманом фартука устремилась к ним. Блю протянула ей четыре засаленных меню. От статического электричества и крайнего возбуждения волосы Сайлины облаком висели вокруг головы.

— Может быть, мне обслужить их? — неохотно спросила Блю.

— Ты что, шутишь? — отозвалась Сайлина, пожирая посетителей глазами. Первый, завершив наконец свой телефонный разговор, ловко скользнул в одну из оранжевых виниловых кабинок. Самый высокий стукнулся головой о висевший над столом зеленый плафон из граненого стекла; остальные весело расхохотались. Он буркнул: «Сука». Когда он наклонился, чтобы сесть, из-под воротника стало видно татуировку. Все четверо почему-то казались голодными.

Блю не желала иметь с ними никакого дела.

Чего она хотела, так это работы, которая не выбивала бы из ее головы все мысли, заменяя их похотливым воем синтезатора. Время от времени Блю позволяла себе буквально на пару минут выйти из зала, и когда она в переулке за рестораном прислонялась затылком к кирпичной стене, то праздно мечтала о будущей карьере, посвященной изучению годовых колец деревьев. Плаванию среди гигантских мант. Путешествиям по джунглям Коста-Рики для изучения птичек семейства тиранновых.

Откровенно говоря, она и сама не знала, хочется ли ей узнать что-то новое о жизни этих птичек. Ей просто нравилось название семейства, поскольку для девушки пяти футов роста изучение хоть каких-нибудь тиранов походило на внушительную карьеру.

Но все эти вымышленные жизни проходили очень далеко от «Нино».

Уже через несколько минут после начала смены Блю менеджер высунулся из кухни и поманил ее к себе. Сегодня работал Донни. Вообще у «Нино» было около пятнадцати менеджеров, все они были какими-то родственниками хозяина, и никто из них не окончил средней школы.

Донни лучше всего удавалось бездельничать и отвечать на телефонные звонки.

— Твои родители. Э-э, мать.

В этом уточнении не было никакой необходимости, потому что Блю даже не знала, кто был ее отцом. Она пыталась приставать к Море с вопросами, но ее мать всегда ловко уклонялась от ответа.

Взяв телефон у Донни, Блю протиснулась в кухню и устроилась между безнадежно грязным холодильником и большой раковиной для мытья посуды. Несмотря на все ее старания никому не мешать, ее все равно то и дело толкали.

— Мам, я на работе.

— Не пугайся. Ты сидишь? Хотя, может быть, сидеть не так уж обязательно. Но было бы хорошо. Во всяком случае хоть обопрись на что-нибудь. Он звонил. Договориться о предсказании.

— Мам, кто? Говори громче. Здесь очень шумно.

— Ганси.

В первый миг Блю не поняла, о ком идет речь. Но потом осознание навалилось на нее всей тяжестью, и у нее действительно чуть не подкосились ноги.

— Когда… когда ты ему назначила? — спросила она слегка дрожащим голосом.

— Завтра, во второй половине дня. Самое раннее, на что удалось его уговорить. Я предложила утро, но он сказал, что будет на занятиях. Ты завтра работаешь?

— Я поменяюсь с кем-нибудь, — поспешно ответила Блю. Впрочем, эти слова произнес за нее кто-то другой. Настоящая Блю находилась в этот момент в церковном дворе и слушала его голос, который произнес: «Ганси».

— Да, хорошо. Ну, иди, работай.

Связь прервалась, и Блю почувствовала, как затрепетал ее пульс. Он настоящий. Он настоящий!

Все это происходило в действительности и было ужасно, ужасно необычно.

Ей казалось, что нет ничего глупее, чем торчать здесь, рассаживать незнакомых людей за столы, наливать им вино и улыбаться. Ей хотелось оказаться дома, прижаться к прохладной коре раскидистого бука, росшего за домом, и попытаться понять, что все это изменит в ее жизни. Нив сказала, что в этом году она влюбится. Мора сказала, что она убьет своего возлюбленного, если поцелует его. Ганси, судя по всему, предстоит в этом году умереть. Что же получается? Ганси должен стать этим самым возлюбленным. Должен. Потому что она ни в коем случае не собиралась никого убивать.

Неужели жизнь складывается именно так? Может быть, лучше было бы ничего не знать?

Что-то прикоснулось к ее плечу.

Прикосновения категорически не вязались с жизненной позицией Блю. Никто не смел прикасаться к ее персоне, когда она находилась в «Нино», и тем более, когда она переживала кризис. Она резко обернулась.

— Я. Могу. Вам. Чем-то. Помочь?

Перед нею стоял тот самый многозадачный парень из Эглайонби с сотовым телефоном, и вид у него был по меньшей мере президентский. Часы на его руке были на вид дороже, чем автомобиль его матери, а каждый доступный взгляду участок кожи покрывал замечательный ровный загар. Блю никогда не удавалось понять, каким образом ученики Эглайонби умудряются загореть раньше местных жителей. Наверное, это было как-то связано с весенними каникулами и местами вроде Коста-Рики и побережьем Испании. Вероятно, к птичкам семейства тиранновых Президент Сотовый Телефон уже бывал куда ближе, чем когда-нибудь доведется побывать ей.

— Я очень надеюсь на это, — сказал он, причем в его тоне слышалось больше уверенности, чем надежды. Ему приходилось говорить громко, чтобы его было слышно, а чтобы заглянуть Блю в глаза — еще и наклониться. В нем было что-то неприятно внушительное, казалось, что он очень высок ростом, хотя он был не выше большинства других мальчиков. — Мой стеснительный друг Адам нашел вас очень привлекательной, но не хочет предпринимать никаких действий. Вон там. Не тот, что неряха. И не мрачный.

Блю почти против воли посмотрела на кабинку, на которую он указывал. Там сидели трое юношей: один из них действительно выглядел неряшливо, вернее, он был какой-то помятый, словно его всего (а не только одежду) слишком часто и усердно стирали. Тот, который стукнулся о лампу, был красавчиком с выбритой головой — солдат на войне, где враги все, кто его окружают. А третий был… элегантным. Вообще-то слово подходило не идеально, но близко к смыслу. У него были красивые, немного хрупкие с виду черты лица и красивые голубые глаза, которым позавидовала бы и иная девушка.

И хотя инстинкт и предостерегал ее от этого, Блю почувствовала вспышку интереса.

— И что? — спросила она.

— Не откажете ли вы мне в любезности подойти и поговорить с ним?

Блю потребовалась всего миллисекунда, чтобы представить себе, на что будет похоже, если она отправится в кабинку к этим «воронятам» и ввяжется в какой-нибудь натужный разговор с почти неприкрыто сексистским подтекстом. И, несмотря на то, что один из парней показался ей привлекательным, эта миллисекунда не была приятной.

— И о чем же, по вашему мнению, я буду с ним разговаривать?

Президент Сотовый Телефон нисколько не смутился.

— Найдется, о чем. Мы интересные люди.

Блю сомневалась в этом. Но элегантный был впрямь элегантен. И он, похоже, был по-настоящему шокирован тем, что его приятель разговаривает с нею, и это даже слегка располагало к нему. На одно короткое-короткое мгновение, которого она позднее стыдилась и о котором вспоминала с изумлением, Блю подумала, что можно бы и сказать Президенту Сотовому Телефону, когда заканчивается ее смена. Но тут в кухне Донни произнес ее имя, и она вспомнила о правилах номер один и два.

— Вы обратили внимание, что на мне этот передник? — спросила она. — Это означает, что я работаю. Зарабатываю на жизнь.

Беспечное выражение лица ее собеседника не поколебалось и на долю секунды.

— Это я улажу, — сказал он.

— Вы уладите? — эхом отозвалась она.

— Да. Сколько вы хотите за час вашего времени? Я компенсирую его. И поговорю с вашим менеджером.

На мгновение Блю лишилась дара речи. Она никогда не верила, что человек может онеметь, но сейчас с нею случилось именно это. Она открыла рот, но сумела только беззвучно выдохнуть. Потом произвела нечто вроде короткого смешка. И в конце концов бросила:

— Я не проститутка.

Парень из Эглайонби, похоже, все-таки растерялся было, но потом до него дошло.

— О, вы меня неправильно поняли. Я говорил совсем не об этом.

— А сказали именно это! Вы думаете, что можете просто заплатить мне, и я буду разговаривать с вашим приятелем? Видимо, вы привыкли покупать себе спутниц с почасовой оплатой и понятия не имеете о том, как это происходит в настоящем мире, но… но… — Блю помнила, что собиралась сделать какой-то вывод, но сейчас он вылетел у нее из головы. Возмущение подавило все высшие соображения, и осталось только желание залепить ему пощечину. Парень открыл было рот, чтобы возразить, и Блю вспомнила, что именно хотела сказать: — Нормальная девушка, если ей понравится молодой человек, подсядет к нему без всякой платы.

К его чести, парень из Эглайонби не кинулся спорить. Напротив, он задумался на несколько секунд и сказал без всякого напора:

— Вы сказали, что зарабатываете себе на жизнь. Думаю, с моей стороны было невежливо не учесть этого. Извините, что невольно оскорбил вас. Я вижу, что вы имеете в виду, но мне кажется все же несправедливым, что вы не хотите понять меня.

— Я чувствую, что вы смотрите на меня свысока, — сказала Блю.

Краем глаза она видела, как Солдат сложил руки самолетиком, который устремился к столу, чтобы потерпеть неизбежное крушение. Неряха пытался сдержать смех. Элегантный в наигранном ужасе закрыл лицо ладонью; сквозь растопыренные пальцы она видела, как он морщился.

— Господи помилуй, — воскликнул Сотовый Телефон. — Я просто не знаю, что еще сказать.

— Извиниться, — посоветовала она.

— Я уже извинился.

— В таком случае, пока, — сказала Блю.

Он поднес руку к груди жестом, обозначавшим не то реверанс, не то поклон или еще что-то, подразумевавшее убийственную джентльменскую иронию. Калла придумала бы, как его срезать, но Блю просто сунула руки в карманы передника.

Когда Президент Сотовый Телефон вернулся к своему столику и взял в руки толстую потрепанную книжку в кожаной обложке, которая совершенно не вязалась ни с кем из них, Солдат язвительно рассмеялся, и Блю услышала, как он передразнил ее: «…не проститутка». Элегантный, сидевший рядом с ним, наклонился к столу. Его уши вдруг сделались ярко-розовыми.

«Ни за что, — подумала Блю. — Пусть хоть сто долларов предлагает. Хоть двести!»

Но ей пришлось признаться себе, что покрасневшие уши изрядно удивили ее. Это совершенно не вязалось с Эглайонби. Неужели «воронята» умеют смущаться?

Она рассматривала их чуть дольше, чем нужно. Элегантный поднял голову и перехватил ее взгляд. Его брови вдруг сдвинулись, отчего его лицо, впрочем, сделалось не рассерженным, а скорее полным раскаяния. Глядя на него, Блю усомнилась в своих чувствах.

Но потом сама вспыхнула, снова услышав голос Президента Сотового Телефона, который говорил: «Я позабочусь об этом». Она метнула на него гневный взгляд, наподобие тех, на которые такой мастерицей была Калла, и поспешила укрыться в кухне.

Нив ошибалась. Она никогда не влюбится ни в одного из них.

— Объясни еще раз, — обратился Ганси к Адаму, — почему ты считаешь, что от обращения к ясновидящим может быть польза?

Пиццы уже были уничтожены (без помощи Ноа), отчего Ганси почувствовал себя лучше, а Ронан — хуже. К тому времени, когда они покончили с едой, Ронан успел содрать все струпья, оставшиеся после развлечений с тележкой, и взялся бы за ссадины Адама, если бы тот позволил. Ганси отправил на улицу его, чтобы немного проветрился и сбросил пар, и Ноа, чтобы приглядел за ним.

Ганси и Адам стояли в очереди, пока какая-то женщина спорила с кассиром насчет грибной начинки.

— Энергия действует через них, — сказал Адам, повысив голос, чтобы собеседник мог расслышать его сквозь ревущую музыку. Он внимательно смотрел на свою руку, где растревожил свою собственную ссадину. Кожа под нею казалась слегка воспаленной. Затем, подняв голову, он оглянулся, вероятно, высматривая злую официантку, ту, что «я не проститутка». Ганси, с одной стороны, чувствовал себя виноватым за то, что серьезно подорвал шансы Адама на знакомство с нею. С другой же — ему казалось, что он, возможно, спас Адама от ужасной участи. Эта девушка, похоже, могла бы запросто выдрать из него спинной мозг и сожрать на месте.

Возможно, думал Ганси, что он снова свалял дурака, заведя разговор о деньгах. Он и в мыслях не имел оскорбить ее, но сейчас задним умом понимал, что, может быть, все же оскорбил. И теперь ему предстояло страдать от этого весь вечер. Он поклялся, как делал это уже добрую сотню раз, тщательнее подбирать слова.

— Силовые линии — это энергия, — продолжал Адам. — Энергия и только энергия.

— Точняк, — отозвался Ганси. — Если паранормальные явления действительно существуют.

— Нищим особо выбирать не приходится, — отозвался Адам.

Ганси посмотрел на выписанный от руки счет за пиццу, который держал в руке. Прыгающие буквы сообщали, что их официантку звали Сайлина. Она приписала туда и свой телефонный номер, но было трудно сказать, кого именно из четверки она рассчитывала завлечь. С одними из присутствовавших за столом было куда менее опасно связываться, чем с другими. Уж она-то наверняка не сочла бы, что он смотрит на нее свысока.

Возможно, дело было в том, что она не слышала, о чем он говорил. Весь вечер. Весь вечер это продолжало его тревожить.

— Если бы мы хоть имели представление о ширине этих линий, — сказал он. — До сих пор не знаю, что нам нужно искать: то ли нитку, то ли шоссе. Можно оказаться в футе от этой линии, но так и не узнать об этом.

Адам то и дело крутил головой с опасностью свернуть себе шею. Официантка больше не показывалась. Он выглядел усталым, потому что много дней подряд очень поздно ложился из-за тренировок по гребле и занятий. Ганси очень не нравилось видеть его в таком состоянии, но не мог придумать ничего такого, что можно было бы сказать по этому поводу. Адам не потерпел бы жалости.

— Мы знаем, что их можно отыскать лозой, так что они не могут быть совсем уж узкими, — сказал Адам и потер висок тыльной стороной ладони.

Именно это — многие месяцы поисков и анализа — впервые привело Ганси в Генриетту. Позднее он, уже с помощью Адама, точнее определит силовые линии. Распределив между собой инструменты, они кружили по городу с ивовыми рогульками и приборами для измерения частоты электромагнитного поля. Несколько раз аппарат демонстрировал странные пики; Ганси считал, что одновременно рогулька в его руках дергалась, но допускал, что, возможно, принимал желаемое за действительность.

«Может, сказать ему, что если он не сократит эти занятия, его отметки посыплются ко всем чертям», — думал Ганси, глядя на темные круги под глазами Адама. Если как-то привязать к этому свои интересы, Адам не истолкует такие слова как жалость. Он задумался о том, как сформулировать совет таким образом, чтобы его можно было принять за проявление эгоизма. Сказать: мне не будет от тебя никакой пользы, если ты заработаешь психическое расстройство? Так ведь раскусит с ходу…

Так что Ганси сказал совсем другое:

— Прежде чем начать думать о точке Б, следует отыскать надежную точку А.

Но точка А у них уже имелась. Проблема состояла в том, что точки были слишком уж велики. Ганси выдрал из книги с описанием Вирджинии карты, на которых были отчетливо напечатаны силовые линии. Как и английские энтузиасты паранормальных явлений, искатели силовых линий в США определяли узловые места концентрации силы и чертили соединяющие их линии, пока не образовывались четкие дуги. Могло сложиться впечатление, что предшественники уже проделали за них всю необходимую работу.

Но составители этих карт явно не предполагали, что кто-то попытается руководствоваться ими в своих передвижениях; слишком уж приблизительными они были при своем мелком масштабе. На одной из них были просто указаны как возможные ориентиры Нью-Йорк, Вашингтон и Пайлот-Маунтин в Северной Каролине. Каждая из этих точек имела на деле размеры во много миль, а самая тонкая из карандашных линий на карте при переходе на местность оказалась бы не уже 35 футов — даже если отбросить места с наименьшей вероятностью, все равно поле для поиска силовых линий должно измеряться тысячами акров. Тысячи акров, на которых может находиться Глендур, если, конечно, он вообще связан с силовыми линиями.

— Я вот думаю: что если подключить к рогулькам электричество? — задумчиво произнес Адам. — Присоединить их к автомобильным аккумуляторам или чему-то в этом роде.

Если ты возьмешь в долг, то сможешь бросить работу до тех пор, пока не закончишь колледж. Нет, если заговорить об этом, сразу начнется спор. Ганси покачал головой, отвечая скорее собственным мыслям, чем рассуждениям Адама.

— Похоже на подготовку пыточного оборудования или музыкального видео.

Адам отвлекся от высматривания дьяволицы-официантки; по лицу было видно, что его посетило озарение. Усталость как рукой сняло.

— Ну, да, усиление. Именно об этом я и думал. Что-то такое, чтобы сигнал стал громче и за ним легче было бы следовать.

Идея была отнюдь не безумной. В прошлом году в Монтане Ганси беседовал с человеком, пострадавшим от удара молнии. Электрический разряд поразил парня, когда тот сидел в своем внедорожнике возле входа в хлев для скота. После несчастья у него остались непреодолимая боязнь замкнутых пространств и сверхъестественная способность следовать по одной из западных силовых линий, используя для этого только согнутый кусок радиоантенны. Два дня они вместе бродили по полям, выглаженным в земле ледниками и отмеченным стогами сена выше человеческого роста, находили невидимые источники воды, небольшие гроты, следы от ударов молний и камни со странными отметинами. Ганси пытался уговорить парня вернуться на Восточное побережье и продемонстрировать это чудесное умение на силовых линиях тех мест, но заработанная беднягой клаустрофобия напрочь исключала самолеты и автомобили, а идти пешком было бы очень уж далеко.

И все же эта встреча не оказалась совсем уж бесполезной. Она дала дополнительное доказательство той аморфной теории, которую Адам сейчас излагал: силовые линии можно связать с электричеством. Энергию с энергией.

Подобное с подобным.

Приблизившись к кассе, Ганси заметил, что к нему бочком с напряженным и растерянным видом подходит Ноа. И то, и другое было для него обычным, и Ганси не сразу встревожился. Он протянул кассиру несколько сложенных купюр. Ноа продолжал маячить рядом.

— Ноа, что случилось? — спросил Ганси.

Ноа вроде бы захотел сунуть руки в карманы, потом передумал. Ему всегда было гораздо труднее, чем большинству других людей, найти место для своих рук. В конце концов он уронил их вдоль туловища, уставился на Ганси и сообщил:

— Здесь Деклан.

Ганси обвел взором ресторан и не увидел его.

— Где? — спросил он.

— На стоянке, — сказал Ноа. — Они с Ронаном…

Не дослушав окончания фразы, Ганси выскочил в вечернюю тьму. Обогнув угол здания, он выскочил на стоянку как раз в тот момент, когда Ронан наносил удар.

Удар продолжался бесконечно долго.

Судя по первому впечатлению, он оказался первым в активной стадии конфликта. В болезненно-зеленом свете жужжащего уличного фонаря было видно, что Ронан стоит в несокрушимой стойке, и выражение его лица твердо, как гранит. В его движении не было и тени колебания; он принял все последствия своего поступка задолго до того, как начал замах.

От своего отца Ганси получил логический ум, пристрастие к исследованиям и трастовый фонд, сопоставимый с большинством общеамериканских лотерей.

Братья Линч унаследовали от отца безмерное самомнение, десять лет занятий на мало кому известных ирландских музыкальных инструментах и любовь подраться, что они и демонстрировали. Ниэл Линч проводил с детьми не так уж много времени, но когда ему это удавалось, проявлял себя отличным воспитателем.

— Ронан! — крикнул Ганси, но опоздал.

Деклан упал, но, прежде чем Ганси успел решить, что же ему делать, вскочил и сам достал брата кулаком. Ронан выдал столь длинное и заковыристое ругательство, что Ганси удивился, каким образом эти слова сами по себе не пришибли Деклана. Мелькали руки. Колени били в корпус. Локти врезались в лица. Потом Ронан ухватил Деклана за пиджак и вознамерился швырнуть его на сверкающий, как зеркало, капот «Вольво» Деклана.

— Только не машину! — прорычал Деклан окровавленными губами.

История братьев Линч была такой: некогда человек по имени Ниэл Линч имел трех сыновей, один из которых любил отца больше, чем остальные. Ниэл Линч был красивым, обаятельным, богатым и таинственным, и однажды его вытащили из его «BMW» цвета древесного угля и насмерть забили монтировками. Это случилось в среду. В четверг его сын Ронан обнаружил труп на подъездной дороге к дому. В пятницу его мать перестала разговаривать и с тех пор не произнесла ни единого слова.

В субботу братья Линч узнали, что смерть отца сделала их очень богатыми и бездомными. Завещание запрещало им прикасаться к чему бы то ни было в доме — к мебели, к собственной одежде. К своей онемевшей матери. Согласно завещанию, они должны были немедленно переехать на жительство в Эглайонби. Деклан, самый старший, должен был отвечать за состояние и жизнь своих братьев, пока им не исполнится восемнадцать.

В воскресенье Ронан угнал автомобиль убитого отца.

В понедельник дружба между братьями прекратилась.

Оттолкнув Ронана от «Вольво», Деклан ударил брата с такой силой, что Ганси показалось, будто он сам почувствовал этот удар. Из машины на них, мигая, смотрела Эшли; ее светлые волосы были хорошо видны сквозь стекла.

Ганси пробежал несколько шагов по стоянке.

— Ронан!

Ронан даже не повернул головы. Братья дергались, выбирая миг для следующего нападения, а к его лицу намертво прилипла мрачная улыбка, больше подходящая скелету, чем юноше. Они дрались не напоказ, а по-настоящему, и накал драки все усиливался. Кому-то предстояло оказаться в нокауте, прежде чем Ганси успел бы поднять тревогу, ну а доставить пострадавшего в пункт «Скорой помощи» он сегодня никак не успел бы.

Ганси рванулся вперед и, схватив Ронана за руку, помешал следующему удару. Вторую руку Ронан успел сунуть Деклану в рот и уцепиться пальцами за зубы, а кулак Деклана неумолимо летел к его затылку. Все это походило на уродливое объятие. Удар Деклана достался Ганси. Что-то влажное попало ему на руку. Он был почти уверен, что это слюна, хотя вполне могла быть и кровь. Он выкрикнул слово, которое подцепил от своей сестры Хелен.

Ронан ухватил Деклана за бордовый галстук, Деклан обхватил затылок брата ладонью с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Оба словно не замечали присутствия Ганси. Ловким движением запястья Ронан развернул Деклана так, что тот с силой ударился головой о водительскую дверцу «Вольво». Послышался громкий смачный удар. Рука Деклана разжалась.

Ганси, воспользовавшись возможностью, оттащил Ронана футов на пять в сторону. Ронан дергался в его объятии и отчаянно скреб ногами по асфальту. Он был невероятно силен.

— Перестань! — потребовал, задыхаясь, Ганси. — Лицо себе изуродуешь.

Ронан — весь мышцы и адреналин — продолжал вырываться. Деклан в измятом и грязном костюме, который, пожалуй, и костюмом уже нельзя было назвать, направлялся к ним. На его виске росла здоровенная шишка, но он был готов продолжить драку. Сказать, что явилось причиной столкновения, было невозможно: может быть, новая сиделка, приставленная к матери, может быть, плохие отметки в школе, может быть, оставшийся необъясненным счет по кредитной карте. Может быть, Эшли.

На противоположной стороне стоянки из парадной двери вышел менеджер «Нино». Скоро и копов вызовут. Где же Адам?

— Деклан, — прохрипел Ганси, пытаясь говорить предостерегающим тоном, — если ты подойдешь, клянусь…

Деклан дернул подбородком и сплюнул кровь на асфальт. Его губы были разбиты, но все зубы оставались на месте.

— Ладно, Ганси. Он твой пес, вот и держи его на поводке. И постарайся, чтобы его не вышибли из Эглайонби. Я умываю руки.

— Хорошо бы, — прорычал Ронан. Его тело под рукой Ганси было каменно-твердым. Он носил свою ненависть, как вторую тяжкую шкуру.

— Ронан, ты просто дерьмо, — сказал Деклан. — Если бы отец увидел… — при этих словах Ронан снова рванулся вперед. Ганси, обхватив его обеими руками вокруг туловища, сумел удержать друга.

— Вообще, почему ты оказался здесь? — спросил он Деклана.

— Эшли понадобилось по-маленькому, — сухо ответил Деклан. — Или ты думаешь, мне нельзя остановиться, где я захочу?

Ганси как-то довелось заглянуть в женскую уборную «Нино». Там воняло рвотой и несвежим пивом. А на одной стене красным несмываемым маркером кто-то нацарапал «ВЕЛЬЗЕВУЛ» и приписал рядом телефонный номер Ронана. В то, что Деклан счел уборную в «Нино» подходящей для своей подружки, трудно было поверить.

— Думаю, тебе лучше уехать, — не раздумывая, сказал Ганси. — Все равно сегодня ничего не решится.

Деклан рассмеялся. Громко, беззаботно, раскатывая гласные звуки. Хотя определенно не мог бы увидеть в Ронане ничего смешного.

— Спроси его, удастся ли ему в этом году натянуть на «хорошо», — сказал он Ганси. — Ронан, ты вообще на занятия ходишь?

За спиной Деклана из машины высунулась Эшли. Она заранее опустила стекло, чтобы слышать, что происходит. Когда она думала, что на нее никто не смотрит, то вовсе не выглядела идиоткой. По крайней мере, сейчас это казалось справедливым, потому что идиота разыгрывал из себя Деклан.

— Не стану убеждать тебя, что ты заблуждаешься, — сказал Ганси. Ухо, по которому пришелся удар, кажется, распухало. Руками, продолжавшими обхватывать торс Ронана, он слышал, как колотилось его сердце. Ганси вспомнил о своем недавнем намерении тщательно обдумывать слова, и потому сначала мысленно сформулировал окончание фразы и лишь потом произнес вслух: — Но ты не Ниэл Линч и никогда им не станешь. И если перестанешь изображать его из себя, быстрее добьешься успехов.

Ганси выпустил Ронана.

Ронан не двинулся с места; Деклан тоже не пошевелился, как будто, назвав имя их отца, Ганси произнес заклинание. У обоих лица сделались одинаково угнетенными. Разные раны, нанесенные одним и тем же оружием.

— Я лишь хотел помочь, — выговорил наконец Деклан; если верить голосу, он расстроился. В прежнее время, несколько месяцев назад, Ганси поверил бы ему.

Ронан стоял рядом с Ганси, уронив руки вдоль туловища. Иногда, когда побитым оказывался Адам, в его глазах появлялось отстраненное, отсутствующее выражение. Если же побитым оказывался Ронан, впечатление было совсем иным: он казался настолько бодрым и оживленным, словно только что выспался.

— Я никогда тебя не прощу, — сказал Ронан брату.

Стекло «Вольво», негромко зашипев, закрылось; видимо, Эшли поняла, что этот разговор ей не следует слышать.

Деклан, посасывая разбитую губу, смотрел в землю. Потом расправил плечи и поправил галстук.

— Мне до тебя больше дела нет, — ответил он и взялся за ручку двери.

— Я не собираюсь говорить об этом, — сказал он Эшли, садясь на сиденье «Вольво», и с силой захлопнул дверь. Шины «Вольво» взвизгнули по асфальту, и Ганси и Ронан остались вдвоем на освещенной странным тусклым светом автостоянке. В соседнем квартале злобно залаяла собака, гавкнула три раза и умолкла. Ронан потрогал мизинцем бровь — нет ли крови. Ее не было, только наливался здоровенный ушиб.

— Исправь это, — сказал Ганси. Он не был уверен, что сделанное или, напротив, несделанное Ронаном можно легко исправить, но не сомневался, что исправить что-то необходимо. Ронану разрешалось жить в здании «Завода Монут» лишь потому, что он прилично учился. — Что бы ни было. Нельзя, чтобы он оказался прав.

— Я хочу уйти отсюда, — сказал Ронан очень тихо, чтобы только Ганси слышал его.

— Еще год.

— Я не хочу тянуть еще год. — Он пинком отправил камешек под «Камаро». Эти слова он произнес, повысив голос, правда, не в громкости, а в яростной энергии. — Терпеть еще год, чтобы потом на меня надели удавку, как на Деклана? Ганси, я не какой-нибудь поганый политикан. И не банкир.

Ганси тоже не желал стать ни тем, ни другим, но это не означало, что нужно бросать школу. Боль в голосе Ронана свидетельствовала, что ему следует сейчас выкинуть из головы все свои заботы.

— Ты только закончи школу, а потом делай, что хочешь.

Благодаря унаследованным от отца трастовым фондам никто из братьев не был обязан зарабатывать на жизнь, если у них не появится такого желания. В машине под названием «общество» они оказались чем-то вроде запасных частей, но Ронан и Ганси воспринимали свое положение очень по-разному.

Ронан глядел зло, но он был в таком настроении, когда злость могла и не иметь определенной причины.

— Я не знаю, чего хочу. И понятия не имею, кто, черт возьми, я такой.

Он сел в «Камаро».

— Ты обещал мне, — сказал Ганси в открытую дверь.

Ронан не взглянул в его сторону.

— Ганси, я помню, что делал.

— И не забывай.

Когда Ронан захлопнул дверь, по стоянке разнеслось слишком громкое для ночного времени эхо. Ганси присоединился к Адаму, который наблюдал за происходившим из отдаления.

В отличие от Ронана Адам выглядел опрятным, сдержанным и полностью владеющим собой. Он где-то раздобыл резиновый мячик с картинкой Губки-Боба и с задумчивым видом играл им.

— Я уговорил их не вызывать полицию, — сказал Адам. Он хорошо умел улаживать неприятности.

Ганси с облегчением выдохнул. Действительно, сейчас ему меньше всего хотелось еще и выгораживать Ронана перед полицейскими.

Хоть бы сказал, что я правильно веду себя с Ронаном. Посоветовал, как вернуть прежнего Ронана. Подтвердил, что я не приношу Ронану вреда тем, что удерживаю его вдали от Деклана.

Но Адам уже говорил Ганси, что считает, что Ронану нужно научиться самому выбираться из своих передряг. И, похоже, только Ганси боялся, что Ронан приучится жить в грязи.

И поэтому он просто спросил:

— Где Ноа?

— Сейчас придет. Наверное, он задержался, чтобы оставить чаевые. — Адам выпустил из руки мячик и поймал его. Он почти механически хватал пальцами мячик, когда тот летел в его сторону; вот его рука пуста и неподвижна, а в следующее мгновение в ней крепко зажат мячик.

Раз. Два.

— Значит, Эшли, — сказал Ганси.

— Да, — отозвался Адам, как будто ожидал, что друг заговорит о ней.

— Глаз у нее — сквозь стены видит. — Так часто говорил его отец, и выражение стало в семье поговоркой для обозначения чрезмерно любопытного человека.

— Ты думаешь, что она в самом деле оказалась здесь из-за Деклана? — спросил Адам.

— А с какой еще стати ее могло сюда принести?

— Из-за Глендура, — не задумываясь, ответил Адам.

Ганси рассмеялся, но Адам не поддержал его.

— Нет, правда, почему еще?

Вместо ответа Адам сделал движение кистью руки и выпустил мячик. Он тщательно рассчитал траекторию: мяч один раз стукнулся о покрытый масляными пятнами асфальт, затем об одну из шин «Камаро» и ушел по дуге вверх, пропав на мгновение во тьме. Адам шагнул вперед, и мяч упал точно в его подставленную руку. Ганси одобрительно хмыкнул.

— Мне кажется, тебе не стоит больше говорить об этом с посторонними, — сказал Адам.

— Это не тайна.

— Может быть, и зря.

Тревога Адама была заразительной, но, логически рассуждая, его подозрения ничего не подкрепляло. Ганси уже четыре года занимался поисками Глендура, о чем охотно рассказывал любому, кто проявлял интерес, и ни разу не видел никаких признаков того, что кто-то пытается разделить с ним его драгоценное расследование. Впрочем, он должен был признаться, что мысль о такой возможности пробудила в нем неожиданно неприятное чувство.

— Адам, это ерунда. Почти все, что я сделал, уже опубликовано. Так что поздно секретничать. Да и несколько лет назад уже было поздно.

— Послушай, Ганси, — с напором заговорил Адам, — неужели ты не чувствуешь? Не чувствуешь?..

— Что — не чувствую? — Ганси терпеть не мог ссориться с Адамом, но этот разговор почему-то напоминал именно ссору.

Адам без особого успеха попытался облечь свои мысли в слова, но в конце концов просто бросил:

— Следят.

На противоположной стороне стоянки из двери «Нино» появился наконец-то Ноа и побрел к ним. Ронан, сидевший в «Камаро», развалился на сиденье и запрокинул голову, будто спал. Ганси чуял где-то поблизости запах роз и впервые подстриженной в этом году травы, он вдыхал запах сырой земли, возвращавшейся к жизни под прошлогодними листьями, и воды, бегущей по камням в горных теснинах, где никогда не ступала нога человека. Возможно, Адам был прав. Что-то назревало в этой ночи, думал он, что-то невидимое открывало глаза.

Когда Адам в следующий раз бросил мячик, уже Ганси протянул руку, чтобы поймать его.

— Думаешь, кому-нибудь пришло бы в голову следить за нами, — сказал Ганси, — если бы мы не были на верном пути?

К тому времени, когда Блю медленно вышла наружу, усталость успела пригасить ее тревогу. Она полной грудью вдохнула холодный ночной воздух. Просто невозможно было подумать, что это та же самая субстанция, которая попадает в «Нино» сквозь кондиционеры.

Запрокинув голову, она посмотрела на звезды. Здесь, на краю центра города, уличных фонарей было слишком мало для того, чтобы их свет полностью забивал звезды. Большая Медведица, Лев, Цефей. Она находила одно за другим знакомые созвездия, и ей становилось все легче дышать.

Открывая замок, которым был пристегнут велосипед, Блю заметила, что цепь холодная. С противоположной стороны стоянки до нее доносились обрывки негромкого разговора. Неподалеку от нее по асфальту прошаркали шаги. Люди, несомненно, были самыми шумными из животных, даже когда вели себя тихо.

Когда-нибудь она поселится в каком-нибудь таком месте, где можно будет стоять около своего дома и не видеть никаких фонарей, одни только звезды, где она будет ощущать себя как никогда близко к способности овладеть талантом матери. Когда она смотрела на звезды, в ней просыпалось что-то такое, что требовало от нее видеть больше, чем просто звезды, улавливать значения в хаосе небесного свода, находить в нем образы. Но все это не имело смысла. Ей удавалось лишь иногда разглядеть Льва и Цефея, Скорпиона и Дракона. Возможно, ей требовался горизонт пошире, и чтобы города вокруг не было. Ей, правда, совершенно не хотелось видеть будущее. Она хотела видеть нечто такое, чего не сможет и не увидит никто другой, и, возможно, для выполнения этого желания требовалось больше магии, чем ее вообще существовало в мире.

— Прошу прощения… э-э… мисс… Здрасте.

Голос был мужской, напряженный и принадлежал местному уроженцу — в произношении гласных острые углы были стерты почти начисто. Блю с равнодушным видом повернулась.

К ее удивлению, она увидела перед собой Элегантного Юношу; в тусклом свете дальних фонарей его лицо казалось старше и более худым. Он был один. Поблизости не было видно ни Президента Сотового Телефона, ни Неряхи, ни их неприветливого друга. Одной рукой он держал велосипед. Вторую изящно сунул в карман. Неуверенная поза плохо вязалась с джемпером, украшенным изображением ворона, к тому же Блю успела заметить (прежде чем он поднял плечо и прикоснулся им к уху, словно было холодно), что джемпер на плече заметно потерся.

— Здрасте, — ответила Блю, куда мягче, чем сказала бы, если бы не увидела проплешины на одежде. Она и представить себе не могла, что ученики Эглайонби могут носить потрепанные джемперы. — Вы Адам, да?

Он растерянно, судорожно кивнул. Блю посмотрела на его велосипед. Она не знала, какая разновидность мальчишек из Эглайонби может ездить на велосипеде, а не на автомобиле.

— Я собрался домой, — сказал Адам, — и мне показалось, что я узнал вас в темноте. — Он говорил очень вежливо, без малейшего намека на фамильярность. — Я хотел попросить прощения. За то, что сегодня случилось. Хочу, чтобы вы знали: я не просил его это делать.

От внимания Блю не ускользнуло, что его голос с отчетливым произношением был столь же приятен, как и его облик. Он напоминал о закате в Генриетте: качели на нагретых солнцем верандах, стаканы чая со льдом, цикады, забивающие мысли своими песнями. Он посмотрел через плечо, потом оглянулся на звук автомобиля, проехавшего по соседней улице. Когда он вновь обернулся к Блю, на его лице все еще сохранялось напряженное выражение; Блю поняла, что это выражение — морщина между насупленными бровями, сжатые губы — обычно для него. Оно вполне шло к его чертам лица, сочеталось с каждой линией вокруг его рта и глаз. «Этот парень из Эглайонби не слишком-то счастлив», — подумала она.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказала она, — но вам вовсе не за что извиняться.

— Я не собираюсь перекладывать всю вину на него, — возразил Адам. — Собственно, он был прав. Я действительно хотел поговорить с вами. Но я вовсе не собирался, ну… что называется, подцепить вас.

Вот тут-то ей и следовало бы отшить его. Но именно этого она и не смогла, ей мешало воспоминание о том, как он покраснел, сидя за столом, появившаяся на его губах неуверенная улыбка. Его лицо казалось необычным — как раз настолько, чтобы ей хотелось рассмотреть его получше.

Честно говоря, с ней никогда еще не случалось такого, чтобы она, флиртуя с кем-то, добилась бы успеха.

Прекрати! — потребовал от Блю внутренний голос.

Не послушавшись его, она спросила:

— И чего же вы хотели?

— Поговорить, — ответил он. Благодаря местному акценту слово вышло протяжным и прозвучало так, словно подразумевало не простую болтовню, а нечто вроде исповеди. Против своей воли она разглядывала его тонкий, красиво очерченный рот. — Наверное, — добавил он, — если бы я сам заговорил с вами, этого недоразумения не случилось бы. Я частенько оказываюсь в дураках из-за чужих идей.

Блю собралась было рассказать ему, как из-за идей Орлы в дураках то и дело оказываются все обитатели их дома, но сообразила, что на это он скажет что-нибудь еще, она ответит ему, и это может затянуться на всю ночь. Было в Адаме нечто такое, что говорило: с ним можно побеседовать. Из ниоткуда прозвучал голос Моры: «Думаю, можно не напоминать, что тебе не следует никого целовать, верно?»

Тут Блю опомнилась. Она была, как отметила Нив, разумной девушкой. Как ни развернись сейчас события, все неизбежно закончится плохо. Она задержала дыхание, а потом с силой выдохнула.

— Дело не в том, что он мне говорил, а в том, что он предложил мне деньги, — сказала она, поставив ногу на педаль велосипеда. Ей важно было не представить себе в подробностях, как они будут стоять и разговаривать. Когда Блю не хватало денег на что-нибудь, самым худшим для нее было представить себе, как было бы, окажись у нее это что-нибудь.

Адам вздохнул, поняв, что она собирается уехать.

— Он не понял, что сказал. Когда дело касается денег, он дурак дураком.

— А вы — нет?

Он лишь задержал на ее лице твердый взгляд. Судя по выражению его лица, на подобные глупости он вряд ли был способен.

Блю запрокинула голову и посмотрела на звезды. Было очень трудно представить себе, насколько быстро они несутся по небосводу: движение происходило слишком далеко, и она не могла его заметить. Лев, Малый Лев, Пояс Ориона. Если бы она могла как ее мать, или ее тети, или ее двоюродные сестры прозревать будущее в небесах, интересно, что она должна была бы сказать Адаму?

— Вы еще придете в «Нино»? — спросила она.

— Вы меня приглашаете?

Она улыбнулась, услышав ответ, и сама почувствовала, что ее улыбка была опасной и Мора за такое не похвалила бы ее.

У Блю были два правила — держаться подальше от мальчишек, потому что от них одни неприятности, и держаться подальше от «воронят», потому что они подонки.

Но оба эти правила, похоже, не имели отношения к Адаму. Порывшись в кармане, она вынула салфетку и написала на ней свое имя и телефонный номер дома номер 300 по Фокс-вей. Ощущая, как колотится ее сердце, она сложила салфетку и протянула ее Адаму.

— Хорошо, что я вернулся, — сказал он и, развернувшись всем своим длинным телом, повел свой уныло скрипящий велосипед туда, откуда недавно пришел.

Блю закрыла лицо ладонями.

Я дала мальчику свой телефон.

Я дала «вороненку» свой телефон.

Обхватив себя руками, она представила себе неизбежный разговор с матерью. Если я дала кому-нибудь свой телефон, это вовсе не значит, что я собираюсь его поцеловать.

Блю подскочила на месте, услышав, как распахнулась дверь черного входа в ресторан. Но это оказался всего лишь Донни; когда он увидел Блю, его лицо прояснилось. Он держал в руке соблазнительно пухлую книгу в кожаной обложке, которую Блю сразу же узнала. Именно ее она видела в руках Президента Сотового Телефона.

— Ты не знаешь, кто забыл это? — спросил Донни. — Не ты?

Встретившись с ним посередине стоянки, Блю взяла у него книжку — это оказался ежедневник — и раскрыла. Ежедневник не позволил сразу выбрать место, где себя открыть, — он оказался настолько потрепанным, что каждая страница в нем словно претендовала на старшинство. В конце концов книжка открылась посередине, подчинившись не столько человеческой воле, сколько силе тяжести.

Явившаяся глазам Блю страница пестрела пожелтевшими вырезками из книг и газет. Красной ручкой были подчеркнуты отдельные фразы, рассыпаны комментарии на полях (Лурейские пещеры — место силы? ворóны = вóроны?) и вписан аккуратно обведенный рамкой список под заглавием «Места с названиями валлийского происхождения поблизости от Генриетты». Блю смогла разглядеть в полутьме большую часть перечисленных городков и деревень: Велш-Хиллс, Глен-Боувер, Харлек, Мэчинлет.

— Я вообще-то не читал ее, — сказал Донни. — Просто хотел посмотреть, нет ли здесь фамилии хозяина, чтобы можно было вернуть. А потом увидел, что это… ну, по твоей части.

Он, несомненно, имел в виду, что Блю как дочь ясновидящей должна разобраться, что делать с находкой.

— Мне кажется, я знаю, чье это, — сказала Блю, хотя подумала лишь о том, что хорошо бы не спеша, в удобной обстановке полистать тетрадь. — Я возьму ее с собой.

Когда Донни вернулся в ресторан, она захлопнула книжку. Сейчас ей хотелось ощутить ее плотность и массивность. Возможно, содержание и не окажется таким уж интересным, а вот сам ежедневник уже интересовал ее. Там было наклеено столько вырезок, что тетрадь, изначально похожая на хорошую дорогую книгу, полностью утратила свою форму, разве что ее плотно закрыть и сжать кожаную обложку. Страницы были сплошь заняты вырванными и вырезанными кусочками текстов и казались Блю очень приятными на ощупь. Она пробежала пальцами по разным страницам. Толстая кремовая рисовальная бумага с элегантным стройным шрифтом. Тонкая побуревшая бумага, покрытая причудливым шрифтом с крупными засечками. Неаккуратно вырванный кусок газеты отчетливого желтого оттенка.

И еще там были пометки, сделанные полудюжиной разных ручек и маркеров, но одной и той же деловитой рукой. Они решительно выделяли, подчеркивали и указывали. Они обозначали пункты перечней и имели энергичные восклицания на полях. Они противоречили одна другой и ссылались одна на другую в третьем лице. Линии являли собой то координатные сетки, то бездумно набросанные горы, то запутанные следы шин, тянущиеся за быстроходными на вид автомобильчиками.

Блю понадобилось некоторое время, чтобы понять, чему именно посвящена эта тетрадь. Она была разбита на неравные разделы, но было ясно, что тому, кто это сделал, то и дело не хватало места, и он продолжал тему где-то дальше. Там оказался раздел, посвященный силовым линиям, невидимым энергетическим потокам, связывающим между собой места силы. Был раздел, посвященный Оуайну Глендуру, Королю-ворону. Имелся раздел, в котором собирались легенды о спящих рыцарях, ожидавших под горами, когда их разыщут и пробудят к новой жизни. Имелся раздел со странными историями о королях, принесенных в жертву или пожертвовавших собой, и древних богинях воды, и обо всем, что в старину олицетворял собой ворон.

Более всего от тетради исходило желание. Тетрадь хотела большего, чем могла вместить, большего, чем могли выразить слова, большего, чем могли показать схемы. Страстное желание вырывалось из страниц, проявлялось в каждой яростно проведенной черте, в каждом сделанном с лихорадочным возбуждением наброске, в каждом выделенном определении. Во всем этом ощущалась какая-то болезненная меланхолия.

Среди множества нарисованной чепухи выделялся знакомый узор. Три пересекающиеся линии — длинный перекошенный треугольник. Именно его Нив нарисовала в пыли на церковной стене. А раньше — мать на запотевшей дверце душевой кабины.

Блю расправила страницу, чтобы лучше видеть. Этот раздел был посвящен силовым линиям — «мистическим энергетическим дорогам, соединяющим места духовной силы». Хозяин тетради снова и снова рисовал три линии в самых разных местах, рядом с перекошенным Стоунхенджем, с лошадьми со странно вытянутыми туловищами, с подписанным наброском погребального кургана. Объяснения символа нигде не попадалось.

Это не могло быть совпадением.

И, конечно, не могло быть такого, чтобы тетрадь принадлежала тому «вороненку», который строил из себя президента. Наверняка ему кто-то дал ее.

«Может быть, Адам?» — подумала она.

В нем она почувствовала то же самое, что и в тетради — ощущение магии, возможности, предвкушение опасности. То же самое, что в те секунды, когда, по словам Нив, дух коснулся ее волос.

«Хорошо бы, это был Ганси», — подумала Блю. Но почти сразу же поняла, что не права. Потому что кем бы ни был этот самый Ганси, жить ему оставалось недолго.

Ганси проснулся среди ночи. В лицо ему светила луна, рядом звонил телефон.

Он не сразу нашарил его в постели. Без линз или очков он почти ничего не видел, и ему пришлось поднести экран вплотную к глазам, чтобы прочесть, кто же ему звонит: Малори Р. Теперь Ганси понял, почему звонок раздался в такое неподходящее время. Доктор Роджер Малори жил в Сассексе, где время на пять часов отличалось от времени в Генриетте. Полночь в Вирджинии соответствовала пяти утра у Малори, а он рано просыпался. Малори был одним из верховных авторитетов по части силовых линий во всей Британии. Ему было 80, а может быть, 100 или 200 лет, он написал на эту тему три книги, считавшиеся классическими (в очень узком кругу). Они познакомились тем летом, когда Ганси разрывался между Уэльсом и Лондоном. Малори первым из всех отнесся к пятнадцатилетнему Ганси серьезно, и благодарности, которой после этого проникся к нему Ганси, предстояло нескоро угаснуть.

— Ганси, — приветливо сказал Малори, хорошо усвоивший, что собеседник не любит, когда его называют по имени, и без дальнейших вступлений завел повествование о погоде, о последних четырех заседаниях исторического общества и о том, насколько неудачным оказался его сосед, держащий колли. Ганси понимал не более трех четвертей этого монолога. Прожив в Великобритании почти год, он хорошо научился понимать всякие акценты, но все же часто испытывал трудности в общении с Малори, потому что тот был очень стар, мямлил, причмокивал, да и связь оставляла желать лучшего.

Выбравшись из кровати и нагнувшись над своим макетом Генриетты, Ганси по правилам хорошего тона 12 минут слушал старика и лишь потом вежливо сказал:

— Очень приятно, что вы позвонили.

— Я нашел очень интересный текст, — сообщил Малори. Послышался звук, как будто он либо жевал, либо заворачивал что-то в целлофан. Ганси бывал у него в квартире и вполне допускал, что он мог делать сразу и то, и другое. — Там высказано предположение, что силовые линии неактивны. Спят. Вам это ничего не напоминает?

— Как Глендур? Но что же это значит?

— Это может объяснить, почему их так трудно отыскать. Если они существуют, но пребывают в неактивном состоянии, энергия должна быть слабой и проявляться неравномерно. В Суррее я с этим парнем отслеживал одну линию — 14 миль, отвратительная погода, дождь такой, что каждая капля с турнепс величиной, — а потом она взяла и исчезла.

Ганси достал тюбик с клеем, несколько кусков картона и принялся сооружать крышу, слушая, как Малори восторженно рассказывал о дожде. Немного погодя он спросил:

— Не говорится ли в вашем тексте что-нибудь о том, как пробуждать эти силовые линии? Если можно разбудить Глендура, то, значит, линии тоже можно оживить, да?

— В этом-то все и дело.

— Но все это означает, что для пробуждения Глендура потребуется сделать открытие. Ведь люди постоянно ходят по силовым линиям.

— О, нет, мистер Ганси, вот тут-то вы заблуждаетесь. Дороги духа лежат под землей. Даже если они не всегда находились там, то сейчас их покрывает не один метр накопившейся за века почвы, — возразил Малори. — На самом деле к ним сотни лет никто не прикасался. И мы с вами тоже не ходим по этим линиям. Мы просто следуем за их эхом.

Ганси вспомнил, как во время их с Адамом поисков линий те без всяких видимых причин то исчезали, то вновь появлялись. Гипотеза Малори казалась правдоподобной, и, откровенно говоря, именно она-то и требовалась Ганси. Больше всего ему хотелось погрузиться в книги, чтобы отыскать там факты, подкрепляющие новую идею, — и черт с ним, с учебным днем. Он почувствовал довольно редкий у него приступ сожаления, что он еще не взрослый, что он прикован к Эглайонби; возможно, именно такое ощущение все время мучило Ронана.

— Понятно. Значит, полезем под землю. Может быть, в пещеры?

— О, в пещерах очень опасно, — сразу ответил Малори. — Знаете, как много народу гибнет там каждый год?

Ганси ответил, что понятия не имеет.

— Тысячи, — заверил его Малори. — Это все равно, что кладбища слонов. Гораздо лучше находиться на поверхности земли. Спелеология намного опаснее мотогонок. Нет, этот источник был посвящен ритуалу, который должен с поверхности пробудить силовые линии, сделать так, чтобы они узнали о вашем присутствии. Вы как бы символически возлагаете руки на энергию прямо здесь, в Марианне.

— Генриетте.

— Это в Техасе?

Всякий раз, когда Ганси говорил с британцами об Америке, они всегда полагали, что он имеет в виду Техас.

— В Вирджинии, — ответил он.

— Ну, конечно, — с готовностью согласился Малори. — Только представьте, насколько легче было бы идти по призрачной дороге, ведущей к Глендуру, если бы она не шептала, а громко заявляла о себе. Остается отыскать ее, исполнить ритуал и идти по ней к вашему королю.

Малори сказал это так, будто говорил о чем-то, однозначно предначертанном судьбой.

Идти по ней к вашему королю.

Ганси закрыл глаза, чтобы немного утихло внезапно начавшееся сердцебиение. Он видел перед собою покоящегося в сером полумраке короля — руки сложены на груди, справа лежит меч, слева стоит чаша. Эта неподвижная фигура была крайне необходима Ганси, но почему — он не мог не то что сформулировать, но даже понять для себя. Это было нечто значимое, большое, великое. Нечто, не поддающееся оценке. Нечто такое, что следовало заслужить.

— Одна беда — именно в части описания ритуала текст не слишком понятен, — сознался Малори. Тут он отвлекся на всякие странные особенности исторических документов, и Ганси почти не слушал его, пока он не сказал: — Я собираюсь попробовать его на Локьер-род. Потом дам знать, как все пройдет.

— Замечательно! — сказал Ганси. — Даже и не знаю, как вас благодарить.

— Передайте мои наилучшие пожелания вашей матери.

— Обя…

— Вы счастливчик, что в таком возрасте у вас еще есть мать. Мою мать убила британская система здравоохранения, когда я был примерно таким же, как вы. Она отлично чувствовала себя, пока у нее не начался легкий кашель. У нее признали…

Ганси вполуха слушал давно знакомую историю о том, как государственная медицина не смогла вылечить мать старика от рака горла. К концу разговора Малори, похоже, совсем развеселился.

Но теперь уже Ганси заразился азартом; ему позарез было нужно поделиться с кем-нибудь, пока не оформившееся еще окончательно стремление к новому поиску не сожрало его изнутри. Лучше всего, конечно, подошел бы Адам, но вполне могло быть, что Ронан, которого швыряло от бессонницы до чуть ли не суточного беспробудного сна, еще не спит.

Однако еще на полпути к комнате Ронана он вдруг осознал, что она пуста. Стоя в темном дверном проеме, Ганси шепотом позвал Ронана, а потом, не получив ответа, произнес его имя вслух.

Осматривать комнату не было совершенно никакой необходимости, но все же Ганси это сделал. Потрогав рукой кровать, он убедился в том, что она не застелена и совершенно холодна, а простыни отброшены, как будто Ронан куда-то очень спешил. Ганси забарабанил в дверь Ноа, второй рукой набирая номер Ронана. После второго гудка из телефона раздалось: «Ронан Линч».

Ганси на полуслове прервал сообщение автоответчика; его пульс забился чаще. Поспорив несколько секунд с собой, он набрал другой номер. На этот раз он услышал голос Адама, сонный и встревоженный.

— Ганси?

— Ронан пропал.

Адам не сразу ответил. Дело было не в том, что Ронан сбежал, а в том, что он сбежал после драки с Декланом. Но выбраться из дома Парришей среди ночи было не так уж легко. Если его поймают, могут быть последствия, от которых останутся заметные следы, а сейчас уже слишком тепло для того, чтобы носить рубашки с длинными рукавами. Ганси сделалось неловко из-за того, что он втягивает друга в столь опасное дело.

Снаружи высоким пронзительным голосом прокричала ночная птица. Миниатюрная копия Генриетты в полумраке казалась зловещей, у игрушечных автомобильчиков, стоявших на ее улицах, был такой вид, будто они лишь приостановились. Ганси всегда казалось, что с наступлением темноты у макета такой вид, будто что-то должно случиться. По ночам в Генриетте ощущалась магия, а магия по ночам может восприниматься как что-то ужасное.

— Посмотрю в парке, — прошептал в конце концов Адам. — И, м-м-м, пожалуй, на мосту.

Адам так аккуратно отключил связь, что Ганси не сразу понял, что разговор окончен. Он приложил кончики пальцев к закрытым векам; в таком виде его и обнаружил Ноа.

— Собираешься искать его? — спросил Ноа. В желтом свете ночника, падавшем на него сзади из комнаты, он казался бледным и почти не материальным; на лице темными пятнами выделялись мешки под глазами. Он выглядел не столько как Ноа, сколько как намек на Ноа. — Посмотри в церкви.

Ноа не вызвался пойти с ним, а Ганси не стал просить его. Шесть месяцев назад, единственный раз, когда он взял Ноа с собой, тот нашел Ронана во впечатляющей луже его собственной крови и с тех пор был избавлен от опасности вновь увидеть что-нибудь подобное. Ноа не ходил вместе с Ганси в больницу, да и Адам был уличен в желании улизнуть от этого дела, так что с Ронаном, когда ему зашивали раны, был один только Ганси. Это случилось давным-давно — и совсем только что.

Иногда Ганси казалось, что вся его жизнь состоит из десятка-полутора часов, которые он никогда не сможет забыть.

Натянув куртку, он вышел из дома на освещенную зеленоватым светом стоянку. Здесь было зябко. Капот «BMW» Ронана был холодным, а это значило, что в последние полчаса-час он никуда не ездил. Так что, куда бы он ни направился, он пошел пешком. Пешком он мог добраться до церкви с подсвеченным тусклым желтым светом шпилем. До «Нино». И до старого моста, под которым бежала быстрая бурная речка.

Он зашагал вперед. Голова у него работала вполне логично, а вот сердце по-предательски давало перебои. Он не был наивным и не питал иллюзий, что ему когда-нибудь удастся возродить того Ронана Линча, которого он знал до смерти Ниэла Линча. Но он не хотел потерять того Ронана Линча, который существовал сейчас.

Несмотря на яркий лунный свет, вход в церковь Святой Агнессы находился в кромешной тьме. Слегка вздрогнув, Ганси взялся за массивное железное кольцо и потянул на себя. У него не было никакой уверенности в том, что дверь не будет заперта. В церкви Святой Агнессы он был только один раз, на Пасху, потому что его попросил Мэтью, младший брат Ронана. Он вовсе не считал церковь тем местом, куда Ронан может направиться среди ночи, тем более что он вообще не отнес бы Ронана к числу любителей посещать церкви. Тем не менее все трое братьев Линч бывали у Святой Агнессы каждое воскресенье. Целый час они сидели рядом на церковной скамье, хотя в другое время они не смогли бы даже посмотреть друг другу в глаза за столом в ресторане.

Пройдя под черной аркой за дверью, Ганси подумал, что Ноа прекрасно умеет отыскивать всякую всячину. Оставалось надеяться, что сейчас он не ошибся насчет Ронана.

В церкви Ганси обволокло редко встречающимся запахом ладана, который сразу же пробуждал воспоминания о множестве семейных венчаний, похорон и крещений — и все летом. До чего же странно, что в один глоток застоявшегося воздуха может вместиться череда сезонов за много лет.

— Ронан! — Слово повисло в пустоте. Оно эхом отдалось от невидимого высоченного потолка, так что в конце концов Ганси ответил его же собственный голос.

От тусклого света дежурных ламп в нефе лежали резкие вытянутые тени арок. Мрак и неуверенность словно кулаком поддали Ганси под ребра, легким не хватало воздуха. Это состояние напомнило ему о еще одном давнем летнем дне, когда он осознал, что в мире существует такое явление, как магия.

Там и обнаружился Ронан. Он лежал, вытянувшись во весь рост, в тени на одной из скамеек, свесив одну руку, а второй прикрыв голову; его тело выделялось в темноте еще более темным пятном. Он не шевелился.

«Только не сегодня! — подумал Ганси. — Ради Бога, только не сегодня!»

Перегнувшись через спинку скамьи, он положил руку на плечо Ронана, как будто рассчитывал просто разбудить его, молясь про себя, чтобы это сбылось хотя бы потому, что он уверен, что так случится. Плечо было теплым, от Ронана сильно пахло спиртным.

— Просыпайся, чувак, — сказал он. Он хотел произнести это шутливо, но слова дались ему нелегко.

Плечо Ронана дернулось, голова повернулась. На мгновение Ганси показалось, что он опоздал, что Ронан мертв, а его труп пошевелился только потому, что он, Ганси, так приказал. Но затем блестящие голубые глаза Ронана открылись, и жуткое наваждение исчезло.

Ганси с силой выдохнул.

— Ну ты и гад…

— Я не мог уснуть, — откровенно признался Ронан. Потом, разглядев перекошенную физиономию Ганси, добавил: — Обещаю, такого больше не повторится.

Ганси очень старался говорить непринужденно, но это плохо удавалось ему.

— Не нужно было врать…

— Мне кажется, — ответил Ронан, — что ты путаешь меня с моим братом.

В церкви было совершенно тихо. Теперь, когда Ронан открыл глаза, там, казалось, стало светлее, как будто и само здание спало вместе с ним.

— Когда я сказал тебе, чтобы ты не напивался в «Монмуте», то вовсе не имел в виду, чтобы ты пил где-то еще.

— Кто бы говорил… — ответил Ронан, чуть заметно пожав плечами.

— Да, я выпиваю, — с достоинством ответил Ганси, — но не напиваюсь.

Взгляд Ронана скользнул на грудь, где что-то находилось.

— Что это такое? — спросил Ганси.

Ронан держал у груди в пригоршне что-то темное. Когда Ганси наклонился, чтобы разжать его руку, он почувствовал что-то теплое и живое, ощутил кончиками пальцев быстрый пульс. И поспешно отдернул руку.

— Христос!.. — проговорил он, пытаясь понять, что же он почувствовал. — Это птица?

Ронан медленно сел, не выпуская из руки свою добычу. На Ганси вновь пахнуло спиртным.

— Ворон. — Ронан долго молчал, глядя на свою руку. — А может быть, ворона. Но я сомневаюсь. Я… да, серьезно, сомневаюсь — Corvus corax.

Даже спьяну Ронан помнил латинское название ворона.

К тому же, как хорошо видел Ганси, это был даже не ворон. Это был крошечный птенец-найденыш, с приоткрытым в почти совершенно детской улыбке клювом, еще не окруженном перьями, и с крылышками, которым до полета предстояло расти еще многие дни и ночи. Ганси сильно сомневался, что ему хочется прикоснуться к чему-нибудь настолько хрупкому.

Ворон был птицей Глендура. В длинной череде королей, ассоциировавшихся с птицами, он именовался Королем-вороном. Легенды утверждали, что Глендур мог разговаривать с вóронами — и наоборот. И одной из причин, по которой Ганси находился в Генриетте, было то, что он славился обитающими здесь вóронами. По его коже пробежали мурашки.

— Где ты его взял?

Пальцы Ронана, словно нежная, сострадательная клетка, обхватывали птенца поперек грудки. В его руке птица казалась ненастоящей.

— Нашел.

— Находят пенни, — возразил Ганси. — Или ключи от машины. Или четырехлистный клевер.

— И воронов, — добавил Ронан. — Ты просто завидуешь, — тут ему пришлось сделать паузу, чтобы собраться с затуманенными пивом мыслями, — что сам не нашел такого.

Птенец вдруг погадил между пальцами Ронана прямо на савку. Держа его одной рукой, Ронан другой взял церковный бюллетень и небрежно стер пятно с лакированного дерева. Испачканную бумагу он протянул Ганси. Недельное расписание молитв украсилось грязно-белым пятном.

Ганси взял листок по единственной причине: он был уверен, что Ронан не даст себе труда отыскать место, куда его можно бросить.

— А что, если я введу в квартире запрет содержать домашних питомцев? — с несколько брезгливой интонацией поинтересовался он.

— Черт возьми, старина, — сказал Ронан с кривой усмешкой, — не можешь же ты просто так взять и выкинуть Ноа на улицу.

Ганси потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Ронан пытался пошутить, а потом смеяться было уже поздно. Тем более он отлично знал, что позволит Ронану принести птенца в «Завод Монмут» — очень уж бережно тот держал его. А вороненок глядел на него, с молящим видом приоткрывая клюв. И Ганси сдался.

— Вставай. Пойдем домой.

Когда Ронан принялся неуверенно подниматься на ноги, вороненок забился в его руках, превратившись в разинутый клюв, присоединенный прямо к телу, без всякой шеи.

— Привыкай к болтанке, щенок, — строго сказал Ронан.

— Но ты же не будешь так называть его?

— Его зовут Лесопилка, — ответил Ронан, не поднимая взгляда. И тут же добавил: — Ноа, до чего же ты страшный!

В темном, казавшемся бездонно глубоким дверном проеме церкви молча стоял Ноа. В первую секунду можно было разглядеть лишь его бледное лицо; темная одежда сливалась с мраком, а глаза казались провалами в неведомое. Потом он сделал шаг вперед, вышел на свет и сразу стал обычным собой.

— Я думал, ты не пойдешь, — сказал Ганси.

Ноа посмотрел мимо них на алтарь, потом перевел взгляд вверх, на невидимый потолок. Потом сказал со своей обычной напускной бодростью:

— Дома было очень жутко.

— Придурок, — бросил Ронан, однако Ноа его замечание, кажется, не задело. Ганси открыл дверь, выходившую на боковую дорожку. Адама там не было. Ганси начал чувствовать себя виноватым за то, что поднял ложную тревогу. Хотя… он вовсе не был уверен в том, что тревога ложная. Что-то случилось, хотя он пока не знал, что именно. — Так где, ты сказал, ты взял эту птицу?

— В собственной голове. — Смех Ронана походил на отрывистый плач шакала.

— Опасное место, — вставил Ноа.

Ронан споткнулся — алкоголь серьезно нарушил координацию его движений, — и вороненок издал в его руке крик, скорее дробный, чем протяжный.

— Только не для цепной пилы, — ответил Ронан.

Выйдя в глубокую весеннюю ночь, Ганси остановился и запрокинул голову. Теперь, когда он убедился в том, что с Ронаном ничего не случилось, он рассмотрел, что Генриетта с наступлением темноты обретала красоту, превращалась в лоскутный городок, вышитый черными ветвями деревьев.

И нашедшийся Ронан из всех птиц выбрал именно ворона.

Ганси не верил в совпадения.

Велк не спал.

Раньше, когда он был учеником Эглайонби, сон приходил к нему легко — а почему бы и нет? Как и Черни, и остальные одноклассники, на неделе он спал то два, то четыре, то шесть часов — поздно ложился, рано вставал, — зато в выходные устраивал себе настоящий марафонский сон. И когда он спал, это был спокойный сон без сновидений. Нет… он знал, что это неправда. Все видят сны, только не все их запоминают.

Однако теперь ему редко удавалось проспать больше двух-трех часов кряду. Он метался на простынях. Резко вскидывался, разбуженный шепчущими голосами. Он клевал носом, сидя на кожаном диване, единственном предмете обстановки, который не отобрало у него государство. Казалось, что нечто крупнее и сильнее, чем он сам, управляло структурой его сна и жизненной силы, которая то прибывала в нем, то уходила, словно нерегулярные приливы и отливы. Попытки упорядочить картину своего состояния привели его в глубокое расстройство: вроде бы от бессонницы он сильнее страдал в полнолуние и после грозы, но никакой другой закономерности ему выявить не удалось. В мыслях он представлял себе, что им управляет магнитный пульс силовых линий, каким-то образом влившийся в него через смерть Черни.

Недосыпание лишало его жизнь реальности, превращало его дни в ленточку, бесцельно гонимую водой.

Луна была почти полной, недавно прошел дождь, так что Велк не спал. Он сидел в футболке и трусах перед включенным компьютером и с сомнительной эффективностью (к которой, впрочем, не очень-то и стремился) усталого человека манипулировал мышкой. В голове у него хором бубнили и шипели бесчисленные голоса. Все это вместе напоминало статический фон, наполняющий линии связи по соседству с силовыми линиями. Или завывания ветра перед бурей. Или переговоры, которые ведут между собой деревья. Как всегда, Велк не мог уловить ни единого слова и, конечно, понять, о чем идет речь. Впрочем, одно он все-таки понимал: в Генриетте прямо сейчас происходит что-то странное, и голоса только об этом и говорят.

Впервые за последние годы Велк извлек из тесного стенного шкафа свои старые карты округа. Письменного стола у него не было, а кухонный стол был завален вскрытыми коробками готовой лазаньи, которую достаточно было разогреть в микроволновой печи, и тарелками с прилипшими к ним засохшими хлебными крошками, так что он отправился со своими картами в ванную. Как только он начал разворачивать карту на крышке унитаза, из ванны проворно сбежал поселившийся там паук.

Черни, я думаю, ты сейчас находишься в каком-то месте получше.

На самом деле он не слишком верил в это. О том, куда могла попасть душа, или дух, или как там еще назвать то, что когда-то являлось Черни, Велк понятия не имел, но если он заработал проклятие в виде шепчущих голосов только за то, что участвовал в ритуале, то участь Черни могла оказаться куда хуже.

Велк выпрямился, скрестил руки на груди и принялся рассматривать множество отметок и подписей, которые он делал на картах, пока занимался своими поисками. Кошмарным почерком Черни, всегда красным цветом, были обозначены энергетические уровни вдоль возможного пролегания энергетических линий. Тогда все это было забавой, охотой за сокровищами. Погоней за славой. Вправду ли так? Неважно. Это было дорогостоящей стратегической игрой, полем для которой служило Восточное побережье. Отыскивая закономерности, Велк с любовным усердием вычерчивал на топографических картах круги вокруг заинтересовавших его мест. Кружком была отмечена старая ясеневая роща, где энергетические уровни всегда были высокими. Кружок вокруг разрушенной церкви, которую старалась избегать всякая живность. Кружок вокруг того места, где умер Черни.

Конечно, этот кружок он начертил до смерти Черни. Это место — зловещего вида дубрава — получило известность потому, что на стволе одного из деревьев в старину были вырезаны слова. На латыни. Надпись казалась неполной, трудно поддавалась переводу, и Велк не смог найти для нее иного значения, кроме как «вторая дорога». Энергетические уровни там казались многообещающими, хотя не были постоянными. Было несомненно лишь то, что там проходила силовая линия.

Черни и Велк возвращались туда полдюжины раз, снимали показания (рядом с кружком рукой Черни было проставлено шесть разных чисел), копались в земле в надежде разыскать какие-нибудь артефакты, ночами караулили возможные проявления активности сверхъестественных сил. Велк сконструировал самую сложную и чувствительную рамку — два металлических прута, согнутые под прямым углом и вставленные в трубчатые металлические ручки, чтобы они могли свободно вращаться. Они обрыскали всю местность вокруг дубравы, пытаясь точно установить местонахождение линии.

Но она оставалась прерывистой, то четко просматривалась, то вдруг исчезала, как передача далекой радиостанции. Линии нужно пробуждать, отстраивать их частоты, усиливать сигнал. Черни и Велк решили провести в дубраве ритуал. Правда, они не очень ясно представляли себе процесс. Велку удалось лишь выяснить, что линии любят взаимность и жертвы, но все это было удручающе смутно. Никакой другой информации не подворачивалось, и они продолжали осуществлять свои планы. Прошли зимние каникулы. Весенние каникулы. Заканчивался учебный год.

Позвонила мать Велка и сказала ему, что отец арестован за неэтичное ведение дел и уклонение от уплаты налогов. Выяснилось, что компания вела торговлю с военными преступниками, о чем мать знала, а Велк догадывался, и что ФБР уже несколько лет вело за ней наблюдение. В ту ночь Велк потерял все.

На следующий день газеты напечатали сообщения о катастрофическом крахе семейного состояния Велков. Обе подружки Велка сразу же бросили его. По правде говоря, вторая была, пусть формально, подружкой Черни, так что ее можно и не считать. Но все происходило крайне публично. Вирджинский плейбой, наследник состояния Велка, внезапно вылетел из жилого корпуса Эглайонби, сразу утратил все свои связи и знакомства, лишился всякой надежды на продолжение обучения в Лиге Плюща[4] и был вынужден смотреть, как его автомобиль погрузили на эвакуатор, а из его комнаты вынесли всю мебель и музыкальную аппаратуру.

Последний раз Велк смотрел на эту карту, когда стоял в своей спальне и думал о том, что у него не осталось ничего, кроме одной десятидолларовой купюры. Все его кредитные карты больше не стоили ни цента.

Черни подъехал на своем красном «мустанге». Он не стал вылезать из машины.

— Ну, что, ты превратился в «белую шваль»? — спросил он. У Черни, в общем-то, не было чувства юмора. Просто иногда ему удавалось сказать что-нибудь смешное. На этот раз Велк, стоявший среди обломков своей жизни, не засмеялся.

Теперь силовые линии не были для него игрой.

— Открывай дверь, — сказал Велк. — Поедем проводить ритуал.

За час и двадцать три минуты до того времени, когда должен был зазвонить будильник, чтобы разбудить Блю в школу, она проснулась от звука закрывавшейся входной двери. В окно спальни просачивался серый предрассветный свет, в котором к стеклу жались расплывчатые тени листьев. Блю постаралась не слишком переживать из-за потерянных часа и двадцати трех минут сна.

На лестнице послышались шаги. Блю уловила звук голоса матери.

— …Ждать тебя.

— Кое-что лучше делать по ночам. — Это сказала Нив. Она вроде бы говорила тише, чем Мора, но ее голос все же звучал резче и сильнее разносился вокруг. — Все-таки Генриетта — это такое место, согласна?

— Я не просила тебя рассматривать Генриетту, — громким сценическим шепотом ответила Мора. Реплика прозвучала так, будто она защищала город.

— Попробуй, не рассмотри ее, — возразила Нив. — Она же вопит… — Окончание фразы заглушил скрип ступенек.

Следующие слова Моры, которая тоже начала подниматься по лестнице, было не очень-то легко разобрать, но говорила она что-то вроде: «Я предпочла бы, чтобы ты не впутывала Блю в это дело».

Блю затаила дыхание.

— Я всего лишь говорю тебе о том, что выяснила. Если он тогда же исчезнет, значит… значит, возможно, они связаны между собой. Разве ты не хочешь, чтобы она узнала, кто он такой?

Заскрипела следующая ступенька. «Ну почему они не могут поговорить, не прыгая по этой скрипучей лестнице?!» — возмущенно подумала Блю.

— Не понимаю, каким образом это может хоть кому-то облегчить жизнь, — резко бросила Мора.

Нив чуть слышно проговорила что-то в ответ.

— Ничего сложного тут быть не могло, — сказала мать. — Достаточно было набрать его имя в поисковике и…

Блю навострила уши. Вроде бы мать давно уже не употребляла местоимений мужского рода, не считая нескольких реплик о Ганси.

Впрочем, решила Блю, немного подумав, Мора имела в виду отца Блю. На эту тему Блю много раз заводила разговоры, но ей так и не удалось выжать из матери хоть какую-нибудь информацию — только ничего не содержащие шуточки (Санта-Клаус. Грабитель банков. Он давно уже летает в космосе), которые к тому же никогда не повторялись. В мыслях Блю рисовала себе выразительную героическую персону, которой пришлось исчезнуть из-за причин, скрытых в трагическом прошлом. Возможно, в связи с программой защиты свидетелей. Ей нравилось представлять себе, как он украдкой рассматривает ее сквозь ограду и гордится своей незнакомой дочерью, которая с мечтательным видом сидит под буком.

Блю обожала своего отца, хотя никогда его не видела.

Где-то в глубине дома закрылась дверь, и снова воцарился ночной покой, который так трудно нарушить. Немного выждав, Блю протянула руку к перевернутой пластиковой корзине, заменявшей ей ночной столик, и взяла оттуда тетрадь. Немного помедлила, прижав ладонь к прохладной кожаной обложке. На ощупь обложка напоминала всегда прохладную гладкую кору бука, который рос за домом. И точно так же, как при прикосновении к буку, Блю ощутила одновременно спокойствие и волнение, умиротворенность и стремление действовать.

«Генриетта, это такое место», — сказала Нив. И тетрадь в этом согласна с нею. А вот для чего это место, так сразу и не догадаешься.

Утром Адама не оказалось возле почтовых ящиков.

Когда Ганси в первый раз приехал сюда, чтобы захватить Адама в школу, он проехал до самого дома. Точнее говоря, он воспользовался площадкой перед домом, чтобы развернуться в ту сторону, откуда приехал. Дорога представляла собой всего-навсего колею через поле — ее даже подъездной дорожкой нельзя было назвать, — и с первого взгляда нельзя было поверить, что она ведет к жилищу, тем более к нескольким. А когда Ганси добрался до дома, все обернулось еще поганее. Увидев на Ганси джемпер Эглайонби, отец Адама вылетел на улицу, тарахтя всеми цилиндрами. Не одну неделю после этого Ронан называл Ганси «Д.Б.Ф.», где «Д» означало «Добрый», «Б» — «Богатый», а «Ф» — неизвестно что.

С тех пор Адам поджидал Ганси там, где кончалась асфальтированная дорога.

Но в этот раз у скопища почтовых ящиков не оказалось никого. Только пустота, обширная пустота. Эта часть долины в отличие от местности по другую сторону Генриетты представляла собой тянувшуюся до самого горизонта плоскую равнину, и в этих полях почему-то всегда было значительно суше, чем во всей остальной долине, и цвета были более блеклыми, словно сюда не заглядывали не только крупные дороги, но даже дожди. Даже в восемь утра здесь не было ни одной тени.

Уставившись на высохшую, как камень, грунтовую дорогу, Ганси набрал номер домашнего телефона Адама, но в трубке раздавались безответные гудки. Судя по часам, у него оставалось 18 минут, 15 из которых должна была занять дорога до школы.

Он ждал. Мотор Свина работал на холостых оборотах, заставляя машину дергаться. Ганси смотрел на вибрирующую ручку коробки передач. Ногам было жарко от близости двигателя V-8. В салоне ощутимо пованивало бензином.

Он позвонил в «Завод Монмут». Ответил Ноа; судя по голосу, он уже проснулся.

— Ноа, — повысив голос, чтобы его было слышно сквозь шум мотора, сказал Ганси. Из-за Ноа он вчера забыл в «Нино» свою тетрадь, и ее отсутствие почему-то сильно тревожило его. — Ты не помнишь, Адам ничего не говорил: есть у него сегодня работа после школы или нет?

В те дни, когда у Адама была работа, он часто ездил в школу на велосипеде, а потом отправлялся на нем, куда ему было нужно.

Ноа промычал что-то отрицательное.

16 минут до начала урока.

— Перезвони мне, если он будет звонить, — сказал Ганси.

— Меня здесь не будет, — ответил Ноа. — Я уже ухожу.

Ганси нажал отключение и снова безуспешно набрал домашний телефон. Могло быть и так, что дома находилась мать Адама, но просто не хотела брать трубку, однако у него совершенно не было времени ехать туда и разбираться, так ли это на самом деле.

Он не мог пропускать занятия.

Ганси швырнул телефон на пассажирское сиденье.

— Адам, ну где ты?

Из всех закрытых учебных заведений, в которых Ганси довелось учиться (а их было не так уж мало), его отцу больше всего нравилась Академия Эглайонби — по той причине, что ее выпускники имели больше всего шансов поступить в университеты Лиги Плюща. Или попасть в Сенат. Это также означало, что здесь к ученикам предъявляли самые высокие требования. До того, как переехать в Генриетту, поиски Глендура были основным занятием Ганси, а школа оставалась, с большим отрывом, на втором месте. Ганси был достаточно сообразителен и что-что, а учиться умел хорошо, так что ему не мешали ни прогулы, ни то, что домашние занятия ютились на самых последних местах в списке его насущных дел. Но в Эглайонби не существовало неудовлетворительных оценок. Ученика, у которого выходила средняя «В», попросту вышибали вон. И Дик Ганси II ясно дал понять сыну, что если тот не удержится в этой школе, Ганси-старший вычеркнет его из завещания.

Впрочем, он сказал это, мило улыбаясь, над тарелкой с фетучини.

Ганси не мог позволить себе прогулов. Тем более два дня подряд. А, похоже, шло именно к этому. Оставалось 14 минут, ехать до школы — 15, и Адама нет на месте.

Он почувствовал, как из легких медленно сочится знакомый страх.

Без паники! Минувшей ночью ты уже ошибся насчет Ронана. Кончай это дело. Смерть совсем не так близка, как ты думаешь.

Упав духом, Ганси еще раз набрал домашний телефон. Тщетно. Пора было ехать. Адам, наверное, уехал на велосипеде, наверное, у него есть работа на сегодня, нужно сбегать по каким-то поручениям, о которых он забыл предупредить. На укатанной дорожке, ведущей к дому, по-прежнему не было ни души.

Адам, ну где ты?!

Ганси вытер ладони о штаны, взялся за рулевое колесо и погнал машину к школе.

— Мам, а что у нас делает Нив? — спросила Блю.

Она стояла рядом с матерью на кухонном столе. Как только она вернулась из школы, Мора тут же припрягла ее к замене лампочек в глупейшей конструкции из цветного стекла, которая висела в кухне над столом. Для осуществления этого сложного процесса требовалось по меньшей мере три руки, поэтому его оттягивали до тех пор, пока не перегорала большая часть лампочек. Блю охотно согласилась помогать. Ей требовалось занять чем-нибудь голову, чтобы отвлечься от мыслей о предстоящем визите Ганси. И о том, что Адам так и не позвонил. Вспоминая о том, как накануне вечером дала ему номер телефона, Блю чувствовала себя невесомо и неуверенно.

— Она наша родственница, — мрачно ответила Мора и, покрепче вцепившись в цепочку, продолжила борьбу с упрямой лампой.

— Родственница, которая возвращается за полночь?..

Мора стрельнула в дочь сумрачным взглядом.

— Что-то не припомню, чтобы такие большие уши были у тебя от рождения. Она всего лишь помогала мне кое в чем разобраться — раз уж оказалась у нас.

Входная дверь отворилась. Ни мать, ни дочь не придали этому значения, тем более что и Калла, и Персефона находились где-то в доме. Вряд ли это могла быть Калла с ее привычкой к малоподвижному образу жизни (всякая необходимость отступить от этой привычки сильно раздражала ее), а вот Персефона, напротив, имела склонность бродить по дому и окрестностям.

— И что это за «кое-что»? — осведомилась Блю, сжав рукой стекляшку.

— Блю!

— И все же, что за «кое-что»?

— Кое-кто, — сдалась Мора.

— Кто же именно?

Но ответить мать не успела. Вместо ее голоса раздался незнакомый мужской:

— Странная организация бизнеса.

Обе медленно повернулись. Блю так долго простояла с поднятыми руками, что сейчас, когда она опустила их, они ей не повиновались. Незнакомец, держа руки в карманах, стоял в двери, выходившей в прихожую. Он был не стар, лет, пожалуй, двадцати пяти, с пышными черными волосами, и, пожалуй, довольно красив — если, конечно, тот, кто на него смотрит, даст себе труд эту красоту разглядеть. Вот только черты его лица казались чересчур крупными.

Мора взглянула на Блю, вопросительно вздернув брови. Блю в ответ дернула одной. Было непохоже, чтобы этот тип явился, чтобы убить их или украсть какую-нибудь портативную электронику.

— А вот это, — сказала мать, выпуская неподдающийся осветительный прибор, — очень странный способ посещения незнакомых домов.

— Прошу прощения, — сказал молодой человек. — На табличке перед входом написано, что здесь ведут прием.

Табличка перед входом действительно была — начерченная от руки; Блю, правда, не знала, чья это рука, — и на ней сообщалось: «ПРЕДСКАЗАНИЯ». Но ниже имелась приписка.

— Только по предварительной договоренности, — сказала Мора незнакомцу и, поморщившись, обвела взглядом кухню. На кухонном столе Блю оставила корзину с чистым бельем, и на самом верху красовался розовато-лиловый кружевной бюстгальтер Моры. Но Блю не намеревалась видеть в этом свою вину. Она же вовсе не ожидала, что по кухне будут бродить незнакомые мужчины.

— В таком случае я хотел бы договориться о приеме, — сказал мужчина.

Еще один голос, послышавшийся с лестницы, заставил всех троих обернуться.

— Мы могли бы проделать для вас тройственное гадание, — сказала Персефона.

Она стояла на нижней ступеньке — маленькая, бледная и состоявшая в основном из массы волос. Мужчина уставился на нее, и Блю не могла догадаться, то ли он обдумывает предложение Персефоны, то ли дело лишь в том, что Персефона при первом знакомстве притягивает к себе взгляды.

— Что, — спросил наконец мужчина, — это такое?

Блю не сразу поняла, что вопрос относился в тройственному гаданию, а не к Персефоне. Мора спрыгнула со стола, так, что посуда в шкафу зазвенела. Блю спустилась намного изящнее. Как-никак в руках у нее находилась коробка с лампочками.

— Это значит, — объяснила Мора, — что мы трое — Персефона, Калла и я — одновременно раскладываем ваши карты и сравниваем наши толкования. Знаете, она предлагает такое далеко не каждому.

— Это намного дороже?

— Нет, если вы поменяете вот эту лампочку, которая никак не поддается, — сказала Мора, вытирая ладони о джинсы.

— Отлично, — ответил мужчина, правда, в его голосе явственно прозвучала досада.

Мора жестом приказала Блю дать ему лампочку, а потом обратилась к Персефоне:

— Ты не позовешь Каллу?

— Вот еще!.. — понизив голос, сказала Персефона — она и без того говорила очень тихо, так что если понижала голос, разобрать ее слова было непросто, — но все же повернулась и направилась вверх по лестнице, бесшумно ступая босыми ногами.

Мора посмотрела на Блю, всем своим видом выражая молчаливый вопрос. Блю пожала плечами: почему бы и нет?

— Если не возражаете, в комнате будет присутствовать моя дочь Блю. В ее присутствии гадание получается точнее.

Равнодушно взглянув на Блю, мужчина вскарабкался на стол, который жалобно скрипнул под его весом, попытался повернуть лампочку и громко хмыкнул.

— Теперь видите, в чем наша проблема, — сказала Мора. — Как вас зовут?

— А-а, — бросил он, дергая непокорную лампу, — нельзя ли провести все это анонимно?

— Мы предсказательницы, а не стриптизерши, — отозвалась Мора.

Блю рассмеялась, а мужчина — нет. Она подумала, что он поступает нечестно; возможно, острота была не самого высшего сорта, но все равно смешная.

Новая лампочка заняла свое место, и кухня ярко осветилась. Не говоря ни слова, посетитель переступил на стул и с него — на пол.

— Мы будем тактичными, — пообещала Мора и жестом пригласила его за собой.

Оказавшись в приемной, посетитель с видом заинтересованного клинициста посмотрел по сторонам. Его взгляд скользнул по свечам, цветам в горшках, курильницам для благовоний, роскошному канделябру для столовой, простому столу, доминировавшему в обстановке комнаты, тюлевым занавескам и в конце концов остановился на оправленной в рамку фотографии Стива Мартина.

— С автографом, — не без гордости сообщила Мора, заметив его интерес. И тут же воскликнула: — А вот и Калла.

Калла ворвалась в комнату, грозно нахмурив брови, явно взбешенная тем, что ее потревожили. Она накрасила губы помадой вызывающего сливового оттенка, отчего ее рот стал похож на маленький наморщенный бубновый туз под остреньким носиком. Калла окинула мужчину пронизывающим взором, достающим до самой глубины души, и нашла эту душу достойной внимания. Затем она схватила с полки над головой Моры свою колоду карт и плюхнулась в кресло, стоявшее в торце стола. Стоя в двери за ее спиной, Персефона медленно потирала руки. Блю поспешно скользнула в кресло, стоявшее у дальнего торца стола. Комната казалась заметно меньше, чем несколько минут назад. В основном по вине Каллы.

— Присаживайтесь, — ласковым голосом предложила Персефона, и тут же Калла совсем неласково спросила:

— Что именно вы хотите узнать?

Мужчина опустился в кресло. Мора заняла место у стола напротив него, а Калла и Персефона (и шевелюра Персефоны) по сторонам от нее. Блю, как всегда, сидела немного поодаль.

— Я предпочел бы не говорить, — сказал мужчина. — Может быть, вы сами мне скажете.

— Может быть, — отозвалась Калла, угрожающе улыбаясь лилово-синими губами.

Мора подвинула свою колоду через стол к посетителю и приказала ему перетасовать карты. Он проделал это вполне уверенно и даже с некоторым самодовольством. Одновременно с ним Персефона и Калла тасовали свои карты.

— Вы уже прибегали к гаданию, — заметила Мора.

Он лишь хмыкнул в ответ, что, вероятно, должно было означать подтверждение. Блю ясно понимала его страхи: что любая информация, которую он выдаст, поможет этим женщинам сфальсифицировать гадание. При этом он вовсе не казался ей скептиком. Он был настроен скептически лишь по отношению к ним.

Мора забрала карты у мужчины. Она пользовалась одной колодой, сколько Блю помнила себя, и края карт заметно обтрепались. Это была стандартная колода Таро, и примечательного в ней было ровно столько, сколько в нее вкладывала хозяйка. Она выбрала десять карт и выложила перед собой. Калла сделала то же самое; ее колода была заметно новее — она заменила свои карты несколько лет назад после неприятного случая, в результате которого предыдущая колода ей разонравилась. В комнате стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как карты шуршат по видавшей виды щербатой столешнице.

Персефона держала карты в руках с длинными кистями и пальцами и смотрела на мужчину, выжидая подходящего мгновения. В конце концов она выложила на стол только две карты, одну из самого начала стопки, а другую из конца. Блю любила смотреть, как Персефона выкладывает карты: прозрачность тыльных сторон ее ладоней и шуршание карт всегда наводили ее на мысль о ловкости рук или балетных движениях. Даже карты сами по себе казались более неземными. Карты Персефоны были чуть больше, чем у Моры и Каллы, и отличались необычной работой. Картинки на всех картах были окружены облаком тонких линий и неясным фоном; Блю никогда не видела другой подобной колоды. Мора когда-то сказала Блю, что Персефоне не стоит задавать вопросов, если нет настоящей необходимости получить ответы, поэтому Блю никогда не пыталась выяснить, откуда взялась эта колода.

Выложив карты, Мора, Калла и Персефона принялись изучать расклад. Блю старалась разглядеть карты, которые загораживали склоненные головы гадальщиц. Она старалась не обращать внимания на резкий химический запах геля для душа, исходивший от сидевшего поблизости от нее мужчины. Такие вещи обычно продаются в черных бутылочках и носят громкие названия, наподобие «Шок», или «Возбуждение», или «Тупая травма».

Калле предстояло говорить первой. Она открыла карту для посетителя. Тройка мечей. На карте мечи были воткнуты в кровоточащее темное сердце почти точно такого же цвета, как ее губы.

— Вы потеряли близкого человека.

Мужчина уставился на свои ладони.

— Я потерял… — начал было он, но тут же спохватился и коротко закончил: — …много чего.

Мора поджала губы. Калла высоко вздернула одну бровь. Они коротко переглянулись. Блю достаточно хорошо знала обеих, чтобы понять значения этого обмена безмолвными репликами. Мора спрашивала: «Что ты думаешь?». Калла ответила: «На этом все». Персефона промолчала.

Мора прикоснулась к краю пятерки пентаклей.

— Проблема с деньгами, — заметила она. На карте хромой мужчина ковылял на костыле по снегу под витражным окном, а шедшая рядом с ним женщина зябко придерживала шаль под подбородком.

— Из-за женщины, — добавила Мора.

Взгляд посетителя не дрогнул.

— Мои родители обладали неплохим состоянием. Отец оказался замешан в финансовый скандал. Они развелись, а денег не осталось. Во всяком случае для меня.

В манере говорить посетителя было нечто неприятное. Слишком сухая фактографичность.

Мора вытерла ладони о брюки. Ткнула пальцем в следующую карту.

— Сейчас у вас неприятная работа. Вы хорошо владеете специальностью, но эта работа вам ужасно надоела.

Он не издал ни звука, лишь поджал губы, признавая справедливость замечания.

Персефона дотронулась до первой из выложенных ею карт. Рыцарь пентаклей. Воин в стальных доспехах с холодными глазами, держащий в руке монету, сидя на коне, осматривает поле. Блю подумала, что, если бы присмотрелась к монете, могла бы разглядеть узор на ней. Три искривленных линии, вытянутый треугольник с неправильными углами. Контур из церковного двора, бездумный набросок Моры, рисунок из тетради.

Но нет, действительно присмотревшись, она разглядела еле заметную пятиконечную звезду. Тот самый пентакль, который дал название карточной масти.

Персефона наконец заговорила. Своим слабеньким высоким голоском она сообщила мужчине:

— Вы что-то ищете.

Голова посетителя резко повернулась в ее сторону.

Карта Каллы, легшая рядом с картой Персефоны, тоже оказалась рыцарем пентаклей. Две одинаковые карты из разных колод — очень необычно. Но еще необычнее оказалось то, что Мора тоже открыла рыцаря пентаклей. Три рыцаря вглядывались холодными глазами в лежавшее перед ними поле.

Снова три.

— Чтобы найти то, что вам нужно, вы готовы на все, — с горечью в голосе сказала Калла. — Вы уже потратили на это немало лет.

— Да! — рявкнул посетитель, изумив всех яростью своего восклицания. — Но сколько еще? И вообще я найду это?

Три женщины снова всмотрелись в карты, пытаясь найти ответ на эти вопросы. Блю тоже смотрела. Пусть у нее нет провидческих способностей, но значение карт ей известно. Ее взгляд перескочил с башни, означавшей резкую и серьезную перемену в его жизни, к последней карте расклада — пажу кубков. Блю увидела, как нахмурилась мать. Дело было не в том, что паж кубков означал что-то дурное; Мора всегда говорила, что в ее гаданиях для себя эта карта означала Блю.

— Ты паж кубков, — однажды сказала ей Мора. — Смотри, какие перспективы кроются в этом кубке! А картинка даже похожа на тебя.

И в этом гадании открылась не одна карта пажа кубков. Как и рыцарей пентаклей, их оказалось три. Три юных человека, держащие в руках кубки с широкими перспективами, и у всех троих лица Блю. Мора делалась все мрачнее, мрачнее, мрачнее.

Кожа Блю покрылась мурашками. Она внезапно почувствовала, что сплетена с несчетным множеством судеб. Ганси, Адам, то невидимое место из миски Нив, этот странный человек, сидящий неподалеку от нее. Ее сердце часто забилось.

Мора поднялась так резко, что ее кресло опрокинулось и стукнулось о стену.

— Гадание окончено! — резко бросила она.

Персефона удивленно смотрела в лицо Моры. Калла тоже растерялась, но одновременно и приободрилась в ожидании возможного конфликта. Блю не могла узнать лица матери.

— Прошу прощения, — начал было посетитель. — Остальные карты…

— Вы слышали, что она сказала, — голосом, полным яда, перебила его Калла. Блю не могла понять, то ли она тоже встревожилась, то ли просто поспешила на помощь Море. — Гадание закончено.

— Уходите из моего дома, — сказала Мора. И добавила, хотя и без всякого успеха, пытаясь проявить хоть какое-то подобие вежливости: — Сейчас же. Благодарю вас. Прощайте.

Калла отодвинулась, чтобы пропустить Мору к двери. Мора указала на порог.

— Мне нанесли неслыханное оскорбление, — сказал посетитель, поднимаясь на ноги. Мора ничего не ответила. Как только он переступил порог, она с силой захлопнула дверь за его спиной. Тарелки в кухонном шкафу снова загремели.

Калла метнулась к окну. Отодвинув занавеску, она прижалась лбом к стеклу и проводила посетителя взглядом.

Мора быстрыми шагами прохаживалась перед столом. Блю подумала было, не задать ли ей вопрос, потом решила, что не нужно, а потом снова подумала, что, наверное, нужно. Потом снова решила, что не нужно. Ей казалось, что задавать вопросы, когда этого не делает никто другой, не следует.

— Какой неприятный молодой человек, — сказала Персефона.

Калла отпустила занавеску.

— Я разглядела номер его машины.

— Надеюсь, он никогда не найдет то, что ищет, — сказала Мора.

— Он из кожи вон лезет, чтобы отыскать, — заметила Персефона, взяв со стола две карты. — Боюсь, что он все-таки отыщет что-нибудь.

Мора резко повернулась к Блю.

— Блю, если когда-нибудь еще увидишь этого человека, сразу уходи подальше.

— Нет, — уточнила Калла. — Сначала лягни его по яйцам. А потом беги куда подальше.

Хелен, старшая сестра Ганси, позвонила буквально в ту секунду, когда Ганси повернул на грунтовую дорогу, ведущую к владениям Парришей. Разговаривать по телефону, сидя за рулем Свина, на ходу всегда было нелегким делом. Во-первых, у «Камаро» была механическая коробка передач, и во-вторых, он ревел, как здоровенный тягач, а между этими двумя факторами имелась еще куча всякой всячины, в которую входили руль, электрические помехи и грязная рукоятка коробки передач. В результате голоса Хелен почти не было слышно, а Ганси чуть не съехал в канаву.

— Когда у мамы день рождения? — спросила Хелен. Ганси, с одной стороны, было приятно слышать ее голос, а с другой — он был раздражен, что она звонит по столь банальному поводу. По большей части они с сестрой неплохо ладили; вся близкая родня Ганси относилась к редкой и непростой человеческой породе, в которой люди не прикидываются тем, чем не являются на самом деле.

— Это ты все время строишь брачные планы, — сказал Ганси; в это время ниоткуда возникла собака. С бешеным лаем она неслась рядом с «Камаро» и пыталась укусить машину за шину. — Так что всякие даты больше по твоей части.

— То есть ты тоже не помнишь, — ответила Хелен. — А я больше не строю брачных планов. Ну, не все время. Скажем, постоянно, но не каждый день.

Хелен не требовалось становиться кем бы то ни было. Она не делала карьеру, зато у нее были различные хобби, охватывавшие собой жизни других людей.

— Я помню, — напряженным голосом сказал он. — Десятого мая. — Нечистокровный лабрадор, крепко привязанный возле первого дома, который он миновал, печально забрехал на машину.

Другая собака продолжала атаковать шины; ее лай нарастал вместе с ревом мотора. Во дворе трое детей в рубашонках-безрукавках стреляли из пневматических ружей по банкам из-под консервированного молока; они орали: «Эй, Голливуд!» и при виде Свина радостно принялись целиться по его колесам. Одновременно они делали вид, будто прижимают к ушам сотовые телефоны. Ганси неожиданно ощутил какое-то странное чувство к этой троице — к их дружбе, к тому, что они находятся на своем месте и являются его порождением. Он не мог понять, жалость это или зависть. Все вокруг было покрыто пылью.

— Где ты находишься? Судя по тому, что я слышу, можно подумать, что сидишь на фильме Гая Ричи.

— Еду, чтобы встретиться с другом.

— С которым? Вредным или тем, что из «белого отребья»?

— Хелен!

— Прости, — тут же отозвалась она. — Я хотела сказать: с Ледяным капитаном или Парнем с трейлерной стоянки?

— Хелен!

Формально Адам жил не на трейлерной стоянке, хотя бы потому, что все домики были двухсекционными. Адам объяснил, что от последнего из односекционных домиков они избавились уже несколько лет назад, но говорил это он иронически, очевидно, понимая, что удвоение размера трейлера ничего, по сути, не меняет.

— Папа говорит, что они хуже всех, — сообщила Хелен. — А мама сообщила, что вчера домой доставили для тебя очередную из твоих безумных книжек «Новой эры». Ты собираешься домой в ближайшее время?

— Может быть, — ответил Ганси. Почему-то каждая встреча с родителями напоминала ему о том, как мало он достиг в жизни, насколько похожи друг на друга они с Хелен, и о том, что он медленно растет навстречу тому самому, чего так боится Ронан. Он оказался перед светло-голубым двухсекционным трейлером, в котором жили Парриши. — Вероятно, на мамин день рождения. А сейчас мне надо идти. Тут, похоже, могут быть неприятности.

В динамике сотового телефона смех Хелен прозвучал шипящим, лишенным тембра звуком.

— Послушать тебя, так кругом одни отморозки. А я могу поспорить, что ты просто едешь в своем «Камаро», слушаешь с диска «Звуки преступления» и собираешься снять телку около какого-нибудь «Олд нейви».

— Пока, Хелен, — сказал Ганси. Он нажал «конец разговора» и вылез из машины.

Над его головой сразу закружились толстые, сияющие пчелы-плотники, которых появление человека отвлекло от работы по уничтожению лестницы. Постучав, он окинул взглядом уродливое поле, покрытое жухлой травой. Мысль о том, что в Генриетте красивые виды стоят денег, должна была прийти ему в голову намного раньше, но почему-то не пришла. И неважно, что Адам много раз говорил ему о том, что он не знает стоимости денег — от этого он, похоже, нисколько не поумнел.

«Здесь не было никакой весны», — подумал Ганси, и эта мысль показалась ему неожиданно мрачной.

На стук вышла мать Адама. Она была копией сына — такие же удлиненные черты лица, такие же широко расставленные глаза. В сравнении с матерью Ганси она казалась старой и суровой.

— Адам во дворе, — сказала она, прежде чем он успел задать вопрос. Она взглянула на него и тут же отвела взгляд. Ганси не переставал удивляться тому, как родители Адама реагировали на джемпер Эглайонби. Они знали о нем все, что нужно, прежде чем он успевал открыть рот.

— Спасибо, — ответил Ганси, но слово показалось ему на вкус таким, будто у него был полон рот опилок. Без него вполне можно было обойтись, тем более что женщина уже скрылась в доме, закрыв за собой дверь.

Адам лежал под старым «бонневилем», который загнали на невысокую яму под навесом. Ганси не сразу разглядел друга в холодно-голубых тенях. Из-под машины торчал пустой поддон для слива масла. Звуков оттуда не доносилось, и Ганси подумал, что Адам, наверное, не столько работал, сколько пользовался возможностью под предлогом работы не идти в дом.

— Привет, тигра, — окликнул его Ганси.

Колени Адама дернулись, как будто он хотел выползти из-под машины, но в последний момент передумал.

— Что случилось? — уныло осведомился он.

Ганси понимал, что значило это нежелание вылезти на свет, и у него перехватило дыхание от гнева и сознания своей вины. Худшим в том положении, в каком находился Адам, было то, что Ганси не мог ни на что повлиять. Ни капельки. Он бросил тетрадку на верстак.

— Здесь сегодняшние конспекты. Я не мог сказать, что ты заболел. Ты уже слишком много пропускал за последний месяц.

— И что же ты сказал? — ровным голосом осведомился Адам.

Под машиной нехотя скрипнул какой-то инструмент.

— Парриш, вылезай оттуда, — сказал Ганси. — Бросай работу.

В опущенную ладонь Ганси ткнулся холодный собачий нос, и он подскочил от неожиданности. Это оказался тот самый щенок-подросток, который так отчаянно атаковал машину. Ганси неохотно потрепал его за толстое ухо, но тут же отдернул руку, когда он подскочил к машине и принялся облаивать зашевелившиеся ноги Адама. Сначала показались продранные колени камуфляжных рабочих штанов Адама, затем выгоревшая футболка с эмблемой «кока-колы» и, наконец, лицо.

На распухшей, словно галактика, скуле красовалась красная ссадина. Еще один ушиб, потемнее, оказался на переносице.

— Ты уедешь со мною, — тут же заявил Ганси.

— Когда я вернусь, только хуже будет, — ответил Адам.

— Я имею в виду: уедешь совсем. Поселишься в «Монмуте». Должен же быть конец этому.

Адам выпрямился. Собака в упоении прижималась к его ногам, будто он не из-под машины вылез, а по меньшей мере вернулся с другой планеты.

— И что же будет, когда Глендур унесет тебя из Генриетты? — устало спросил он.

Ганси ни за что на свете не признал бы, что это невозможно.

— Ты отправишься со мною.

— Я с тобой? Подумай сам, как ты это себе представляешь? Я потеряю всю работу, которую подыскал здесь, в Эглайонби. Мне придется в другой школе разыгрывать всю эту игру заново.

Когда-то Адам сказал Ганси, что никто не захочет слушать сказок о волшебном обогащении бедняка, пока этого не случится. Но рассчитывать на благополучное завершение этого сюжета сейчас, когда Адам снова прогулял уроки, было трудно. История могла закончиться хорошо, только если отметки у Адама будут высокими.

— Вовсе не обязательно ходить в такую школу, как Эглайонби, — сказал Ганси. — И университеты есть другие, не только в Лиге Плюща. К успеху можно прийти разными путями.

— Ганси, я не осуждаю тебя за твои занятия, — сразу бросил Адам.

Этой фразой он сразу перешел на скользкую почву, так как Ганси знал, что Адаму было нелегко принять мотивы, которыми он руководствовался в своих поисках Глендура. У Адама имелось множество причин для того, чтобы остаться равнодушным к туманным предположениям Ганси, к его размышлениям о том, почему вселенная именно ему предоставила возможность родиться у богатых родителей, и о вероятном наличии какой-то великой цели в его жизни. Ганси знал, что раз он получил такой старт, ему суждено сделать что-то полезное, оставить в мире заметный след, иначе он окажется просто ничтожеством из ничтожеств.

«Беднякам плохо, потому что они бедны, — сказал как-то Адам, — но выходит, что богатым плохо потому, что они богаты».

А Ронан тогда заявил: «Эй, я богат и нисколько не страдаю из-за этого».

Сейчас же Ганси сказал:

— Ну, ладно. Найдем другую хорошую школу. Игру надо доиграть. Устроим тебе новую жизнь.

Адам протянул руку, отыскал ощупью тряпку и принялся тщательно оттирать пальцы от смазки.

— И работу мне придется искать новую. Такие вещи не делаются за один вечер. Знаешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы отыскать то, что есть?

Он имел в виду не работу под навесом позади отцовского трейлера. Это была лишь повседневная рутина. Адам работал сразу в трех местах, и важнейшим из своих занятий считал работу на заводе автоприцепов возле Генриетты.

— Я могу поддержать тебя, пока ты не найдешь что-нибудь.

Наступило продолжительное молчание. Адам продолжал оттирать пальцы. Он не смотрел на Ганси. Разговор на эту тему был не первым, они, бывало, спорили подолгу, чуть ли не целыми днями, и все высказанные прежде аргументы уложились в эти несколько секунд тишины. Все это говорилось так часто, что повторять не было никакой необходимости.

Успех имел для Адама значение лишь в том случае, если он добивался его собственными силами.

Молчание нарушил Ганси. Он изо всех сил старался говорить спокойно, однако запальчивость все же пробивалась в его тоне.

— Значит, ты остаешься здесь только из гордости? Он же убьет тебя.

— Ты смотришь слишком много полицейских сериалов.

— Адам, я смотрю вечерние новости, — огрызнулся Ганси. — Почему ты отказался, когда Ронан предлагал научить тебя драться? Ведь предлагал уже дважды. И совершенно серьезно.

Адам с величайшей аккуратностью сложил промасленную тряпку и положил ее обратно на ящик с инструментами. Под навесом было много всякой всячины. Новые стеллажи для инструментов, календари с изображением красоток с обнаженной грудью, мощные компрессоры и много других вещей, которые мистер Парриш считал более полезными, чем школьная форма Адама.

— Потому что тогда он в самом деле убьет меня.

— Не понимаю.

— У него есть пушка, — сказал Адам.

— Христос… — воскликнул Ганси.

Положив ладонь на голову щенка — собака буквально обезумела от счастья, — Адам выглянул из-под навеса и посмотрел на грунтовую дорогу. Он не сказал Ганси, что высматривал там.

— Адам, решайся, — сказал Ганси. — Ну, прошу тебя. У нас все получится.

Адам смотрел в сторону; между его насупленными бровями пролегла морщинка. Он смотрел не на спаренные домики на колесах, загораживавшие передний план, а мимо них, на бесконечную равнину с кочками жухлой травы. Сколько всего влачило здесь существование, не зная настоящей жизни.

— Это значит, что я так никогда и не стану сам себе хозяином, — сказал он. — Если я позволю тебе поддерживать меня, значит, стану твоим. Сейчас я принадлежу ему, а тогда буду принадлежать тебе.

Эти слова задели Ганси куда сильнее, чем он ожидал. Бывали дни, когда поддержкой ему служила только уверенность в том, что их с Адамом дружба относится к той сфере, где деньги не имеют значения. Все, что утверждало обратное, причиняло Ганси куда более сильную боль, чем он согласился бы признать во всеуслышание.

— Значит, вот как ты обо мне думаешь? — сказал он, тщательно подобрав слова.

— Ганси, ты же не знаешь, — ответил Адам. — Ты ничего не знаешь о деньгах, хотя и купаешься в них. Ты не понимаешь, как люди со стороны смотрят на тебя и меня. Им больше ничего знать не нужно. Они считают меня твоей обезьянкой.

Я — только мои деньги. Так считают все, даже Адам.

— Думаешь, твои планы сбудутся, если ты будешь прогуливать школу, потому что позволил отцу поколотить тебя? — нанес ответный удар Ганси. — Ты ничуть не лучше этого щенка. Ты считаешь, что заслужил это.

Адам вдруг резким движением сбросил с полки на бетонный пол жестянку с гвоздями. От грохота оба вздрогнули.

Адам, скрестив руки на груди, отвернулся от Ганси.

— Не прикидывайся умным, — сказал он. — Не приходи больше сюда и не прикидывайся, будто что-то знаешь.

Ганси сказал себе, что надо уйти. Ничего не говоря. Но все же сказал:

— Тогда и ты не прикидывайся, будто тебе есть чем гордиться.

Не успев договорить, он понял, что это несправедливо, а если даже и справедливо, то все равно неверно. Но он не жалел, что сказал это.

Он вернулся к «Камаро» и взял телефон, чтобы позвонить Ронану, но сигнал, как это часто бывало в Генриетте, напрочь исчез. Обычно Ганси в такие моменты думал, будто что-то сверхъестественное действует на энергетические поля в окрестностях города, заглушает сигнал сотовой связи и даже электрический ток.

Сейчас же он просто отметил, что это значит, что ему не удастся ни с кем связаться.

Закрыв глаза, он подумал об ушибе на щеке Адама и темно-красном синяке на переносице. Он представил себе, что приедет сюда когда-нибудь, а Адама здесь не окажется, он будет в больнице, или, даже хуже, что Адам будет здесь, но из него выбьют что-то важное.

От одной только мысли об этом он почувствовал дурноту.

Тут машина дернулась, пассажирская дверь скрипнула, и Ганси открыл глаза.

— Ганси, подожди! — сказал запыхавшийся Адам. Чтобы заглянуть в машину, ему пришлось сложиться чуть ли не вдвое. — Не уезжай, как…

Ганси уронил руки с баранки на колени и уставился на него. Сейчас Адам должен был сказать, что не нужно принимать сказанное им на свой счет. Но как иначе он мог это принять?

— Я лишь пытаюсь помочь.

— Я знаю, — сказал Адам. — Но я так не могу. Просто не сумею оставаться самим собой.

Ганси не понимал его, но все же кивнул. Он хотел, чтобы это закончилось, он хотел перенестись во вчера, когда с Ронаном и Адамом слушал диктофон и на лице Адама еще не было побоев. За спиной Адама он разглядел фигуру миссис Парриш, глядевшую на них с крыльца.

Адам на минуту закрыл глаза. Ганси видел, как под тонкой кожей век шевелились глазные яблоки, словно при пробуждении от сновидения.

А потом он одним изящным движением скользнул на сиденье. Ганси открыл было рот, чтобы задать вопрос, но промолчал.

— Поехали, — сказал Адам, не глядя на Ганси. Его мать продолжала смотреть на них с крыльца, но он и на нее не смотрел. — У нас запланированы ясновидящие, да? Будем выполнять план.

— Да. Но…

— Мне нужно вернуться к десяти.

Теперь Адам посмотрел на Ганси. В его глазах сверкало нечто свирепое и пугающее, нечто неименуемое, которое могло, как всегда боялся Ганси, рано или поздно полностью завладеть им. Он знал, что это компромисс, опасный дар, от которого он предпочел бы отказаться.

Поколебавшись секунду, Ганси стукнулся с Адамом костяшками стиснутых кулаков над рукоятью коробки передач. Адам опустил окно и схватился за крышу, словно ему нужно было держаться.

«Камаро» медленно пополз по одноколейной грунтовой дороге через поле, но почти сразу же ему преградил путь синий пикап «Тойота», направлявшийся навстречу. Адам вдруг перестал дышать. Сквозь два ветровых стекла Ганси встретился взглядом с отцом Адама. Роберт Парриш был здоровенным громилой, бесцветным, как август, выросший из пыли, окружавшей трейлеры. Глаза у него были темные и маленькие, и Ганси не сумел прочесть в них ничего, что относилось бы к Адаму.

Роберт Парриш сплюнул в окно. Он не стал сворачивать, чтобы уступить дорогу. Адам, повернувшись, разглядывал кукурузное поле, но Ганси не отвел глаз.

— Ты не обязан никуда ехать, — сказал Ганси, потому что должен был это сказать.

Голос Адама донесся будто издалека.

— Я поеду.

Ганси вывернул рулевое колесо и наддал газу. Взметнув пыль из-под шин, Свин соскочил с дороги и перевалился через неглубокий кювет. Сердце Ганси зашлось от нехорошего предчувствия, опасности и желания крикнуть в лицо отцу Адама все, что он о нем думал.

Когда они снова выскочили на дорогу позади «Тойоты», Ганси ощущал спиной сопровождавший их взгляд Роберта Парриша.

Тяжесть этого взгляда предсказывала будущее куда материальнее, чем могла бы сделать любая гадалка.

Конечно, Ганси не приехал на гадание к назначенному времени. Оно — время — наступило и миновало. А Ганси так и не было. И что, пожалуй, было еще неприятнее, Адам тоже не звонил. Блю отодвинула занавески, чтобы видеть происходящее снаружи, но там не было ничего, кроме обычного предвечернего уличного движения. Мора уж начала выдумывать оправдания для посетителя.

— Может быть, он неправильно записал время, — сказала она.

Блю сомневалась, что он неправильно записал время.

Прошло еще десять минут.

Мора сказала:

— Может быть, у него машина испортилась.

Блю сомневалась, что у него испортилась машина.

Калла отложила роман, который читала, и поднялась наверх. Оттуда донесся ее голос:

— Кстати, вы мне напомнили. Нужно, чтобы кто-нибудь проверил привязной ремень в «Форде». Я видела в твоем будущем аварию. Рядом с тем подозрительным мебельным магазином. Очень уродливый мужчина с сотовым телефоном остановится и будет очень старательно помогать.

Возможно, она действительно видела в будущем Моры автомобильную аварию, хотя с тем же успехом это могло быть преувеличением. Во всяком случае Мора сделала пометку на календаре.

— Может быть, я случайно назвала ему не сегодняшний, а завтрашний вечер, — сказала Мора.

— Такое всегда возможно, — пробормотала Персефона и добавила погромче: — Пожалуй, я сделаю пирог.

Блю с тревогой посмотрела на нее. Приготовление пирога было длительным занятием и требовало любовной заботы. Персефона не любила, когда ее отвлекали в это время. Она не стала бы затевать пирог, если бы считала, что ее отвлечет визит Ганси.

Мора некоторое время смотрела на Персефону, а потом извлекла из холодильника желтую тыкву и брусок масла. Теперь Блю точно знала, как пройдет остаток дня. Персефона приготовит что-нибудь сладкое. Мора приготовит что-нибудь на масле. Рано или поздно появится Калла и приготовит что-нибудь с сосисками или беконом. Так бывало каждый раз, если еду не планировали заранее.

Блю не думала, что Мора назвала Ганси не сегодняшний, а завтрашний день. Она думала, что Ганси посмотрел на часы на торпеде своего «Мерседес-Бенца» или радиоприемник «астон-мартина» и решил, что гаданье помешает его занятию скалолазанием или матчу в ракетбол. И выкинул гадание из головы, как Адам выкинул из головы телефонный звонок ей. Говоря по большому счету, она не слишком удивлялась. Их поведение точь-в-точь соответствовало тому, чего она ожидала от «воронят».

Как только Блю наконец решила подняться наверх к своему вышиванию и урокам, Орла, находившаяся в телефонной комнате, вдруг громко взвыла; правда, из этого воя можно было выделить осмысленные слова:

— Перед домом стоит «Камаро» семьдесят третьего года! Замечательно подходит к моим ногтям!

Когда Блю в последний раз обратила внимание на ногти Орлы, их украшал сложный многоцветный узор. Она плохо представляла себе, как выглядит «Камаро» семьдесят третьего года, но была уверена в том, что машина покрыта каким-нибудь хитроумным орнаментом — это должно производить впечатление. Еще она была уверена в том, что Орла висит на телефоне; в противном случае она уже была бы здесь и наблюдала бы за происходящим.

— Что ж, мы идем, — сказала Мора, вывалив тыкву в раковину. В кухне появилась Калла; они с Персефоной обменялись выразительными взглядами.

Блю показалось, что ее желудок провалился до самых пяток.

Ганси. Вот и все.

Прозвенел дверной звонок.

— Ты готова? — обратилась Калла к Блю.

Ганси был тем мальчиком, которого она либо убьет, либо полюбит. Или и то, и другое. Куда там — готова! А теперь уже и некогда: Мора открывает дверь.

На крыльце стояли трое юношей, подсвеченных со спины садившимся солнцем, точно так же, как Нив много недель назад. Три комплекта плеч: одни квадратные, одни мощные, одни узкие.

— Извините, что опоздал, — сказал тот, что стоял впереди, с квадратными плечами. От него исходил мятный запах, точно так же, как и в церковном дворе. — Надеюсь, из-за этого не будет проблем?

Блю узнала этот голос.

Когда Президент Сотовый Телефон вошел в прихожую, ей пришлось ухватиться за перила, чтобы удержать равновесие.

О нет! Только не он! Все прошедшее время она гадала, как этот самый Ганси умрет, а теперь выяснилось, что ей предстоит задушить его. У «Нино» рев музыки заглушал обертоны его голоса, а запах чеснока забивал мятный аромат.

Но сейчас, когда она сложила два и два, все встало на свои места.

В их прихожей он не так сильно походил на президента, но лишь потому, что из-за жары не слишком аккуратно засучил рукава застегнутой на все пуговицы рубашки и снял галстук. Его блекло-каштановые волосы тоже были взлохмачены, как это бывает у многих в жаркий день в Вирджинии. Но часы находились при нем — такой величины, что ими можно насмерть убить грабителя банка, — и его все так же окружала аура величия. Аура, означавшая, что не только он сам никогда не был беден, но и его отец не был, и отец его отца, и отец отца его отца. Она не могла бы сказать, был ли он действительно потрясающе хорош собой или просто потрясающе богат. Возможно, это одно и то же.

Ганси. Это Ганси.

А это значило, что тетрадь принадлежала ему.

Это означало, что Адам принадлежал ему.

— Что ж, — сказала Мора. Было заметно, что любопытство заставило ее забыть о требовании соблюдать график. — Еще не поздно. Пойдемте в рабочую комнату. Могу я узнать ваши имена?

Потому что Президент Сотовый Телефон, конечно, привел с собой почти всю свою компанию из «Нино», за исключением Неряхи. Каким-то образом они втроем полностью заняли собой всю прихожую, чуть ли не через край — мужчины, громогласные, чувствующие себя в своем кругу настолько хорошо, что никому другому попасть в этот круг и чувствовать себя там так же хорошо они просто не позволили бы. Они были стайкой ухоженных животных, вооруженных своими часами, и своей драгоценной обувью, и покроем своей дорогой школьной формы. Даже татуировка того, что с ехидным лицом, перерезающая его позвоночник над воротником, была оружием, каким-то образом направленным против Блю.

— Ганси, — снова представился Президент Сотовый Телефон, ткнув себя в грудь. — Адам. Ронан. Куда нам пройти? Туда?

Рукой с выпрямленной ладонью, как у регулировщика уличного движения, он указал на дверь приемной.

— Туда, — подтвердила Мора. — Кстати, это моя дочь. Она будет присутствовать при гадании, если вы не против.

Ганси отыскал взглядом Блю. До этого мгновения он вежливо улыбался, но тут его лицо застыло в полуулыбке.

— Привет еще раз, — сказал он. — Неловко получилось.

— Вы знакомы? — Мора стрельнула в Блю ядовитым взглядом. Блю почувствовала себя несправедливо подвергнутой обвинению.

— Да, — с достоинством ответил Ганси. — У нас вышел спор насчет альтернативных профессий для женщин. Я не знал, что она ваша дочь. А ты, Адам?

Он бросил ядовитый взгляд на Адама, который откровенно выпучил глаза. Адам, единственный из всех, не был в школьной форме; он держал перед грудью растопыренную ладонь, словно надеялся спрятать свою выцветшую футболку с эмблемой «кока-колы».

— Я тоже не знал! — сказал Адам. Если бы Блю знала, что сюда придет он, то ни за что не надела бы свой детского вида голубой топик с вышитыми на вороте перьями. Он как раз уставился на них. И повторил, обращаясь уже только к Блю:

— Я не знал, клянусь.

— Что случилось с вашим лицом? — спросила Блю.

Адам с сокрушенным видом пожал плечами. От него или от Ронана исходил резкий запах гаража.

— Вы считаете, что так я выгляжу круче? — осведомился он извиняющимся тоном.

На самом деле так он выглядел более хрупким и испачканным, ну, скажем, как чайная чашка, испачканная землей. Но Блю не стала говорить это вслух.

— Так ты выглядишь неудачником, — сказал Ронан.

— Ронан, — произнес Ганси.

— Мне нужно, чтобы все сели по местам! — крикнула Мора.

Кричащая Мора представляла собой настолько необычное и устрашающее явление, что почти все тут же опустились или попадали в разномастные кресла, стоявшие в приемной. Адам погладил ладонью скулу, будто надеялся стереть с нее ушиб. Ганси занял большое кресло с подлокотниками, стоявшее во главе стола, положил руки перед собой, словно председатель правления на заседании, и, вздернув одну бровь, посмотрел на оправленный в рамку портрет Стива Мартина.

Только Калла и Ронан остались стоять, враждебно рассматривая друг друга.

И все равно оставалось ощущение, что в доме никогда не бывало так много народу, что нисколько не соответствовало действительности. Вероятно, можно было бы признать, что здесь никогда не бывало так много мужчин одновременно. И уж определенно так много «воронят».

Блю казалось, что они одним лишь своим присутствием как-то обокрали ее. После того, как они явились сюда, ее семья вдруг показалась жалкой.

— Здесь, — сказала Мора, — чересчур, просто чертовски, шумно. — Из того, как она сообщила это, прикасаясь одним пальцем к артерии, пульсирующей прямо под нижней челюстью, Блю стало ясно, что громкими были вовсе не их голоса. Она имела в виду нечто такое, что слышала в своей голове. Персефона тоже поморщилась.

— Мне выйти? — спросила Блю, хотя этого она хотела меньше всего на свете.

— Зачем вам уходить? — тут же спросил ничего не понимавший Ганси.

— Она делает так, что мы все слышим громче, — пояснила Мора. Она, нахмурившись, рассматривала всех присутствовавших, словно пыталась отыскать какой-то смысл в происходившем. — А вы трое… Вы и так очень громкие.

Кожа Блю прямо-таки горела. Она легко могла бы представить себе, что нагревается, как электропровод, что через нее проходят искры, которые непрерывно испускают обе группы. Интересно, что такое может происходить под кожей у этих «воронят», что даже маму оглушило? Это они все вместе или только Ганси, его энергия, вырывающаяся наружу в преддверии смерти?

— Что значит «очень громкие»? — спросил Ганси. Он, думала Блю, несомненно, являлся вожаком этого маленького отряда. Остальные двое не сводят с него глаз, стараясь уловить подсказку, как оценивать ситуацию.

— Я имела в виду, что в ваших энергиях есть что-то очень… — Мора не договорила, утратив интерес к собственному объяснению. Она повернулась к Персефоне. Блю заметила, что они переглянулись. Это значило: что происходит?

— Ну и как мы будем со всем этим разбираться?

От той растерянности и смущения, с какими она задала этот вопрос, желудок Блю стиснуло нервным спазмом. Ее мать явно нервничала. Второй раз подряд гадание заводило ее в очень неуютное состояние.

— Поодиночке? — почти неслышно предложила Персефона.

— С выбыванием, — сказала Калла. — Или так, или кому-то из них придется уйти. Они слишком громкие.

Адам и Ганси переглянулись. Ронан подергивал ремешки, которые носил на запястье.

— Что значит «с выбыванием»? — спросил Ганси. — Как это отличается от обычного гадания?

Калла продолжала говорить с Морой, как будто он не издал ни звука.

— Совершенно неважно, чего они хотят. Что есть, то есть. Либо так, либо вообще никак.

Мора все так же не отнимала пальца от шеи.

— С выбыванием — значит, каждый из вас берет из колоды Таро только одну карту, и мы истолковываем ее.

Ганси и Адам тоже переглянулись, вернее, провели глазами беззвучный диалог. Блю привыкла видеть, как такие вещи делали ее мать и Персефона или Калла, и не думала, что на это способен кто-нибудь еще. И еще от этого в ней пробудилась странная ревность; она хотела и для себя чего-то такого, связей такой силы, что при них слова вовсе не обязательны.

Адам резко и коротко кивнул, соглашаясь с тем, что могло содержать невысказанное утверждение Ганси, и Ганси сказал:

— Как вам больше нравится.

Между Персефоной и Морой завязался короткий спор, хотя, судя по всему, ни той, ни другой в данный момент не нравилось ровно ничего.

— Подожди, — сказала Персефона, когда Мора взяла свою колоду карт. — Пусть карты сдает Блю.

Блю не в первый раз предлагали извлекать карты из колоды. Иногда, в трудных или очень важных гаданиях, ее просили первой прикоснуться к колоде, чтобы прояснить сведения, которые могут содержать карты. На этот раз, взяв карты у матери, она отчетливо чувствовала внимание посетителей. Для того, чтобы произвести на них впечатление, она тасовала колоду довольно-таки театральными движениями, перекидывая карты из одной руки в другую. Она очень ловко делала карточные фокусы, для чего ей не требовалось никакого таланта к ясновидению. «Воронята» как загипнотизированные следили за мельканием карт, а Блю думала, что из нее могла бы выйти отличная фальшивая прорицательница.

Первым не вызвался никто, и она протянула колоду Адаму. Тот встретился с нею взглядом и несколько мгновений не отводил глаза. В этом движении было нечто энергичное, целеустремленное и куда более агрессивное, чем Адам проявлял в тот вечер, когда подошел к ней. Выбрав карту, Адам передал ее Море.

— Двойка мечей, — объявила она. Блю с испугом услышала у матери местный акцент, который внезапно показался ей очень провинциальным и звучал в ее ушах как признак необразованности. Неужели и речь самой Блю звучит так же?

Мора продолжала:

— Вы избегаете трудного выбора. Как будто действуете, но ничего не делаете. Вы амбициозны, но вам кажется, будто кто-то просит у вас нечто такое, чего вы не хотите отдавать. Я думаю, что кто-то близкий вам. Ваш отец?

— Я думаю, брат, — уточнила Персефона.

— У меня нет брата, мэм, — ответил Адам. Но Блю заметила, как он стрельнул глазами в сторону Ганси.

— Не хотите что-нибудь спросить? — осведомилась Мора.

Адам задумался.

— Каким должен быть верный выбор?

Мора и Персефона посовещались. Потом Мора ответила:

— Верного выбора нет. Существует лишь тот, с каким вы сможете жить. Возможно, найдется третий вариант, который подойдет вам больше, но сейчас вы его не видите, потому что слишком сильно связаны с этими двумя. Из того, что я вижу, я предположила бы, что любой другой путь должен предусматривать выход за рамки двух первых вариантов и выбора еще одного, своего собственного. Я также вижу в вас значительную склонность к аналитическому мышлению. Вы уделяете много времени тому, чтобы научиться игнорировать свои эмоции, но сомневаюсь, что сейчас для этого подходящее время.

— Спасибо, — сказал Адам. Это было не совсем верное слово, но и не сказать, чтобы совсем неверное. Блю нравилась его вежливость. Она казалась совсем не такой, как вежливость Ганси. Когда Ганси держался вежливо, это придавало ему силы и властности. Адам же своим вежливым поведением делился своей силой.

Ей показалось, что Ганси нужно будет оставить напоследок, и Блю направилась к Ронану, хотя и немного побаивалась его. Что-то в нем наводило на мысль о каплях яда, невзирая даже на то, что он ничего не говорил. Хуже того, по мнению Блю, в его антагонизме имелось нечто такое, что подталкивало ее к попытке заслужить его благосклонность, добиться его одобрения. Ей казалось, что одобрение такого, как он, кто определенно никого ни во что не ставил, может стоить дорогого.

Чтобы подать колоду Ронану, Блю пришлось встать с места, потому что он остался стоять в дверях, рядом с Каллой. У обоих был такой вид, будто они готовы начать драку.

Когда Блю раскинула перед ним карты, он обвел взглядом находившихся в комнате женщин и заявил:

— Ничего я не возьму. Сначала скажите мне хоть какую-нибудь правду.

— Прошу прощения?.. — сухо произнесла Калла, отвечая вместо Моры.

Голос Ронана походил на стекло — холодное и хрупкое.

— Все, что вы сказали ему, может сгодиться для любого. У каждого, у кого сердце бьется, бывают сомнения. Каждый живой человек имеет хоть какие-то разногласия с братом или отцом. А вы скажите мне что-нибудь такое, чего мне никто другой не скажет. И не суйте мне игральные карты, и не кормите меня всякой юнгианской чушью. Скажите мне что-нибудь конкретное.

Блю прищурилась. Персефона высунула кончик языка, эта привычка была порождена у нее не нахальством, а неуверенностью. Мора недовольно повела плечами.

— Мы не даем ко…

Но ее перебила Калла:

— Вашего отца сгубила тайна, и вы знаете, какая именно.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Персефона и Мора уставились на Каллу. Ганси и Адам уставились на Ронана. Блю уставилась на руку Каллы.

Мора часто приглашала Каллу принять участие в гадании на картах Таро, Персефона иногда просила Каллу помочь ей истолковать ее сны, но они крайне редко просили Каллу обратиться к одному из самых странных ее талантов: психометрии. Калла обладала необычной способностью, прикасаясь к предмету, узнавать о его происхождении, чувствовать мысли ее владельца и видеть места, где предмету доводилось бывать.

Сейчас Калла убрала руку, которую только что протянула, чтобы дотронуться до татуировки Ронана как раз там, где она выступала из-под воротника. Он же, чуть повернув голову, смотрел туда, где секунду назад находились ее пальцы.

Можно было подумать, что кроме Ронана и Каллы в комнате не было ни души. Он был выше нее на целую голову, но казался рядом с нею совсем юным, как тощий дикий котенок, еще не набравший тела. Она же была львицей.

— Что ты такое? — прошипела она.

От улыбки Ронана Блю сделалось холодно. В ней открылась какая-то пустота.

— Ронан?.. — неуверенно произнес Ганси.

— Я подожду в машине. — Не добавив ни слова, Ронан вышел, так хлопнув дверью, что в кухне зазвенела посуда.

Ганси с видом обвинителя повернулся к Калле.

— Его отец умер.

— Я знаю, — ответила Калла. Ее глаза были сощурены.

Голос Ганси звучал подчеркнуто любезно, но позволял от вежливого разговора сразу перейти к откровенной грубости.

— Не знаю, откуда это вам известно, но ошарашивать мальчишку такими вещами — гнусное дело.

— Не мальчишку, а змею, вы хотите сказать? — рявкнула в ответ Калла. — А зачем, интересно, вы сюда пришли, если не верите, что мы можем сделать то, за чем вы к нам обратились? Он просил конкретики. Я дала ему конкретику. Сожалею, конечно, что это не был сахарный сиропчик.

— Калла, — сказала Мора, и одновременно с нею Адам сказал:

— Ганси.

Адам что-то прошептал прямо в ухо Ганси и откинулся на спинку стула. У Ганси на скулах заиграли желваки. Блю видела, как он вновь превращается в Президента Сотовый Телефон; она уже не была уверена, что перед этим он был кем-то другим. Сейчас она жалела, что обращала на него недостаточно внимания и не могла определить, что именно в нем переменилось.

Ганси сказал:

— Прошу прощения. Ронан резок в общении, да и вообще не хотел сюда приходить. Я вовсе не намеревался оскорбить вас подозрением, что вы вводите нас в заблуждение. Не могли бы мы продолжить?

Так мог бы говорить человек намного старше, думала Блю. Так официально по сравнению с остальными мальчишками, которых привел с собой. Нечто, имевшееся в нем, ощутимо тревожило ее; это ощущение казалось родственным тому, которое подталкивало ее произвести впечатление на Ронана. И еще что-то в Ганси заставляло ее постоянно чувствовать (помимо всего прочего), что ей следует скрывать от него свои эмоции. Она никак не могла заставить себя относиться к нему хорошо — иначе то, что имелось в этих мальчишках, что заглушило провидческие способности ее матери и переполнило комнату до краев, вывело бы ее из всякого равновесия.

— Все в порядке, — ответила Мора, хотя произнося эти слова, строго смотрела на Каллу.

Направляясь туда, где сидел Ганси, Блю краем глаза увидела его автомобиль, стоявший на обочине: вспышку немыслимо оранжевого цвета, того самого, каким Орла с удовольствием покрасила бы ногти. Машина была не из тех, какую она ожидала бы увидеть у ученика Эглайонби — тем нравились новые сверкающие штучки, а эта сверкающая штучка была старой, но тем не менее это была определенно машина «вороненка». И в этот самый миг Блю посетило резкое ощущение того, что все происходит слишком быстро для того, чтобы она могла должным образом воспринимать события. Во всех этих мальчишках было что-то странное и сложное, думала Блю, — странное и сложное в том же смысле, в каком странной и сложной была тетрадь. Их жизни были каким-то образом перепутаны, словно сеть, а она каким-то образом умудрилась сделать что-то такое, что прицепило ее на самый краешек этой сети. Или же что-то, сделанное в прошлом, или то, что предстояло сделать в будущем, оказалось некстати. В этой комнате, рядом с Морой, и Каллой, и Персефоной, время ощущалось замкнутым кругом.

Она остановилась перед Ганси. Вблизи она снова уловила запах мяты, и от этого сердце Блю вдруг дало сбой.

Ганси опустил взгляд к развернутым веером картам, которые она держала в руках. Так она видела изгиб его плеч, его затылок, и в ее памяти резко вырос его дух, тот мальчик, в которого, как она боялась, ей предстояло влюбиться. Тот образ не имел ничего схожего с естественной, непринужденной самоуверенностью «вороненка», сидевшего перед нею.

«Ганси, что с тобой происходит? — думала она. — Когда ты сделался таким типом?»

Ганси посмотрел на нее; между его бровями пролегла морщинка.

— Не знаю, как выбрать. Не могли бы вы вынуть карту за меня? Так можно?

Краем глаза Блю заметила, как Адам, нахмурившись, заерзал на стуле.

— Если хотите, — ответила Персефона из-за спины Блю.

— Это зависит от ваших намерений, — добавила Мора.

— Я хотел бы, чтобы это сделали вы, — сказал он. — Прошу вас.

Блю бросила карты на стол; они скользнули по столешнице и остановились. Тогда она провела пальцами над ними. Когда-то Мора сказала ей, что у нее нужные карты могут вызывать в пальцах тепло или щекотку. Для Блю, конечно же, все карты были одинаковыми. Впрочем, одна скользнула чуть дальше остальных; ее-то Блю и выбрала.

Перевернув карту, она не смогла удержаться от короткого безрадостного смешка.

На Блю ее собственным лицом смотрел паж кубков. Можно было подумать, что кто-то насмехается над нею, но в выборе карты она не могла обвинить никого, кроме себя.

Мора, увидев карту, произнесла сдержанным и отстраненным голосом:

— Не эта. Пусть он выберет другую.

— Мора… — мягко начала Персефона, но Мора лишь отмахнулась от нее.

— Другую, — настойчиво повторила она.

— А что не так с этой картой? — спросил Ганси.

— Она заряжена энергией Блю, — объяснила Мора. — Она не должна быть вашей. Вам придется самому взять карту.

Персефона пошевелила губами, но ничего не сказала. Блю положила карту к остальным и снова перетасовала колоду; на сей раз уже без картинных эффектов.

Когда она вновь поднесла карты Ганси, тот отвернулся, будто собирался вытащить лотерейный билет. Задумчиво провел пальцами по краям одной карты, другой… Выбрал одну и перевернул, чтобы показать остальным.

Это оказался паж кубков.

Он посмотрел на лицо нарисованного человечка, потом на лицо Блю, и Блю поняла, что он заметил сходство.

Мора подалась вперед и выхватила карту из его пальцев.

— Возьмите еще одну.

— А в чем дело сейчас? — удивился Ганси. — Что с этой картой не так? Что она значит?

— С ней все так! — отрезала Мора. — Просто она не ваша.

Только сейчас, впервые, Блю заметила на лице Ганси намек на неподдельное раздражение, и от этого ее отношение к нему стало чуть получше.

Это значило, что за внешним обликом «вороненка» имелось что-то еще. Ганси небрежным движением выхватил другую карту, несомненно, решив покончить с этим занятием. Подчеркнуто широким движением он перевернул ее и шлепнул ею по столу.

Блю сглотнула.

— Вот ваша карта, — сказала Мора.

На лежавшей на столе карте был изображен черный рыцарь верхом на белом коне. Забрало шлема было поднято, и нетрудно было разглядеть, что вместо лица у него голый череп, на котором выделялись безглазые глазницы. За спиной рыцаря садилось солнце, а под копытами его коня лежал труп.

Было слышно, как за окнами, позади находившихся в комнате, свистел в деревьях ветер.

— Смерть, — прочитал Ганси в нижней части карты. Судя по голосу, он не был ни удивлен, ни встревожен. Он просто прочитал это слово, как прочитал бы «яйцо» или «Цинциннати».

— Мора, блестящая работа, — сказала Калла. Она стояла, с решительным видом скрестив руки на груди. — Ты собираешься истолковать это мальчику?

— Пожалуй, нам следует просто вернуть ему деньги, — предложила Персефона, хотя Ганси еще ничего не заплатил.

— Я думал, что ясновидящие не предсказывают смерть, — негромко сказал Адам. — Я читал, что карта «Смерть» — это всего лишь символ.

Мора, Калла и Персефона одновременно пробормотали что-то невнятное. Блю, которая не имела ни малейшего сомнения в истинности судьбы Ганси, почувствовала, что ей нехорошо. Учился он в Эглайонби или нет, но он был почти ее сверстником, у него, как все они ясно видели, имелись друзья, которым небезразлична его судьба, и жизнь, в которой нашлось место для ярко-оранжевого автомобиля, и было просто ужасно знать, что не пройдет и 12 месяцев, как он умрет.

— Честно говоря, — сказал Ганси, — меня это нисколько не интересует.

Глаза всех присутствовавших в комнате снова обратились к нему, а он держал карту за краешек и внимательно разглядывал.

— Я имею в виду, что карты — это очень интересно, — пояснил он. Он сказал «карты — это очень интересно», как кто-нибудь мог бы сказать «очень интересно» о каком-нибудь очень необычном пирожном, которое ему не хочется доедать. — И я не собираюсь просить скидок за вашу работу. Но вообще-то я пришел сюда не для того, чтобы вы рассказали мне о моем будущем. Я вполне могу выяснить это и сам в свое время.

При этих словах он бросил короткий взгляд на Каллу, несомненно, давая себе отчет в том, что ходит по тонкой ниточке между «вежливость» и «Ронан».

— На самом деле я пришел, потому что рассчитывал спросить вас об энергии, — продолжал Ганси. — Я знаю, что вы имеете дело с проявлениями энергии, а я пытаюсь отыскать силовую линию, которая, как мне кажется, существует в окрестностях Генриетты. Не известно ли вам чего-нибудь об этом?

Тетрадь!

— Силовая линия? — повторила Мора. — Возможно. Правда, я не очень понимаю, что вы имеете в виду под этим названием. О чем именно вы говорите?

Блю эти слова слегка ошарашили. Она всегда считала мать самым правдивым человеком на свете.

— Это насыщенные энергией прямые линии, которые опоясывают весь мир, — объяснил Ганси. — Считается, они соединяют между собой главные средоточия духовной силы. Адам подумал, что вы должны знать о них, потому что имеете дело с энергиями.

Было совершенно ясно, что он имел в виду дорогу умерших, но Мора не собиралась делиться информацией. Она поджала губы и посмотрела на Персефону и Каллу.

— Вам обеим этот колокол ни о чем не напоминает?

Персефона проткнула пальцем воздух и сообщила:

— Я забыла о глазури для пирога.

Она покинула комнату.

— Мне нужно подумать об этом, — сказала Калла. — Я не сильна в конкретике.

На лице Ганси появилась чуть заметная улыбка, означавшая, что он понимает, что ему врут. За этим выражением угадывалась странная мудрость, и Блю снова решила, что он кажется старше, чем мальчишки, которых он привел с собой.

— Я тоже подумаю, — сказала Мора. — И, если удастся что-то обнаружить, я могла бы позвонить вам. Если вы оставите свой номер телефона.

— О, прекрасно, — ответил Ганси. — Сколько я должен за гадание?

— Всего двадцать, — ответила Мора, поднимаясь с места.

Блю подумала, что это преступление. Да одни шнурки на туфлях этого Ганси стоят больше двадцати долларов.

Он хмуро взглянул на Мору поверх открытого бумажника. Там было много бумажек. Конечно, они могли быть и однодолларовыми, но Блю сомневалась в этом. Она также разглядела в прозрачном кармашке водительские права; с такого расстояния она не могла прочесть надпись, но ясно видела, что напечатанное имя гораздо длиннее, чем просто «Ганси».

— Двадцать?

— За каждого, — добавила Блю.

Калла кашлянула в кулак.

Ганси просветлел лицом и протянул Море шестьдесят долларов. Легко было понять, что эта сумма оказалась больше, чем он рассчитывал заплатить, и мир вернулся к своему привычному облику.

А потом Блю посмотрела на Адама. Он пристально глядел на нее, и Блю показалось, что он видит ее насквозь. Она почувствовала себя виноватой. Не только в том, что содрала с Ганси столько денег, но и из-за того, что Мора солгала. Блю своими глазами видела, как дух Ганси пришел по дороге мертвых, и узнала его имя до того, как он вошел в дверь. Как и мать, она ни сказала об этом ни слова. И стала соучастницей.

— Я провожу вас, — сказала Мора. Ей явно не терпелось поскорее увидеть, как посетители покинут дом. На секунду Блю показалось, что и Ганси чувствует то же самое, но это ощущение тут же прошло. Он с излишней аккуратностью закрыл бумажник, убрал его в карман, а после этого вновь посмотрел на Мору, сжав губы в твердую полоску.

— Послушайте, — начал он, — мы все здесь взрослые люди.

Калла скорчила гримасу, как будто не желала соглашаться с этим утверждением.

Ганси расправил плечи и продолжил:

— И поэтому я считаю, что мы заслуживаем правды. Если вам что-то известно, но вы не хотите мне помочь, лучше так и скажите, но не обманывайте меня.

Это было смелое заявление, а может быть, дерзкое, а может быть, между тем и другим вовсе не было ощутимой разницы. Все находившиеся в комнате повернулись к Море.

Она сказала:

— Я что-то знаю, но не хочу помогать вам.

Вторично за один день Калла взглянула на нее с восхищением. Блю открыла рот. Потом закрыла.

Ганси, однако, лишь кивнул, выказывая ничуть не больше и не меньше недовольства, чем в тот момент, когда Блю в ресторане отвернулась от него.

— Ну, что ж, ладно. Нет-нет, не беспокойтесь. Мы и сами найдем выход.

Именно так они и поступили. Адам бросил на Блю еще один взгляд, значения которого она не сумела с ходу понять. Через секунду взревел мотор «Камаро», и шины взвизгнули, выдав наконец истинные чувства Ганси. Потом в доме наступила тишина. Засасывающая, вязкая тишина, будто «воронята» унесли с собой из квартала все звуки.

Блю резко повернулась к матери.

— Мам… — Она собиралась сказать что-то еще, но сумела лишь повторить, погромче: — Мам!

— Мора, — сказала Калла, — это было очень грубо. — И добавила: — Мне понравилось.

Мора повернулась к Блю, как будто Калла не произнесла ни слова.

— Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь еще встречалась с ним.

— А как же насчет того, что «детьми нельзя управлять приказами»? — негодующе воскликнула Блю.

— Так было до появления Ганси. — Мора звучно швырнула на стол карту Смерти, предоставив Блю возможность насмотреться на череп в шлеме. — Это то же самое, что и совет не переходить улицу перед стоящим автобусом.

В сознании Блю родилось сразу несколько ответов, и ей не сразу удалось выбрать тот, который устраивал ее.

— Почему? Меня-то на дороге мертвых Нив не видела. Я не должна умереть в будущем году.

— Прежде всего дорога мертвых — это не гарантия, а всего лишь обещание, — ответила Мора. — Во-вторых, существуют и иные страшные участи, помимо смерти. Что ты скажешь насчет утраты части тела? Параличе? Неизлечимой психической травме? В этих парнях имеется что-то по-настоящему нехорошее. Когда мать просит тебя не переходить дорогу перед стоящим автобусом, у нее есть на это серьезные основания.

Из кухни донесся слабый голосок Персефоны:

— Мора, если бы кто-нибудь запретил тебе переходить перед автобусом, Блю здесь не было бы.

Мора, нахмурившись, взглянула в ту сторону, а потом провела ладонью по столу для гадания, будто сметала с него крошки.

— Самый лучший сценарий здесь был бы — чтобы ты подружилась с тем мальчиком, который должен умереть.

— А-а! — воскликнула Калла с очень-очень понимающим видом. — Теперь все ясно.

— Не занимайся со мною психоанализом, — сказала Мора.

— Я уже. И снова скажу: «Ах!»

Мора издала какой-то невнятный звук и снова обратилась к Калле:

— Что ты увидела, когда прикоснулась ко второму мальчику? «Вороненку»?

— Они все «воронята», — заметила Блю.

Ее мать покачала головой.

— Нет, этот больше «вороненок», чем остальные.

Калла сложила пальцы в щепотку и потерла их кончики, как будто стирала с них память о татуировке Ронана.

— Это было все равно что заглянуть в их безумное пространство. Из него прет такое, что и представить невозможно. Помнишь, к нам приходила женщина, беременная четверней? Так вот, у него нечто в этом роде, только гораздо хуже.

— Он беременный? — удивилась Блю.

— Он творит, — ответила Калла. — И то пространство тоже творит. Даже не знаю, как еще можно все это выразить.

Блю задумалась о том, какое созидание они имели в виду. Она всегда что-то творила — брала старые вещи, разрезала их и делала из них что-то получше. Брать уже существующие вещи и преобразовывать их в что-то другое. Именно это, по ее представлению, и имело в виду большинство людей, называя кого-то «творческим».

Но она сомневалась, что Калла говорила об этом. Она подозревала, что Калла имела в виду истинное значение творчества: создавать вещи, до которых не существовало ничего.

Мора обратила внимание на выражение лица Блю. Она сказала:

— Блю, прежде я никогда не говорила тебе, что делать, а чего не делать. Но сейчас скажу. Держись от них подальше.

Ночью после гадания Ганси проснулся от совершенно незнакомого звука и потянулся за очками. Можно было подумать, что кого-то из его квартирантов убивает, скажем, опоссум, или наступил решающий момент в ожесточенной кошачьей драке. Представить себе подробности он не сумел, однако не сомневался, что дело связано со смертью.

Ноа с жалким, перекошенным от продолжительных страданий лицом стоял на пороге своей комнаты.

— Прекрати этот кошмар, — сказал он.

Комната Ронана была неприкосновенной, и все же Ганси уже второй раз за одну неделю распахнул дверь туда. Он обнаружил там, что лампа горит, а Ронан в одних трусах, согнувшись, сидит на кровати. Полгода назад Ронан сделал себе сложную черную татуировку, которая занимала большую часть его спины и заходила на шею, и сейчас одноцветные линии, резко выделявшиеся в тусклом свете наводящей клаустрофобию лампочки, казались самым реальным, что имелось в комнате. Татуировка была необычной, одновременно и привлекательной, и зловещей, и каждый раз, глядя на нее, Ганси обнаруживал в узоре что-то новое. Нынче в чернильной расщелине между порочно-красивыми цветами, там, где раньше видел косу, он обнаружил клюв.

Помещение вновь огласил резкий неприятный звук.

— Что еще за чертовщина? — весело осведомился Ганси. Ронан, как обычно, сидел в наушниках, и Ганси, наклонившись, сдвинул их вниз, ему на шею. Теперь и ему стало слышно негромко завывавшую музыку.

Ронан поднял голову. От его движения жутковатые цветы уползли под острые лопатки. На коленях он держал еще не оформившегося вороненка, запрокинувшего голову с широко раскрытым клювом.

— Мы вроде бы договорились о том, что означает закрытая дверь, — сказал Ронан. В руке он держал пинцет.

— Мне тоже казалось, что мы ясно решили, что ночью надо спать.

Ронан пожал плечами.

— Может быть, тебе и надо.

— Этой ночью не получается. Меня разбудил твой птеродактиль. Почему он так орет?

Вместо ответа Ронан сунул пинцет в пластиковый пакетик, который лежал перед ним на простыне. Ганси не очень-то хотелось точно знать, что за серая субстанция оказалась в пинцете. Услышав шорох пакета, вороненок снова издал устрашающий звук — скрежещущий визг, перешедший в бульканье, когда подношение попало ему в клюв. Ганси одновременно почувствовал и сострадание к птенцу, и тошноту.

— Знаешь, так не пойдет, — сказал он. — Тебе придется как-то заставить его замолчать.

— Ее нужно кормить, — ответил Ронан. Вороненок заглотнул следующую порцию. На этот раз пища больше походила на картофельный салат из вакуумной упаковки. — Всего-навсего каждые два часа в первые шесть недель.

— А ты не мог бы держать ее внизу?

Ронан приподнял птенца на ладони.

— Как скажешь.

Ганси не нравилось, когда кто-то взывал к его доброте, особенно если в это время ему приходилось бороться с желанием лечь и уснуть. Конечно, о том, чтобы выставить птенца за дверь, не могло быть и речи. Вороненок был крохотный и несуразный. Ганси не мог понять, то ли он очень мил, то ли очень уродлив, и его тревожила мысль о том, что он может быть и таким, и этаким одновременно.

Ноа произнес из-за его спины жалобным голосом:

— Мне не нравится, что оно тут живет. Оно напоминает мне о…

Как это часто с ним бывало, он не закончил фразу, но Ронан тут же ткнул в его сторону пинцетом.

— Эй, парень! Убирайся из моей комнаты.

— Заткнитесь, — приказал обоим Ганси. — И тебя, птица, это тоже касается.

— Лесопилка.

Ноа удалился, а Ганси остался. Несколько минут он смотрел, как вороненок глотал серую слизь, а Ронан сюсюкал над ним. Это был не тот Ронан, которого Ганси видел последнее время, но и не тот Ронан, которого он знал с детства. Он наконец-то понял, что в наушниках завывали ирландские волынки. Ганси не мог припомнить, когда Ронан в последний раз слушал кельтскую музыку. Музыку Ниэла Линча. Между прочим, он тоже скучал по харизматичному отцу Ронана. Но куда больше ему недоставало того Ронана, который существовал, пока был жив Ниэл Линч. Мальчик, сидевший перед ним с хрупким птенцом в руках, казался ему компромиссом между тем и этим.

Через некоторое время Ганси спросил:

— Ронан, что имела в виду гадалка? Днем. Насчет твоего отца?

Ронан не поднял головы, но Ганси видел, что мышцы на его спине напряглись, вздулись, будто на него внезапно взвалили груз.

— Такой вопрос только Деклан мог задать.

Ганси ненадолго задумался.

— Нет. Нет, думаю, что это не так.

— Она просто дрянь, вот и все.

Ганси снова задумался.

— Нет, мне так не кажется.

Ронан нащупал плеер, лежавший рядом с ним на кровати, и выключил его. Когда он вновь заговорил, его голос звучал ровно и сухо.

— Она — из тех паразиток, которые лезут прямо в голову и все там перемешивают. Она сказала это только потому, что знала, что из-за этого возникнут проблемы.

— Например?

— Например, то, что ты стал задавать такие вопросы, какие я мог бы ожидать от Деклана, — сказал Ронан. Он протянул птице еще одну порцию серой массы, но та лишь смотрела на него остановившимся взглядом. — А я — вспоминать о вещах, которые хотел бы выкинуть из головы. Такие вот дела. Помимо всего прочего. Кстати, что у тебя с лицом?

Ганси печально потер ладонью подбородок. Кожа ощутимо казалась шершавой. Он знал, что его уводят от темы, но не желал сопротивляться.

— Растет?

— Чувак, ты что, и впрямь затеял бороду отпускать? Я думал, ты шутишь. Знаешь, бороды вышли из моды в XIV веке, или когда там жил Пол Баньян[6]. — Ронан оглянулся на Ганси через плечо. Он гордился неукротимой щетиной, которая отрастала на его лице уже к концу дня. — Брось это дело. Ты выглядишь так, будто у тебя лишай.

— Это ни в какие ворота не лезет! Она не растет. Я на всю жизнь останусь ни мужчиной, ни мальчишкой.

— Если будешь повторять всякие глупости, вроде «ни мужчиной, ни мальчишкой», считай, все пропало, — сказал Ронан. — Старина, не вешай носа из-за ерунды. Яйца нальются еще немного, и борода полезет. Вырастет, как какая-нибудь чертова мочалка. Ты ешь суп, а картошка остается на бороде. Как у терьера. А у тебя на ногах волосы растут? Никогда не обращал внимания.

Ганси не удостоил ответом ни одну из этих реплик. Тяжело вздохнув, он оттолкнулся от стены и указал пальцем на вороненка.

— Я иду спать. Постарайся, чтобы эта тварюшка молчала. Ты меня очень обяжешь.

— Чем могу! — ответил Ронан.

Ганси вернулся к кровати, но не лег. Он потянулся было за тетрадью, но ее не было на месте; он забыл ее у «Нино» в тот вечер, когда там случилась драка. Подумал, не позвонить ли Мэлори, но не смог придумать, о чем его спросить. Он ощущал в себе нечто, похожее на ночь, такое же голодное, вожделеющее и черное. Он подумал о черных дырах глазниц рыцаря-скелета на карте Смерти.

На оконном стекле жужжало насекомое — жужжало и билось; по звуку было понятно, что насекомое довольно крупное. Он подумал, что «ЭпиПен»[7] находится очень далеко, в бардачке автомобиля, слишком далеко для того, чтобы можно было им воспользоваться, если возникнет такая необходимость. Скорее всего это была муха, или жук-вонючка, или долгоножка, но, лежа в кровати, он постепенно уверился в том, что это могла быть оса или пчела.

А может быть, и нет.

Впрочем, глаза он все же открыл. Ганси осторожно выбрался из постели, наклонился, чтобы взять туфлю, валявшуюся на боку. Осторожно подкравшись к окну, он принялся искать источник шума. На полу за его спиной элегантным чудовищем лежала тень телескопа.

Хотя жужжание затихло, ему хватило нескольких секунд, чтобы отыскать насекомое: оса, дергаясь на ходу из стороны в сторону, ползла по узкой деревянной перекладине в раме окна. Ганси не шевелился. Падавший с улицы свет обрисовывал смутную тень ножек насекомого, его изогнутого тельца, тончайшего острия жала.

В его голове сосуществовали два сюжета. Один реальный: оса карабкается по деревяшке, не имея никакого представления о том, что он стоит рядом. Второй ложный, всего лишь возможность: оса взвивается в воздух, находит кожу Ганси и вонзает в нее жало, которое благодаря его аллергии оказывается смертоносным оружием.

Когда-то, давным-давно, по его коже ползали шершни, и их крылышки трепетали, даже когда его сердце остановилось.

В горле у него встал тугой комок.

— Ганси!

Голос Ронана, раздавшийся у него за спиной, прозвучал так странно, что Ганси не сразу узнал его. Он не обернулся. Оса расправила крылышки и, похоже, собиралась взлететь.

— Ну, старина! — воскликнул Ронан. Потом послышались три очень быстрых, почти неразличимых шага, пол скрипнул, словно раздался выстрел, и у Ганси из руки выхватили туфлю. Ронан оттолкнул его в сторону и ударил подошвой туфли по окну с такой силой, что, казалось, мог высадить и стекло. Когда безжизненное тельце осы свалилось на пол, Ронан отыскал его в темноте, и раздавил еще раз.

— Ну, старина… — повторил Ронан. — Ты что, совсем дурак?

Ганси не знал, как описать свои ощущения, когда он видел, что смерть ползет в нескольких дюймах от него, знал, что через несколько секунд может превратиться из «многообещающего ученика» в «медицина здесь бессильна». Он повернулся к Ронану, который картинно держал осу за сломанное крылышко, чтобы Ганси случайно не наступил на нее.

— Что тебе было нужно? — спросил Ганси.

— Что? — удивился Ронан.

— Ты же вышел зачем-то.

Ронан бросил крохотный трупик в корзину для мусора, стоявшую у стола. Корзина была переполнена смятыми бумажками, и оса вывалилась наружу, так что ему пришлось наклониться и подыскать ей место получше.

— Я уже и не помню.

Ганси стоял и ждал, когда же Ронан скажет что-нибудь еще. Ронан еще немного помахал убитой осой, и когда наконец снова заговорил, то не поднял глаз на Ганси.

— Правда, что ты уезжаешь с Парришем?

Такого вопроса Ганси совсем не ожидал. И не знал толком, что сказать, чтобы не расстроить Ронана. Лгать ему он не мог.

— Скажи сначала, что ты слышал, а я скажу, где правда, а где нет.

— Ноа сказал мне, что ты уезжаешь и Парриш едет с тобой.

Ганси уловил в его голосе нотку ревности и потому ответил холоднее, чем мог бы. Он старался не играть в любимчиков.

— А что еще Ноа должен был сказать?

Ронан с видимым усилием шагнул назад, стараясь взять себя в руки. Никто из братьев не любил демонстрировать никаких проявлений, кроме намеренных, даже если эти намерения были жестокими. Вместо ответа на вопрос он спросил:

— Ты не хочешь, чтобы я тоже поехал?

У Ганси что-то сжалось в груди.

— Я взял бы с собой всех вас.

Лунный свет превратил лицо Ронана в странный барельеф, суровый портрет, исполненный скульптором, забывшим вложить в свою работу сострадание. Ронан проделал свой «вздох курильщика», с силой вобрав воздух ноздрями и медленно выпустив его сквозь решетку зубов.

Выдержав паузу, он произнес:

— Еще одна ночь. Что-то такое…

На этих словах он осекся и ничего больше не сказал. Такие остановки у Ганси ассоциировались с тайнами и угрызениями совести. Такие остановки случаются, когда ты подвигаешь сознание признаться, но рот в конце концов предает тебя.

— Что?

Ронан пробормотал что-то невнятное. Качнул зачем-то мусорную корзину.

— Так, что за «что», Ронан?

— Все эти штучки с Лесопилкой, и гадалкой, и только что с Ноа; и мне просто кажется, что приближается что-то странное.

Ганси не удалось скрыть раздражения.

— От «странного» мне нет никакого толку. Я не знаю, что значит «странное».

— Я и сам не знаю, старина. Да, со стороны это похоже на бред. Даже и не знаю, как тебе ответить. Я имею в виду странное, как твой голос на диктофоне, — ответил Ронан. — Странное, как дочь гадалки. И все это, похоже, нарастает. Сам не понимаю, что я говорю. Я думал, что хоть ты-то мне поверишь.

— Я даже не знаю, во что ты призываешь меня поверить.

— Оно начинается, старина, — сказал Ронан.

Ганси скрестил руки на груди. Ему было хорошо видно черное крылышко мертвой осы, втиснутой среди скомканных бумажек. Он ждал от Ронана продолжения, но тот лишь сказал:

— Если я еще раз увижу, что ты разглядываешь осу, я позволю ей убить тебя. Пошло бы оно все…

Не дожидаясь ответа, он повернулся и ушел в свою комнату.

Ганси медленно поднял свою туфлю, которая валялась там, где бросил ее Ронан. Выпрямившись, он обнаружил, что Ноа покинул свою комнату и стоит рядом с ним. Его озабоченный взгляд перескочил с Ганси на мусорную корзину. Трупик осы скользнул на пару дюймов ниже, но его все еще можно было разглядеть.

— В чем дело? — спросил Ганси. Что-то во встревоженном лице Ноа напомнило ему об окружавших его испуганных лицах, о шершнях, облепивших его, о голубом, как смерть, небе над ним. Когда-то, давным-давно, ему выпал еще один шанс, и со временем бремя необходимости оправдать его делалось все тяжелее.

Он отвернулся от Ноа к застекленной стене. Даже сейчас Ганси казалось, что он способен ощутить давящее присутствие ближних гор, будто пространство, отделяющее его от них, было чем-то вещественным. Это ощущение было столь же мучительным, как и мысленные видения спящего лика Глендура.

Ронан был прав. Что-то нарастало. Пусть он не нашел линии или сердцевины линии, но что-то происходило, что-то начиналось.

— Не выбрасывай ее, — сказал Ноа.

Через несколько дней Блю проснулась задолго до рассвета.

В ее комнате лежали, путаясь между собой, тени от горевшей в коридоре лампочки. Как это случалось каждую ночь после гадания, едва лишь сон ослабил свою хватку, в ее голове забурлили мысли об элегантных чертах лица Адама и воспоминания о склоненной голове Ганси. Блю помимо воли продолжала вновь и вновь проигрывать про себя тот противоречивый эпизод. Неожиданно резкую реакцию Каллы на собственный язык общения Ронана, Адама и Ганси, тот факт, что Ганси оказался не просто духом с дороги мертвых. Но дело было не только в том, что эти мальчики занимали ее внимание, хотя, как ни печально, теперь оставалось мало надежды на то, что Адам когда-нибудь позвонит ей. Нет, больше всего ее тревожила мысль о том, что мать что-то запретила ей. Это терзало ее как ошейник.

Блю отбросила одеяло. Она решила встать.

Она испытывала тоскливую нежность к диковатой архитектуре дома 300 по Фокс-вей; это было скорее нечто вроде равнодушной привязанности, порожденной ностальгией, нежели какое-то настоящее чувство. Но отношение к дворику, располагавшемуся за домом, было очень противоречивым. Весь двор накрывал огромный бук. Его красивая идеально симметричная крона, раскинувшаяся от одного забора до другого, была настолько густа, что даже самый жаркий летний день окрашивала в бледно-зеленоватый цвет. Сквозь листья мог пробиться лишь самый сильный ливень. Блю хранила множество воспоминаний о том, как стояла подле могучего гладкого ствола во время дождя, слушала, как капли барабанили по лиственной кровле, не достигая земли. Стоя под буком, она сама почти ощущала себя буком, ощущала, как дождь скатывается с ее листьев и коры, такой же гладкой, как соприкасавшаяся с нею ее собственная кожа.

Тихо вздохнув, Блю пробралась в кухню. Она открыла заднюю дверь и двумя руками беззвучно закрыла ее за собой. После наступления темноты двор становился ее собственным миром — смутным и закрытым от посторонних. Высокий деревянный забор, скрытый густой жимолостью, загораживал фонари, горевшие над задними дверями соседних домов, а непроницаемый навес буковой кроны закрывал лунный свет. Обычно ей требовалось несколько долгих минут, чтобы дать глазам привыкнуть к относительной темноте, но нынче ночью этого не понадобилось.

На стволе бука играл зловещий неустойчивый свет. Блю растерянно приостановилась около двери, пытаясь понять, что же это за отсветы ползают по бледной серой коре. Взявшись рукой за стену дома — она еще хранила вчерашнее тепло, — Блю наклонилась вперед. Теперь она рассмотрела по ту сторону дерева свечу, установленную в обнаженных, изогнутых, как змеи, корнях бука. Дрожащий огонек то пригасал, то удлинялся, то вновь пригасал.

Блю сделала шаг с выложенной растрескавшимися кирпичами веранды, потом еще один и снова оглянулась, проверяя, не смотрит ли кто-нибудь из дома. Интересно, чья это затея? В нескольких футах от свечи из земли выходила еще одна петля отполированного толстого корня; в ней собралась лужица черной воды. Вода отражала мерцающий свет, как будто под черной поверхностью горела еще одна свеча.

Блю затаила дыхание и сделала еще один шаг.

Возле свечи и лужицы стояла на коленях Нив, одетая в мешковатый свитер и длинную юбку. Она сложила свои красивые руки на колени и была так же неподвижна, как само дерево, и темна, как небо над ее головой.

Увидев Нив, Блю резко выдохнула, а когда она подняла взгляд к едва различимому лицу Нив, у нее вновь перехватило дыхание, как будто она мало удивилась сначала.

— О… — выдохнула Блю, — прости. Я не знала, что ты здесь.

Но Нив ничего не ответила. Присмотревшись, Блю увидела, что неподвижный расфокусированный взгляд Нив устремлен куда-то в пространство. Но Блю больше сказали брови; они оказались полностью лишены какого-либо выражения. Еще более пустыми, чем глаза Нив, были эти несуществующие брови, нарисованные двумя прямыми нейтральными линиями.

Прежде всего Блю пришло в голову, что с теткой приключилась какая-то болезнь — не существует ли каких-нибудь припадков, симптомы которых заключаются в том, что человек просто сидит на месте? Как же это называется? Но потом она вспомнила о салатнице с виноградно-клюквенным соком на кухонном столе. Скорее всего она прервала какую-то особую медитацию.

Но и на медитацию происходившее не походило. Это выглядело как… ритуал. Ее мать не творила ритуалы. Мора как-то раз даже с жаром заявила клиенту: «Я не ведьма!» А в другой раз с сожалением сказала Персефоне: «Я не ведьма». Но, возможно; Нив как раз и была ведьмой. Блю не могла сообразить, как же правильно вести себя в такой ситуации.

— Кто здесь? — спросила Нив.

Но говорила она не голосом Нив. Он звучал ниже и, казалось, доносился издалека.

По рукам Блю побежали противные мелкие мурашки. Где-то в листве наверху завозилась птица. По крайней мере, Блю думала, что это птица.

— Выйди на свет, — сказала Нив.

Вода в чаше из корней пошевелилась, хотя, возможно, пошевелилось лишь отражение единственной свечи. Проведя взглядом по сторонам, Блю увидела, что вокруг бука изображена пятиконечная звезда. Одним ее острием была свеча, а вторым — лужица с черной водой. В третьей вершине стояла незажженная свеча, а в четвертой — пустая миска. На мгновение Блю решила, что ошиблась, что это вовсе не пятиконечная звезда. Но потом поняла: завершала чертеж сама Нив.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала не-Нив голосом, звучащим как нечто темное, куда никогда не проникает солнце. — Я чую тебя.

Что-то очень медленно проползло под кожей по загривку Блю. Эта мурашка оказалась настолько ужасающе реальной, что она с трудом удержалась от попытки смахнуть ее рукой или хотя бы почесаться.

Ее подмывало вернуться в дом и сделать вид, будто она не выходила оттуда, но она не хотела бросать здесь Нив одну, если…

Блю не желала думать об этом, но все же думала.

Ей не хотелось бросать здесь Нив, если что-нибудь ею овладеет.

— Я здесь, — сказала Блю.

Язычок огня свечи вытянулся высоко-высоко вверх.

— Как тебя зовут? — спросила не-Нив.

Тут Блю обратила внимание, что губы Нив при разговоре не шевелятся. На ее лицо было трудно смотреть.

— Нив, — солгала Блю.

— Подойди, чтобы тебя стало видно.

В черной лужице определенно что-то двигалось. Вода отражала цвета, которых не было в пламени свечи. Они перемещались и сплетались в узоры, совершенно не похожие на движения пламени.

Блю поежилась.

— Я невидима.

— А-а-а-х-х-х, — вздохнула не-Нив.

— Кто ты? — спросила Блю.

Пламя свечи потянулось выше, выше и сделалось совсем тонким, словно сейчас переломится. Оно тянулось не к небу, а к Блю.

— Нив, — сказала не-Нив.

В темном голосе теперь прозвучала какая-то коварная нотка. В ней слышалось нечто многознающее и зловещее, нечто такое, отчего Блю захотелось оглянуться через плечо. Но она не могла отвести взгляда от свечи, потому что боялась, что если отвернется, огонек прикоснется к ней.

— Где ты? — спросила Блю.

— На тропе мертвых, — прорычала не-Нив.

Блю вдруг заметила, что дыхание сгущается перед нею в облачко пара. На руках резко и болезненно выступила гусиная кожа. В тусклом свете свечи она видела, что дыхание Нив тоже сделалось видимым.

Тучка выдоха Нив зависла над лужицей и начала раздваиваться, как будто от воды поднималось, чтобы пересечь ей путь, что-то материальное.

Метнувшись вперед, Блю пнула ногой пустую миску, сбила незажженную свечу и сыпанула землей в сторону черной лужицы.

Свеча погасла.

На минуту воцарилась полная чернота. Не было слышно ни звука, как будто дерево и окружавший его двор находились где угодно, но только не в Генриетте. Однако, несмотря на тишину, Блю не чувствовала себя в одиночестве, и это было жуткое ощущение.

Я внутри пузыря, — отчаянно внушала она себе. — Я в крепости. Вокруг меня стекло. Я вижу, что находится за ним, но меня не видит никто. Я недоступна прикосновениям. Все приемы защиты от нападения потусторонних сил, которым научила ее Мора, казались никчемными рядом с голосом, который исходил от Нив.

Но вокруг ничего не было. Гусиная кожа разгладилась так же быстро, как образовалась. Ее глаза постепенно привыкли к темноте, хотя ей казалось, будто в мир вернулся свет, — и она разглядела Нив, стоявшую на коленях возле лужицы.

— Нив… — прошептала Блю.

Долгое мгновение ничего не происходило, а потом Нив вздернула голову и подняла руки.

Прошу тебя, будь Нив. Прошу тебя, будь Нив.

Блю напряглась всем телом, готовая пуститься наутек.

Потом она увидела, как брови Нив твердо и четко пролегли над глазами, хотя руки заметно дрожали. Блю с облегчением выдохнула.

— Блю? — спросила Нив. Ее голос звучал совершенно нормально. А потом она добавила, видимо, внезапно сообразив, что к чему:

— О! Ты ведь не расскажешь об этом матери, да?

Блю уставилась на нее.

— Обязательно скажу! Что это было? Что ты делала? — Ее сердце отчаянно билось, и теперь, когда она получила возможность думать о случившемся, ей сделалось по-настоящему страшно.

Нив окинула взглядом нарушенную пентаграмму, сбитую наземь свечу, опрокинутую миску.

— Я смотрела через воду.

Ее мягкий голос только еще сильнее рассердил Блю.

— Через воду ты смотрела раньше. Сейчас было совсем не так!

— Я смотрела в то пространство, которое увидела раньше. Я надеялась вступить в контакт с кем-то, кто там находился, чтобы узнать, что он такое.

Голос Блю звучал совсем не так твердо, как ей хотелось бы.

— Оно говорило. Когда я вышла сюда, это была не ты.

— Ну, — с несколько раздраженной интонацией отозвалась Нив, — в этом как раз виновата ты. Ты все усиливаешь. Я никак не ожидала, что ты выйдешь сюда, иначе бы я…

Она не договорила и уставилась, склонив голову, на огарок. Ее поза была не совсем человеческой, и от этого Блю сразу вспомнила отвратительный холод, который только что испытала.

— Ты бы — что? — резко спросила Блю. Она тоже была слегка раздражена тем, что ее почему-то обвинили в случившемся. — Что это было? Оно сказало, что находится на тропе мертвых. Это одно и то же, что силовая линия?

— Конечно, — ответила Нив. — Генриетта расположена на силовой линии.

Это значило, что Ганси прав. А также это значило, что Блю точно знала, где проходит силовая линия, потому что всего несколько дней назад видела, как дух Ганси шел по ней.

— Потому-то здесь так легко предсказывать, — добавила Нив. — Очень сильная энергия.

— Энергия вроде моей? — спросила Блю.

Нив сделала затейливое движение рукой и лишь потом подняла свечу. Держа ее перед собой, она придавила фитиль пальцами, чтобы удостовериться в том, что он полностью погас.

— Энергия вроде твоей энергии. Питает все эти явления. Как бы это объяснить? Делает разговоры громче. Свет лампочки — ярче. Все, чему для жизни требуется энергия, жрет ее точно так же, как и твою энергию.

— Что ты видела? — спросила Блю. — Куда ты?..

— Заглянула, — закончила фразу Нив, хотя Блю вовсе не была уверена, что хотела сказать именно это слово. — Там есть кто-то, знающий твое имя. И еще кто-то, ищущий то же самое, что ищешь ты.

— Что ищу я! — испуганно воскликнула Блю. Она ничего не искала. Тем не менее Нив говорила об этом таинственном Глендуре. Она вспомнила ощущение, что она привязана, запуталась в сети из «воронят», спящего короля и силовых линий. И то, как мать приказала ей держаться от них подальше.

— Да, ты знаешь, о чем я говорю, — ответила Нив. — Ах, теперь все стало гораздо понятнее.

Блю подумала о вытягивавшемся жадном пламени свечи, об огоньках, плясавших в лужице. Где-то очень глубоко ей все еще было холодно.

— Ты так и не сказала, что это было. В луже.

Нив, собравшая все свои принадлежности, вскинула голову. Ее взгляд был тверд и мог сохранять эту твердость целую вечность.

— Потому что я сама понятия об этом не имею, — сказала она.

На следующий день Велк спозаранку, до начала занятий, заглянул в шкафчик Ганси.

Шкафчик Ганси, один из немногих, которыми пользовались, находился всего через несколько дверей от того, каким когда-то пользовался сам Велк, и, открыв дверь, он почувствовал, как на него нахлынул поток ностальгических воспоминаний. Несколько лет назад он сам был таким — одним из богатейших учеников Эглайонби, с которым рад был дружить кто угодно, взгляд которого старательно ловила любая девушка Генриетты, который мог ходить на те уроки, какие привлекали его. Отец без возражений делал время от времени дополнительные взносы, чтобы помочь Велку разрешить трудности с предметами, которые он прогуливал на протяжении нескольких недель. Велк тосковал по своему старому автомобилю. Копы хорошо знали его отца; они даже не давали себе труда останавливать Велка.

А теперь королем здесь был Ганси, который даже не знал, как воспользоваться своим положением.

Благодаря кодексу чести Эглайонби ни на одном из шкафчиков не было замков, так что Велк просто открыл нужную дверцу. Внутри он обнаружил кучку покрытых пылью тетрадок с листами на спиралях; в каждой из них было использовано лишь несколько страниц. На тот случай, если Ганси решил бы прийти в школу за два часа до уроков, Велк оставил в шкафу записку («Содержимое изъято на время обработки от тараканов») и удалился в одну из свободных служебных уборных для того, чтобы изучить находку.

Устроившись, скрестив ноги на чистом, хотя и пыльном кафельном полу под умывальником, он обнаружил, что Ричард Ганси III был одержим силовыми линиями куда сильнее, чем он сам когда-либо. Во всем процессе исследования просматривалось некое… неистовство.

«Что не так с этим мальчишкой?» — подумал Велк и тут же с удивлением поймал себя на том, что повзрослел настолько, что думает о Ганси как о мальчишке.

За дверью по полу коридора прощелкали женские каблучки. В щель просочился запах кофе; Эглайонби понемногу просыпалась. Велк взялся за следующую тетрадь.

Эта была посвящена не силовым линиям. В ней были собраны исторические сведения об уэльском короле Оуайне Глендуре. Эта тема не заинтересовала Велка. Он скользил взглядом по записям, скользил, скользил, думая, что это полная ерунда, пока не осознал, почему Ганси так старательно связывает оба эти элемента — Глендура и силовые линии — воедино. Пусть Ганси был мальчишкой, но преподнести историю он умел.

Велк сосредоточился на одной строчке.

«Того, кто пробудит Глендура, ждет награда (неограниченная?) (сверхъестественная?) (некоторые источники утверждают, что взаимовыгодная/что это значит?)».

Черни никогда не задумывался о том, к чему приведет поиск силовой линии. Велк тоже — поначалу. Привлекательной была сама задача. Но однажды под вечер Черни и Велк, стоя в месте, которое казалось образовавшимся естественным образом кругом из намагниченных камней, ради эксперимента столкнули один камень с места. Последовавший вслед за этим выброс энергии сбил их обоих с ног и породил смутное видение, походившее на женщину.

Силовая линия была чистой, неуправляемой, необъяснимой энергией. Явлением из легенд.

Тот, кто сумеет управлять силовыми линиями, сделается более чем богатым. Тот, кто сумеет управлять силовыми линиями, сделается чем-то таким, что прочие ученики Эглайонби могли бы лишь надеяться постичь в мыслях.

Черни так и не заинтересовался этим по-настоящему. Он был самым мягкотелым, самым нечестолюбивым существом, какое Велку доводилось встречать; возможно, именно поэтому Велку так нравилось проводить с ним время. Черни не испытывал проблем с тем, чтобы казаться лучше, чем остальные ученики Эглайонби. Он с удовольствием следовал за Велком. В дни, когда Велку требовался дополнительный душевный комфорт, он про себя называл Черни овцой, но время от времени сбивался с этой ноты и напоминал себе, что Черни был верен ему.

Они должны быть не слишком разными, верно?

— Глендур, — вслух произнес Велк, пробуя имя на вкус. Слово гулко, металлически отдалось от стен уборной. Он подумал о том, что Ганси — странный, отчаянно целеустремленный Ганси — мог рассчитывать попросить себе в награду.

Неловко поднявшись, Велк подхватил с пола уборной все тетради. Ему хватит нескольких минут для того, чтобы снять с них копии в служебном помещении, а если кто-нибудь заинтересуется, он скажет, что делает это по просьбе Ганси.

Глендур.

Если Велк отыщет его, то попросит то, чего давно хотел: власти над силовыми линиями.

На следующий день Блю вышла босиком на улицу перед домом 300 по Фокс-вей и уселась на краю тротуара под голубовато-зелеными деревьями, чтобы дождаться Каллу. Всю вторую половину дня Нив просидела, запершись в своей комнате, а Мора для отдыха и разнообразия провела для группы приезжих гадание на картах ангелов. Так что Блю смогла посвятить это время размышлениям о том, как же ей быть и что делать после того, как она обнаружила Нив во дворе. И «что делать» никак не обходилось без Каллы.

Когда служебный автомобиль, доставивший Каллу, остановился перед домом, Блю уже начала терять терпение.

— Ты что, выбросила себя вместе с мусором? — осведомилась Калла, вылезая из машины, которая, как и все остальное сегодня, имела голубовато-зеленый цвет. Калла была одета на редкость респектабельно, а на ногах у нее были довольно-таки вызывающие сандалии, усыпанные стразами. Вяло махнув рукой водителю и больше не оглядываясь на отъезжавшую машину, она повернулась к Блю.

— Мне нужно кое о чем спросить тебя, — сказала Блю.

— И вопрос у тебя такой, что его лучше обсуждать рядом с мусорным баком? Возьми-ка. — Калла протянула Блю одну из сумок с ручками, висевших у нее на руке. От нее пахло жасмином и перцем чили, а это значило, что день на работе не задался. Блю плохо представляла себе, чем Калла зарабатывала на жизнь, но знала, что это как-то связано с Эглайонби, бумагами и проклятиями в адрес учеников, часто по выходным. Но, какие описания ни подыскивай к ее работе, ее неотъемлемой частью были буррито[8] в качестве утешения после неудачного дня.

Калла решительно зашагала к двери.

Блю безнадежно тащилась за нею с сумкой в руке. Ей казалось, что там то ли книги, то ли трупы.

— В доме полно народу.

О том, что Калла ее слышала, говорило лишь мимолетное движение одной ее брови.

— Там всегда полно народу.

Они уже находились перед самой дверью. Внутри все комнаты были заняты тетушками, кузинами и матерями. Уже отчетливо слышались яростные звуки музыки, под которую Персефона занималась своей диссертацией. Возможность побеседовать наедине оставалась только снаружи.

— Мне хотелось бы знать, зачем тут поселилась Нив, — сказала Блю.

Калла остановилась. Посмотрела на Блю через плечо.

— Что ж, тебе простительно, — не очень-то довольным тоном ответила она. — Я тоже с удовольствием узнала бы о причинах перемен погоды, но никто мне об этом не рассказывает.

Блю не сдалась.

— Мне уже не шесть лет, — заявила она, вцепившись в сумку Каллы как в заложника. — Может быть, все остальные и могут разглядеть все, что им нужно, через колоду карт, ну а мне уже надоело, что меня держат в темноте.

Теперь интерес выражали уже обе брови Каллы.

— Сказано прямо и откровенно, — согласилась Калла. — Я все пыталась угадать, когда же ты взбунтуешься против нас. Но почему бы тебе не спросить у матери?

— Потому что я сердита на нее. Она указывает, что мне делать.

Калла переступила с ноги на ногу.

— Возьми-ка другую сумку. Так, что ты предлагаешь?

Блю послушно взяла вторую сумку; эта была темно-коричневой, и из нее выпирали углы. Похоже, там лежала какая-то коробка.

— Чтобы ты мне объяснила!

Калла подняла одну из высвободившихся рук и поднесла палец к губам. И ее губы, и ноготь на пальце были окрашены глубоким цветом индиго, цветом чернил осьминога, цветом самой густой тени, какая имелась в каменистом переднем дворике.

— Вся штука в том, что я не знаю, что именно правда из того, что рассказали нам самим.

Эти слова немного вывели Блю из равновесия. Сама мысль о том, что можно солгать Калле, или Море, или Персефоне, казалась ей абсурдной. Они могут не узнать правды, но ложь услышат наверняка. Но вокруг Нив, вокруг ее многочасовых гаданий с магическими кристаллами и тем, что их заменяло, имелась какая-то тайна, и Блю сомневалась, что в это время за нею кто-нибудь наблюдал.

— Вроде бы здесь она должна была кого-то искать, — сказала Калла.

— Моего отца? — предположила Блю.

Калла не сказала «да», но и не сказала «нет». Она лишь продолжила:

— Но я думаю, к этому у нее прибавилось что-то еще, и поэтому она решила еще немного задержаться в Генриетте.

Они заговорщицки переглянулись.

— В таком случае у меня будет другое предложение, — сказала в конце концов Блю. Она попыталась вскинуть бровь, как это делала Калла, но ей, кажется, это плохо удалось. — Мы осмотрим барахло Нив. Ты будешь его держать, а я постою рядом.

Рот Каллы сжался чуть ли не в точку. Ее психометрические видения частенько бывали очень смутными, но если рядом будет Блю, усиливающая ее дар? Когда она прикоснулась к татуировке Ронана, результат оказался более чем впечатляющим. Если она возьмет в руки вещи Нив, то, возможно, удастся получить какие-то определенные ответы.

— Подержи-ка эту сумку, — сказала Калла, протягивая Блю последнюю из своих вещей. Это была действительно сумка, из кроваво-красной кожи, самая маленькая из всех. Она оказалась невероятно тяжелой. Пока Блю пыталась разобраться, как же ей удержать все три вещи, Калла стояла, скрестив руки на груди и барабаня ногтями цвета индиго по плечам.

— Нужно, чтобы ее не было в комнате по меньшей мере час, — сказала она. — И чтобы Мора была занята чем-нибудь другим.

Калла однажды заметила, что Мора не держит никаких домашних животных, потому что почти все ее время занимают ее принципы. Мора глубоко верила во многие вещи, в том числе в независимость личной жизни.

— Но ты это сделаешь?

— Сегодня я кое-что уточню, — ответила Калла. — Насчет их планов. Что это такое? — Ее отвлек автомобиль, остановившийся у начала дорожки. И Калла, и Блю наклонили головы, чтобы прочесть магнетическую надпись на пассажирской двери: «Цветы от Энди!». Женщина-водитель добрых две минуты копалась на заднем сиденье и лишь потом направилась к дому, держа в руке самый крохотный в мире букетик. Рядом с цветочками даже ее начесанная челка казалась внушительной.

— Это место так сразу и не найдешь! — сказала женщина.

Калла поджала губы. Она люто ненавидела все, что можно было бы отнести к разряду светской болтовни.

— Что это такое? — осведомилась Калла. Она произнесла этот короткий вопрос так, будто перед нею были не цветы, а котенок, которого без спросу пытаются внедрить в дом.

— Это для… — женщина попыталась прочитать надпись на карточке.

— Для Орлы? — предположила Блю.

Орла постоянно получала цветы от безнадежно влюбленных мужчин из Генриетты и из-за ее пределов. Ей присылали не только цветы.

Кто-то присылал соли для ванны. Кто-то — корзины с фруктами. Один — это оказался самый памятный случай — прислал портрет Орлы маслом. Он написал ее в профиль, чтобы зритель полностью видел длинную изящную шею Орлы, ее классически правильные ключицы, ее исполненные романтизма глаза с тяжелыми веками и ее массивный нос — наименее любимую часть ее лица. После этого Орла сразу же разорвала отношения с ним.

— Блю? — спросила женщина. — Блю Сарджент?

В первый момент Блю не поняла, что цветы предназначаются ей. Женщине пришлось протянуть ей цветы, потом Калле забрать у нее одну из сумок, чтобы она смогла взять их. Когда женщина поспешила к своей машине, Блю покрутила букетик в руке. Белая гвоздика, окруженная россыпью мелких гипсофил; они пахли приятнее, чем выглядели.

— Доставка должна была обойтись дороже, чем цветы, — прокомментировала Калла.

Ощупав жесткие стебельки, Блю обнаружила маленькую карточку. На ней женским почерком были нацарапаны несколько слов:

«Надеюсь, Вы все еще не против моего звонка. Адам».

Теперь крохотный букетик цветов получил объяснение. Он соответствовал потрепанному джемперу Адама.

— Ты, кажется, краснеешь, — неодобрительно заметила Калла. Она протянула руку, чтобы взять букет, но Блю оттолкнула ее. — Не знаю, кто это прислал, но, похоже, ему пришлось раскошелиться, согласна? — саркастически добавила Калла.

Блю прикоснулась лепестком гвоздики к подбородку. Цветок был настолько нежным, что, казалось, она вовсе ничего не касается. Это совсем не походило на корзину фруктов, но Блю не могла себе представить, чтобы Адам прислал что-нибудь более эффектное. Эти мелкие цветочки были тихими и скромными, как и он сам.

— Мне кажется, они очень милые.

Ей пришлось прикусить губу, чтобы сдержать рвущуюся наружу дурацкую улыбку. Ей хотелось прижать цветы к груди и кинуться танцевать, но и то, и другое казалось неразумным.

— От кого это? — спросила Калла.

— А это пусть будет тайной. Забирай свои сумки. — Блю разогнула локоть; коричневая и холщовая сумки Каллы скользнули прямо ей в руки.

Калла покачала головой, но никак не выразила неудовольствия. Блю подозревала, что где-то в глубине ее души скрывается романтика.

— Калла, — сказала Блю, — как ты думаешь, я должна сказать этим мальчикам, где проходит дорога мертвых?

Калла долго смотрела на Блю, так же долго, как это делала Нив. Потом сказала:

— Почему ты думаешь, что я могу ответить на этот вопрос?

— Потому что ты взрослая, — ответила Блю. — И, наверное, успела много чему научиться к этому возрасту.

— Я, знаешь ли, думаю, — сказала Калла, — что ты уже приняла решение.

Блю потупила глаза. Она действительно ночью не могла уснуть из-за тетради Ганси и ощущения того, что в мире что-то нарастает. Также следовало сознаться, что ее захватила мысль о том, что, возможно, только возможно, где-то существует спящий король, и ей, может быть, удастся прикоснуться ладонями к его спящим щекам и почувствовать под кожей биение многовекового пульса.

Но всего важнее было ее лицо на карте пажа кубков, отсыревшие от дождя плечи в церковном дворе и голос, который произнес: «Ганси. Да, это все».

После того как она увидела, что ему суждена смерть, и увидела, что он существует на самом деле, и выяснила, что ей суждено быть причастной к этому, она просто никоим образом не могла остаться в стороне и позволить всему этому свершиться.

— Не говори маме, — сказала Блю.

Неопределенно хмыкнув, Калла распахнула входную дверь, оставив Блю с ее букетом на ступеньках. Цветы не весили ровным счетом ничего, но Блю воспринимала их как перемену в жизни.

«Сегодня, — думала Блю, — сегодня я перестану прислушиваться к будущему и начну жить в нем».

— Блю, если тебе случится познакомиться с ним… — вновь заговорила Калла. Она стояла на пороге, одна нога в прихожей, другая снаружи. — Лучше бы тебе не открывать свое сердце. Не забывай, что ему суждено умереть.

В то же самое время, когда его цветы прибыли к дому 300 по Фокс-вей, Адам подъехал на своем довольно жалком велосипеде к «Заводу Монмут». Ронан и Ноа торчали на заросшей сорняками автостоянке — строили деревянный помост для каких-то злокозненных целей.

Он дважды попытался откинуть ржавую подставку, но в конце концов смирился и просто положил велосипед наземь. Колючая трава торчала между спицами.

— Когда, по-вашему, появится Ганси?

Ронан ответил ему далеко не сразу. Он лежал под «BMW», забравшись туда почти целиком, и измерял ширину шин желтой линейкой из магазина инструментов.

— Ноа, десять дюймов.

Ноа стоял около груды фанеры и четырехдюймовых брусков.

— И все? — спросил он. — По-моему, что-то маловато.

— Я тебе, что, врать буду? Десять. Дюймов. — Ронан высунулся из-под машины и уставился на Адама. Он не стал бриться к вечеру — вероятно, в насмешку над тем, что у Ганси растительность на лице упорно отказывалась появляться, — и теперь его щетина выглядела весьма впечатляюще. Сам же он казался таким человеком, от которых женщины должны прятать кошельки и детей.

— Кто его знает? А когда он обещал?

— В три.

Ронан поднялся на ноги, и они оба повернулись к Ноа, возившемуся с деревяшками для помоста. Похоже, что «работать» для него означало «смотреть». Ноа, подняв обе руки, держал перед собой разведенные на десять дюймов указательные пальцы и растерянно смотрел между ними на лежавшую на земле доску. Никаких инструментов поблизости не имелось.

— Что вы тут затеяли? — спросил Адам.

Ронан улыбнулся своей змеиной улыбкой.

— Пандус. Для «BMW». В форме полумесяца, чтоб ему пусто было.

Это было вполне в духе Ронана. Его комната в «Монмуте» была завалена дорогими игрушками, однако он, как избалованный ребенок, предпочитал играть на улице с палками.

— С таким профилем, как у этой штуки, получится не полумесяц, а каюк подвеске, — заметил Адам.

— Я обойдусь и без твоих подначек, умник.

И, вероятно, вполне мог бы обойтись. Ронану не требовались сверхъестественные силы. Он даже кусок фанеры мог бы уговорить выполнить его желание. Присев на корточки около велосипеда, Адам снова взялся за рычажок упора, пытаясь понять, удастся ли освободить его, не сломав окончательно.

— Ну, и какие у тебя трудности? — осведомился Ронан.

— Пытаюсь решить, когда лучше позвонить Блю. — Сознаваясь, он откровенно напрашивался на насмешки со стороны Ронана, однако это был один из тех фактов, о которых, ему казалось, важно было сказать вслух.

— Он послал ей цветы, — наябедничал Ноа.

— А ты откуда знаешь? — вскинулся Адам скорее возмущенно, нежели с любопытством.

Ноа лишь отсутствующе усмехнулся и с видом триумфатора пнул ногой один из брусков, валявшихся на фанере.

— Гадалке? — осведомился Ронан. — Да ты знаешь, что это за место? Кастрационное заведение. Чтобы эта девчонка согласилась с тобой встречаться, тебе придется послать ей не цветочки, а собственные яйца в пакетике.

— Ты просто неандерталец.

— Иногда ты говоришь совсем как Ганси, — заметил Ронан.

— А ты иногда — не как он.

Ноа рассмеялся своим тихим, почти беззвучным смехом. Ронан сплюнул на землю рядом с «BMW».

— Я и не понимал, что «лилипут» был чем-то вроде Адама Парриша, — сказал он.

Это было сказано не всерьез, но Адам вдруг как-то сразу устал от Ронана и его никчемности. После драки возле «Нино» в ученическом ящике Ронана в Эглайонби уже появилось несколько записок с предупреждениями о том, что если он не начнет исправлять свои отметки, ему грозят ужасные последствия. Если он не начнет хотя бы получать отметки. А вместо этого Ронан строит пандус.

Кто-то завидовал деньгам Ронана. Адам завидовал тому, что у него много времени. Быть богатым как Ронан значило иметь возможность учиться в школе и не заниматься ничем другим, иметь богатейший запас времени для того, чтобы учиться, писать всякие бумаги и спать. Адам никому не признался бы — особенно Ганси, — что он устал. Он устал делать домашние задания в промежутках между своими подработками, недосыпать, искать Глендура. Подработки в основном расценивались как потерянное время: за пять лет вряд ли кто-нибудь мог бы заинтересоваться, работает ли он на заводе прицепов. Кто-то мог бы заинтересоваться им, лишь если бы он закончил Эглайонби с наилучшими оценками, или нашел бы Глендура, или остался бы жив. А Ронану беспокоиться о чем-либо таком не было никакой нужды.

Адам принял решение пойти учиться в Эглайонби двумя годами раньше, и случилось это в немалой степени из-за Ронана. Мать послала его в магазин и дала свою банковскую карточку — на ленте конвейера лежали всего лишь тюбик зубной пасты и четыре упаковки равиолей для микроволновой плиты, — и кассир сказал ему, что на банковском счете недостаточно денег для этой покупки. Хотя он был тут совершенно не виноват, было что-то особенно унизительное в том, как он, задерживая очередь, выворачивал карманы, пытаясь сделать вид, что у него могут найтись и наличные. Пока он топтался у одной кассы, у соседней, где очередь двигалась быстрее, какой-то парень забрал свою кредитную карточку и в несколько секунд сложил в пакет покупки.

Даже то, как двигался тот парень, вспоминал потом Адам, поразило его: уверенно, небрежно, с расправленными плечами, вздернутым подбородком. Императорский наследник, да и только. Пока кассир снова проводил карту Адама через аппарат и они оба делали вид, будто устройство не может считать запись на магнитной полосе, Адам смотрел, как незнакомый парень вышел на тротуар, где его ждала сияющая черная машина. Когда он открыл дверь, Адам увидел, что в машине сидят еще двое таких же, в джемперах с изображением ворона и при галстуках. С омерзительно беззаботным видом они принялись делить между собой банки с питьем.

Ему пришлось оставить зубную пасту и коробки в кассе; его глаза жгло от слез стыда, которые он обязан был сдержать.

Никогда прежде ему не хотелось стать кем-нибудь другим.

Адам все время думал, что это был Ронан, хотя со временем сообразил, что это не так. Ронан тогда был слишком молод и не мог иметь водительские права. Это был какой-то другой ученик Эглайонби с действующей кредитной картой и редкой дорогой машиной. К тому же тот случай был не единственной причиной, подвигнувшей его начать борьбу за поступление в Эглайонби. Но он сыграл роль катализатора. Придуманное воспоминание о беззаботном и пустоголовом, но ни с чем не задетой гордостью Ронане — и испуганный, униженный Адам в очереди престарелых леди, дожидавшихся, когда же он отойдет от кассы.

Он еще не стал тем мальчиком у соседней кассы. Но уже приблизился к нему.

Адам взглянул на свои старенькие исцарапанные часы: сильно ли опаздывает Ганси. Потом обратился к Ронану:

— Дай твой телефон.

Вскинув брови, Ронан взял телефон, лежавший на крыше «BMW», и протянул ему.

Адам набрал номер гадалок. В трубке прогудело лишь дважды, а потом прозвучал хрипловатый женский голос:

— Адам?

Почти испугавшись звука собственного имени, Адам спросил:

— Блю?

— Нет, — ответил голос. — Персефона. — А потом добавил, обращаясь к кому-то в стороне: — Орла, с тебя десять долларов. Как договаривались. Нет, определитель номера ничего такого не сообщал. Понятно? — Затем женщина вновь заговорила с Адамом. — Прошу прощения. Когда дело доходит до споров, я становлюсь просто ужасной. Вы тот, что в футболке с «кока-колой», да?

Адам не сразу сообразил, что она имела в виду одежду, которая была на нем во время гадания.

— О, м-м… Да.

— Замечательно. Сейчас я позову Блю.

Некоторое, к счастью, недолгое, время Адам с тревогой слушал неразборчивые голоса в трубке и бил москитов: стоянку нужно было заново обкосить. Кое-где уже и асфальта не было видно сквозь сорняки.

— Я не думала, что вы позвоните, — сказала Блю.

Адам, по всей вероятности, не очень-то рассчитывал на то, что Блю подойдет к телефону, иначе у него не перехватило бы спазмом кишки, когда он услышал ее голос. Ронан ухмылялся с таким видом, что Адаму захотелось огреть его хотя бы по плечу.

— Я же сказал, что позвоню.

— Спасибо за цветы. Они очень милые. — Следующая реплика была произнесена шепотом и адресовалась явно не ему: — Орла, убирайся отсюда!

— Кажется, у вас там многолюдно.

— Тут всегда многолюдно. Тут живут 342 человека, и все они рвутся в эту комнату. Что вы делаете сегодня? — Она задала этот вопрос совершенно непринужденным тоном, как будто в мире не существовало ничего более естественного, чем болтать с ним по телефону, словно они были давними друзьями.

От этого и Адаму стало легче поддерживать разговор.

— Занимаюсь исследованиями. Не хотите присоединиться?

Глаза Ронана широко распахнулись. То, что она говорила, сейчас не имело ровно никакого значения; важно было, что телефонный разговор сам по себе вызвал на лице Ронана выражение неподдельного изумления.

— Какие же это исследования?

Прикрыв глаза ладонью от солнца, Адам посмотрел в небо. Ему показалось, что он слышит приближение Ганси.

— В горах. Как вы относитесь к вертолетам?

Последовала продолжительная пауза.

— Что вы имеете в виду? Моральное отношение?

— Как к средству передвижения.

— Быстрее, чем верблюд, но менее вынослив. Это что же получается, что в вашем будущем на сегодня записан вертолет?

— Да. Ганси хочет поискать силовую линию, а их обычно лучше видно с воздуха.

— И конечно, он просто… взял вертолет…

— Это вертолет Ганси.

Последовала еще одна продолжительная пауза. Задумчивая пауза, решил Адам, и не стал прерывать ее. В конце концов Блю сказала:

— Хорошо. Я пойду. Это… Как это бывает?

— Понятия не имею, — честно ответил Адам.

Ослушаться Мору было необыкновенно легко.

У Моры Сарджент было очень мало опыта по обучению детей дисциплине, у Блю — очень мало опыта подчинения дисциплине, так что помешать Блю отправиться куда-то вместе с Адамом, когда он появился перед ее домом, не могло ровным счетом ничего. Ее даже не мучили угрызения совести; возможно, потому, что по этой части у нее тоже было очень мало практики. По правде говоря, самым замечательным во всей этой истории было то, что она против всякого ожидания была полна надежды. Она действовала против желания матери: встречалась с мальчиком, встречалась с «вороненком». Ей следовало бы ужасаться своим поступкам.

Но, когда она поздоровалась с Адамом, ей было очень трудно воспринять его как «вороненка». Он стоял, глубоко засунув руки в карманы, от него исходил пыльный запах скошенной травы. Ушиб на щеке подсох и казался еще страшнее.

— Отлично выглядите, — сказал он, когда они бок о бок зашагали по тротуару.

Блю сомневалась, что он говорит серьезно. На ней были тяжелые ботинки, которые она отыскала в благотворительном магазине «Гудвилл» (она украсила их вышивкой мулине при помощи очень толстой и прочной иглы), платье, которое она смастерила несколько месяцев назад, нашив на него множество оборок из разной зеленой ткани. В том числе в полосочку. В том числе прозрачной. В том числе «кроше». Адам выглядел рядом с нею очень консервативно. Можно было подумать, что она похищала его. Они, с некоторым беспокойством думала Блю, вовсе не походили на нормальную парочку.

— Спасибо, — ответила она. А потом поспешно, пока не утратила решимости, спросила: — Зачем вы попросили у меня номер телефона?

Адам шел все тем же шагом, подчеркнуто не глядя по сторонам. Он казался застенчивым до тех пор, пока не повернул голову.

— А мне не следовало?

— Вы только поймите меня правильно, — ответила Блю. Ее щеки слегка потеплели, но она уже глубоко влезла в разговор, и пути назад для нее не было. — Потому что я знаю: вы подумаете, что я сожалею об этом, а это не так.

— Вот и прекрасно.

— Потому что я не красавица. Ну, не из таких, какие должны нравиться мальчикам из Эглайонби.

— Я учусь в Эглайонби, — сообщил Адам.

Адам не походил на ученика Эглайонби — такого, какими были остальные мальчики, учившиеся в Эглайонби.

— Я считаю, что вы очень симпатичная.

Когда он произносил эти слова, она, впервые за весь день, услышала акцент Генриетты: протяжные гласные и глухой звук в конце слова. На ближнем дереве безостановочно насвистывал кардинал: вик-вик-вик. Кроссовки Адама чуть слышно шаркали по асфальту. Блю задумалась над его словами, а потом задумалась еще раз.

— Фу, — сказала она наконец. Она испытывала примерно то же ощущение, как и после того, когда впервые прочитала карточку, которая лежала в букете. Какую-то необыкновенную неполноту. Будто его слова туго натянули между ними какие-то связи, и ей нужно что-то сделать, чтобы ослабить напряжение. — Впрочем, благодарю. Я тоже считаю вас симпатичным.

Он рассмеялся своим немного удивленным смешком.

— У меня есть и другой вопрос, — сказала Блю. — Вы помните последние слова, которые моя мать сказала Ганси?

Адам сразу как-то сник — значит, помнил.

— Верно. — Блю глубоко вздохнула. — Она сказала, что не станет помогать. Но я этого не говорила.

После его звонка она наскоро нацарапала очень приблизительную схему, где была безымянная церковь, возле которой они с Нив сидели в канун дня Святого Марка. На схеме имелись всего лишь несколько неровных параллельных линий, обозначавших магистральную дорогу, несколько разбегающихся, словно нити паутины, поперечных улиц с подписанными названиями и, наконец, квадратик, обозначавший церковь.

Она протянула Адаму эту схему — ничем не примечательный, помятый листок бумаги, вырванный из тетрадки. А потом извлекла из сумки и вручила ему тетрадь Ганси.

Адам резко остановился. Блю, оказавшись на несколько футов впереди, тоже остановилась и ждала, пока он, нахмурившись, разглядывал то, что держал в руках. Он держал тетрадь очень осторожно, как будто она была очень важна для него или была очень важна для кого-то, кто был очень важен для него. Ей отчаянно хотелось, чтобы он доверял ей и уважал ее, но по его лицу было видно, что у нее не так уж много времени для того, чтобы добиться и того, и другого.

— Ганси забыл ее в «Нино», — поспешно сказала она. — Тетрадь. Знаю, я должна была вернуть ее во время гадания, но мама… Ну, вы же видели ее. Она не может нормально… в общем, ей это не понравилось бы. Я не знала, что и подумать. В общем, я хочу тоже участвовать в том деле, которым вы — ваша компания — занимается. Если там действительно происходит что-то сверхъестественное, я хочу это увидеть. Вот и все.

Адам задал лишь один короткий вопрос:

— Зачем?

В разговоре с ним не существовало иного варианта, кроме правды, выраженной самым неприкрашенным образом. Блю сомневалась, что он согласится на что-нибудь другое.

— В нашей семье я одна лишена экстрасенсорного таланта. Вы слышали, что говорила мама: я всего лишь облегчаю работу экстрасенсам. Если магия существует, я хочу ее увидеть. Хотя бы разок.

— Вы ничем не лучше Ганси, — сказал Адам, но, судя по его тону, он вовсе не видел в желании Блю ничего плохого. — Ему тоже не нужно ничего другого, кроме как убедиться в том, что все это существует на самом деле.

Он так и этак крутил тетрадный листок. Блю сразу полегчало — пока он не пошевелился с места, она не отдавала себе отчета в том, насколько неподвижно он замер, а теперь скопившееся было вокруг них напряжение начало таять.

— Это путь к дороге ме… к силовой линии, — объяснила она, указывая на схему. — Церковь стоит на силовой линии.

— Вы уверены?

Блю смерила его испепеляющим взглядом.

— Послушайте, или вы мне верите, или не верите. Вы ведь сами меня пригласили. Заняться исследованиями!

Лицо Адама расплылось в улыбке; она настолько не соответствовала его обычному выражению, что всем чертам лица Адама пришлось сдвинуться с места.

— Значит, вы ничего не делаете потихоньку, да?

По тому, как он это произнес, Блю показалось, что она произвела на него примерно такое же впечатление, какое обычно производила на мужчин Орла. Блю это очень понравилось, тем более что, как выяснилось, для этого не нужно было делать ничего, кроме как быть самой собой.

— Ничего из того, что стоит делать.

— Что ж, — ответил он, — думаю, вам придется убедиться в том, что я делаю потихоньку очень многое. Если вас это не будет раздражать, то, думаю, мы поладим.

Ганси нравилось почти все, что было связано с полетами. Ему нравились аэропорты с массами людей, каждый из которых чем-то занимался, ему нравились самолеты с толстыми стеклами в иллюминаторах и откидными столиками в спинках кресел. Когда самолет устремлялся по взлетной полосе, ему приходило на память ускорение, прижимавшее его к спинке сиденья «Камаро» после того, как нажмешь на газ. В визге турбин вертолета ему слышалась воплощенная эффективность. Ему нравились рычажки, верньеры и циферблаты, которыми была усеяна кабина, и даже техническая старомодность простых запоров пристяжных ремней. Едва ли не самое большое удовлетворение Ганси испытывал от достижения целей, и значительная часть заключалась в том, что эти цели были достигнуты эффективными путями. А ведь вряд ли можно было придумать что-то более эффективное, чем стремиться к своей цели по прямой, как летит ворон.

И, конечно, от такого зрелища, как вид Генриетты с высоты в тысячу футов, не могло не захватывать дух.

Мир внизу был густо-зеленым; эту зелень прорезала узкая сверкающая река, в которой отражалось небо. Он мог проследить эту реку до самых гор.

Сейчас, когда они оказались в воздухе, Ганси начал немного волноваться. В присутствии Блю ему начало казаться, что с вертолетом он, возможно, хватил через край. Он гадал, смягчится она или, напротив, еще сильнее ожесточится, если он признается, что вертолет принадлежит Хелен и что ему не пришлось заплатить ни цента за эту прогулку.

Не исключено, что и ожесточится. И, помня данное себе обещание не говорить ничего такого, что могло бы испортить дело, он держал язык за зубами.

— Вот она какая, — раздался прямо в ухе Ганси голос Хелен; в вертолете все пользовались наушниками и микрофонами, чтобы можно было переговариваться, не перекрикивая непрерывный грохот двигателя и роторов, — подружка Ганси.

В наушниках послышалось чуть слышное хмыканье Ронана; Ганси уловил этот звук лишь потому, что очень часто слышал его.

— Наверное, она очень большая, — заметила Блю, — если ее видно отсюда.

— Генриетта, — откликнулась Хелен. Накренив машину, она посмотрела налево. — Они уже поженились. Хотя еще даже не встречались.

— Будешь клевать меня — я тебя выкину и дальше полечу сам, — пригрозил Ганси. Угроза, конечно, не была серьезной. И не только потому, что он, естественно, не стал бы выкидывать Хелен с такой высоты, но и потому, что он не имел права лететь без нее. К тому же, по правде говоря, он почти не умел управлять вертолетом — взял всего несколько уроков. Ему, похоже, не хватало важной способности определять высоту и удерживать горизонталь, что могло привести к противоречивым взаимоотношениям с деревьями. Он утешался тем, что, по крайней мере, с параллельной парковкой у него нет никаких трудностей.

— Ты приготовил маме подарок к дню рождения? — спросила Хелен.

— Да, — ответил Ганси. — Себя.

— На этот подарок она уже много лет нарадоваться не может, — съязвила Хелен.

— Не думаю, что родители ожидают подарков от маленьких детей, — сказал он. — Я материально зависимый. Знаешь, есть такое юридическое понятие…

— Ну, ты, материально зависимый! — воскликнула его сестра и рассмеялась. Хелен смеялась точь-в-точь, как персонажи мультфильмов: «Ха-ха-ха-ха!» Это был устрашающий смех, заставлявший мужчин предполагать, что они могли быть его причиной. — Вся твоя зависимость кончилась, когда тебе исполнилось четыре. Ты прямо из детского сада превратился в старичка с квартирой-студией.

Ганси небрежно отмахнулся. Его сестра была склонна к преувеличениям.

— А что ты ей приготовила?

— Это сюрприз, — надменно отозвалась Хелен и пальцем с розовым ноготком перебросила какой-то рычажок. Этот розовый цвет был единственным признаком, сколько-нибудь намекавшим на женское кокетство. Хелен была красива красотой суперкомпьютера: в эффектном, но утилитарном стиле, насыщенном новейшими техническими ноу-хау, чересчур дорогими для большинства.

— Значит, стекляшка.

Мать Ганси коллекционировала редкие расписные тарелки с той же всепоглощающей страстью, с какой Ганси собирал факты, связанные с Глендуром. Ему не очень-то приятно было видеть, что такая масса посуды используется не по назначению, но коллекцию его матери расхваливали в журналах, и поддерживал мать отнюдь не только отец, так что совершенно ясно, что она была не одинока в своем пристрастии.

Хелен упорно гнула свое.

— Даже слушать не хочу. Ты ничего не приготовил.

— Я такого не говорил!

— Ты сказал, что это стекляшка.

— А что еще я мог сказать?

— Они же не все стеклянные. Та, которую я нашла, не стеклянная.

— Значит, ей не понравится.

Лицо Хелен превратилось из решительного в каменное. Она сердито взглянула на экран GPS. Ганси не хотелось думать о том, сколько времени она затратила на поиски своей не стеклянной тарелки. Он очень не любил, когда какая-нибудь из женщин его семьи оказывалась разочарованной. Это могло испортить самую лучшую еду.

Хелен умолкла, и Ганси вернулся к мыслям о Блю. Что-то в ней тревожило его, однако он не мог сказать, что именно. Достав из кармана лист мяты, Ганси сунул его в рот и уставился на извивавшиеся под ним знакомые дороги Генриетты. Сверху изгибы казались не столь опасными, какими он ощущал их, сидя в «Камаро». Так чем же его тревожит Блю? Адам не испытывает к ней никаких подозрений, а ведь он подозревает всех и вся. Но ведь он, похоже, влюбился в нее по уши. Однако область сердечных отношений была совершенно незнакома Ганси.

— Адам, — позвал он. Ответа не последовало, и Ганси оглянулся назад. Гарнитура с наушниками висела у Адама на шее, сам же он наклонился к Блю и что-то ей показывал на земле. Когда Блю повернулась, подол ее платья задрался, и Ганси увидел длинный треугольник кожи на ее изящном бедре. Второй рукой Адам вцепился в сиденье в нескольких дюймах от ее ноги, кожа на костяшках побелела от напряжения; он действительно терпеть не мог летать. В том, как они расположились, не было ровно ничего интимного, но что-то в этой сцене вызвало у Ганси странное чувство, как будто он услышал неприятное замечание, а потом забыл слова, но не то ощущение, которое они в нем вызвали.

— Адам! — крикнул Ганси.

Его друг с озадаченным видом вскинул голову. Поспешно надел гарнитуру. В наушниках послышался его голос:

— Ты закончил разговор о тарелках своей мамы?

— Полностью. Куда мы отправимся на этот раз? Я подумал: может быть, к той церкви, где я записал голос?

Адам протянул Ганси сложенный листок бумаги.

Ганси расправил его и увидел грубо набросанную схему.

— Что это такое?

— Блю.

Ганси пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, выиграет ли она что-нибудь, если укажет им ложное направление. Она не моргнув глазом встретила его взгляд. Снова повернувшись вперед, он положил схему на приборную доску.

— Хелен, давай отправимся туда.

Хелен повернула машину на новый курс. Церковь, которую отметила на карте Блю, находилась минутах в сорока от Генриетты, если ехать на автомобиле, но путь по прямой, как летают птицы, занял всего пятнадцать. Ганси не заметил бы ее, если бы Блю не издала какой-то негромкой невнятный звук. Он увидел пустые, густо заросшие руины. Вокруг можно было разглядеть ровные линии, выложенные древними, очень древними камнями, а также следы от другой стены, которая полностью разрушилась.

— Это оно?

— Да, это все, что осталось.

Что-то внутри Ганси сжалось и замерло.

— Что вы сказали? — спросил он.

— Это руины, но…

— Нет, — перебил он. — Повторите, пожалуйста, именно то, что вы только что произнесли. Прошу вас. — Блю вопросительно взглянула на Адама, тот пожал плечами.

— Я точно не помню… Может быть… Да, это все?

Да, это все.

И все?

Вот что терзало его все это время. Он понял, что узнал ее голос. Он узнал генриеттский акцент, он узнал интонацию.

На диктофоне был записан голос Блю.

Ганси.

И все?

Да, это все.

— У меня еще есть горючее! — рявкнула Хелен, как будто она уже говорила это, а Ганси прослушал. Возможно, что так оно и было. — Говори, куда лететь дальше.

Что все это значит? Он снова ощутил бремя ответственности, благоговение, нечто большее, чем он сам. И одновременно предчувствие и испуг.

— Блю, где проходит линия? — спросил Адам.

Блю прижимала к стеклу растопыренные большой и указательный пальцы, как будто что-то измеряла.

— Туда, — ответила она. — В сторону гор. Летите… Видите два дуба? Церковь — это одна точка, а вторая точка как раз между ними. Если провести такую прямую… это и будет нужное направление.

Если в канун дня Святого Марка он действительно разговаривал с Блю — то что же все это значило?

— Вы уверены? — Этот вопрос задала Хелен своим резким голосом суперкомпьютера. — У меня топлива всего на полтора часа.

— Я не сказала бы, если бы не была уверена, — недовольно ответила Блю.

Хелен чуть заметно улыбнулась и направила вертолет в ту сторону, куда указала Блю.

— Блю.

Это заговорил Ронан — впервые за все время, — и все, даже Хелен, повернулись к нему. Он сидел, наклонив голову, в позе, которую Ганси счел вызывающей. И взгляд, который он устремил на Блю, пожалуй, должен был проткнуть ее насквозь.

— Вы знаете Ганси? — спросил он.

Ганси вспомнил, как Ронан, прислонившись к Свину, снова и снова прокручивал запись на диктофоне.

Под устремленными на нее взглядами Блю явно приготовилась к обороне.

— Видела его только раз, — неохотно ответила она.

Крепко сцепив пальцы и упершись локтями в колени, Ронан перегнулся через Адама ближе к Блю. Он умел принимать грозный вид.

— И каким же образом, — спросил он, — вам удалось узнать имя Ганси?

К чести Блю, она не отшатнулась. Ее уши порозовели, но она твердо сказала:

— Прежде всего не лезьте мне в лицо.

— А если полезу?

— Ронан… — сказал Ганси.

Ронан выпрямился.

— Мне тоже хотелось бы это знать, — сказал Ганси. Ему казалось, что его сердце полностью утратило вес.

Блю, уставившись в пол, теребила оборки своего немыслимого платья.

— Думаю, что вы имеете на это полное право, — сказала она, немного подумав. И рассерженно добавила, указав на Ронана: — А вот таким способом вы от меня никаких ответов не добьетесь. Если он еще раз сунется ко мне — будете искать то, что вам нужно, сами. Я… Знаете что: я скажу вам, как узнала ваше имя, а вы объясните мне, что значит рисунок, который я видела в вашей тетради.

— С каких это пор мы ведем переговоры с террористами? — спросил Ронан.

— С каких это пор я стала террористкой? — огрызнулась Блю. — Лично мне кажется, что я пришла, чтобы дать вам то, что вы, парни, уже давно ищете, а вы строите из себя невесть что.

— Не все, — возразил Адам.

— Я ничего не строю из себя, — сказал Ганси. Ему было очень неприятно думать, что он может не понравиться ей. — Ну так что же вы хотите узнать?

Блю протянула руку.

— Погодите. Сейчас я покажу, что имела в виду.

Ганси позволил ей снова взять свою тетрадь. Пролистав несколько страниц, она повернула тетрадь к нему, держа ее так, что и сама могла видеть страницы. Там описывался артефакт, который Ганси нашел в Пенсильвании. Ну и кое-где он набросал какие-то рисунки.

— По-моему, это человек, бегущий за автомобилем, — сказал Ганси.

— Не то. Вот это. — Она ткнула пальцем в другую закорючку.

— Это силовые линии. — Он протянул руку, чтобы забрать тетрадь. В этот момент он был странно, чрезмерно насторожен и заметил, насколько внимательно Блю следила за тем, как он это сделал. Он не сомневался в том, что от ее внимания не ускользнуло то, насколько привычно его левая ладонь прильнула к кожаной обложке, то, что пальцы его правой руки отлично знают, сколько усилия приложить для того, чтоб страницы раскрылись именно там, где он хочет. Было совершенно ясно, что тетрадь и Ганси уже давно знакомы между собой, и он хотел, чтобы она заметила это.

Это я. Настоящий я.

Ему не хотелось слишком уж тщательно анализировать причину этого порыва. Вместо этого он сосредоточился на листании тетради. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы найти нужную страницу — карту Соединенных Штатов, испещренную изогнутыми линиями.

Он провел пальцем по одной из них, соединявшей Нью-Йорк и Вашингтон. Другая линия, перекрещивающаяся с нею, проходила через Бостон и Сент-Луис. Третья, пересекавшая обе первых горизонтально, пролегла через Вирджинию, Кентукки и далее на запад. Как всегда, вид начерченных линий вызывал чувство некоего удовлетворения, нечто такое, что приводило на память игру в «охоту за старьем»[9] и детские рисунки.

— Это три главные линии, — сказал Ганси. — Те, которые, вероятно, имеют значение.

— Значение для чего?

— Вы много прочитали?

— М-м… Кое-что. Много. Почти все.

— Те, которые, вероятно, имеют значение для поисков Глендура, — продолжил он. — Линия, пересекающая Вирджинию, дальше упирается в острова. Я имею в виду Англию.

Блю картинно закатила глаза и сделала это настолько выразительно, что Ганси заметил ее мимику, даже не поворачивая головы.

— Спасибо, я поняла, о каких островах идет речь. В городской школе не так уж плохо учат.

Он ухитрился снова обидеть ее, не приложив для этого никаких усилий.

— Конечно, нет. О двух остальных линиях известно, что на них происходит очень много необычного. Э-э… паранормальных явлений. Полтергейсты, люди-мотыльки, черные собаки…

Оказалось, что колебался он зря. Блю и не подумала смеяться над ним.

— Этот узор рисовала моя мать, — сказала она. — Силовые линии. И еще Нив — одна из женщин, которые живут у нас. Они не знали, что это такое. Знали только, что это важно. Поэтому и я захотела узнать.

— Теперь вы, — бросил Ронан.

— Я… видела дух Ганси, — ответила она. — До этого я никогда не видела духов. Я вообще не вижу таких вещей, а на этот раз случилось. Я спросила, как вас зовут, и вы ответили: «Ганси. Да, это все». Если откровенно, это была одна из причин, по которой я решила отправиться с вами сегодня.

Ответ полностью удовлетворил Ганси — как-никак, она была дочерью экстрасенса, и то, что она сказала, полностью соответствовало записи на диктофоне — но ему все же показалось, что это не полный ответ.

— Где это было? — требовательно спросил Ронан.

— Я сидела на ограде с одной из своих сводных теток.

— Этот ответ, похоже, удовлетворил и Ронана, потому что теперь он поинтересовался:

— С кем сводных?

— Боже! — воскликнул Адам. — Ронан, прекрати.

Наступило напряженное молчание, лишь ровно рычал вертолет. Все ждали — понимал Ганси — его решения. Поверил ли он ее ответу, считает ли он, что нужно следовать по указанному ею направлению, доверяет ли он ей?

Ее голос был записан на диктофон. Он чувствовал, что у него, похоже, нет выбора. И думал, хотя и не желал говорить это вслух при Хелен: «Ронан, ты прав. Начинается, что-то начинается». И еще он думал: «Адам, расскажи мне, что ты о ней думаешь. Скажи, почему ты доверяешь ей. Хоть на этот раз избавь меня от необходимости решать. Я ведь не знаю, прав ли я». Но вместо этого он сказал:

— Я хотел бы, чтобы мы были друг с другом откровеннее. Хватит игр. И это касается не только Блю, а всех нас.

— Я всегда откровенен, — сказал Ронан.

— О, старина, я такого вранья от тебя еще не слышал, — отозвался Адам.

— Ладно, — сказала Блю.

Ганси подозревал, что никто из них не был полностью честен, но, по крайней мере, он сообщил им, чего хотел. Иногда ему оставалось надеяться лишь на такие вот публичные заявления.

В наушниках вновь воцарилась тишина; Адам, Блю и Ганси старательно смотрели в окна. Внизу тянулась зелень, зелень и снова зелень; с этой высоты все казалось совершенно необычным — набором игрушек с бархатными полями и деревьями размером с брокколи.

— Что мы ищем? — спросила Хелен.

Ганси сказал:

— Как обычно.

— И что бывает обычно? — поинтересовалась Блю.

Обычно почти всегда оказывалось многими акрами, где не было ничего, однако об этом говорить Ганси не стал.

— Иногда силовые линии имеют какие-то внешние признаки, которые видны с воздуха. В Англии, например, некоторые линии можно определить по изображениям лошадей на склонах холмов.

Уффингтонскую белую лошадь, силуэт длиной 300 метров на склоне мелового холма в Англии, он впервые увидел, когда летел вместе с Мэлори на маленьком самолетике. Как и все связанное с силовыми линиями, лошадь была не совсем… стандартной. Изображение было стилизовано и вытянуто — изящный жутковатый силуэт, больше походивший на символ лошади, чем на настоящую лошадь.

— Расскажи ей о Наске, — посоветовал Адам.

— О, конечно! — обрадовался Ганси. Блю прочла многое из того, что имелось в тетради, но ведь туда входило далеко не все. К тому же она в отличие от Ронана, Адама и Ноа не жила этими интересами на протяжении целого года. Он вдруг почувствовал, что ему трудно сдержать возбуждение от одной только мысли, что сейчас он сможет все ей объяснить. Если ему удавалось изложить разом все факты, история всегда казалась более достоверной.

— В Перу на земле изображены сотни линий, которые складываются в различные изображения: обезьян, птиц, людей и вымышленных созданий. Они созданы много тысяч лет назад, но разглядеть их можно только с большой высоты. С самолета. Они просто слишком велики, и при взгляде с земли разбиваются на отдельные ничем не связанные детали. Когда стоишь рядом, то видишь всего лишь извилистую тропу.

— Вы видели их своими глазами, — утвердительно заметила Блю.

Когда Ганси сам увидел огромные, странные, симметричные картины Наски, он понял, что не имеет права отступить до тех пор, пока не отыщет Глендура. Его поразили размеры линий — причудливые рисунки в сотни и сотни футов в глубине пустыни. Его изумила виртуозность изображений. Рисунки были математически точны в своем совершенном качестве, их симметрия не имела ни одного изъяна. И последним, что поразило его до самых печенок, был эмоциональный порыв, таинственная тупая боль, которая никак не желала прекращаться. Ганси казалось, что он просто не выживет, если не узнает, означают ли что-то эти линии.

Об этой части своей эпопеи с поисками Глендура он никогда и никому не рассказывал. И вообще-то не собирался.

— Ганси, — позвал Адам, — что там такое?

Четверо пассажиров дружно повернули головы, а вертолет замедлил движение. Они уже достигли гор, и почва повышалась навстречу машине. Неровные склоны, покрытые таинственными зелеными лесами, бурным темным морем скатывались сверху. Но среди склонов и расщелин отчетливо выделялся уходящий под уклон зеленый ковер поля, отмеченного бледными пунктирными линиями.

— Посмотрите, разве это не контур? — спросил он. — Хелен, останови. Останови!

— Ты, может быть, думаешь, что это велосипед? — проворчала Хелен, но вертолет все же завис в воздухе.

— Смотрите! — снова воскликнул Адам. — Крыло! А это клюв. Птица?

— Нет, — холодно, размеренным голосом сказал Ронан. — Не просто птица. Это ворон.

Ганси не сразу, но все же разглядел силуэт, возникший в высокой траве: да, птица с запрокинутой головой и крыльями, сложенными, как страницы в книге. Расправленные перья хвоста и упрощенно изображенный клюв.

Ронан был прав. Даже в этом стилизованном изображении легко угадывались крупная голова, благородный изгиб клюва и оторочка из перьев на шее. Птица, несомненно, была вороном.

По его коже пробежали мурашки.

— Сажай вертолет! — потребовал он.

— Нельзя садиться в частных владениях, — возразила Хелен.

Ганси бросил на сестру уничтожающий взгляд. Ему нужно было записать координаты GPS. Нужно было сфотографировать находку для своих записей. Но больше всего ему было нужно прикоснуться к линиям, изображавшим птицу, и убедиться в их реальности.

— Хелен, две секунды!

Ответный взгляд был понимающим, вернее, снисходительным, и два-три года назад, когда Ганси был младше и еще плохо умел владеть собой, привел бы к ссоре.

— Если землевладелец увидит меня здесь и решит поднять скандал, меня могут лишить лицензии.

— Две секунды! Ты же сама видела… Вокруг на многие мили нет ни одного жилища.

Хелен сохраняла полное спокойствие.

— Через два часа я должна быть у родителей.

— Две секунды!

В конце концов она закатила глаза, откинулась на сиденье и, покачав головой, потянулась к приборной панели.

— Хелен, спасибо, — сказал Адам.

— Две секунды, — мрачно повторила она. — Если не уложитесь, я улечу без вас.

Вертолет приземлился в 15 футах от сердца странного ворона.

Как только вертолет коснулся земли, Ганси выскочил из кабины в траву, оказавшуюся намного выше коленей, и зашагал с таким видом, будто был полноправным владельцем этого места. Ронан шел рядом с ним. Через открытую дверь вертолета Блю слышала, как он произнес в телефон имя Ноа и повторил GPS-координаты местонахождения поля. Он был властен и полон энергии — король в своем замке.

Ну а Блю оказалась гораздо медлительнее. По целому ряду причин она после полета ощущала в ногах сильную слабость. Она никак не могла решить, правильно ли будет сказать Ганси всю правду насчет кануна дня Святого Марка, и опасалась, что Ронан снова полезет к ней с разговорами.

Впрочем, воздух этого поля был изумительный — пахло травой, и деревьями, и немного водой, и еще много-много чем. Блю подумала, что была бы счастлива, доведись ей жить здесь. Адам, стоявший рядом с нею, прикрыл глаза от солнца. Он выглядел здесь как дома, его блекло-каштановые волосы почти не отличались цветом от прошлогодней травы, и весь он выглядел представительнее, чем казался Блю раньше. Она вспомнила, как Адам недавно взял ее за руку, и подумала: было бы ей приятно, если бы он сделал это снова.

— Эти линии отсюда почти невидимы, — не без удивления сказал Адам. Он, конечно, был прав. Хотя Блю отчетливо видела ворона перед тем, как они приземлились рядом с ним, сейчас же все географические приметы, из которых складывалось его очертание, оказались почти невидимы. — Но летать я все равно терпеть не могу. Очень жаль, что Ронан так повел себя.

— Лететь было совсем неплохо, — сказала Блю. Ей действительно понравилось (если бы не Ронан) ощущение полета в очень шумном пузыре, способном двигаться в любом направлении. — Я ожидала худшего. Надо только вроде как не думать о том, что можно что-то сделать, и тогда все в порядке. Ну а Ронан…

— Он просто питбуль, — заявил Адам.

— Я знакома с несколькими очень милыми питбулями. — Среди собак, с которыми Блю еженедельно гуляла, имелся пестрый питбуль с очаровательной улыбкой, какую редко можно встретить среди собак.

— Он из тех питбулей, о которых пишут в вечерних скандальных новостях. Ганси пытается приструнить его.

— Как благородно.

— Это помогает ему легче носить фамилию Ганси.

В этом Блю нисколько не сомневалась.

— Иногда он бывает очень высокомерным.

Адам уставился в землю.

— Он не нарочно. Это все голубая кровь, которая течет в его венах.

Он хотел что-то добавить, но его перебил громкой крик.

— ГЛЕНДУР, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? Я ОБЯЗАТЕЛЬНО НАЙДУ ТЕБЯ! — разнесся над полем, отдаваясь от окружавших лесистых склонов, звенящий от возбуждения голос Ганси. Адам и Блю увидели, что он стоял посреди отчетливо видной почти белой дорожки и, раскинув руки, запрокинув голову, кричал в небо. Адам приоткрыл рот в беззвучном смехе.

Ганси широко улыбнулся им обоим. Перед такой улыбкой трудно было устоять: два ряда сверкающих белизной зубов, словно иллюстрация к брошюре, рекламирующей колледж.

— Ракушки, — сказал он и, наклонившись, поднял один из мелких предметов, из которых была сделана дорожка. Обломок был чисто белым, с тупыми, стертыми краями. — Вот из чего сделан ворон. Как делают дороги в Полосе приливов[10]. Полосы из ракушек на голой скале. Что вы об этом думаете?

— Я думаю, что они здорово умаялись, пока таскали ракушки с побережья, — ответил Адам. — И еще я думаю, что Глендур тоже мог бы попасть сюда с побережья.

Ганси указал на Адама пальцем.

Блю вдруг остановилась и уперла руки в бока.

— Значит, вы считаете, что тело Глендура в Уэльсе погрузили на корабль, привезли в Вирджинию, а потом еще и затащили в горы? С какой стати?

— Энергия, — коротко ответил Ганси. Порывшись в рюкзаке, он достал оттуда черную коробочку, очень похожую на маленький автомобильный аккумулятор.

— Что это за штука? — спросила Блю. — Наверное, дорогая.

Отвечая на вопрос, Ганси щелкал переключателями на боку коробочки.

— Датчик электромагнитных частот. Он измеряет энергетические уровни. Кое-кто пользуется такими для охоты за призраками. Считается, что когда рядом находится дух, прибор должен выдать очень высокие показатели. Но считается также, что показатели будут высокими, если оказаться рядом с источником энергии. Например, энергетической линией.

Она хмуро рассматривала прибор. Коробка для измерения магии, казалось ей, своим существованием оскорбляла и своего владельца, и самое магию.

— И, конечно, у вас тут должна быть кнопочка, чтобы управлять этим самым электромагнитным полем. Как же без этого?

Ганси поднял прибор над головой, словно призывал пришельцев.

— Вам кажется, что это ненормально?

Блю не сомневалась, что ему очень хотелось услышать от нее: «Да, это ненормально», поэтому ответила не так:

— О, не сомневаюсь, что в определенных кругах это считается совершенно нормальным.

Эти слова, кажется, задели Ганси, однако он почти полностью сосредоточился на своем приборе, на котором бледно светились две красные лампочки. Он заметил:

— Хотел бы я попасть в эти круги. Значит, как я сказал, энергия. Силовую линию еще называют дорогой…

— Дорогой мертвых, — перебила его Блю. — Я знаю.

Вид у Ганси сделался довольный, как будто она была его ученицей и сейчас должна была победить на конкурсе.

— Так объясните мне. Наверное, вам об этом известно больше.

Как и прежде, он говорил со свободным, величественным старовирджинским акцентом, и на его фоне слова Блю казались совсем неуклюжими.

— Я точно знаю, что мертвые перемещаются по силовым линиям, — сказала она. — Что полагается носить умерших в церковь для погребения по прямой. Вдоль того, что вы называете силовыми линиями. И, конечно, очень дурно носить их другими путями, не теми, которые они выбирают себе в состоянии духов.

— Верно, — сказал он. — И тогда из этого следует, что в линиях есть что-то такое, что укрепляет или сохраняет труп. Душа. Анима. Сущность.

— Ганси, — перебил его Адам к великому облегчению Блю, — ну, серьезно: никто же не знает, что это за сущность.

— Адам, сущность и есть сущность. Это то, что делает личность тем, что она есть. Если бы Глендура сместили с дороги мертвых, то, думаю, магия, которая держит его во сне, оказалась бы разрушена.

— Проще говоря, вы имеете в виду, что, если бы его убрали от линии, он умер бы окончательно.

— Да, — кивнул Ганси. Огоньки на его приборе замигали чаще и ярче; они вели вдоль клюва ворона к деревьям, под которыми уже стоял Ронан. Блю подняла руки, чтобы верхушки травы не задевали тыльных сторон ее ладоней; кое-где трава доставала ей до пояса.

Она спросила:

— Но почему было не оставить его в Уэльсе? Разве не там все время ждут, что он проснется и вновь станет героем?

— Там было восстание, и английская корона считала его предателем, — объяснил Ганси. Он так легко приступил к рассказу, шагая по траве и не отрывая взгляда от датчика, что Блю сразу стало ясно: он рассказывал об этом уже много раз. — Глендур много лет сражался против англичан. К тому же, что было ужасно, шла борьба и между местными аристократами, поддерживавшими ту или иную сторону. Валлийское восстание было подавлено. Глендур исчез. Если бы англичане узнали, где он находится — все равно, живой или мертвый, — они ни за что не дали бы его телу покоиться с миром, как того хотели валлийцы. Вы слышали о казни через повешение, потрошение и четвертование?

— Неужели это так же ужасно, как разговор с Ронаном? — осведомилась Блю. Ганси бросил быстрый взгляд на Ронана — маленькую неотчетливую фигуру под деревьями. Было слышно, как Адам подавил смешок.

— Это зависит от того, трезвый он или пьяный, — ответил Ганси.

— Что он там вообще делает? — спросил Адам.

— Писает.

— Ну вот, стоит оставить Линча без присмотра на пять минут, и он обязательно осквернит место, где оказался.

— Осквернит? Он метит свою территорию.

— В таком случае у него в Вирджинии должно быть больше владений, чем у твоего отца.

— Если так, то получается, что он вообще не должен пользоваться уборными с канализацией.

Блю эта болтовня казалась очень мужской и типичной для Эглайонби — и обращение друг к другу по фамилиям, и шутки насчет привычки мочиться где попало. Еще она решила, что они могут болтать так до бесконечности, и потому перебила их, вернув разговор к Глендуру.

— Они, что, действительно пошли на все эти сложности, чтобы спрятать его тело?

— Взять хотя бы Неда Келли, — сказал Ганси.

Он произнес эту вроде бы бессмысленную фразу так небрежно, что Блю вдруг почувствовала себя дурочкой, как будто система среднего образования на самом деле была куда хуже, чем она о ней думала.

Но тут вмешался Адам. Бросив быстрый взгляд на Блю, он сказал:

— Но ведь, Ганси, никто не знает, кем был Нед Келли.

— Неужели? — осведомился Ганси, с таким неподдельно озадаченным видом, что стало ясно: Адам уже побеждал в их спорах, и тут не было места снисходительности. — Это был австралиец, преступник, объявленный вне закона. Когда британцы поймали его, они страшно издевались над его телом. Известно, что шеф полиции некоторое время использовал его голову как пресс-папье. И только подумайте, что сотворили бы враги с Глендуром! Если валлийцы действительно хоть немного надеялись на то, что Глендур воскреснет, они должны были сделать все, что в их силах, чтобы укрыть его тело в безопасном месте.

— Но почему горы? — спросила Блю. — Почему было не оставить его прямо на берегу?

Эти слова, похоже, напомнили Ганси о чем-то — вместо того, чтобы ответить на ее вопрос, он повернулся к Адаму.

— Я звонил Мэлори насчет ритуала: узнать, пробовал ли он провести его. И он сказал, что сомневается, что его можно устроить в любой точке силовой линии. Он считает, что его нужно проводить в самом «сердце», там, где больше всего энергии. Я думаю, что какое-то такое место они должны были подыскивать для Глендура.

Адам повернулся к Блю.

— Как насчет вашей энергии?

Вопрос застал ее врасплох.

— Что?

— Вы говорили, что усиливаете восприятие других экстрасенсов, — пояснил Адам. — Это как-то связано с энергией?

Блю сама удивилась тому, что он вспомнил об этом, и, тоже к своему удивлению, обрадовалась, что он ответил ей, а не Ганси, который сейчас выковыривал из глаза мошку и тоже ожидал ее ответа.

— Да, — сказала она. — Судя по всему, я усиливаю всякие вещи, для которых требуется энергия. Словно я — ходячий аккумулятор.

— Словно столик в «Старбаксе», который все стремятся занять, — негромко добавил Ганси, двинувшись с места.

Блю ошалело заморгала.

— Что?

— Возле электрической розетки в стене, — пояснил Ганси, полуобернувшись. Он приложил свой прибор к стволу дерева и теперь с любопытством разглядывал то и другое.

Адам кивнул в сторону Блю и сказал, обращаясь к Ганси:

— Я имею в виду, что она, возможно, могла бы превратить обычный отрезок силовой линии в место, пригодное для ритуала. Погоди… мы, что, в лес идем? А как же Хелен?

— Две секунды еще не прошли, — ответил Ганси, хотя, несомненно, это было неправдой. — Насчет энергии — интересная мысль. Впрочем… скажите, а ваша батарея может разрядиться? Из-за чего-нибудь, кроме разговора о проституции?

Блю не удостоила эти слова немедленным ответом. Сначала она подумала о том, как мать говорила, что смерти вовсе не следует бояться, а Нив, похоже, не поверила ей. Бдение у церкви определенно лишило ее чего-то; возможно, ей предстояло обнаружить и какие-нибудь последствия похуже.

— Нет, вот это уже интересно… — произнес, не обращаясь ни к кому, Ганси. Он встал, расставив ноги, над крошечным ручейком, протекавшим по самому краю леса. Это была всего лишь струйка воды, растекавшаяся по траве и, журча, скрывавшаяся под землей. Внимание Ганси было приковано к прибору, который он держал прямо над водой. Указатель продолжал мигать.

— Хелен… — снова напомнил Адам. К ним присоединился Ронан, и теперь они оба оглядывались в сторону вертолета.

— Я сказал: «Это интересно», — повторил Ганси.

— А я сказал: «Хелен».

— Еще несколько шагов.

— Она взбесится.

Вид у Ганси был мрачный, и Блю сразу поняла, что Адаму не удастся настоять на своем.

— Я тебя предупредил, — сказал Адам.

Выбегавший из леса ручеек не спеша пробирался между двумя старыми кизиловыми деревцами с растрескавшейся корой. Вся компания во главе с Ганси двинулась вверх по его течению. Как только они оказались под деревьями, температура заметно понизилась. Блю не отдавала себе отчета в том, насколько много на лугу было насекомых, пока их жужжание не сменилось тишиной, которую нарушали только отдельные трели невидимых птиц. Это был прекрасный старый лес из могучих дубов и ясеней, цеплявшихся корнями за землю между выпиравшими из нее громадными растрескавшимися камнями. На камнях раскинулись папоротники, стволы деревьев облепил зеленый мох. Воздух благоухал зеленью, ростом и водой. Свет, пробиваясь сквозь листву, делался золотым.

— Как красиво! — выдохнула Блю.

Она обращалась к Адаму, а не к Ганси, но заметила, что Ганси оглянулся на нее. Ронан рядом с ним был удивительно молчалив и, судя по позе, насторожен.

— Вообще, что мы ищем? — спросил Адам.

Ганси был ищейкой и следовал за своим ДЭЧ вдоль постепенно расширявшегося ручья. Здесь через него уже нельзя было запросто переступить; он бежал в ложе из гальки и острых сколков камней, между которыми, как ни странно, то и дело попадались ракушки.

— То же, что и всегда.

— Хелен тебя с костями съест, — предупредил Адам.

— Если сильно разозлится, то пришлет эсэмэску, — сказал Ганси. Чтобы подтвердить свои слова, он выхватил из кармана сотовый телефон. — Вот… здесь нет сигнала.

Они находились в горах, так что можно было не удивляться отсутствию сотового сигнала, но Ганси застыл на месте. Вся четверка рассыпалась в неровный круг, а он пролистывал на экране разные опции. В другой руке он держал датчик, лампочки которого продолжали пылать ярко-красным светом.

— У кого-нибудь есть часы? — спросил он странным голосом.

Блю не привыкла в выходные следить за временем, и потому часов у нее не оказалось. У Ронана на руке имелось только несколько узловатых ремешков. Адам поднял руку. На запястье у него находились дешевые с виду часы с потрепанным ремешком.

— У меня, — сказал он и тут же расстроенно добавил: — Только они, кажется, остановились.

Не говоря ни слова, Ганси повернул к ним экран своего телефона. На нем светился циферблат часов, и Блю не сразу поняла, что они стоят. Долгих несколько секунд все четверо молча глядели на три неподвижные стрелки, изображенные на экране. Вместо часов секунды отсчитывало сердце Блю.

— Это… — произнес Адам, осекся и начал сначала. — Это из-за того, что энергия силовой линии действует на аппаратуру?

— На твои часы? — резким голосом осведомился Ронан. — На твои механические часы?

— Все не так просто, — ответил Ганси. — Мой телефон работает. И датчик. Получается, что время… Я думаю: что если…

Но ответа ни у кого не было, и все это знали.

— Нужно пройти дальше, — сказал Ганси. — Совсем немного дальше.

Он немного подождал: не станут ли возражать его спутники. Никто ничего не сказал; когда Ганси полез через громадный валун, Ронан отправился вместе с ним. Адам взглянул на Блю. Судя по выражению лица, он хотел бы задать вопрос: с тобой все в порядке?

С ней все было в порядке, но в том роде, как во время полета на вертолете. Ее не пугали ни мигающие огни датчика, ни внезапно остановившиеся часы Адама, однако, проснувшись утром, она никак не ожидала, что окажется в месте, где, возможно, время отказывается работать.

Блю протянула руку.

Адам взял руку без малейшего колебания, как будто ожидал, что Блю обратится к нему за помощью. И сказал чуть слышно, так, чтобы слышала только она:

— Сердце колотится как ошалелое.

Как ни странно, на Блю сильнее всего подействовало не то, как его пальцы сплелись с ее, а прикосновение его теплого запястья выше кисти.

Я обязана сказать ему, что он не должен целовать меня, — подумала она.

Но не сейчас. Сейчас ей хотелось ощущать рукой прикосновение его кожи и частое и неуверенное биение пульсов у обоих.

Держась за руки, они карабкались вслед за Ганси. Деревья здесь были еще больше, некоторые из них срослись стволами, образовав нечто подобное мощным высоким крепостным стенам с башнями. Высоко над головами нависал шелестящий величественный потолок. Везде зелень, зелень, зелень. Где-то впереди журчала вода.

На мгновение Блю почудилась музыка.

— Ноа?

Голос Ганси прозвучал слабо и жалко. Он стоял под могучим буком и оглядывался по сторонам. Подойдя еще на несколько шагов, Блю увидела, что он остановился на берегу горного озерца, образованного ручьем, вдоль которого они шли. Вода здесь была глубиной всего в несколько дюймов и изумительно чистая. Своей прозрачностью она словно просила прикоснуться к ней.

— Я, кажется, слышал… — вновь нарушил тишину Ганси. Его взгляд метнулся к соединенным рукам Адама и Блю. И снова на его лице мелькнуло удивление тем, что они шли, держась за руки. Пальцы Адама вдруг напряглись, и их пожатие сделалось сильнее, хотя вряд ли он сам отдавал себе отчет в этом.

Это тоже было частью безмолвной дискуссии, хотя Блю очень сомневалась в том, что кто-нибудь из мальчиков знал, что именно хочет сказать.

Ганси повернулся к озерцу. Лампочки прибора, который он все так же держал в руке, потемнели. Присев на корточки, Ганси провел свободной рукой над водой. Его широко растопыренные пальцы находились в каких-то миллиметрах от поверхности. Вода под его рукой вдруг потемнела, по ней пробежала рябь, и Блю поняла, что это тысячи крохотных рыбешек. Они сверкали серебром, но, входя в легкую тень руки Ганси, становились черными.

— Откуда здесь могла взяться рыба? — спросил Адам.

Ручеек, вдоль которого они шли, был слишком мелким для того, чтобы в нем могла водиться рыба, а озерцо, судя по всему, наполнялось водой дождей, проходивших выше в горах. А с неба, как известно, рыба не падает.

— Не знаю, — ответил Ганси.

Рыбки — крошечные тайны — безостановочно метались и толкались. И снова Блю послышалась музыка, но, взглянув на Адама, она решила, что это, вероятно, всего лишь звук его дыхания.

Ганси снова посмотрел на них, и по его лицу Блю поняла, что это место ему нравится. В его открытом выражении она увидела нечто новое: не только радость от того, что удалось найти силовую линию, и не мелкое удовольствие от подшучивания над Блю. Она распознала странное счастье, которое рождается, когда любишь что-то, неизвестно за что, странное счастье, которое оказывается порой настолько большим, что ощущается как печаль. Что-то в этом роде она ощущала, когда смотрела на звезды.

Таким он был немного ближе к тому Ганси, которого Блю видела в церковном дворе, и сейчас оказалось, что она не в силах смотреть на него.

Поэтому она высвободила пальцы из ладони Адама и направилась к буку, возле которого стоял Ганси. Она осторожно переступила через вылезшие на поверхность узловатые корни и прикоснулась ладонью к его гладкой серой коре. Как и у того дерева, что росло во дворе ее дома, кора бука казалась холодной, как зима, а прикосновение к ней чудесным образом успокаивало.

— Адам. — Это был голос Ронана, и Блю услышала, как шаги Адама осторожно и неторопливо удалились вдоль края воды в ту сторону. Хруст упавших веток под его ногами постепенно делался все тише.

— Сомневаюсь, что эти рыбки настоящие, — негромко сказал Ганси.

Это прозвучало настолько несуразно, что Блю все же снова повернулась к нему. А он, помахивая рукой, смотрел на воду.

— Я думаю, что они здесь потому, что я решил, что они должны здесь быть, — сказал Ганси.

— Ну, конечно, Господь! — ехидно отозвалась Блю.

Он еще раз пошевелил рукой; она увидела, как в воде снова сверкнули контуры рыбок. А Ганси нерешительно продолжал:

— Что сказала во время гадания та женщина? Та, что с такими волосами… Она сказала, что все дело в восприятии… Нет, в намерении.

— Это Персефона. И намерение относится к картам, — сказала Блю. — Это относится к гаданию: когда позволяешь кому-нибудь проникнуть в твои мысли, чтобы увидеть, как складываются будущее и прошлое. Но не к рыбе. Как могут намерения воздействовать на рыбу? Жизнь нельзя переделать переговорами и сделками.

— Какого цвета были рыбы, когда мы пришли сюда? — спросил он.

Они были черными и серебряными, или, по крайней мере, казались такими в свете, падавшем сквозь поверхность воды. Ганси — Блю нисколько не сомневалась — искал признаки непостижимой магии, но она не собиралась позволить так легко сбить себя с толку. Голубое и коричневое при определенном освещении вполне может показаться черным или серебряным. Тем не менее она шагнула в размокшую грязь на самом берегу озерца, туда, где находился Ганси, и присела на корточки рядом с ним. Все рыбки, прикрытые тенью его руки, казались одинаково темными и неразличимыми.

— Я смотрел на них и пытался сообразить, как они все-таки сюда попали, а потом вспомнил, что существует один вид форели, который часто живет в маленьких речках, — сказал Ганси. — Он вроде бы называется гольцом. Американским гольцом. Тогда получается, что хоть какой-то смысл во всем этом есть. Возможно, люди заселили рыбу в это озеро или в озеро где-нибудь выше по течению. Вот что я подумал. У гольца верх серебристый, а брюшко красное.

— Допустим, — сказала она.

Вытянутая рука Ганси неподвижно висела над водой.

— Скажите, когда мы только что пришли сюда, в пруду были красные рыбы?

Блю промолчала, и он посмотрел на нее. Она покачала головой. Красных определенно не было.

Ганси резко отдернул руку.

Стайка мальков кинулась врассыпную искать новое убежище, но Блю успела разглядеть, что все они были серебристыми с красным.

И не красноватым, а ярко-красным, красным, как закат, красным, как мечта. Как будто они никогда не были окрашены в какие-нибудь другие цвета.

— Ничего не понимаю, — сказала Блю. Правда, в глубине ее души гнездилось ощущение, что она все понимает, но не может облечь свое понимание в мысли и подобрать для него слова. Она чувствовала себя так, будто является частью сновидения этого места или оно, это место, является частью ее сновидения.

— Я тоже.

Тут слева от них раздался чей-то голос, и они дружно повернули туда головы.

— Это Адам? — спросила Блю. И вроде бы неправильно было задавать такой вопрос, но сейчас она ни в чем не была уверена.

Они снова услышали голос Адама, на этот раз более отчетливо. Они с Ронаном стояли на противоположном берегу озера. За их спинами возвышался большой дуб, в стволе которого зияло дупло высотой в рост человека. А под ногами, в воде, лежало отражение Адама и дерева, которое выглядело более далеким и холодным, чем то, что существовало в реальности.

Адам с силой растирал руки, как будто замерз. Ронан стоял рядом с ним и рассматривал, полуобернувшись, что-то такое, чего Блю не видела отсюда.

— Идите сюда! — крикнул Адам. — И станьте на это место. А потом скажете мне, спятил я или нет. — Его акцент слышался очень отчетливо, а это значило, как начала понимать Блю, что он слишком взволнован для того, чтобы скрывать его.

Блю присмотрелась к дуплу. Как и все дыры в деревьях, оно имело грубо неправильную форму и выглядело сырым и черным; разнообразные грибки, внедрившиеся в кору и древесину, продолжали свой труд и непрерывно углубляли выемку. Неровные края отверстия были настолько тонкими, что вряд ли можно было предсказать дереву сколько-нибудь долгую жизнь.

— Что-то случилось? — спросил Ганси.

— Закрой глаза, — посоветовал Адам. Он стоял, скрестив руки на груди, и крепко сжимал пальцами бицепсы. Дышал он при этом так, что Блю сразу вспомнила, как просыпалась после ночного кошмара — сердце отчаянно бьется, воздуха не хватает, мышцы ног болят после бегства от погони, которой на самом деле не было. — В смысле: сначала встань сюда, а потом закрой глаза.

— А ты заходил туда? — спросил Ганси у Ронана. Тот покачал головой.

— Он его нашел, — сообщил Адам.

— Я туда не пойду, — плоским, как доска, голосом сказал Ронан. В его устах это звучало не признанием в трусости, а принципиальной позицией, как и отказ взять карту во время гадания.

— А мне плевать, — сказала Блю. — Я пойду.

Ей было очень трудно представить себе, что после того, как она войдет внутрь трухлявого дерева, что-то сможет напугать ее — каким бы странным ни был лес, в котором они находились. Шагнув в проем, она повернулась и оказалась лицом к оставшемуся снаружи миру. Воздух в дупле был сырым и затхлым. Здесь также было тепло, и, хотя Блю отлично понимала, что дело тут в процессах гниения, ей показалось, что дерево такое же теплокровное, как и она сама.

Перед нею стоял Адам, все так же обхватывая себя руками. Что, по его мнению, должно здесь произойти?

Она закрыла глаза. И почти сразу же ощутила запах дождя — не слабый аромат тихой мороси, а мощный, то нарастающий, то слабеющий запах бури, всеобъемлющий запах ветра, примчавшегося с необъятных водных просторов. А потом она поняла, что что-то прикасается к ее лицу.

Открыв глаза, она оказалась одновременно в своем теле и вне его, глядя на него со стороны. И никаких признаков дуплистого дерева поблизости. Блю, находившаяся перед нею, стояла в нескольких дюймах от юноши в форменном джемпере Эглайонби. Он чуть заметно сутулился, его плечи потемнели от дождя. Это его пальцы Блю ощутила на лице. Он провел по ее щекам тыльными сторонами своих пальцев.

По лицу другой Блю текли слезы. Благодаря какой-то странной магии Блю чувствовала их и на своем лице. Она ощущала также и тяжкое и продолжавшее нарастать страдание, печаль, которая ощущалась большей, чем она сама. Слезы другой Блю казались бесконечными. Они симметрично струились капля за каплей по ее обеим щекам.

Юноша в джемпере Эглайонби наклонил голову и коснулся лбом лба Блю. Она ощутила прикосновение его кожи и неожиданно уловила запах мяты.

«Все будет хорошо, — сказал Ганси другой Блю. Она была уверена, что ему страшно. — Все будет хорошо».

Вопреки всякой вероятности, Блю поняла, что та, другая, Блю плакала, потому что любила Ганси. И что причина, по которой Ганси так осторожно прикасался к ней пальцами, состояла в том, что он знал, что ее поцелуй может убить его. Она чувствовала, как сильно другой Блю хотелось поцеловать его, хотя она страшно боялась этого. Но она никак не могла понять, почему ее настоящие, сегодняшние воспоминания, когда она оказалась в дупле, смешались с иными, ложными воспоминаниями о том, как их губы почти соприкасались, о жизни, которую другая Блю уже прожила.

«Что ж. Я готов. — Голос Ганси дрогнул и на мгновение прервался. — Блю, поцелуй меня».

Потрясенная, Блю по-настоящему открыла глаза и теперь увидела вокруг себя темноту дупла и снова вдохнула тяжелый запах гниющего дерева. Внутри у нее все словно перекрутилось от призрачной печали и страсти, которые она ощутила в видении. Она ослабела и растерялась и, когда вышла из дупла, не могла поднять глаз на Ганси.

— Ну и?.. — спросил Ганси.

— Это… — с трудом выговорила она, — что-то такое…

Не дождавшись от нее иных слов, он сам занял место в дупле.

Все увиденное казалось совершенно реальным. Было ли это будущее? Был ли это один из вариантов будущего? Был ли это сон наяву? Было невозможно представить себе, чтобы она влюбилась в Ганси — именно в него! — но в видении это оказалось не просто возможным, но и бесспорным фактом.

Когда Ганси повернулся в дупле спиной ко входу, Адам взял ее за руку и привлек поближе к себе. Движение было не очень-то вежливым, но Блю не думала, что это намеренная грубость. Впрочем, она удивилась, когда он вытер ее щеки основанием ладони свободной руки; оказалось, что она плакала по-настоящему.

— Хочу, чтобы вы знали, — яростным шепотом сообщил Адам, — я никогда не сделал бы такого. Это все неправда. Я ни за что не поступил бы так с ним.

Он крепко сжимал пальцами запястье Блю, и она почувствовала, что его трясет. Она, моргая, посмотрела на Адама и насухо вытерла щеки. Еще через мгновение она поняла, что он, судя по всему, видел совсем не то, что она.

Но, если спрашивать его, что он видел, придется рассказать и свое видение.

Ронан откровенно рассматривал их, как будто знал, даже не побывав в дупле, что с ними там случилось.

Ганси стоял, склонив голову, в нескольких футах от них, в дупле. Он сцепил руки перед грудью и походил на статую в церкви. В его облике — его фигуре, над которой, как арка, смыкалось пустотелое дерево, его глазницах, утративших в полутьме всякий цвет, — вдруг проявилось что-то очень древнее. Он оставался самим собой, но стал и чем-то еще — это что-то Блю впервые увидела в нем во время гадания; это ощущение инакости, чего-то большего, чем он сам, словно истекало из неподвижной фигуры Ганси, застывшей внутри темного полого дерева.

Адам смотрел в сторону, и теперь — теперь — Блю разгадала выражение его лица: стыд. Он увидел в дупле неизвестно что, был уверен, что Ганси сейчас видит то же самое, и не мог этого вынести.

Ганси открыл глаза.

— Что вы видели? — спросила Блю.

Он поднял голову. Это было медленное, сонное движение.

— Я видел Глендура, — сказал Ганси.

Как Адам и предупреждал, осмотр ворона, вырезанного в земле, поход вдоль ручья в лес, разглядывание рыбок, меняющих цвет, открытие наводящего галлюцинации дерева и возвращение к Хелен заняли куда больше двух секунд.

Если верить часам Ганси, на это ушло семь минут. Хелен была в ярости. Когда Ганси сказал ей, что на самом деле они отсутствовали не семь минут, а не менее сорока, завязался такой яростный спор, что Ронан, Адам и Блю сняли наушники, предоставив брату и сестре возможность самим разбираться между собой. Конечно, без наушников все трое пассажиров заднего сиденья не могли разговаривать и между собой. Вроде бы должно было наступить неловкое молчание, но оказалось, что без слов даже легче.

— Это невозможно, — сказала Блю, когда вертолет поднялся с автостоянки и стало возможно снова разговаривать. — Время никак не могло остановиться, пока мы были в лесу.

— Ничего невозможного, — ответил Ганси, направляясь через площадку к зданию. Он распахнул дверь на первом этаже «Монмута» и громко крикнул в полутемный лестничный пролет: — Ноа! Ты здесь?

— Это правда, — сказал Адам. — Теория силовых линий утверждает, что на самой линии время может быть пластичным.

Такой эффект отмечали исследователи силовых линий, чаще всего в Шотландии. В шотландском фольклоре издревле существовали легенды о путешественниках, которых уводили к себе пикси или сбивали с пути фейри, ревниво охранявшие свои владения. Путники шли вроде бы по прямой дороге, но вдруг обнаруживали, что безнадежно заблудились и находятся где-то, куда неизвестно как попали, во многих ярдах, а то и милях от того места, откуда вышли, а их часы показывали время на несколько минут раньше или на несколько часов позже того, как они отправились в путь. Как будто они проткнули складку в пространстве/времени.

Энергия силовых линий умеет шутить шутки.

— А как насчет этих штук с деревом? — спросила Блю. — Это были галлюцинации? Или сны наяву?

Глендур. Это был Глендур. Глендур. Глендур.

Увиденное продолжало стоять у Ганси перед глазами. Он был возбужден, или испуган, или и то, и другое сразу.

— Не знаю, — сказал он и, достав ключи, оттолкнул протянувшуюся к ним руку Ронана. Нет, скорее в Вирджинии грянет мороз, чем он позволит Ронану вести свою машину. Он много раз видел, что Ронан творит со своей машиной, и ему страшно было даже подумать о том, что он будет делать, если в его распоряжении окажутся еще несколько десятков спрятанных под капотом лошадей. — Но собираюсь выяснить. Садитесь. Поехали.

— Поехали? Куда? — спросила Блю.

— В тюрьму, — радостно сообщил Ганси. А двое его спутников уже деликатно подталкивали ее к Свину. — К зубному врачу. В страшное и ужасное место!

— Я должна вернуться к… — Она не договорила. — Не знаю, когда. Не слишком поздно.

— Что значит: слишком поздно? — спросил Адам, а Ронан расхохотался.

— Мы вернем вас домой раньше, чем вы превратитесь в тыкву. — Ганси хотел начать фразу с «Блю», но ему показалось, что это неловко. — Скажите, Блю — это прозвище?

Блю, стоявшая возле «Камаро», нахмурила брови.

— Нет, я не имею в виду, что это плохое имя. Просто… необычное.

— Еще бы… — Это вставил Ронан, однако, произнося эти слова, он с отсутствующим видом жевал один из ремешков, которые носил на запястье, что свело эффект к минимуму.

— К несчастью, в нем нет ничего нормального. Не то что в фамилии Ганси.

Он добродушно улыбался и, потирая недавно истребленную поросль на подбородке, рассматривал девушку. Она даже не доставала Ронану до плеча, но была ничуть не меньше, чем он, совершенно ничуть. Когда же все разместились в Свине, Ганси ощутил непоколебимую уверенность в том, что все идет как надо. Что именно Блю, а вовсе не силовая линия, была недостающей частью, которую он тщетно искал все эти годы, что поиски Глендура фактически не сдвинулись с места до тех пор, пока она не присоединилась к ним. Она была настолько же правильной, насколько правильным был Ронан, насколько правильным был Адам, насколько правильным был Ноа. Когда каждый из них присоединялся к нему, он ощущал всплеск восторга, и в вертолете он почувствовал то же самое, осознав, что на диктофоне был записан ее голос.

Конечно, она все еще могла уйти.

Она не может, — думал он. — Она должна чувствовать то же самое.

— Мне всегда нравилось имя Джейн, — сказал он вслух.

Глаза Блю сами собой широко распахнулись.

— Дже… что? О! Нет, нет. Нельзя же просто так переименовывать людей только потому, что вам не нравятся их имена.

— Имя Блю мне очень даже нравится. Блю… синий… — сказал Ганси. Он был уверен, что она не обиделась на него всерьез: выражение на ее лице было вовсе не таким, как при первом знакомстве в «Нино», и уши слегка порозовели. Он подумал, что, может быть, ему уже удалось немного научиться не обижать ее, а вот поддразнивать ее все равно его так и подмывало. — У меня есть несколько любимых синих рубашек. Но Джейн мне тоже нравится.

— На это я отвечать не собираюсь.

— А я и не прошу. — Распахнув дверь «Камаро», он откинул спинку переднего сиденья. Адам с готовностью полез на заднее.

Блю указала пальцем на Ганси.

— На это я не отвечаю.

Но в машину села. Следом за Адамом. Ронан взял из «BMW» свой MP3-плеер и лишь после этого уселся на переднее пассажирское место, и, как будто в Свине не было проигрывателя компакт-дисков, который Ганси купил в магазине запчастей, воткнул свой плеер на приборную доску и щелкал кнопкой «поиск» до тех пор, пока не наткнулся на ужасающе громоподобную запись. Ганси открыл дверь с водительской стороны. Вообще-то ему следовало бы отправить Ронана делать домашние задания, пока его не вышибли из Эглайонби. Но вместо этого он еще раз позвал Ноа и сел в машину.

— Твое представление о «крутой» музыке просто чудовищно, — сказал он Ронану.

— Здесь всегда так сильно воняет бензином? — крикнула сзади Блю.

— Только когда мотор работает! — выкрикнул в ответ Ганси.

— Эта штука не опасная?

— Безопасно, как сама жизнь.

— Куда мы едем? — проорал Адам.

— За джелато. И, наверное, Блю захочет рассказать нам, откуда она узнала, где проходит силовая линия, — ответил Ганси. — Мы должны, во-первых, составить стратегический план и решить, каким будет следующий шаг, и, во-вторых, покопаться в мозгах Блю — что там есть насчет энергии. Адам, тебе придется рассказать мне все, что ты помнишь о времени и силовых линиях. Ронан, было бы хорошо, если бы ты еще раз напомнил мне о Времени сновидений и песенных линиях. Прежде чем мы вернемся туда, я хочу твердо удостовериться в том, что это безопасно.

Но занялись они совсем не тем, о чем он говорил. Вместо этого они приехали к «Гарри», припарковали «Камаро» рядом с «Ауди» и «Лексусом», и Ганси заказал столько разных сортов мороженого-джелато, что вазочки не умещалась на столе, и Ронан уговорил официантов прибавить громкости висевших над головами динамиков, и Блю впервые засмеялась над какой-то репликой Ганси, и они были шумными триумфаторами и королями Генриетты, потому что нашли силовую линию и потому что все началось, началось.

Ганси, переполненный энергией, раздал друзьям на три дня вперед задания, связанные с Глендуром, и, к удивлению Адама, Блю ухитрилась участвовать в каждом из них. Хоть она ничего не говорила, но было ясно, что свое новое знакомство она держит в секрете — она никогда не связывалась с мальчиками по телефону и не встречалась с ними поблизости от дома № 300 по Фокс-вей. Невзирая на отсутствие точного планирования и экстрасенсорных способностей, всем им приходилось подчиняться строгому распорядку школьных занятий, и поэтому они встречались для своих исследовательских занятий с прямо-таки поразительной аккуратностью.

Однако исследование не подразумевало возвращения в странный лес. Вместо этого они сидели в администрации округа и пытались выяснить, кому принадлежит участок с изображением ворона. Просматривали микрофиши в библиотеке Генриетты, чтобы установить, имел ли загадочный лес устоявшееся название. Обсуждали биографию Глендура. Наносили силовую линию на карту, прикидывали ее возможную ширину. Шлялись по полям, заглядывали под валуны, выкладывали круги из камней и измеряли исходящую от них энергию.

Они также ели много дешевой пищи, которую покупали в мелких магазинчиках, и делали это из-за Блю. После первого пира победителей с мороженым Блю настояла на том, что сама будет платить за себя, а это заметно ограничивало круг мест, которые они могли посещать. Она обижалась, когда кто-нибудь из мальчиков предлагал угостить ее, но, кажется, хуже всего было, если предложение исходило от Ганси.

В одном магазине Ганси попытался заплатить за картофельные чипсы, которые выбрала Блю, и она тут же отложила их в сторону.

— Я не хочу, чтобы вы покупали мне еду! — заявила Блю. — Если вы станете платить за то, что я ем, это будет выглядеть, как… как будто я…

— Находитесь у меня в собственности? — с готовностью подсказал Ганси.

— Не говорите за меня.

— Это были ваши слова.

— Нет, вы решили, что это были мои слова. Нельзя вот так, все время, решать за других.

— Но вы же имели в виду именно это, согласны?

Она нахмурилась.

— Не желаю больше об этом разговаривать.

Потом Блю сама купила себе чипсы, хотя было ясно, что для нее они слишком дороги, а Ганси таких расходов просто не замечал. Адам гордился ею.

На второй день к ним присоединился Ноа, и Адаму было приятно, что Ноа и Блю отлично поладили. Ноа являлся хорошим пробным камнем для различных людей. Он был настолько застенчивым, неуклюжим и незаметным, что было легко не обращать на него внимания или потешаться над ним. Блю не просто относилась к нему по-доброму; между ними сразу установились хорошие отношения. Как ни странно, это успокоило Адама, который считал присутствие Блю рядом с ними делом в основном своих рук. В последнее время он настолько редко принимал решения без Ганси, Ронана или Ноа, что уже сомневался в своей способности решать что-то самостоятельно.

Дни шли своим чередом, а эти пятеро занимались чем угодно, кроме возвращения к странному озеру и дереву, насылавшему видения. «Нам нужно собрать побольше информации», — повторял Ганси.

— Мне кажется, что он боится, — сказал Адам Блю.

Он знал, что сам боится. Пронизавшее все его существо видение, которое явилось ему в дупле дерева, прочно поселилось в его мыслях. Мертвый, умирающий по его вине Ганси. Потрясенная Блю, глядевшая на него. Ронан с жалким лицом, скорчившийся над Ганси, рычит: «Что, Адам, теперь ты счастлив? Ты этого хотел?»

Что это было? Сон? Пророчество?

— Я не знаю, что это такое, — сказал ему Ганси.

В обычных обстоятельствах сказавший такое почти наверняка лишился бы уважения Адама. Смягчающим обстоятельством могло бы послужить лишь немедленное продолжение: «Но я выясню». Адам не давал окружающим много времени на выяснение — ровно столько, сколько и себе самому. Но Ганси никогда не обманывал его ожиданий. Они обязательно узнают, что это такое. Вот только… Адам на этот раз не был уверен в том, что хочет это узнать.

К концу второй недели мальчики уже привыкли дожидаться Блю после школы и лишь после этого расходиться выполнять задания, которые давал им Ганси. Этот день выдался необычным для весны — серым, как сталь, холодным и дождливым — и больше подходил для осени.

Чтобы не скучать, Ронан решил наконец-то обучить Адама ездить на машине с механической коробкой передач. Несколько минут все вроде бы шло хорошо: сцепление у «BMW» переключалось легко, указания Ронана были краткими и точными, а Адам не обладал излишней самовлюбленностью, которая часто мешает учиться.

Заняв безопасный наблюдательный пункт возле дома, Ганси и Ноа наблюдали, как Адам все быстрее и быстрее нарезал круги по стоянке. Сквозь открытые окна «BMW» он наверняка слышал их ободряющие возгласы.

А потом — это должно было рано или поздно случиться — Адам ошибся, и мотор заглох. Автомобиль был весьма внушительным созданием, и внезапное выключение мотора на ходу сопровождалось разнообразными шумами и гибельными спазмами чуть ли не всех его частей. Ронан, сидевший на пассажирском сиденье, тут же обрушил на Адама поток брани. Это была продолжительная затейливая брань, в которой использовались все существующие нецензурные слова, частенько в форме сложных сочетаний. Адам, с сокрушенным видом уставившийся в пол, не упустил случая сообщить, что, когда Ронан ругается, в нем просыпается музыкальное начало, отметил любовную точность подбора слов и чернейшую поэтичность. И то, что ненависти ко всему сущему в нем куда меньше, чем в то время, когда он не бранится.

Ронан все же завершил свою тираду:

— Ради всего… Парриш, ну, будь поосторожнее. Это же не «Хонда Сивик» семьдесят первого года, как у твоей матери.

Адам поднял голову и возразил:

— Они начали выпускать «сивик» только в семьдесят третьем году.

Над пассажирским сиденьем засверкали оскаленные клыки, но прежде чем Ронан успел снова разойтись, они оба услышали приветливый голос Ганси:

— Джейн! Я уж думал, что ты не появишься. Ронан учит Адама обращаться с ручной коробкой передач.

Блю с волосами, растрепанными ветром, просунула голову в окно с водительской стороны. Ее появление сопровождалось ароматом полевых цветов. Пока Адам заносил этот запах в список того, что придает Блю привлекательности, она весело заявила:

— Похоже, все идет отлично. Это от коробки так пахнет?

Ронан молча выбрался из машины и с силой хлопнул дверью.

Вслед за Блю появился Ноа. У него был радостный и восхищенный вид, как у лабрадора, спешащего к хозяину. Ноа почти сразу решил, что сделает для Блю все что угодно; будь на его месте кто-нибудь другой, такое отношение заставило бы Адама насторожиться.

Блю позволяла Ноа даже разглаживать ее встрепанные волосы; Адам с удовольствием занялся бы этим сам, но чувствовал, что если попытается это сделать, его поступок будет воспринят совсем по-другому.

— Отлично. Тогда вперед! — сказал Ганси. Он картинно перелистал свой ежедневник и посмотрел на часы, явно дожидаясь, пока кто-нибудь спросит, куда они направляются.

— И куда же сегодня? — спросил через открытое окно Адам, все еще сидевший в «BMW».

Ганси подхватил лежавший под ногами рюкзак.

— В лес.

Блю и Адам озадаченно уставились друг на друга.

— Время, между прочим, уходит, — величественно произнес Ганси, направляясь к «Камаро».

Блю отскочила, чтобы Адам мог выйти из машины.

— Ты знал об этом? — прошипела она.

— Понятия не имел.

— Нам нужно вернуться через три часа, — сказал Ронан. — Я только что покормил Лесопилку, но она скоро опять проголодается.

— Именно поэтому, — заметил Ганси, — я и не хотел, чтобы ты заводил младенца.

С ловкостью, порожденной привычкой, они набились в машину. Ехать предстояло на «Камаро», хотя логичнее было бы выбрать «BMW». Между Ронаном и Ганси произошло короткое столкновение из-за ключей (Ганси взял верх; он во всем брал верх). Адам, Блю и Ноа забрались на тесное заднее сиденье. Ноа вжался в стенку, изо всех сил стараясь не задевать Блю. Адам чувствовал себя проще. В первый день он первые 10 минут старался быть как можно вежливее, но очень скоро стало ясно, что Блю совершенно не волнует, касается его нога ее бедра или нет.

Адам же не имел против этого ровным счетом ничего.

Все было точно так же, как и раньше, но сердце Адама неизвестно почему отчаянно колотилось. По стоянке пронесло несколько свежих весенних листьев, сорванных с деревьев неожиданно холодным ветром. Сквозь крупные петли вязаного кардигана, который носила Блю, он увидел на ее руках пупырышки гусиной кожи.

Блю взяла обоих своих соседей за рукава и подтянула к себе, чтобы было теплее.

— Ноа, ты всегда холодный, — сказала она.

— Я знаю, — уныло отозвался он.

Адам никак не мог понять, что же случилось раньше — Блю начала относиться к ним троим как к друзьям или же они все подружились с нею. Адаму казалось, что для того, чтобы налаживать взаимоотношения таким обоюдным путем, требуется изрядная доля самоуверенности. К тому же у него было странное ощущение, пожалуй, магического свойства, как будто Блю вместе с ними участвовала в поисках Глендура с самого начала.

Адам, прижимавшийся плечом к прикрытому шерстью крупной вязки плечу Блю, подался вперед, просунул голову между спинками передних сидений и спросил:

— Ганси, а отопление у тебя не работает?

— Если машина заведется.

Стартер провернул двигатель, потом еще раз, еще раз. Адаму было так холодно, что вот-вот зубы застучат, хотя температура никак не могла упасть настолько сильно. Ему было холодно изнутри.

— Газ. Дай газу побольше, — почти приказал он.

— Я даю.

Ронан положил ладонь на колено Ганси и с силой прижал его ногу вниз. Мотор громко взвыл и заработал. Ганси сухо поблагодарил Ронана за помощь.

— Что у тебя с сердцем? — на ухо спросила Блю у Адама. — Я через твою руку чувствую, как пульс частит. Волнуешься?

— Именно, — признался он. — Я не могу понять, куда мы едем.

— Кейбсуотер… — повторил Ганси.

В самом этом слове ощущалось нечто магическое. Кейбсуотер. Нечто странное и загадочное; это слово, казалось, не могло иметь отношения к Новому Свету. Ганси снова прочел латинскую надпись на камне — после того, как Ронан взял на себя весь труд, перевод казался очевидным, — а потом, как и все остальные, обвел взглядом окружавшие их деревья.

Что такое ты творишь? — спросил он себя. — Куда ты их притащил?

— Предлагаю отыскать воду, — сказала Блю. — Это будет самый верный путь заставить энергию делать все то, о чем говорил Ронан. А потом… я думаю, надо будет сказать что-нибудь по-латыни.

— Похоже на план, — согласился Ганси, продолжая удивляться странности этого места, где такое несерьезное предложение кажется очень даже практичным. — И как мы поступим? Вернемся обратно или пойдем дальше?

— Пойдем дальше, — сказал Ноа.

Ноа так редко высказывал свое мнение, что к его словам нельзя было не прислушаться. Они двинулись вперед, то и дело сворачивая в стороны в поисках воды. И пока они шли, вокруг них падали листья, сначала красные, потом бурые, потом серые, пока деревья не обнажились до конца. Из теней потянуло морозом.

— Зима, — сказал Адам.

Это конечно же, было невозможно, однако невозможным было и все, что происходило раньше. Это походило, думал Ганси, на тот случай, когда он ехал с Мэлори по Озерному краю[11]. Там было столько красот, что через некоторое время он утратил способность не то что оценивать, но даже просто замечать их.

Попасть в зиму было совершенно невозможно, но не более невозможно, чем все остальное, что происходило.

Они остановились возле рощицы нагих ив, росших на пологом склоне, под которым блестел изгиб медленного мелкого ручья. Мэлори однажды сказал Ганси, что там, где растут ивы, обязательно будет вода. Ивы распространяются, объяснил он, роняя семена в проточную воду, течение которой несет их, пока они не окажутся на каком-нибудь далеком берегу, где и пустят корни.

— А вот и вода, — сказала Блю.

Ганси повернулся к своим спутникам. Дыхание каждого превращалось в облачка пара; все были одеты совершенно не по сезону. Даже цвет кожи казался неуместным: загар никак не вязался с этим бесцветным зимним окружением. Туристы из другого времени года. Он поймал себя на том, что дрожит, но не знал, происходило это от внезапного зимнего холода или от дурных предчувствий.

— Ладно, — сказал он, взглянув на Блю. — Что ты хотела сказать по-латыни?

Блю повернулась к Ронану.

— Ты не мог бы просто сказать что-нибудь вроде «здравствуйте»? Чтобы было вежливо.

Ронан, похоже, слегка расстроился: вежливость была совершенно не в его стиле. Но все же сказал:

— Salve, — и пояснил Блю: — Это пожелание благополучия.

— Отлично, — ответила она. — А теперь спроси, не хотят ли они поговорить с нами.

Ронан расстроился еще сильнее, потому что разговор с пустотой казался ему смешным, что заставляло его еще сильнее выпадать из своего стиля, однако он задрал голову и спросил у верхушек деревьев:

— Loquere tu nobis?

Все стояли молча. Послышалось какое-то шипение, словно ветер зашуршал листьями на деревьях. Но ветви были голыми, и листья шуршать не могли.

— Ничего, — сказал Ронан. — А чего ты ожидала?

— Тише, — прервал его Ганси. Потому что шипение определенно уже не было шорохом. В нем проявилось нечто такое, что можно было бы воспринять как шепот бесплотных голосов. — Слышали?

Все, кроме Ноа, покачали головами.

— Я слышал, — сказал Ноа, и у Ганси полегчало на душе.

— Попроси, чтобы они сказали это еще раз, — потребовал Ганси.

Ронан повиновался.

Шипение раздалось вновь, и теперь уже было ясно, что это никакие не листья, а голоса. Ганси явственно услышал отрывистую, хриплую латинскую фразу. Он повторил ее, как услышал, Ронану, горько жалея при этом, что в школе не уделял латыни должного внимания.

— Говорят, что уже обращались к тебе, но ты их не слушал, — сказал Ронан. Он поскреб стриженный наголо затылок и спросил: — Ганси, ты меня не разыгрываешь? Ты и вправду что-то слышишь?

— По-твоему, Ганси настолько хорошо знает латынь? — резко отозвался Адам. — Между прочим, на камне твоей рукой написано, что они говорят по-латыни. Так что заткнись.

Деревья снова зашуршали, и Ганси повторил их слова Ронану. Ноа поправил один из глаголов, который Ганси неверно расслышал.

Ронан вскинул взгляд на Блю.

— Они говорят, что рады видеть дочь ясновидящей.

— Меня?! — воскликнула Блю.

Деревья зашумели в ответ; Ганси повторил слова.

— Не знаю, что это значит, — сказал Ронан. — Они также рады снова видеть… не знаю такого слова… Грейварен?.. Если это латинское слово, то я никогда его не слышал.

— Ронан, — прошептали деревья. — Ронан Линч.

— Это ты, — изумленно пробормотал Ганси и почувствовал, как по его и без того замерзшей коже пробежали мурашки. — Ронан Линч. Они назвали твое имя. Это тебя они рады снова видеть.

Ронан стоял с окаменевшим лицом, ничем не выдавая свои чувства.

— Снова… — Блю стиснула ладонями раскрасневшиеся на холоде щеки, ее глаза были широко раскрыты, а на лице отчетливо вырисовывались те же благоговение и восхищение, какие испытывал Ганси. — Поразительно. Деревья?.. Поразительно!

— Интересно, почему это слышите только ты и Ноа? — спросил Адам.

Запинаясь, с трудом подбирая слова, — даже на уроках Ганси редко говорил на латыни, и ему было непривычно переводить свои мысли из слов, которые он мог представить себе лишь написанными, в звучание, — он сказал:

— Hic gaudemus. Gratias tibi… loquere… loqui pro nobis, — и посмотрел на Ронана. — Как мне спросить, почему ты их не слышишь?

— Боже мой, Ганси… Если бы ты уделял хоть какое-то внимание… — Он закрыл глаза и на несколько секунд задумался. — Cur non te audimus?

Ганси не потребовался перевод Ронана, чтобы понять, что прошелестели деревья. Латинская фраза оказалась довольно простой.

— Дорога еще не пробуждена, — сказал он вслух.

— Си… силовая линия? — пробормотала Блю и добавила, может быть, с излишней горячностью: — Но это не объясняет, почему их слышите только ты и Ноа.

Деревья зашумели:

— Si expergefacere via, erimus in debitum.

— Если ты разбудишь линию, они окажутся у тебя в долгу, — сказал Ронан. Несколько секунд все молчали, а потом переглянулись. Слишком много всего нужно было осознать. Потому что с ними говорили не просто деревья. Получалось, что деревья были разумными существами, способными видеть их движения. И только ли деревья в этом диковинном лесу были способны на это, или за ними следили все деревья подряд? Правда ли, что деревья всегда пытались заговорить с ними? Невозможно было даже понять, добрые эти деревья или злые, любят они людей или ненавидят, имеются или нет у них какие-то принципы или сострадание. «Они похожи на чужеземцев, — думал Ганси. — Чужеземцев, с которыми очень долго обходились из рук вон плохо. Будь я деревом, у меня не было бы никаких причин любить человечество».

Сейчас происходило именно то, к чему он стремился уже не один год.

— Спроси их, знают ли они, где находится Глендур, — сказал Ганси.

Адам, похоже, растерялся. Ронан мгновенно перевел. Через несколько секунд призрачные голоса ответили, и снова Ганси обошелся без перевода.

— Нет, — сказал он. В нем нарастало, нарастало и нарастало напряжение, и, в конце концов, он задал этот вопрос. Он надеялся, что, когда услышит ответ, ему полегчает, но этого не случилось. Все остальные глядели на него, а он не мог понять, почему. Может быть, что-то нехорошо изменилось в его лице. Он сам чувствовал, что все идет не так. Отвернувшись от своих товарищей, он сказал:

— Тут очень холодно. Valde frigida. Как отсюда выйти? Пожалуйста… Amabo te, ubi exitum?

Деревья шипели и перешептывались, и Ганси понял, что, наверное, ошибался: все это время говорил, пожалуй, только один голос. Но теперь, подумав об этом, он усомнился в том, что слышал его наяву. Было вполне возможно, что все ответы звучали прямо у него в голове. Эта мысль сбила его с толку, и он на мгновение позабыл о том, что нужно прислушиваться. Ноа пришлось помогать ему вспомнить, что было сказано, а Ронану понадобилось довольно много времени, чтобы перевести ответ.

— Извините… — сказал Ронан. Он был слишком сосредоточен для того, чтобы прикидываться крутым или угрюмым. — Это трудно. Они говорят, что нам нужно вернуться обратно сквозь год. Против… дороги. Линии. Они говорят, что нам нужно идти обратно вдоль ручья и повернуть налево у большого… сикомора? Платана? Нет, пожалуй, сикомора. Там мы найдем что-то такое, что нам понравится. Потом мы сможем выйти из леса и отыскать обратную дорогу к нашему… в наш день. Не знаю… Я что-то пропустил, но я думаю… извините.

— Все нормально, — сказал Ганси. — Ты молодец. Правда. — И вполголоса обратился к Адаму: — Ты как думаешь, стоит слушаться? Мне что-то сдается, что им не следует так уж полностью доверять.

Адам хмурился, а это значило, что эта мысль пришла и ему в голову, но в ответ он лишь обреченно сказал:

— А что мы еще можем сделать?

— Думаю, мы должны им довериться, — сказала Блю. — Они знают меня и Ронана. Неизвестно откуда, но знают. И на камне не написано, чтобы мы им не доверяли. Верно?

Ей трудно было возразить. Надпись, сделанная рукой Ронана, — явно, таким образом, чтобы они без особого труда смогли догадаться об ее происхождении, — содержала в себе совет поговорить с деревьями, а не предупреждение.

— Мы возвращаемся, — сказал Ганси. — Осторожно, не поскользнитесь. — И, повысив голос, он произнес: — Gratias. Reveniemus.

— Что ты сказал? — спросила Блю.

— Спасибо. До новой встречи, — ответил за него Адам.

Следовать по маршруту, который соответствовал описанию, переведенному Ронаном, оказалось нетрудно. Ручей здесь был широк, холодная вода медленно текла между побелевшими на морозе берегами. Они шли по течению под горку, и постепенно воздух начал теплеть. На ветках появились отдельные красные листья, а к тому времени, когда Блю указала на большой сикомор, ствол которого, покрытый шелушащейся бело-серой корой, она не смогла бы обхватить обеими руками, они оказались в настоящем лете. Налитые соком зеленые листья непрерывно шевелились и шуршали друг о дружку, так что стоял непрестанный и довольно звучный шелест. Ганси сомневался, что, если бы голос вновь заговорил сейчас, он услышал бы его.

— По дороге сюда мы не попали в лето, — заметил Адам. — Пошли другой дорогой. И угодили прямо в осень.

— Колдовские москиты, — буркнул Ронан, шлепнув себя по руке. — Роскошное место.

Следуя указаниям голоса, они возле большого сикомора свернули налево. Ганси пытался угадать, что же такое, по мнению голоса, им будет приятно найти. Он считал, что это может быть лишь одна-единственная вещь, та, которую он ищет.

Потом деревья расступились, впереди открылась летняя поляна, и всем стало ясно, о чем говорил голос.

На поляне, совершенно не к месту, стоял брошенный автомобиль. Красный «мустанг». Довольно новой модели. С первого взгляда можно было подумать, что он облеплен грязью, но когда они присмотрелись, стало ясно, что он одет, как футляром, толстым слоем пыльцы и прелых листьев. Листья на лету зацепились за щели капота, забились под антикрыло, под дворники на лобовом стекле и кучами нагромоздились вокруг шин. Из-под днища вырывались кусты, обвивались вокруг переднего бампера. Все зрелище наводило на мысль о давнем кораблекрушении, о старинном корабле, брошенном на коралловые рифы из-за выкрутасов времени.

Позади автомобиля виднелась сильно заросшая колея, которая, судя по всему, должна была вывести из леса; видимо, об этой самой дороге говорили деревья.

— Туфта, — бросил Ронан, пнув колесо. У «мустанга» были широкие дорогие шины. Присмотревшись, Ганси увидел, что он был напичкан всякими штучками, нужными только для того, чтобы пускать пыль в глаза: массивные ободья, нестандартное антикрыло, тонировочная пленка на стеклах, громадный глушитель. Ганси-старший сказал бы, что новые деньги жгут карманы.

— Смотрите! — воскликнул Адам. Стряхнув грязь с заднего стекла, он обнаружил там наклейку группы «Блинк-182» и рядом с нею эмблему Эглайонби.

— Ну, конечно, — сказала Блю.

Ронан взялся за ручку водительской двери и легко распахнул ее. Он коротко, резко хохотнул.

— Тут лежит мумифицированный гамбургер.

Все столпились около двери, стараясь заглянуть внутрь, но глядеть там было не на что, кроме как на высохший недоеденный гамбургер, так и лежавший в обертке.

Этот автомобиль тоже был загадкой, как и голос Блю в диктофоне. И Ганси казалось, что все это имеет к нему прямое отношение.

— Открой багажник, — потребовал он.

В багажнике лежала куртка, а под нею странный набор палочек и пружин. Нахмурившись, Ганси взялся за самую длинную палочку и извлек находку. Она развернулась — оказалось, что несколько палочек соединены с главной, — и Ганси сразу понял, что это такое.

— Это поисковая рамка.

Он повернулся к Адаму, ожидая подтверждения.

— Совпадение, — сказал Адам. Конечно же, имея в виду, что это совсем не так.

У Ганси возникло то же самое странное ощущение, которое он впервые испытал на стоянке около «Нино», когда Адам предупредил его, что силовую линию может разыскивать кто-то еще. Потом он осознал, что не видит Блю и Ноа.

— Где Блю и Ноа?

Как только он произнес имя Блю, она тут же появилась — переступила через бревно и вышла на поляну.

— Ноа плохо.

— Что с ним случилось? — спросил Ганси. — Он заболел?

— Я спрошу его, — ответила она, — как только он проблюется.

Ганси поморщился.

— Могла бы догадаться, что Ганси предпочитает, «когда его перестанет рвать», — весело заметил Ронан. — Или «рыгать».

— Думаю, что самым подходящим словом будет «тошнить», — педантично поправила Блю.

— Тошнить! — решительно подтвердил Ронан; наконец-то разговор зашел о предмете, в котором он что-то понимал. — Где он? Ноа! — Он оттолкнулся рукой от «мустанга» и зашагал в ту сторону, откуда появилась Блю.

Блю заметила в руках Ганси конструкцию из палочек.

— Это, что, было в машине? Поисковая рамка?!

В том, что ей был известен этот предмет, не было ничего удивительного — хоть сама Блю и не обладала экстрасенсорными способностями, но у ее матери они имелись, а рамка, логически рассуждая, являлась одним из орудий ее труда.

— В багажнике.

— Но это значит, что кто-то еще искал силовую линию?

По другую сторону «мустанга» Адам кончиками пальцев смахнул со стекла слой пыльцы.

— И они решили, что это даже важнее, чем машина.

Ганси обвел взглядом возвышавшиеся по сторонам деревья, а потом вновь взглянул на дорогой автомобиль. Неподалеку слышались голоса Ронана и Ноа.

— Думаю, сейчас лучше уйти. Нам необходимо собрать больше информации.

На следующее утро, когда Блю собралась выйти из дома, она пребывала в состоянии, можно сказать, официально признанного конфликта. По воскресеньям она гуляла с собаками. Вообще-то гулять с собаками ей полагалось по воскресеньям и четвергам, но Блю уже две предыдущие недели отпрашивалась, чтобы проводить время с ребятами, и теперь ей казалось, что она уже давно не видела своих подопечных псов. Проблема состояла в том, что у нее неумолимо кончались деньги, и, ко всему прочему, наконец дала о себе знать совесть — Блю начало угнетать чувство вины в том, что она пошла совершенно наперекор приказу матери. Дело дошло до того, что она не могла смотреть Море в глаза во время обеда, но теперь у нее даже не возникало мысли о том, чтобы подвести ребят. Ей необходимо было придумать, как совместить несовместимое.

Но сначала было необходимо погулять с собаками.

Ей оставалось только выйти из дома и направиться на Уиллоу-ридж, когда зазвенел телефон в кухне. Блю, державшая в одной руке стакан с мутным яблочным соком, а второй шнуровавшая высокие кроссовки, выпустила шнурок и схватила трубку.

— Слушаю.

— Здравствуйте. Я хотел бы поговорить с Блю, если она дома.

Не узнать вежливый голос Ганси, с помощью которого он успешно превращал солому в золото, было невозможно. Конечно, он знал, чем рискует, звоня сюда, и, конечно, был готов говорить об этом, если бы трубку снял кто-то другой. Блю все сильнее и сильнее подозревала, что ей не так уж долго удастся сохранять свою тайну, однако сейчас не могла решить, как же ей относиться к тому, что Ганси мог раскрыть ее преждевременно.

— Блю собирается гулять с чужими собаками, — сказала она и, поставив стакан с соком и прижав трубку к уху плечом, вновь принялась шнуровать обувь. — И получилось очень удачно, что ты нарвался именно на нее, а не на кого-нибудь другого.

— Я был готов и к такой возможности, — ответил Ганси. Было странно слышать его по телефону; его голос совершенно не соответствовал внешности. — Но я рад, что застал тебя. Как дела? Надеюсь, хорошо?

Это вовсе не снисходительность, — сказала себе Блю и для верности повторила это несколько раз.

— Ты правильно надеешься.

— Вот и замечательно! Послушай, Адам работает, Ронан с братьями в церкви, но мне хотелось бы выбраться и… и просто осмотреться. — Тут он сделал короткую паузу и поспешно добавил: — Нет, не в лес. Я думал… может быть, заглянуть в ту церковь, что ты нарисовала на карте? Ты не хочешь?..

Он стесняется. Ганси стесняется? Блю потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он спрашивал, не хочет ли она поехать с ним. И еще несколько секунд, чтобы сообразить, что она никогда и нигде не бывала с ним в отсутствие других мальчиков.

— Я должна погулять с собаками.

— О… — упавшим голосом произнес Ганси. — Ну что ж…

— Но это займет всего час.

— О! — повторил он; его голос прозвучал на четырнадцать оттенков светлее. — В таком случае я заеду за тобой, хорошо?

Блю настороженно оглянулась в сторону гостиной.

— Ой, нет… Я… Встретимся на стоянке.

— Замечательно! — снова воскликнул он. — Высший класс! Думаю, это будет интересно. Значит, увидимся через час.

Высший класс… Ганси без Адама… — Блю плохо представляла себе, чего ожидать от предстоящего дня. Адам проявлял к ней осторожный интерес, но, если не считать этого, все мальчики вели себя как команда, вернее, как единое многоголовое существо. Встреча с кем-нибудь из них в отсутствие остальных казалась немного… опасной.

Но о том, чтобы отказаться от поездки с Ганси, не могло быть и речи. Ей, не меньше, чем ему, хотелось разобраться со всеми этими делами.

Блю едва успела повесить трубку, как услышала, что ее зовут.

— Блю-УУУУ, дитя мое, дитя мое, иди сюда! — Это был голос Моры, и звучный распев, с каким она выводила ее имя, содержал в себе острейшую иронию. Предчувствуя недоброе, Блю отправилась в гостиную, где обнаружила Мору, Каллу и Персефону, которые пили, как заподозрила Блю, «отвертку». Когда она вошла в комнату, все три женщины, вяло улыбаясь, посмотрели на нее. Прайд львиц.

Блю, вздернув брови, взглянула на коктейли. В утреннем свете, падавшем в окно, жидкость превращалась в сияющую, светящуюся желтизну.

— Сейчас только десять часов.

Калла протянула руку, обхватила пальцами запястье Блю и заставила ее опуститься на бледно-зеленый диванчик. Ее стакан был уже почти пуст.

— Сегодня воскресенье. Что еще нам делать?

— Я должна идти гулять с собаками, — сказала Блю.

Мора, сидевшая в любимом кресле в голубую полоску, отхлебнула коктейль и скорчила зверскую рожу.

— О, Персефона… Ты налила слишком много водки.

— Меня постоянно руки не слушаются, — досадливо ответила Персефона с плетеного стула, стоявшего перед окном.

Блю начала было вставать, но тут Мора заговорила, почти не пытаясь скрыть прорезавшуюся в голосе сталь:

— Блю, посиди еще минуточку. Расскажи нам, что было вчера. И позавчера. И позапозавчера. И… в общем, давай поговорим о том, что было в последние недели.

Тут Блю поняла, что Мора в ярости. Она видела ее разгневанной лишь несколько раз в жизни, и сейчас, когда она поняла, что гнев направлен на нее, ее кожа вдруг сделалась липкой от пота.

— Ну, я… — она осеклась. Лгать было бессмысленно.

— Я тебе не тюремщица, — перебила ее Мора. — И не собираюсь запирать тебя в комнате или отправлять в монастырь, чтобы ты там заливалась слезами. Так что можешь не вилять и не ходить вокруг да около.

— Я не…

— Ты — да! Я, между прочим, твоя мать с того момента, как ты появилась на свет, и уверяю тебя, что ты — да. Значит, как я понимаю, ты и Ганси поладили друг с другом? — У Моры был до неприятного понимающий вид.

— Мам…

— Орла рассказала мне о его сверхмощной машине, — продолжала Мора. Ее голос оставался все таким же сердитым и деланно звонким. И оттого, что Блю хорошо понимала, что заслужила такое отношение, ей делалось еще больнее. — Но ты ведь не собираешься целовать его, так ведь?

— Мам, такого просто быть не может, — заверила ее Блю. — Ты же видела его.

— Не уверена, что поездки на старом ревущем «Камаро» — это мужская разновидность твоих развлечений, вроде изрезанных футболок и наклеивания картонных деревьев на стены спальни.

— Можешь мне поверить, — сказала Блю, — между мною и Ганси нет ничего общего. И они не картонные. Они из не годного больше ни на что брезента.

— Окружающая среда может вздохнуть с облегчением. — Мора сделала еще глоток коктейля и сердито взглянула на Персефону. У той сделался совсем страдальческий вид. Немного помолчав, Мора добавила уже чуть помягче: — Мне не очень нравится, что ты ездишь на машине без подушек безопасности.

— В нашей машине тоже нет подушек безопасности, — напомнила Блю.

Мора сняла с края своего стакана длинный волос Персефоны.

— Да, но ты всегда ездишь на своем велосипеде.

Блю встала. Она подозревала, что к ее легинсам сзади пристал зеленый пух с кушетки.

— Можно я пойду? Или у меня неприятности?

— Да, у тебя неприятности. Я ведь сказала тебе, чтобы ты держалась подальше от него, а ты не послушалась, — сказала Мора. — Просто я еще не решила, как быть дальше. Мои чувства глубоко оскорблены. Я советовалась кое с кем, и все мне сказали, что я имею право на оскорбленные чувства. Интересно, подростков сейчас запирают дома? Или такое случалось только в восьмидесятых годах?

— Если ты меня запрешь, я очень рассержусь, — сказала Блю, которую все еще трясло от непривычного резкого неудовольствия матери. — Я наверняка взбунтуюсь и сбегу из спальни по веревкам из простыней.

Ее мать потерла лицо ладонью. Ее гнев уже полностью догорел.

— В этом ты сильна, что есть, то есть. За тобой не засохнет.

— Если бы ты не приказала мне не встречаться с ними, мне не нужно было бы нарушать твой приказ, — предположила Блю.

— Мора, раз уж сделала ребенка из своей ДНК, то и получай, что получилось, — сказала Калла.

Мора вздохнула.

— Блю, я знаю, что ты не идиотка. Вот только случается, что и умные люди делают глупости.

— Не стань одной из этих людей! — рявкнула Калла.

— Персефона? — спросила Мора.

— Мне нечего добавить, — проговорила Персефона своим хрупким голоском. — Но, подумав пару секунд, все же добавила: — Если придется ударить кого-нибудь, не вкладывай большой палец в кулак. Если сломаешь его, потом будешь сильно жалеть.

— Ладно, — поспешно сказала Блю. — Мне нужно бежать.

— Могла бы, по крайней мере, сказать, что раскаиваешься и тому подобное, — укорила ее Мора. — Сделать вид, будто у меня есть над тобой хоть какая-нибудь власть.

Блю не знала, что на это ответить. Мора обладала всей возможной властью над нею, но никогда не проявляла ее в виде запретов или ультиматумов. Поэтому она сказала:

— Я сожалею. Мне надо было сказать тебе, что я собираюсь сделать то, от чего ты меня предостерегала.

— Не слышу в твоем голосе должного сокрушения, — сказала Мора.

Калла снова поймала Блю за руку, и та испугалась было, что она почувствует, с какими странностями связаны поиски Ганси. Но Калла лишь опрокинула в рот остатки коктейля, проглотила и произнесла мурлыкающим голосом:

— Со всей этой беготней постарайся не забыть, что в пятницу вечером мы идем в кино.

— Мы… вечером… в кино… — заикаясь, повторила Блю.

Калла нахмурила брови.

— Ты обещала.

Несколько секунд Блю безуспешно пыталась вспомнить, когда они с Каллой вообще говорили насчет кино, а потом ее осенило, что та имела в виду: состоявшийся давным-давно разговор. О том, как забраться в комнату Нив.

— Я забыла, что мы договаривались на эту неделю, — сказала Блю.

Мора встряхнула свой стакан, в котором почти не убавилось напитка. Она всегда предпочитала не столько пить сама, сколько смотреть, как это делают другие.

— Какой фильм?

— «И карлики начинают с малого», — без запинки ответила Калла. — В оригинале, по-немецки, «Auch Zwerge haben klein angefangen».

Мора скорчила гримасу; Блю не могла понять, относилась она к фильму или к произношению Каллы. Потом сказала:

— Кстати. Мы с Нив сегодня вечером уйдем.

Калла вскинула бровь, а Персефона зачем-то дернула ниточку своих кружевных чулок.

— И что же вы будете делать? — спросила Блю. — Искать моего отца? Гадать по видению в воде?

Мора перестала покачивать стакан.

— Ну, уж, конечно, не болтаться с Ганси.

По крайней мере, Блю не поколебалась в уверенности насчет того, что мать никогда не лжет ей.

Она просто ничего не говорит.

— Почему ты решил ехать в церковь? — спросила Блю, устроившись на пассажирском сиденье «Камаро». Ей как-то не доводилось прежде ездить на переднем сиденье, и сейчас ощущение автомобиля как набора из нескольких тысяч деталей, стремительно движущихся по своим собственным правилам, было у нее особенно ярким.

Ганси, удобно расположившийся за рулем, — на ногах у него были мокасины, а глаза закрывали дорогие солнечные очки — ответил не сразу.

— Сам не знаю. Потому что она находится на линии, но не так, как… как этот самый неведомо какой Кейбсуотер. Прежде чем мы снова отправимся туда, нужно будет разузнать о нем побольше.

— Потому что это почти то же самое, что заявиться в чье-нибудь жилище. — Блю старалась не смотреть на ноги Ганси, обутые в мягкие мокасины для занятий греблей; ей было легче иметь с ним дело, когда она не думала о его обуви.

— Точно! Именно так я и думаю. — Он ткнул в ее сторону пальцем, как указывал на Адама, когда тот говорил что-то, заслуживающее одобрения. И тут же снова положил ладонь на рычаг коробки передач, чтобы он не дергался.

Сама идея того, что деревья — это мыслящие существа, способные разговаривать, до дрожи волновала Блю. И еще то, что они знают ее.

— Поверни здесь! — приказала Блю, заметив, что Ганси вознамерился проехать мимо развалин церкви. Широко улыбнувшись, он повернул руль и одновременно сбросил передачи сразу на несколько делений. Шины коротким визгом выразили свой протест, и машина свернула на заросшую травой дорожку. Во время поворота бардачок открылся, и его содержимое высыпалось Блю на колени.

— Почему вообще ты ездишь на этой машине? — спросила она. Ганси выключил зажигание, но в ее ногах еще оставалось ощущение вибрации.

— Потому что это классика, — чуть надменно ответил он. — Потому что она единственная в своем роде.

— Но это же просто рухлядь. Разве не существует уникальной классики, которая не… — Блю продемонстрировала, что имела в виду, несколько раз безуспешно хлопнув дверцей перчаточного ящика. Она вернула его содержимое на место, и, как только ей показалось, что дверца закрылась, бардачок вновь изверг свое содержимое ей на колени.

— О, конечно, — сказал Ганси, и ей показалось, что в его голосе прозвучала жесткая нотка. Нет, не возмущение, а ирония. Он сунул в рот листочек мяты и вылез из машины.

Блю положила в бардачок документы на машину и кусочек говяжьей бастурмы незапамятной давности, а потом уставилась на третий предмет, оказавшийся у нее на коленях — «ЭпиПен», шприц с лекарством, предназначенным для того, чтобы запустить сердце, остановившееся из-за внезапного аллергического шока. В отличие от бастурмы он, судя по дате, был совсем свежим.

— Чье это? — спросила она.

Ганси стоял около машины, держа в руке свой анализатор электромагнитного поля, и потягивался, словно просидел за рулем не 30 минут, а несколько часов. Она обратила внимание на рельефные мышцы его рук; это скорее всего имело отношение к гребной команде Эглайонби, наклейка с эмблемой которой украшала крышку бардачка. Оглянувшись, он небрежно бросил:

— Мое. Нажми на защелку вправо, и дверка закроется.

Блю сделала, как он посоветовал, и, конечно, перчаточный ящик, в котором лежал «ЭпиПен», прекрасно закрылся.

Ганси, не отходя от двери, запрокинув голову, смотрел на грозовые облака: живые создания, движущиеся башни. В дальней дали они почти сливались с синими гранями гор. Дорога, по которой они приехали, походила на сдвоенную сине-голубую реку, убегавшую, извиваясь, в сторону города. Косой солнечный свет был очень необычен: желтый, густой, насыщенный влажностью. И не было слышно ни звука, кроме щебетания птиц и ленивого погромыхивания отдаленного грома.

— Надеюсь, погода не испортится, — сказал Ганси.

Он зашагал к руинам церкви. Вот как, — сделала открытие Блю, — шагая, он преодолевает пространство. Простая ходьба — для простых людей.

Стоя рядом с ним, заметила, что при дневном свете церковь выглядит куда более зловещей, чем казалась, когда она бывала здесь раньше. Тянулись к солнцу выросшие за разрушенными стенами достававшая до колен трава и деревья ростом с Блю. Не было никаких признаков того, что когда-то здесь имелась кафедра и бывали на службах прихожане. Все это место было насыщено унынием и бессмысленностью: смертью без загробной жизни.

Она вспомнила, как несколько недель тому назад стояла тут рядом с Нив, и подумала, действительно ли Нив искала ее отца, и если да, то что она собиралась делать с ним, если найдет. Еще она вспомнила о духах, входивших в церковь, и подумала, что Ганси…

Ганси сказал:

— Такое впечатление, будто я уже был здесь.

Блю не знала, что ответить на это. Однажды она рассказала ему полуправду о кануне дня Святого Марка и не могла сообразить, разумно ли будет открыть ему оставшуюся половину. Более того, она не была уверена в том, что это будет правдой. Стоя рядом с ним, совершенно живым и здоровым, она просто не могла себе представить, что менее чем через год его может не быть в живых. Он носил бирюзовую рубашку-поло, и казалось просто невозможным, чтобы человек в бирюзовой рубашке-поло мог преставиться от чего-нибудь, кроме как сердечного приступа в возрасте 86 лет, возможно, во время игры в поло.

— А что говорит твой термометр для колдовства? — спросила Блю.

Ганси повернул прибор к ней. Его пальцы побелели от напряжения, костяшки отчетливо выступали под кожей. На панели ярко светились красные лампочки.

— Он к чему-то привязан. Точно так же, как было в лесу.

Блю огляделась по сторонам. Судя по всему, все эти места находились в чьем-то частном владении, даже тот участок, на котором стояла церковь, но земля, лежавшая за церковью, казалась более запущенной.

— Думаю, если мы пойдем туда, нас вряд ли расстреляют за вторжение в частную собственность. А незаметно мы ходить все равно не сможем — из-за твоей рубашки.

— Аквамариновый — очень красивый цвет, и он вовсе не для того, чтобы приносить вред тому, кто его носит, — сказал Ганси. Но его голос звучал не слишком-то уверенно; он еще раз оглянулся на церковь. Сейчас, когда он забыл о контроле за чертами лица, прищурился, со взъерошенными волосами, он казался Блю гораздо моложе, чем выглядел обычно. Юный и, что особенно странно, испуганный.

Блю думала: не могу я сказать ему об этом. И никогда не смогу. Я просто должна сделать так, чтобы этого не случилось.

А потом Ганси вдруг собрался и широким жестом указал на ее лиловую тунику:

— Прошу, мисс Баклажан! Указывайте дорогу.

Блю отыскала палку, чтобы отгонять змей, которые могли бы оказаться в траве. В воздухе пахло дождем, земля дрожала от дальнего грома, но погода еще не испортилась окончательно. Приборчик в руках Ганси уверенно мигал красным, который сменялся на оранжевый, лишь когда они слишком далеко отходили от невидимой линии.

— Спасибо, что поехала со мною, Джейн, — сказал Ганси.

Блю грозно взглянула на него.

— Всегда пожалуйста, Дик.

Его лицо перекосилось как от боли.

— Пожалуйста, не надо.

Это неподдельное выражение лица сразу лишило Блю удовольствия, которое она испытала было, назвав его настоящее имя. Некоторое время они шли молча.

— Кажется, только тебя одну это не раздражает, — нарушил молчание Ганси. — Не то чтобы я не привык к такому отношению… но я уже сталкивался с разными необычными вещами и, наверное, просто… но и Ронан, и Адам, и Ноа… все они, в общем-то… ну… считают это причудой.

Блю решила, что понимает, что он имел в виду.

— Как-никак я живу среди этого. Не забывай, что моя мать — экстрасенс. И все ее подруги тоже экстрасенсы. Это… я не хочу сказать, что это совсем нормально. Но, знаешь ли, я всю жизнь думала: что значит быть такими, как они? В смысле, видеть то, чего другие видеть не могут.

— Именно на это я потратил столько времени, — сказал Ганси. Какие-то нотки в тембре его голоса удивили Блю. И лишь когда он заговорил снова, она поняла, что слышала, как именно таким тоном он говорил с Адамом. — Я 18 месяцев пытался отыскать силовую линию в Генриетте.

— И она оказалось такой, как ты ожидал?

— Сам не знаю, чего я ожидал. Я прочел все, что было написано о проявлениях силовых линий, но никак не думал, что они могут быть настолько выразительными. И… конечно, я не мог предвидеть деревьев. И еще я не ожидал, что все получится так быстро. Я привык находить по одной зацепке в месяц, а потом колотить ее, как дохлую клячу, пока не обнаружится следующая. Но чтобы так… — Он умолк и посмотрел на Блю с широкой доброжелательной улыбкой. — Это лишь благодаря тебе. Ты все-таки вывела нас на эту линию. Тебя нужно расцеловать.

Хотя он, скорее всего, шутил, Блю отскочила в сторону.

— Что с тобой?

— Ты веришь экстрасенсам? — спросила она.

— Ну, я ведь даже посещал их. Однажды. Скажешь, нет?

— Это еще ничего не значит. Много народу ходит к экстрасенсам только для развлечения.

— Я пошел, потому что верю. И я сразу поверил, что они действительно знают свое дело. Я лишь думаю, что, чтобы добраться до сути, нужно разгрести кучу ерунды. Но к чему ты спросила?

Блю яростно ткнула в землю своей палкой, предназначенной для отпугивания гипотетических змей.

— Потому что, сколько я себя помню, мама говорит мне, что если я поцелую того, кого полюблю, он умрет.

Ганси расхохотался.

— И нечего смеяться, ты… — Блю хотела сказать «дурак», но это было чересчур резко, и она не решилась на такое.

— А тебе самой не кажется, что это всего-навсего родительское внушение? Из предосторожности. Не встречайся с мальчиками, а то наделаешь глупостей. Поцелуй любимого, и он тебя укусит.

— Но так говорит не только она! — возмутилась Блю. — Все экстрасенсы и медиумы, с которыми мне доводилось встречаться, говорили то же самое. Кроме того, моя мама не такая. Она не станет шутить подобными вещами. Это вовсе не выдумка.

— Извини, — сказал Ганси, заметив, что она всерьез разволновалась. — Я снова свалял дурака. А ты знаешь, как этот несчастный должен умереть?

Блю пожала плечами.

— A-а! Думаю, что дьявол кроется в подробностях. Получается, что ты, на всякий случай, ни с кем не целуешься? — Он внимательно смотрел, как она кивнула. — Не стану врать, Джейн. По мне, так это получается довольно печально.

Она снова пожала плечами.

— Я обычно не говорю об этом. И сама не знаю, почему сказала тебе. Ты только Адаму не говори.

Брови Ганси поползли вверх, чуть не к самым волосам.

— Даже так?

Щеки Блю вдруг горячо вспыхнули.

— Нет. Я имела в виду… Нет. Нет. Просто дело в том, что… потому что я не… не знаю… лучше будет не рисковать.

Блю вдруг страстно захотелось вернуть время назад — чтобы они, выйдя из машины, заговорили о погоде или о том, какие предметы Ганси изучает в школе. Ей казалось, что лицо у нее будет пылать до конца жизни.

— Знаешь, если ты убьешь Адама, я очень расстроюсь, — сказал Ганси необычным для него грубоватым тоном.

— Постараюсь, чтобы этого не случилось.

Несколько секунд молчание казалось напряженным, но когда Ганси снова заговорил, его голос звучал почти обычно.

— Спасибо, что сказала об этом. В смысле, доверила мне такую важную тайну.

На душе Блю сразу полегчало.

— Ну ты же сказал мне о Ронане и Адаме, и о том, что они не воспринимают тебя всерьез. И все равно мне хочется узнать… почему ты занялся этими поисками? Ради Глендура?

Он печально улыбнулся, и Блю испугалась, что он сейчас вновь превратится в легкомысленного великосветского надменного Ганси, но он после некоторого колебания просто сказал:

— Это не так-то просто объяснить.

— Ты вот-вот поступишь в Университет Лиги Плюща. Попробуй.

— Ладно. С чего бы начать… Пожалуй… Ты видела мой «ЭпиПен»? Он от пчелиного яда. У меня аллергия. Очень сильная.

Блю, встревоженная, остановилась. В земле гнездились шершни, а это место как нельзя лучше подходило для них: тихо и близко к лесу.

— Ганси! Мы же за городом! Здесь должно быть много пчел!

Он пренебрежительно махнул рукой, ему не терпелось продолжить свой рассказ.

— Проверяй землю своей палкой, и все будет в порядке.

— Палкой! Мы всю неделю слоняемся по лесам. Это же ужасно…

— Неразумно? — закончил за нее Ганси. — Дело в том, что носить с собой «ЭпиПен», в общем-то, незачем. В последний раз мне сказали, что он поможет, если укус будет только один, да и то не наверняка. В первый раз меня отправили в больницу после того, как меня ужалили, когда мне было четыре года, и с тех пор реакция становится только сильнее. Такие вот дела. Остается мириться с таким положением или жить за стеклом.

Блю подумала о карте Смерти и о том, что мать так и не истолковала ее Ганси. Вполне возможно, думала она, что карта указывает вовсе не на трагедию, ожидающую Ганси в будущем, а на всю его жизнь — на то, что он день за днем ходит бок о бок со смертью.

Блю старательно потыкала в землю палкой.

— Все в порядке, давай дальше.

Ганси облизал губы, потом выпятил их.

— М-м-м… семь лет назад мои родители устроили прием. Не помню, по какому поводу. Думаю, кто-то из отцовских друзей победил на партийных выборах.

— В… Конгресс?

То ли земля под их ногами, то ли воздух вокруг них содрогались от грома.

— Да. Впрочем, я не помню. Знаешь, бывает, что помнишь какое-то событие в общем, а всякие мелочи забываешь. Ронан говорит, что воспоминания все равно что сны. Никогда не удается вспомнить, что было до того, как ты голым оказался перед всем классом. Помню только, что прием был скучным, — мне было девять или десять лет. Маленькие черные платья, красные галстуки, еда на любой вкус, но все из креветок… Кто-то из детей затеял играть в прятки. Помню, я тогда думал, что уже слишком взрослый для того, чтобы играть в прятки, но делать было просто нечего.

Они с Блю вошли в небольшую рощицу, где деревья стояли достаточно свободно для того, чтобы между ними росла трава, а не колючие плети ежевики. Этот Ганси, Ганси-рассказчик, был совсем не таким, как остальные его ипостаси, с которыми она встречалась. Она не могла отвлечься от его рассказа.

— Было жарко, как в аду. Стояла весна, но она, по-видимому, сочла себя летом. Вирджинская весна. Ну, ты знаешь, что это такое. Иногда бывает тяжело. Во дворе не было никакой тени, зато прямо за ним начинался большой лес. Темный, весь сине-зеленый. Словно в озеро нырнуть. Я вошел туда, и началась фантастика. Через пять минут я уже не видел дома.

Блю перестала тыкать палкой в землю.

— Ты заблудился?

Ганси чуть заметно качнул головой.

— Я наступил на гнездо. — Он прищурился, как это часто делают те, кто хочет казаться непринужденным, но было ясно, что никакой непринужденности в этом его рассказе нет и в помине. — Шершни, как ты и сказала. Они гнездятся в земле. Но ты и сама это знаешь. А я тогда не знал. Сначала я почувствовал небольшой укол сквозь носок. Я подумал, что наступил на колючку, — их там было множество, этакие зеленые длинные плети, — но тут же почувствовал второй укол. Знаешь, это было почти не больно.

Блю почувствовала, как к горлу подкатился тошнотный комок.

— А потом, — продолжал Ганси, — я почувствовал укол еще и в руку и, когда догадался отскочить в сторону, наконец-то увидел их. Они облепили мои руки до самых плеч.

Каким-то образом ему удалось перенести ее самое туда, заставить ее собственными глазами сделать это открытие. Сердце Блю замерло, отравленное ядом.

— И что же ты сделал? — спросила она.

— Я знал, что уже умер. Я знал, что уже умер, еще до того, как тело почувствовало, что с ним что-то не так. Потому что я оказался в больнице после того, как меня ужалила одна пчела или кто там, а в тот раз — не меньше сотни. Они были у меня в волосах, Блю, они были у меня в ушах.

— Ты испугался? — спросила она.

Ему не нужно было отвечать. Она увидела ответ в его глазах, вдруг сделавшихся пустыми.

— И что же случилось?

— Я умер, — сказал он. — Я почувствовал, как мое сердце остановилось. А шершни не обратили на это никакого внимания. Они продолжали жалить меня мертвого. — Ганси умолк. Потом сказал: — А вот это самая трудная часть.

— А это я больше всего люблю, — отозвалась Блю. Вокруг возвышались неподвижные беззвучные деревья, тишину нарушали только раскаты грома. Блю стало немного стыдно, и она, чуть помолчав, добавила: — Извини, я не хотела… просто вся моя жизнь — это сплошные «трудные части». Я вовсе не смеюсь над тобой.

Он медленно выдохнул.

— Я услышал голос. Шепот. Никогда не забуду, что он сказал. Он сказал: «Ты будешь жить волей Глендура. На силовой линии умирает человек, который должен был жить, и значит, ты останешься жить, хотя должен умереть».

Блю даже не дышала. Воздух вокруг них словно сгустился.

— Я рассказал Хелен. Она сказала, что это была галлюцинация. — Ганси отбросил с лица болтающуюся лозу. Кусты здесь росли гуще, деревья стояли чаще. Наверное, пора было возвращаться. Голос Ганси звучал необычно. Строго и уверенно. — Это не была галлюцинация. — Рядом с Блю сейчас был тот Ганси, который делал записи в ежедневнике. Правда рассказа, его магия полностью захватили ее.

Она спросила:

— И этого хватило для того, чтобы ты посвятил свою жизнь поискам Глендура?

— Разве мог Артур не отправиться на поиски Грааля, — ответил Ганси, — узнав, что он существует?

Над ними снова прогремел гром — рычание невидимого голодного зверя.

— Это не весь ответ, — сказала Блю.

Не глядя на нее, он ответил страшным голосом:

— Блю, мне это необходимо.

Все лампочки на его анализаторе электромагнитных частот вдруг погасли.

Чувствуя в равной степени облегчение от того, что можно вернуть разговор на твердую почву, и разочарование от того, что встреча с настоящим Ганси внезапно прервалась и заглянуть в него поглубже не удалось, Блю потрогала прибор.

— Может быть, мы с линии сошли?

Они вернулись на несколько шагов назад, но огоньки так и не зажглись.

— Или у него батарейка села, — предположила Блю.

— Я не знаю, как ее проверить. — Ганси выключил прибор, потом снова включил.

Блю протянула руку, и, как только она взяла прибор у Ганси, лампочки снова вспыхнули красным. Они не мигали, а непрерывно светились. Блю повернулась в одну сторону, в другую. Слева оранжевый. Справа красный.

Они переглянулись.

— Возьми машинку, — сказала Блю.

Но как только Ганси прикоснулся к прибору, лампочки вновь погасли. Когда прозвучал очередной раскат грома — бурлящий, чарующий, — она почувствовала, что в ней поднялась дрожь, которая так и не прекратилась после того, как звук затих.

— Я все же думаю, что этому должно быть логическое объяснение, — сказал Ганси. — Но такого не бывало всю неделю.

Блю тоже думала, что логическое объяснение должно быть, и, больше того, думала, что нашла его: Блю усиливала подобные вещи. Правда, она не могла даже представить, что именно усиливает в этот момент. Воздух снова задрожал от раската грома. Тучи уже полностью закрыли солнце. И вокруг остался только тяжелый зеленый воздух.

— Куда он показывает? — спросил Ганси.

Руководствуясь непрерывным красным сиянием, Блю нерешительно пробиралась между деревьями. Не успели они сделать несколько шагов, как лампочки снова погасли. Никакие манипуляции с регуляторами не могли заставить их снова загореться.

Они стояли рядом, разделенные прибором, и, склонив друг к дружке головы, смотрели на потемневшее табло.

— И что дальше? — спросила Блю.

Ганси уставился вниз, мимо прибора, между ног.

— Отойди в сторонку. Тут…

— Бож-же мой! — воскликнула Блю, отскакивая от Ганси. И еще раз: — Боже!..

Но она не произнесла последнего слова, потому что из-под ее ноги показалось нечто, подозрительно похожее на кости человеческой руки. Ганси первым наклонился и смахнул с нее листву. Как и следовало ожидать, рядом с одной рукой нашлась и вторая. На лучезапястном суставе сохранились ржавые часы. Все это — скелет в лесу — казалось подделкой.

Такого просто быть не могло.

— О, нет, — почти беззвучно сказала Блю. — Не трогай. Отпечатки пальцев!

Но на скелете никаких отпечатков сохраниться не могло. Кости были чисты, словно перед ребятами лежал музейный экспонат; мягкие ткани давно истлели, а от одежды остались только клочья. Осторожно разгребая листья, Ганси обнажил весь скелет. Он лежал, скрючившись, одна нога подогнута, руки разбросаны по обе стороны черепа — стоп-кадр давней трагедии. Время странным образом пощадило одни части, но уничтожило другие: часы сохранились, а кисти руки не было. Исчезла рубашка, но остался галстук, волнистой полоской лежавший на выступах и впадинах полуразрушенной грудной клетки. Сохранились кожаные туфли и даже носки, висевшие как мешочки на костях ног, закрывая голеностопы.

Скула черепа оказалась глубоко вдавлена внутрь. Блю подумала, что, наверное, это и явилось причиной смерти.

— Ганси, — неживым голосом сказал Блю, — это был мальчик. Это был мальчик из Эглайонби.

Она указала на грудную клетку. Между двумя ребрами застряла эмблема Эглайонби, клочок синтетической ткани, оказавшейся неподвластной стихиям.

Они смотрели друг на друга через останки. Вспышка молнии осветила их лица сбоку. Блю с точностью представила себе череп под кожей Ганси, его скулы, лежащие так близко к поверхности, высокие и угловатые, как у карты Смерти.

— Мы должны сообщить об этом, — сказала она.

— Подожди, — ответил он. Ему потребовались считаные секунды, чтобы отыскать под тазобедренным суставом бумажник. Он был сделан из хорошей кожи и, хотя отсырел и потемнел, оказался почти нетронутым плесенью. Ганси распахнул его, посмотрел на многоцветные края кредитных карточек, торчавших с одной стороны. Потом обнаружил среди них водительские права и вытащил карточку.

Блю услышала, как Ганси ахнул от потрясения.

С карточки на него смотрело лицо Ноа.

В девять вечера Ганси позвонил Адаму на завод автоприцепов.

— Я заеду за тобой, — сказал он и повесил трубку.

Он не стал говорить, что это важно, но, поскольку он впервые за все время попросил Адама уйти с работы, значит, это нужно было сделать.

На стоянке тарахтел на холостом ходу «Камаро», неровные взревывания его мотора эхом разносились в темноте. Адам сел в машину.

— Объясню, когда приедем, — сказал Ганси.

Он дернул ручку коробки передач и нажал на газ с такой силой, что задние шины громко взвизгнули на асфальте. Глядя на выражение его лица, Адам решил, что что-то случилось с Ронаном. Может быть, с Ронаном в конце концов случился Ронан. Но они ехали не в больницу. «Камаро» прямиком влетел на стоянку перед «Заводом Монмут». Они вдвоем взбежали по темной скрипучей лестнице на второй этаж. Ганси привычно толкнул дверь, она распахнулась и стукнулась о стену.

— Ноа! — крикнул он.

Комната, в которую они вошли, во мраке казалась бескрайней. Около застекленной стены, образуя фальшивый горизонт, возвышалась миниатюрная Генриетта. Напоминанием о давно прошедшем времени назойливо попискивал будильник Ганси.

Пальцы Адама безуспешно пытались нащупать выключатель.

— Ноа! — снова крикнул Ганси. — Нужно поговорить!

Дверь в комнату Ронана открылась, выбросив прямоугольник света. В дверном проеме вырисовался силуэт Ронана; одну руку он прижимал к груди, из пальцев выглядывала голова найденыша-вороненка. Свободной рукой он сбросил с головы бешено дорогие наушники; дужка повисла у него на шее.

— Что-то ты поздно, Парриш! Я думал, ты на работе.

Значит, Ронану известно не больше, чем Адаму. От этого Адам почувствовал какое-то холодное облегчение, но, впрочем, тут же подавил его.

— Я там был. — Адам наконец-то нашел выключатель. Комната превратилась в сумеречную планету; в углах зашевелились острозубые тени.

— Где Ноа? — резко спросил Ганси и, выдернув из розетки шнур, заставил будильник замолчать.

Ронан заметил возбужденное состояние Ганси. Его брови удивленно вскинулись.

— Нет его.

— Нет! — с силой воскликнул Ганси. — Ничего подобного. Ноа!

Он вышел на середину комнаты и стоял там, вглядываясь в углы, вскинул голову к проходившим под потолком балкам, он смотрел туда, где никому даже не пришло бы в голову искать соседа по комнате. Адам в растерянности застыл у двери. Он никак не мог сообразить, каким образом этот переполох может быть связан с Ноа, с Ноа, который мог часами оставаться незамеченным, в комнате которого царил неизменный порядок, который никогда не повышал голоса. Ганси прекратил свои поиски и повернулся к Адаму.

— Адам, — так же резко произнес он, — как фамилия Ноа?

До того, как Ганси задал свой вопрос, Адаму казалось, что он должен бы знать ее. Но ответ ускользнул, выпал из мыслей, не успев сорваться с языка, так что Адам замер с приоткрытым ртом. Ощущение было таким, словно он забыл, где находится его класс, забыл дорогу домой, забыл телефон «Завода Монмут».

— Не знаю… — признался он.

Ганси прицелился пальцем в грудь Адама, словно стрелял из пистолета или очень хотел что-то доказать.

— Так вот, его фамилия Черни. Черни. Вполне произносимо. Ноа Черни. — Запрокинув голову, он громко прокричал в пространство: — Ноа, я знаю, что ты здесь.

— Что за чушь? — бросил Ронан. — Ты часом не свихнулся?

— Открой его дверь, — потребовал Ганси. — И скажи, что там.

Демонстративно пожав плечами, Ронан шагнул из своей комнаты и повернул ручку двери Ноа. Дверь распахнулась, явив взглядам край аккуратно, как всегда, застеленной кровати.

— Как обычно — женский монастырь, — констатировал Ронан. — Не больше индивидуальности, чем в палате сумасшедшего дома. Что я должен искать? Наркотики? Женщин? Оружие?

— Лучше скажи, — прервал его Ганси, — на каких предметах ты бываешь вместе с Ноа.

Ронан фыркнул.

— Ни на каких.

— Я тоже, — отозвался Ганси. Он посмотрел на Адама; тот покачал головой. — И Адам тоже. Как такое возможно? — Впрочем, он не стал дожидаться ответа. — Когда он ест? Вы когда-нибудь видели, чтобы он ел?

— Как-то не обращал внимания, — ответил Ронан. Он осторожно, одним пальцем погладил Лесопилку по голове, и птенец поднял клюв. Это был странный эпизод странного вечера, и еще накануне Адам сразу подумал бы, что никак не мог бы ожидать от Ронана такого спонтанного проявления нежности.

Ганси же продолжал закидывать их вопросами.

— Он платит за жилье? Когда он здесь поселился? Вы когда-нибудь задумывались об этом?

Ронан покачал головой.

— Чувак, ты что, из резервации сбежал? В чем дело?

— Я полдня провел в полиции, — сказал Ганси. — Мы с Блю поехали в церковь…

Адам испытал резкий и неожиданный приступ ревности, похожий на глубокую рану, которая была не менее болезненной оттого, что он не знал точно, чем она нанесена.

Ганси же продолжал:

— Ну, что вы на меня так уставились? Там мы нашли труп. Уже полностью сгнивший, одни кости. Знаете, чей?

Ронан твердо смотрел в глаза Ганси.

У Адама возникло ощущение, будто ответ на этот вопрос ему когда-то пригрезился.

За их спинами вдруг шумно захлопнулась дверь квартиры. Они обернулись на звук, но никого не увидели, только на стене трепыхались уголки карты.

Прислушиваясь к гулявшему по просторному помещению эху, мальчики уставились на шевелящуюся бумагу.

Воздух был неподвижен. По коже Адама побежали мурашки.

— Мой, — сказал Ноа.

Все трое дружно повернулись обратно.

Ноа стоял в дверях своей комнаты.

Кожа его была белой, как бумага, а глаза, прятавшиеся в тенях впалых глазниц, было трудно рассмотреть, как с ним всегда бывало, когда он выходил из темноты. На его лице, как всегда, виднелось грязное пятно, только теперь оно больше походило на грязь, или кровь, или, может быть, вмятину в сломанной под кожей кости.

Ронан напрягся так, будто ему сделалось больно.

— Твоя комната была пуста. Я только что туда заглядывал.

— Я говорил тебе, — сказал Ноа. — Я всем говорил.

Адам закрыл глаза и некоторое время так и стоял.

Ганси же, наоборот, сумел овладеть собой. Во всяком случае внешне. От жизни Ганси требовались факты, такие вещи, которые он мог бы записать в свой ежедневник, вещи, которые он мог бы дважды сформулировать и подчеркнуть, и неважно, насколько невероятными эти вещи могли казаться. Адам понял, что Ганси сам не знал толком, что рассчитывал найти, когда привез его сюда. И откуда бы ему знать? Разве возможно поверить?..

— Он мертв, — сказал Ганси. Он стоял, крепко обхватив свой торс обеими руками. — Ты ведь на самом деле мертв, да?

— Я говорил тебе, — прозвучал жалобный голос Ноа.

Все уставились на него, а он стоял в каком-то футе от Ронана. И правда, он настолько нереален рядом с Ронаном, подумал Адам. Как можно было этого не заметить? Просто смешно, что мы этого не заметили. Смешно, что они ни разу не задумались о его фамилии, о том, откуда он здесь взялся, об уроках, которые он посещал или не посещал. Его холодные влажные ладони, его идеально аккуратная комната, его неподвижное грязноватое лицо. Все время, сколько они знакомы, он был мертв.

Реальность, как мост, проваливалась под ногами Адама.

— Что за черт, старина? — сказал в конце концов Ронан. И добавил с видимым неудовольствием: — Меня все это время мучила совесть, что я не даю тебе спать, а тебе, оказывается, спать вовсе и не нужно!

Адам чуть слышно спросил:

— Как ты умер?

Ноа повернул голову от него.

— Нет, — вмешался Ганси, вложив в это короткое слово немало энергии. — Этот вопрос не годится, так ведь? Вопрос должен быть другой: кто тебя убил?

На лице Ноа появилось выражение подавленности, как бывало всегда, когда он вдруг чувствовал себя не в своей тарелке. Подбородок отвис, глаза полузакрылись, в них проступила отчужденность. Адам вдруг всем своим существом почувствовал, что Ноа мертв, а он — нет.

— Если ты скажешь мне, — добавил Ганси, — я смогу найти способ, как навести полицию на след.

Подбородок Ноа отвис еще сильнее, лицо словно почернело, глазницы впали, его лицо сделалось еще сильнее похожим на череп. На кого они смотрели? На такого же, как они, юношу? Или на что-то, имевшее облик юноши?

Адаму хотелось сказать: Ганси, не дави на него.

Лесопилка в руках Ронана вдруг раскричалась. Звонкое неистовое карканье прорезало тишину. Словно в мире не было ничего, кроме отчаянных воплей вороненка. Трудно было поверить, что такое маленькое тельце может издавать столь громкие звуки.

Ноа вскинул голову; его глаза широко раскрылись и стали обычными. У него был испуганный вид.

Ронан накрыл голову Лесопилки ладонью, и птенец вскоре утих.

— Я не хочу говорить об этом, — сказал Ноа.

Он вздернул плечи чуть ли не до ушей и стал похож на того Ноа, к какому они привыкли. Тем самым Ноа, которого никто не спрашивал, как он стал одним из них.

Одним из живых.

— Ладно, — сказал Ганси. И повторил: — Ладно. А что бы ты хотел?

— Я хотел бы… — начал Ноа и, как обычно, не договорив, юркнул в комнату. Так ли вел себя Ноа, когда был жив, думал Адам, или так бывает, потому что он, уже мертвый, пытается поддержать обычный разговор?

Ронан и Адам снова взглянули на Ганси. Похоже, ни сделать, ни сказать больше было нечего. Даже Ронан выглядел подавленным и словно спрятал все колючки, которыми обычно щетинился навстречу миру. Он тоже, вероятно, решил не выяснять, насколько сверхъестественным может оказаться поведение Ноа, если его спровоцировать, пока они не выяснят, по каким же правилам дальше вести игру.

— Ноа! — позвал Ганси, отвернувшись от товарищей.

В дверном проеме комнаты Ноа никого не было. Остановившись у порога, Ронан с силой толкнул створку, распахнув дверь во всю ширь. Комната за нею была опрятной, словно в ней никто и не жил, а на кровати определенно никто не спал.

Мир, бурливший вокруг Адама, внезапно исполнился множеством возможностей, далеко не все из которых казались приятными. Ему казалось, будто он, как лунатик, ходит во сне. Он ничего не мог признать правдой до тех пор, пока не подержит в руках.

Ронан начал ругаться, он без передышки сыпал грязными, затейливыми, продолжительными словосочетаниями.

Ганси задумчиво водил пальцем по нижней губе.

— Так что же у нас происходит? — спросил он у Адама.

— У нас завелось привидение, — ответил Адам.

Узнав о том, что Ноа мертв, Блю расстроилась гораздо сильнее, чем могла бы ожидать. Из разговоров в полиции выяснилось, что он и не был живым, по крайней мере на тот момент, когда она с ним познакомилась, и все равно ее не оставляло какое-то странное сожаление. Прежде всего после того, как они нашли скелет, Ноа стал вести себя в «Монмуте» совсем не так, как прежде. Его обитатели перестали видеть Ноа целиком: Ганси мог слышать голос Ноа на стоянке, Блю — видеть его тень на тротуаре, по которому шла в «Монмут», Ронан мог почувствовать, как что-то царапает его.

Он всегда был призраком, но теперь стал вести себя соответственно.

— Возможно, — предположил Адам, — дело в том, что его тело убрали с силовой линии?

Ну а у Блю никак не выходил из головы череп с пробитой лицевой костью и то, как Ноа рыгал, когда увидел «мустанг». Именно рыгал — его не рвало. Он просто изображал этот процесс, а осуществить его в действительности не мог, потому что был мертв.

Она очень хотела отыскать того, кто это сделал, и упрятать его в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

Блю настолько углубилась в размышления об участи Ноа, что чуть не забыла о том, что в пятницу они с Каллой намеревались обыскать комнату Нив. Калла, видимо, заметила ее состояние, иначе зачем ей было бы с утра, так, чтобы Блю, собираясь в школу, обязательно увидела, лепить на холодильник стикер с вызывающе крупной надписью: «БЛЮ, НЕ ЗАБУДЬ — В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ КИНО!!!». Отклеив записку от дверцы, Блю спрятала ее в рюкзак.

— Блю! — раздался голос Нив.

Блю от неожиданности подскочила так высоко, насколько это вообще под силу человеку, полностью развернувшись в полете. За кухонным столом сидела Нив; в руке она держала книгу, перед нею стояла чашка с чаем. Она была одета в блузку кремового цвета, почти сливавшуюся с занавеской, висевшей за ее спиной.

— Я тебя не заметила! — воскликнула Блю. Лежавшая в рюкзаке записка жгла, словно неопровержимая улика.

Нив приятно улыбнулась и положила книгу на стол обложкой вверх.

— А я всю неделю тебя почти не видела.

— Я… была… я… с друзьями. — В паузах между каждым словом Блю уговаривала себя не мямлить, чтобы не возбуждать подозрений.

— Я слышала о твоем приключении с Ганси, — сказала Нив. — И говорила Море, что препятствовать вашему общению неразумно. Совершенно ясно, что тебе было на роду написано познакомиться с ним.

— О-о… Э-э… Спасибо.

— У тебя расстроенный вид, — продолжала Нив. Она похлопала холеной ручкой по сиденью стула, стоявшего рядом с нею. — Если хочешь, я могу погадать тебе.

— О, спасибо, но я не могу… Мне нужно в школу, — поспешно сказала Блю. Она лихорадочно пыталась сообразить, чем вызвано это предложение: то ли Нив искренне, по доброте душевной вызвалась ей помочь, то ли, напротив, что-то заподозрила и стремилась разузнать подробности о том, что затеяли они с Каллой. В том и другом случае Блю совершенно не желала участвовать в гаданиях тетушки. Подхватив рюкзак, она направилась к выходу и, вполоборота, постаралась как можно непринужденнее помахать рукой на прощание.

Она успела сделать лишь несколько шагов, как Нив сказала ей вслед:

— Ты ищешь Бога. А тебе не кажется, что там может оказаться и черт?

Блю застыла в двери и оглянулась, не поворачиваясь, впрочем, лицом к Нив.

— О, я вовсе не сую нос в твои дела, — сказала Нив. — Но ты взялась за столь серьезное и большое дело, что я вижу его, даже когда обращаюсь к другим вещам.

Теперь Блю полностью повернулась. Нив сидела все с тем же спокойным выражением лица, держа чашку обеими руками.

— Мне всегда было легко иметь дело с числами, — сказала Нив. — Точнее говоря, легче всего. Я всегда могу их чуть ли не из пальца высосать. Важные даты. Телефонные номера. Как делать нечего. Но смерть почти нисколько не труднее. И определить того, кто ею отмечен, я вполне в состоянии.

Блю поудобнее перехватила лямки рюкзака. Ее мать и подруги матери были странными, но они отлично сознавали свою странность. И знали, когда говорят что-то зловещее. Нив, похоже, была лишена такого внутреннего фильтра.

— Он уже давно был мертв, — сказала она после продолжительной паузы.

Нив пожала плечами.

— Много чего случилось еще до этого.

Блю потеряла дар речи и лишь медленно покачала головой.

— Я лишь предупреждаю, — сказала Нив. — Не забывай о черте. Там, где имеется Бог, всегда кружит легион чертей.

Едва ли не впервые Адам не радовался тому, что в Эглайонби неприсутственный день. Пятница была плановым днем консультаций. Ганси без всякого желания уехал к родителям — праздновать отложенный день рождения матери, Ронан закрылся у себя в комнате и пил в одиночку, так что Адам в отсутствие хозяина расположился за письменным столом Ганси в «Монмуте». В городских школах был обычный учебный день, но он надеялся, что Блю заглянет сюда после учебы.

Сейчас, когда в комнате больше никого не было, она подавляла своими размерами. Адама подмывало вытащить Ронана из комнаты — просто ради компании, — однако он понимал, что Ронан скорее всего таким неприглядным способом втайне от всех горюет по Ноа. Поэтому Адам сидел за столом Ганси и делал домашнее задание по латинскому языку, обращая при этом внимание на то, что свет со стороны застекленной стены ложится на дощатый пол не так, как обычно. Тени перемещались и словно цеплялись одна за другую. Адам обонял запах мяты, которую Ганси растил в горшке на столе, но улавливал и запах Ноа — сочетание дезодоранта, мыла и пота.

— Ноа, — сказал Адам, обращаясь в пустую комнату. — Ты здесь? Или отправился изводить Ганси?

Ответа не последовало.

Он посмотрел на тетрадь. Латинские глаголы казались бессмысленными, а сам язык — искусственным.

— Ноа, как ты думаешь, мы сможем что-то исправить? Что-то ведь сделало тебя таким, какой ты есть, из того, каким ты был прежде?

Под столом что-то громыхнуло, и Адам подпрыгнул от неожиданности. Лишь через пару секунд до него дошло, что на полу оказалась плантация мяты. Треугольный глиняный горшок разлетелся на куски; перед столом теперь громоздилась куча земли.

— Это ничего не даст, — спокойным тоном, не выдавая потрясения, сказал Адам. Впрочем, о том, что может что-то дать, он не имел никакого понятия. После обнаружения скелета Ноа Ганси позвонил в полицию и рассчитывал узнать что-нибудь еще, однако узнал крайне мало: только то, что Ноа пропал семь лет назад. Адам, как всегда, потребовал не говорить лишнего. На сей раз Ганси его послушался и не стал рассказывать полицейским о найденном «мустанге». Автомобиль должен был привести их к Кейбсуотеру, а этот вопрос был слишком деликатен для того, чтобы посвящать в него посторонних.

Когда в дверь постучали, Адам ответил не сразу, решив, что это опять Ноа. Но стук повторился, а после него раздался голос Деклана:

— Ганси!

Тяжело вздохнув, Адам встал из-за стола, задвинул под него кучу земли и лишь после этого направился к двери. Деклан был одет не в форму Эглайонби и не в костюм интерна, а в очень дорогой темный джинсовый костюм, в котором совершенно не походил на себя. Он казался гораздо моложе, чем Адам привык его воспринимать.

— Деклан, привет!

— Где Ганси? — вместо ответа резко спросил Деклан.

— Его нет.

— Вот только не надо…

Адаму совсем не нравилось, когда его обвиняли во лжи. Обычно он находил лучшие пути для того, чтобы добиваться своих целей.

— Он уехал домой на день рождения матери.

— Где мой брат?

— Его нет.

— А вот теперь ты врешь.

Адам пожал плечами.

— Ну, допустим.

Деклан шагнул было вперед, но Адам вытянул руку и, упершись в косяк, преградил ему дорогу.

— Ты выбрал не лучшее время. К тому же Ганси как-то сказал, что вам не стоит общаться без его присутствия. Мне кажется, он прав.

Деклан не отступил, а, напротив, навалился грудью на руку Адама. Адам же знал только одно: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Деклан вошел и встретился с Ронаном. Ронан пьян, а Деклан уже зол. В отсутствие Ганси обязательно случится драка. Только это сейчас и имело значение.

— Ты ведь не полезешь драться со мной, верно? — спросил Адам совершенно спокойным тоном. — Мне всегда казалось, что это Ронан задира, а не ты.

Это подействовало даже лучше, чем он рассчитывал. Деклан сразу отступил на шаг. Сунув руку в задний карман, он извлек оттуда сложенный вдвое помятый конверт. Адам сразу узнал эмблему Эглайонби на месте обратного адреса.

— Его вышибли, — сказал Деклан, сунув конверт Адаму. — Ганси обещал мне, что заставит его исправить отметки. Я поверил Ганси, а он подвел меня. Когда он вернется, передай ему, что его стараниями моего брата выгнали из школы.

Этого Адам уже не смог перенести.

— Вот уж нет, — сказал он, втайне надеясь, что Ронан слышит разговор. — Все это Ронан сделал своими собственными руками. Не знаю, когда вы оба, наконец, поймете, что никто, кроме самого Ронана, не может сделать так, чтобы он остался в Эглайонби. Когда-нибудь ему придется взяться за дело. А до тех пор вы оба попусту тратите свое время.

Впрочем, насколько бы ни был Адам прав, он со своим генриеттским акцентом никак не мог бы найти таких слов, которые такой тип, как Деклан, счел бы убедительными.

Адам расправил конверт. Ганси будет вне себя. На короткое, очень короткое мгновение Адам подумал было не отдавать письмо, пока не станет поздно, но тут же понял, что этого делать нельзя.

— Я позабочусь, чтобы он получил его.

— Его вышибают, — повторил Деклан. — Сообщи об этом Ганси. Не будет учиться в Эглайонби, значит, о проживании в «Монмуте» и речи быть не может.

Легче будет сразу убить его, — подумал Адам, потому что представить себе не мог Ронана, живущего под одной крышей со своим братом. Иногда он даже не мог представить себе Ронана, живущего где-то без присмотра Ганси. Но вслух коротко сказал:

— Я передам ему.

Деклан развернулся и сбежал по ступенькам, и через несколько секунд Адам услышал, как его автомобиль выехал со стоянки.

Адам открыл конверт и медленно прочел лежавшее в нем письмо. Тяжело вздохнув, он вернулся к столу и взял трубку телефона, стоявшего рядом с цветочным горшком, который теперь лежал, разбитый, на полу. Набрал по памяти номер.

— Ганси!

Когда Блю по дороге из школы постучала в дверь «Завода Монмут», ей открыл Ронан.

— Что-то вас сегодня не видно на улице, — сказала Блю, чувствуя себя слегка смущенной. Как-никак она еще ни разу не бывала у них дома и сейчас, стоя на старой лестнице, чувствовала себя так, будто без права вторглась в чужие владения. — Я уж подумала, что, может быть, и дома никого нет.

— Ганси на празднике у своей матери, — сказал Ронан. От него разило пивом. — А Ноа помер к чертям собачьим. Зато Парриш здесь.

— Ронан, не держи ее в дверях, — сказал Адам, выглянув из-за плеча Ронана. — Привет, Блю. Ты, кажется, ни разу не поднималась сюда, верно?

— Да. Может быть, не…

— Почему? Заходи.

Замявшись на секунду, Блю вошла внутрь, и дверь захлопнулась за ее спиной. Оба мальчика пристально следили за ее реакцией.

Блю обвела взглядом просторное помещение. Оно походило на жилище безумного изобретателя, или одержимого ученого, или очень неаккуратного путешественника; после более короткого знакомства с Ганси она всерьез подозревала, что все это успешно сочетается в нем одном.

— А что у вас внизу? — спросила она.

— Пыль, — ответил Адам, откидывая ногой в сторону оказавшиеся прямо перед Блю грязные джинсы, из которых торчали трусы. — И бетон. И еще пыль. И грязь.

— И еще пыль, — добавил Ронан, направляясь к двум дверям, находившимся в дальнем конце помещения.

Тут и Ронан, и Адам застыли и, вывернув шеи, принялись осматривать помещение, как будто тоже оказались здесь впервые. Просторный зал, окрашенный в красноватые тона лившимися сквозь стеклянную стену лучами вечернего солнца, казался красивым, хотя и захламленным. На память Блю пришло то ощущение, которое она испытала, когда в первый раз листала ежедневник Ганси.

Впервые за много дней она вспомнила о видении, в котором его пальцы прикоснулись к ее лицу.

«Блю, поцелуй меня».

Она прикрыла глаза — буквально на половину вдоха, — чтобы выкинуть увиденное из головы.

— Пора кормить Лесопилку, — объявил Ронан (эта фраза не имела для Блю ровно никакого смысла) и исчез за одной из дверей, плотно закрыв ее за собой. Все равно оттуда донесся нечеловеческий пронзительный вопль, который Адам не стал комментировать.

— Сегодня нам, похоже, делать нечего, — сказал Адам. — Не хочешь просто посидеть здесь?

Блю посмотрела по сторонам — нет ли дивана. Если есть диван, то сидеть где-нибудь оказывается значительно проще. Посреди комнаты стояла незастеленная кровать, перед одним из сплошных, от пола до потолка, окон стояло очень дорогое с виду кожаное кресло (из тех, где кожаная обивка крепится блестящими медными болтами), и еще имелся стул, на сиденье которого громоздились какие-то бумаги. И никаких диванов.

— Скажи, Ноа?..

Адам покачал головой.

Блю вздохнула. «Возможно, — подумала она, — Адам был прав, когда говорил о местонахождении тела. Возможно, после того, как скелет унесли с силовой линии, он лишился энергии».

— Он здесь? — спросила она.

— Похоже на то. Но точно не знаю.

— Ноа, можешь воспользоваться моей энергией, — сказала она в пустое пространство. — Если нужно.

У Адама на лице застыло загадочное выражение.

— Очень смело с твоей стороны.

Она так не считала; если бы подобные поступки требовали от нее смелости, мать ни за что не брала бы ее на бдения у разрушенной церкви.

— Просто хочу сделать что-нибудь полезное. А ты тоже живешь здесь?

Адам покачал головой, глядя на лежавшую за окнами Генриетту.

— Ганси зовет. Ему нравится, когда все его имущество собрано в одном месте. — В этих словах явственно прозвучала горечь; после небольшой паузы он добавил: — Зря я так сказал. Он же не хочет ничего дурного. А мы… просто этот дом принадлежит Ганси. И все, что в нем есть, тоже принадлежит Ганси. Мне нужно быть с ним на равных, а если я буду жить здесь — точно не смогу.

— И где же ты живешь?

Рот Адама вдруг напрягся.

— В месте, предназначенном для жилья.

— Знаешь ли, это никакой не ответ.

— А то — никакое не место.

— Но здесь все равно жить не хочешь? — Она, запрокинув голову, рассматривала высокий потолок. В помещении пахло пылью, но добротной, старомодной, такой, которая ассоциируется с библиотеками или музеями.

— Да, — подтвердил Адам. — Когда я смогу жить самостоятельно, у меня будет место, которое я организую себе сам.

— Поэтому ты и пошел в Эглайонби.

Он посмотрел ей в глаза.

— Потому я и пошел в Эглайонби.

— Хотя ты вовсе не богат.

Он замялся с ответом.

— Адам, это меня нисколько не трогает, — сказала Блю. Если подумать, эти слова были не самыми подходящими к моменту, но когда Блю их произносила, они показались именно такими. — Знаю, некоторым это не все равно, а мне так никакого дела нет.

На лице Адама мелькнула непонятная гримаса, и он склонил голову в чуть заметном поклоне.

— Хоть я далеко не богат.

— Честно говоря… — сказала Блю, — я тоже не богата.

Адам громко расхохотался, а Блю отметила про себя, что ей начинает нравиться этот смех, которым Адам иногда разражается, а потом каждый раз сам как будто удивляется этому. И то, что это ей нравится, немного испугало Блю.

— О! Слушай! Иди-ка сюда. Тебе понравится, — воскликнул Адам.

По скрипевшему под ногами полу он направился мимо стола к застекленной дальней стене. Подойдя туда следом за ним, Блю ощутила легкое головокружение от высоты: громадные окна старого фабричного корпуса начинались в нескольких дюймах от пола, а первый этаж был намного выше, чем у нее дома. Адам, пригнувшись, рылся в штабеле составленных перед окном картонных канцелярских коробок.

В конце концов он выбрал среди них одну, на несколько дюймов отодвинул ее от окна и жестом предложил Блю сесть на пол рядом с ним. Она так и сделала. Адам немного поерзал и выбрал удобную позу, в которой его колено касалось колена Блю. Он не смотрел на нее, но что-то в его позе говорило о том, что он чувствует ее ощущение. Блю незаметно сглотнула.

— Тут всякая всячина, которую нашел Ганси, — сказал Адам. — Вещи, которые, по его мнению, не годятся для музеев, или недостаточно древние, или просто такие, с которыми он не хочет расставаться.

— Вся коробка? — удивилась Блю.

— Все эти коробки. Эта относится к Вирджинии. — Он наклонил ее, и содержимое, сопровождаемое изрядным количеством земли, посыпалось на пол между ними.

— Значит, это вирджинский ящик? А что же в других?

Он улыбнулся — совсем по-детски.

— Уэльс, и Перу, и Австралия, и Монтана, и другие странные места.

Блю извлекла из груды палку-рогульку.

— Еще один прут лозоходца? — Пусть ей самой никогда не доводилось пользоваться такими, но она хорошо знала, что некоторые экстрасенсы применяют их для обострения интуиции и с их помощью определяют направление к потерянным предметам, телам убитых или подземным источникам. Это была, так сказать, кустарная, предшествующая версия того хитрого прибора для измерения электромагнитного поля, которым пользовался Ганси.

— Похоже на то. А может быть, просто палка. — Адам продемонстрировал древнеримскую монету. Блю взяла ее и краем поскребла многовековую пыль, покрывавшую крошечную каменную собачку. У собачки не хватало задней ноги, на месте излома камень был заметно светлее шершавой поверхности.

— У нее голодный вид, — заметила Блю. Стилизованная собачка напомнила ей о врезанной в склон холма вороне со вскинутой головой и вытянутым туловищем.

Адам поднял камень с дыркой и посмотрел сквозь нее на Блю. Камень полностью скрывал остатки почти сошедшего ушиба.

Блю нашла такой же камешек и посмотрела сквозь него на Адама. Закатное солнце окрашивало его щеку в красный свет.

— Почему они оказались в этом ящике?

— Эти дырки проделала вода, — ответил Адам. — Морская. А нашли мы их в горах. Вроде бы он говорил, что они очень похожи на другие камни, которые он нашел в Англии. — Он продолжал рассматривать Блю через отверстие, и камень походил на странного вида монокль или увеличительное стекло. Блю увидела, как дернулся его кадык, а потом он протянул руку и прикоснулся к ее лицу.

— А ты красивая, — сказал он.

— Это все камень, — поспешно ответила она. Ее кожа словно горела; пальцы Адама касались самого уголка ее губ. — Все равно очень приятно слышать.

Адам осторожно взял камень из ее руки и положил на половицу между ними. Потом пропустил между пальцами прядку волос Блю.

— Моя мать любит говорить: никогда не делай комплиментов задарма, — сказал он, глядя на нее очень честными глазами. — Но этот, Блю, не будет стоить тебе ничегошеньки.

Блю, не глядя на Адама, теребила пальцами краешек подола.

— Даже и не знаю, что отвечать, когда ты говоришь такие вещи.

— Можешь, например, сказать, что хотела бы услышать что-нибудь еще.

Блю чуть ли не раздирало между желанием действительно подбодрить его и опасением, что подобные разговоры могут завести не туда.

— Мне нравится, когда ты говоришь такие вещи.

— Но?.. — вопросительным тоном добавил Адам.

— Я не говорила «но».

— Зато подразумевала. Я слышал.

Она посмотрела на его лицо — хрупкое и немного странноватое из-за ушиба. «В нем легко заподозрить смущение или неуверенность, — думала она, — но на самом деле он не такой. Ноа был таким. А вот Адам просто молчаливый. Но не потому, что ему не хватает слов, а потому, что присматривается к миру».

Правда, оттого, что она понимала это, ей было нисколько не легче ответить на вопрос: стоит ли говорить ему о той опасности, которая скрывается за поцелуем? С Ганси было гораздо легче, она просто сообщила об этом как бы между делом. Но ей меньше всего на свете хотелось сразу после настоящего знакомства отпугнуть Адама всякими громкими словами вроде «настоящей любви». Но если она ничего не скажет, то ему может взбрести в голову попытаться поцеловать ее, и тогда они оба могут влипнуть в неприятности.

— Мне нравится слушать от тебя такие вещи, но… но я боюсь, что ты полезешь целоваться, — призналась Блю. Ей сразу же показалось, что избранный ею путь никуда не годится. Когда он промолчал, она поспешно добавила: — Мы ведь совсем недавно познакомились. И я… я… я очень молодая.

Если она и намеревалась рассказать Адаму о предсказании, то уже к середине фразы утратила эту решимость, и все же она не могла понять, какая именно часть ее существа считала, что лучше было бы сознаться, чем так вот блеять. «Я очень молодая». Она поморщилась.

— По-моему… — Адам сделал паузу, чтобы подобрать слова, — это очень благоразумно.

Именно это слово Нив выбрала для Блю несколько недель назад. Она и в самом деле была благоразумна. Это ее раздражало. Ей казалось, что она из кожи выворачивается, чтобы выглядеть как можно эксцентричнее, и все же, когда доходило до дела, оказывалась благоразумной.

В комнате раздались приближающиеся шаги. Адам и Блю вскинули головы. Это был Ронан; он что-то нес под прижатой к груди согнутой рукой. Он очень осторожно опустился на пол, скрестив ноги, и тяжело вздохнул, будто только участвовал в продолжительном, полностью измотавшем его разговоре. На сердце Блю полегчало, однако в то же время она была немного разочарована тем, что его присутствие полностью исключало продолжение разговора о поцелуях.

— Хочешь подержать? — спросил Ронан.

Только тут Блю поняла, что Ронан принес живое существо. В первый момент она утратила дар речи от странной иронии ситуации — «вороненок» на самом деле держит у себя птенца ворона. Но тут же сообразила, что если промолчит, Ронан подумает, что она этого не хочет.

— Что ты делаешь? — спросила она, увидев, что Ронан отодвигает руку. — Я хочу.

Вообще-то она была не совсем уверена в этом — птица была не слишком привлекательной на вид, — но тут уже было дело принципа. Ей снова пришло в голову, что она старается произвести впечатление на Ронана лишь потому, что на него невозможно произвести впечатление, но тут же успокоила себя тем, что, по крайней мере, для того, чтобы заслужить его одобрение, ей достаточно всего лишь подержать в руках маленького птенца. Она протянула сложенные пригоршней ладони, и Ронан осторожно положил ей в руки вороненка. Птенец был совершенно невесом, и там, где к нему перед этим прикасался Ронан, кожица и перья казались влажными. Вороненок запрокинул непропорционально большую голову и, приоткрыв клюв, уставился на Блю и Адама.

— Как его зовут? — спросила Блю. Держать в руках птенца было страшновато и приятно — такая маленькая хрупкая жизнь, частый-частый пульс которой Блю отчетливо воспринимала своей кожей.

— Это она, — поправил ее Адам. — Лесопилка.

Вороненок шире открыл свой большой клюв и еще сильнее выпучил глаза.

— Она хочет к тебе, — сказала Блю, потому что желание птенца просто невозможно было не угадать. Ронан забрал птицу и погладил перышки на затылке.

— Ты похож на суперзлодея с фамильяром, — сказал Адам.

Лицо Ронана прорезала его обычная резкая улыбка, но сейчас он казался Блю добрее, чем она привыкла его воспринимать, как будто вороненок, которого он держал в ладони, был его сердцем, выставленным сегодня на обозрение.

Тут все услышали, как с противоположной стороны комнаты хлопнула дверь. Адам и Блю посмотрели друг на дружку. Ронан слегка пригнулся, как будто опасался удара.

Когда Ноа пристроился в промежутке между Ронаном и Блю, никто не сказал ни слова. Он выглядел точно таким, каким его помнила Блю, — с ссутуленными плечами, с руками, ни минуты не остающимися на одном месте. Извечное грязное пятно на лице оказалось точно на том месте, где была проломлена скула. Чем дольше Блю смотрела на него, тем яснее становилось, что она видит одновременно и его мертвое тело, и живое. И ссадина помогала ее сознанию воспринять это как действительность.

Адам первым нарушил молчание.

— Ноа! — сказал он и вскинул кулак в приветственном жесте.

Чуть подождав, Ноа стукнул костяшками пальцев по его кулаку. Потом потер ладонью шею.

— Я себя чувствую гораздо лучше, — сказал он, как будто не был мертв, а просто болел. Содержимое коробки так и валялось на полу; Ноа присел, принялся перебирать его и выудил нечто, похожее на кусок резной кости. Предмет, вероятно, был обломком какого-то более крупного изделия, но сейчас от него осталось только нечто, похожее на часть листа аканта и, возможно, полуразвернутого свитка. Ноа приложил его к горлу, как амулет. Он переводил взгляд с одного своего приятеля на другого, но при этом касался коленом колена Блю.

— Хотелось, чтобы вы знали, — сказал Ноа, опять прижав костяшку к кадыку, как будто это помогало ему выдавить из себя слова, — меня было… когда я… больше меня было… когда я был живой.

Адам пожевал губу, пытаясь придумать, что ответить. Блю подумала, что понимает, о чем говорит Ноа. Его сходство с кривовато улыбающимся лицом с водительских прав, которые нашел Ганси, было примерно таким же, как у фотокопии с настоящей картиной. И она не могла представить себе, чтобы тот Ноа, которого она знала, сидел за рулем этого навороченного «мустанга».

— Тебя и сейчас вполне хватает, — сказала она. — Я по тебе соскучилась.

Слабо улыбнувшись, Ноа протянул руку и погладил Блю по голове, как делал это раньше. Она почти не ощутила прикосновения его пальцев.

— Послушай, дружище, — сказал Ронан, — ты все это время отказывался давать мне свои конспекты и говорил, что я должен сам ходить на уроки. Но ведь и ты не ходил!

— Но ты ходил, правда, Ноа? — перебила его Блю, вспомнив о значке Эглайонби, который они нашли среди костей. — Ты ведь учился в Эглайонби.

— Учусь, — сказал Ноа.

— Учился, — поправил его Ронан. — Ты не ходишь на уроки.

— Ты тоже, — возразил Ноа.

— О тебе самом скоро будут говорить «учился», — вставил Адам.

— Погодите! — воскликнула Блю, вскинув руку над головой. Она почувствовала, что ей становится холодно, как будто Ноа высасывал из нее энергию. Ей меньше всего хотелось дойти до того «выпитого» состояния, которое она ощутила в церковном дворе. — В полиции сказали, что ты пропал семь лет назад. Это правда?

Ноа, моргая, растерянно и встревоженно уставился на нее.

— Я… я не могу…

Блю протянула ему руку и предложила:

— Держи! Когда я бываю с мамой на гаданиях и ей нужно сосредоточиться, она всегда берет меня за руку. Может быть, и тебе поможет.

После короткого колебания Ноа потянулся ей навстречу. Когда он положил ладонь на руку Блю, та даже вздрогнула — настолько холодна оказалась его рука. И не просто холодна, а будто пуста изнутри; кожа без заполняющего ее пульса.

Ноа, пожалуйста, не умирай до конца.

Он медленно, с трепетом выдохнул и сказал:

— Боже! — Его голос звучал немного не так, как прежде, он сейчас больше походил на голос того Ноа, которого она знала, Ноа, который считался одним из них. Блю знала, что не только она это заметила: Адам и Ронан тоже переглянулись.

Она смотрела, как вздымалась и опускалась грудь Ноа, как ровнее становилось его дыхание. Прежде она как-то не давала себе труда заметить, дышит ли он вообще.

Ноа зажмурился. В свободной руке, расслабленно лежавшей на носке мокасина, он так и держал резную косточку.

— Я помню свои отметки и даже даты, когда их получал. Семь лет назад.

Семь лет. В полиции не ошиблись. Сейчас они действительно разговаривали с мальчиком, который семь лет как умер.

— В том самом году Ганси зажалили шершни, — негромко сказал Адам. И процитировал: — «Ты будешь жить волей Глендура. На силовой линии умирает человек, который должен был жить, и значит, ты останешься жить, хотя должен умереть».

— Совпадение, — вставил Ронан, потому что это не было совпадением.

Ноа так и сидел с закрытыми глазами.

— Это было как-то связано с силовой линией. Я не помню, что именно он говорил: как и зачем.

— Разбудить его? — предположил Адам.

Ноа кивнул, не поднимая век. Вся рука Блю до плеча сделалась холодной и словно онемела.

— Да, точно. Мне было все равно. Всем этим занимался он, а я просто болтался с ним, чтобы было чем заняться. Я не знал, что он собирался…

— Это тот самый ритуал, о котором говорил Ганси, — сказал Адам Ронану. — Кто-то уже попытался его провести. С жертвоприношением, чтобы через него символически прикоснуться к силовой линии. Ноа, ты был жертвой, да? Кто-то убил тебя, чтобы добраться до силовой линии?

— Мое лицо… — негромко проговорил Ноа и, отвернувшись, прижался изуродованной щекой к плечу. — Не могу вспомнить, когда я перестал быть живым.

Блю пожала плечами. Стоял теплый вечер, лучи заходящего солнца озаряли ее собеседников, но она чувствовала себя так, будто в ее костях поселилась зима.

— Но из этого ничего не вышло, — сказал Ронан.

— Я почти разбудил Кейбсуотер, — прошептал Ноа. — Мы были очень близки к этому. Так что я погиб недаром. Но я рад, что он не нашел его. Он так ничего и не знает. Он не знает, где это находится. — Блю непроизвольно поежилась — и от прикосновения к ледяной руке Ноа, и от того страха, который нагнал на нее этот невнятный рассказ. Она между делом задумалась, не такое ли ощущение испытывают ее мать, ее тетушки и подруги матери во время гадания.

Держатся ли они за руки с умершими?

Она привыкла думать, что смерть — это нечто более постоянное или, по крайней мере, нечто очевидно непохожее на жизнь. Вот только Ноа не принадлежал ни к одному, ни к другому состоянию.

— Ладно, — сказал Ронан, — хватит ходить вокруг да около. Ноа, кто это сделал?

Рука Ноа, которую Блю держала в своей, ощутимо задрожала.

— Старина, я серьезно. Не темни. Я же не конспекты прошу. Я спрашиваю, кто проломил тебе голову.

В тоне, которым Ронан произнес эти слова, слышались и гнев, и достоинство, однако гнев был обращен и к Ноа; каким-то образом он делал и его виновным в случившемся.

А в голосе Ноа прозвучала обида.

— Мы были друзьями.

— Друг не стал бы убивать тебя, — сказал Адам, свирепея на глазах.

— Вы не понимаете, — прошептал Ноа. Блю испугалась, что он снова исчезнет. Ей было понятно, что это тайна, которую Ноа хранил все семь лет и которую и сейчас не хочет раскрывать. — Он был не в себе… Он все потерял. Сомневаюсь, что в нормальном состоянии он так… он вовсе не хотел… мы были друзьями, как… Ну, скажите, вы боитесь Ганси?

Мальчики ничего не ответили — в этом не было нужды. Чем бы Ганси для них ни был, эти отношения были пуленепробиваемы. Но Блю снова заметила, что на лице Адама проскользнула тень не то беспокойства, не то стыда. В том видении между ними что-то произошло, и это продолжало его тревожить.

— Давай, Ноа. Как его звали? — Это вступил в разговор Ронан — голова вздернута, взгляд пронзительный, как у его вороненка. — Кто тебя убил?

Ноа поднял голову и открыл глаза. Высвободив свою руку из пальцев Блю, он положил ее на свое колено. Вокруг, казалось, сразу похолодало. Вороненок попытался выбраться из горсти к Ронану на колени, и тот предостерегающе накрыл его другой ладонью.

— Но вы ведь уже знаете, — сказал Ноа.

Из родительского дома Ганси выехал уже затемно. В нем бурлила неиссякаемая и не находящая себе выхода энергия, которая в последнее время, казалось, неизбежно переполняла его сердце во время визитов сюда. Это было как-то связано с осознанием того, что родительский дом больше не был домом для него — если он вообще когда-нибудь был таковым, — а также и другого: что изменились не родители, а он сам.

Ганси опустил стекло и выставил левую руку из окна. Радио снова испортилось, и единственной музыкой, сопровождавшей поездку, был рев мотора; в темноте «Камаро» казался значительно шумнее.

Ганси терзал недавний разговор с Пинтером. Взятка. Вот до чего дошло. Ему казалось, что в глубине его души угнездился стыд. Несмотря на все свои старания, он все равно оставался Ганси.

Но как иначе он мог бы добиться того, чтобы Ронана оставили в Эглайонби и «Монмуте»? Он пытался так и этак выстроить предстоящий разговор с Ронаном, и каждый раз выходило нечто такое, чего Ронан не станет слушать. Неужели ему так трудно заставить себя ходить на уроки? И сколько сил придется затратить на то, чтобы заставить его проучиться еще один год?

До Генриетты оставалось еще с полчаса езды. В крохотном городке, который состоял, похоже, из одной необыкновенно ярко освещенной автозаправочной станции, Ганси пришлось остановиться перед красным светофором на невидимом перекрестке. От Ронана всего-то требуется ходить в школу, делать домашние задания и получать отметки. А потом он выйдет на свободу, получит от Деклана свои деньги и сможет заниматься любой чертовщиной, какая только придет ему в голову.

Ганси взял телефон. Сигнала нет. А хорошо было бы поговорить с Адамом.

Ветер, врывавшийся в открытое окно, пах листвой, водой, ростом и тайнами. Ганси больше всего на свете хотелось потратить побольше времени на изучение Кейбсуотера, но всю предстоящую неделю придется посвятить учебе — после его разговора с Пинтером никто из них не мог позволить себе прогулов, — а после уроков нужно помогать Ронану с домашними заданиями. Перед Ганси открывался целый мир, и Ноа нуждался в нем, и возможность найти Глендура, похоже, становилась реальной — ну а он должен изображать из себя няньку. Черт бы побрал Ронана с его закидонами.

Свет переключился на зеленый. Ганси нажал на акселератор с такой силой, что задние колеса взвизгнули и выбросили два облачка дыма. Свин сорвался с места. Черт бы побрал Ронана! Ганси поспешно переключал передачи. Быстрее, быстрее, быстрее! Мотор заглушал удары его сердца. Черт бы побрал Ронана! Стрелка спидометра рванулась вправо и зацепилась за красный сектор, предупреждавший о превышении скорости.

Ганси не стал разгоняться дальше. Хотя автомобиль мог дать куда больше. Хотя в прохладном воздухе мотор тянул отлично, дорога была хорошей, машина шла быстро, и ему очень хотелось посмотреть, что будет на высших передачах.

Он взял себя в руки и только тяжело, судорожно вздохнул.

Будь на его месте Ронан, тот разогнался бы. Потому что Ронан знать не желал никаких пределов, никаких страхов, никаких границ. Будь на месте Ганси Ронан, он давил бы педаль до самого пола до тех пор, пока его не остановил бы коп, или дерево, или сама дорога. Он точно прогулял бы школу, чтобы лишний раз осмотреть лес. А Ганси он сказал бы, что исключение — это его собственная проблема — если бы, конечно, вообще счел нужным говорить на эту тему.

Ганси не мог представить себе, что значит быть таким человеком.

«Камаро» вдруг зачихал и задергался. Ганси сбросил газ и уставился на слабо светящиеся циферблаты приборной панели, но ничего не понял. Тут же автомобиль вновь затрясся, и Ганси понял, что поездка закончена.

Он едва-едва сумел отыскать на обочине ровное место, как мотор заглох — точно как это случилось в день Святого Марка. Съехав с пустой дороги, он повернул ключ в замке зажигания, но, увы, безрезультатно.

Ганси позволил себе жалкую попытку поквитаться с миром, пробормотав сквозь зубы самое грязное ругательство, какое только знал, а потом выбрался из машины и открыл капот. Адам показал ему кое-какие примитивные вещи — как подтянуть контакт на свече зажигания, проверить масло… Если окажется, что ослаб ремень вентилятора или соскочил с патрубка какой-нибудь шланг, идущий в потроха мотора, он, может быть, справится. А во всем остальном машина оставалась для него сплошной загадкой.

Он вынул телефон из заднего кармана и обнаружил, что здесь сеть мало-мальски присутствует. Слишком слабо для того, чтобы можно было позвонить, зато чтобы подразнить его — вполне достаточно. Ганси несколько раз обошел вокруг машины, держа перед собой телефон, как статуя Свободы — факел. Безрезультатно.

Тут он не без горечи вспомнил предложение отца забрать «Сабурбан».

Он плохо представлял себе, насколько далеко отъехал от заправочной станции, но, судя по всему, должен был находиться дальше от нее, чем от окраины Генриетты. Если сейчас пойти в сторону города, то наверняка удастся дойти до зоны приема скорее, чем до заправки. А может быть, лучше просто остаться и подождать. Бывали случаи, когда Свин отказывался работать, но, немного постояв и остыв, соглашался ехать дальше.

Но у Ганси не хватало терпения сидеть на месте и ждать.

Впрочем, едва он успел запереть двери машины, как сзади к «Камаро» подъехала машина, ослепив его фарами. Отвернувшись от света, Ганси услышал, как хлопнула дверца автомобиля, а потом по гравию обочины проскрипели торопливые шаги.

В первое мгновение возникшая перед ним фигура показалась незнакомой, странной, не человеком, а каким-то гомункулусом. Но потом Ганси узнал его.

— Мистер Велк? — сказал он.

Баррингтон Велк был одет в темную куртку, обут в кроссовки, и в чрезмерно крупных чертах его лица виделось необычное напряжение. Как будто он хотел задать вопрос, но не мог подобрать слов.

Он не сказал в ответ: «Мистер Ганси», не спросил: «Машина сломалась?», не сказал вообще ничего такого, чего Ганси мог бы ожидать от него.

Облизав губы, он заявил:

— Мне нужна твоя книга. И сотовый телефон тоже отдай.

Ганси решил, что ослышался.

— Простите, что?

Велк извлек из кармана темной куртки маленький, но неприятно реальный пистолет.

— Та книга, с которой ты везде ходишь. И сотовый телефон. Живо!

Осознать наличие пистолета почему-то оказалось совсем не просто. И еще труднее оказалось перейти от представления о том, что Баррингтон Велк, Прыщ, не просто неприятный человек, заслуживающий тех насмешек, которыми Ганси обменивался с Ронаном и Адамом, к тому факту, что Баррингтон Велк держит в руке пистолет, нацеленный на Ганси.

— Ладно, — произнес Ганси и, моргнув, повторил: — Ладно. — Никакие другие слова не шли ему на язык. Он готов был отдать за свою жизнь едва ли не все, что имел, за исключением, возможно, «Камаро», но ничего этого Велк не требовал. Ганси протянул ему сотовый телефон.

— Моя тетрадь в машине, — сказал он.

— Доставай! — Велк ткнул пистолетом чуть ли не прямо в лицо Ганси.

Ганси отпер дверь «Камаро».

Когда он в прошлый раз видел Велка, тот проводил опрос по поводу четвертого склонения латинских прилагательных.

— И даже не надейся удрать на машине, — предупредил Велк.

Ганси почему-то даже в голову не пришло, что, будь «Камаро» в исправности, можно было бы попытаться сесть за руль и спастись бегством.

— И еще я хочу знать, где ты был на минувшей неделе.

— Простите, что? — вежливо спросил Ганси. Он рылся в темноте на заднем сиденье, и шорох бумаги заглушил слова Велка.

— Не прикидывайся! — рявкнул Велк. — В школу звонили из полиции. Поверить не могу! Семь лет прошло! Теперь начнется миллион вопросов. И им хватит двух секунд, чтобы связать все эти вопросы с моим именем. Все из-за тебя! Семь лет прошло, я думал, что… и мне конец. Ты погубил меня!

Только когда Ганси, держа в руке ежедневник, выбрался из «Камаро», до него дошел смысл слов Велка. Ноа! Именно этот человек, который стоял перед ним, убил Ноа.

Ганси почувствовал неприятное ощущение в животе. Это еще не был страх. Это было сродни предвкушению того, что туго натянутый веревочный мост может не выдержать тяжести. И еще ему начало казаться, что в его жизни, в жизни Ганси, до этого момента не было ничего реального.

— Мистер Велк…

— Говори, где ты был!

— В горах, недалеко от Нетерса, — сказал Ганси непохожим на свой голосом. Это была правда, тем более что врать не имело никакого смысла: GPS-координаты этого места были записаны в тетради, которую он протягивал человеку с пистолетом.

— Что ты нашел? Нашел Глендура?

Ганси вздрогнул и сам удивился этому. Ему почему-то казалось, что все происходящее связано с чем-то другим, чем-то более логичным, и произнесенное вслух, пусть даже на английский манер, имя Глендура поразило его.

— Нет, — ответил он. — Мы нашли изображение, вырезанное в земле.

Велк протянул руку за ежедневником. Ганси сглотнул.

— Велк, — сказал он и тут же добавил: — сэр. Вам не кажется, что все это можно решить по-другому?

Ответом ему послужил негромкий, но весьма характерный щелчок. Этот звук, который то и дело повторяется во всяких приключенческих и детективных фильмах и видеоиграх, просто нельзя было не узнать. Пусть даже Ганси никогда не слышал его своими ушами в действительности, он точно знал, что такой звук раздается, когда пистолет снимают с предохранителя.

Велк приставил дуло пистолета ко лбу Ганси.

— Кажется, — сказал он. — Вот так.

Ганси испытал ту же самую отстраненность, что и недавно, когда в «Монмуте» ночью рассматривал осу на стекле. Он одновременно воспринимал и реальность — холодный и вроде бы довольно острый пистолет, упертый ему в лоб чуть выше бровей, — и вероятное будущее: палец Велка чуть заметно отодвигается, пуля пробивает череп, и он, вместо того, чтобы вернуться в Генриетту, лежит на дороге мертвый.

Ежедневник тяжело лежал в его руке. Ганси прекрасно мог обойтись без него. Он знал там все до последней буквы.

Но это был он сам. Он лишался сейчас всего того, что наработал.

Я заведу новый.

— Если бы вы только спросили, — сказал Ганси, — я рассказал бы вам все, что тут записано. С великим удовольствием. Это никакая не тайна.

Пистолет, приставленный ко лбу Ганси, слегка задрожал. Велк сказал:

— С пистолетом у виска ты еще и не того наговоришь. Не верю, что иначе ты сказал бы хоть что-нибудь.

— Это потому, — ответил Ганси, — что вы знаете: это правда. — Он позволил Велку взять из его руки толстенный ежедневник.

— Ты меня презираешь, — заявил Велк, прижимая книгу к груди. — Думаешь, ты непобедимый? Знаешь что? Я тоже так думал.

Когда он это произнес, Ганси твердо понял, что Велк сейчас убьет его. Просто невозможно говорить с такой ненавистью и горечью, держать в руке пистолет, но так и не нажать на спуск.

Лицо Велка напряглось.

Потом время остановилось, застыло между завершением выдоха и началом вдоха.

Семь месяцев назад Ронан учил Ганси, как правильно бить.

Бей не кулаком, а всем телом.

Смотри, куда бьешь.

Локоть согнут под девяносто градусов.

Не думай о том, что противник может пострадать.

Ганси! Повторяю: не думай о том, что противник может пострадать.

Он ударил.

Ганси забыл почти все, что тогда говорил ему Ронан, но посмотреть, куда пришелся удар, не забыл. Только благодаря этому, да еще везенью, пистолет вылетел из руки Велка и грохнулся на придорожный гравий.

Велк проорал что-то нечленораздельное.

Они оба одновременно метнулись за пистолетом. Ганси, припав на колено, вслепую потянулся туда, откуда донесся звук падения. Почувствовал, как его нога с чем-то соприкоснулась. Сначала с рукой Велка, а потом с чем-то более твердым. Пистолет отлетел куда-то под задние колеса «Камаро», и Ганси поспешно, чуть ли не на четвереньках, укрылся за своей машиной. Туда не доставал свет фар автомобиля Велка. А Ганси думал лишь о том, чтобы найти укрытие и неподвижно отсидеться в темноте.

По другую сторону машины было тихо. Изо всех сил сдерживая дыхание, Ганси прижался щекой к теплому металлу Свина. Большой палец, которым он ударил по пистолету, наливался пульсирующей болью.

Не дышать!

Велк у дороги выругался, потом еще раз. Гравий заскрипел под его ногами. Он присел около машины. Не может найти пистолет. Снова выругался.

Издали донесся шум мотора. Еще какая-то машина. Вероятно, приближается. Спаситель или хотя бы свидетель.

Велк ненадолго застыл в неподвижности, а потом сорвался с места и побежал. Судя по тому, что шаги удалялись, к своей машине.

Низко пригнувшись, Ганси выглянул из-под автомобиля. Свин чуть слышно потрескивал, остывая. В свете фар машины Велка Ганси разглядел между задними колесами чуть заметно выступавший над гравием контур пистолета.

Угадать намерения Велка было невозможно. То ли он решил сбежать, то ли просто пошел за фонарем. Ганси попятился дальше во тьму и снова замер. Сердце колотилось, заглушая все звуки окружающего мира, трава колола щеку.

Машина Велка стремительно выскочила на проезжую часть и устремилась в сторону Генриетты.

Почти сразу же мимо промчался второй автомобиль. Там, конечно, ничего не заподозрили.

Ганси еще долго лежал в заросшем травой кювете, прислушиваясь к стрекотанию насекомых в недалеком лесу и вздохам, которые время от времени испускал отдыхавший Свин. Ушибленный большой палец болел все сильнее. Можно сказать, легко отделался. Но все равно болит.

И тетрадь. На душе у него было мерзко: как же так, у него, угрожая смертью, отобрали всю летопись его самозабвенного поиска.

Удостоверившись, что Велк не возвращается, Ганси с трудом поднялся на ноги, обошел «Камаро» вокруг. Он опустился на колени и, просунувшись под машину как можно глубже, здоровой рукой вытащил пистолет. В его памяти как наяву прозвучал голос Блю. «Отпечатки пальцев!» — сказала она, когда они наткнулись на тело Ноа.

Двигаясь словно во сне, Ганси открыл дверь автомобиля и бросил пистолет на пассажирское сиденье. Ему казалось, что и ночь не та, и автомобиль не тот, и даже из родительского дома недавно выехал совсем другой человек.

Он закрыл глаза и повернул ключ зажигания.

Свин кашлянул раз, другой, а потом мотор заработал ровно.

Ганси открыл глаза. Ночь вокруг казалась совсем не такой, как раньше.

Он включил фары и медленно выехал на проезжую часть. Нажав акселератор, проверил мотор. Двигатель работал ровно, без сбоев.

Дав больше газу, он помчался в Генриетту. Велк убил Ноа и теперь знал, что его тайна раскрыта. Что бы он ни затеял, терять ему было нечего.

Блю никогда не питала особой привязанности к мансарде, даже до того, как там поселилась Нив. Многочисленные перегибы кровли словно манили разбить голову о какой-нибудь угол. И недоделанный дощатый пол, и часть, покрытая колючей фанерой, совершенно не доставляли удовольствия босым ногам. Летом на чердаке творился настоящий ад. Ну и обычно там не было ничего, кроме пыли и ос. Мора категорически отказывалась хранить что-либо ненужное, и потому каждая вещь, вышедшая из употребления, отправлялась либо к соседям, либо в «Гудвилл». Поэтому веских причин для посещения мансарды просто не имелось.

До сих пор.

Под вечер Блю оставила Ронана, Адама и Ноа дальше обсуждать вопрос, удастся ли привлечь их учителя латыни к ответственности за убийство Ноа, хотя полиция пока что не нашла никаких улик. Через пять минут после того, как она пришла домой, позвонил Адам и сообщил, что едва она ушла, как Ноа тоже исчез.

Получается, что это правда. И она — тот самый столик в «Старбаксе», который каждому хочется занять.

— Думаю, что у нас час в запасе, — сказала Калла, когда Блю открыла дверь, ведущую на чердак. — Они вернутся около одиннадцати. Давай-ка я пойду вперед. На случай, если…

Блю вскинула брови.

— А что, ты думаешь, она там держит?

— Не знаю.

— Хорьков?

— Не говори глупостей.

— Волшебников?

Калла протиснулась мимо Блю и направилась вверх по лестнице. Мансарду освещала единственная лампочка, свет которой не доставал до ступенек.

— Это более вероятно. О, какая тут вонь!

— Значит, все-таки хорьки.

Взгляд, который Калла с середины лестницы метнула в Блю, грозил, пожалуй, большими опасностями, чем все, что они могли найти на чердаке. Впрочем, Калла была права. Почти неподвижный воздух здесь был, мягко говоря, не слишком благоуханным. Блю не могла определить запах, хотя он и казался смутно знакомым: нечто вроде гнилого лука или давно не мытых ног.

— Пахнет серой, — сказала она. — Или трупом.

Поскольку она прекрасно помнила жуткий голос, исходивший изо рта Нив, ни один, ни другой варианты не слишком удивили бы ее.

— Больше похоже на асафетиду, — мрачно уточнила Калла.

— Это еще что такое?

— Такая штука, которая придает вкус карри, а также очень полезна в колдовстве.

Блю попыталась дышать ртом. Ей было очень трудно вообразить, каким образом что-то смердящее, как грязные ноги старого трупа, может улучшить вкус какого-нибудь блюда.

— И для чего же припасалось это?

Калла добралась до верхней ступеньки.

— Точно не для карри, — сказала она.

Блю вслед за нею поднялась наверх и теперь своими глазами видела, что мансарда после того, как там поселилась Нив, стала выглядеть совсем не так, как прежде. На полу лежал матрас, покрытый пестрыми ковриками. По всему помещению были расставлены кучками незажженные свечи разной высоты, темные миски и склянки с водой. Часть группы предметов соединял между собой наклеенный на пол разноцветный малярный скотч. Чуть ли не под ногами Блю оказалась тарелка с золой и полуобгоревшим стеблем какого-то растения. Перед одним из узких слуховых окон стояли два больших, в полный рост, зеркала на подставках, бесконечно отражавшиеся друг в дружке.

И еще здесь было холодно. После жаркого дня чердак просто не мог так быстро и так сильно остыть.

— Ничего не трогай, — предупредила Калла. Блю решила, что это смешно, особенно если учесть, зачем они сюда пришли.

Она не стала ничего трогать, но прошла вглубь комнаты и остановилась перед статуэткой женщины с глазами на животе. В этом помещении у нее по коже побежали мурашки.

— Наверное, она готовит очень много карри.

На лестнице скрипнула ступенька; Калла и Блю вздрогнули.

— Можно мне подняться? — спросила Персефона. Вопрос был явно риторический, потому что она уже поднялась и стояла на верхней ступеньке. На ней было кружевное платье, которое сшила для нее Блю. Волосы она плотно убрала, а это говорило о том, что она готова к грязной работе.

— Персефона! — воскликнула Калла. Она уже преодолела испуг и теперь просто сердилась из-за того, что испугалась. — Нужно же хоть какие-то звуки издавать, когда входишь в комнаты!

— Я шла так, чтобы ступеньки скрипели, — указала Персефона. — Мора сказала, что они вернутся к полуночи и что вам нужно управиться до тех пор.

— Так она знала? — воскликнули Блю и Калла.

Персефона, изогнувшись, рассматривала черную кожаную маску с длинным острым клювом.

— Но вы же не думаете, что она поверила вашим разговорам насчет кино про карликов?

Калла и Блю переглянулись. Блю поспешно соображала, что же все это значит. А значило это, что Мора не меньше, чем они, хочет узнать, чем занимается Нив.

— Может быть, пока мы не начали, объясните мне, чем Нив объяснила свой приезд в Генриетту? — спросила она.

Калла бродила по комнате, потирая руки, как будто не то грела их, не то прикидывала, что взять для начала.

— Все очень просто. Твоя мать пригласила ее сюда, чтобы разыскать твоего отца.

— Ну, — поправила ее Персефона, — это не совсем так. Мора сказала мне, что Нив сама обратилась к ней. Именно Нив сказала, что сможет его найти.

— Как вер-блю-да в пустом мешке? — подмигнув, спросила Калла.

— Я предпочла бы, чтобы ты нашла какое-нибудь другое выражение, — сказала Блю.

— То есть извлекла бы его из ниоткуда, — послушно произнесла Калла. Она взяла какую-то свечку и добавила: — Странно это…

Блю скрестила руки на груди.

— Все равно мне очень не хватает хоть каких-нибудь подробностей.

Калла переложила свечу из левой руки в правую.

— Если в общих чертах, то он появился 15 лет назад, очаровал Мору до потери рассудка, год они, что называется, дружили, хотя пользы от него не было никакой, надул ей пузо и исчез, едва только ты родилась. Он был очень умен и сдержан в разговорах о себе, поэтому я думаю, что он был каким-нибудь бродягой с уголовным прошлым.

— Калла! — повысила голос Персефона.

— Меня это ничуточки не трогает, — сказала Блю. И правда, как можно тревожиться из-за прошлого какого-то неведомого ей человека? — Я всего лишь хочу знать факты.

Персефона покачала головой.

— Ты просто на удивление рассудительна.

Блю пожала плечами и повернулась к Калле.

— И что тебе говорит эта свеча?

Калла вытянула руку, в которой держала свечу, и прищурилась.

— Только то, что ее используют для ясновидения. Вернее, для поиска предметов. Как я и ожидала.

Она продолжила осматривать помещение в поисках более многообещающих предметов, а Блю задумалась о том, что ей только что рассказали об отце, и обнаружила, что все равно испытывает к нему совершенно беспричинную нежность. К тому же она с удовольствием услышала, что он был умен.

— Я слышала, как мама сказала Нив, что поиски должны быть примерно такими же, как в онлайне.

— Похоже на правду, — ответила Калла. — Это же всего лишь любопытство. Нельзя сказать, чтобы она была к нему так уж привязана.

— О, не знаю, не знаю, — пропела Персефона.

Блю сразу насторожилась.

— Постой, постой, так ты считаешь, что мама до сих влюблена в… У него было какое-нибудь имя?

— Пупсик, — сказала Калла, а Персефона захихикала, видимо, вспомнив ошалевшую от любви Мору.

— Ни за что не поверю, чтобы мама называла какого-нибудь мужчину пупсиком, — заявила Блю.

— Тем не менее так было. И еще, любовь моя. — Калла взяла пустую миску. На донышке засохла корка, словно когда-то здесь была какая-то густая жидкость. Вроде теста для пудинга. Или крови. — И еще, мой орешек.

Блю стало стыдно за дурацкое поведение матери.

— А вот это ты уже выдумываешь.

Персефона, слегка порозовевшая от сдерживаемого смеха, покачала головой. Несколько локонов уже выбились из пучка, и у нее был такой вид, словно ее краем задел промчавшийся торнадо.

— Увы, нет.

— Но с какой стати кого-то можно назвать…

— Задействуй свое воображение, — посоветовала Калла, повернувшись к Блю и картинно вскинув одну бровь, а Персефона все же расхохоталась.

Блю скрестила руки на груди.

— Ну, конечно…

Ее серьезность заставила родственниц полностью утратить контроль над собой. Покатываясь со смеху, они наперебой перечисляли другие ласкательные прозвища, которые Мора, судя по всему, насочиняла восемнадцать лет назад.

— Да, его звали Баттернат, — выдавила из себя Персефона. — Серый орех.

— Леди, — сурово сказала Блю, — у нас осталось только 45 минут. Калла, потрогай-ка вот это. — Она указала на зеркала. Они казались ей самыми зловещими из всех странных предметов, имевшихся в помещении, что было вполне веским предлогом для того, чтобы заняться ими.

Подавив смешок, Калла подошла к зеркалам. В очевидной бессмысленности их расположения, когда они не отражали ничего, кроме самих себя, было что-то тревожащее.

— Не вставай между ними, — предупредила Персефона.

— Я что, по-твоему, дура? — огрызнулась Калла.

— А почему между ними нельзя вставать? — спросила Блю.

— Кто знает, что она с ними делала. Я вовсе не хочу, чтобы мою душу упрятали в бутылку в каком-нибудь другом измерении или где-нибудь еще. — Калла взялась за край одного из зеркал, внимательно следя за тем, чтобы оставаться вне поля зрения второго. Потом, нахмурившись, протянула руку назад. Блю с готовностью подала свою руку, и Калла, не оглядываясь, стиснула ее пальцы.

Следующие две-три секунды было слышно лишь жужжание насекомых за окном.

— Наша крошка Нив, оказывается, полна честолюбия, — пророкотала в конце концов Калла, крепче стискивая и пальцы Блю, и раму зеркала. — И нынешней славы для нее, по-видимому, мало. Быть телезвездой все равно что не быть никем.

— Хватит ехидничать, Калла, — перебила ее Персефона. — Лучше расскажи, что ты видишь.

— Я вижу, как она вон в той черной маске стоит между зеркалами. Должно быть, я вижу ее еще там, откуда она пришла, потому что зеркал четыре. Два других больше, чем эти, и стоят позади их. Я вижу ее во всех четырех зеркалах, в каждом отражении она носит маску, но выглядит везде по-разному. В одном она худощавее. В другом одета в черное. Еще в одном кожа у нее какая-то не такая. Не могу понять, что они… Вероятности, пожалуй. — Калла умолкла. Блю представила себе четырех разных Нив, и ее передернуло от легкого озноба. — Дай-ка мне маску. Нет, Блю, ты стой на месте. Персефона…

Персефона осторожно взяла маску и подала ее Калле. Снова последовала пауза, во время которой она считывала предмет, стиснув пальцы так, что костяшки побелели.

— Она купила ее, когда была разочарована, — сказала Калла. — Наверное, плохой рецензией на какую-то из ее книг. Или ее телешоу? Нет. Она посмотрела статистику для одного или другого, и она-то ее разочаровала. Я определенно вижу цифры, именно о них она и думала, когда покупала вот это. И все сравнивала себя с Лилой Полотски.

— А это еще кто? — спросила Блю.

— Экстрасенс, еще знаменитее, чем Нив, — ответила Калла.

— Я и не думала, что такое возможно, — призналась Блю. Действительно, кто еще из экстрасенсов мог в этом недоверчивом мире иметь больше славы, чем обладательница собственного телешоу и четырех опубликованных книг?

— О, еще как возможно, — сказала Калла. — Спроси Персефону.

— Ничего не могу сказать, — ответила Персефона. Блю не поняла, что она имела в виду: возможность стать знаменитостью или просто наотрез отказалась отвечать на вопрос.

Калла вернулась к своему рассказу.

— Так или иначе наша Нив решила поездить по свету и заработать еще немного уважения. А эта маска помогает ей видеть все это воочию.

— Но как это связано с тем, что она поселилась у нас? — спросила Блю.

— Еще не знаю. Нужно найти предмет получше. — Калла отпустила зеркало и повесила маску на тот крючок, где она висела прежде.

Они еще прошлись по комнате. Блю обнаружила хлыст из трех прутьев, связанных вместе красной лентой, и красную маску, очень похожую на черную. У окна она обнаружила источник зловония: небольшой наглухо зашитый тряпичный мешочек.

Она вручила мешочек Калле, та подержала его несколько секунд и небрежно сказала:

— Асафетида. Всего лишь защитное заклинание. Во сне ее пугали призраки, и она так защитилась.

Персефона, пригнувшись, провела ладонями над одной из чаш. То, как она держала ладони, почти не шевеля пальцами, напомнило Блю о том, как Ганси водил рукой над озерцом в Кейбсуотере.

— Все это просто переполнено неуверенностью. Так я чувствую. Может быть, все разгадывается очень просто: она приехала сюда, чтобы помочь Море, но в Генриетте ее развернуло в другую сторону.

— Это из-за дороги мертвых? — спросила Блю. — Я как-то застала ее, когда она ворожила ночью, и она сказала, что благодаря дороге мертвых здесь гораздо легче быть экстрасенсом.

Калла презрительно усмехнулась и подошла поближе к кровати, чтобы осмотреть то, что находилось рядом с ней.

— И легче, и труднее, — сказала Персефона. — Она дает очень много энергии, так что получается примерно то же самое, что и когда находишься в одной комнате с тобой. Только все время. И одновременно, как с твоими мальчиками. Очень громко.

Мои мальчики! — подумала Блю; сначала она рассердилась, потом почувствовала себя польщенной, а потом снова рассердилась.

— Калла, что ты ищешь? — спросила Персефона.

— Одиннадцать месяцев назад Нив позвонил какой-то тип, — ответила Калла, все так же стоя к ним спиной, — и спросил ее, не сможет ли она приехать в Генриетту. Он оплатит и дело, и все расходы. А здесь она должна была приложить все свои силы и знания, чтобы проследить силовую линию и отыскать «место силы». Он точно знает, что оно находится где-то поблизости, а сам отыскать не может. Она ответила ему, что ее это не интересует, а потом решила, что может и сама разобраться со всеми этими вещами. Она решила, что Мора сможет позволить ей задержаться в городе, если она предложит ей отыскать ее давнего любовника.

Персефона и Блю смотрели на нее с совершенно одинаковым изумлением.

— Это потрясающе! — сказала Блю.

Калла повернулась и торжествующе помахала рукой, в которой держала маленькую записную книжку.

— Это ежедневник Нив.

— Ох уж эта техника. — Персефона вздохнула. — Кажется, я слышу автомобиль. Я сейчас вернусь.

Персефона так же бесшумно, как и поднималась, спустилась по лестнице, а Блю подошла к Калле, положила подбородок ей на плечо и сама заглянула в находку.

— И где же обо всем этом говорится?

Пропуская исписанные рукой Нив страницы под большим пальцем, Калла быстро пролистала книжку до страниц с деловым расписанием на каждый день, где помечалось время, на которое хозяйка назначала встречи, окончание работы и деловые обеды. Потом быстро отыскала запись о звонке человека из Генриетты. Все оказалось так, как и говорила Калла, за одним дополнением. Нив записала имя и номер телефона этого человека.

Блю почувствовала, что у нее не только ноги подкашиваются, но и вся она сейчас превратится в какое-то подобие желе. Потому что, как ни странно, имя человека, который чуть не год назад звонил Нив, было с недавних пор хорошо знакомо Блю: Баррингтон Велк.

За их спинами скрипнула та же самая ступенька. Голос Персефоны произнес что-то короткое и невнятное, вроде: «Хм».

— И все равно было жутковато, — сказала, оборачиваясь, Калла.

Персефона остановилась, держа перед собой сложенные ладони.

— У меня две плохие новости. — Она взглянула на Блю. — Во-первых, к нам приехали твои «воронята», и один из них, кажется, сломал палец о пистолет.

За спиной Персефоны снова скрипнула лестница, по которой понимался еще один человек. И Блю, и Калла слегка вздрогнули, когда из-за Персефоны появилась Нив, глядевшая перед собой безмятежным вековечным взглядом.

— И во-вторых, — добавила Персефона, — Нив и Мора вернулись раньше, чем говорили.

Кухня была переполнена. Начать с того, что она никогда не была просторной, а уж когда туда набились трое мальчиков, четыре женщины и вдобавок одна Блю, стало казаться, что ее сделали слишком уж маленькой. Адам держался крайне вежливо, помогал Персефоне обеспечить чаем всех собравшихся в помещении, хотя ему то и дело приходилось спрашивать: «Где чашки? А теперь, где взять ложечки? Как у вас насчет сахара?» Ну а Ронан более чем успешно противодействовал попыткам Адама сохранять покой — он непрерывно расхаживал по кухне, занимая при этом место, которого хватило бы еще на троих человек. Орла спустилась было, чтобы посмотреть, что происходит, и запастись материалом для сплетен, но Калла, увидев, с каким восхищением она смотрит на Ронана, велела ей убираться, потому что для нее места все равно нет.

Нив и Ганси сидели у обеденного стола. Адам и Ронан выглядели точно так же, как в те минуты, когда Блю простилась с ними, а вот у Ганси глаза стали совсем другими. Блю потребовалась добрая минута, чтобы понять, что же в нем изменилось. В конце концов она решила, что не что-то одно: глаза, кажется, стали светлее, а кожа вокруг них словно натянулась.

Он сидел, положив руку на стол. Большой палец был в лубке.

— Не мог бы кто-нибудь снять с меня эту штуку? — спросил он, подергав пластиковый опознавательный браслет, который надели ему на запястье в больнице. В деланой непринужденности, с которой он задал этот вопрос, угадывались и бравада, и лихорадочное возбуждение. — Я чувствую себя инвалидом. Ну, пожалуйста.

Персефона протянула ему ножницы и сказала:

— Блю, разве я не учила тебя, что, когда бьешь кого-нибудь, ни в коем случае нельзя зажимать большой палец в кулак?

— Ты же не сказала, чтобы я передала это ему, — парировала Блю.

— Так, — сказала, стоя в дверях и потирая пальцами лоб, Мора. — Происходит что-то серьезное, это совершенно ясно. Тебя кто-то пытался убить. — Последняя фраза была обращена к Ганси. — Вы двое говорите мне, что тот же человек, который покушался на тебя, раньше убил вашего друга. — Эти слова были сказаны Ронану и Адаму. — Вы трое сообщаете, что Нив вела телефонные переговоры с человеком, который убил вашего друга и покушался на Ганси. — Это уже Блю, Персефоне и Калле. — А ты говоришь, что не имела с ним никаких дел, кроме того телефонного разговора.

Последняя реплика была обращена к Нив. И хотя Мора вроде бы обращалась ко всем сразу, все они не сводили глаз с Нив.

— А ты позволила им рыться в моих вещах, — ответила Нив.

Блю ожидала, что мать смутится, но Мора, казалось, стала выше ростом.

— И, похоже, для этого были серьезные основания. Просто поверить не могу, что ты сказала мне неправду. Почему было просто не сказать мне, что ты хочешь заняться дорогой мертвых? Почему ты решила, что я стала бы возражать? Вместо этого ты притворялась, что ты действительно увлеклась…

Она вдруг умолкла и посмотрела на дочь.

— Поисками Баттерната, — закончила фразу Блю.

— О боже! — воскликнула Мора. — Калла, это ты распустила язык, да?

— Нет, — возразила Блю. Ей пришлось собраться, чтобы сделать вид, будто она не замечает, что все трое мальчиков смотрят на нее; иначе она не смогла бы сказать то, что хотела: — Я тоже имею полное право злиться. Почему ты не могла прямо сказать мне, что плохо знала моего отца и родила меня вне брака? Зачем было делать из этого такую тайну?

— Я никогда не говорила, что плохо знала его, — тусклым голосом ответила Мора. Выражение ее лица очень не понравилось Блю: на нем почти не отражалось эмоций.

Блю перевела взгляд на Персефону.

— Почему ты решила, что я не буду просто рада, если узнаю правду? Я не вижу ничего плохого в том, что моим отцом был бродяга по имени Баттернат. И что, по-твоему, это сейчас может изменить?

— Нет, не может быть, чтобы его звали Баттернат, — прошептал Ганси на ухо Адаму.

Разноголосый гул прорезал мягкий, как обычно, голос Нив.

— Мне кажется, вы слишком все упрощаете. Я действительно уделяла много времени поискам отца Блю. Но, кроме того, искала и кое-что еще.

— В таком случае зачем вся эта таинственность? — возмутилась Калла.

Нив очень выразительно посмотрела на сломанный палец Ганси.

— Это открытие из тех, с которыми может быть связана большая опасность. Уверена: вы и сами чувствовали, что здесь нужно соблюдать осторожность. Иначе вы давно уже рассказали бы все Блю.

— Блю не экстрасенс, — сухо заявила Мора. — Почти все из того, чем мы ни с кем не делились, имеет смысл только в связи с гаданиями или ясновидением на дороге мертвых.

— Вы и мне ничего не сказали, — вмешался Ганси, глядя из-под насупленных бровей на свой палец. Блю вдруг поняла, что изменилось в его облике: на нем были очки в тонкой оправе. Очки из тех, какие не замечаешь, пока тебе на них не укажут. В них Ганси сразу сделался старше и серьезнее, хотя, возможно, такое выражение лица просто соответствовало напряжению момента. Она, конечно, ни за что и никогда не сказала бы ему этого, но такого Ганси она предпочитала тому, легко порхающему по жизни красавчику. А он между тем продолжал: — Во время гадания, когда я спросил о силовой линии, вы отказались делиться со мною любой информацией.

Вот теперь Мора немного смутилась.

— Ну откуда же я могла знать, как вы собираетесь ею воспользоваться? И, кстати, где сейчас находится этот человек? Баррингтон? Это его настоящее имя?

— Баррингтон Велк, — хором ответили Адам и Ронан. И обменялись кислыми взглядами.

— В больнице полицейские сказали мне, что его ищут. И полиция Генриетты, и полиция штата, — сказал Ганси. — Но еще они сказали, что дома его нет, и, похоже, он собрал вещи.

— Да что тут думать: ударился в бега, — сказал Ронан.

— Думаешь, он все еще хочет добраться до тебя? — спросила Мора.

Ганси покачал головой.

— Сомневаюсь, что я вообще был ему нужен. Вряд ли у него есть какой-то план. Он хотел заполучить мою тетрадь. И добраться до Глендура.

— Но он не знает, где Глендур находится?

— И никто не знает, — ответил Ганси. — У меня есть коллега… — Ронан ухмыльнулся, услышав слово «коллега», но Ганси продолжал как ни в чем не бывало: — …в Англии. Он рассказывал мне о том самом ритуале, для которого Велк использовал Ноа. Очень может быть, что он попытается еще раз сделать это в другом месте. Например, в Кейбсуотере.

— Я думаю, мы должны пробудить его, — сказала Нив.

Все снова уставились на нее. А она сидела, сложив руки перед собой, олицетворением непоколебимого спокойствия.

— Что-что? — произнесла Калла. — Если я не ошибаюсь, для этого нужно мертвое тело.

Нив вскинула голову.

— Можно обойтись и без него. Жертва не обязательно должна быть кровавой.

Ганси с сомнением посмотрел на нее.

— Пусть даже так. Но Кейбсуотер и без того довольно странное место. Допустим, что мы пробудим его. Но что случится со всей силовой линией?

— Точно не знаю. Впрочем, уже сейчас могу сказать, что она тоже пробудится, — ответила Нив. — И для этого мне даже не нужна моя магическая чаша. — Она повернулась к Персефоне. — Ты не согласна?

Персефона подняла чашку так, что она закрыла ее рот.

— Нет, это я тоже вижу. Кто-то пробудит ее в ближайшие несколько дней.

— Вряд ли ты хочешь, чтобы это сделал мистер Велк, — продолжила Нив. — А ведь дорога мертвых вознаградит того, кто ее пробудит, кем бы он ни был. И того, кто принесет жертву, и того, кто станет ею.

— Вознаградит так же, как Ноа? — уточнила Блю. — Мне кажется, что он не так уж и счастлив.

— Судя по тому, что я здесь услышала, он живет вполне физической жизнью в квартире с этими мальчиками, — заметила Нив. — А это, несомненно, куда лучше, чем существование обычного духа. Лично я сочла бы это благодеянием.

Ганси задумчиво провел пальцем по нижней губе.

— Я в этом вовсе не уверен. Вознаграждение Ноа неразрывно связано с силовой линией, верно? Как только его тело переместили, он утратил значительную часть телесности. Если кто-то из нас проведет ритуал, не окажемся ли мы привязанными к силовой линии, даже если в жертву не будет принесена чья-то жизнь? Мы слишком мало знаем. Можно просто сообщить полиции о том, где находится Кейбсуотер.

— НЕТ!

Это в один голос воскликнули Нив и Мора. Однако Нив еще и вскочила со стула, отчего ее ужас проявился эффектнее.

— Полагаю, вы были в Кейбсуотере, — сказала она.

— Были.

— Неужели вы не почувствовали этого места? Может быть, вы хотите, чтобы его уничтожили? Как вы думаете, сколько народу ринется туда? Разве такое место сможет выдержать наплыв толп туристов?! Это же… святыня!

— Мне кажется, — сказал Ганси, — что и полиции не нужно ничего говорить о Кейбсуотере, и силовую линию не нужно пробуждать. Хорошо бы сначала узнать о Кейбсуотере как можно больше, а потом искать Глендура.

— Но как же Велк? — спросила Мора.

— Не знаю, — признался он. — С ним я просто не хотел бы больше иметь никакого дела.

К нему сразу повернулось несколько раздраженных и взволнованных лиц.

— Ну, от того, что ты не хочешь иметь с ним дела, он никуда не денется, — сказала Мора.

— Я же не говорю, что это возможно, — ответил Ганси, не отрывая глаз от лубка на руке. — Я лишь сказал, что мне так хотелось бы.

Ответ был наивным, и он сам отлично понимал это.

— Я вернусь в Кейбсуотер, — продолжил Ганси. — Он отобрал мою тетрадь, но я не позволю ему добраться еще и до Глендура. И я обязательно исправлю положение Ноа. Как-нибудь, но исправлю.

Блю взглянула на мать, которая так и стояла, скрестив руки на груди. И сказала:

— Я помогу тебе.

— Фишка дальше не идет! — голосом крупье объявил Ронан, вытягивая рычаг ручного тормоза. — Дом! Сраный дом![13]

В темноте сдвоенный трейлер семейства Парришей выглядел жутковатым серым ящиком, в котором светились два окна. В кухонном окне отодвинулась занавеска, там появилась голова — чтобы взглянуть на «BMW». Они с Адамом приехали вдвоем; Ганси приехал на «Камаро» из больницы на Фокс-вей, так что ему пришлось отогнать машину в «Монмут». Поездка получилась вполне приятной. Адам и Ронан были слишком ошарашены событиями дня, так что у них не было ни настроения, ни желания затевать привычную перепалку.

Адам перегнулся через спинку и взял с заднего сиденья свою сумку на длинной ручке, единственный подарок, который он согласился принять от Ганси, да и то лишь потому, что она была ему в общем-то не нужна.

— Спасибо, что подвез.

В окне, рядом с первым, появился еще один силуэт — видимо, отцовский. У Адама вдруг заныло в животе. Он покрепче сжал в кулаке лямку сумки, но не стал открывать дверь.

— Старина, не хочешь, не выходи, — сказал Ронан.

Адам на это ничего не ответил: какой смысл. Вместо этого он спросил:

— Разве у тебя на сегодня нет домашних заданий?

Но Ронан, будучи непревзойденным мастером всяческих шпилек, сам оставался невосприимчивым к ним.

— Да, Парриш. Надеюсь, что есть.

И все же Адам не выходил из машины. Отцовский силуэт двигался как-то слишком резко, и ему не нравилось это возбуждение. Но отсиживаться в машине было бы неразумно — тем более в этой машине, неоспоримо связанной с Эглайонби. Это восприняли бы как похвальбу своими друзьями.

— Как ты думаешь, Велка успеют арестовать до начала завтрашних уроков? — спросил Ронан. — Если бы успели, то можно было бы не делать задание по латыни.

— Я думаю, — ответил Адам, — что если он заявится в школу, то о домашних заданиях вспомнит в последнюю очередь.

Они немного помолчали, затем Ронан сказал:

— Надо птицу кормить…

Но вместо того, чтобы сделать какое-нибудь движение, он уставился на рычаг коробки передач, похоже, не видя его.

— Я все думаю о том, что было бы, если бы Велк сегодня застрелил Ганси.

Адам не позволял себе даже думать о такой возможности. Как только его мысли приближались к страшным событиям сегодняшнего вечера, он ощущал в себе что-то темное и болезненное. Ему было тяжело вспоминать, какой была его жизнь в Эглайонби до появления там Ганси. Те отдаленные воспоминания были тяжкими, исполненными одиночества и сводились по большей части к тому, как Адам поздними ночами сидел на ступеньках дома-прицепа, смаргивал слезы с глаз и думал: какого же черта я во все это ввязался? Тогда он был младше, но ведь только на год с небольшим.

— Но ведь этого не случилось.

— Да, — кивнул Ронан.

— Хорошо, что ты научил его этому удару.

— Но я ведь не учил его ломать себе пальцы!

— Такой уж он есть. Решил, что уловил суть, и хватит с него.

— Бездельник, — согласился Ронан и снова погрузился в свои мысли.

Адам кивнул, собираясь с духом.

— До завтра. Спасибо.

Ронан смотрел в сторону от дома, через темное поле. Его пальцы беспокойно ерзали по баранке; по-видимому, его что-то тревожило, но, имея дело с Ронаном, трудно было понять, то ли он продолжает думать о Велке, то ли переключился на что-то совсем другое.

— Выкинь из головы, старина. До завтра.

Тяжело вздохнув, Адам выбрался из машины. Снова приостановился, постучал костяшками пальцев по крыше, и Ронан медленно тронул с места. В небе светились жестокие яркие звезды.

Как только Адам успел поставить ногу на третью ступеньку лестницы, дверь распахнулась; упавший из домика свет осветил его снизу до пояса. На пороге стоял его отец, рассматривая сына сверху вниз.

— Привет, папа, — сказал Адам.

— Я те дам привет! — бросил отец. Он действительно уже был в ярости. От него пахло, как из пепельницы, хотя он и не курил. — Шляешься до полуночи! Надеешься, что ложь тебе с рук сойдет?!

— Какая ложь? — осторожно спросил Адам.

— Твоя мать была сегодня в твоей комнате и кое-что нашла. Сказать что, или сам догадаешься?

У Адама задрожали колени. Он изо всех сил старался как можно меньше посвящать отца в любые подробности своей жизни в Эглайонби, и ему на ум сразу пришло несколько вещей, которые могли бы не понравиться Роберту Парришу. Хуже всего было то, что он не знал, о чем именно идет речь. Он не смел глядеть отцу в лицо.

Роберт Парриш схватил Адама одной рукой за грудки и заставил поднять голову.

— Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю! Платежный корешок. С фабрики!

— О…

Думай быстрее, Адам. Что ему хотелось бы услышать?

— Не понимаю, почему ты сердишься? — Он пытался говорить спокойным, ровным тоном, но уже понимал, что раз дело дошло до денег, выкрутиться вряд ли удастся.

Отец подтянул Адама к себе, так что их лица разделяли считаные дюймы, и Адам ощущал его слова чуть ли не явственнее, чем слышал их.

— Ты лгал своей матери насчет того, сколько зарабатываешь.

— Я не лгал.

Последние слова были ошибкой, и Адам понял это даже раньше, чем успел их произнести.

— Не смей лгать, глядя мне в глаза! — заорал отец.

Адам знал, что сейчас произойдет, но не успел прикрыть лицо рукой.

Удар отцовского кулака в скулу показался ему скорее громким, нежели болезненным: словно где-то в небольшом отдалении ударили молотком по гвоздю. Адам пошатнулся, его нога соскользнула со ступени, а отец не стал его удерживать.

Когда голова Адама соприкоснулась с перилами, перед его глазами вспыхнуло ослепительное зарево. В один короткий, как взрыв, миг он явственно увидел, из какого множества цветов складывается обычная белизна.

Потом череп начал заполняться болью.

Он лежал перед лестницей и совершенно не помнил той секунды, которая прошла между тем, как он ударился головой о перила, а потом оказался на земле. Лицо было облеплено пылью, во рту тоже ощущалась пыль. Адам лежал и пытался вспомнить, как делается вдох, как открываются глаза, как делается выдох.

— Прекрати, — утомленно бросил отец. — Вставай. Живо!

Адам медленно поднялся на четвереньки. Потом неловко выпрямился, стоя на коленях, а в ушах у него звенело, звенело, звенело… Он выждал, надеясь, что звон стихнет. И впрямь он сменился нарастающим визгом.

В отдалении, на дороге, он увидел стоп-сигналы «BMW» Ронана.

Ронан, да уезжай ты, наконец!

— Со мной эти игры не пройдут! — громыхнул Роберт Парриш. — И ты не отвертишься от разговора под дурацким предлогом, будто на ногах не удержался. Я всегда знаю, Адам, когда ты пытаешься надуть меня. Я не дурак. И не поверю, что ты зарабатываешь такую чертову прорву денег и выкидываешь их все на свою проклятую школу! А ведь то и дело слышишь, сколько нужно платить за электричество, сколько за телефон.

Отец никак не желал успокоиться. Адам видел это по тому, как он топал, спускаясь, по каждой ступеньке, по тому, как он, набычась, подал вперед плечи. Адам прижал локти к груди и втянул голову в плечи, продолжая надеяться, что уши прочистятся. Сейчас ему больше всего хотелось забраться к отцу в голову и подглядеть там, что же ему следует сказать, чтобы все же разрядить ситуацию.

Но, увы, он не был способен думать. Каждая его мысль в такт с очередным ударом сердца беспомощно разбивалась об утрамбованную землю перед домиком. В левом ухе стоял оглушительный шум. Оно горело огнем и ощущалось влажным.

— Лжец! — разорялся отец. — Ты все время врал, что в школе тебе платят, чтобы ты ходил туда. А о том, что зарабатываешь… — он приостановился, чтобы вытащить из кармана рубашки помятый клочок бумаги. Его руки тряслись. — …Восемнадцать тысяч четыреста двадцать три доллара за год!

Адам глотнул воздуха, но не нашел слов для ответа.

— Это еще что? — Отец подошел ближе. Вновь схватив Адама за воротник, он легко, словно щенка, поднял сына. Адам с трудом держался на ногах. Земля норовила вывернуться из-под него. Ему было совершенно необходимо как можно скорее найти слова, но он никак не мог этого сделать: что-то словно порвалось в нем.

— Частично, — прохрипел он. — А часть доплачиваю.

Отец снова что-то заорал, но, поскольку кричал он в левое ухо Адама, тот не услышал ничего, кроме нечленораздельного рокота.

— Не прикидывайся! — еще яростней заорал отец. А потом совершенно неожиданно отвернулся от Адама и крикнул: — А тебе чего надо?

— А вот чего, — прорычал Ронан Линч и всадил кулак в щеку Роберта Парриша. За его спиной стоял, освещая фарами клубы поднятой пыли, «BMW» с распахнутой водительской дверью.

Ронан, — произнес Адам. А может быть, только подумал. После того как отец снова выпустил его, он с трудом удерживался на ногах.

Схватив Ронана за рубашку, отец Адама швырнул его в сторону трейлера. Но Ронан мгновенно восстановил равновесие. Его колено вонзилось в живот Парриша. Отец Адама сложился вдвое и выбросил руку в сторону Ронана. Его пальцы, не причинив никакого вреда, скользнули по выбритой голове Ронана. Но это остановило его не более чем на полсекунды. Следующим движением Парриш боднул Ронана в лицо.

Правым ухом Адам кое-как расслышал, что мать вопит, требуя прекратить драку. В руке она держала телефон и махала им в сторону Ронана, будто рассчитывала таким образом остановить его. Но остановить Ронана сейчас мог бы только один человек, и мать Адама совершенно точно не знала его номера.

— Ронан, — повторил Адам. На сей раз у него не было сомнений в том, что он произнес это вслух. Собственный голос звучал для него странно, словно сквозь вату. Он сделал шаг вперед, и земля наконец-то ушла у него из-под ног. Вставай, Адам. Он поднялся на четвереньки. Небо выглядело точно так же, как и земля. Он ощущал себя изувеченным. Снова встать он не мог. Он мог только смотреть, как в нескольких футах от него его друг дерется с его отцом. У него остались одни глаза — без тела.

Драка была грязной. Однажды Ронан упал, и Роберт Парриш размахнулся, чтобы изо всей силы пнуть его в лицо. Ронан инстинктивно парировал удар предплечьями. Парриш нагнулся, чтобы освободить его лицо для своего удара. Рука Ронана взметнулась, как змея, и Парриш рухнул на землю рядом с ним.

Адам все еще пытался собраться с силами; его отец и Ронан колотили и пинали друг друга. На стенке трейлера заиграли красные и синие короткие вспышки, освещавшие поле мерцающим светом. Примчались копы.

Мать прекратила вопить.

Зато завыли сирены. Адаму позарез нужно было найти в себе силы встать, сделать несколько шагов, немного подумать, а потом остановить Ронана, пока не случилось чего-нибудь ужасного.

— Эй, сынок… — Перед Адамом присел на корточки полицейский. От него сильно пахло можжевельником. Адам подумал, что от такого запаха может и дух перехватить. — Ты как, в порядке?

Опираясь на протянутую руку полицейского, Адам с трудом поднялся. Поблизости другой полицейский отдирал Ронана от Роберта Парриша.

— В порядке, — пробормотал Ронан.

Полицейский убрал руку, но тут же снова поспешно подхватил Адама.

— Эй, парень, ты вовсе не в порядке. Ты не пьян?

Ронану, вероятно, задали тот же самый вопрос, потому что он принялся громко кричать. Его монолог состоял из множества ругательств и обещания «еще задать».

У Адама перед глазами то расплывалось, то прояснялось, то расплывалось, то прояснялось. Он лишь смутно видел Ронана.

— На него наручники надевают? — изумленно спросил он.

Быть того не может. Неужели он из-за меня попадет в тюрьму?

— Ты пьян? — повторил полицейский.

— Нет, — ответил Адам. Он все так же нетвердо держался на ногах; стоило ему лишь немного пошевелить головой, как земля начинала раскачиваться. Он понимал, что похож на пьяного. Ему необходимо было пересилить себя. Совсем недавно он прикасался к лицу Блю. Тогда ему казалось, что для него нет ничего невозможного, что весь мир плавно парит вокруг него. Он пытался вернуть в себе это ощущение, но оно казалось совершенно апокрифическим.

— Я не…

— Что ты не?

Не слышу на левое ухо, — подумал Адам.

Его мать стояла на крыльце и, прищурившись, наблюдала за ним и полицейским. Адам знал, о чем она думает, потому что она много раз говорила это вслух: «Ничего никому не рассказывай, Адам. Говори, что упал. Ты ведь тоже был отчасти виноват, правда? Мы сами между собой во всем разберемся, по-семейному».

Если Адам выдаст отца, вся его жизнь обрушится. Если Адам выдаст отца, мать никогда не простит его. Если Адам выдаст отца, то никогда не сможет вернуться домой.

На противоположной стороне площадки полицейский, нажимая Ронану ладонью на голову, запихивал его в полицейскую машину.

Адам хотя и наполовину оглох, отчетливо слышал голос Ронана:

— Я же сказал, что сяду. Думаете, я никогда прежде в машинах не ездил?

Адам никак не мог поселиться у Ганси. Он приложил столько сил, чтобы убедить себя, что уйдет из дома только на своих собственных условиях. Не на условиях Роберта Парриша. Не на условиях Ричарда Ганси.

Только на условиях Адама Парриша или вовсе никак.

Адам потрогал левое ухо. Оно было горячим на ощупь и болезненным; он не слышал звука от прикосновения своего пальца к ушной раковине, и поэтому само прикосновение казалось ему воображаемым. Вой в ухе прекратился и теперь… теперь не осталось ничего. Совсем ничего.

Ганси когда-то сказал: «Ты остаешься здесь только из гордости?»

— Ронан защищал меня, — сказал Адам. Его рот был таким же сухим, как и набившаяся туда пыль. Полицейский взглянул на него, и Адам поспешно продолжил: — От моего отца. Это все он. И мое лицо, и…

Мать не сводила с него взгляда.

Он закрыл глаза. Он не мог сказать это, глядя на нее. Даже с закрытыми глазами он ощущал себя так, будто падает, будто горизонт вокруг него стремительно сужается, а его голова вновь начинает кружиться. У Адама возникло тошнотворное подозрение, что отец невзначай умудрился серьезно повредить что-то у него внутри.

И тогда он сказал то, что никак не мог заставить себя сказать прежде. Он спросил:

— Могу я… могу я предъявить обвинение?

Велк ужасно тосковал по хорошей еде, которая неразрывно связана с богатством.

Когда он приезжал домой из Эглайонби, никто из его родителей не готовил, зато они нанимали повариху, которая через день приходила готовить обеды. Керри — так ее звали, — экспансивная и немного устрашающая женщина, обожала резать продукты ножами. Боже, как же ему хотелось вновь попробовать приготовленный ею соус гуакомоле.

Ну а сейчас он сидел на краю тротуара около закрытой на ночь станции техобслуживания и ел сухой бургер, купленный в придорожном кафе за несколько миль отсюда; первый за семь лет бургер из забегаловки быстрого питания. Он не имел представления о том, насколько тщательно копы будут искать его автомобиль, и потому поставил его вдали от уличных фонарей, а сам, чтобы поесть, вернулся на тротуар.

Пока он жевал, у него начал складываться план, состоящий из двух пунктов: поспать на заднем сиденье своей машины и составить план на завтра. Все это не внушало уверенности, и Велк совсем пал духом. Теперь он понимал, что нужно было просто похитить Ганси, но похищение требовало большей подготовки, чем ограбление, да и, выходя из дома, он вовсе не настроился на то, чтобы засунуть кого-нибудь в багажник. Если признаться, то, выходя из дома, он вообще ни на что не настроился. Он всего лишь воспользовался возможностью, которая подвернулась ему, когда у Ганси сломалась машина. Если бы он хорошенько подумал, то похитил бы Ганси для ритуала, позже, после того, как добрался бы до сердцевины силовой линии.

Правда, Ганси вряд ли можно считать подходящим объектом: полиция тут же бросит все силы на поиски его похитителя. С Парришем должно быть намного легче. Исчезновение парня, родившегося и живущего в трейлере, никого особо не расстроит. Хотя он всегда вовремя сдавал домашние задания.

Велк мрачно откусил очередной кусок отдающего пылью бургера. Эта еда нисколько не повышала его настроения.

Вдруг неподалеку от него зазвонил телефон-автомат. До этой минуты Велк даже не замечал, что он тут есть; он считал, что телефоны-автоматы с появлением сотовых телефонов много лет как вышли из употребления. Он взглянул на единственный чужой автомобиль, находившийся на стоянке: не ждет ли кто-нибудь звонка? В машине никого не оказалось. К тому же, судя по спущенной правой шине, ее поставили здесь отнюдь не несколько минут назад.

Телефон прозвонил двенадцать раз, но к нему так никто и не подошел. Когда звон затих, Велку сделалось легче, но не настолько, чтобы он мог оставаться на прежнем месте. Завернув недоеденную половину бургера в бумагу, он поднялся.

Телефон зазвонил снова.

Он звонил все время, пока Велк шел к урне, стоявшей по другую сторону от двери станции техобслуживания («Входите! Мы работаем!» нагло врала табличка, подвешенная за стеклом на веревке), звонил все время, пока он возвращался туда, где только что сидел, чтобы подобрать упавший кусочек жареной картошки, звонил все время, пока он шел туда, где припарковал свой автомобиль.

Велк не имел ни малейшей склонности к филантропии, но ему пришло в голову, что человек, находившийся на другом конце провода, на самом деле очень хочет с кем-то связаться. Он вернулся к автомату, который все еще звонил — этакими старомодными трелями; стоило Велку подумать об этом, как стало ясно, что современные телефоны так звучать не умеют, — и поднял трубку с рычага.

— Слушаю.

— Мистер Велк, — прозвучал мягкий голос Нив. — Надеюсь, вы хорошо провели вечер.

Велк изо всей силы стиснул трубку.

— Откуда вы узнали, где меня можно найти?

— Мистер Велк, все, что связано с цифрами, дается мне очень легко, а отыскать вас было и того проще. К тому же у меня есть несколько ваших волос. — Голос Нив звучал очень мягко, но зловеще. Ни один живой человек, думал Велк, не может говорить таким голосом: точь-в-точь как у компьютерного голосового меню.

— Зачем вы мне звоните?

— Хорошо, что вы спросили, — ответила Нив. — Я позвонила, потому что вспомнила о той идее, которую вы высказали мне в нашем прошлом телефонном разговоре.

— В прошлом разговоре вы сказали, что не намерены помогать мне. Что вам это неинтересно, — напомнил Велк. Он не мог отвязаться от мысли о том, что эта женщина смогла раздобыть его волосы. И мысленное представление того, как она медленно и плавно бродит по его опустевшей квартире, было не из приятных. Он отвернулся от станции техобслуживания и уставился в ночь. Возможно, она находилась где-то там, возможно, она следила за ним и поэтому точно знала, куда нужно звонить. Но он сам знал, что это не так. Когда он обратился к ней, для этого имелась только одна причина: в ней что-то такое было. Неизвестно, что именно, но было.

— И, кстати, насчет помощи вам, — сказала Нив, — я передумала.

«Камаро» стоял на неосвещенной подъездной дорожке совсем рядом со стеклянными дверями больницы. Дожидаясь Адама, Ганси смотрел, как они открывались и закрывались, пропуская невидимых пациентов. Но вот Адам опустился на пассажирское сиденье рядом с ним. Он выглядел на удивление невредимым; обычно после отцовских избиений у него на лице оставались ссадины и синяки, но на этот раз Ганси заметил только слегка покрасневшее и распухшее ухо.

— Мне сказали, что у тебя нет медицинской страховки, — сказал Ганси. Ему также сообщили, что вряд ли Адам когда-нибудь сможет слышать левым ухом. Осознать, что какое-то невидимое повреждение может быть неизлечимым, было очень трудно. Он дожидался Адама, чтобы сказать ему, что нашел способ заплатить. Но Адам молчал и лишь, не переставая, крутил больничный браслет на запястье.

— Я все устроил, — осторожно добавил Ганси.

В подобных моментах Адам всегда что-то говорил. Начинал злиться. Заявлял: «Нет, Ганси, не возьму я твоих чертовых денег. Ты меня не купишь». Но сейчас он лишь безостановочно крутил картонный браслет, который в приемном покое надели ему на запястье.

— Ты победил, — устало сказал в конце концов Адам и еще сильнее взъерошил ладонью и без того растрепанные волосы. — Отвези меня за моими вещами.

Ганси совсем было собрался завести «Камаро», но тут он отдернул руку от ключа зажигания.

— Ничего я не выиграл. Неужели ты думаешь, что я хотел вот такого?

— Да, — ответил, не глядя на него, Адам. — Да, я так думаю.

Ганси чуть не задохнулся от вспыхнувших одновременно боли и гнева.

— Не пори ерунды.

Адам все дергал, дергал, дергал неровную склейку браслета.

— Я тебе говорю, что ты можешь сказать: «Я тебя предупреждал». И: «Если бы ты ушел раньше, такого не случилось бы».

— Разве я говорил такое? А тебе вовсе незачем вести тебя так, будто случился конец света.

— Да, это конец света.

Между «Камаро» и дверями больницы остановилась «Скорая помощь». Она подъехала без сигнальных огней, но парамедики тут же выскочили из кабины и поспешили к задней двери машины, несомненно, чтобы вытащить пострадавшего. Ганси почувствовал, что у него в груди разгорается обжигающий огонь.

— Ушел из отцовского дома — и это для тебя конец света?

— Ты же знаешь, что я хотел, — сказал Адам. — И знаешь, что совсем не такое.

— Ты ведешь себя так, будто в этом я виноват.

— Ну еще скажи мне, что ты не рад, что все это произошло.

Что скрывать: он хотел, чтобы Адам ушел из дома. Но никогда, ни при каких обстоятельствах он не мог хотеть, чтобы это случилось любой ценой. Нет, Адам должен был не сбежать, а гордо, победителем уйти; иного он себе и представить не мог. И уж, конечно, он ни в коей мере не хотел, чтобы Адам смотрел на него так, как смотрел сейчас. И поэтому он сказал чистую правду:

— Мне очень горько, что все получилось именно так.

— Все равно, — огрызнулся Адам, — ты хотел, чтобы я навсегда ушел из дома.

Ганси старался никогда не повышать голоса (всякий раз, когда возникало такое желание, он слышал в голове голос матери: «Люди кричат, если им не хватает словарного запаса для того, чтобы сказать то, что нужно, шепотом»), но иногда ловил себя на том, что делает это помимо своей воли, и сейчас большим усилием заставил себя говорить спокойно.

— Но не так. По крайней мере, тебе есть куда уйти. Конец света… Адам, ну в чем у тебя проблема? Я имею в виду: неужели мой дом так отвратителен, что ты даже подумать не хочешь о том, чтобы там жить? Почему, если я желаю сделать для тебя что-то хорошее, ты воспринимаешь это как благотворительность? Как подачку. Ну так вот — я уже устал все время подстраиваться под твои принципы.

— Господи, Ганси, знал бы ты, как я устал от твоего покровительства! — выкрикнул Адам. — И не пытайся выставить меня дураком. Я, что ли, говорил о чем-то отвратительном? И не делай вид, будто не пытаешься выставить меня дураком.

— Такая уж у меня манера разговора. И мне очень жаль, что твой отец ни разу не объяснил тебе, что значит «отвратительно». Ему было не до того — нужно было колотить тебя головой о стену трейлера, чтобы ты пожалел о том, что родился на свет.

У обоих сразу перехватило дыхание.

Ганси понял, что хватил через край. Что сказал слишком много и слишком поздно.

Адам распахнул дверь.

— Чтоб ты сдох, Ганси! Чтоб ты сдох, — негромко, но яростно сказал он.

Ганси закрыл глаза.

Адам хлопнул дверью, а потом еще раз, потому что с первого раза замок не сработал. Ганси не открыл глаз. Он не хотел видеть того, что делал Адам. И не хотел знать, видел ли кто-нибудь, как один парень поругался с другим, одетым в джемпер Эглайонби и сидящим в ярко-оранжевом «Камаро». И тут же почувствовал отвращение и к своей школьной форме с изображением ворона на груди, и к своему шумному автомобилю, и каждому трех- и четырехсложному слову, которыми его родители небрежно обменивались во время разговоров за обеденным столом, и к безмозглому буяну, отцу Адама, и к матери Адама, считавшей главным, чтобы все было шито-крыто и внешне благопристойно, но отвратительнее всего, хуже всего ему казались последние слова Адама, вновь и вновь звучавшие в его сознании.

Он не мог этого выдержать — всего того, что сидело в нем.

В конце концов и Адаму он никто, и Ронану тоже никто. Адам только что грубо обругал его, а Ронан пренебрегает всеми возможностями исправить положение, которые он предоставляет ему. Ганси, в конце концов, всего лишь такой же парень, только с кучей денег и пустотой внутри, которая год за годом отъедает все больше и больше от его сердца.

Они непрерывно удалялись, уходили от него. А у него, похоже, не было никакой возможности уйти вместе с ними.

Ганси открыл глаза. «Скорая помощь» стояла на месте. А Адам исчез.

Для того, чтобы разглядеть Адама, ему потребовалось несколько секунд. Он уже удалился на несколько сот ярдов и шел через стоянку к дороге; рядом с ним маленьким голубым пятном болталась тень.

Ганси перегнулся через пассажирское сиденье, опустил стекло в дальней от себя дверце и завел Свина. Пока он объезжал участок перед больничным входом и выезжал на стоянку, Адам уже добрался до проходившего невдалеке от больницы четырехполосного шоссе с разделительной полосой. Там все еще было движение, но Ганси, оттеснив машины в первом ряду и вызвав хор возмущенных гудков, лихо вырулил туда, где шел Адам.

— Куда ты идешь? — крикнул он в открытое окно. — Куда тебе идти?

Конечно, Адам знал о его присутствии — звук мотора «Камаро» нельзя было не узнать, — но он ничего не ответил и продолжал идти.

— Адам, — предпринял еще одну попытку Ганси, — ну скажи хотя бы, что ты не возвращаешься туда.

Молчание.

— Ладно, пусть не «Монмут», — снова заговорил Ганси. — Но позволь хотя бы отвезти тебя туда, куда ты собрался.

Ну, пожалуйста, сядь ты в машину!

Адам остановился. Неуверенно сел в машину и закрыл за собой дверь. Он не захлопнул, а закрыл дверь, и потому вынужден был сделать это еще дважды. В полном молчании Ганси встроился в поток машин. Слова рвались из него, просились на язык, но он продолжал молчать.

В конце концов Адам, не глядя на него, сказал:

— Какая разница, как ты говорил. Все равно получилось, как ты хотел. Все твое имущество собралось в одном месте, под одной крышей. Под твоим присмотром…

Но тут он осекся. Уронил голову на руки. Провел пальцами по волосам, а потом так вцепился в них, что костяшки побелели. Когда он с шумом втянул в себя воздух, звук получился настолько рваный, прерывистый, что стало ясно, что он с трудом удерживается от слез.

Ганси подумал, что мог бы сказать Адаму сотню всяких вещей насчет того, что все будет хорошо, что все случившееся только к лучшему, что Адам Парриш не был сам себе хозяином и до того, как познакомился с Ганси, и что он ни в коей мере не перестанет быть сам себе хозяином только из-за того, что сменит крышу, под которой живет, и что Ганси сам иногда ему завидовал, потому что Адам всегда был таким настоящим и правильным, каким Ганси не надеялся стать никогда. Но слова Ганси каким-то образом превратились в оружие очень неточного боя, и он сомневался, что ему удастся достичь того результата, на который хотелось бы надеяться.

Поэтому они молча поехали за вещами Адама, и когда в последний раз покидали стоянку трейлеров, его мать смотрела им вслед из окна кухни. Адам не оглянулся.

Явившись в здание «Завода Монмут» этим вечером, Блю сначала подумала, что там никого нет. На стоянке не оказалось ни одной машины, и весь квартал казался несчастным и заброшенным. Она попыталась представить себя на месте Ганси, когда он впервые увидел этот склад и решил, что жить здесь будет просто замечательно, но ей это не удалось. Точно так же, как ей не удавалось представить себе, что она смотрит на Свина и решает, что это клевая машина и ездить на ней будет круто, или на Ронана — и думает, что хорошо бы иметь такого друга. Тем не менее такой настрой ей помог, потому что и квартира ей понравилась, и Ронан стал казаться ей симпатичнее, чем на первых порах, и машина…

Ну, без машины она вполне могла бы обойтись.

Блю постучала в дверь, ведущую на лестницу.

— Ноа! Ты здесь?

— Здесь.

Она нисколько не удивилась тому, что его голос раздался из-за ее спины, а не из-за двери. Обернувшись, она сначала увидела его ноги, а уж потом медленно проявилось все остальное. Она до сих пор не могла быть уверена, что он все время находится здесь; вообще в последние дни утверждать что-то с уверенностью насчет Ноа и его существования было довольно трудно.

Она позволила ему погладить себя по голове ледяными пальцами.

— Не такие жесткие, как обычно, — печально сказал он.

— Я не выспалась. Чтобы волосы были жесткими, мне нужно много спать. Рада тебя видеть.

Ноа скрестил руки на груди, потом опустил их, потом сунул в карманы, потом вынул.

— Я себя чувствую нормально, только когда ты где-нибудь рядом. В смысле, нормально, как было до тех пор, пока не нашли мое тело. И это все равно было не так, как было, когда я был…

— Не поверю, что живой ты был совсем другим, — ответила Блю. Хотя ей действительно было очень трудно связать этого Ноа с брошенным в лесу красным «мустангом».

— Думаю, — осторожно, будто вспоминая, сказал Ноа, — что тогда я был хуже.

Разговор принимал опасный оборот; Блю испугалась, что он может исчезнуть, и поспешно спросила:

— А где остальные?

— Ганси и Адам поехали за вещами Адама, чтобы он мог переселиться сюда. Ронан пошел в библиотеку.

— Переселиться сюда? Он, кажется, говорил… погоди! Куда пошел Ронан?

То и дело запинаясь, глядя куда-то в кроны деревьев, Ноа описал ей события минувшей ночи.

— Если бы Ронана арестовали за нападение на отца Адама, — сказал он под конец, — то его вышибли бы из Эглайонби без всяких разговоров. Нет, с приводом в полицию за драку… Но Адам сам заявил обвинение, и Ронан сошел с крючка. После этого Адаму волей-неволей пришлось уйти из дома, потому что отец его окончательно возненавидел.

— Но ведь это ужасно! — воскликнула Блю. — Ноа, это ужасно. Я ничего не знала об отце Адама.

— Так он решил.

Она вспомнила, как Адам говорил о своем доме: «Место, предназначенное для жилья». И, конечно, она отлично помнила его страшные ушибы и замечания мальчишек, которые были тогда ей совершенно непонятны. Она, впрочем, смутно угадывала, что они как-то касались его домашней жизни. А сейчас ей прежде всего пришла в голову неприятная мысль: она, наверное, была для Адама плохим другом, раз он не захотел поделиться с нею. Но эта мысль лишь мелькнула, и ее тут же сменила другая, пугающая — у Адама больше нет семьи. А что сталось бы с ней самой, если бы она лишилась своей семьи? И она спросила:

— Ладно, но зачем Ронан отправился в библиотеку?

— Зубрить, — ответил Ноа. — У него в понедельник экзамен.

Из всего, что Блю до сих пор слышала о поступках Ронана, это известие оказалось самым приятным.

И тут этажом выше зазвонил телефон.

— Ты должна снять трубку! — неожиданно резко сказал Ноа. — И побыстрее.

Блю много лет прожила в доме № 300 по Фокс-вей бок о бок с женщинами-экстрасенсами и потому не усомнилась в интуиции Ноа. Она кинулась следом за ним в дом и поспешно взбежала по лестнице. Дверь наверху оказалась заперта. Ноа — таким возбужденным Блю никогда еще его не видела — сделал несколько непонятных жестов и чуть слышно выдохнул:

— Будь у меня…

Будь у него побольше энергии, — подумала Блю. Протянув руку, она положила ладонь ему на плечо. Всего на пару секунд. Сразу воспрянув благодаря ее энергии, он вцепился в ручку, подергал ее так и этак и распахнул дверь. Блю побежала к телефону.

— Слушаю, — запыхавшись, сказала она в трубку. Аппарат, стоявший на столе, был очень старомодным, с дисковым номеронабирателем и полностью соответствовал пристрастию Ганси к необычным и не очень-то пригодным для использования вещам. Зная его, нетрудно было предположить, что он и проводную линию сюда провел лишь для того, чтобы оправдать присутствие именно этого аппарата на своем столе.

— О, приветствую, моя дорогая, — прозвучал в трубке незнакомый голос. Блю сразу уловила сильный незнакомый акцент. — Могу я поговорить с Ричардом Ганси?

— Нет, — ответила Блю, — но я могу передать ему сообщение.

Именно такой, почувствовала она, и была до сих пор ее роль в жизни.

Ноа прикоснулся к ней холодным пальцем.

— Скажи ему, кто ты такая.

— Я работаю вместе с Ганси, — сообщила Блю. — Мы исследуем силовую линию.

— О! — воскликнул голос. — Прекрасно. Очень приятно познакомиться с вами. Как, вы сказали, вас зовут? Я Роджер Мэлори.

Он каким-то немыслимым способом произносил «р», и поэтому разобрать, что он говорил, было трудновато.

— Блю. Блю Сарджент.

— Блейр?

— Блю.

— Блейз?

Блю вздохнула.

— Джейн.

— О, Джейн! Мне почему-то послышалось, что вы говорили «Блю». Очень приятно познакомиться с вами, Джейн. Боюсь, что у меня не слишком приятные новости для Ганси. Не будете ли вы любезны передать ему, что мы с коллегой попытались провести этот ритуал — с парнем из Суррея, о котором я говорил раньше; очень симпатичный человек, хотя изо рта у него, признаться, воняет, — и получилось у нас не слишком хорошо. Врачи, правда, уверяют, что с моим коллегой все будет в порядке, что кожа через несколько недель восстановится. Они говорят, что пересадка кожи сейчас творит чудеса.

— Подождите, — перебила его Блю и схватила первый попавшийся листок, лежавший на столе Ганси. На нем были какие-то расчеты или что-то в этом роде. Правда, поверх цифр уже была схематично нарисована кошка, нападающая на человека, и Блю решила, что эту бумажку смело можно использовать. — Я запишу. Вы ведь говорите о том самом ритуале, который должен пробудить силовую линию, верно? Что именно у вас не получилось?

— Джейн, это вкратце и не скажешь. Прежде всего силовые линии даже еще мощнее, чем предполагали мы с Ганси. Возможно, они относятся к магии, возможно, к науке, но что это энергия, не может быть никаких сомнений. Мой коллега просто-напросто вылез, можно сказать, из собственной кожи. Я был уверен, что ему конец; никогда не видел, чтобы человек так истекал кровью. Ах, да, когда будете рассказывать Ганси, не упоминайте об этом. У мальчика пунктик насчет смерти, и я не хотел бы лишний раз нервировать его.

Блю не замечала в отношении Ганси к смерти ничего особенного, но пообещала умолчать об этой подробности.

— Но вы так и не сказали, что именно делали, — напомнила Блю.

— О, неужели?

— Именно. А значит, мы, не зная, можем случайно сделать то же самое.

Мэлори прищелкнул языком. Хотя это больше походило на то, как отпивают сливки с горячего шоколада.

— Конечно, вы правы. Но должен сказать, что все казалось вполне логичным, и основывались мы, по правде говоря, на одной из давних идей самого Ганси. Мы сложили новый каменный круг из камней, которые отобрали по лучшим энергетическим показателям, — это жаргон лозоходцев; не знаю, Джейн, насколько вы разбираетесь в таких вещах, но меня очень радует, что к ним подключилась девушка; силовые линии всегда считались мужскими игрушками, и очень приятно, что такая дама, как вы…

— Да, — не слишком вежливо согласилась Блю. — Это замечательно. Мне очень нравится. Итак, вы сложили круг из камней?..

— О, да, совершенно верно. Мы сделали круг из семи камней, рассчитывая, что он придется на середину силовой линии, и подбирали для каждого из них точное место, пока не получили в центре самые высокие показатели уровня энергии. Примерно так же, как перемещают призму, чтобы сфокусировать свет.

— И тогда с вашего спутника слезла кожа?

— В общем, да. Он снимал показатели в центре и… к великому сожалению, я должен признаться, что не запомнил точно, что именно он сказал, потому что был слишком поражен тем, что произошло потом. Он сделал какое-то не слишком серьезное замечание, или пошутил, или что-то еще в этом роде… Вы же знаете молодежь, Ганси тоже может быть весьма легкомысленным…

Блю сомневалась в том, что Ганси может быть подвержен легкомыслию, но мысленно решила как-нибудь в будущем приглядеться получше.

— …и сказал что-то вроде «вылезти из кожи», или «сбросить кожу», или еще что-то вроде того. И тут же именно это, в буквальном смысле, и произошло. Я не берусь судить, каким образом эти слова вызвали какую-то реакцию, и не думаю, что мы пробудили эту линию. Если и пробудили, то не так, как следовало бы. Но что есть, то есть. Удручающий исход.

— Если не считать того, что ваш спутник остался жив и сможет потом хвастаться, — сказала Блю.

— Ну, вообще-то этой историей следовало бы хвастаться мне, — ответил Мэлори.

Блю решила, что это шутка, поэтому она без всякого зазрения совести рассмеялась. Потом поблагодарила Мэлори, сказала ему пару любезностей, выслушала любезности от него и повесила трубку.

Ноа нигде не было.

— Ноа! — позвала она в пространство. Ответа не последовало, зато снаружи хлопнула дверь машины и послышались голоса.

Блю повторила про себя: «Мой коллега просто-напросто вылез, можно сказать, из собственной кожи». У нее в отношении к смерти не имелось никакого «пунктика», но даже ей представившийся образ показался очень ярким и ужасающим.

В следующий миг хлопнула входная дверь, и по лестнице загрохотали быстрые шаги.

Первым в комнату вошел Ганси. Он определенно не ожидал увидеть здесь кого-нибудь, потому что на его лице было написано явное страдание. Увидев Блю, он ухитрился сразу же заменить его сердечной улыбкой, которую словно извлек невесть откуда.

И это получилось у него очень убедительно. Блю отчетливо видела, каким было его лицо секундой раньше, но все равно ей оказалось трудно убедить себя, что эта улыбка деланая. А постичь, зачем мальчику, живущему такой безмятежной жизнью, как Ганси, нужно было учиться мгновенно накидывать на себя столь правдоподобную маску счастья, она не могла.

— Джейн, — сказал он, и она подумала, что все же уловила в его бодром голосе оттенок досады, которой совершенно не было видно на его лице. — Извини, что тебе пришлось самой пробираться сюда.

«Они поссорились», — прозвучал в ухе холодный-холодный шепот. Это был не кто иной, как Ноа.

Следом вошли Адам и Ронан. Ронан сгибался вдвое под тяжестью большого и маленького рюкзаков, Адам тащил огромную потрепанную картонную коробку с надписью «Фрут лупс», из которой торчала фигурка трансформера.

— Клевый трансформер, — заметила Блю. — Это полицейская машина?

Адам без улыбки посмотрел на Блю, как будто не замечая ее. Потом, после излишне долгой паузы, ответил:

— Да.

Ронан, не снимая своего груза, направился к комнате Ноа. На ходу он в такт каждому шагу громко произносил:

— Ха! Ха! Ха! — Это был такой характерный смех, когда хохочет только один из всех присутствующих.

— Тебе звонил вот этот парень, — сказала Блю и взяла со стола лист бумаги, на котором записала фамилию. Надпись пришлась так, что казалось, будто ее выкрикивает нарисованная кошка.

— Мэлори, — с необычным для себя отсутствием энтузиазма сказал Ганси и проводил взглядом прищуренных глаз спину Адама, протопавшего с коробкой в руках вслед за Ронаном. И лишь когда дверь комнаты Ноа закрылась за ними, Ганси повернул голову и посмотрел на Блю. Без этих двоих огромное помещение сразу показалось опустевшим, как будто они ушли не в соседнюю комнату, а в другой мир.

— И что ему было нужно? — спросил Ганси.

— Он попытался провести ритуал на силовой линии и сказал, что эксперимент провалился. И что один человек — э-э… его коллега — пострадал.

— Как пострадал?

— Просто пострадал. Сильно. От энергии, — ответила Блю.

Ганси излишне резким движением стряхнул с ног мокасины. Один улетел куда-то за миниатюрную Генриетту, а второй врезался в боковину письменного стола и, громко стукнувшись о старое дерево, упал на пол.

— Йо-хо… — упавшим голосом пробормотал Ганси.

— Ты чем-то расстроен, — сказала Блю.

— Неужели?

— Из-за чего вы с Адамом поссорились?

Ганси коротко взглянул на закрытую дверь комнаты Ноа.

— Откуда ты знаешь? — устало спросил он и рухнул на незастеленную кровать.

— А все-таки? — спросила Блю; даже если бы Ноа ничего ей не сказал, она все равно заметила бы неладное.

Ганси что-то пробормотал в смятую простыню и помахал рукой в воздухе. Блю присела на корточки возле кровати и оперлась рукой на изголовье.

— Можно еще раз? Только вынув подушку изо рта.

Ганси не повернул голову, так что речь его осталась не слишком разборчивой.

— Мои слова — высокоточное оружие страшной разрушительной силы, а пользоваться ими так, чтобы они не приносили вреда, я не умею. Ты в состоянии поверить, что я жив только благодаря смерти Ноа? Какое восхитительное жертвоприношение! И какой же из меня получился восхитительный вклад в картину мира! — Он снова слабо взмахнул кистью руки, все так же уткнувшись лицом в подушку. Вероятно, жест должен был означать, что он просто шутит. А Ганси продолжил, чуть помолчав: — О, знаю, что разнылся. Не обращай внимания. Значит, Мэлори считает, что пробуждать силовые линии не стоит? Еще бы! Это только я страсть как люблю соваться в тупики.

— Да, ты действительно разнылся. — Но Блю его поведение скорее нравилось. Ей еще ни разу не доводилось так долго наблюдать настоящего Ганси. И только жалела, что для того, чтобы так случилось, он должен был стать по-настоящему несчастным.

— Я еле жив. А тебе все это ни к чему.

— Таким ты мне больше нравишься.

Почему-то стоило ей произнести эти слова, как ее щеки сделались обжигающе горячими; она обрадовалась тому, что он так и лежит, уткнувшись в подушку, а Ронан и Адам остаются в комнате Ноа.

— Побежденным и разбитым? — сказал Ганси. — Такие вот женщинам и нравятся. Ты говоришь, что этот парень сильно пострадал?

— Да.

— Что ж, значит, это отпадает. — Он перевернулся на спину и теперь смотрел на облокотившуюся на кровать Блю снизу вверх. — Вовсе ни к чему так рисковать.

— Ты вроде бы говорил, что тебе необходимо найти Глендура.

— Мне — да, — сказал Ганси. — А им — нет.

— И ты займешься этим в одиночку?

— Нет, я найду другой путь. Хорошо бы использовать энергию силовой линии для того, чтобы она этакими огромными стрелками указывала, где он находится, но пока что я буду просто ковыряться старыми методами. И как же он пострадал? — Вспомнив, что Мэлори просил ее избавить Ганси от подробностей, Блю неопределенно хмыкнула.

— Блю! Что там случилось? — Его взгляд был тверд, как будто смотреть на собеседницу вертикально вверх ему было легче.

— Он сказал что-то вроде «лезу из кожи» и тут же с него сошла кожа. Мэлори не хотел, чтобы я говорила тебе об этом.

Ганси поджал губы.

— Все еще помнит, как я… впрочем, неважно. Говоришь, кожа сошла? Очень печально.

— Что печально? — спросил, выйдя из-за двери, Адам.

Ронан, сразу обративший внимание на то, как расположились Блю и Ганси, не преминул дать совет:

— Блю, если ты плюнешь, то попадешь ему точно в глаз.

Ганси с поразительной скоростью передвинулся на другой край кровати, взглянул на Адама и тут же отвел взгляд.

— Блю говорит, что Мэлори пытался пробудить линию, и его спутник серьезно пострадал. Так что мы этого делать не будем. По крайней мере, сейчас.

— Я не боюсь риска, — сказал Адам.

— Я тоже, — бросил Ронан, ковыряя ногтем в зубах.

— Тебе нечего терять, — сказал Ганси, указав на Адама. — А тебе, — он перевел взгляд на Ронана, — все равно, жить или умереть. Поэтому вы оба в судьи не годитесь.

— А тебе нечего приобретать, — заметила Блю. — Поэтому ты тоже в судьи не годишься. Ну а я, кажется, согласна. В смысле, нужно выяснить, что случилось с твоим британским другом.

— Спасибо, Джейн, что выступила голосом разума, — сказал Ганси. — А ты, Ронан, не смотри на меня так. С каких пор мы решили, что отыскать Глендура можно, только разбудив силовую линию?

— У нас нет времени искать другие пути, — горячо возразил Адам. — Если ее пробудит Велк, он сразу получит преимущество. К тому же он говорит по-латыни. Что, если деревьям известно это место? Если он отыщет Глендура, то получит награду и отвертится от убийства Ноа. И тогда — игра закончена, выигрыш достается плохому парню.

Ганси сбросил ноги на пол и сел на кровати. Одновременно с его лица исчезли все следы слабости или растерянности.

— Адам, эта идея никуда не годится. Покажи мне способ сделать это так, чтобы никто не пострадал, и я буду руками и ногами за. Но до тех пор — будем ждать.

— У нас нет времени, — повторил Адам. — Персефона сказала, что кто-то пробудит силовую линию уже в ближайшие несколько дней.

Ганси встал.

— Адам, на сегодня мы знаем, что один человек на другом конце света лишился кожи, заигрывая с силовыми линиями. Мы видели Кейбсуотер. Это не игрушка. Это совершенно реальное, насыщенное мощью место, с которым не очень-то поиграешь. — Он долго, очень долго смотрел в глаза Адаму. На лице Адама было какое-то незнакомое выражение, при виде которого Блю подумала, что на самом деле вовсе не знает его.

Мысленно Блю представила себе ту сцену, когда он протянул ее матери карту Таро, и, вспомнив, как мать прокомментировала двойку мечей, печально сказала себе: «Моя мать отлично знает свое дело».

— Порой, — сказал Адам, — я просто не могу понять, как ты умудряешься уживаться сам с собою.

Встреча с Нив не доставила удовольствия Баррингтону Велку. Прежде всего, находясь в машине, она непрерывно жевала хумус и крекеры; сочетание чесночной вони и чавканья было просто тошнотворным. Мысль о том, что теперь водительское сиденье окажется усыпанным крошками, показалась ему самой пугающей из всех тревожных мыслей, которые одолевали его на протяжении последней недели. К тому же едва они успели обменяться приветствиями, как она разрядила в него электрошокер. После чего он позорнейшим образом оказался связанным на заднем сиденье собственной машины.

«Мало того, что она мне машину испакостит, — думал Велк. — Я ведь еду в ней умирать».

Она не сказала, что собирается убить его, но Велк провел последние сорок минут, не видя практически ничего, кроме пола автомобиля под задним сиденьем. А там находилась широкая керамическая миска, в которой лежали разнообразные свечи, ножницы и ножи. Ножи, пусть даже внушительных размеров и зловещего вида, еще не говорили о том, что он непременно должен умереть. А вот резиновые перчатки, которые были на руках Нив, и еще одна пара, лежавшая в миске, — говорили.

Кроме того Велк не мог быть уверен, что они направляются именно туда, где проходит силовая линия, но, судя по тому, сколько времени Нив листала ежедневник, прежде чем тронуться в путь, это было самое правдоподобное предположение. Велк не был очень склонен к безоговорочным утверждениям, но сейчас думал, что его постигнет та же самая судьба, что и Черни семь лет назад.

То есть ритуальное убийство. Жертвоприношение, в ходе которого его кровь будет впитываться в землю, пока не достигнет спящей где-то в глубине силовой линии. Пытаясь почесать одно запястье о привязанное к нему другое, он повернул голову к Нив, которая одной рукой держала руль, а другой совала в рот попеременно то крекер, то хумус. И, чтобы довести унижение до крайней степени, она слушала через автомобильную магнитолу какой-то диск с природными звуками для медитации. Возможно, готовясь таким образом к ритуалу.

Его смерть на силовой линии, думал Велк, войдет в какое-то подобие цикла.

Но Велку совершенно не было дела до цикличности. Его мысли и чувства занимали потерянный автомобиль и утраченное уважение. Возможность спать по ночам. Языки, которые умерли так давно, что никак не могли предать его. Гуакомоле, который давным-давно готовила неизвестно куда исчезнувшая повариха его родителей.

И к тому же Нив связала его не слишком туго.

Покинув «Завод Монмут», Блю вернулась домой и оправилась во двор, под бук, делать уроки. Но вскоре она поймала себя на том, что думает об иксах и игреках куда меньше, чем о Ноа, или Ганси, или Адаме. Через некоторое время она сдалась и, прислонившись спиной к дереву, погрузилась в размышления. Тогда-то из дома в покрытый зеленой тенью двор вышел Адам.

— Персефона сказала, что ты здесь, — сообщил он, остановившись на краю тени.

Блю хотела было сказать ему, что очень сочувствует ему из-за того, что получилось у него с отцом, но передумала и лишь приветственно протянула ему руку. Адам неуверенно вздохнул — так, что она отчетливо разглядела этот вздох с расстояния в шесть футов. Потом, не говоря больше ни слова, подошел к ней, сел рядом, положил ей голову на колени и закрыл лицо руками.

Блю так растерялась, что в первый миг утратила дар речи и лишь растерянно оглянулась, чтобы убедиться в том, что дерево надежно закрывает их со стороны дома. У нее возникло ощущение, будто к ней подошел дикий зверь, и она одновременно и тронута его доверием, и опасается нечаянно отпугнуть его. Потом, собравшись с духом, глядя на позвонки шеи, она осторожно пригладила взлохмаченные прядки волос. Прикоснувшись к нему, вдохнув исходивший от него запах пыли и смазочного масла, она почувствовала трепет в груди.

— У тебя волосы цвета земли, — сказала она.

— Они знают, откуда произошли.

— Очень забавно, — заметила Блю. — В таком случае мои волосы должны быть точно такими же.

Его плечи задергались. А потом он сказал:

— Иногда мне кажется, что он меня совсем не понимает.

Она провела кончиком пальца по изгибу его уха. Прикосновение показалось ей опасным и волнующим, правда, если бы он в это время смотрел на нее, то и ощущение опасности, и волнение были бы куда сильнее.

— Я скажу только один раз и больше не буду к этому возвращаться, — сказала она. — Но я думаю, что ты ужасно смелый.

Он замолчал на несколько долгих, очень долгих мгновений. Где-то неподалеку проехал автомобиль. В кроне бука зашелестел ветерок; листья вывернулись, как это бывает перед дождем.

— Блю, я очень хочу тебя поцеловать.

Пальцы Блю замерли.

— Я не хочу, чтобы тебе было плохо, — сказала она.

Он отодвинулся и сел рядом, всего в нескольких дюймах. Лицо его было мрачным, совсем не таким, как в тот раз, когда он в первый раз заговорил об этом.

— А мне и так хуже некуда.

Блю решила, что эти слова не относятся к его желанию поцеловать ее, и ее щеки сразу вспыхнули. Вообще-то о поцелуе не следовало бы даже и думать, но если уж ему суждено было произойти, то он должен быть не таким. Она сказала:

— Это еще хуже того, что с тобой случилось.

Почему-то, услышав эти слова, Адам шумно сглотнул и отвернулся. Его ладони безвольно лежали на колене Блю. «Будь на моем месте кто угодно другой, — думала она, — это был бы мой первый поцелуй». И попыталась представить себе, каким вышел бы поцелуй с этим голодным несчастным мальчиком. А он, не глядя на нее, сказал:

— Не помню, что твоя мать сказала насчет того, как я должен решить мою проблему. Тогда, во время гадания. Насчет того, что я никак не могу сделать выбор.

Блю вздохнула. Вот к чему на самом деле все шло, и она знала это заранее. Хотя Адам, возможно, и не отдавал себе в этом отчета.

— Выбрать третий вариант, — сказала она. — В следующий раз бери с собой блокнот.

— Не помню, чтобы она что-то говорила насчет блокнота.

— Потому что это сказала я, и только сейчас. В следующий раз, если придется гадать, записывай. Тогда ты сможешь сравнить результаты гадания с тем, что произойдет на самом деле, и будешь точно знать, хороший тебе попался экстрасенс или нет.

Адам посмотрел на Блю, но она не была уверена в том, что он ее видел.

— Так я и сделаю.

— На этот раз я избавлю тебя от лишних хлопот, — сказала Блю. Запрокинув голову, она смотрела снизу вверх, как Адам поднимался на ноги. Ее пальцам, ее коже хотелось вновь почувствовать прикосновение к тому мальчику, с которым они не так давно держались за руки. Но, похоже, сейчас перед нею стоял совсем другой мальчик. — Моя мать — хороший экстрасенс.

Сунув руки в карманы, Адам потерся подбородком о плечо.

— Ты считаешь, что мне нужно ее слушаться?

— Нет, тебе нужно слушаться меня.

Адам торопливо изобразил улыбку — такую тонкую и напряженную, что, казалось, она вот-вот сломается.

— И что же ты мне скажешь?

Блю вдруг стало страшно за него.

— Будь смелым и дальше.

Проснувшись ночью, Ганси увидел перед собою полную луну.

Потом, снова открыв глаза и проснувшись окончательно, он понял, что это не луна — немногочисленные уличные фонари Генриетты кидали тусклый лиловый отсвет на низкие тучи, а стекла были испещрены потеками дождя.

Значит, это была не луна, но ведь разбудило же его что-то, похожее на свет… Ему почудилось, что откуда-то издалека доносится голос Ноа. Волосы на его руках медленно вставали дыбом.

— Я тебя не понимаю, — прошептал он. — Прости, пожалуйста, Ноа. Не мог бы ты говорить громче?

Теперь у него защекотало под волосами на затылке. Его выдох вдруг сгустился в облачко во внезапно похолодевшем воздухе.

— Адам, — произнес голос Ноа.

Ганси выскочил из постели, но было уже поздно. В комнате, где раньше жил Ноа, Адама уже не было. Вещи валялись в беспорядке. Собрал самое необходимое и сбежал? Нет — почти вся одежда на месте. Значит, если и сбежал, то не насовсем.

— Ронан, вставай! — крикнул Ганси, распахнув дверь к Ронану, и, не дожидаясь ответа, выскочил на лестничную площадку, чтобы взглянуть оттуда через разбитое окно на стоянку. Снаружи моросил мелкий дождь, создававший вокруг огней, светившихся в дальних домах, радужные ореолы. Ганси был почти уверен в том, что увидит, но все же был потрясен: «Камаро» на месте не оказалось. Адаму было легче завести без ключа его, чем «BMW» Ронана. Наверное, именно рев мотора и разбудил Ганси в первый раз, а лунный свет оказался всего лишь воспоминанием о том, как его разбудили в прошлый раз.

— Ганси, старина, что случилось? — спросил Ронан. Он стоял в дверях и чесал затылок.

Ганси не хотелось отвечать. Сказать об этом вслух значило признать событие реальным, воистину случившимся, признать, что Адам решился на это. Будь это Ронан, не было бы так больно — чего-то подобного от Ронана вполне можно было ожидать. Но это же Адам. Адам.

Я же говорил ему! Я сказал ему, что мы должны подождать. И он вроде бы понял меня.

Ганси попытался взглянуть на ситуацию с разных сторон, но ему никак не удавалось представить ее так, чтобы было не очень больно. Что-то продолжало терзать его изнутри.

— Что случилось? — спросил Ронан уже другим голосом.

Ничего не оставалось, кроме как ответить на вопрос.

— Адам отправился пробуждать силовую линию.

В миле от них, в доме № 300 по Фокс-вей, Блю подняла голову, когда в растрескавшуюся дверь ее комнаты постучали.

— Ты спишь? — спросила Мора.

— Да, — ответила Блю.

Мора открыла дверь.

— У тебя свет горит, — сообщила она и, вздохнув, присела на край кровати. В тусклом свете она казалась нежной, как ожившее стихотворение. Несколько долгих минут она ничего не говорила и лишь перебирала книги, которые лежали на придвинутом к кровати карточном столике. Такие молчаливые посиделки были для них в обычае; сколько помнила себя Блю, мать по вечерам приходила к ней в комнату, и они вместе читали, сидя в разных концах кровати. Когда Блю была маленькой, старый двухспальный матрас казался очень просторным, но теперь, когда она доросла до человеческого размера, они помещались на кровати, только соприкасаясь друг с дружкой коленями или локтями.

Еще немного покопавшись в книгах Блю, Мора положила руки на колени и обвела взглядом комнатушку дочери. Лампа, стоявшая на тумбочке, заливала ее мягким зеленоватым светом. На стену напротив кровати Блю приклеила вырезанные из брезента деревья, украшенные листьями из разнообразных обрезков бумаги, а на дверь шкафа — засушенные цветы. По большей части они хорошо сохранились, но некоторые выглядели совсем ветхими. Вентилятор под потолком украшали разноцветные перья и кружева. Блю прожила в этой комнате все свои 16 лет, и этого было трудно не заметить.

— Я думаю, что мне стоит попросить у тебя прощения, — сказала в конце концов Мора.

Блю, в очередной раз перечитывавшая (без особого успеха) задание по американской литературе, отложила книгу.

— За что же?

— Думаю, за то, что не была с тобой достаточно откровенна. Знаешь, быть родителем не так-то просто. А во всем виноват Санта-Клаус. Столько лет уверяешь себя в том, что дитя не знает, что его на самом деле нет, что, когда приходит время, уже не можешь в этом сознаться.

— Мама, я ведь заловила вас с Каллой, когда вы заворачивали подарки, лет… в шесть, кажется.

— Блю, это я образно выражаюсь.

Блю постучала пальцем по учебнику литературы.

— Метафоры применяют для того, чтобы сделать мысль яснее с помощью примеров. А твоя метафора ничегошеньки не проясняет.

— Но ты поняла, что я имела в виду или нет?

— Ты имела в виду, что сожалеешь о том, что не рассказала мне о Баттернате раньше.

Мора свирепо взглянула на дверь, как будто ожидала увидеть там Каллу.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты так его называла.

— Если бы мне о нем рассказала ты, я не пользовалась бы тем именем, которое назвала Калла.

— Пожалуй, ты права.

— И все же, как его звали?

Ее мать откинулась на кровати. Она лежала поперек, и, чтобы поставить ноги на край матраса, ей пришлось согнуть колени, а Блю — убрать свои ноги, чтобы она их не придавила.

— Артемус.

— Неудивительно, что ты звала его Баттернатом, — сказала Блю. И прежде, чем мать успела что-то ответить, добавила: — Погоди… Артемус — разве это не римское имя? В смысле, латинское?

— Да. И я вовсе не считаю его плохим. И разве я учила тебя судить о людях за глаза?

— Учила, учила, — отозвалась Блю, думая о том, может ли быть то, что в ее жизни вдруг возникло столько всего, связанного с латынью, простым совпадением. Неверие в возможность совпадений, о котором так часто говорил Ганси, начало въедаться и в нее, потому что ей самой совпадения уже не казались случайными.

— Возможно, — чуть помолчав, согласилась Мора. — В общем, слушай. Что мне известно… Я считаю, что твой отец имеет какое-то отношение к Кейбсуотеру или к силовым линиям. Когда-то давно, еще до твоего рождения, мы с Каллой и Персефоной увлеклись вещами, которыми нам не следовало бы заниматься…

— Наркотиками?

— Ритуалами. А ты что, увлекаешься наркотиками?

— Нет. А вот ритуалами — возможно.

— Наркотики, пожалуй, и то лучше.

— Они меня не интересуют. Всем давным-давно известно, как они действуют, — что в этом интересного? И что было дальше?

Мора, глядя в потолок, ритмично похлопывала себя ладонью по животу. Возможно, пыталась прочесть стихотворение, которое Блю записала на потолке прямо над кроватью.

— Ну… он появился после ритуала. Я думаю, он был заперт в Кейбсуотере, и мы освободили его.

— И ты не спросила?

— Я… У нас… у нас были не такие отношения.

— Знаешь, если вы не разговаривали между собой, то мне даже неинтересно, какие у вас были отношения.

— Мы разговаривали. Он был по-настоящему достойным человеком, — сказала Мора. — Очень добрым. Беспокоился о людях. Считал, что нам нужно больше думать об окружающем нас мире и о том, как наши действия скажутся через силовую линию во времени. Мне это в нем нравилось. И он не поучал, просто был таким — и все.

— И зачем ты все это мне рассказываешь? — спросила Блю, которую немного насторожило то, как ее мать, говоря все это, нервно поджимала губы.

— Ты сама сказала, что хотела бы узнать о нем. А рассказываю я тебе, потому что ты на него во многом похожа. Ему понравилась бы твоя комната со всей этой ерундой, которую ты налепила на стены.

— Хм… Спасибо, конечно, — отозвалась Блю. — Так почему же он ушел?

Едва успев произнести эти слова, она поняла, что спросила слишком уж в лоб.

— Он не ушел, — ответила Мора. — Он исчез. Сразу же после твоего рождения.

— Это и называется уйти.

— Не думаю, что он сделал это намеренно. Хотя поначалу я именно так и решила. Но потом я много думала об этом и многое узнала о Генриетте, и решила… Знаешь, ты очень странный ребенок. Я никогда не встречала никого, кто помогал бы экстрасенсам лучше ощущать мир. Я не совсем уверена в том, что, когда ты родилась, мы не совершили случайно еще один ритуал. То есть, что твое рождение не стало его заключительной частью. И в результате он снова вернулся туда.

— Значит, ты считаешь, что во всем виновата я! — заявила Блю.

— Не говори ерунды, — ответила Мора, рывком садясь на кровати. Ее волосы заметно растрепались. — Ну какая же может быть вина за младенцем? Хоть в чем-нибудь? Я просто подумала, что все могло произойти именно так. Потому-то я и пригласила Нив, чтобы вместе поискать его. Я хочу, чтобы ты поняла, зачем я с нею связалась.

— А ты хорошо ее знаешь?

Мора покачала головой.

— Пф… Мы росли порознь и общались хорошо если раз в несколько лет по паре дней. Ни дружбы, ни тем более таких отношений, какие бывают между настоящими сестрами, у нас никогда не было. Но ее репутация… Я и подумать не могла, что все обернется таким диким образом.

В коридоре послышались тихие шаги, и в дверях показалась Персефона. Мора вздохнула и пристально уставилась на свои колени, как будто именно этого и ожидала.

— Я не хотела вам мешать, — сказала Персефона, — но через три или семь минут «воронята» Блю подъедут к дому и усядутся перед домом придумывать, как сообщить Блю, что она должна потихоньку сбежать из дома и поехать с ними.

Мать потерла пальцами переносицу.

— Я знаю.

Сердце Блю заколотилось.

— По-моему, это так конкретно, что дальше некуда.

Персефона и ее мать быстро переглянулись.

— Насчет этого я тоже тебя обманула, — призналась Мора. — Иногда и Калла, и Персефона, и я можем давать очень конкретные предсказания.

— Но только иногда, — сказала Персефона. И добавила с легкой досадой в голосе: — Но, похоже, это случается все чаще и чаще.

— Все меняется, — отозвалась Мора.

В двери появился еще один силуэт.

— И еще, — сказала Калла, — Нив не вернулась домой. И испортила машину. Она не заводится.

Все услышали за окном звук подъезжающего автомобиля. Блю с умоляющим выражением лица посмотрела на мать.

Ничего ей не сказав, Мора повернулась к Калле и Персефоне.

— Ну и пусть кто-нибудь скажет, что мы неправы.

— Мора, ты же сама знаешь, что я могу сказать такого, — ответила Персефона своим слабым голоском.

Мора встала с кровати.

— Ты поедешь с ними. А мы позаботимся о Нив. Блю, надеюсь, ты понимаешь, насколько все это серьезно.

— Я догадываюсь, — ответила Блю.

Бывают деревья и бывают ночные деревья. С наступлением темноты деревья превращаются в нечто бесцветное, не имеющее определенного размера и движущееся.

Попав в Кейбсуотер, Адам воспринимал их как живые существа. Завывания ветра в листве походили на шумные выдохи, а звук дождя, барабанившего по кронам, — на вдохи колоссального слюнявого рта. Сильно пахло мокрой землей.

Адам посветил фонарем на опушку. Луч практически не проникал под деревья, его поглощали летящие с порывами ветра капли моросящего дождя, уже успевшего промочить волосы Адама.

«Жаль, что сейчас не день», — подумал Адам.

Он боялся не темноты — такая боязнь была бы беспричинной. Но Адам всерьез подозревал, что после захода солнца в Кейбсуотере найдется много чего бояться. По крайней мере, сказал он себе, если Велк здесь и пользуется фонарем, то я увижу свет.

Эта мысль не слишком успокаивала, но Адам уже зашел слишком далеко для того, чтобы повернуть назад. Он еще раз оглянулся по сторонам — здесь всегда чувствуешь на себе чей-то взгляд — и, переступив через невидимый в темноте журчавший под ногами ручеек, вошел в лес.

Там было очень светло.

Адам нагнул голову, зажмурился и закрыл лицо фонарем. Из-за резкого перехода от тьмы к свету под сомкнутыми веками плясали алые вспышки. Потом медленно, осторожно открыл глаза. Лес вокруг него сиял ярким предвечерним светом. Солнечный свет золотыми столбами, в которых плясали мириады пылинок, пробивался сквозь листву и ложился пятнами на оставшийся слева от него почти невидимый ручей. В косых лучах листья пестрели желтым, коричневым, розовым. Со стволов деревьев бородами свисал грязно-оранжевый мох.

Ладонь Адама оказалась с одной стороны розовой, а с другой загорелой. Телом он ощущал, как вокруг него медленно, почти весомо движется воздух, насыщенный сияющими золотыми хлопьями, каждая пылинка светилась, как фонарь.

Ничего здесь не напоминало о ночи, и не было и намека на присутствие в лесу каких-то других людей.

Над головой пропела птица; первый запомнившийся ему звук с тех пор, как он попал в лес. Это была протяжная чистая трель из четырех или пяти нот, напомнившая ему об охотничьих рожках осенью. Прочь, прочь, прочь. И завороживший, и опечаливший его звук был словно олицетворением горькой и сладкой одновременно красоты Кейбсуотера.

«Такого места не может быть», — подумал Адам, но тут же, спохватившись, отогнал эту мысль. Кейбсуотер сделался светлым именно потому, что он, Адам, не хотел, чтобы здесь было темно, точно так же, как изменилась раскраска рыб в озере, как только Ганси подумал о том, что лучше бы им быть красными. Кейбсуотер все понимал так же буквально, как и Ронан. Адам не знал, можно ли силой мысли сделать его несуществующим, и не хотел этого выяснять.

Нужно следить за своими мыслями.

Выключив фонарь, Адам бросил его в сумку и зашагал вдоль ручейка, как они шли в первый раз. Ручей наполнился от дождя, так что проследить его русло среди недавно полегших предгорных трав было гораздо легче.

Впереди Адам видел на стволах деревьев играющие отблески, это мощные косые лучи низкого солнца отражались от поверхности загадочного озера, которое они нашли, когда были здесь в первый раз. Осталось совсем чуть-чуть.

Он споткнулся. Под ногу попалось что-то твердое и совершенно неожиданное.

Что это такое?

На земле стояла пустая широкая миска. Глянцевая, мерзкого лилового цвета и в своей рукотворности странно не соответствующая этому месту.

Адам растерянно перевел взгляд от пустой миски к другой, находившейся футах в десяти от первой, и точно так же чужеродной среди устилавших землю желтых и розовых листьев. Вторая миска была точно такой же, как и та, на которую он наступил, но ее до краев наполняла какая-то темная жидкость.

Адам еще раз изумился тому, что совершенно чуждые этим местам изделия человеческих рук оказались в глубине зачарованного леса. Потом удивился еще сильнее, заметив, что поверхность черной жидкости в миске совершенно чистая — там не было ни листочков, ни пыли, ни упавших сучков, ни утонувшей мошкары. Это значило, что ее наполнили совсем недавно.

А отсюда следовало…

Адреналин хлынул в его кровь за секунду до того, как он услышал голос.

— Силы небесные! — воскликнул Велк, увидев Адама, стоявшего позади чаши, которую он только что пнул. В руке у Велка был очень большой и страшный с виду нож. Он был небрит, в нечистой одежде и походил на ученика Эглайонби после чересчур разгульных выходных. — Это еще что такое?

Голос его был донельзя раздраженным.

Адам не видел своего учителя латыни с тех пор, как выяснилось, что он убил Ноа, и сейчас поразился тому, какой всплеск эмоций испытал при этой встрече. Особенно когда понял, что происходит еще один ритуал и что перед ним лежит еще одна жертва. Он почти сразу же вспомнил лицо Нив — он видел ее минувшей ночью в доме № 300 по Фокс-вей. Нив смотрела на него из середины круга, образованного из вершин пентаграммы. И вид у нее был совсем не такой испуганный, каким, по мнению Адама, должен быть у связанного человека, лежащего в дьявольской фигуре.

Адам вроде бы подготовил несколько реплик, но когда он открыл рот, то произнес совсем не то, что намеревался.

— Почему Ноа? — спросил он. — Почему не какой-нибудь мерзавец?

Велк на долю секунды прикрыл глаза.

— Я не буду об этом разговаривать. Что тебе здесь надо?

Было совершенно ясно, что он не имел никакого понятия о том, что делать с фактором появления здесь Адама — ровно так же, как Адам не представлял себе, что делать с фактором Велка. Он должен был во что бы то ни стало помешать ему пробудить силовую линию. Все остальное (нейтрализация Велка, спасение Нив, отмщение за Ноа) было вторичным. Тут он вспомнил, что в сумке у него лежит отцовский пистолет. Возможно, если взять Велка на прицел, можно будет убедить его что-то сделать, но что именно? В кино все кажется очень простым: побеждает тот, кто вооружен. Но в действительности он не мог держать Велка под прицелом и одновременно связывать его, даже если бы было чем. Велк сможет с ним справиться. Может быть, Адам сможет воспользоваться веревками, которыми связана Нив…

Адам вынул пистолет. Он был тяжелым и неприятно ощущался в руке.

— Я пришел, чтобы не допустить повторения. Развяжите ее.

— Силы небесные, — повторил Велк.

Он в два шага подошел вплотную к Нив и приставил острие ножа к ее щеке. Ее губы чуть заметно напряглись.

— Положи пистолет, — сказал Велк, — или я искромсаю ей харю. А лучше, брось его сюда. Только не забудь поставить его на предохранитель перед тем, как бросить, а то ведь все равно убьешь ее.

У Адама мелькнуло неприятное подозрение, что будь на его месте Ганси, он сумел бы найти слова, которые разрешили бы ситуацию. Он расправил бы плечи, принял бы важный вид, и Велк сделал бы все, чего он потребовал бы. Но он не был Ганси, и потому сказал:

— Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы кто-то умер. Я брошу пистолет в сторону, туда, где не смогу до него дотянуться, но только не в вашу сторону.

— Тогда я изрежу ей харю.

Лицо Нив оставалось совершенно безмятежным.

— В таком случае вы испортите весь ритуал. Или вы меня не слушали? Мне показалось, что вас интересовал его процесс.

Адам увидел ее глаза, и у него возникло странное, неприятное ощущение, будто он увидел в них что-то незнакомое. Как будто в них мелькнули разом и Мора, и Персефона, и Калла.

— Ладно, — сказал Велк. — Брось пистолет в сторону. А сам не вздумай подойти. — И тут же спросил Нив: — Что значит: испорчу ритуал? Вы мне голову морочите?

— Можешь бросить пистолет, — сказала Нив Адаму. — Мне все равно.

Адам запустил пистолет в кусты. Ему ужасно не хотелось этого делать, но как только он избавился от оружия, ему стало намного легче.

— Баррингтон, — продолжала Нив, — у вас ничего не получится, потому что для ритуала нужна жертва.

— Вы же собирались убить меня, — сказал Велк. — И думаете, я поверю, что если поменять жертву, что-нибудь изменится?

— Да, — ответила Нив. Она не сводила взгляда с Адама. И снова ему показалось, что, глядя на ее лицо, он видит проблески чего-то другого: черную маску, два зеркала, лицо Персефоны. — Жертва должна иметь глубоко личный характер. Убив меня, вы ничего не добьетесь. Я для вас ничего не значу.

— Но и я для вас ничего не значу, — сказал Велк.

— А вот убийство — значит, — ответила она. — Я еще никогда никого не убивала. И убив вас, я в определенном смысле лишусь невинности. Это, бесспорно, жертва.

Когда Адам снова заговорил, он сам изумился тому, насколько явственно в его голосе прозвучало презрение.

— А вы уже убили человека, и, значит, вам лишаться нечего.

Велк начал браниться — вполголоса, как будто рядом с ним никого не было. Вокруг медленно опускались на землю листья, цветом и формой напоминавшие монетки в один пенни. Нив не сводила взгляда с Адама. Ощущение того, что в ее глазах видно какое-то другое место, было уже невыносимым. Что-то черное, похожее на зеркало, какой-то голос, доносящийся из земных глубин, два обсидиановых глаза, какой-то иной мир.

— Мистер Велк!

Ганси!

Голос Ганси донесся точно из-за полого дерева, порождавшего видения, и тут же появился и он сам. Следом за ним шли Ронан и Блю. Сердце Адама уподобилось одновременно и птице, и камню — он испытал глубокое облегчение, но и столь же глубокий стыд.

— Мистер Велк, — повторил Ганси. Даже в очках и с непричесанной после сна головой он пребывал во всем величии могущественного и сиятельного Ричарда Ганси III. Он не смотрел на Адама. — Сюда уже едет полиция. Я настоятельно рекомендую вам отойти от этой женщины и не усугублять свою участь необдуманными действиями.

Велк, похоже, собрался было что-то ответить, но сразу передумал. Тут все уставились на нож в его руке и на землю прямо под его острием.

Нив исчезла.

Все тут же начали оглядываться на углы пентаграммы, на дуплистое дерево, на озерцо — но все это было смешно. За десять (самое большее) секунд Нив не смогла бы никуда отползти, да еще так, чтобы этого никто не заметил. Да она и не двигалась вовсе. Она просто исчезла.

Некоторое время — считаные мгновения — ничего не происходило. Все застыли, словно в диораме, не зная, что делать.

Потом Велк метнулся прочь из пентаграммы. Адаму потребовалась лишь доля секунды, чтобы понять, что он кинулся туда, где валялся пистолет.

Ронан чуть замешкался и подбежал к Велку как раз тогда, когда тот поднимал пистолет. Велк рукояткой ударил Ронана в челюсть, так, что голова у того дернулась.

Велк направил пистолет на Ганси.

— Нет! — закричала Блю.

Времени не оставалось ни на что.

Адам ринулся в середину пентаграммы.

Как ни странно, там не было слышно ни звука, и как-то объяснить это было невозможно. Отзвук крика Блю донесся приглушенным, словно из-под воды. Воздух был неподвижен. Единственным истинным ощущением для Адама было ощущение электричества — едва заметное покалывание во всем теле от разыгравшейся вокруг него электрической бури.

Нив сказала, что важно не само убийство, а принесенная жертва. И, совершенно ясно, после этих слов Велк окончательно перестал что-то понимать.

А вот Адам понимал, что значит жертвоприношение, куда лучше, чем, как он думал, когда-либо сумеют понять хоть Велк, хоть Нив. Он знал, что оно вовсе не сводится к убийству кого-нибудь или выкладыванию фигуры из птичьих косточек.

По правде говоря, Адам уже очень, очень давно почти непрерывно совершал жертвоприношения и знал, что в этом деле труднее всего.

На своих условиях или вовсе никак.

Ему не было страшно.

Человек по имени Адам Парриш представлял собой сложное, великолепное единство мускулов и органов, синапсов и нервов. Он был чудом из движущихся частей и освоенного искусства выживания. Но самым важным в Адаме Паррише являлось то, что он всегда обладал свободой воли и умел быть сам себе хозяином.

Это было важнее всего.

Это всегда было важнее всего.

Вот это и значило — быть Адамом.

Опустившись на колени в центре пентаграммы, зарывшись пальцами в мягкую сырую почву, Адам сказал:

— Я приношу себя в жертву.

— Адам, нет! Нет! — раздался страдальческий вопль Ганси.

На своих условиях или вовсе никак.

Я стану твоими руками, — думал Адам. — Я стану твоими глазами.

Раздался звук, как будто кто-то переключил большой рубильник. Громкий треск. Земля под ними сдвинулась с места и начала вращаться.

Блю швырнуло на Ронана. Тот, упав после удара, который нанес ему Велк, только-только начал подниматься. Контуры огромных валунов, лежавших посреди леса, вдруг подернулись рябью, как будто она видела их сквозь воду, а озерцо вдруг разбушевалось и начало захлестывать берега. Раздался могучий, тяжелый звук, похожий на грохот приближающегося поезда, и в голове Блю осталась только одна мысль: со мною никогда не случается ничего по-настоящему плохого.

Деревья склонялись друг к дружке, как будто стремились выдрать корни из почвы. Наземь густо и страшно посыпались листья и обломанные ветки.

— Землетрясение! — крикнул Ганси. Он вскинул одну руку над головой, а другой цеплялся за дерево. В волосах у него было полно мусора.

— Посмотри, что ты натворил, кретин поганый! — заорал Ронан на Адама, который, пристально и настороженно глядя перед собой, стоял посреди пентаграммы.

Интересно, это когда-нибудь прекратится? — подумала Блю.

Землетрясение было, в буквальном смысле слова, такой сногсшибательной вещью, такой потрясающей вещью, такой неправильной вещью, что легко было поверить, что мир сломался окончательно и никогда больше не выправится.

Преодолевая пляску и стоны земли, Велк поднялся на ноги. Пистолет он крепко сжимал в руке. Оружие казалось еще чернее и уродливее, чем прежде, и принадлежало миру, где смерть бывала внезапной и несправедливой.

Велк сумел устоять на ногах. Пляска скал, кажется, начала замедляться, но все остальное продолжало мельтешить, словно в аттракционе из павильона смеха.

— Ты хоть представляешь себе, что делать со всем этим могуществом? — крикнул он Адаму. — Какая глупость! Все псу под хвост!

Велк направил пистолет на Адама и без дальнейших разговоров нажал на спуск.

Окружающий мир сразу замер. Листья продолжали сыпаться, и вода плескалась в озерце, но земля уже не раскачивалась.

Блю завизжала.

Все четыре пары глаз, не отрываясь, смотрели на Адама, который все так же стоял в центре пентаграммы. У него был совершенно растерянный вид. Он, нагнув голову, смотрел на свою грудь, свои руки. Следа от пули на нем не было.

Велк не промахнулся, но Адам не был ранен, и каким-то образом одно и другое было связано между собой.

Ганси глядел на Адама с невыносимой печалью. Это оказалось первым признаком из тех, которые дали Блю возможность понять, что произошло какое-то принципиальное, безвозвратное изменение. Если не во всем мире, то в Кейбсуотере. А если не в Кейбсуотере, то в Адаме.

— Почему? — спросил Ганси Адама. — Что во мне такого ужасного?

— Это никак не связано с тобой, — сказал Адам.

— Но, Адам… — воскликнула Блю, — что ты сделал?

— То, что следовало сделать, — ответил Адам.

Велк, остававшийся на своем месте в нескольких футах от них, издал какой-то сдавленный звук. Увидев, что его пуля не повредила Адама, он безвольно опустил руку с пистолетом, как ребенок, изображающий поражение в разыгранной понарошку перестрелке.

— Думаю, будет лучше, если вы вернете это мне, — сказал Адам Велку. Его чуть заметно трясло. — Мне кажется, Кейбсуотер не хочет, чтобы оно оставалось у вас. Наверное, если вы не вернете его мне, он сам отберет его.

Внезапно деревья зашумели, как от сильного ветра, хотя Блю не ощутила ни малейшего шевеления воздуха. На лицах Адама и Ронана одновременно отобразилось потрясение, а в следующий миг Блю поняла, что это не шум ветвей, а голоса. Деревья говорили, и теперь она тоже могла их слышать.

— Прячьтесь! — крикнул Ронан.

Послышался другой звук, похожий на хруст, тут же перешедший в другой, более выраженный шум. Словно что-то большое и тяжелое двигалось между деревьев, ломая ветки и топча кусты.

— Что-то идет! — завопила Блю.

Она крепко вцепилась в рукава Ронана и Ганси. Всего в нескольких ярдах от них находилась щербатая пасть дерева, наводящего видения, и туда-то она и поволокла своих друзей. На мгновение, перед тем как их окутала магия дерева, они успели увидеть, что надвигалось на них — огромный табун зверей с белыми рогами и сверкающими, как наст на чистом снегу, шкурами, оглашавших окрестности фырканьем и визгом. Они скакали плечом к плечу и, казалось, не видели ничего перед собой. Когда некоторые из них вскинули головы, Блю заметила, что в них есть какое-то сходство и с вороном, изображенным на склоне холма, и со статуэткой собачки, которую она недавно держала в руках, — странное и вычурное. Гром, который издавала в движении лавина их тесно прижатых одно к другому тел, сотрясал землю, как еще одно землетрясение. Но перед кругом, в который была вписана пентаграмма, табун с громким фырканьем начал делиться на два потока.

Ронан за спиной Блю вполголоса выругался, а Ганси, прижатый к теплой древесной стене, отвернулся, как будто не мог перенести этого зрелища.

А потом дерево увлекло их в видение.

В этом видении ночь пестрела сверкающими отражениями на мокрой мостовой, от которой поднимался пар, на светофоре зеленый свет сменился красным. Блю сидела за рулем стоявшего на обочине «Камаро». В машине густо пахло бензином. Краем глаза она увидела справа от себя отглаженную сорочку и тут же поняла, что в нее был одет сидевший на пассажирском сиденье Ганси. Он перегнулся к ней через рычаг коробки передач и прижал кончики пальцев к ее открытой ключице. Она ощущала на своей шее его горячее дыхание.

Ганси… — предупредила она, ощущая себя очень неуверенно и предчувствуя опасность.

— Я только хотел попробовать, — сказал Ганси; слова влажно впитывались в ее кожу. — Я хотел сделать вид, будто смогу…

Блю в видении закрыла глаза.

— Может быть, если я поцелую тебя, ничего плохого не будет, — сказал он. — Может быть, только тебе нельзя целовать меня…

В дупле Блю толкнули в спину, и она вырвалась из видения. Она успела только увидеть Ганси — настоящего Ганси, — который с выпученными глазами проталкивался мимо нее наружу.

Ганси позволил себе посмотреть лишь несколько мгновений обескураживающего видения — его пальцы ни с того ни с сего прикоснулись к лицу Блю, — а потом он выметнулся из дупла, оттолкнув с дороги настоящую Блю. Он должен был увидеть, что случилось с Адамом, хотя в душе ощущал нехорошее предчувствие, как будто знал заранее, что именно увидит.

Естественно, Адам, невредимый, стоял в кругу, уронив руки вдоль тела. В одной руке он держал пистолет. В нескольких футах от него, возле самой границы круга, лежал растоптанный Велк. Его тело было засыпано палыми листьями и ветками, как будто лежало здесь не несколько минут, а годы. Крови оказалось на удивление мало, а вот неестественное положение изломанного тела сразу бросалось в глаза.

Адам не сводил с него глаз. Его и без того непричесанные волосы стояли дыбом на затылке, и это было единственным признаком того, что он вообще двигался с места за время, прошедшее с тех пор, когда Ганси видел его прошлый раз — несколько минут назад.

— Адам, — не столько произнес, сколько выдохнул Ганси. — Как к тебе попал пистолет?

— Деревья, — сказал Адам. В его голосе прозвучала холодная отдаленность, свидетельствующая о том, что юноша, которого знал Ганси, сейчас отодвинут куда-то в дальние закоулки его души.

— Деревья? Боже! Ты застрелил его?!

— Конечно, нет, — ответил Адам и осторожно положил пистолет на землю. — Я только отпугивал его, чтобы он не вошел в круг.

Ганси захлестнуло ужасом.

— Ты допустил, чтобы его растоптали?

— Он убил Ноа, — сказал Адам. — Он этого заслужил.

— Нет. — Ганси закрыл лицо руками. Перед ним лежал труп, тело человека, которого он знал живым. У них еще не было даже права покупать алкогольные напитки. И тем более права решать, кто заслужил жизнь, а кто смерть.

— Ты и вправду хотел, чтобы я впустил сюда убийцу? — резко спросил Адам.

Ганси не знал даже, как приступить к описанию силы своего ужаса. Он знал только, что этот ужас снова и снова рвется из него, нисколько не теряя своей свежести от повторений.

— Он ведь только что был живым, — безнадежно проговорил он. — Он на прошлой неделе объяснил нам четыре неправильных глагола. А ты убил его.

— Не говори так! Да, я не спас его! И не учи меня, что я должен считать черным, а что белым! — прокричал Адам, но, судя по лицу, он ощущал себя таким же несчастным, как и Ганси. — Силовая линия пробудилась, и мы сможем найти на ней Глендура, и все будет так, как должно быть.

— Мы должны вызвать полицию. Мы должны…

— Мы ничего не должны. Велка мы бросим здесь, пусть гниет. Как он бросил Ноа.

Ганси отвернулся. На душе у него сделалось немыслимо мерзко.

— А как же правосудие?

— Ганси, это и есть правосудие. Самое настоящее. В этом месте все настоящее. И справедливость — тоже.

Ганси же все это казалось неверным по самой своей сути. Вроде вывернутой наизнанку правды. Он смотрел на случившееся и так, и этак, но в любом случае там присутствовал труп молодого человека, до ужаса похожий на изуродованный скелет Ноа. И еще там был Адам, который внешне вроде бы не изменился, но в его глазах что-то появилось… И в очертании рта.

Ганси ощущал надвигающуюся потерю.

Из дупла показались Блю и Ронан. Блю, увидев Велка, закрыла рот ладонью. У Ронана на виске темнел уродливый синяк.

Ганси просто сказал:

— Он умер.

— По-моему, нужно скорее уходить отсюда, — сказала Блю. — Землетрясение, и эти животные и… не знаю, насколько это связано со мною, но…

— Да, — согласился Ганси. — Нужно уходить. А решить, что делать с Велком, мы сможем и в другом месте.

Подождите.

На сей раз голос услышали все. И говорил он по-английски. Все четверо замерли, совершенно нечаянно исполнив именно то, чего хотел голос.

Мальчик. Scimus quid quaeritis.

(Мальчик. Мы знаем, что ты ищешь.)

Хотя деревья могли обращаться к любому из трех мальчиков, Ганси решил, что эти слова обращены именно к нему.

— И что же я ищу? — вслух спросил он.

В ответ раздалась довольно продолжительная тирада по-латыни; слова путались, он не успевал расслышать и понять их. Ганси скрестил руки на груди, стиснул кулаки и взглянул на Ронана, ожидая перевода.

— Они говорят, что всегда ходили слухи, будто где-то на дороге духов похоронен король, — сказал Ронан, глядя Ганси в глаза. — Они думают, что это может быть твой король.

Останки Ноа хоронили ясным солнечным днем в начале июня. Полицейским потребовалось еще несколько недель, чтобы полностью разобраться с уликами, так что похороны состоялись уже после окончания учебного года. В промежуток между смертью Велка и похоронами Ноа вместилось немало событий. Ганси получил из полиции свой драгоценный ежедневник, входивший в число вещественных доказательств, и покинул гребную команду. Ронан успешно сдал экзамены (чем приятно удивил учителей) и безуспешно попытался отремонтировать замок на двери квартиры. Адам, вероятно, с помощью Ронана, переехал из «Завода Монмут» в комнату, принадлежавшую церкви Святой Агнессы, установив тем самым хрупкую дистанцию, которую оба друга воспринимали по-разному. Блю больше всего радовалась тому, что после окончания учебы у нее появилось больше свободного времени, которое можно было посвятить исследованию силовой линии. Энергетические возмущения аж девять раз накатывались на Генриетту, и в половине случаев от этого страдала телефонная связь. Мора, Персефона и Калла разобрали мансарду и вынесли оттуда вещи Нив. Они сказали Блю, что сами не знают толком, что сделали, когда в ту ночь перенастроили ее зеркала.

— Мы хотели только обезвредить ее, — призналась Персефона. — Но вместо этого вовсе убрали ее оттуда. Возможно, что она где-то еще появится.

Постепенно у каждого из них жизнь пришла в равновесие, хотя было непохоже, что она когда-нибудь вернется к нормальному состоянию. Силовая линия пробудилась, а Ноа почти исчез. Волшебство было реальным, Глендур был реален, и что-то должно было начаться.

— Джейн, не хочу грубить, но это все-таки похороны, — сказал Ганси, когда они шли через поле к кладбищу. И он, и Ронан в своих безукоризненных черных костюмах походили на шаферов на свадьбе.

Блю, в гардеробе которой не имелось ничего черного, наскоро нашила на зеленую футболку, которую сравнительно недавно превратила в платье, несколько ярдов черных кружев.

— Ничего лучшего я придумать не смогла! — сердито прошипела она.

— Как будто Ноа есть до этого какое-нибудь дело, — поддержал ее Ронан.

— Ты привез то, что нам потом понадобится? — осведомился Ганси.

— Я вроде бы не совсем дурак. Где Адам?

— На работе, — сказал Ганси. — Он подойдет попозже.

Останки Ноа должны были похоронить на фамильном участке Черни на отдаленном кладбище в долине. Оно тянулось слегка под уклон от каменистого холма, и неподалеку от его дальнего края зияла свежевырытая могила. Груду земли скрывал от глаз скорбящих расстеленный сверху брезент. Мужчина и две девушки плакали, а женщина стояла неподвижно, вперив взгляд сухих глаз в ближнюю рощу. Блю не требовалось никаких экстрасенсорных способностей, чтобы понять, насколько она печальна. Печальна и горда.

— Пожалуйста, скажи им что-нибудь, — прошептал ей в ухо холодный и едва слышный теперь голос Ноа.

Блю ничего не ответила, лишь повернула голову в сторону голоса. Она почти явственно ощущала присутствие Ноа за своим плечом, его дыхание на своей шее, тревожное прикосновение его ладони к своей руке.

— Ты же сам понимаешь, я не могу, — чуть слышно ответила она.

— Ты должна.

— Меня примут за сумасшедшую. И что хорошего из этого, по-твоему, выйдет? Да и что я могу им сказать?

Голос Ноа звучал еле слышно, но было невозможно не услышать в нем отчаяния.

— Ну, пожалуйста…

Блю зажмурилась.

— Скажи ей, что я прошу прощения за то, что выпил шнапс, который она хранила для своего дня рождения, — прошептал Ноа.

Ноа, боже мой!.. — Она шагнула вперед, в направлении могилы.

Ганси поспешно схватил ее за руку.

— Что ты делаешь?

— Выставляю себя дурой. — Она выдернула руку.

Пока Блю шла к родным Ноа, она изо всех сил пыталась найти такие слова, которые позволили бы ей не показаться сумасшедшей, но ничего из приходившего на ум ей не нравилось. Она часто разговаривала со своей матерью и сейчас хорошо представляла себе, как все будет выглядеть. Ноа, только ради тебя… Она еще раз всмотрелась в печальную гордую женщину. Ее косметика и вблизи выглядела безукоризненно, концы волос были аккуратно подвиты. Все в ней было застегнуто на все пуговицы и подкрашено; она идеально владела собой. Скорбь она упрятала так глубоко, что даже глаза ее не были красными. Но обмануть Блю она не могла.

— Миссис Черни…

И мать, и отец Ноа одновременно повернулись к ней. Блю невольно провела рукой по одной из кружевных оборок.

— Меня зовут Блю Сарджент. Я… э-э… хочу выразить сочувствие вашей потере. И еще… моя мать экстрасенс. У меня, — выражения лиц у обоих резко и неприятно изменились, — есть послание от вашего сына.

Миссис Черни потемнела лицом. Она качнула головой и коротко сказала:

— Ничего подобного.

— Пожалуйста, не надо, — сказал мистер Черни. Ему потребовалось приложить массу сил, чтобы сохранить вежливость, и это получилось у него лучше, чем ожидала Блю. А ей было мучительно не по себе из-за того, что она прервала этот сугубо личный для семьи момент. — Уходите, пожалуйста.

— Скажи ей, — прошептал Ноа.

Блю глотнула воздуха.

— Миссис Черни, он просит прощения за то, что выпил шнапс, который вы приготовили ко дню рождения.

Несколько секунд все молчали. Мистер Черни и сестры Ноа уставились на его мать. Отец Ноа открыл было рот, и тут миссис Черни зарыдала.

Никто из них не заметил, как Блю отошла от могилы.

Тут у меня возникло чувство, что я всегда благодарю одних и тех же подозреваемых, но тем не менее их все равно нужно поблагодарить. Всех сотрудников «Сколастик» и, в частности: моего редактора Дэвида Левитана за его терпение в ходе затянувшегося вынашивания этого романа. Дика и Элли за их непреходящую веру в меня. Рейчел С., Трейси и Стейси за их безграничный энтузиазм, не зависевший от того, насколько завиральными были идеи, которыми я в них кидалась. Бекки за напиток, которого я не пью, а вот Ганси пил. Какао.

Отдельное «ура» моим друзьям из британского «Сколастик» Аликс, Алексу, Нанне и Кэтрин, приложившим много сил, чтобы я смогла разобраться с силовыми линиями.

Спасибо моему агенту Лоре Реннерт, заставившей меня поработать ножницами, и моему неустанному критику Тессе «На фиг не нужно» Грэттон и Бренне «Это интересно» Йованофф.

Я также благодарна всем, читавшим рукопись: солнечному человеку Джексону Пирсу, Керри, готовящей по-настоящему вкусный гуакомоле, Кейт, моему первому и последнему читателю, папе за опасные пистолеты и маме за циклолиты. Спасибо также Натали, которая хотя ничего не читала, но снабдила меня по-настоящему жуткой музыкой, обеспечившей мне невероятный подъем.

И, как обычно, я глубоко благодарна моему мужу Эду, который всегда делает так, что магия кажется само собой разумеющейся.

Перевод Г. Голохвастова.

Перевод А. Зверева.

Поллианна — героиня рассказов американской детской писательницы Э. Портер (1868–1920), находящая причины для радости в самых бедственных ситуациях.

Лига Плюща — общее название для нескольких старейших и самых престижных университетов США.

Ostendes tuum et ostendam meus — покажи свою, и [потом] я покажу свою (лат.).

Пол Баньян — знаменитый герой фольклора США — лесоруб, легенда американского Севера. Славился фантастической силой, аппетитом, изобретательностью и неунывающим характером.

«Эпи Пен» — лекарство для экстренной помощи при возникновении внезапных опасных для жизни аллергических реакций, в частности, на укусы насекомых.

Буррито — мексиканское блюдо, кукурузная лепёшка тортилья, свёрнутая пирожком, с начинкой из жареных бобов.

«Охота за старьем» — игра, в которой участники, ориентируясь по приметам или с помощью технических средств, должны отыскать условный клад.

Полоса приливов — область плодородных долин рек на Приатлантической низменности востока США.

Озерный край — изобилующий холмами и озерами район на северо-западе Англии, известный живописными ландшафтами.

Rôtisserie — ресторан, где готовят различные виды мяса на вертеле (фр.). «Баррет-Джексон» — известный аукцион коллекционных автомобилей в США.

Искаженная строчка из классической американской песни, а также название нескольких популярных кинофильмов «Дом! Милый дом».

«Стокгольмский синдром» — психологический феномен, иногда возникающий в случае похищения людей или захвата пленников, когда заложники, вместо того чтобы ненавидеть или бояться тех, кто захватил их, начинают сочувствовать им и даже объединяются с ними против полиции или армии. Этот феномен впервые был зафиксирован во время ограбления банка в Стокгольме в 1973 г.