17 апреля 1961 года

Место действия — город Сьенфуэгос на берегу большого залива на южном побережье Кубы. Время — раннее утро. Мне семь лет, и я иду в соседний магазин, чтобы купить хлеба на завтрак. Небо вдруг взрывается ревом самолетов. Они стреляют. Мама кричит мне что-то, а я застыл на месте, завороженный происходящим над головой. Меня толкают на землю. Отец, запыхавшись, накрывает меня своим телом. Я лежу рядом с электрическим столбом, чувствую запах черной смолы, которой обмазано его основание, и рассматриваю царапины, оставленные «кошками» электриков.

Отец шепчет, чтобы я не шевелился и не поднимал голову, но я все равно пытаюсь разглядеть, что происходит в небе. Из самолетов выпадают какие-то блестящие металлические предметы — не снаряды (как я узнаю потом), а отстрелянные гильзы. После налета мы, ребятишки, будем часами искать их на земле. Мы пока не знаем, что в часе езды от нас, в заливе Свиней, началось американское вторжение.

На следующий день люди Кастро пришли за моим отцом.

Его удерживали девятнадцать дней — избивали, мучили угрозами, почти не кормили, как и тысячи других несчастных, которых без предъявления обвинений закрыли в местном спортивном комплексе. Потом другой узник отдал ему свое удостоверение личности. Тот человек знал, что мой отец ненавидит Кастро и в конце концов будет признан контрреволюционером.

Шанс был невелик, но в неразберихе отцу удалось выйти на волю. Он вернулся домой — к маме, ко мне и двум моим сестрам, — но только на пару часов. Он собрал немного вещей, не взял даже чемодана и сказал матери, что должен бежать, пока охранники не заметили ошибку и он не оказался вместе с другими контрреволюционерами у стены, в ожидании расстрела. Через несколько недель тысячи людей действительно были казнены или просто исчезли.

Куда ушел отец? Он не сказал. Он не хотел, чтобы мы это знали, ведь солдаты могли вернуться. Он обнял нас всех и поцеловал меня последним. Верный царящим на Кубе патриархальным обычаям, он сказал мне на прощание: «Теперь ты главный в семье. Ты должен стать мужчиной». Слезы покатились у меня по щекам, я еле держался на своих тощих ногах. Так закончилось мое детство.

Через неделю кубинские солдаты, которые тайно наблюдали за нашим домом, ворвались к нам среди ночи и обыскали все комнаты. Они ушли ни с чем, но сначала согнали нас в гостиную и погрозили винтовками. Намек был ясен: нужно бежать. Америка стала для нас землей надежды.

23 августа 1988 года

Мне было тридцать пять, и я работал на ФБР с двадцати трех лет — большую часть своей взрослой жизни. Рекрутер в Бюро сказал, что они лишь однажды делали предложение человеку моложе меня. Не знаю, правда ли это. Интересно, что ФБР узнало обо мне благодаря футболу, хотя я уже не участвовал в серьезных матчах.

Пока я лежал в больнице в Майами, мой последний школьный год заканчивался и тридцать одно из тридцати двух предложений спортивной стипендии были отозваны. Осталось лишь одно — из Университета Бригама Янга. Тренер Лавелл Эдвардс позвонил мне и сказал, что все еще хочет видеть меня в команде. Почему бы не попробовать? Я попробовал, но через три дня рука, которую я перед этим чуть не потерял, распухла и стала в три раза толще. Врачи заговорили о тромбах и возможном повреждении нервов.

Так пришел конец моим мечтам о футбольной славе, но я остался в университете, перебиваясь на стипендии, кредитах и случайных заработках. Среди прочего я служил в полиции кампуса, куда мне порекомендовал устроиться мой преподаватель по криминологии. Когда Агентство национальной безопасности, ЦРУ и ФБР прислали сюда своих вербовщиков, которых они отправляют во многие учебные заведения, мой опыт показался им подходящим: полицейский в кампусе, выпускник Полицейской академии Юты, убежденный противник коммунизма и Кастро, кубинский эмигрант, беззаветно влюбленный в Америку. Может, я и правда был вторым по возрасту среди рекрутов. Разве Бюро могло отыскать в ком-то более удачное сочетание качеств?

Что до меня самого, я отчаянно нуждался в деньгах и потому согласился на месте, даже не думая.

Эл Юэйс оказался не таким молчаливым сфинксом, за какого я его принял. От отеля «Пикетт» до международного аэропорта Тампы было не больше десяти минут езды, но по дороге Эл вышел за рамки протокола (по моей наводке) и посвятил меня в дело Конрада.

Завербованный американской разведкой агент — Эл не мог или не хотел сказать большего — сообщил в INSCOM о шпионе, засевшем глубоко в рядах 250-тысячного американского гарнизона, развернутого в Германии. Этот неизвестный солдат воровал документы, которые впоследствии уплывали через Венгрию в Советский Союз. По словам Эла, Военная разведка и Региональное отделение ФБР в Вашингтоне вели это расследование много лет. Это было все равно что искать иголку в стоге сена, но в конце концов они вышли на Клайда Ли Конрада. На это было две причины: его долгая служба в Германии (большинство солдат через несколько лет получают приказ о переводе) и, что важнее, тот факт, что большую часть службы он отвечал за хранение именно тех планов, которые утекали к Советам.

История на этом не заканчивалась. Присмотревшись к Конраду и используя действующего под прикрытием армейского агента по имени Дэнни Уильямс, следователи установили личность Золтана Сабо, венгерского эмигранта в США, который получил Серебряную звезду за героизм, проявленный во Вьетнаме. Затем он отправился служить в Германию, где был разоблачен как предатель. Именно Сабо изначально осуществлял связь с Венгрией. Через своих бывших соотечественников он переправлял документы Советам, а выйдя в отставку, завербовал Конрада, чтобы тот сменил его на посту хранителя документов Восьмой пехотной дивизии.

Агент под прикрытием также помог следователям выйти на двух врачей венгерского происхождения, братьев Имре и Сандора Керцик. Они использовали свои неприкосновенные санитарные сумки для перевозки украденных документов из Германии, где служил Конрад, в Венгрию. Братьев задержали в Швеции, где они жили. На допросах у шведов, которых консультировали немцы, братья быстро сознались в своей роли в шпионской сети Конрада. Эл сказал, что теперь их держат под арестом в Стокгольме. Все это, конечно, было прекрасно, но я никак не мог понять, какую роль в этом расследовании сыграли американские следователи — INSCOM и ФБР.

— А что с Родом Рамси? — спросил я, когда мы свернули в терминал. — Где его место?

— Скорее всего, нигде, — ответил Эл. — За это время через Восьмую ПД прошли десятки тысяч людей, из них около тысячи работали или пересекались с Клайдом Конрадом. Мы допрашиваем их, потому что так положено, но в целом дело закрыто.

— Закрыто? — переспросил я. Эл уже вышел из машины и вытаскивал из багажника сумку.

— Ага, — бросил он через плечо, торопясь на самолет неизвестно куда. — Сабо живет в Австрии. Братьев Керцик арестовали в Швеции. Поскольку обе страны расценивают шпионаж как государственное преступление, мы не можем просить об экстрадиции. Самого Конрада одиннадцать часов назад арестовали немецкие власти — это и есть 0400 UTC из твоего телетайпа. Его подняли прямо с постели. Теперь дело за немцами. Мы вне игры.

К краткой сводке Эла было не придраться, но что-то меня все-таки встревожило — хоть я и не понял, что именно.

Мы договорились связаться, если всплывет что-то новое, и Эл побежал к своему выходу. Мне же нужно было возвращаться в офис. Мне и думать не хотелось, сколько там накопилось бумажной работы. Но вместо этого я трижды объехал терминал аэропорта, пытаясь осмыслить новые сведения.

Первое. В этой шпионской сети было по меньшей мере два поколения. Почему все так уверены, что Конрад не завербовал третьего (или четвертого, или пятого) человека, готового продолжить дело после него?

Второе. Если INSCOM и Вашингтонское региональное отделение уже лет пять распутывали это дело, почему бы не потратить на расспросы еще пару месяцев, пока Клайд Конрад привыкает к жизни за решеткой?

Но вот что я никак не мог уяснить: (а) почему арест Конрада вообще производили немцы и (б) почему, если верить Элу, немцы теперь правили бал? Когда жертвой преступления становятся Соединенные Штаты, когда именно Штаты выступают пострадавшей, оскорбленной стороной, сотрудники Бюро считают своим долгом добиться, чтобы обвинение нарушителю предъявляли тоже США. Пусть даже для этого приходится повозиться с возвращением преступника на американскую землю. Обычно этот трюк удается провернуть даже с прожженными нарушителями закона.

Я вспомнил операцию, в которой участвовал четыре года назад. Мексиканцы обратились к нам за помощью для ареста бывшего начальника полиции Мехико Артуро Дуразо, которого разыскивали по обвинению в коррупции. К тому времени Дуразо переезжал из одной страны Латинской Америки в другую, надеясь найти тихую гавань. Мы безуспешно преследовали его, пока по каналам Бюро не установили личность его подружки и не убедили ее сагитировать любовника переселиться на один из островов Карибского моря. Там для преступников царил настоящий рай, ведь местное правительство не заключило соглашений об экстрадиции ни с Мексикой, ни с США.

Казалось бы, достать его было невозможно. Но его подружка оказалась так настойчива, что Дуразо добровольно поднялся на борт принадлежащего ФБР двухмоторного самолета, взяв с собой лишь девушку, телохранителя и миллион долларов наличными. К несчастью для него, мы улетели на другой остров, находящийся под американской юрисдикцией, — Пуэрто-Рико. Там мы сразу взяли Дуразо под стражу, арестовали украденные деньги по международному ордеру, после чего переправили преступника домой, где он предстал перед судом. Если мы смогли провернуть такое для другой страны, то Вашингтонское региональное отделение должно было горы свернуть, чтобы вернуть Конрада в США.

Почему его отдали немцам? Было здесь дело в недосмотре или в недостатке желания? А может, кому-то просто было слабó? Сказать наверняка я не мог, но фактор слабó сбрасывать со счетов не собирался.

В плохую ночь при наблюдении с воздуха приходится смотреть на маленький объект на земле, часами не сводя с него глаз. Одновременно нужно держать высоту, избегать столкновения с другими самолетами, корректировать курс с поправкой на ветер, кружить вокруг хаотично передвигающегося автомобиля, координировать действия с наблюдателем, работающим с тобой в паре, и стараться не заблудиться в собственных мыслях. Поверьте мне, это нелегко. Хотя в самолете работал кондиционер, спина у меня частенько промокала насквозь.

Этот вечер был не таким. Со мной летел второй пилот, который помогал вести наблюдение, когда мы наматывали трехмильные круги над Аполло-Бич немного южнее Тампы.

Пока мой напарник следил за транспортом, въезжающим в международный аэропорт Тампы и выезжающим оттуда, я не сводил глаз с дома мелкого наркобарона на берегу Мексиканского залива.

Мы ждали, когда он заведет свой «кэдди», стоявший на подъездной дорожке, и отправится на ночную вылазку, но этого так и не произошло. Может, он просто не мог оторваться от повтора «Чудесных лет»[16]. В девять вечера диспетчер велел нам возвращаться на базу, но это не означало, что рабочий день закончен. Пока мы приземлились, поставили самолет на стоянку, заправили его и заполнили все бумаги, прошло еще около часа, а мне еще сорок минут предстояло ехать домой.

Около одиннадцати я на цыпочках вошел в дом, быстро принял душ, погладил по голове спящую Стефани — я всегда так делал, как бы поздно ни было, — и лег в постель рядом с женой. Лусиане исполнилось тридцать, она была на пять лет младше меня, стройная и очень хрупкая. Среди ночи я не раз восхищался, как прекрасно совпадают наши тела, когда Лусиана придвигалась ко мне и спиной прижималась к моей груди. Я обожал такие моменты и молился о здоровье Лусианы — в последнее время ее мучили медицинские проблемы.

На моей тумбочке стояла фотография в рамке: мы с Лусианой и Стефани (тогда ей было три, а теперь уже восемь) на пляже на маленьком острове Кулебра к востоку от Пуэрто-Рико. Солнце сияет, вода блестит, на наших лицах пляшут улыбки. Эта фотография напоминала мне не об идиллии прошлого, а о том, что мы с Лусианой хотели оставить позади, когда меня перевели из Сан-Хуана в Тампу.

В Пуэрто-Рико было немало прекрасных моментов — походы на пляж по выходным, прогулки в парке со Стефани, когда ее маленькая ручка лежала в моей руке. Но там ФБР охотилось на террористов, тех самых мачетеро, о которых я упоминал раньше, а они, в свою очередь, охотились на ФБР. Большинство агентов носили с собой не один пистолет, а два. Мы каждый день проверяли свои машины, чтобы туда не подложили бомбу. Многие посыпали ручки дверей, капот и багажник тонким слоем талька, чтобы заметить следы, если кто-то приближался к ним по ночам. Лусиана поняла, насколько все серьезно, когда Бюро оплатило установку противоосколочных металлических дверей и решеток в нашем доме. Еще ощутимее стала опасность, когда офис выдал Лусиане и другим женам рации, на случай если их окружат, когда они будут дома одни. Поверьте, в Пуэрто-Рико жизнь была не сахар как для самих агентов, так и для их жен.

Тампа обещала стать нашей наградой за эти лишения — не курортом, конечно, но и не тяжелым ярмом. Некоторое время так и было. Никто никуда не спешил. Довольно часто я приходил домой к ужину и почти всегда успевал прочесть Стефани сказку на ночь. Но вскоре я понял, что офис в Тампе, как и сама Флорида, был местом, куда стекались стареющие агенты перед выходом в отставку. Мало кто из них мог пройти медицинское освидетельствование для службы в отряде SWAT, да никто и не хотел этого делать. То же и с наблюдением с воздуха — плохое зрение, слишком много лекарств и тому подобное. Эти обязанности неизбежно ложились на плечи тех, кому было под силу с ними справляться, а потому количество домашних ужинов и сказок на ночь неуклонно сокращалось. Теперь, приходя домой, я чаще всего хотел лишь упасть головой на подушку. Но в этот вечер, как частенько бывало, я пришел весь на нервах. Как я ни пытался, выкинуть Рода Рамси из головы у меня не получалось.

Проблема по большей части заключалась в моем стиле работы. Когда я веду допрос, никто не делает заметок, если только собеседник не дает нам бумагу. Опустив голову и записывая услышанное, слишком многое упускаешь. Кроме того, блокноты создают стену между твоим собеседником и тобой. То же относится и к диктофонам. Они как бы говорят: «Это важное дело» — и человек начинает внимательно следить за своими словами. Я же предпочитаю наладить контакт, а не повысить чье-то кровяное давление, но в моем подходе есть и минус: форма FD-302.

Агенты используют эту форму — мы называли ее просто «302-я» — для записи всего, что может быть каким-то образом использовано в суде. Можно всю жизнь проработать в контрразведке и ни разу не заполнить 302-ю, ведь многие дела никогда не предаются гласности и уж тем более не рассматриваются ни судьями, ни присяжными. Но если Род Рамси действительно сотрудничал с Клайдом Конрадом, ему вполне могли предъявить уголовное обвинение. В этом случае формы FD-302, которые мы с Линн обязаны были заполнять после каждого допроса, стали бы нашими показаниями в суде — официальными документами, предоставленными для ознакомления как стороне обвинения, так и стороне защиты.

Вывод: нам нужно было, по всем правилам, заполнять 302-е, а если не делать заметок или не вести другую запись многочасовых интервью, для этого нужна блестящая память. За годы я разработал множество мнемонических приемов — воображаемые каталоги, кодовые слова, которые восстанавливают в памяти полчаса разговора так же точно, как если бы его записывал судебный стенографист. Если допрос приходилось вести за пределами Тампы, по дороге обратно я надиктовывал все ключевые моменты на кассету, потом просил одного из секретарей Бюро заполнить форму FD-302 и на следующий день принести ее мне на подпись. По-настоящему тяжело мне приходилось, когда я возвращался в офис, надеясь разгрузить свою память, но вместо этого на меня обрушивалось какое-нибудь новое дерьмо. В этом случае мне оставалось ставить память на паузу и молиться, чтобы она меня не подвела.

Накануне, когда мы возвращались со встречи с Родом, я рассказал об этом Линн. Я объяснил, как работать с 302-ми, и предложил несколько простых приемов, которые она могла начать использовать сразу. Джей хотел, чтобы по ходу этого расследования я поделился с Линн опытом, и первым делом мне нужно было показать ей, как не засыпаться на 302-х.

Однако кое-чего я ей все-таки не сказал: память — не водопроводный кран. Ее нельзя открыть или закрыть по собственной воле. Когда информация так прочно обосновалась в твоей голове, что даже внезапная операция SWAT ей уже не помеха, она никуда не исчезает неделями, порой месяцами, а иногда и годами. И это не только слова — это все, что с ними связано и придает им смысл: взгляды, интонации, костлявые пальцы, поправляющие очки на носу, дрожащий сигаретный дым. Это тоже никуда не исчезает. Именно поэтому в ту ночь я лежал в кровати, безуспешно пытаясь дышать в унисон со спящей женой. Род Рамси жил у меня в голове.

Боже, думал я, если все так серьезно сейчас, когда мы встретились с ним лишь дважды, что же будет, если эта канитель затянется еще на полгода, а то и больше? В меня ведь вселится демон!

25 августа 1988 года

В 4:55 будильник вырвал меня из мерзкого, повторяющегося сна. Мне снилось, что я забыл подготовиться к решающему экзамену в Академии ФБР в Куантико и не мог найти нужную аудиторию в здании, полном лестниц и тупиковых коридоров. Звонок будильника совпал с последним звонком в Академии, который означал: «Экзаменационные аудитории закрыты и опечатаны».

К половине шестого я уже побрился, оделся (не слишком официально, так как ожидал очередной встречи с Рамси) и сел за стол. Меня ждали чашка с йогуртом, большая миска флоридских фруктов, домашний кофе по-кубински, балансирующий на грани между жидким и твердым, и список дел, составленный моей женой. При взгляде на предстоящие мероприятия Стефани у меня сжалось сердце: я понимал, что наверняка их пропущу, и заранее жалел об этом.

Незадолго до шести я выехал из дома. Когда впереди показалось здание отделения в Тампе, я снова почувствовал прилив оптимизма. Да, Вашингтонское региональное отделение пыталось нас задвинуть.

В этом не было ничего удивительного, ведь ВРО находилось гораздо ближе к штаб-квартире, чем мы в своих субтропиках. Более того, от расследования, проводившегося до настоящего момента, разило, как от раздавленного броненосца, три дня провалявшегося на обочине трассы. Но, как поет в фильме Энни: «Завтра будет новый день».

Запасшись пригоршней «Тамса» (я опустошил домашнюю аптечку, чтобы не навлекать на себя гнев Корнера), я в приподнятом настроении вошел в офис в половине седьмого, а к 7.05 все уже полетело ко всем чертям.

26 августа 1988 года

— Просыпайся!

От моего крика проснулся бы и мертвый. Корнер поднял голову и выглянул из-за кипы бумаги у себя в кабинете. Вздрогнула даже Линн, а она видела, как я набираю номер.

Но мне как раз и нужно было разбудить мертвого, потому что Род на другом конце провода, похоже, еще не продрал глаза. Может, он был с похмелья или просто плохо спал (совесть замучила?), но когда он наконец-то снял трубку, его голос звучал на октаву ниже обычного. Его: «В чем дело?» прозвучало, как из склепа.

Я ответил как можно оживленнее:

— Утром пришло кое-что из Германии. Мы с Линн хотели узнать, сможешь ли ты сегодня найти для нас время?

— Конечно, — чуть взбодрившись, ответил Род. — Только дайте мне немного…

— Понял. Не договаривай. Приедем через час. Кофе хочешь?

Он даже не стал отвечать.

В ФБР, как и в любой большой организации, существуют приказы и предписания. Приказы нужно выполнять, если не хочешь в одночасье скатиться аж на пять ступеней по карьерной лестнице и оказаться в дорожном патруле Айдахо без каких-либо перспектив. Предписания, однако, часто носят рекомендательный характер. Они исходят — в ФБР — от работающих в штаб-квартире людей, которые, получив повышение, потеряли связь с реальным миром.

После отстранения от дела мы с Линн несколько дней варились в собственном соку, пока не решили, что получили все же предписание, а не приказ, и слишком серьезно к нему относиться не следует. Мы сошлись во мнении, что лучше всего его проигнорировать. К тому же дел у нас было невпроворот.

К примеру, братья Керцик. Они не говорили всего, но шли на контакт охотнее, чем ожидалось. Именно они подтвердили, что шестизначный номер, переданный мне Рамси, был экстренным номером венгерской разведки. Раз уж они зашли так далеко, я подумал, что, возможно, они согласятся пойти немного дальше и рассказать, встречались ли они с Родом. По этому поводу я связался с Джейн Хейн, одной из немногих сотрудников штаб-квартиры, с которыми меня связывали долгие и доверительные отношения.

Мы с Джейн вместе работали в Нью-Йорке (тогда ее еще звали Джейн Ченовит), где выслеживали одних и тех же преступников, в основном атташе при ООН из стран Варшавского договора и их приятелей. Как и я, Джейн была прирожденным контрразведчиком. Теперь она занималась вопросами контрразведки в штаб-квартире, и я только что узнал, что ее назначили на дело Конрада. Джейн держали на коротком поводке, не давая ей развернуться, но лучше уж стреноженный друг, чем враг во всеоружии.

— Как дела, Джо? Давненько мы не виделись! — сказала она вместо приветствия, когда я разыскал ее в лабиринтах штаб-квартиры. — Чему обязана такой честью?

— Шпионам.

— Правда?

— Да, без шуток. Слушай, Джейн, мне нужна помощь с одним делом — я все натыкаюсь на препятствия.

— И устраивает их штаб-квартира? — Джейн всегда понимала, где искать источник проблем.

— Штаб-квартира и Вашингтонское региональное отделение.

— Выкладывай, — сказала Джейн. — Кстати, у меня все хорошо. Спасибо, что спросил.

Ладно, я действительно забыл о любезности, но Джейн прекрасно знала, каким одержимым я становился, когда получал серьезное дело.

— Это дело Конрада — как мне сказали, одно из твоих, — начал я. — Мы с напарницей допрашивали парня, который работал с Конрадом в Германии, его зовут Род…

— Ого! — перебила меня Джейн. — И кто санкционировал допрос?

— Корнер, — ответил я. Другого представления Джею не требовалось. Его знала вся штаб-квартира, не исключая и Джейн.

— Но с чего вдруг? У нас уже ведется расследование в отношении Конрада.

— Знаю, знаю. Вашингтонское региональное отделение. Военные. INSCOM. Шведы. В расследовании задействованы все, как здесь, так и за океаном. Только бедным родственникам из Тампы не дают сказать ни слова, хотя у нас, возможно, единственный американец, которого будут судить здесь, в Штатах. Предательство Конрада сыграло на руку нашему заклятому врагу, Советскому Союзу, но забудь — его уже отдали немцам. Немцам, Джейн. И судить его будут немцы, не мы. Это неправильно. Хуже того, нет никаких гарантий, что он будет осужден, а если и будет, нормальный срок ему, скорее всего, не светит.

— Давай не будем загадывать.

— Да ладно тебе, ты ведь знаешь, как у них все делается. Гюнтер Гийом^[18] открыл Восточной Германии и Советам доступ к самым важным секретам НАТО, разрушил карьеру канцлера Вилли Брандта и получил всего тринадцать лет.

— Джо…

— К тому же, — не обращая на нее внимания, продолжил я, — это уже не дело контрразведки. Это уголовное дело, которое необходимо ускорить. Мы хотим решительно выступить против Рамси. Поэтому, Джейн, я и звоню, — к этому моменту я уже срывался на крик.

— Успокойся, Наварро.

— Понимаю, я на взводе. Но послушай…

— Джо.

— Ладно. Ты права. Извини. Меньше всего мне хочется раздражать друзей. Врагов и без того хватает.

— Так чем я могу тебе помочь?

— Мы хотим узнать, встречались ли братья Керцик с Рамси и смогут ли они опознать его по фотографии. Я понимаю, на это нужно одобрение штаб-квартиры, что занимает время. ВРО тоже заартачится, потому что там все хотят увидеть, как карта ляжет. Я представляю, сколько придется ждать судебных поручений, если обратиться в Госдепартамент или в Министерство юстиции. Но пойми, Джейн, у нас нет этих нескольких месяцев — нам нужно узнать все сейчас.

— Нам? — переспросила Джейн.

— Ладно, мне.

— Джо, я понимаю, что ты чувствуешь, но делом Керциков занимается шведская Служба госбезопасности, а не наша. Это расследование СЭПО, а СЭПО представляет суверенное государство.

— А Швеция соблюдает нейтралитет. Я тоже это знаю. Но у них в руках два человека, которые вступили в преступный сговор против США, и я хочу получить к ним доступ сейчас же, а не через шесть месяцев. Если ВРО не пошевелит задницей, мы с радостью сделаем все сами.

— Не знаю, Джо, — сказала Джейн. — Опознание по фотографии? Тут сразу пахнет уголовным преступлением, а мы пока не вправе говорить об уголовной ответственности.

— Джейн, прошу тебя! У меня девяносто дней, чтобы доказать Корнеру, что его карьера не под ударом. Девяносто дней, Джейн. Тик-так, тик-так. Время идет, но никто — ни штаб-квартира, ни ВРО, ни INSCOM — не ударяет палец о палец, а мне, черт возьми, приходится умолять, чтобы сдвинуть дело с места.

— Наварро, да успокойся ты! — Я снова переборщил.

— О боже…

Джейн подождала, пока я трижды громко выдохну, и продолжила:

— Проблема в том, Джо, что делом Конрада занимается ВРО, а теперь втянуты и немцы. Как мне сказали, оно уже почти закончено.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Джейн, мы думаем, что дело гораздо серьезнее, а Рамси не просто статист.

— Откуда ты знаешь?

— Нутром чую. Джейн, я такими делами десять лет занимаюсь, как и ты. Тем более я лично беседовал с Рамси.

— И ты хочешь, чтобы я пошла против воли начальства? Если ты забыл, мистер Наварро, я здесь без году неделя.

— Я понимаю. Но — да.

— А еще ты хочешь, чтобы я пошла против ВРО, Министерства юстиции и Госдепартамента.

— Верно.

— Да уж, просьба у тебя пустяковая.

— Джейн, я бы не просил, если бы не считал это правильным.

Джейн ненадолго задумалась. Словом «правильный» просто так не бросаются. Это кодовое слово, которое агенты используют, чтобы описать единственно верный и справедливый шаг. Такое слово нельзя игнорировать, к тому же Джейн искренне хотела помочь. Она работала в бюрократическом аппарате, но сама бюрократом не была. Если бы мы с ней поменялись местами, она бы просила меня о том же, хоть и немного вежливее.

— Я посмотрю, что можно сделать, — наконец сказала она. — Подбери фотографии для опознания. Пришли их лично мне и больше никому.

— Спасибо.

— Но прошу тебя, не упоминай об уголовном деле. Просто напиши, что хочешь проверить правдивость показаний братьев Керцик о Конраде.

— Согласен. Так нам даже не придется привлекать внимание к тому, кого именно они должны опознать.

— Присылай их как можно скорее и никому об этом не говори, Джо. Я передам их в нужные руки.

— Договорились. Спасибо, Джейн. Я не сомневался, что ты поможешь.

— Надеюсь, нас не упекут за это в Ливенворт^[19].

— Тебе что, тюремные харчи не нравятся? — сострил я, но она уже отключилась.

Сидя с трубкой в руке, я гадал, не повлияла ли государственная политика на решение штаб-квартиры дистанцироваться от дела Конрада. Через два месяца должны были состояться президентские выборы, а власть имущие не любят раскачивать лодку, когда на кону стоит Белый дом.

На этот раз разведка и госбезопасность склонялись к поддержке кандидата, который опережал всех по опросам, — вице-президента Буша. Он некоторое время лично возглавлял ЦРУ и служил пилотом во время Второй мировой войны. Поскольку его главным соперником был губернатор Дукакис, большинство полагало, что вскоре отвечать всем придется именно перед Бушем.

Меньше всего штаб-квартира хотела напоминать новому президенту США, какие недосмотры допустило его агентство.

Как знать? Теперь хотя бы Джейн была на моей стороне.

Десять минут спустя, успев лишь забежать в туалет, я уже ходил по офису с фотографией Рамси из его удостоверения личности (сотрудники INSCOM помогли мне хотя бы в этом). Я собирал фотографии похожих на него людей (узкое лицо, острый нос, моложе тридцати), чтобы использовать их в процедуре опознания.

Когда я помогал штатному фотографу Лоуэллу расположить все снимки в случайном порядке, меня окликнула одна из офис-менеджеров Ширли (ее имя изменено по причинам, которые вскоре станут очевидны).

— Джо-о!

Сам факт, что Ширли рискнула окликнуть меня, говорил о многом. Во время нашего последнего разговора я взглянул на нее так, как смотрел на преступников, которые пытаются оскорбить меня при аресте. Но Ширли не понимала невербальных сигналов и упорно преследовала любую свою цель. В прошлый раз, примерно неделю назад, мы с Линн минут на пятнадцать опаздывали на очередную беседу с Родом. В этом не было ничего критичного, но я люблю пунктуальность. Однако у Ширли были другие приоритеты.

— Джо-о, — сказала она, когда мы с Линн спешили к двери. — Вы не можете уйти. У нас лотерея.

— Лотерея? — На миг я засомневался, что она говорила на английском или другом понятном мне языке.

— Да, ежегодная лотерея, — провозгласила Ширли. — Вы должны остаться. Что, если вы выиграете?

— Выиграем? Выиграем?! Ширли, я спал четыре часа. У меня целый рабочий день впереди. Я на пятнадцать минут опаздываю на допрос, а ты, черт возьми, предлагаешь мне все бросить из-за какой-то дурацкой лотереи?

— Все должны принять участие, — настаивала она. — Так распорядились сверху.

Пока я думал: «Вот так и попадаешь в больницу с инсультом, инфарктом или нервным срывом», — глаза Ширли округлились. Как ни в чем не бывало, она развернулась на своих тончайших каблучках и выбрала другую жертву.

— Стив! Сти-ив…

На этот раз дело было не в лотерее. Слава богу, до нее оставалось еще 358 дней. Теперь проблема была в официальной бумаге, которую нужно заполнять раз в месяц, или в день, или в час — я уже и не помню.

— Джо-о, — сказала Ширли, — ты не заполнил заявку на техобслуживание.

— Какую заявку?

— Сегодня четвертое, Джо. Заявки на техобслуживание подаются третьего. Ты на день опоздал.

Объективно говоря, она была права. Заявки на техобслуживание подавались третьего, то есть вчера. Но в заявке нужно было указывать точный пробег, до десятой доли километра. Не примерный, не средний за год, поделенный на двенадцать, о нет, только точный, а машина стояла в двух кварталах от офиса в служебном гараже. Мне стало тошно от одного голоса Ширли.

— Можно завтра, Ширли? — спросил я. — Мы с Лоуэллом как раз готовим фотографии для опознания, и я должен сегодня же отправить их в Вашингтон…

— Но, Джо-о, завтра ты превысишь срок на целых два дня.

— Ладно! Ладно!

На улице было настоящее пекло, до ежедневного ливня оставалось минут двадцать. Можно было добежать до машины, но тогда я бы весь промок от пота. С другой стороны, если бы я не побежал, то, вероятно, промок бы под дождем. В итоге я решил пойти быстрым шагом.

Запомнив точную цифру пробега, я уже подходил обратно к офису, когда небеса разверзлись. Мне пришлось рвануть в укрытие. Когда я протянул Ширли заявку на техобслуживание, моя промокшая рубашка все еще липла к телу.

— Ты ничего не забыл? — спросила Ширли, бегло просмотрев заявку.

— О чем ты?

— Джо-о, сегодня четвертое. Тебе еще вчера должны были заменить масло. Замена масла — важнейший аспект техобслуживания.

— Слушай, Ширли, я скажу прямо, — начал я. — Я что-то не понимаю. Тебе кажется, что у меня мало дел? Я что, в потолок плюю? Я работаю над делом о шпионаже и должен до вечера отправить кое-что в штаб-квартиру. Но ты, Ширли, хочешь, чтобы я все бросил и поехал на замену масла, потому что…

— Потому что техобслуживание — не шутки, Джо-о.

— А завтра…

— Завтра ты опоздаешь уже на два дня.

Тут я заметил, что Ширли успела загородиться от меня столом. Умно, но не слишком эффективно. Эти Ширли неистребимы — они находка для бюрократии.

20 сентября 1988 года

Вот как работает ФБР: каждый агент раз в девяносто дней составляет отчет по делу — без всяких «если» и «но». Эти отчеты помогают начальникам и самим агентам оценивать прогресс текущих расследований. Но за последние десять с лишним лет я понял, что, если ждать так долго, работы накапливается слишком много. Поэтому я предпочитал составлять свои отчеты раз в месяц, просто чтобы следить за ходом всех дел, полетов, тренингов, операций SWAT и всего остального.

Этим я и занялся в тот день, решив выстроить хронологию дела Рамси.

22.08.88. С утренней почтой приходит телетайп, в котором отделение ФБР в Тампе обязывают обнаружить и допросить некоего Родерика Джеймса Рамси.

23.08. Рамси обнаружен и допрошен агентом Джо Наварро (мной) и Элом Юэйсом из INSCOM сначала в доме третьего лица, за которым присматривает Рамси, а затем в отеле «Пикетт». Перед уходом Рамси отдает записку с номером, предположительно написанным Конрадом.

24.08. Рамси по собственной инициативе звонит в отделение ФБР в Тампе и просит поговорить с агентом Наварро о бывших обитателях дома, где прошла первая часть допроса. Наварро и агент Линн Тремейн посещают трейлер матери Рамси, где он проживает.

25.08. То же. Рамси снова звонит в отделение, хочет пояснить свои ответы Юэйсу относительно женщины-сообщницы в штабе Восьмой пехотной дивизии в Бад-Кройцнахе, Германия. Агенты Наварро и Тремейн отвечают на вызов.

26.08. Рамси проходит четвертый допрос в трейлере матери, беседует с агентами Наварро и Тремейн. Лаборатория штаб-квартиры ФБР сообщает, что бумага, которую Рамси передал агенту Наварро 23.08, аналогична водорастворимой бумаге, используемой разведывательными службами Советского блока. Штаб-квартира ФБР также сообщает, что шестизначный номер на бумаге является экстренным номером венгерской разведки. (Подтверждается братьями Керцик.)

01.09. Агенты Наварро и Тремейн получают предписание более не вступать в прямой контакт с «субъектом Рамси».

08.09. Установлена связь с Джейн Хейн из штаб-квартиры ФБР. Она соглашается (в итоге) на просьбу агента Наварро провести опознание субъекта Рамси по фотографии при согласии Госдепартамента, Министерства юстиции, шведской разведки (СЭПО), Керциков и др.

09.09 (рано утром). Фотографии для проведения опознания и официальный запрос передаются в штаб-квартиру ФБР (передача задержана заменой масла). Очевидно, я не единственный забыл о техобслуживании, потому что пришлось отстоять длинную очередь.

09.09 (позже). Агент Наварро получает информацию (из надежного источника), что Вашингтонское региональное отделение узнало о начале инициированного отделением ФБР в Тампе полномасштабного расследования в отношении субъекта Рамси и расстроилось по этому поводу.

12.09. Первое настоящее подтверждение препятствия делу со стороны ВРО ФБР. Пришедшая в ВРО из Австрии информация о субъекте Сабо остается в ВРО, а не передается в отделение ФБР в Тампе, как было затребовано.

14.09. Второе подтверждение препятствия со стороны ВРО ФБР. По требованию ВРО штаб-квартира ФБР отклоняет запрос агента Тремейн на командировку в Швецию с целью допроса братьев Керцик. В подобных обстоятельствах такие запросы обычно удовлетворяются. Препятствия беспрецедентны.

19.09. Глава подразделения внутренней безопасности Министерства юстиции Джон Мартин встречается с агентами Наварро и Тремейн и их руководителем Корнером в Тампе. Высоко оценивает наши старания, но, по сути, говорит нам умерить пыл. Мартин сообщает, что теперь делом занимаются немцы и ВРО. (Правда? Они даже не знают о Рамси.) Корнер предлагает мне не «расстраиваться из-за Мартина». Но с каких это пор глава подразделения внутренней безопасности приезжает в маленькое отделение, чтобы сорвать расследование, погладив нас по головке, а затем приказать передать дело другим?

19.09 (продолжение). Мы узнаем от военных, что коэффициент интеллекта Рода поразительно высок — это второй результат за все время проведения базового армейского теста на коэффициент интеллекта. Казалось бы, эту информацию мы могли получить и раньше, но я знаю, как все работает. Во-первых, Род был одним из тысяч людей, опрошенных после ареста Конрада. Эла Юэйса отправили к нему с той же информацией, с которой начинали и другие дознаватели: он знал его имя, дату рождения, годы службы и ничего больше. Во-вторых, получить информацию у военных не легче, чем найти сокровища в одном из фильмов об Индиане Джонсе, только в реальной жизни все скучнее, чем у Спилберга. Первым делом необходимо отыскать здание (одно из многих). Затем бледные архивисты, которые редко видят солнце, пускаются в путь по многомильным, затянутым паутиной коридорам, чтобы найти нужное ответвление, нужный стеллаж, нужную коробку и нужный отсек нужной коробки.

Честно говоря, я был очень рад подтверждению того, что мне было вполне очевидно с самого первого дня: Род Рамси — на редкость умный сукин сын. Тот факт, что я имею дело не с каким-то заурядным недотепой, лишь укрепил мою решимость не позволить ни штаб-квартире, ни ВРО, ни Министерству юстиции, ни кому-либо еще снять нас с этого дела.

20.08.1988. Этот день только что наступил. Мы с Линн сидели в моей машине, припаркованной на стоянке возле торгового центра у шоссе US-41, освежая в памяти все требования отдела 794, в особенности подотдела (а), Раздела 18 Кодекса Соединенных Штатов Америки перед назначенной на 10 утра встречей с Родом Рамси. Я вел урок. В уголовных делах о шпионаже можно потерять чертову кучу времени, если не держать руку на пульсе.

— Ты все понимаешь? — сказал я. — Нам не нужно признание.

— А что тогда нам нужно? — несколько удивленно спросила Линн.

— Ты раньше работала над делом о шпионаже?

— Нет, но помогала с одним.

— Не переживай. Из пятидесяти девяти региональных отделений ФБР делами о шпионаже когда-либо занимались только шесть. Тампа среди них.

— Так какая у нас цель?

— Мы можем нацелиться на признание, но возможно, так и не услышим его. Нам нужен доступ.

— К чему?

— К тому, что удовлетворяет положение о шпионаже. Знаю, об этом не рассказывают на базовом тренинге.

— Точно, такого там не было.

— Поэтому нам и нужно сосредоточиться на важном: на маленьких деталях, которые накладываются друг на друга, пока не удовлетворят условиям положения.

— Продолжай.

— Отдел 794 требует, чтобы мы доказали, что подозреваемый получил секретные материалы. Что эти материалы были умышленно переданы какому-то лицу или какой-то организации, которая не имела права на владение ими. И наконец, что эти действия могли причинить огромный ущерб Соединенным Штатам Америки.

— Кажется, все не так уж сложно.

— Так и я говорил на первом деле. Но стоит тебе попробовать сопоставить слова подозреваемого с требованиями положения, как ты увидишь, насколько это сложно. Поэтому любая деталь невероятно важна.

Пока Линн обдумывала мои слова, я повернул к своей любимой кубинской булочной и купил для Рода пастелитос с гуавой.

Когда я сел в машину, Линн принюхалась к пакету у меня в руках.

— Как вкусно пахнет! — сказала она, пожирая пакет глазами, пока я пристегивал ремень.

— Штуки вкусные — и калорийные, — заметил я, протягивая ей свежайшую булочку.

— Мне еще учиться и учиться, да? — Слоеная булочка на время погрузила Линн в настоящий экстаз.

— Как и всем нам. Каждое дело уникально, но простых среди них не бывает.

Как выяснилось, Род тоже обожал пастелитос. Две он проглотил в один присест. Я ждал своей очереди насладиться десертом, но Линн хитро взглянула на меня и предложила Роду доесть все остальное.

— Правда? — спросил он. Уголки его рта уже стали вишневыми от гуавы.

— Правда, — кивнула Линн. — Мы угощаем.

Ха-ха. Но печалиться мне не стоило, ведь я уже успел урвать кусочек.

— Род, — сказал я, переходя к делу, — ты говорил, что на базе в Германии гайки не закручивали. Такое впечатление, что в твоем отделе планирования вообще не было взрослого руководства.

Род закивал, облизывая пальцы, как двухлетний ребенок.

— Можешь рассказать подробнее? Военные хотят усилить там безопасность. Твои советы здорово бы им помогли.

На мгновение Род посмотрел на меня так, словно пытался определить, есть ли в моих словах хоть доля правды — признаю, довольно небольшая. Но я готов был побиться об заклад, что он не устоит перед искушением преподнести нам урок. В итоге именно так и случилось.

— Собственно говоря, — начал он, — над документами вообще не было никакого контроля.

— Опиши нам процесс.

— Да, — добавила Линн, — представь, что мы идиоты.

— Только представить?

Род явно пребывал в шутливом настроении. Хорошо.

— Что ж, — сказал он, — у нас там был полный цикл. Документы приходили на базу, мы их регистрировали. Пока они находились там, мы вели учет, кто и что смотрел. Когда потребность в документах заканчивалась, наша работа заключалась в том, чтобы уничтожить их и списать со счетов.

— «Наша»? О ком идет речь?

— Об ответственных за хранение документов.

— И кто это был? — вступила Линн.

— Мы с Клайдом, — сказав это, Род засиял, как новогодняя елка. — Всем заведовали мы двое, понимаете?

— В каком смысле? — спросил я, притворяясь заинтересованным слушателем. — Расскажи нам больше.

— Ладно, — согласился Род и перешел на настоящее время, словно до сих пор работал контролером хранения документов Восьмой пехотной дивизии. — У нас есть большие мешки для сжигания, все кладут туда документы. Потом мы запечатываем эти мешки клейкой лентой и выносим. Когда работает сжигательная установка, мы сгружаем все в нее. Это такое огромное сооружение из металлической сетки, похоже на здоровенную жаровню. Бросаешь туда документы, потом переворачиваешь, прямо как поросенка. Работенка довольно грязная, да и растягивается на часы.

— И кто наблюдает, как ты это делаешь?

— Да никто, — ответил Род. — Там только мы, контролеры хранения, Клайд да я. Кому еще там быть?

Сказав это, он едва не усмехнулся, словно вопрос не заслуживал права на существование. В других обстоятельствах я бы сразу поумерил его пыл, но это был не допрос. Это была даже не беседа. Это был сбор информации. Мне просто нужно было, чтобы Род продолжал говорить и давать мне намеки на то, что творилось в Бад-Кройцнахе примерно три года назад, в середине восьмидесятых, прежде чем он нассал в стакан каннабисом и армия махнула ему ручкой.

Вместо того чтобы сцепиться с ним, я пожал плечами, буркнул что-то о «глупом вопросе», добившись тем самым одобрения со стороны Рода и Линн, и перешел к той сфере, где надеялся найти много интересного.

— Ладно, — сказал я. — С этим понятно. Похоже, вы с Клайдом там верховодили. — Род согласно кивнул, глядя по большей части на Линн. — Чем вы еще занимались?

— Ходили иногда выпить по пиву. Изучали местность.

— Местность? — переспросила Линн.

— Ага. Топографию, рельеф. Больше всего нам нравилось гулять по Фульдскому коридору — именно его штурмовали бы танки Красной армии, если бы Кремль решил обосноваться в Бонне. Наполеон…

— Знаю, знаю, — сказал я. — Битва под Лейпцигом, отступление, все такое, — я не хотел слушать лекцию по истории, особенно когда Род, казалось, был готов поведать кое-что более интересное.

— Этот коридор фигурировал чуть ли не во всех планах, которые проходили через наш отдел: если Советы сделают так, мы ответим эдак. Если они сделают эдак, мы ответим так. По-моему, на другое у Пентагона и времени, оставалось. Мы прямо как в видеоигру играли наяву. Ходили с Клайдом по высокому откосу и притворялись, что каждый из нас командует танковой дивизией — один от Советов, другой от НАТО. Зайдешь сюда — я ударю туда и людей твоих уничтожу.

Линн взглянула на меня, одними глазами говоря: «Ушам своим не верю!» Род признавался, что не только регистрировал планы операций, но и внимательно читал их. Я не сводил с него глаз и пытался телепатически передать Линн, что именно об этом я и говорил час назад в машине. Рамси не был заурядным шпионом. Он знал, что важно, и понимал тактическую и стратегическую ценность документов. При этом они с Конрадом контролировали их хранение и фактически ни перед кем не отчитывались.

— Похоже, вы там не скучали, — сказал я Роду, принимая расслабленную позу и откидываясь на спинку кресла. Линн последовала моему примеру и развалилась на своем краю дивана.

— Это точно, — ответил Род и положил ноги на журнальный столик, прямо рядом с фарфоровой куклой. — Скучать не приходилось. К тому же Клайд был умным парнем. Например, читая книгу, он вырывал страницы, которые уже прочитал, и выбрасывал их за ненадобностью. Я до сих пор так делаю.

— Странный способ, — заметил я.

— Сами подумайте, — ухмыльнувшись, сказал Род. — Зачем таскать с собой все страницы? Прочитал так прочитал. Я многому у него научился. Он всегда меня проверял.

— Как в школе? — спросила Линн. — Устраивал экзамены?

— Нет, не как в школе, — ответил Род.

— А как? — спросил я.

— Ну, к примеру, Клайд хотел знать, готов ли я нарушить правила.

— Какие правила?

— У него было много правил. Первое — ты должен быть незаменим. Помню, он однажды сказал мне: «Если начальники считают тебя незаменимым, они оставляют тебя в покое».

— То есть?

— То есть они не смотрят, чем ты занимаешься, и никогда тебя не проверяют.

В этот момент мне в голову пришли две мысли. Во-первых, Род и Клайд были совершенно правы: незаменимые люди, к примеру, часто становятся растратчиками, потому что за ними никто не наблюдает. Во-вторых, не нуждаясь в руководстве, ты можешь делать что хочешь, даже копировать секретные документы и воровать их из-под носа людей с высочайшим уровнем доступа.

— А другие правила? — спросила Линн. — Ты сказал, что это первое.

— Ага, — кивнул Род и принялся загибать пальцы. — Всегда делай вид, что занят. Всегда делай вид, что спешишь. Всегда держи что-нибудь в руках. Всегда приходи на работу первым и уходи последним.

— Ого! — сказал я. — И зачем все это?

— Сам подумай, — ответил Род, возвращаясь к профессиональному тону. — Если ты всегда кажешься занятым, всегда держишь что-то в руках, всегда спешишь из одного места в другое и всегда приходишь первым, а уходишь последним, то…

Род сделал паузу, чтобы мы сами закончили предложение, и мы с Линн почти в один голос сказали:

— …можешь делать что хочешь!

Просияв, Род взглянул на нас, как на лучших учеников, и я тоже просиял. Не потому, что угадал ответ, а потому, что Род только что объяснил нам, как действовать открыто, не скрываясь и не рискуя проникать в офис после окончания смены или перед началом. Ничто из этого пока нельзя было назвать практической информацией, но Род постепенно выстраивал наше дело, давая нам деталь за деталью, и я хотел, чтобы все продолжалось в том же духе.

— Слушай, — сказал я, — между нами, девочками, — ты когда-нибудь подозревал, что Клайд замышляет недоброе?

Долгое время Род просто улыбался. Я понятия не имел, что творится у него в голове, но не видел типичных признаков страха или тревоги — поднесенной ко рту руки, подпрыгивающего кадыка. Затем он подался вперед, словно трейлер был полон народа, а он хотел обратиться лишь к нам двоим, подождал, пока мы наклонимся к нему, и чуть ли не шепотом сказал:

— Насчет этого он тоже устраивал проверки.

— Проверял, нарушаешь ли ты правила?

— Не только. Он оценивал мои принципы — всеми возможными способами.

— Зачем ему это? — спросил я. — Вы ведь были друзьями, приятелями.

Тут Род напустил на себя глуповатый вид, наклонился еще ниже и еще тише прошептал:

— Потому что он уже обстряпывал свои дела.

— Дела, говоришь? — сказал я, снова откидываясь на спинку стула и стараясь разрядить обстановку. — Это ты про сигареты на черном рынке? По-моему здесь тебе и принципы особенно нарушать не пришлось.

Линн тоже откинулась на спинку. Род последовал нашему примеру. Я ощутил, как комната снова наполнилась воздухом.

— Клайд, — начал Род и сделал паузу, собираясь с мыслями или заранее обдумывая, что именно рассказать, чтобы не выдать слишком много. — Клайд был тем еще пройдохой, настоящим интриганом. Он вечно что-то мутил — и кое-какие его дела были немного за гранью.

— Это какие? — спросила Линн.

— Да, приведи пример, — добавил я.

— Ну, — сказал Род, — что, если — чисто гипотетически — Клайд хотел открыть видеопрокат?

— Пиратских копий?

Род чуть улыбнулся.

— Гипотетически, — добавил он.

— Конечно, — ответил я. — Чисто гипотетически.

— Но что, если в этом «гипотетическом» прокате, — продолжил Род, — на самом деле были не фильмы?

— Не знаю даже, — сказал я. — Что еще — гипотетически — там могло быть?

— Информация? — ответил Род, в последний момент придав своему голосу вопросительную интонацию. — Он говорил, что информация превыше всего. Что, если — гипотетически — Клайд на самом деле хотел использовать этот видеопрокат, чтобы получать информацию от заходивших туда солдат?

— И что бы он с ней делал? — спросила Линн. — Гипотетически.

— Гипотетически, — ответил Род, — он мог бы ее продавать.

Мне ужасно хотелось спросить кому, но Род не случайно говорил «гипотетически». Он играл с нами, дразнил нас намеками и, возможно, удовлетворял свою жажду риска. Если бы мы попросили его рассказать обо всем подробнее, он мог решить, что игра окончена, и закрыться наглухо. Вместо этого я кивнул в сторону ванной и взглядом спросил у него разрешения отойти.

— Прямо по коридору, — сказал он.

Внутри я нажал на смыв унитаза и пустил воду в раковину, чтобы все казалось реальным. Я надеялся, что в мое отсутствие Линн перехватит инициативу и, возможно, беседа пойдет легче. Так и произошло. Выходя из ванной, я услышал, как Линн спрашивает о других приятелях Клайда — вопрос был хорошим, я и сам собирался его задать. Когда я снова сел на стул, Род как раз объяснял, какое различие Клайд проводил между «игроками в покер» и «игроками в покер-покер».

— Так, — сказал я, — как я понял, «игроки в покер» — это ребята, которые играют в стад, пять карт, все дела. Но что еще за «игроки в покер-покер»? Те, кто играет с большими ставками?

— Нет, — ответил Род, — игроки в покер-покер — ближайшие приятели Клайда. Они выполняют всякие его поручения.

— Какие, например?

Но Род не стал отвечать.

— А ты, Род? — спросил я. — Ты был игроком в покер-покер?

— Возможно, — сказал Род, до неприличия растянув это слово, а затем в очередной раз скрылся за улыбкой Чеширского кота. Тут я понял, что больше нам от него в тот день не добиться.

Линн еще не надела туфли, когда я взялся за ручку двери.

— Слушай, Род, — сказал я, обернувшись, — ты снова нам ужасно помог. Ты даешь нам прекрасное представление о том, как обстояли дела в штаб-квартире Восьмой пехотной дивизии. Я сегодня же свяжусь с нашими людьми из Бонна и узнаю, что еще их интересует. А ты жди звонка. Скоро мы снова к тебе заедем.

— Может, завтра? — с надеждой спросил Род. Ему очень понравилось нас обыгрывать. Это было очевидно. — Я свободен. Заглянете?

— Возможно.

Будучи профессионалами, мы с агентом Тремейн отъехали на приличное расстояние от трейлерного парка и лишь затем дали друг другу пять, чтобы отметить прогресс очередного дня. Нет, признания мы не дождались, но получили кое-что получше: целую серию деталей. Когда у нас будет признание (и даже если его не будет), они позволят нам выстроить железобетонное уголовное дело, которое не развалится даже при самой агрессивной защите.

Род Рамси выболтал нам, что нарушал правила и подвергался проверкам со стороны человека, который, как мы надеялись, скоро будет осужден за шпионаж. Он учился у этого человека и испытывал на себе его влияние. Он также по собственной воле намекнул нам на происки Клайда Конрада, о которых прекрасно знали некоторые «игроки в покер-покер» — вероятно сообщники Конрада. Конрад и Рамси работали вместе и не перед кем не отчитывались. В такую историю присяжные точно поверят.

Неплохой улов. Я радовался за Линн, которая зарекомендовала себя умелым напарником и способным учеником, несмотря на молодые годы. Но больше всего я радовался за Джея Корнера, ведь он рисковал гораздо больше, чем кто-либо из нас. Для него на кону стояла более высокая зарплата, больше вложенного времени и больше потенциала роста. (Если бы война с Вашингтоном не закончилась, мой собственный потенциал роста сократился бы до нуля.) Корнер дал мне девяносто дней. О большем в таких обстоятельствах нельзя было и просить. Менее чем за месяц мы с Линн сумели выстроить дело, которое и оправдывало его доверие.

— Кстати, — сказал я Линн, когда мы объезжали мелкое ДТП на бульваре Кеннеди, — я хочу тебя поблагодарить.

— За что?

— За то, как ты ведешь это дело, как говоришь с Родом. Большинству агентов такое было бы не под силу.

— Думаешь? — спросила она с ярким среднезападным акцентом.

— Ага. Ты плывешь по течению. Я меняю план, и ты подхватываешь на лету. Я это очень ценю.

— Спасибо. Это многое для меня значит.

— Джей был прав — ты хороший агент. Но гораздо важнее, что ты нравишься Роду.

— Да-а-а, это точно, — ответила Линн.

У нее отлично получалось демонстрировать увлеченность россказнями Рода, а я подозревал, что он вообще падок на женское внимание.

— Пусть так и останется, — сказал я. — И еще кое-что.

— Что?

— Жду не дождусь следующей встречи с этим чертовым пронырой!

— И я, Джо, — ответила Линн. — Жду не дождусь.

Но этого шанса Линн так и не выпало. Через девять дней после нашей беседы 20 сентября братья Керцик опознали Рода Рамси по фотографиям, которые мы им отправили, и подтвердили, что он был замешан в деле Конрада. На следующий день штаб-квартира ФБР снова приказала нам прервать все контакты с Рамси — теперь это был серьезный ПРИКАЗ, проигнорировать который мы не могли. Когда через 357 дней мне снова позволили поговорить с Родом Рамси, Линн Тремейн уже вышла замуж и перевелась из отделения в Тампе, а наше дело совсем заглохло.

Вашингтон. 29 октября 1989 года

Хорошие новости: мне снова позволили пообщаться с Рамси!

Плохие новости: дело Рамси пролежало на полке двенадцать месяцев и восемь дней. Но кого это волновало? Кто каждый день из этих двенадцати месяцев мучился от осознания, что не может по закону преследовать человека, который определенно причинил Америке огромный вред?

Новости еще хуже: Роду звонили из «Эй-би-си ньюс». Может, кто-то намекнул одному из продюсеров программы Теда Коппела Nightline о возможной связи Рода с Конрадом. А может, редакторы World News Tonight просто отрабатывали свой хлеб после статьи о Конраде, опубликованной в марте в газете The New York Times. Худший, но наиболее вероятный вариант: в дело Конрада вцепился Джеймс Бэмфорд^[20]. Ребята из Агентства национальной безопасности сливали Бэмфорду важнейшую информацию еще до того, как он написал международный бестселлер «Дворец головоломок», в котором камня на камне не оставил от АНБ. Теперь он: (а) был знаменит и (б) возглавлял в Вашингтоне команду журналистов «Эй-би-си», занимающуюся вопросами национальной безопасности. Разведка из кожи вон лезла, чтобы задобрить его, а дело Клайда Конрада как нельзя лучше для этого подходило.

Я понимал, что пресса, как и Бэмфорд, просто выполняет свою работу. Но у меня тоже была работа, а потому я сильно переживал. Род был нервным 27-летним оболтусом с тревожной мамашей. Я хотел, чтобы при возобновлении наших бесед он был спокоен и расслаблен, а не поглядывал на телефон при каждом новом вопросе и не вспоминал о юристе, с которым связалась его мать. (Я готов был поставить последний доллар, что номер этого юриста уже хранится в фотографической памяти Рода и может всплыть в любой момент.)

«Ионосферный клуб» «Истерн Эйрлайнс» располагался на втором этаже основного терминала Вашингтонского национального аэропорта. Вокруг меня мужчины в костюмах, ослабив галстуки, стояли у факсов или сидели за новейшими компьютерами IBM PS/2, отставив в сторону бесплатный коктейль. Возможно, кто-то из этих странствующих бизнесменов и лоббистов увеличивал суммы на своих счетах или подчеркивал свой успех в организации встреч с конгрессменом X, сенатором Y или самим спикером Фоли! Вероятнее же, они просто заполняли рутинные формы мира бизнеса и политики, точь-в-точь похожие на форму FD-302, имеющую хождение внутри ФБР.

Мой галстук был аккуратно завязан, а пил я газировку вместо «Джека Дэниэлса» с имбирным пивом. Кроме того, я писал в блокноте, а не печатал на компьютере, отдавая предпочтение старомодным методам. В Бюро компьютеры еще работали на дровах, а факсы были в новинку. Мне предстояло ждать еще два с половиной часа: на рейс в 18.29 не оказалось билетов. Следующий самолет в Тампу вылетал лишь в 21.00. Я решил, что настало время подвести итоги впустую прошедшего года, и вооружился бумагой и ручкой.

Первую колонку я озаглавил «ШК/ВРО» (или «Поток дерьма»). В ней я перечислил все препятствия, откровенные обманы, бюрократические проволочки и досадные мелкие неурядицы, которые сопровождали наше расследование в отношении Рода Рамси с самого первого дня — особенно после прошлогоднего приказа не беседовать с ним и вообще к нему не приближаться.

Вот один пример: в октябре 1988-го нам запретили напрямую общаться с INSCOM и военными по этому вопросу. Вместо этого мы должны были обмениваться информацией с военными через Вашингтонское региональное отделение, из-за чего все сообщения приходили к нам с недельными задержками или не приходили вообще. (К счастью, мы нашли обходной путь. Как ни странно, военные оказали нам больше содействия, чем наши коллеги.)

Другой пример: примерно в это же время в штаб-квартире состоялось заседание. По его итогам сотрудники ВРО Дэйл Уотсон и Билл Брэй — руководитель группы и агент, приписанный к делу Конрада, покровительственным тоном сообщили нам с Корнером, что это «слишком крупное дело» для маленького отделения вроде Тампы. (Хотя, похоже, слишком мелкое, чтобы ВРО хотя бы попробовало его раскрутить.)

Или еще один: штаб-квартира и ВРО приложили все усилия, чтобы Линн не позволили слетать в Швецию и побеседовать с братьями Керцик, а затем посетить Германию и осмотреть место преступления. Когда же ей все-таки разрешили лететь, на месте ей не дали раскрыть рта и хоть что-нибудь изучить.

Вспоминая о скомканном осмотре места преступления, проведенном Линн, я снова поразился невероятной небрежности, с которой гении из Вашингтонского регионального отделения отнеслись к простейшей криминалистике. Мы знали, что совершенно секретные документы каким-то образом попали из штаба Восьмой пехотной дивизии в Бад-Кройцнахе в руки венгерской разведки. Мы знали, что эти документы часто представляли собой копии оригиналов. Мы знали, какие копиры чаще всего использовали контролеры хранения документов штаба Восьмой ПД Клайд Конрад и Род Рамси. Более того, мы знали, что каждый копир мира обладает уникальным почерком — оставляет на бумаге царапины, затемнения, всевозможные отметины, почти незаметные невооруженным глазом. Так почему сотрудники ВРО не собрали эти «образцы почерка»? Почему, выражаясь языком лаборантов, они не сняли «пробы» с каждого копира, которым пользовались или могли пользоваться подозреваемые, на случай если нам в руки каким-то чудом попадет возвращенный документ?

(Я не мог сдержать раздражения. Мой почерк с каждой строчкой становился все крупнее, я начинал сильнее давить на ручку.)

Далее — само место преступления. Бад-Кройцнах, штаб Восьмой пехотной дивизии, хранилище документов, где работали Конрад и Рамси, их сейф, сжигательная установка, на которой они уничтожали документы. Казалось бы, любой следователь, всерьез решивший докопаться до сути дела, сделал бы фотографии и составил схемы расположения предметов не только в целях следствия, но и для последующей демонстрации жюри. Но нет, для этого нужно было работать, а не сидеть на заднице, полируя свое резюме. Нечего и думать, что кто-то — ВРО, военные, наши люди в Бонне — озаботился охраной места преступления, скажем, на случай, если приспешник Конрада решит убрать не замеченную ранее компрометирующую улику. Одно можно было сказать: так дерьмово расследования не проводят.

Точка.

Не стоило забывать уже упомянутую мною статью в выпуске The New York Times от 10 марта. В ней сообщалось все, что к тому моменту было известно о деле Конрада, включая следующий отрывок (вырезка из газеты лежала у меня в дипломате, но я давно выучил статью наизусть):

«Согласно сообщениям американских властей и шведского прокурора Свена Олофа Хаканссона, работавшего над делом братьев Керцик, в настоящее время ФБР наряду с военными и представителями Западной Германии участвует в расследовании дела Конрада и изучает дела пятерых его сослуживцев, подозреваемых в содействии ему…

Это содействие, согласно официальным лицам, заключалось в помощи с копированием и транспортировкой похищенных армейских документов венграм. Пресс-секретарь ФБР заявил, что бюро воздержится от комментариев по этому поводу».

Особенно примечательна была последняя фраза: «…бюро воздержится от комментариев». Любопытно, подумал я, впервые прочитав статью. Эта мысль вернулась ко мне и сейчас. Ведь у репортера Джеффа Герта из The Times был лишь один способ получить эту историю — найти в штаб-квартире ФБР или в ВРО человека, который готов был запеть о ней соловьем. Более того, единственной причиной таких откровений виделась мне задержка расследования. Из упомянутых в статье «пяти сослуживцев мистера Конрада» лишь один двигал дело вперед — и им был наш Родерик Джеймс Рамси. Скорее всего, именно эта статья перепугала его так, что он в конце концов позвонил адвокату, не собираясь сообщать нам больше ни слова.

Скажете, я мнителен? Может, и так. Но у меня на это всегда есть причина.

18.45. Время тянулось медленно. Я взял еще один стакан газировки, на этот раз с кусочком лайма подо льдом, и написал «СССР» на новой странице. Советы как-никак были покупателями товара Конрада (а также, как мне казалось, и Рамси). Что же творилось в Народном раю? Чего там только не творилось…

В прошлом ноябре Советы запустили вирус в Пентагон, СОИ^[21] и полдюжины американских университетов. Это не укладывалось у меня в голове, ведь при слове «вирус» я по-прежнему думал о гриппе. Но теперь все компьютеры были связаны друг с другом и завоевывали мир, а потому электронные вирусы могли стать серьезной угрозой для контрразведки.

Были и более тревожные новости: после того как расследование в отношении Рамси отложили в долгий ящик, Советы провели девять — девять! — ядерных испытаний, в основном в северо-восточном регионе Казахстана. Одно из них состоялось всего через неделю после знаменитой американской поездки Михаила Горбачева, лейтмотивом которой была надежда на долгожданное мирное сосуществование. Мысли о ядерных бомбах мучили меня еще с Карибского кризиса, когда мимо нашей квартиры в Майами круглые сутки шли поезда, которые доставляли военную технику и боеприпасы на соседнюю авиабазу в Хоумстеде. Но при мысли о ядерных бомбах в руках военных той страны, которая, казалось, была близка к развалу, мне становилось страшно. Тем более что в последнее время у советских генералов было немало поводов для раздражения.

Эстония, к примеру, заявила, что отныне Советский Союз не вправе влиять на ее внутреннюю политику. Журналисты в Югославии громко требовали свободы. В Чехословакии стало так неспокойно, что подконтрольные Советам войска арестовали Вацлава Гавела — писателя, мать вашу! В Польше уже почти пять месяцев у власти стояла партия Леха Валенсы «Солидарность». Всего две недели назад Восточногерманская коммунистическая партия чуть не развалилась — немыслимо! — а на прошлой неделе появились новости, от которых у членов советского политбюро наверняка кровь застыла в жилах: Венгрия провозгласила независимость.

Большинство аналитиков, с которыми я разговаривал, считали, что страны НАТО могут выдержать эту бурю, пока в Западной Германии стоят нацеленные на Москву ракеты «Першинг-2». Но отчаянные империи совершают отчаянные шаги. Кремлевские комиссары стали бы не первыми тиранами, которые пытаются спасти свои шкуры удачно спланированной войной. Она могла бы начаться, скажем, с ввода тысячи танков в Фульдский коридор. Или еще с чего похуже.

Глядя в блокнот, я старался подбодрить себя веселыми мыслями. На сегодняшней встрече работники штаб-квартиры ФБР выразили готовность к сотрудничеству. Некоторый интерес проявило даже Министерство юстиции. Кроме того, в начале октября немцы сделали запрос на использование наших с Линн форм FD-302 для выстраивания дела против Конрада, и это не могло меня не обрадовать.

Но лучше всего было то, что я не только получил разрешение снова побеседовать с Рамси, но и смог его разыскать. Поверьте, после целого года задержек это было непросто. Мы не можем следить за людьми, которых лишь надеемся однажды привлечь к ответственности. Это было позволено Дж. Эдгару Гуверу, но его время давно прошло. К тому же такое наблюдение требует огромного опыта. Никто не хочет поручать его новичкам, которые будут либо постоянно терять объект, либо так навязчиво преследовать его, что он заляжет на дно.

Мы начали охоту на Рамси с нескольких телефонных звонков в ресторан «Боб Эванс» на трассе 60, где он работал в последнее время. Мы намеренно звонили в разные смены — и каждый раз нас ждала новая история: у Рода заболела мама; он пошел забрать машину из мастерской и т. п. У нас складывалось впечатление, что большинство из тех, с кем мы говорили, никогда в жизни о нем не слышали. В итоге мы отправили туда одного из самых молодых наших агентов, который должен был притвориться старым другом Рамси. Он смог разузнать, что Род уволился несколько месяцев назад и теперь, возможно, водит такси в Орландо.

Воспользовавшись этими данными, я нанес визит матери Рода Дороти, и это было правильным шагом. Ей тоже звонили из «Эй-би-си ньюс», и она переживала, что упоминание о Роде в связи с делом Конрада может ему как-либо навредить.

— Рода распределили на эту работу, мистер Наварро, — напомнила она мне. — Он не стремился туда сам. Нельзя ведь признать человека виновным просто потому, что он работал с преступником.

Дороти мне сразу понравилась. Она была полна энергии и казалась человеком широкой души. Она даже напомнила мне библиотекаря из моей школы — женщину, которая всегда с улыбкой разговаривала с непоседливыми семи- и восьмиклассниками и быстро прощала наши многочисленные проступки.

День был унылый. С залива пришел косой дождь, нашедший дыру в металлической крыше Дороти. На кухонном полу стояло пластиковое ведро, которое постепенно наполнялось водой. Дороти настояла, чтобы мы с ней выпили чаю с печеньем, пока на заднем фоне слышалось нескончаемое «кап-кап».

— Род не общается ни с отцом, ни с братом, — сказала она, — но они все очень похожи, все семи пядей во лбу. К несчастью, наша семья распалась, когда он еще учился в школе. Отец Рода пошел одним путем. Стюарт — другим. А мы с Родом остались вдвоем.

Было видно, как сильно она желала, чтобы все сложилось по-другому.

— Род, — продолжила она, — хотя бы пошел в армию. Я надеялась, что там он образумится, но тут, ох, марихуана. Все у него не слава богу.

Насколько все «не слава богу», она не могла и вообразить, но как сказать такое матери?

— Может, он еще возьмется за ум, — сказал я. — Некоторые долго ищут свое место.

— Может быть, — согласилась она, но особой надежды в ее голосе я не услышал.

Мы проговорили еще минут двадцать, которые стали передышкой в моем суматошном дне. В конце концов Дороти подтвердила, что Род переехал в пригород Орландо, где действительно водил такси. Впрочем, она не знала, где именно он живет и в каком таксопарке работает.

— Знаете, — сказала она, когда я собирался под дождем бежать к машине, — Род — перекати поле. Он постоянно в движении.

Несомненно, Дороти была прекрасным человеком и даже в столь тяжелых обстоятельствах всеми силами старалась нам помочь. Но информации, что Род работает таксистом где-то в Центральной Флориде, нам было недостаточно. В Орландо находились «Дисней Уорлд», «Си Уорлд», «Эпкот-Центр» и десятки менее раскрученных туристических мест, из-за чего количество таксопарков на душу населения в городе зашкаливало. Нам пришлось отправить на место целую дюжину агентов под прикрытием. Когда у нас уже не осталось молодых агентов, чтобы легенда звучала убедительно, мы наконец нашли нужный сервис такси и смогли идентифицировать Рода, который пришел забрать машину.

Но работать приходилось с предельной осторожностью. Мы знали, что к Роду подбираются ребята из «Эй-би-си ньюс». Нельзя было предугадать, как он поступит, если вдруг почувствует, что им заинтересовалась и национальная пресса, и ФБР. У этого парня не было тормозов.

Примерно за месяц до этой поездки в Вашингтон, 26 сентября, я наконец снова увиделся с Родом Рамси после двенадцати месяцев вынужденной разлуки. Парень был совсем плох.

Я не ожидал от этой встречи многого. Я просто хотел восстановить контакт, пока мы собираем группу поддержки, которая сумеет удовлетворить нужды всех агентств, задействованных в игре: от Совета национальной безопасности до Министерства юстиции. Настоящие допросы были еще впереди.

Когда я в первый раз позвонил Роду в офис таксопарка, он сказал, что не может говорить, но сообщил, что живет в трейлере с женщиной, хотя и не слишком счастливо. По словам Рода, у нее был другой парень, который регулярно заходил к ним и выгонял его из его собственного трейлера. Когда такое случалось, он спал в машине. Ну и жизнь!

Мы договорились встретиться в половине восьмого в фойе отеля в Киссимми, неподалеку от «Дисней Уорлда». Я приехал заранее и ждал Рода наверху, чтобы он не сразу увидел меня. Удостоверившись, что у него в руках нет ничего, что может резко выстрелить, я подошел сзади, чем немало его удивил. Даже со спины он показался мне растрепанным, но когда он повернулся, я был поражен. Он и так был худым, а теперь похудел еще сильнее. Было видно, что он уже несколько дней не принимал душ. Как только мы пожали друг другу руки, он вытащил расческу и попытался привести в порядок свои грязные спутанные волосы.

«Либо этот парень вот-вот взорвется, — подумал я, — либо подпилит собственный сук». Как бы то ни было — возможно, правда лежала где-то посередине, — агенту Наварро предстояло выступить в роли доктора Наварро, сестры милосердия Наварро, мозгоправа Наварро и даже исповедника Наварро, если я хотел, чтобы Род Рамси снова стал тем ценным кадром, каким еще недавно был.

Можно ли считать все это прогрессом? В некотором роде да. В штаб-квартире меня ненавидели не так сильно, как мне казалось. Дверь к Рамси снова приоткрылась. Не будь у меня при себе пистолета, я бы даже выпил «Кубу либре» с ромом «Бакарди». Но вместо этого я заказал еще один стакан газировки, на этот раз с горькой настойкой. Бармен как раз подвинул мне стакан, когда по телевизору у него за спиной началась программа World News Tonight канала «Эй-би-си»… и дерьмо полилось с новой силой. Темой дня была история Клайда Ли Конрада.

— Проклятье! — сказал я достаточно громко, чтобы услышали трое сидящих рядом.

«Сотрудники «Эй-би-си ньюс» связались со следователями, получили доступ к материалам следствия и поговорили с участниками возможной шпионской сети, — сообщил ведущий. — Подробности в репортаже нашего корреспондента по вопросам национальной безопасности Джона Мак-Уэти».

Подробностей у Мак-Уэти оказалось немало: он рассказал о Золтане Сабо, о венграх, о чемоданах Конрада, набитых совершенно секретными документами — «все, кроме ядерных кодов, тех кодов, которые запускают ядерные боеголовки», сообщал Мак-Уэти, ссылаясь на слова предполагаемого участника шпионской сети. В его репортаж вошли даже краткие интервью с женой Конрада Аней и его сыном. Но в самом конце я чуть не схватился за сердце.

В тот день в Западной Германии арестовали только Конрада. После этого было организовано масштабное расследование — одно из крупнейших расследований шпионажа, когда-либо проводившихся ФБР. Источники утверждают, что в шпионскую сеть входили и многие другие. Начатое Сабо в 1967-м в середине 1970-х было продолжено Конрадом. В конце концов в сети оказалась целая группа людей, третье поколение шпионов, которых, по сведениям источников, в середине 1980-х завербовал сам Конрад.

Правительственные источники утверждают, что ФБР установило слежку за более чем десятью подозреваемыми. Как стало известно «Эй-би-си ньюс», один из рекрутов Конрада продолжал работать на него по возвращении в Соединенные Штаты и незаконно экспортировал сотни тысяч высокотехнологичных компьютерных чипов в страны Восточного блока через подставную компанию в Канаде. По словам самого рекрута, который попросил не называть его имя, покупки оплачивал Конрад.

Как вы думаете, кто был рекрутом Конрада, вовлеченным в торговлю компьютерными чипами? Я ставил на тощего парня, который не понимал, что хорошо, а что плохо, и чуть ли не дрожал как осиновый лист. (На самом деле я был почти уверен в этом, потому что мама Рода сообщила мне, что люди с «Эй-би-си» спрашивали именно о компьютерных чипах.)

Как вы думаете, кто слил все это Джону Мак-Уэти? Вероятно, тот же самый человек, который более семи месяцев назад вывалил целые горы информации Джеффу Герту из The Times и теперь повысил ставки, предлагая более закрытые сведения. Это был один из тех, с кем я встречался тем утром. И этот человек четыре часа сидел на встрече, прекрасно понимая, что все мои достижения пойдут коту под хвост, когда программа World News Tonight на канале «Эй-би-си» потопит чертово расследование, которые мы даже не успели возобновить.

Право на один звонок дают даже обреченным, так что я допил уже безвкусную газировку и позвонил Джею Корнеру.

— Джей, — сказал я, — кто в штаб-квартире работает на коммунистов? Кто-то пытается сорвать наше расследование.

У нас в ФБР есть поговорка, которая прекрасно демонстрирует, как многие агенты филиалов относятся к штаб-квартире: «Съедают всегда гуппи, но не акул».

Яуже упоминал, что за тот год, когда штаб-квартира ФБР не позволяла нам заниматься Рамси, Линн Тремейн успела выскочить замуж. По иронии судьбы она встретила агента INSCOM своей мечты, пока была в Германии и натыкалась на бесконечные стены в деле Рамси. Для нее это было прекрасно, а вот для меня — так себе. Теперь мне нужен был другой напарник.

И не просто кто попало. Мне нужен был умный человек, который готов работать не покладая рук и прикрывать меня при необходимости. Иначе нам обоим придется несладко. Уж поверьте. У меня есть опыт.

Когда я поступил на работу в ФБР, меня поставили в пару с агентом — назовем его Фрэнк — в отделении в Юме, Аризона. Едва пожав мне руку, он сказал: «На мексикашку ты не похож». Неудивительно, что я ответил: «Да и ты на Ефрема Цимбалиста не тянешь». Общение у нас не заладилось. Мало того что Фрэнк был медлителен и страдал от жуткого ожирения — являя собой полную противоположность подтянутому и ловкому Цимбалисту из сериалов о буднях агентов ФБР, — так он и по характеру напоминал игуану. Педантичный, мелочный, чрезмерно подозрительный, недоверчивый и постоянно всем недовольный, он презирал всех и вся. Особенно гнушался Фрэнк мексиканцев и индейцев, которые жили в окрестных резервациях, — иначе говоря, почти всех, с кем мы изо дня в день имели дело.

Тогда я пообещал себе больше никогда не работать с человеком вроде Фрэнка. Пока что мне везло, но выбор агентов в Тампе был невелик, а я надеялся, что расследование по делу Рамси вот-вот начнется по полной.

— Может, поработаешь с Терри Муди? — спросил Корнер.

Было позднее утро. Мы сидели в кабинете моего начальника, который всячески пытался мне угодить. Он понимал, что я до сих пор злюсь из-за сюжета «Эй-би-си ньюс», показанного два дня назад. Называя имя Терри Муди, Корнер пытался меня задобрить.

Мне нравился Терри, и Корнер это знал. Он недавно присоединился к нашему отряду SWAT — месяц назад я учил его спускаться с десятиметровой высоты на 11-миллиметровой веревке. Терри был вынослив, схватывал все на лету и обладал отличным чувством юмора. Была лишь одна проблема.

— Видишь ли, Джей, мне нужна напарница. Женщина.

В ответ Корнер лишь покачал головой.

— Серьезно, Джей! Роду нравилась Линн, он практически ел у нее из рук. Не знаю, может, у него материнский комплекс, может, сестринский, а может, он просто похотливый сукин сын — но мне нужна напарница-женщина. Этого требует дело.

— Я понимаю, Наварро.

Корнер больше не качал головой. Он улыбался, словно выжидая, пока до пятилетнего ребенка дойдет смысл его слов. И тут меня осенило.

— О! — сказал я. — Муди-Она?

— Она самая.

Здесь я должен кое-что пояснить. В нашем отделении было два агента Муди: Терри Муди и его жена, Терри Муди. Шансы на такое совпадение астрономически малы, но все же оно случилось. Терри Халверсон уже была агентом ФБР, когда вышла замуж за коллегу-агента Терри Муди, после чего они стали агентами Терри Муди и Терри Муди. Чтобы различать их, мы называли бывшую мисс Халверсон Муди-Она, а ее мужа — Муди-Он. Само собой, Корнер хотел поймать меня в ловушку, когда упомянул о «Терри Муди», и я с готовностью проглотил наживку. Теперь мне нужно было как можно изящнее загладить неловкость.

— Господи, Корнер, Муди-Она ведь совсем зеленая. Она никогда не работала в контрразведке — вообще ни разу. Она занимается только криминалом. Это не одно и то же, ты ведь это понимаешь. Черт возьми, я не хочу учить другого агента — у меня на это нет времени.

Но пока я пытался отбрехаться от работы с Муди, внутренний голос подсказывал мне, что она подойдет как нельзя лучше. Терри была высокой и довольно красивой, а участие в деле Линн уже показало, что внешность открывает дорогу к сердцу Рода Рамси. Более того, Терри обезоруживающе улыбалась, заразительно смеялась и подкупала своей простотой. Общаться с ней было одно удовольствие. Если расследованию суждено было пойти в том направлении, которое я ему прочил, нам пришлось бы проводить вместе сотни, может, даже тысячи часов, устраивая допросы по полдня. И это только допросы, без учета анализа и систематизации данных, не говоря уже о заполнении бесконечных форм FD-302! В таких обстоятельствах малейшее трение между напарниками может быстро перерасти в раскол и даже в открытое противостояние.

В общем, я понимал, что мне будет легко с ней работать. Но до меня доходили слухи, что мне не светит возглавить список любимых напарников Муди. Я был, хм, немного фанатичен, в то время как сама Терри казалась более расслабленной — нет, не ленивой, просто более склонной время от времени ловить момент и получить удовольствие от жизни.

— Так что скажешь? — Корнер уже поднял трубку телефона, готовый набрать добавочный номер Терри Муди.

— Ну, — начал я, — мы уже работали вместе на прослушке, когда у нас не хватало людей.

— И?

— И она работала неплохо. Даже хорошо. Она умная. Но это ведь прослушка, дело о наркотиках, а не контрразведка. К тому же…

Корнер уже закатил глаза.

— Да, Наварро, что еще?

— К тому же, — сказал я и поерзал на стуле, — мы не очень сходимся характерами.

— Конечно, ведь она-то нормальная, — проворчал Корнер, набирая номер. — Теперь проваливай отсюда.

— Есть, шеф! — ответил я. — И…

— И. И. И. Вечно у тебя найдется что сказать, Наварро. И что?

— И скажи мне, что она ответит, — сказал я, но он уже говорил с Терри Муди.

В ожидании известий о новой напарнице, я пытался собрать группу наружного наблюдения при крайне ограниченном бюджете. После года, проведенного в пустыне, найти Рода оказалось нелегко. Теперь, когда мы снова вышли на него, я понимал, что следить за ним будет еще тяжелее.

Для начала Род теперь водил такси — и не свое собственное. Каждый день он брал машину, которую то ли водил раньше, то ли нет. До двенадцати часов — а бывало и больше — он проводил за рулем, в основном стоя в очереди в Международном аэропорту Орландо и надеясь, что кто-нибудь сядет к нему. Взяв клиента, он ехал по указанному адресу в машине, которую ни с воздуха, ни с земли невозможно было отличить от пары тысяч других желтых такси, колесящих по улицам Орландо и его пригородов.

Поставить жучок в такси Рода? Но в какое? Сделать так, чтобы к нему садились только наши агенты? Представьте, сколько человеко-часов пришлось бы потратить на очереди в аэропорту, не говоря уже о расходах на оплату проезда. И как устроить, чтобы наш агент всегда стоял первым в очереди, когда подъезжает такси Рода? (Не дай бог, кому-то из агентов захочется в туалет, из-за чего коту под хвост пойдет вся эта стройная схема.) Это ведь не теленаблюдение. Здесь все было по-настоящему. К тому же нам пришлось бы постоянно держать ухо востро, ведь заметить слежку не так уж сложно.

Не стоит забывать и еще кое-что: ставки были вдвое, если не втрое, выше обычных. Во-первых, в мире не стало безопаснее, с тех пор как я составил список проблем, сидя в аэропорту Вашингтона. В какой-то момент КГБ могло решить, что больше не потерпит всей этой разнузданной свободы. Сложно было предугадать, что случится после этого — причем не только за трещащим по швам железным занавесом. Во-вторых, после сюжета о Конраде, показанного 29 октября, сотрудники «Эй-би-си ньюс» беспрестанно осаждали Рода — или осаждали бы, знай они, где он находится. Пока что они почти непрерывно осаждали Дороти Рамси, пытаясь разыскать ее чадо, а Дороти, прости господи, осаждала меня, пускай и со сдержанностью порядочной дамы среднего возраста. В-третьих, что самое важное, я не знал наверняка, какие секреты может сообщить мне Род, но понимал, что мы ничего не узнаем, если он всполошится и спрячет голову в песок.

Каждый работающий в ФБР агент контрразведки знал наизусть — или должен был знать — поучительную историю Эдварда Ли Говарда, случившуюся несколькими годами ранее. Говарда уже подозревали в передаче секретной информации Советам, когда Виталий Юрченко явился в американское посольство в Риме, сдался американским властям и указал на Говарда и Рональда Пентона как агентов КГБ. Ситуация усложнилась, когда в ноябре 1985 года Юрченко сдался русским — был ли он двойным агентом? или удвоил ставки? — но дело против Говарда оставалось довольно серьезным. Поэтому ФБР получило разрешение на прослушку его телефона в Санта-Фе, Нью-Мексико и на организацию круглосуточной слежки.

Этим ФБР и занималось в сентябре 1985 года, когда Говард и его жена Мэри вернулись домой из ресторана. Когда Мэри притормозила, чтобы завернуть за угол, Говард выскочил из машины, оставив на пассажирском сиденье манекен в старом парике, чтобы сбить со следа приставленных к нему агентов. Дома Мэри набрала номер автоответчика и проиграла сообщение, которое ее муж заранее записал, чтобы обмануть команду прослушки. Вскоре Эдвард Ли Говард уже стоял на пороге советского посольства в Хельсинки, забрав с собой все свои секреты.

Стоило нам сделать неверный шаг, хоть немного оступиться при слежке, и мы бы спугнули Рода Рамси и тоже остались бы ни с чем, не раскрыв гораздо более серьезные, по крайней мере в моем воображении, тайны. Именно из-за этого я ворочался во сне последние несколько ночей. Не успокаивал меня и телетайп из штаб-квартиры, в котором нам любезно сообщали, что шведы, немцы и австрийцы с ног сбились, потому что на фоне Вашингтона они смотрятся невыигрышно, а еще они не одобряют утечек информации в СМИ. Они не одобряют утечек? А как же мы? Нам нужно было вести расследование, чтобы передать дело в суд, но нам мешали со всех сторон!

Все следовало делать по порядку. Рамси вряд ли решит залечь на дно, если мы поможем ему хоть немного наладить жизнь. А поскольку напарника у меня до сих пор не было, «мы» в данном случае означало «я».

В то утро я поймал Рода в офисе, где он забирал ключи от машины, и мы договорились встретиться после его смены. Муди-Она как раз говорила с Корнером за закрытой дверью, когда я постучал в окно его кабинета, чтобы сказать, что ухожу. Никто из них даже не взглянул в мою сторону.

Тревожные новости: жизнь Рода оказалась еще дерьмовее, чем я предполагал. Мало того что его по-прежнему регулярно выгоняли из собственного трейлера, чтобы его «подружка» могла поразвлечься с бывшим любовником, так еще и таксопарк снова и снова прокатывал его (хоть и не в буквальном смысле). Каким бы ни был день, первые 75 долларов из заработка Род обязан был отдавать работодателю. Он рассказал, что порой остается ни с чем или вовсе теряет деньги и залезает к себе в карман, чтобы расплатиться. Приличную сумму ему удавалось заработать крайне редко — только когда туристы валом валили в аэропорт Орландо и давали щедрые чаевые.

Неудивительно, что и без того беспокойный Род теперь дергался, как уж на сковородке. В какой-то момент мне даже показалось, что он принимает стимуляторы. На правом виске у него исступленно билась тонкая жилка. Но в конце концов я пришел к выводу, что таким его сделала жизнь.

Все его новости я услышал, пока мы с Родом беседовали возле моей машины. Мы жевали «Доритос» со вкусом сметаны и лука и запивали их пивом «Буш» на парковке магазина 7-Eleven неподалеку от трейлерного парка, который Род теперь называл своим домом. Звучит не очень, согласитесь? И правда, это было не очень. Но в то же время место идеально подходило для достижения той цели, которую я поставил перед собой в тот вечер.

Допрос? Забудьте. Допрос проводить сложно. Он требует огромной подготовки, а в случае с Родом лучше взять с собой женщину, чтобы быстрее растопить лед. Мы занимались более простыми и совершенно необходимыми вещами: мы просто говорили по душам прямо под звездами — открыто, примитивно, старомодно. Нет на свете места, где легче понять состояние человека, чем на парковке магазина, в темноте, на задворках цивилизации. Там у каждого есть история — одна печальнее другой. Пока Род перечислял свои проблемы, вокруг ходили другие люди, которым, без сомнения, приходилось еще тяжелее: сутулые, истощенные, даже безрукие. У одного парня торчала такая культя, словно руку ему отрубило в трепальной машине.

Подло? Само собой. Но еще и расчетливо. Я хотел, чтобы Род увидел, где может оказаться, если не постарается выбраться. Разумеется, я хотел стать ключевой фигурой в повороте колеса его судьбы. Однако расчет с моей стороны не был абсолютно хладнокровным. Род всем своим видом так и кричал: «Помогите! Помогите!» А я уже упоминал, что он порой казался трогательным, как ребенок.

Когда я спросил его, не против ли он на следующий день отужинать в отеле «Эмбасси Сьютс» на Интернейшнл-драйв, лицо Рода озарила улыбка — пожалуй, первая за вечер. Я понятия не имел, когда он в последний раз нормально ел. Когда я сказал (скрестив пальцы), что к нам присоединится моя новая напарница, его улыбка стала шире.

— Хорошая? — спросил он.

— Хорошая, — ответил я. — И красивая.

Ну вот: самодовольная улыбка.

— Но Род, — добавил я, когда он сел в машину, — она настоящая леди, как Линн. Приведи себя в порядок, ладно?

— Ладно, — сказал он. — Я не подведу!

На следующий вечер Род сдержал слово. Не знаю, где он принял душ, но выглядел он вполне презентабельно. Я тоже оделся соответствующе. Мы заказали сытный ужин — стейк, печеную картошку, салат и все такое. Род проглотил добрую половину, даже не жуя, пока я давал ему отеческие советы (дай отпор тому сукину сыну, который трахает твою девчонку, и выбрось ее из своего трейлера) и материнские наставления (чисти зубы дважды в день, питайся сбалансировано, мойся не только перед встречей со мной). Но главное обещание Роду сдержать я не смог. Да, у меня появилась напарница — сама Муди-Она, и она была красоткой. Но прийти она не смогла. Она пока занималась другим делом. Правда, нам с Терри пошло на пользу провести вечер порознь, ведь день выдался не из простых.

Утро началось с неприятностей: австрийцы прислали нам очередной отзыв о репортаже «Эй-би-си ньюс». В прошлом сообщении они просто заявляли о своем недовольстве, но в этом уже не стеснялись в выражениях.

Оказалось, они сумели связаться с Золтаном Сабо, который сказал им, что не считает ФБР заслуживающим доверия, а потому не желает с нами работать. В самом деле? Просто потому, что кто-то из верхов слил всю историю прессе? Строго. Очень строго. Но еще и тревожно, ведь я понимал, что на каком-то этапе расследования мне придется посетить австрийцев. Похоже, на теплый прием теперь можно было не рассчитывать.

Первые слова Корнера тоже не подняли мне настроения.

— Муди-Она предпочла бы с тобой не работать, — сказал он, прислоняясь к косяку с чашкой утреннего кофе в руках. — Она даже сказала, что готова работать с кем угодно, только не с тобой.

— Правда? С кем угодно? — Меня это даже задело. У нас в отделении была парочка настоящих козлов.

— Почти.

— В чем проблема?

— Она знает тебя и не хочет сойти с ума от твоей требовательности. Но… — Корнер помедлил.

— Но?

— Но она пойдет на это, потому что понимает, что нам без нее никак.

— Ладно, не переживай, — сказал я. — Мы сработаемся.

— Серьезно, Наварро, не перегибай палку. Пусть иногда переводит дух. Не всем комфортно работать на безумной скорости.

— Приму к сведению.

Может, я и ошибался, но мне показалось, что Корнер совершенно необоснованно пронзил меня ледяным взглядом.

Через несколько часов я встретился с Муди. Она спустилась из своего кабинета, находившегося этажом выше, и направилась ко мне. Ее улыбка говорила: «Я справлюсь». Все остальное кричало: «Куда я только вляпалась?» Я привел ее в одну из небольших переговорных комнат, чтобы ввести в курс дела и обсудить условия нашей совместной работы. Пока я не перешел к этим условиям, она почти ни слова не сказала.

— Я хочу, чтобы ты сразу уяснил две вещи, — заявила она, поднимая руку, как постовой на перекрестке. — Во-первых, я не собираюсь разбиваться в лепешку, даже если ты этого потребуешь. Если ты не сумеешь сдерживаться, я уйду.

— Ладно, сумею. А во-вторых?

— Я беременна.

— Хорошо.

— Хорошо? Я говорю, что беременной приступаю к крупному делу, а ты в ответ: «хорошо»?

— Что мне еще сказать? Я не могу этого изменить, хотя и боюсь, что вы назовете ребенка Терри. Тогда у нас будет Муди-Он, Муди-Она и Муди-Малыш.

После этих слов она хотя бы улыбнулась — по-настоящему.

— Послушай, я буду сам вести допросы и заполнять все формы FD-302, по крайней мере поначалу. Линн с этим мучилась.

— Я знаю.

— Она рассказывала?

— И не раз. Она и другое рассказывала. Твоя репутация, Наварро, опережает тебя, — Терри понимающе улыбнулась.

Затем, словно чтобы доказать ее правоту, я приступил к описанию нашей совместной работы. Пока я говорил, ее искренняя, теплая улыбка становилась все более неуверенной, и это от меня не укрылось.

— Когда мы в первый раз встретимся с Рамси, я хочу держать его справа, так что стой слева от меня. Чтобы разглядеть тебя, он должен смотреть через меня.

Справа? Слева? В ее бледно-голубых глазах я видел невысказанный вопрос: «Что-что?»

— Второе — мы с тобой всегда должны действовать согласованно, кроме тех моментов, когда в дело вступает юмор. Если смешно, смейся. Я решу, что делать, в зависимости от ситуации.

Третье — Род попытается нас разделить. Он делал так с Линн. Мы не можем этого позволить. Если я возьму его за горло, значит, он отбивается от рук.

Четвертое. Не надевай одежду, по которой понятно, что ты агент. Джинсы подойдут, но юбок не надо. И никаких деловых костюмов. Сам я обычно ношу брюки хаки и рубашку поло. И пистолет я буду прятать, как и ты.

Терри закатила глаза — слушала она внимательно.

— Пятое. Никаких заметок. Придется запоминать все, что скажет Рамси, и запоминать как можно точнее. Не знаю, сколько будут продолжаться наши беседы, но пока самая короткая длилась два часа.

Вопрос Муди:

— О чем вы говорите?

Ответ Наварро:

— Обо всем. Род будет рассказывать о женщинах, об армии, о матери, об истории, о Пелопоннесской войне, о физике.

— Что мне отвечать?

— Поощряй его. Позволяй ему себя учить. Прислушивайся к каждому его слову, словно он великий профессор, не затыкай его и ни в коем случае не критикуй.

— А если он будет гнать пургу?

— Это вряд ли. Парень невероятно умен. Но даже если он понесет полнейшую ахинею, ничего не говори… пока мы не будем готовы. Я дам знак, когда настанет этот момент.

— Шестое?

Я уже сбился со счета, но Терри, очевидно, считала за меня.

— Шестое — используй улыбку.

— Использовать улыбку? Надеюсь, вы с Джеем не думаете, что я буду сидеть, как кукла, на потеху этому парню?

— Муди, это театр, и ты играешь важную роль. Играй по правилам комедии и импровизации: никогда не говори нет. Соглашайся, вноси позитивный вклад, подмечай полезные детали, но не говори нет и не возражай. Это нерушимое правило — оно определяет ход беседы. Не строй из себя Джо Фрайди. Забудь все, чему тебя учили о допросах в Куантико. Нам нужно проникнуть к нему в голову. Прямо сейчас. И наконец…

— …седьмое, — подсказала Муди. — Шестым была моя улыбка.

— Ладно, седьмое. Каждый день мы будем встречаться за завтраком и обсуждать, как нам сидеть, о чем говорить, какие свидетельства представлять и за какие ниточки тянуть, а потом постараемся всеми силами не отклоняться от нашего плана. Я хочу добиться признания за неделю. Это крайне важно.

— Ты многого требуешь.

— Как от себя, так и от всех остальных.

— Еще что-нибудь? — спросила она тоном, который предполагал, что ничего больше быть не может.

— Да. Рамси не должен сидеть выше любого из нас, даже если нам придется менять мебель или пилить ножки, что угодно. Мы входим в комнату первыми, потом он. Мы спрашиваем, хочет ли он выпить, и мы определяем, когда он ходит в туалет и что и когда ест. Мы с тобой становимся его родителями, понимаешь? Он просит нашего совета, мы помогаем ему, но инициатива всегда должна исходить от него.

— Есть ли вероятность, что у Рамси будет пистолет?

— Как знать? Пока не было, но я всегда его проверяю — приобнимаю его по-мужски. Если захочешь обнять его — пожалуйста, но всегда ощупывай его поясницу. Скорее всего, пистолет будет там. И ради бога, если он выхватит пистолет и мы начнем бороться, не раздумывай, не целься, просто стреляй ему в голову. Ясно?

— Как божий день. Скажи, Наварро, ты дома такой же?

— Нет, дома я заставляю всех повторять то, что я говорю.

Муди взглянула на меня, не зная, то ли я шучу, то ли говорю правду. Доля правды в моей шутке действительно была. По лицу Терри я видел, что ее испугала реальность этого нового задания.

— Давай прервемся на десять минут, — сказал я.

— Отлично. Мне как раз пора припудрить носик и спросить себя, зачем я вообще согласилась с тобой работать.

Через девять минут и пятьдесят секунд Муди-Она появилась на пороге моего офиса. Казалось, она не только успокоилась, но и удивительным образом посвежела. Ее растрепавшиеся в переговорной комнате волосы теперь были аккуратно собраны. Румяное лицо так и светилось. В одной руке она держала блокнот и ручку, а в другой — бутылку воды. Я был впечатлен — она все же вернулась.

— Так с чего мне начать? — спросила она, очевидно полагая, что я передам ей папку с делом.

— Видишь в углу тот шкаф с четырьмя ящиками, подписанный «Только для Наварро»?

— Ага, — ответила она, проследив за моим взглядом. — Есть такой.

— Начни с тома первого, части первой. Это поможет втянуться. И продолжай.

— Весь шкаф?

— Весь, — кивнул я, когда мы подошли ближе.

— Включая…

— Все части, — кивнул я, выдвигая верхний ящик. — Сначала будет мало понятно. — Я принялся листать одну из папок, полную сообщений, посланий, фотографий, клочков и обрывков бумаги. — В контрразведке все иначе, чем в криминале. Тебе предстоит освоить новый язык: «контакты», «операции под ложным флагом».

— Это выполнимо.

— Что такое рогаторий?

— Что?

— Рогаториями, или судебными поручениями, называются официальные письма, посредством которых одно суверенное государство обращается к другому государству, а именно к его министерству юстиции, за помощью в криминальных делах. Это просьба разрешить беседу с конкретным человеком, снятие показаний или допрос.

— Поняла. Рогатории. Судебные поручения, — сказала Терри, делая заметки. Может, ей и не нравились мои наставления, но она хотя бы не ленилась учиться.

— Обычно дознание проводит государство — получатель рогатории, как правило, на средненьком уровне, а то и вовсе плохо, ведь они не заинтересованы в деле. Если не обозначить конкретные вопросы, их не зададут. Кроме того, если подозреваемый говорит нет, никаких дальнейших действий не следует. Это самый дерьмовый способ проведения допросов…

— Дерьмовый с большой буквы «Д»?

Смешно! Но я был не в том настроении.

— Судебные поручения нам передают дипломаты. Тебе выделяют местного дознавателя. Обычно это прокурор, который нас не особенно любит, потому что его семья слишком долго получала визу в США. И этот прокурор либо ни хрена не делает, либо делает все так поздно, что от его помощи уже никакого толку. Поэтому ФБР держит в заграничных посольствах атташе по правовым вопросам — они работали даже до создания ЦРУ. Именно они осуществляют контакты и добиваются исполнения всех запросов, порой даже нетрадиционными методами — посредством убеждения или за выпивкой.

— Поняла.

— Правда? Что насчет фоторазведки? Агентурной разведки? РЭР?

— Слышала такое.

— Что такое «бариевая каша»?

— Ладно, тут ты меня подловил, — сказала Терри, пожав плечами.

— Ты должна это знать!

Бум, бум, бум — я слышал, как стремительно подскакивает мое кровяное давление. У меня не было времени на эти уроки, но и выбора не было.

— Бариевой кашей называют все, что можно отследить по уникальному микроследу — зазубринам, царапинам, отметинам, микроскопическим разрывам, конкретным словам в любом из документов или нарочно сделанной опечатке в теле документа. Зачем? Опираясь на это, мы можем установить происхождение документа, его назначение и/или проделанный им путь. Например: если тебя и твоего мужа в равной степени, но отдельно друг от друга подозревают в шпионаже, я выдам каждому из вас по одинаковому письму или документу для передачи далее, но в твоем в восьмой строке поставлю запятую, а в его — точку с запятой. Большинство людей этого и не заметит. Если документ появится там, где появиться не должен, мы попросим агента проверить, что стоит в восьмой строке — запятая или точка с запятой. Риск минимален, а вероятность отследить преступника высока. Мы постоянно используем бариевую кашу.

— Ладно, — сказала Муди. — Это я поняла. Но когда мне нужно прочитать весь этот шкаф?

— Ну, — ответил я, посмотрев на часы, — сейчас почти полдень. Я иду на обед. Затем я хочу пробежаться вдоль залива. Днем мне нужно поработать с агентом, которого я тренирую, чтобы он смог выдать себя за разочарованного шпиона. Мы собираемся отправить его во враждебную разведслужбу советского блока и проверить, заинтересованы ли они в информации в такое нестабильное время. Полагаю, я вернусь с пяти до шести. Успеешь запомнить содержимое этого шкафа?

— Наварро? — Голос Муди надломился.

— Что?

— Где это говорится в должностной инструкции?

— Что именно?

— Что ты обязан постоянно быть козлом.

Поездка по четвертой автомагистрали из центра Тампы до Интернейшнл-драйв в Орландо занимает восемьдесят пять минут — это не так много, но время сейчас особенно ценно. Мы с Муди были напарниками уже две недели, но ей приходилось заканчивать старые дела. Так что мы работали бок о бок только два дня, и это был мой последний шанс подготовить ее к встрече с Родом Рамси. Я не собирался терять ни минуты по дороге.

— Как ты пожмешь ему руку? — спросил я, когда из-под колес грузовика прямо перед нами вылетел кусок резины.

— Наварро!

— Я серьезно. Как ты это сделаешь?

— Что ж, — начала она, — раз уж ты не говорил, что у него нет правой руки, вероятно, я крепко пожму эту самую руку и посмотрю ему в глаза. Затем, возможно, я ненадолго накрою его руку своей левой рукой, чтобы подчеркнуть, как я рада нашей встрече.

— Нет.

— Нет?

— Нет! — чересчур категорично ответил я. — Не делай этого. Ты не должна накрывать чужую руку своей. Так делают политики, потому что они идиоты, но все остальные это терпеть не могут. Ты можешь пожать Роду руку и коснуться его локтя, но не делай этого сегодня.

— Почему?

— Потому что Род еще не заслужил твоего дополнительного прикосновения.

— О господи…

— Первое рукопожатие должно быть чистым, понимаешь? Смотри ему в глаза. Крепко пожимай руку. Как в ФБР. Но не более. Если он пойдет на контакт и даст нам информацию, сможешь прикоснуться к нему снова.

— Где?

Последовавшая пауза была немного тревожной. Судя по выражению лица Муди, она уже сомневалась в своем выборе профессии — или даже обдумывала возможность выпрыгнуть из машины, если мы встанем в пробку. Наконец она вздохнула, сделала глубокий вдох и посмотрела на часы.

— Мы встречаемся с Рамси в шесть, верно?

— Верно. В отеле «Эмбасси Сьютс» на Интернейшнл-драйв.

— Но мы ведь будем там минут через пятнадцать?

— Ага, — кивнул я, взглянув на часы. — Приедем около четырех сорока пяти.

— И что нам делать целый час и пятнадцать минут, пока он не придет? — спросила она таким тоном, что я усомнился, хочет ли она услышать ответ.

— Переставлять мебель. А если повезет, успеем устроить еще одну репетицию.

На этот раз Муди просто вздохнула. Я же решил, что в сложившихся обстоятельствах нам не помешает немного помолчать.

Номер 316 оказался, как я и предполагал, среднего размера, с просторной гостиной. В центре комнаты стояло заказанное мною вращающееся кресло на колесиках. Мы передвинули диван таким образом, чтобы Род сидел в нескольких шагах от двери, и переставили тумбочку и лампу от него подальше. Нам предстояло провести там три-четыре часа, а то и больше. Свет бы его отвлекал. Затем я подвинул единственное кресло в номере так, чтобы Муди сидела наискосок от Рамси.

— Садись, — сказал я и сам плюхнулся на будущее место Рамси.

— Зачем?

— Я хочу убедиться, что твои глаза будут выше его. Так и есть, — заключил я, снова вставая, — если ты не сутулишься.

Я отрегулировал высоту своего вращающегося кресла, а Муди подтащила журнальный столик прямо к дивану.

— Нет, отодвинь его подальше, — велел я.

— Это же журнальный столик. Он нужен, чтобы что-то на него класть.

— Только не этот. В какой-то момент я спрошу Рода: «Хочешь чего-нибудь выпить?» И он ответит — да, потому что к тому времени уже захочет пить. Тогда я скажу: «Встань, возьми со стола».

— Но если мы передвинем журнальный столик, ты окажешься к ближе к столу, чем он, — заметила Муди. — Почему бы тебе не подать ему напиток хотя бы из вежливости?

— Потому что я налаживаю отношения отца с сыном. Когда он захочет в туалет, ему придется спросить у меня разрешения. Если он захочет пить, он будет ждать, пока я предложу, после чего возьмет напиток сам. То же самое — с тобой. Никакой свободы. Никакой простоты. Поэтому он будет сидеть ниже всех в этой комнате и смотреть на нас снизу вверх. Я отец. Ты мать. Не забудь.

— Судя по тому, что ты мне рассказал об этом Рамси, быть его матерью мне не хочется.

— Муди, — сказал я, — контрразведка — это театр на сцене мира. Мы должны все делать правильно — не ради тебя, не ради меня, не ради Бюро, не ради немцев и уж точно не ради Вашингтонского регионального отделения. Мы делаем это, потому что это наша работа — и она не каждому по плечу. Если бы это было дело об ущербе государственной собственности, вопросов бы не возникало. Но это дело о шпионаже. За ним наблюдают все: от наших непосредственных начальников до директора ЦРУ. Я разве не упоминал, что за этим делом следит сам Дэвид Мэйджор из Совета национальной безопасности в Белом доме, а также весь Государственный департамент?

Я не понял, среагировала ли Муди на имя Дэвида Мэйджора, представителя ФБР в Совете национальной безопасности, но привлечь ее внимание мне явно удалось.

— Так что, хоть ты и не хочешь изображать мать, а я — отца человека, который не разделяет моих ценностей, именно эти роли мы и сыграем. И мне до лампочки, чему тебя учили. Нам нужно проникнуть в голову к этому парню и установить там свой контроль. Для этого ты должна слушаться меня и не подвергать сомнению мои методы, когда у нас осталась двадцать одна минута до встречи.

Возможно, Муди молчала потому, что обдумывала мои слова, а может, она просто ненавидела меня все сильнее. Я надеялся на первый вариант.

— И последнее: нам с тобой подсунули дерьмо. Конрад никогда не заговорит, братьям Керцик нельзя доверять, а использовать их показания мы не можем. Кроме того, штаб-квартира отчаянно вставляет палки в колеса этого расследования. Получается, что мы с тобой — ты и я, Муди-Она и Наварро — единственный и оптимальный вариант.

Следующие десять минут прошли в тишине — если не считать оглушительной пульсации вен на наших висках.

Когда Муди наконец заговорила, я как раз думал о монахах-траппистах^[22].

— Можно спросить, что дальше?

— Нам нужно отрепетировать, как мы будем входить в номер.

— Входить в номер? Это ведь допрос, Наварро. Не свадьба.

Она все еще сопротивлялась, но уже не так сильно.

— И то и другое — ритуалы. Их можно исполнить правильно и неправильно. Мы должны установить психологическое доминирование и четкую иерархию, и начать надо в тот момент, когда мы войдем в номер.

Муди закатила глаза. Должно быть, когда-то это сводило с ума всех ее одноклассников с бескрайних равнин Среднего Запада, но для меня это был очередной повод насторожиться.

— У тебя ведь нет собаки? — спросил я.

— Нет.

— Я спрашиваю не просто так. Нельзя позволять собаке первой входить и выходить из двери. Пес должен сидеть, пока ты не решишь, что допустимо. Иначе он сочтет, что он главный. С людьми все более запутанно, но в целом так же.

— Наварро, мне говорили, что ты любишь играть в психологические игры, но — богом клянусь! — я понятия не имела, насколько это серьезно.

— Хотел бы я, чтобы это было игрой. Из-за игры не теряешь покой и сон.

Следующие семь минут я посвящал Муди в методику Наварро по входу в комнату — она первая, я второй, Рамси последний — и рассадки внутри: Рамси садится первым, но только когда мы предложим ему сесть и именно там, где мы скажем. Затем Муди садится в кресло; затем я усаживаюсь на вращающийся стул. Четырнадцать месяцев назад я уже обговаривал все это с Линн Тремейн, но Линн контрразведка была не в новинку. Муди же была наивна и в любой момент могла оступиться.

Двенадцать минут спустя, в 18.09, мы с Терри Муди стояли в фойе отеля «Эмбасси Сьютс», слева от главного входа, и изучали углы наблюдения. Когда я в очередной раз напомнил ей, что мы проведем Рода прямо наверх и она должна во всем ориентироваться на меня, Рамси вошел и посмотрел на площадку, где я ждал его два дня назад.

— Это он? — спросила Муди.

— Да. Но пусть найдет нас сам.

Однако Муди уже направилась к нему.

— Вы, должно быть, Род Рамси, — она протянула руку, крепко пожала руку Рамси, заглянула ему в глаза. — Я агент Муди, новая напарница агента Наварро.

Род был искренне поражен, но в хорошем смысле.

— Можете называть меня Терри. «Агент» звучит слишком…

— …официально?

— Точно, официально.

Изумление на лице Рода сменилось широкой улыбкой.

— Род, — сказал я, вставая между ними, — спасибо, что…

— Агент Наварро, — прервала меня Муди, отодвигая меня в сторону на удивление сильным толчком в бедро, — мне бы еще секунду.

Глядя Роду прямо в глаза, она спросила:

— Род, вы уж простите мой материнский инстинкт, но вы сегодня ели?

Я и сам заметил, что лицо Рода осунулось сильнее, чем два дня назад.

— Только «Кит-Кат», — ответил Род и вдруг уставился себе под ноги.

— «Кит-Кат»? — Муди коснулась пальцем подбородка Рода и подняла его голову, чтобы снова установить зрительный контакт.

— Даже два, — сказал он, — и «Пепси».

— И все? — спросила Муди.

Род смущенно кивнул, а Муди развернулась и посмотрела на меня.

— Что ж, агент Наварро, — сказала она, — решено!

— Что именно?

— Прежде чем говорить о чем-то, мы должны угостить этого молодого человека ужином. Род…

Самодовольная улыбка вернулась на его лицо.

— Да, Терри?

— Ты съешь все овощи, даже если мне придется порезать их для тебя на кусочки.

Описать состояние Рода Рамси можно было одним словом: «блаженство» — и это из-за овощей!

Когда мы наконец поднялись в номер, я готов был придушить Муди: каким-то образом слова «во всем ориентируйся на меня» пролетели у нее мимо ушей. Если бы она запорола процесс входа в номер, я бы точно потребовал снять ее с этого дела. Но она все сделала как по нотам, а внутри помедлила, притворившись, что ищет сумочку (которая висела у нее на плече), пока Род не занял свое место. Затем она опустилась в кресло. Я заметил, что ее глаза оказались на добрые пять сантиметров выше, чем у Рамси, что было правильно, и она сидела прямо. Род же сбросил ботинки и уселся в углу дивана. (Если бы мы не передвинули журнальный столик, он бы уже забросил на него ноги.)

Кроме того, мне пришлось признать, что начать с ужина было довольно разумно. Я планировал заказать бургеры и картошку фри прямо в номер, если Род вообще пойдет на контакт. Но ужин внизу дал ему возможность в расслабленной атмосфере пообщаться с Муди, которая времени зря не теряла. Она даже убедила его заказать салат, причем с полезной заправкой — «Нет, Род, масло и уксус; это гораздо полезнее французской тянучки», — а затем каким-то чудом заставила его съесть все до конца. Когда мы поднялись в номер 316 и Род прикурил первую за вечер сигарету, он уже казался полностью уверенным в себе. Я заметил, что Муди собирается пожурить его за курение, и решил ей помешать. Не стоило в один присест искоренять все его дурные привычки.

— Род, — сказал я, — знаю, мы с тобой уже обсуждали все немецкие дела.

— Мы с тобой и с Линн, — поправил он меня, всем видом говоря Муди: «Ну что мне с ним делать?»

— Да, конечно, и с Линн. Но агент Муди…

— Терри?

— Верно, Терри, в этом деле новенькая…

— Очевидно.

— Да, очевидно, — согласился я как можно вежливее, потому что мне вдруг ужасно захотелось сбросить Рода с балкона третьего этажа. — Раз уж ты в таком хорошем настроении, может, порадуешь меня и введешь агента Муди…

— Хм…

— Ладно, Терри. Так может, введешь Терри в курс дела? Расскажи ей в двух словах о своих отношениях с Клайдом, о порядках в Германии и обо всем таком, чтобы мы все были в теме.

— Да без проблем! — ответил Род, улыбаясь Муди. — С удовольствием.

Сказав это, он прикурил еще одну сигарету, закинул ноги на диван и приступил к монологу, поразительному по своей глубине, изобилующему мельчайшими подробностями и пронизанному бесконечным нарциссизмом. И в этом был весь Род Рамси.

Сначала он сообщил Муди, что Конрад был его наставником и даже заменил ему отца. Отмахнувшись от вопроса, он сказал, что своего настоящего отца он «на самом деле и не знал… я не мог с ним говорить». Клайд, по его словам, был другим. Они работали «бок о бок весь день напролет» и разделяли обязанности. Они даже свободное время проводили вместе. Род сказал, как он ходил в гости к Конраду, чтобы поужинать или просто перекусить с его семьей.

Конечно, я кое-что из этого слышал и год назад, когда мы с Линн только узнавали Рода. Но теперь я был не только следователем, но и обвинителем и видел, что Род делает за нас всю работу. Он давал нам все на блюдечке. Если все пойдет как надо, в итоге нам нужно будет представить жюри убедительную историю о том, как Рамси ввязался в шпионскую сеть. Беседуя с нами, Род неосознанно — а может, и осознанно, ведь с Родом Рамси было сложно сказать наверняка, — объяснял нам фабулу, предоставлял контекст и описывал всех героев. Воображаемая авторучка у меня в голове как бешеная записывала все детали.

Без какого-либо участия с моей стороны Род перешел именно к тому, на что я рассчитывал. Он принялся описывать, как они с Конрадом работали в отделе планирования Восьмой ПД и что входило в их обязанности. Он сказал, что офицеры были «срочниками». Клайд оставался нерушимой (пусть и вороватой) скалой отдела документации. Генералитет уважал его и полагался на его знание военных планов. Я уже слышал это, но повторение — мать учения. Род раскрывал не только свое близкое знакомство с военными планами, которые проходили через его отдел документации, но и поразительную способность к запоминанию этой информации.

Похоже, Муди усвоила мои наставления лучше, чем мне казалось. Она внимательно слушала Рода, глядя ему прямо в глаза, благодаря чему я получал возможность изучать язык его тела, замечая все акценты, которые не под силу контролировать лжецам. Мы изгибаем брови, поднимаем большие пальцы, держа руки в замке, и чуть приподнимаем колени только тогда, когда полностью уверены в своих словах.

Все происходило так быстро, что я сомневался, понимает ли Муди, куда мы ведем. Она увлеченно слушала рассказ Рода, и я даже испугался, как бы она не заинтересовалась им на самом деле и не превратилась в приспешника Рамси всего за несколько часов. Возможно, Муди догадалась о моих опасениях, потому что она вдруг выпрямилась, тепло улыбнулась Роду и осторожно вставила свою реплику в его поток слов.

— Но, Род, — сказала она, — похоже, ты много знаешь об этих — как их? — стратегических планах. Я думала, вы с Клайдом были просто контролерами хранения документов — отвечали за их защиту и сохранность?

— Это, конечно, так, — ответил он. — Но еще мы снимали с них копии по запросу.

— Копии? Но как это объясняет твои знания? Ты ведь видел текст всего секунду?

— Я быстро читаю, — с неприкрытой гордостью заявил Род.

— И сколько запоминаешь?

— Я запоминаю все.

— Да ладно тебе, — бросила Муди.

Тут я не мог с ней не согласиться. Одно дело копировать или фотографировать документы для вражеской разведки и совсем другое — обладать тем, на чем настаивал Род: фотографической памятью. Копии нужно кому-то передавать. Обладая фотографической памятью, ты сам становишься копией, а это гораздо опаснее. При таком раскладе можно поехать за границу и сказать: «Привет, ребята, вот и я. Включайте диктофоны, переводите деньги на мой счет в швейцарском банке, и я сообщу вам информацию, от которой вам снесет крышу».

Верил ли я Роду? Нет, конечно нет. Но в тот момент у меня был лишь один способ проверить — сопоставить его слова с языком тела. Язык тела говорил, что Род не врет. Однако все должно подкрепляться фактами.

Честно говоря, я даже не был уверен, что «фотографическая память» вообще существует. Может, это один из мифов, в которые нам хочется верить, как в легенды о снежном человеке. Но я точно знал, что для парня с таким скудным образованием Род чертовски много знал и имел огромный словарный запас. Я уже дважды, с двумя разными напарниками, замечал, что он любит покрасоваться, причем чем привлекательнее зрители, тем больше он выкладывается. Это я наблюдал прямо сейчас.

От стратегических планов Род перешел — должен заметить, довольно изящно — к всеобщей истории военного планирования. Он уже упомянул о Фукидиде и Сунь-цзы. Всплыло и имя Ганнибала. «Слоны!» — воскликнула Муди. «Это только часть истории, — ответил Род, — причем не самая важная». О Клаузевице Род упомянул лишь вскользь. «Обычная война!» Вместо этого он перешел к «Запискам о Галльской войне» Юлия Цезаря.

— Галлия по всей своей совокупности, — торжественно начал он, — разделяется на три части.

— Правда? — ответила Муди, но ее голос прозвучал немного фальшиво. Род этого не заметил, потому что был слишком занят своими профессорскими рассуждениями, а я понял сразу. Она хотела, чтобы я вернулся в игру.

— Вот видишь? — вмешался я. — Роду впору преподавать в университете.

Род снисходительно улыбнулся, словно я бросил ему подаяние. Казалось, Муди тоже была благодарна — возможно, потому что я спас ее от необходимости записывать все, что Рамси рассказал бы о галльской истории. Но у меня был и другой повод вмешаться. Прошло два часа, и Род уже заметно дергался.

— Тебе не нужно в туалет? — спросил я. — Он прямо возле спальни, слева.

Я показал направление раскрытой ладонью, как уличный регулировщик, и удостоверился, что Род следит за моими жестами.

— Ну, — сказал он, — раз уж ты об этом упомянул…

Однако ноги уже несли его в ту сторону, куда я указал. Род бессознательно подчинялся моим приказам.

Когда мы услышали, как щелкнул замок, Муди одними губами произнесла: «Интересно». В ответ я изобразил пальцами подъем по лестнице, и она согласно кивнула. Об этом мы тоже поговорили по дороге в Орландо. Я сказал, что Роду будет комфортнее всего обсуждать темы, которые не представляют для него угрозы. Это вполне естественно. Пока что все попадало в эту категорию. Мы могли использовать всю информацию о Конраде и признание в чтении копируемых ими документов, представляя дело в суде. Даже его хвастовство помогло бы нам продемонстрировать: (а) что он обладает хорошей памятью и (б) что он представляет очевидную угрозу для безопасности Соединенных Штатов. Но я сказал Муди, что в какой-то момент нужно перейти к обсуждению более важной темы — а именно отдела 794 раздела 18 Кодекса Соединенных Штатов Америки, то есть положения о шпионаже. И теперь я молча показал на часы, потому что это время настало.

Терри кивнула, а Род тем временем вышел из туалета, торжественно вернулся на свое место на диване и снова принялся пожирать глазами агента Муди. Пока он устраивался, я стоял у окна, якобы наблюдая за ссорой на парковке, но на самом деле ожидая, пока он сядет, чтобы только потом занять свое место. Когда я уселся в кресло и повернулся к Рамси, Муди поняла намек.

— Род, — осторожно начала она, — по-моему, агент Наварро хочет что-то сказать.

— Да? — ответил Род, повернувшись ко мне и, насколько я мог судить, впервые за вечер насторожившись.

— Род, мне совсем не хочется тебя смущать, но при подготовке к этому разговору агент Муди…

Он хотел меня поправить, но передумал.

— Агент Муди заметила в твоем военном билете, что тебя уволили по статье. Можешь объяснить ей, что случилось? Уверен, у тебя получится лучше, чем у меня.

Закончив, я заметил на лице у Рода облегчение.

— Ох, — сказал он, снова источая добродушие и любезность, — это все анализ мочи! Что ж…

И мы снова выслушали залихватский рассказ о наркотиках, сексе, рок-н-ролле и делишках на черном рынке, которые проворачивали ребята из Восьмой пехотной дивизии. Я уже столько раз слышал эту историю, что поставил свой разум на автопилот.

Слушая Рода вполуха, я по-прежнему поражался, что он говорит о наркотиках в армии так, словно они не страшнее стакана молока. И это, напоминал я себе, парень с доступом к совершенно секретным документам — такой же уровень доступа к секретной информации имеет большинство военачальников НАТО. Какого черта там творилось? Эта история была классическим примером того, какой ущерб может нанести по-настоящему умный человек важнейшим организационным структурам, — вот только мы находились не в классе и беседа шла не о теоретических возможностях. Мы были в номере «Эмбасси Сьютс», и главный экспонат сидел прямо передо мной, снова положив на диван свои чертовы ноги в носках.

Муди тем временем прекрасно отыгрывала роль моей противоположности… а может, «отыгрывала» и неподходящее слово. Возможно, она просто вела себя так, как все матери ведут себя с непутевыми сыновьями. Она спрашивала: «Ты не боялся, что тебя поймают?» Или: «Род, ты ведь этого вообще-то не делал?» Обычному человеку это могло показаться банальной материнской заботой, но на самом деле (с неохотой признавал я) Муди помогала нам установить, что Роду плевать на законы и правила. Для него эти нарушения были поводом для гордости, а не для стыда. Как любой хороший хищник, он был счастлив работать в среде, полной добычи.

Честно говоря, как и я.

Времени было мало, поэтому, дав Роду поболтать еще пару минут, я решил вступить в разговор.

— Род, — сказал я, — мы с агентом Муди, а также INSCOM, ФБР, Эл Юэйс — словом, все очень благодарны тебе за помощь, но мы с тобой и агентом… Терри… просто не можем обойти стороной сюжет «Эй-би-си», который вышел четыре дня назад. Его видела твоя мама. Уверен, его видел и ты. [Род утвердительно кивнул.] Его видела и агент Муди. [Она тоже кивнула.] Черт, да его видел чуть ли не весь Вашингтон.

— Компьютерные чипы? — спросил Род, свешивая ноги с дивана и доставая очередную сигарету из пачки «Кэмела».

— Да, Род, — подтвердил я, поворачиваясь к нему на стуле и наклоняясь вперед. — Компьютерные чипы. Я все прокручиваю этот сюжет у себя в голове. Может, цитата неточная, но там вроде говорилось: «Как стало известно “Эй-би-си ньюс”, один из рекрутов Конрада продолжил работать на него по возвращении в Соединенные Штаты и незаконно экспортировал сотни тысяч высокотехнологичных компьютерных чипов в страны Восточного блока через подставную компанию в Канаде. По словам самого рекрута, который попросил не называть его имя, покупки оплачивал Конрад».

— На самом деле, — сказал Род, — цитата идеально точна. Я впечатлен.

— Спасибо. Но меня интересует другое. Я могу подумать только об одном человеке, который в состоянии предоставить «Эй-би-си» такую информацию, и этот человек… — Я сделал паузу, чтобы он закончил фразу за меня.

— …я?

— Ты, Род? — вступила Муди, как раз в тот момент, когда было не обойтись без небольшого проявления сочувствия. — Но зачем тебе…

— Да все один продюсер, Джим Бэмфорд. Он постоянно беспокоил мою маму. Ее это очень тревожило. Я решил, что расскажу ему какую-нибудь историю, навру с три короба, и он отстанет.

Такому даже я был готов посочувствовать. Конечно, Дороти уже сообщила мне, как сильно она тревожилась. Но ни она, ни Род понятия не имели, что кто-то из штаб-квартиры явно сливает Бэмфорду информацию, на фоне которой история о компьютерных чипах казалась лишь маленьким эпизодом.

— Кроме того, — продолжил Род, — все это было гипотетически.

Мне совсем не хотелось отправляться в огромный гипотетический мир, но Род, похоже, собирался раскрыться, и я решил ему подыграть.

— Гипотетически? Что ты имеешь в виду?

— Ну, — сказал Род, — в разговорах ведь нет ничего криминального? Правда, Терри?

Однако Муди благоразумно предпочла не вмешиваться и лишь молча кивнула в мою сторону.

— Джо?

— Боюсь, Род, тебе придется дать нам больше конкретики. Слишком уж неопределенно ты говоришь.

— К примеру, — сказал он, — что, если гипотетически два парня за границей обсудили возможность покупки компьютерных чипов и продажи их другой стране? Их могут привлечь к суду?

— Являются ли эти гипотетические лица американскими гражданами? — спросил я.

— Положим, — ответил Род. — Это важно?

— Возможно. В зависимости от ряда других факторов.

— Каких?

— Они просто обсуждают возможность или намереваются предпринять дальнейшие шаги к ее осуществлению?

— Гипотетически [воздушные кавычки] это только разговор.

— Гипотетически [мои воздушные кавычки] они бы нарушили закон своими действиями?

— Гипотетически, думаю, да, — сказал Род с озорной улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он говорил о своих проступках. — Но не забывай, это просто гипотетический разговор о гипотетических компьютерных чипах.

— Гипотетически, — вступила Муди, — я потеряла нить разговора.

— Ха! Ха! — воскликнули мы с Родом.

И я продолжил:

— Значит, гипотетически [снова воздушные кавычки] ничего не покупалось в Соединенных Штатах с целью перепродажи в страну под действием эмбарго?

— Гипотетически нет, — с огромным удовлетворением сказал Род, хотя на самом деле мы ходили вокруг да около весьма опасного юридического минного поля.

Правда в том, что дело о сговоре можно передать в суд, если хотя бы одна из сторон сделала шаг к совершению преступления, даже когда в итоге преступление не состоялось. Чтобы преодолеть порог преследования, сторонам достаточно договориться о совершении преступления и обсудить механизм его исполнения. Но если бы я сказал об этом Роду, он забрался бы обратно в свою раковину, из которой только начал вылезать. С другой стороны, если бы я заверил его, что его невозможно отдать под суд (а именно это ему хотелось услышать), я бы фактически освободил его от ответственности, хотя не имел на это ни права, ни полномочий. В итоге я выбрал средний путь, более удовлетворяющий нуждам момента, чем придирчивой оценке Корнера на следующее утро.

— Что ж, Род, — сказал я, — я не юрист, но я не вижу способа гипотетически привлечь человека к суду, если ничего не покупалось и не переправлялось в страну, находящуюся под действием эмбарго.

Рамси внимательно слушал меня, так что я продолжил:

— Слушай, гипотетически одно из замешанных лиц в таком случае должно было бы свидетельствовать против другого или иметь запись их разговора. Кроме того, кому-то нужно было хотя бы купить компьютерные чипы с целью перепродажи или передачи их в страну под действием эмбарго. Согласно данным «Эй-би-си ньюс», они только собирались это сделать.

На этот раз повисла более долгая пауза — она так затянулась, что встревожилась даже Муди, но в конце концов Род решил вернуться в реальный мир.

— Я расскажу вам о компьютерных чипах, — сказал он, — если вы гарантируете, что меня не арестуют за такие разговоры.

К этому моменту гипотетические рассуждения велись уже тридцать мучительных минут. Для меня этого было более чем достаточно.

— Род, — сказал я, — гарантированы в жизни только смерть и налоги. Ради бога, просто расскажи, что случилось. Хватит гипотетических построений — давай вернемся к реальности, а то у меня уже голова кругом идет. Мой шеф хочет знать, было ли что-то на самом деле и продавали ли компьютерные чипы странам Варшавского договора. Так что прошу тебя. — Сказав это, я подался вперед и молитвенно сложил руки. — Но для начала, — продолжил я, откатываясь на стуле к журнальному столику и поднимая крышку маленькой сумки-холодильника, которая с самого начала стояла в номере, — может, что-нибудь выпьем? Не стесняйся, выбирай что хочешь.

Первый глоток «Пепси» у Рода получился неудачным — видимо, от волнения у него сжалось горло. Он слишком сильно наклонил бутылку, из-за чего половина жидкости попала ему в нос. Он закашлялся как безумный и принялся рукой вытирать сопли. Слава богу, Муди тотчас подскочила к нему, вытащила из сумочки пачку салфеток, промокнула воротник его рубашки и осторожно похлопала промеж лопаток. Наблюдая за ней, я ужаснулся, как редко бываю рядом, чтобы вытереть нос своей дочке и помочь ей откашляться.

Род только пришел в себя, когда Муди вернулась из ванной с влажным полотенцем, чтобы вытереть ему руки, и принесла стакан, в который вылила остаток «Пепси». «Так пить удобнее», — объяснила она. Род между тем приступил к рассказу.

Он сказал, что впервые услышал о компьютерных чипах в 1986 году, когда Конрад навестил его в Бостоне по дороге в Огайо (или куда он на самом деле направлялся).

— То есть это был не просто визит вежливости? — спросил я.

Род покачал головой и нарочито смущенно опустил глаза.

— Нет, не просто. Я тогда почти не работал, а Клайд считал, что так мы оба сможем сделать неплохие деньги.

— Рассказывай подробнее, Род. Нам с Муди нужно это понять.

— Что ж, — начал он, переходя к профессорскому тону, — чипы чипам рознь. Советскому Союзу и странам советского блока не позволялось продавать сложные чипы. Клайд сказал, что, если мы сможем достать много таких чипов, он найдет страну, которая приобретет их за семизначную сумму.

Говоря это, Род поднял глаза и посмотрел на нас, показывая, насколько умной и жизнеспособной была эта идея, пусть и незаконная. Впрочем, законность никогда не возглавляла список приоритетов Рамси.

— И какая страна могла бы их купить, Род? — спросил я.

— Не Советский Союз, — ответил он. — Там играют грубо. Возможно, какие-нибудь венгры. Они гораздо цивилизованнее.

«И как ты об этом узнал?» — подумал я, но вслух сказал другое:

— Пожалуй, я бы тоже на них поставил. В конце концов, в Венгрию несложно проникнуть через третью страну — Австрию, например.

Услышав это, Рамси просиял: его явно обрадовало, что я понял логику выбора страны вроде Венгрии. Может, он решил, что я не так уж туп. Но, скорее всего, он думал, насколько он сам крут, раз может понятно объяснить такие сложные вещи.

— И что случилось? — спросил я, готовясь завершать нашу встречу.

— Ничего.

— Ничего, Род?

— Как выяснилось, — сказал он, — провернуть это оказалось гораздо сложнее, чем может показаться. Один компьютерный чип переправить не проблема — как и дюжину, и даже две. Сложные чипы размером с половину кредитной карты. Их можно спрятать в плюшевой игрушке и провезти куда угодно. Но сотни? При покупке придется отвечать на кучу вопросов: кто ты, зачем тебе так много. Как называется твоя компания? Где она зарегистрирована? Какой у тебя ИНН? Собираешься ли ты использовать их за границей? Все это — тот еще геморрой, даже без учета упаковки и высоких предварительных расходов.

— Род, последний на сегодня вопрос: откуда ты так много об этом знаешь?

— Я знаю все это, потому что гипотетически [воздушные кавычки, воздушные кавычки, воздушные кавычки] сам этим интересовался.

— Значит, «Эй-би-си ньюс» все переврали?

— Ничего не было. Это просто невозможно осуществить.

— Что ж, — сказал я, глубоко вздохнув и уже предвкушая новую встречу с Корнером, — я рад это слышать. Я боялся, что нам придется расследовать какую-то действующую схему. Наш шеф будет рад узнать, что все это пустая болтовня.

— А ты, Терри? — спросил Рамси, поворачиваясь к ней.

— О, Род, — ответила она, — я ни на миг в тебе не усомнилась.

«Какой прекрасный ответ», — подумал я.

Полагаю, к тому времени, как мы расставили всю мебель по местам, Род успел вернуться в трейлер и улечься рядом со своей любовницей [воздушные кавычки], предаваясь мечтам об агенте Муди.

Я уже представлял, как офисный цербер Ширли примется расспрашивать меня, почему я устроил встречу в отеле. Она и так без конца повторяла: «Комната для допросов у нас в офисе абсолютно свободна. Почему ты вечно проводишь встречи в гранд-отеле?» — будто «Эмбасси Сьютс» тянул на звание гранд-отеля.

Я мог бы рассказать Ширли, что офис ФБР пугает подозреваемых и заставляет их задуматься о визите к адвокату, но вспомнил мудрые слова Марка Твена: «Не учите свинью петь. Свинья разозлится, а вы зря потратите время».

Пока мы ждали лифт, Муди вернула меня к действительности.

— Что думаешь, Наварро?

— О чем?

— Как все прошло? О чем же еще?

Я знаком показал ей: подожди.

— И?.. — спросила Муди, когда к стоящему за углом автомату со льдом прошли двое туристов в гавайских рубахах.

Я не стал отвечать, пока не раскрылись двери лифта, а кубики льда не посыпались в пластиковое ведерко.

— Во-первых, мы собрали немало свидетельств о сговоре. Рамси фактически сообщил нам, что они с Конрадом обсуждали возможные нарушения закона, за которые их могли привлечь к ответственности. Более того, они оба были готовы на это. Мы также узнали, что либо у Рамси, либо у Конрада была возможность передать компьютерные чипы покупателю из страны, которая находится под действием эмбарго. Такую связь установить непросто — скорее всего, у них был контакт, который мог инициировать процесс.

— Точно. Я подумала так же. Во-вторых?

— Во-вторых, завтра мне точно надерут задницу.

— За гипотетическое привлечение к ответственности?

— Ты тоже заметила?

— Я не поняла точно, к чему ты клонишь или к чему клонит он, но думаю, ты прав. Возникнет вопрос формулировки, но…

— Но?

— Знай, здесь я на твоей стороне. Не думаю, что ты переступил черту. К тому же мы бы не выяснили столько всего, если бы ты не пошел на риск. Он спросил, и ты попытался ему ответить, к тому же сделал оговорку, что ты не юрист.

— Спасибо. Рад это слышать.

Я поступил правильно, признавшись в своей юридической неграмотности: оставалось лишь надеяться, что это меня спасет. Кроме того, я все выше ценил работу Муди.

— А в-третьих?

— В-третьих, мы только начали общение с этим мерзавцем. Он еще кучу всего может нам рассказать, и мне кажется, он готов…

— …облегчить душу?

— Можно сказать и так, — ответил я.

— А как можно иначе?

— Произвести на тебя впечатление.

Мы уже пересекли парковку и как раз выезжали на Интернейшнл-драйв, когда я тоже решил облегчить душу.

— И четвертое.

— Четвертое? — делано удивилась Муди. — Это еще не все?

— Да, есть четвертое. Ты была права. В должностной инструкции не прописано, что я должен быть козлом.

— Постоянно?

— Да, — ответил я, — постоянно.

— Что ж, — сказала Муди, откинувшись на спинку сиденья и положив руки на чуть округлившийся животик, — чертовски рада это слышать.

6 ноября 1989 года

Джей Корнер отнесся к моей авантюре с гипотетическим отказом от привлечения к ответственности лучше, чем я ожидал: он не вскочил из-за стола и не набросился на меня с кулаками. Он имел право сердиться, но теперь разбираться с этим предстояло юристам.

Муди тоже находилась в кабинете, когда я сообщил новости, а Джей был слишком старомоден, чтобы вести себя не по-джентльменски в присутствии дамы. Кроме того, Муди вступилась за меня, хотя могла бы бросить на растерзание.

— Все звучало чисто гипотетически, — повторяла она Корнеру. — Ничего конкретного мы ему не обещали. Джо отвечал на его вопросы и сделал оговорку, что он не юрист.

Я был благодарен ей за поддержку — мало кто из моих коллег пошел бы на это в подобной ситуации.

В конце концов мы разработали план действий и решили в тот же вечер провести новую беседу. Если меня снова увлекут в гипотетическую сферу или всплывет вопрос об ответственности — Муди явно не терпелось снова спровоцировать такой разговор, — я пообещал держать рот на замке. На следующий день я собирался встретиться со своим приятелем Грегом Кехо, первым помощником федерального прокурора США по Центральной Флориде. Грег должен был выступить обвинителем по делу Рамси, если оно дойдет до суда. «А до суда оно, скорее всего, дойдет, если, конечно, агент Наварро не запорет все к чертям собачьим, — напомнил нам Корнер и тут же виновато посмотрел на Муди: — Прошу меня извинить».

Теперь мы с Муди сидели у стойки бутербродной на Зак-стрит в квартале от офиса. Это место мне не нравилось. Там было полно других агентов, и единственный, кто не удивлялся нашим посиделкам, был другой Муди — Муди-Он, который радостно помахал нам из-за столика, где он сидел со своими отутюженными приятелями из криминального отдела. Мало того, кофе был непростительно слабым. Я пытался уговорить Муди перенести наши утренние встречи в «Перреру», но она заявила, что тамошний кубинский кофе так крепок, что после него ее ребенок будет целый день пинаться в животе, а потом приобретет сразу три синдрома дефицита внимания.

— Чепуха, — сказал я. — Кубинцы самые спокойные, расслабленные и беспроблемные люди на земле. У них на все один ответ — маньяна.

— И у Фиделя тоже? Он не прочь задвинуть речь часа на четыре, — заметила Муди.

— Это исключение, которое подтверждает Эй-би-си правило.

— А как же Рикки Рикардо?^[23]

— Муди, это удар ниже пояса — такого я не ожидал даже от убойного отдела.

— Ну а ты, Наварро? — спросила она, широко улыбаясь и понимая, что действует мне на нервы.

— Да я само спокойствие. Разве ты не заметила?

— Спокойной можно назвать разве что фотографию у тебя в кабинете. — Ей не нужно было уточнять, какую именно. Фотография там была одна: на ней моя полуторагодовалая дочь только что выбралась из бассейна, а я наклонился и прижал ее к груди, укрыв пляжным полотенцем. Этот снимок всегда стоял на моем столе. — В остальном, Наварро, ты просто ураган, и это я еще приуменьшаю, потому что у меня гормоны играют.

— Да ладно, я совсем не такой.

— Просто зеркала не выдерживают ураганных ветров.

— Ясно. Может, поговорим о важном?

— А это разве не важно?

— О том, что я считаю важным. О деле.

Я выпалил это, не подумав, и Муди это так задело, что мне тут же захотелось взять свои слова обратно.

— Ладно, Джо, — сказала она после долгой паузы, не в силах совладать с любопытством. — О чем же ты хочешь поговорить? Что такого важного в нашем деле?

— Надо обсудить язык беседы. Решить, какие слова использовать, а каких лучше избегать сегодня вечером.

— Ах, — произнесла она, и я услышал в ее голосе искреннюю радость.

Я не мастак болтать с коллегами — думаю, это очевидно, — но лекции могу читать хоть весь день напролет, а Муди, похоже, была не против моих уроков. В этом отношении она напоминала мне Линн. Она понимала, что ей многому нужно научиться. В Бюро в то время работали в основном мужчины и все еще бытовали предубеждения по отношению к женщинам. Поэтому ей казалось, что она должна работать старательнее своих коллег-мужчин, чтобы доказать, на что способна. Но мне ей не нужно было ничего доказывать. У меня часто были напарники-женщины, и ни одна из них меня не подводила, поэтому я не боялся, что Терри станет первой.

— Шпионаж, — сказал я.

— Шпионаж?

— Это слово нельзя использовать ни в одной беседе с Рамси.

— Почему? — спросила она, но без вызова. — Если я допрашиваю подозреваемого в ограблении банка, в какой-то момент мне приходится упомянуть, что банк ограбили и забрали деньги. То же самое и с убийством, и с любым другим преступлением.

— Это другое, — сказал я, когда наша официантка Линда поставила перед нами тарелку с яичницей-глазуньей и четырьмя намазанными маслом пшеничными тостами, на вид холодными и унылыми. — Когда расследуешь ограбление банка, нужно выяснить, кто это сделал, и получить признание — или хотя бы найти достаточно улик, чтобы выстроить дело. То же самое и с убийством: находишь тело или улики, чтобы установить личность жертвы и определить причину смерти и орудие убийства. Так ты создаешь прочную связь между подозреваемым, способом совершения преступления и жертвой, после чего предъявляешь обвинение.

В случае со шпионажем само преступление — лишь верхушка айсберга, к которому мы хотим подступиться. Даже если мы доказываем, что шпионаж имел место, нам не найти то, что Конрад (и Рамси, если он тоже в этом участвовал) продал венграм или Советам. Здесь нет разлагающегося тела, да и мешок с деньгами вряд ли припрятан за фальшивой стеной. Вместо этого мы имеем дело с совершенно секретной информацией, которой располагают наши противники. Пока мы не выясним, какие именно секреты были украдены, скопированы и проданы, мы не сможем понять, насколько сильно пострадала наша национальная безопасность или безопасность наших союзников.

— И как это связано с запретом на слово «шпионаж»? — спросила Муди. Она до сих пор не притронулась к фруктам и йогурту, а моя яичница уже выглядела окаменевшей.

— Это связано с тем, — продолжил я, — что, как только мы назовем преступление и заставим его осознать, какая дерьмовая его ждет кара, включая даже возможность казни (вспомни Розенбергов), Род Рамси позвонит адвокату или просто замолчит. И мы никогда не узнаем, какой ущерб причинили они с Конрадом.

Муди заказала еще чашку чая и принялась за свой завтрак будущей мамочки, а я осторожно откусил кусочек тоста. Я подумал, что снова перегнул палку, когда моя напарница доела последнюю клубнику, выжала ложкой чайный пакетик и повернулась ко мне, явно намереваясь перейти к делу — о большем ее наставник не мог и мечтать.

— И как мы это разыграем? — спросила она.

— Мы снова поведем его за собой и пойдем дальше, чем вчера. Пока он без наших подсказок не скажет, что участвовал в шпионаже, и не объяснит, как именно он это делал и с кем сотрудничал. Затем этот сукин сын в мельчайших подробностях расскажет нам, что именно он украл.

— И как же, агент Наварро, — с озорной улыбкой спросила Муди, — мы добьемся этих чудесных результатов?

— Мы заставим Рода почувствовать себя тем, кем ему хочется быть: самым умным из присутствующих.

Мы встретились с Рамси в том же месте, но на этот раз заранее знали о его появлении. Признание Рода, что они с Конрадом обсуждали продажу компьютерных чипов за границу, дало мне основание установить за ним минимальное наблюдение. Я отправил на парковку «Эмбасси Сьютс» надежного парня, выдав ему фотографию Рода и описание ржавого «Доджа Эриз», на котором тот ездил, когда не сидел за рулем сверкающего желтого такси. На этом этапе Род вряд ли планировал побег — да и единственный агент наблюдения не мог бы ему помешать, — но мне хотелось знать, куда наш подозреваемый отправляется после вечерних разговоров. Обратно в трейлер, терпеть унижения? Куда-нибудь еще, чтобы заправиться любимым каннабисом? Или у него по-прежнему сохранились шпионские связи? Если да, то никакой выгоды Рамси от них не имел, ведь его образ жизни явно оставлял желать лучшего. Как бы то ни было, всегда приятно знать, что человек, которого ты ждешь, уже у входа в отель — об этом возвестил тонкий писк моего пейджера.

Как и накануне, Муди тотчас озаботилась весом, питанием и здоровьем одного из своих спутников, но на этот раз, к моему огромному удивлению, обратила внимание на меня, а не на Рода.

— Ты видишь то же, что и я? — спросила она Рода, придерживая его за локоть.

— Само собой, — ответил он, понятия не имея, о чем она говорит, но радуясь, что оказался в руках сильной женщины.

— Когда ты впервые встретился с агентом Наварро? Год назад?

— Больше четырнадцати месяцев назад, — поправил ее Род. — Он был с агентом Юэйсом.

— Точно, — как ни в чем не бывало кивнула Муди. — Как думаешь, сколько он тогда весил?

Они оба оглядели меня с головы до ног, словно я был говяжьей тушей, висящей на крюке на бойне.

— Я бы сказал, килограммов на семь больше, — предположил Род. — Он чахнет.

— Именно, — ослепительно улыбнувшись Роду, сказала Муди. — А что мы делаем с людьми, которые плохо едят?

— Мы угощаем их ужином…

— И?

— …и заставляем их съесть салат.

— Даже если…

— …даже если нам придется сидеть здесь всю ночь и кормить их с ложечки.

Пятнадцать минут спустя мы уже сидели за тем же столом, что и накануне. Я наслаждался здоровенным бифштексом на косточке с печеной картошкой (без сметаны) и салатом, приправленным такой легкой смесью масла и бальзамического уксуса, что он понравился бы и кролику. Род ел то же самое, но на этот раз без всяких уговоров Мамаши Муди.

Я решил, что она хороший человек и не так уж далека от истины. За модой я не гнался, но старался одеваться стильно, а в последнее время все вещи висели на мне мешком. Честно говоря, на моем ремне уже не было дырки, чтобы затянуть его вокруг талии. В то утро яичница и три тоста так и остались лежать на тарелке — почему-то в последнее время я не съедал и половины своих порций, пока мысли бежали вперед, к работе, а тело упрямо требовало хорошего сна.

На этот раз мы расположились в номере 416, этажом выше. Мы с Муди передвинули диван, ее кресло, журнальный столик, тумбочки и лампы туда, где они стояли накануне (теперь обошлось без споров по поводу журнального столика). В центре номера оказалось то же самое вращающееся кресло.

Поехали, подумал я, когда Род нервно вытащил сигарету из пачки, прикурил и сделал первую высокую подачу.

— Кстати, — многозначительно бросил он, — мне снова звонил Бэмфорд.

— Ты с ним поговорил?

— Нет, — ответил Род, но это прозвучало так неубедительно, что Муди тут же поймала его на лжи.

— Род?

— Ну, — протянул он, делая вдох, — разве что немножко.

— Это как немножко беременна? — спросил я, и мы с Родом одновременно взглянули на живот Муди.

— Но я ничего ему не сказал, — объяснил Род тем же тоном, каким четырехлетний ребенок уверяет родителей, что ваза разбилась сама, а он просто оказался рядом.

— Позволь задать тебе один вопрос, Род, — начал я, — а потом мы больше не будем к этому возвращаться. Ты сказал ему, что говорил со мной и Муди?

— Ну, — ответил он, — не мог же я солгать.

«Боже, Род, — чуть не вскричал я, — да ты же врешь как дышишь! Врешь, изворачиваешься, крадешь государственные тайны, куришь травку и день ото дня страдаешь в своем жалком трейлере, припаркованном где-то на краю мира». Вместо этого я глубоко вздохнул, сосчитал до пяти, как привык делать в подобных обстоятельствах (не всегда успешно), и сказал как можно спокойнее:

— Род, не усложняй мне жизнь. Договорились? — Затем я добавил: — Жизнь миссис Муди тоже усложнять не стоит.

Наверное, именно упоминание о Муди сделало свое дело, потому что я заметил решимость на лице у Рода.

— Не буду, — сказал он, виновато улыбаясь. — Обещаю.

Но как поверить лжецу?

Нам пора было двигаться дальше — и давно. Если Бэмфорд звонил Роду, значит, «Эй-би-си ньюс» до сих пор интересовались его историей, а следовательно, дело нужно было состряпать как можно быстрее, пока Род не посмотрел очередной вечерний выпуск новостей.

— Род, — сказал я, возвращаясь к тому, с чего хотел начать разговор, — вчера ты прекрасно помог нам, рассказав о Клайде и компьютерных чипах. Мы очень тебе благодарны — и наш начальник тоже.

Род польщенно улыбнулся.

— Но мы все еще пытаемся помочь немецким коллегам понять Клайда — объяснить его мотивы и все такое. Теперь они спрашивают, сможешь ли ты рассказать что-нибудь об отношении Конрада к деньгам.

— То есть?

— К примеру, о золоте. Немцы говорят, что есть свидетельства, будто Клайд любил золотые монеты.

— И не без причины, — заметил Род, подхватывая тему и радуясь (в чем я не сомневался), что можно поговорить о ком-то, кроме него самого. — У Клайда проблем с деньгами никогда не было. Однажды у себя дома в Бозенхайме он показал мне большую, реально большую коробку с коллекцией золотых монет.

— Сколько их было?

— Как знать? — сказал Род. — Но монеты были со всего света. Особенно много южноафриканских крюгеррандов. И он держал их в коробке, как обычно хранят мелочь для паркоматов.

— Клайд называл их общую стоимость? — спросил я.

— Нет, — поспешно ответил Род, — но там монет на десятки тысяч долларов. И коробка у него была не одна.

— Да?

— Конечно. Слушайте, не хочу показаться грубым, но вы с Терри — государственные служащие и живете, скорее всего, от зарплаты до зарплаты. — Будто он жил иначе, подумал я, когда Род сочувственно взглянул на нас. — У Клайда был другой стиль жизни. Он стремился хранить деньги в валюте, которая не обесценивается даже в тяжелые времена и везде конвертируется.

— Зачем? — спросила Муди как заинтересованная школьница.

— Он не знал, как повернется судьба, и хотел на всякий случай закопать деньги.

— На какой такой случай? — спросил я, стараясь сдержать любопытство. — Зачем ему это? Зачем закапывать деньги? Кто вообще так делает?

— Дело в том, — радостно ответил Род, — что он скрывал, что зарабатывает на стороне. Клайд всегда был осторожен.

Само собой, мы знали о сторонних заработках Конрада, но торговля на черном рынке явно не могла принести такие барыши, чтобы закапывать крюгерранды на заднем дворе. Это откровение поднимало планку выше. Я видел, что Муди жутко хочется сослаться на проблемы беременных и убежать в туалет, чтобы записать услышанное, но не готов был ее отпустить. Полагаю, Род тоже не хотел, чтобы она уходила.

— Скажи-ка, Род, — начал я, не меняя тему, но расширяя ее, — Клайд, похоже, был не глуп, раз хотел закопать золотые монеты.

— Еще бы, агент Наварро, — бросил Род и весело посмотрел на Муди.

— Вполне очевидно, — продолжил я, — что Клайд планировал будущее. [Энергичный кивок: да.] Но он опирался и на других людей, так ведь? У него были помощники. Может, даже были люди, которые должны были продолжить его дело [воздушные кавычки], если вдруг ему придется выкапывать свои монеты и сбежать из страны? [Два кивка: да-да.] Но не мог же он довериться кому попало?

Муди вовремя ответила за Рамси:

— Конечно не мог!

И Род снова согласно кивнул.

— Клайду нужен был надежный, очень умный человек, который не боялся выходить за рамки. Кто-то такой же умный, как он сам, — заметил я.

— Это было бы идеально, — кивнул Род, сделав акцент на слове «идеально».

— Но ты мне говорил, что все ребята Клайда — кажется, ты называл их игроками в покер-покер [снова согласные кивки] — были тупоголовыми отбросами из Оклахомы да Западной Вирджинии. Им хватало мозгов толкать купоны на сигареты, но они были не в состоянии подтереть себе задницу. Правильно я тебя понял?

— Не будет ошибкой предположить, — согласился Род, — что мы с Клайдом существовали на другом интеллектуальном уровне по сравнению с нашим окружением.

— Не просто существовали, но и играли на более высоком уровне, — ответил я, и Рамси улыбнулся до ушей. Муди молчала, но краем глаза я видел, что она поняла, к чему я клоню.

— Я скажу так, — начал Рамси и уверенно раскинул руки вдоль спинки дивана, — нам с Клайдом не было равных.

— Само собой. Поправь меня, если я ошибаюсь, — продолжил я, — но я готов поспорить, что Клайд искал человека, который будет не только умным и образованным, но и… «предприимчивым», что ли?

— Положим.

— Ему нужен был тот, кому хватило бы мужества, ума и дальновидности вести дела в его отсутствие, если до такого дойдет.

В ответ Род скромно пожал плечами, и мне показалось, что этим он сказал гораздо больше.

— Должен заметить, Род, — продолжил я, поворачиваясь к нему на кресле и глядя ему в глаза, — во всем штабе Восьмой пехотной дивизии я вижу лишь одного человека, подходящего на эту роль. Может быть, он сейчас в этой комнате?

Род не встречался со мной взглядом, но у него на губах появилась застенчивая улыбка. Муди подалась вперед.

— Иными словами, Род, я думаю, что мы здесь говорим… о тебе.

Рамси заерзал на диване. Я чуть не воочию видел, какая война идет у него в голове. С одной стороны, инстинкт самосохранения приказывал ему отрицать мои слова. С другой — он не мог побороть естественное желание казаться умным, умелым предпринимателем, надежным партнером и возможным преемником человека, которого он ценил больше всех в целом мире, — Клайда Конрада. Мне оставалось надеяться, что Род не сможет упустить возможность потешить свое самолюбие. Впрочем, я почти не сомневался, что так в итоге и будет.

— Точно подмечено, агент Наварро, — сказал он, выпрямляя спину и наконец встречаясь со мной глазами. — Я был фактически правой рукой Клайда — он называл меня своей «второй половинкой».

— Еще бы! — воскликнула Муди, как только он закрыл рот. — Клайд Конрад был бы дураком, выбери он кого-то другого.

Мне жутко хотелось устроить Роду выволочку за все это претенциозное дерьмо вроде «точно подмечено» и «второй половинки». Ничуть не меньше мне хотелось обнять Муди, которая поняла, что это только начало, и задала верный тон для продолжения. Я отодвинул кресло подальше, чтобы создать Роду психологическое пространство, тем самым поощряя его за признание, а затем предложил ему прерваться и сходить в туалет.

— Он вон там, — сказал я и махнул рукой точно так же, как накануне. Я распоряжался всем — ужином, напитками, даже туалетом. Род, в свою очередь, даже не раздумывал, хочет ли он воспользоваться предложением. Он встал и пошел в туалет, едва я успел закончить фразу.

Когда Муди вернулась из туалета, сходив туда вслед за Рамси, и снова села в кресло, мы с Родом говорили о женщинах — о чем нам еще говорить?

— Хочешь пить? — спросил я у нее, поднимая свою банку с колой.

— Нет, спасибо, — ответила она, но не стала намекать, чтобы я предложил напиток Роду, как точно сделала бы накануне. Род же с нескрываемым интересом следил за движением моей банки. «Заслужи сначала, сукин ты сын», — подумал я и перешел ко второй части нашей беседы, сразу нанося удар по воротам.

— Род, раз уж мы выяснили, что именно ты [АКЦЕНТ] — эксперт по Клайду Конраду, расскажи-ка, в чем он мастер?

— Он мастер вешать лапшу на уши, — ответил Род. — Мастер быть незаменимым, чтобы никто не задавал ему вопросов. Клайд понимал человеческую психологию и знал все возможные уловки.

— Какие, например? — спросила Муди.

— Офицеры менялись каждые полтора года. Они даже не успевали понять, что к чему, а Клайд сидел там больше десяти лет и умел обмануть систему. Он всегда что-то мутил, всегда плел интриги и держался особняком [сказано с придыханием], но не забывал держать марку перед администрацией.

— Администрацией? — переспросил я. — Такое впечатление, что вы работали в страховой компании.

— Ладно, перед командованием. Так лучше, агент Наварро? — Мне снова захотелось его придушить. — Генералы и полковники считали, что Клайд ходит по воде яко посуху. Ни одни учения не обходились без его участия. Он знал рельеф местности. Он знал военные планы. Он знал все стратегические и тактические пункты и все города как свои пять пальцев. Генералы только читали об этих местах или видели их на картах — кстати говоря, на тех картах, которые составляли мы с Клайдом. Мы сами ходили по этим районам и проводили рекогносцировку. Помнишь, я рассказывал вам с Линн об этом?

— Помню, — ответил я, понимая, что это проверка.

— Генералы ездили на своих тонированных «фордах». Мы с Клайдом ходили по дорогам, велосипедным дорожкам и просто по полям. Мы могли сказать генералам, насколько широки трассы, подходят ли они для боевого танка, не заливает ли весной поля — это бесценные сведения, которыми не располагал почти никто из старших офицеров.

— Этим вы и занимались? — спросил я несколько разочарованно. — Ходили по дорогам, чтобы командование не пылило свои начищенные башмаки?

— Нет, — возразил Род. — Этим не ограничивалось. Мы делали гораздо больше.

— Просветишь нас?

— Мы знали не только дороги и узкие места, где было не пройти войскам. Клайд знал всех хозяев гостиниц. Он бегло говорил по-немецки и всегда договаривался, чтобы на учениях офицерам выделяли лучшие номера.

— И что он с этого имел?

— Взамен Клайд всегда получал прекрасные характеристики от всех этих офицеров, которые полагались на его опыт и владение немецким языком. Это был замкнутый круг одобрения, и Клайд учил меня, как создать нечто подобное, если… — здесь он сделал паузу, не зная, в какую сторону повернуть разговор. — Если по какой-нибудь причине его не будет рядом или он выйдет в отставку.

— Понимаю, — сказал я, намеренно не обращая внимания на наживку, которой он помахал у нас под носом. — Об этом вы обычно и говорили во время рекогносцировок?

— Нет, — ответил Род. — Мы говорили о многом — о рельефе, о зданиях, об укромных местах, об источниках топлива, о бутылочных горлышках. Мы обсуждали, где можно поставить антенны, где расположить полевую артиллерию, где сажать вертолеты и где разбить полевые госпитали.

— А еще о чем? — мягче спросила Муди.

— Конечно, — чуть улыбнувшись, ответил Род, — о девушках, о вине, об интересных городах, о его семье, о том, что будет, если война и правда начнется. Бывало, говорили и о деньгах.

Я ждал именно слова «деньги». Похоже, его ждала и Муди, ведь это ее вопрос подвел Рамси к нужной теме.

— Род, — вступил я, — Клайд помогал тебе деньгами?

— Само собой. Бывало, он платил за ужины и обеды. Иногда покупал мне пачку сигарет или кружку пива; или даже бутылку рислинга, если расщедрится.

— А еще что? — почти дословно повторила свой вопрос Муди, хотя на этот раз ставки были выше.

Казалось, Род колеблется. Он замолчал и вдруг заморгал в три раза чаще своих обычных двенадцати раз в минуту. Более того, он поджал губы, что всегда выдает момент принятия решений, и потянул воротник, словно обеспечивая себе приток воздуха. Он уже делал так в том доме в Тампе, где мы с Элом Юэйсом впервые беседовали с ним.

— Род, — сказал я после долгой паузы, — такое впечатление, что ты хочешь нам что-то сказать.

Муди снова подалась вперед, слегка наклонила голову набок и улыбнулась обворожительной улыбкой, которая растопила бы сердце даже Гитлеру.

— Род? — спросила она, снова растягивая «о», как мама в разговоре с ребенком.

Мне показалось, что Рамси молчал целую вечность, так что я откатился в кресле назад и опустил глаза, чтобы он не чувствовал давления с моей стороны.

— Можно я спрошу гипотетически?

— Боже, нет! — воскликнул я. — Давай обойдемся без этого.

После этого он поднял голову и снова установил со мной зрительный контакт, так что я решил стоять на своем.

— Род, мы уже не в первый раз беседуем, но кое-что пока не сходится. Мы знаем, что Конрад что-то замышлял. Не зря немцы арестовали его и сейчас он под следствием. Это ты знаешь. Чего ты не знаешь, так это что в Швеции арестовали также братьев Керцик, которые поют, как скандинавский хор в праздник летнего солнцестояния. — При этих новостях кадык Рамси подпрыгнул, как хлеб в тостере. — А тот клочок бумаги с телефоном, который ты мне дал прошлой осенью, Клайд ведь купил не в магазине приколов? Давай оставим игры и гипотетические сферы. Просто скажи все как есть.

Я сказал это спокойно, без намека на гнев или мольбу. Бал правил я. Я был главным и хотел, чтобы Род зарубил это себе на носу. Мы беседовали уже больше четырех часов, но не было в мире другого места, где я бы хотел оказаться в эту минуту. Я смотрел на ноги Рода, чтобы заметить, не повернутся ли носки его ботинок к двери. Так случается с присяжными, которым не нравится обвинитель. К счастью, носки ботинок Рода до сих пор были повернуты ко мне, но теперь он прижал руки к бокам и спрятал большие пальцы в кулаки — а это были верные признаки, что его уверенность тает.

Наконец Род разомкнул губы. На его губном желобке — той впадинке, что идет от носа к краю верхней губы, — выступили капельки пота. Он вытащил сигарету из пачки, а затем засунул ее обратно.

— Боюсь, я не был с вами полностью откровенен, — сказал он.

— О чем, Род? — спросила Муди. Я обрадовался, что она озвучила вопрос за меня.

— Обо всем. Я помогал Клайду Конраду выносить документы из отдела планирования.

Черт возьми, подумали мы оба, вот оно! Лед тронулся.

— Как же вы этим занялись? — ни секунды не помедлив, спросила Муди теплым, ласкающим душу тоном, от которого и мне захотелось сознаться во всех грехах.

— Мы с Конрадом…

— Погоди, — сказал я, отъезжая от журнального столика. — Ты пить не хочешь? Может, газировки? Не стесняйся, выбирай что угодно.

— Мы с Конрадом говорили каждый день, — начал Род, как только мы все вернулись на место. В пепельнице возле него тлела сигарета. Он осушил свою банку «Спрайта» одним долгим глотком. — Он всегда проверял меня. Возможно, не доверял мне на сто процентов, потому что я слишком любил марихуану. Он считал наркотики глупостью. — Говоря это, Род нахмурился так, как не хмурился раньше. Его глаза немного сузились. И то и другое подсказывало мне, что признаний будет больше.

— Так и есть, — заметил я отцовским тоном, но Род пропустил это мимо ушей.

— Однажды во время рекогносцировки он спросил меня: «Что ценнее всего на свете?»

— Что ты ответил? — спросил я, гадая, что ответил бы сам.

— А ты бы что назвал?

— Титан, возможно.

Род покачал головой, словно разговаривал с тупым третьеклассником.

— А ты? — спросил он у Муди.

— Семья.

— Так я и думал, — добродушно улыбнувшись, бросил он.

— Что насчет тебя, Род? — спросил я, пытаясь вернуться к сути. — Что ты ответил?

— Ну, сперва я подумал о золоте, ведь он явно высоко его ценил. Но затем решил, что это вопрос с подвохом, поэтому вспомнил о бриллиантах и всяких редких экзотических металлах — гораздо дороже титана, — добавил он, чтобы я ненароком не подумал, будто мой ответ был не совсем идиотским. — Но в конце концов я назвал ДНК.

— ДНК?

— Это дезоксирибонуклеиновая кислота, Джо. Такая молекула…

— Господи, да знаю я, что такое ДНК!

— И что, Род, — это правильный ответ? — спросила Муди тоном, который говорил: «Не ссорьтесь, мальчики».

— Информация. Клайд сказал, что ценнее всего на свете информация. Затем спросил меня, хочу ли я заработать, продавая информацию. Я сказал, что заинтригован. Сначала я подумал, что он говорит о коммерческой информации — ну, знаете, заранее сообщать в гостиницы, когда планируются учения и генералы захотят себе уютный номер и бар, полный виски. И все такое. Но потом он все мне объяснил.

— Продолжай, — велел я.

— Возьмем телефонный справочник базы, — сказал Род. — Что можно узнать из телефонного справочника?

— Номера? — предположила Муди.

— Гораздо больше, Терри, — снисходительно ответил Род. — Можно узнать, кто главный, кто прибыл в расположение, кто убыл, в каком подразделении кто работает.

— Погоди-ка, — сказал я, прикинувшись дураком. — У нас в ФБР есть телефонный справочник, но там просто перечислены имена. Больше никакой информации.

— Это в ФБР, Джо, — отмахнулся Род. — В армии в телефонном справочнике базы указано, в каком подразделении ты служишь и все такое. Это очень ценная информация.

— Ладно, — сказал я, — это я понял. Какая еще информация ценилась?

— Когда у нас учения, — ответил Род. — Это тоже важно. Не все учения объявляются заранее. Но даже когда это происходит, почти никогда не говорят, что столько-то военнослужащих будет в таком-то месте ровно в 03.20.

— Да ладно, — бросил я, — есть же спутники. Можно сидеть в Москве и наблюдать за учениями в реальном времени.

— О, Джо, Джо, Джо, — сказал Род, прикуривая новую сигарету, — спутники расскажут, что машины поехали, но не расскажут — о чем?

— О, Род, Род, Род, о чем же? Не томи!

— О намерениях, — ответил Род. — А это ценная информация.

И снова Муди пришлось вмешаться.

— Что вообще можно увидеть со спутника? — спросила она у Рода.

— Мы знаем, что у них есть спутники, которые видят все так, словно висят в трех метрах над землей — это как отсюда до двери в спальню, — сказал он, кивая за мою спину. — Кроме того, у них есть штуки, которые видят еще лучше. Но даже если они видят грузовик на дороге, могут прочитать его номер и сказать, курит шофер «Голуаз» или «Кэмел», им все равно не узнать, где этот грузовик остановится и зачем.

— Ладно, Род, я впечатлен, — заметил я, лишь отчасти притворяясь. — Я и не думал, что кто-то готов купить телефонную книгу.

— Клайд был очень умен.

— Это понятно. Но у меня складывается впечатление, что в какой-то момент он перешел от открытой информации к секретной. На планах учений и телефонных книгах много ведь не заработаешь?

— Именно, Джо, — сказал Род все тем же голосом терпеливого учителя, объясняющего материал ученику-идиоту. — Если даже открытая информация имеет ценность, логично предположить, что секретная будет цениться дороже…

— Род, это даже я понимаю. А совершенно секретная…

— …еще дороже. Это как с одеждой, — заметил Род и повернулся к Муди, надеясь зацепить ее удачной аналогией. — Готовые вещи стоят дешево. Сшитые на заказ — дороже.

— А «Диор» дороже всего?

— Именно!

— Ясно, Род, — подключился я. — А Конрад был не из тех, кто продает готовое платье, когда за эксклюзив дают больше денег.

— Да, Клайд своего не упускал.

— Полагаю, как и его подручные.

— Как я уже говорил, — продолжил Род, не обращая внимания на мое предположение, — Клайд постоянно устраивал мне проверки.

— Например?

— Однажды ни с того ни с сего он сказал: «Через несколько дней я поеду в Австрию, чтобы продать кое-какую информацию. Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Тебе придется только привезти обратно деньги». Я согласился.

— Правда?

— Разве у меня был выбор? Клайд велел мне посидеть в ресторане неподалеку от центрального вокзала Вены, пока сам он встречался с каким-то мужчиной за дальним столиком. Я видел, как он протянул ему бумажный конверт, который держал под мышкой. Мужчина отдал ему такой же конверт и вышел из ресторана. После этого Клайд подошел ко мне, передал мне конверт и сказал, что я повезу его, когда мы поедем на поезде обратно в Германию.

— Что там было? — спросила Муди.

— Деньги. Около двадцати тысяч американских долларов.

— Ты их видел? — уточнил я не столько из любопытства, сколько из желания соблюсти юридические формальности.

— Конечно. Клайд сам мне их показал. Он хотел, чтобы я почувствовал вес денег и их запах. Я в жизни не видел столько наличных.

— Что было в конверте, который Конрад отдал другому мужчине? — спросила Муди.

— Погоди-ка, — сказал я. — Род, помоги нам представить сцену. Перенеси нас в ресторан, о котором ты говоришь. Что там было внутри? У тебя ведь прекрасная память.

Я видел, что Муди не понимает, какого черта я полез в эти дебри, когда разговор складывается так удачно. Но это было важно, и я мысленно отметил для себя, что надо пояснить ей все тонкости по пути обратно в Тампу. Нам не хватило бы признания Рода, что он был в том ресторане. Убедительно описав интерьер, он здорово облегчил бы нам работу. Как я и ожидал, Род не стал колебаться.

— Ресторан назывался «Гастхаус Эльзас». На дальней стене было зеркало, — сказал он, полуприкрыв глаза. — В нем я и видел, как Клайд обменялся с мужчиной конвертами. Зеркало было в резной позолоченной раме. Над ним висело что-то вроде фамильного герба — кажется, скрещенные копья и олень. Стены обиты темными деревянными панелями.

— Отлично, прекрасное описание, — заметил я. — Название точное?

Род посмотрел на меня тем взглядом, который я уже видел. Он словно говорил: «На память я не жалуюсь». Поэтому я пошел дальше.

— Что насчет вопроса агента Муди? Какие документы передал Клайд?

— Он сказал, что взял их из отдела планирования, но особой важности они не представляли.

— Ты их видел?

— Нет, но Клайд заставил меня везти их в поезде, пока мы ехали в Вену. Конверт я не распечатывал.

— Что-то я не пойму, — сказал я, хотя понимал все лучше некуда, — зачем он заставил именно тебя везти деньги и документы?

— Я же говорю, он вечно устраивал мне проверки. Просто хотел посмотреть, как я пересеку границу с опасными вещами. Я нервничал, но не слишком сильно. Когда мы вернулись в Бад-Кройцнах, он дал мне пару сотен долларов и сказал спасибо. Все это было круто, я поймал кайф. И меня зацепило.

— Он сказал, кто дал ему деньги?

— В какой-то момент он сказал: «Мои друзья-венгры».

— Ты не боялся, что можешь провалить одну из проверок Конрада? — спросила Муди, весьма правдоподобно изобразив беспокойство.

— На второй проверке, — ответил Род. — Вторая была совсем дерьмовой.

— Почему? — спросила Муди. Она уже понимала, когда задавать тон, а когда подыгрывать собеседнику.

— Рабочий день уже закончился, — сказал Род. — Клайд привел меня в хранилище отдела планирования, где лежали все документы.

— Уже вечером? — перебил его я. — Кто дежурил?

— Пара часовых у входа. Нам часто приходилось в последний момент готовить планы для важных шишек, так что все знали, что мы можем прийти в любое время.

— И вот, вы вошли…

— Мы вошли, и Клайд показал на какие-то документы и говорит: «Стяни их». Я, такой: «А дальше что?» Он показал мне, как обернуть документы вокруг руки, нацепить сверху пару резинок, опустить рукав и застегнуть манжет. «Вернусь через пять минут», — сказал он и вышел из хранилища.

— И? — спросил я как можно спокойнее, чувствуя, что мой пульс учащается. Скорее всего, нам не удастся заставить Клайда Конрада дать показания в американском суде, но теперь мы слышали его голос в словах Рамси. Все свидетельства Рода о том, что говорил Клайд, могли быть приняты к рассмотрению.

— Видимо, он уговорил часовых отойти по нужде, потому что через четыре минуты принялся изо всех сил колотить в дверь хранилища и орать по-немецки. Я даже голос его не узнал.

— Не поняла, — сказала Муди. — Зачем ему это делать?

— Чтобы проверить меня. Посмотреть, как я себя поведу.

— И как ты себя повел? — спросил я.

— Сначала чуть не обделался, но потом взял себя в руки. Я прошел проверку. После этого мы пошли в кегельбан — прямо там, на базе. Я вытащил документы из рукава и передал их Клайду. Он сказал: «Отлично. Они очень ценные. Теперь мы сможем их продать». Нам нужно было только сделать копии и подготовить их для братьев.

— Братьев?

— Ну, тех ребят из Швеции. Братьев Керцик. Мы передавали документы им. Они прятали их в медицинских журналах — в «Ланцете», в «Журнале Американской медицинской ассоциации» и других. Чтобы при проверке их медицинских саквояжей на пути из Австрии в Венгрию казалось, будто врачи не везут ничего необычного. Конрад говорил, что это идеальное прикрытие. Врачей все уважают.

В этот момент я захотел вскочить и сплясать джигу. Намеренно или случайно Род перешел от местоимений «он» и «я» к общему «мы». С каждой минутой нам все легче становилось доказать существование сговора, но нужно было понять, какова его цель. Я хотел получить ответ на этот вопрос. Время близилось к полуночи. Заметив, что Муди подавила зевок, я решил, что сделаю последний выпад. К этому моменту мы оба были на службе уже около восемнадцати часов.

— Род, — сказал я, — не подумай, что я в тебе сомневаюсь, но как ты понял, что Клайд не врет насчет ценности документов? Ты ведь просто их стянул. Не успел же ты их прочитать?

— Мне хватило времени понять, что это за бумаги.

— Но как? Ты ведь сам сказал, что чуть не обделался от страха.

— Это в самом конце, когда Клайд принялся колотить в дверь.

— И что это были за документы?

В ответ Род сообщил нам два номера оперативных планов — 33001 и приложения OPLAN 33001, — которые ничего не сказали ни мне, ни Муди.

— Род, — сказал я, поднимая руки, — помоги нам. Может, агент Муди и состояла в герл-скаутах…

— До скаутов я не дошла, — ответила Муди. — Слишком большая нагрузка.

— Вот видишь, агент Муди даже значка за лучшее печенье не получила, а я служил стране, гоняясь за террористами по всему Пуэрто-Рико. Что значат эти твои цифры?

— Первый номер, — ответил Род, — относится к последней редакции военного плана НАТО.

— Какого плана?

— Военного, Джо. Знаешь, бах-бах и все такое. Куда идет какая дивизия, когда плохие парни на танках с красными звездами прорываются сквозь Фульдский коридор. Думаешь, это не важный документ?

— Ну, — сказал я, снова подавляя желание воскликнуть «мама дорогая», — похоже, он может быть важным в определенных обстоятельствах. Что скажешь, агент Муди?

— Я согласна. Может. Об обеде судят по главному блюду, — ответила Муди. Судя по выражению ее лица, она сама не поняла, что ляпнула. Меня больше заботило, сумеем ли мы вспомнить всю армейскую номенклатуру, когда придет время составлять отчет.

— А если это блюдо совершенно секретно? — спросил Род, и я вдруг понял, насколько ему проще говорить о блюде вместо оперативного плана. — А если части этого блюда вообще были особой важности? А если…

Здесь я решил его прервать.

— А если это блюдо может и США, и наших союзников размазать по стенке?

— Да, — согласился Род. — Что тогда? Если противникам известны наши военные планы, потенциал первого удара остается у них, а не у нас.

Я подумал: слава богу, у нас есть кулинарные метафоры, пусть и натянутые. Ведь Род Рамси только что дал нам в руки ту часть положения о шпионаже, где говорилось об осознании потенциального ущерба Америке. Но не стоит на этом останавливаться.

— Род, есть еще кое-что.

— Да?

— Ты говоришь все это, но… Пойми, я не хочу класть в наше блюдо прокисшую сметану…

Тут Муди поморщилась, а затем виновато усмехнулась.

— Ладно, я не Джулия Чайлд^[24]. Но дело в том, что ты наболтал чепухи о компьютерных чипах, да еще на национальном телевидении, а теперь предлагаешь нам поверить тебе на слово, что эти документы были чуть ли не планами Судного дня.

— Джо, — начал Род (опять «Джо»! Когда-нибудь он за это поплатится), — если эти документы были, как ты выразился, прокисшей сметаной в нашем блюде, то с чего братья Керцик вернулись из Венгрии с пятьюдесятью тысячами зеленых для нас с Клайдом?

— Может, Конрад об этом соврал.

— Да нет, денежки я видел, — возразил Род. — И был рядом, когда Керцики рассказывали Клайду, как обрадовались венгры таким прекрасным разведданным.

— Позволь мне кое-что уточнить, чтобы я окончательно все понял, — ты ведь знаешь, я в школе не блистал, в отличие от тебя. Если бы у нас были аналогичные документы советской стороны, OPLAN 33001 и приложения 33001 [я специально повторил официальные названия, чтобы не забыть их самому и дать еще раз послушать Муди], какое преимущество мы получили бы?

— Полное. Ты знаешь все необходимое, чтобы выиграть войну.

— Ты хочешь сказать, битву?

— Нет, войну.

После этого мы все на секунду замолчали.

— Род, — сказал я, глядя на свои часы фирмы Seiko и чувствуя одновременно и усталость, и триумф, — мы многое сегодня обсудили, но нам далеко ехать домой, тебе завтра на работу, а миссис Муди нужно отдохнуть.

— Простите, — ответил Род, глядя на живот Муди. — Ты совершенно прав. Ей нужно отдыхать, чтобы малыш родился сильным.

— Сможем снова встретиться завтра? Технически уже сегодня [общий хохот].

— Конечно, без проблем.

Я понимал, что весь день уйдет на запись того, что мы услышали в этот вечер, а у нас с Муди были запланированы и другие дела. Поэтому утром мне придется позвонить Роду и отменить встречу, но мне все равно нужно было проверить его реакцию и готовность продолжить разговор по доброй воле. И он снова меня не разочаровал.

— В любом случае, — сказал я, уклоняясь от ответственности, — посмотрим, как Муди будет чувствовать себя завтра.

— Само собой, — великодушно согласился Род. — Просто дайте мне знать.

— Договорились. Если мы вдруг не сможем встретиться, не забудь хорошенько поесть. Это приказ! Больше никаких конфет на ужин, — Муди погрозила Роду пальцем.

— Ладно, ладно, — пробормотал Род, как пристыженный подросток, и вышел из номера. Я подумал, что полагаться на него, как и на подростка, уж точно нельзя.

Мы с Муди едва стояли на ногах — да и как иначе? — но остались в номере, чтобы записать все услышанное. Делая заметки, мы оба улыбались, как дети в «Дисней Уорлде» (до которого было рукой подать). Еще бы нам было не улыбаться! Мы добились признания и получили новые зацепки.

Торопясь все записать, я забыл послать на пейджер агенту наблюдения нужный код (11 — как две идущие ноги), чтобы предупредить его о приближении Рамси. Но волноваться было не о чем. Агент позаботился о запасном варианте — поставил пустую алюминиевую банку под заднее колесо машины Рамси. Ее хруста оказалось достаточно, чтобы вырвать наблюдателя из полусна. Связавшись с нами по защищенному каналу радиосвязи, он сообщил, что Род поехал не в трейлерный парк. Причин могло быть множество. «Давай за ним», — велел я, когда мы с Муди направились обратно к отделению, где Муди оставила служебную машину.

Не успели мы выехать на шоссе I-4, как Муди крепко заснула на пассажирском сиденье. Я вел машину на автопилоте, пока у меня в голове крутился знакомый алгоритм всяких «что» и «что, если». Что дальше? Что нужно сделать? Кто будет ставить палки нам в колеса — штаб-квартира, ВРО, Бэмфорд, немцы, шведы, мама Рамси, адвокат защиты, сам Род или еще кто-нибудь? И главное: что, если я уже все запорол, пообещав Рамси этот возможный, вероятный, гипотетический отказ от преследования?

Да, дела идут отлично, сказал я себе. У нас было признание. Но нельзя осудить человека на основании единственного признания, да еще в сфере шпионажа. Ведь здесь дело даже в суд не протащишь, не подтвердив каждое слово Рода…

Довольно, решил я, смотри на дорогу. И все же я не мог не гадать, понимала ли Муди, которая крепко спала с улыбкой на лице — хотя я в жизни не видел, чтобы кто-то спал с улыбкой, — какие сложности ждут нас впереди, каким тяжелым, изматывающим и затратным по времени окажется это дело.

«Отдыхай, Муди, — сказал я про себя, изучая ее улыбку. — Ты прекрасно справилась».

Мне самому до чертиков хотелось спать.

Предыстория: мы с Муди выехали из Орландо чуть позже половины второго ночи, приехали в отделение в Тампе (где я разбудил Терри и проводил до машины) чуть позже половины третьего, после чего я поехал домой.

Моя дочка, конечно, спала, но, когда я погладил ее по голове, она на мгновение открыла глаза. Может, утром она решит, что это ей приснилось? Не знаю, во сколько я лег спать, но будильник зазвонил в 5:55 утра. На кухонном столе я оставил записку для Лусианы и Стефани: «Я люблю вас». Я делал это уже столько раз, что им приходилось верить мне на слово.

Как ни странно, по дороге в офис я задумался о космонавтах и лунных камнях. Когда Нил Армстронг ступил на Луну, он едва ли не первым делом наклонился в своем огромном скафандре, поднял камень и сунул его в карман. Зачем? Затем, что этот камень был его страховкой. Если бы все полетело в тартарары и им с Баззом Олдрином пришлось бы прыгнуть в лунный модуль «Орел» и рвануть обратно к «Аполлону-11», у них бы остался этот камень, чтобы подтвердить, что они действительно преодолели 239 000 миль, столкнувшись с мириадами опасностей.

Признание Рода стало нашим лунным камнем. Его было достаточно для передачи дела в суд, для удовлетворения положения о шпионаже, по крайней мере по одному пункту, для того, чтобы отправить Рода Рамси за решетку, где ему было самое место. Если, конечно, пообещав гипотетический отказ от преследования, я не «запорол все к чертям собачьим», как выразился Корнер.

Ровно в 8.00 я позвонил по защищенной линии моей надежной подруге Джейн Хейн, которая теперь руководила делом в штаб-квартире ФБР. В разговоре с ней я решил ограничиться хорошими новостями.

Джейн как раз вернулась с утренней пробежки. Я знал, что она очень серьезно относится к этим пробежкам, потому что в Нью-Йорке мы бегали вместе, когда город только просыпался. Первые полмили мы держались рядом, но потом я всегда смотрел Джейн в спину — она могла обогнать любого.

— Джейн, ты сейчас сидишь? — спросил я как можно бодрее.

— А что?

— Ты… сейчас… сидишь? — повторил я, делая огромные паузы между словами, чтобы полностью завладеть ее вниманием.

— Сижу, Джо. Не томи. Что случилось? Насколько все плохо?

— О, маловерные… — сказал я.

— Что, прощай моя пенсия? — спросила Джейн, потягивая утренний чай.

— Ты точно сидишь?

— Да сижу я! Выкладывай уже!

— Рамси вчера признался.

— Что? — переспросила Джейн, не веря своим ушам.

— Рамси вчера признался нам с Муди.

— Черт, ты не шутишь?

— Джейн, я совершенно серьезен. Он признался.

— В чем именно?

— В том, что выносил документы из хранилища отдела планирования. Что был «правой рукой» Клайда Конрада в шпионаже. Что осознанно перевез засекреченные документы в Вену с целью продать их агентам другого государства. Что осознанно перевез прибыль от этой сделки — по его оценке, двадцать тысяч долларов — обратно в Германию. Что помогал воровать военные планы Восьмой ПД.

— Господи, военные планы?

— Все верно. Военные. Планы. И вместе с Конрадом они использовали братьев Керцик, чтобы переправлять эти планы венграм, понимая, что это может нанести серьезный ущерб Соединенным Штатам Америки.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько платили венгры?

— Рамси сказал, что им дали пятьдесят тысяч долларов.

— Они явно продешевили.

— Я тоже так подумал.

— Берем Рамси сейчас или ему еще есть что сказать?

— Сказать он может еще много чего. Даже очень много.

Я услышал, как Джейн делает заметки. Наконец она глубоко вздохнула.

— Джо, мне нужны все отчеты.

— Мы над ними работаем, — сказал я, лишь немного приврав. — У меня также есть запрос к нашему атташе по правовым вопросам из Вены. Рамси описал интерьер ресторана, где у него на глазах Конрад передал украденные документы какому-то мужчине и получил взамен конверт с деньгами. Мне нужно, чтобы кто-то проверил описание и…

— …и ты не хочешь, чтобы этот запрос проходил через Вашингтонское региональное отделение. Я правильно поняла?

— Джейн, я для тебя открытая книга.

— Не беспокойся, — сказала она, а затем, прежде чем повесить трубку, добавила: — Джо, это все меняет.

Я очень рассчитывал на это.

Сидя за столом, я прикидывал, сможет ли хороший адвокат защиты доказать, что своими гипотетическими предположениями я намеренно заставил Рода поверить, будто он не понесет ответственности за свои действия.

Но гораздо больше меня беспокоило, что речь идет уже не о пустой болтовне. За маневр с продажей компьютерных чипов большого срока Роду Рамси все равно бы не дали. Но теперь он признался в гораздо более серьезном преступлении. Хороший адвокат защиты вполне мог сказать, что Род решил, будто гипотетический отказ от преследования за махинации с чипами распространяется и на все последующие его признания. Если так, то радость, которую мы с Муди испытывали по дороге обратно в Тампу, скоро могла смениться горьким разочарованием.

Я не мог избавиться от мысли, что Род намеренно завлек меня в этот юридический омут. Знаю, это покажется паранойей, но я снова и снова проигрывал в голове нашу позапрошлую беседу и замечал, как Род бросал мне все эти гипотетические наживки. Он дразнил меня туманными словами и растяжимыми смыслами, пока я не угодил в капкан, который он для меня приготовил. «Неужели он так умен?» — гадал я. И неизменно приходил к ответу: «Да». Поэтому он свободно говорил с нами накануне. Он понимал, что у него в рукаве уже лежит нужный козырь, чтобы выйти сухим из воды, и готов был признаться хоть в похищении ребенка Линдбергов^[25], хоть в массовом убийстве.

Или же мы все-таки обвели его вокруг пальца. Решить я не мог.

Когда мы с Муди вошли в кабинет Джея, он обрадовался хорошим новостям («Признание? Здорово!»). К его чести, он не стал напоминать нам, что отличное признание может обернуться пшиком, ведь мы и так это прекрасно понимали. Я не слишком хорошо скрывал свои чувства, и он видел, что меня гложет эта мысль. Кроме того, он знал, что меня ждет не только утренняя экскурсия по юридическому аду, но и вечерний сеанс наблюдения с воздуха, на котором мне надо было заменить одного из наших пилотов.

Джей лишь однажды упомянул о моей ошибке, когда предложил мне встретиться со штатным юрисконсультом и ввести его в курс дела. Этим я и занялся сорок пять минут спустя.

Краткое пояснение: в каждом отделении ФБР работает юрист, который дает советы первого порядка, помогая агентам следить за изменениями в законодательстве и должным образом выполнять свою работу. Когда дела особенно важны и связаны с совершенно секретными документами, как в случае с делом Рода Рамси, юрисконсультов необходимо «вводить в курс дела», то есть напоминать им, что материалы не подлежат дальнейшему обсуждению.

Как только я закончил описывать ситуацию нашему штатному юрисконсульту и напомнил ему, что молчание не только золото, но и приказ, он озвучил именно то, что не давало мне покоя последние тридцать шесть часов. Дело должно было не только пройти общую юридическую проверку, но и выстоять под натиском компетентного адвоката защиты. Как ни печально, защита вполне могла уцепиться за мою маленькую оговорку, чтобы доказать, что Род Рамси запутался во всех хитросплетениях гипотетических дебрей и не понимал, что реально, а что нет.

Отличный совет, ничего не скажешь, однако мне хотелось услышать другое, поэтому я обратился за консультацией на следующий уровень — в отдел национальной безопасности Министерства юстиции США. Обычно для этого не прибегают к прямым звонкам. Я подаю запрос ответственному специальному агенту своего регионального отделения, который звонит от моего имени. Благодаря этому юристам отдела национальной безопасности не приходится выслушивать рядовых агентов, особенно ребят вроде меня, которым уже не раз приходилось с ними бодаться. Но наш ответственный специальный агент дорожил своей карьерой, а любой исходящий от меня запрос мог поставить на ней крест. К тому же времени было мало, а юристы отдела национальной безопасности даже в экстренных случаях работали со скоростью выливающегося из банки меда.

Поэтому я нашел номер защищенной линии, позвонил по нему и услышал именно то, чего и ожидал: уклончивый ответ о том, что, с одной стороны, так, с другой — эдак. Он окончательно запутал дело и ничего не прояснил. Хорошие новости: юристы отдела национальной безопасности проявили некоторую озабоченность тем фактом, что мы с Муди еще не зачитали Роду его права Миранды, но сочли мои гипотетические игры не особенно важными. Впрочем, я списал это на их непосвященность в дело. Они не собирались представлять его в суде — они были лишь советниками, а советы в Вашингтоне ничего не стоят.

К счастью, третьим уровнем моей юридической поддержки был Грег Кехо, а Грег, уж поверьте, прекрасный специалист. Люди вроде меня знали его еще с тех пор, когда он отправлял за решетку торговцев наркотиками из Майами, а затем стал первым помощником федерального прокурора США по Центральной Флориде. В последнее время он занимался делом о наркотрафике против Мануэля Норьеги^[26]. Федералам еще предстояло найти способ доставить панамского диктатора на суд в США, однако на месте Норьеги я бы не смог спокойно спать, зная, что меня преследует Грег Кехо.

Я уже работал с Грегом над несколькими делами, и мне нравился его стиль. Я восхищался его юридической смекалкой и даже немного завидовал ей. Но еще больше я восхищался его философией, которая сводилась к простому принципу: «Давайте прямо сейчас изолируем плохих людей». Неудивительно, что его знали даже в Вашингтоне. Сотрудники Министерства юстиции, предпочитающие не высовываться и не раскачивать лодку, вероятно, считали Грега угрозой собственному благополучию. Однако я слышал, что он ходил в любимчиках у Боба Мюллера, нового ассистента генерального прокурора Дика Торнбурга — и не без причины. Грег зарабатывал очки. Он надирал задницы всем преступникам; он был из тех прокуроров, с которыми шутки плохи.

Я понимал, что именно Грег получит дело Рамси, если мы сумеем пробиться сквозь созданные мной юридические препоны, а потому проглотил свою гордость, спустился в офис прокурора США и сдался ему на милость.

— У вас есть помещение для работы с секретными документами, где мы можем поговорить? — спросил я.

— Конечно, — ответил он и провел меня в самое большое помещение такого рода, которое я видел в жизни.

Мне даже не пришлось спрашивать, откуда взялась такая огромная изолированная комната в старой доброй Тампе. Грег прочел вопрос у меня в глазах.

— Мы только что закончили ее обустройство, — сказал он с сильным акцентом, выдававшим в нем уроженца нью-йоркского Квинса. — Как только схватим Норьегу, будем допрашивать этого рябого диктатора здесь.

Судя по его тону, это должно было произойти еще до конца года. («Рябым» он назвал Норьегу за его изрытое оспинами лицо.)

— В чем дело?

Следующие двадцать пять минут я вводил Грега в курс дела Рода Рамси, пока вокруг раздавалось негромкое жужжание, а свинцовые стены предохраняли нас от всевозможных перехватчиков сигналов — как входящих, так и исходящих. (Я бывал в секретных помещениях, где пол фактически парит в воздухе, благодаря чему создается комната внутри комнаты. Эта комната не могла таким похвастаться, но и шпионы Норьеги по своей изобретательности не могли сравниться с КГБ.) Как я и ожидал, Грег сердито нахмурился, когда я упомянул о навязанном сверху годичном перерыве в допросах Рамси. «Какого черта…» — только и сказал он довольно громко, словно мы шли по улице и он перекрикивал гул машин. Мы оба достаточно повоевали с трусливыми карьеристами с берегов Потомака, чтобы этих слов хватило.

Мой рассказ постепенно подогревал интерес Грега. Когда я дошел до документов, которые Рамси «стянул» из хранилища отдела планирования, он уже сидел как на иголках. Когда я рассказал о продаже военных планов Советам через венгров, он принялся расхаживать по комнате, предвкушая будущий процесс.

— И это еще не все? — спросил он.

— Не все, — почти со стопроцентной уверенностью ответил я. — Но есть проблема.

— Наконец-то, — бросил он и снова занял свое место.

— Наконец-то?

— Наконец-то, Джо, мы переходим к тому, зачем ты спустился на два этажа, чтобы повидаться со мной в этот чудесный вторник, который ты бы мог провести на байдарке в заливе Тампа.

Замечание о байдарке напомнило мне, что в свое время мы часами вместе плавали на байдарках. От этого мне стало еще сложнее сказать то, что я обязан был сказать.

— Умно, советник, — нервно заметил я, обратившись к нему формально, хоть мы и были на короткой ноге.

— Выкладывай, Джоуи, — рявкнул Грег, но в его голосе я все равно услышал: «Я тебя прикрою, ты же знаешь, я не подведу».

И я все ему рассказал.

— Дело в том, что я, возможно, позволил Рамси предположить, что гарантирую ему освобождение от ответственности.

— Чего ты делать, конечно, не вправе.

— Верно, — сказал я, от волнения сжимая узел галстука.

— И как же это случилось, Наварро? Полагаю, история сногсшибательная.

— Ответ короткий: я открыл рот.

— Джоуи, Джоуи, Джоуи, сколько раз мне тебе повторять — всегда лучше держать язык за зубами.

— Спасибо, Грег, отличный совет. Черт возьми, мне еще нотаций не хватало.

Я решил не обращать внимания на грозный взгляд Грега в духе Де Ниро, который словно говорил: «Не бери в голову».

— И еще кое-что. Мы с агентом Муди еще не зачитали Рамси его права. Отдел национальной безопасности считает, что из-за этого тоже могут возникнуть проблемы.

— Рамси уже под арестом?

— Нет.

— Вы собираетесь его арестовать?

— Возможно, но ты ведь понимаешь, решаю здесь не я.

— Тогда ничего страшного. Не обязательно зачитывать права Миранды, если он не под арестом или не отправляется под арест.

— Пока ничего из этого не случилось.

— Так в чем же, черт возьми, проблема?

Я описал ему всю последовательность событий и рассказал, как Род задавал гипотетические вопросы, а я давал гипотетические ответы на них. Грег сверлил меня своими голубыми глазами, которые, клянусь, могли бы расплавить сталь.

— Джоуи, Джоуи, — сказал он, когда я закончил. — Скажу честно: я тебя обожаю, но тут ты облажался. Есть ли для этого другое слово? Возможно, но сейчас оно мне в голову не приходит. Это лажа. Почему? Потому что адвокат защиты инициирует слушание о незаконно добытых фактах обвинения или надерет тебе задницу в суде. Сечешь?

— Да, Грег, я все понимаю, — сказал я. Руки стали ледяными, словно меня сослали в Крепость Одиночества Супермена. Мне вдруг захотелось сбежать от всего этого, но куда? Грег еще не закончил.

— Я не хочу, чтобы какой-нибудь учитель из присяжных проникся сочувствием к этому парню, сочтя, что мы намеренно запутали его. Если ты не разберешься с этим, ты сам подпилишь сук, на котором сидишь, и спасения уже не будет. Судя по твоим словам, это единственный возможный суд на территории США, так что все нужно сделать как следует.

Легко сказать, подумал я, еще глубже сползая в кресле.

— В итоге это дело передадут мне, а я хочу, чтобы все было безупречно. Я хочу распять этого парня на кресте, понимаешь? Но мне не нужны проблемы с законностью. А еще…

— А еще? — Было в этом «а еще» что-то зловещее.

— А еще я и слышать не хочу, чтобы защита вообще заикнулась о правах Миранды на чертовом процессе!

Нет ничего хуже удара под дых от человека, которого ты уважаешь. Нет ничего хуже осознания, что ты это заслужил.

— Слушай, Джо, — сказал Грег, когда мы направились к двери обратно в незащищенные помещения, — сколько агентов в этом отделении?

— Чуть больше сотни, — ответил я, гадая, к чему он клонит.

— И как же получается, что я каждый месяц встречаюсь только с тобой да еще с десятком агентов?

— Не знаю, — сказал я, по-прежнему не понимая, о чем это он.

— Из ста с небольшим агентов я вижу снова и снова от силы десяток, потому что вы, ребята, рабочие лошадки — на вас держится все Бюро. Вы приносите мне дела для передачи в суд. Остальные и пальцем о палец не ударяют. Уж не знаю, за что им деньги платят.

Я все еще гадал, к чему Грег завел этот разговор, когда он наконец перешел к делу.

— Остальные, Джо, отбросы этого мира. Они плывут по течению. Они ничего не делают. Такие есть и в офисе федерального прокурора. Они получают зарплату, но ни черта не делают, а когда ты ни черта не делаешь, ты не допускаешь ошибок. Мне плевать на эту ошибку. Большие дела всегда несут с собой большие проблемы. Я тебя знаю, ты все исправишь, потому что ты приличный человек. Ты смотришь вперед, не назад. Исправь все, прежде чем двигаться дальше, и все будет в порядке. Я тебя прикрою.

После нашего разговора я повесил было нос, но это напутствие Грега вселило в меня новые силы. Его призыв «все исправить» был ничем не хуже стартового звонка Кентуккийского Дерби^[27].

Именно поэтому двадцать девять часов спустя мы с Муди вернулись в пригород Орландо и ждали Рода в стейк-хаусе. Место было расположено достаточно близко к «Дисней Уорлду», чтобы брать двойную плату за ужин и все равно не знать отбоя от посетителей.

Я устал. Наблюдение с воздуха накануне не принесло никаких результатов, Набитый кокаином гоночный катер, который, по нашим расчетам, должен был причалить к берегу чуть южнее залива Тампа, то ли вовсе не существовал на свете, то ли отправился в другой порт или на морское рандеву. Но каким бы ни был улов, пять часов в небе — дело нешуточное. К тому же — неожиданность! — я сильно нервничал. Трудно заснуть, когда идет такое дело. Особенно когда понимаешь, что наши свежие формы FD-302 будут читать все, от немцев и шведов до Министерства юстиции, штаб-квартиры и ВРО, и все они будут гадать, какого черта я думал. Кроме того, у меня была назначена куча других дел.

Муди, возможно, устала еще сильнее. Ее приставили ко мне, но не освободили от других обязанностей. К тому же ее муж уехал на сборы, у нее был ребенок и второй на подходе, а няня слегла с каким-то азиатским гриппом. Удивительно, что Муди не послала меня куда подальше, когда я попросил ее поехать со мной в Орландо. На ее месте я бы именно так и сделал, но она понимала ставки и, возможно, чувствовала себя виноватой за то, что не вмешалась, когда я подыгрывал Роду в его гипотетической игре.

В итоге мы сошлись на компромиссном решении: Муди согласилась приехать в Орландо, поужинать с нами и выделить час на беседу в «Эмбасси Сьютс», во время которой я постараюсь исправить свою ошибку. После этого она собиралась уехать домой и оставить меня в одиночку толкать мяч к линии ворот.

Когда Род подошел к метрдотелю, я почувствовал прилив беспокойства. Наш вечно голодный изменник радостно помахал нам и двинулся сквозь толпу. Что ж, хотя бы один из нас был в прекрасном настроении, хоть не прошло и двух суток с того момента, как он сознался в преступлениях против собственной страны. Как ни странно, вскоре хорошее настроение Рода передалось и нам.

Он рассказал нам, как провел день, и объяснил, каково это — часами стоять в очереди в международном аэропорту и ждать клиентов. Он сказал, что обычно убивает время, читая книги: если верить ему, за день он одолел целых две, сидя в такси и вырывая прочитанные страницы.

Я смутно припоминал, что Род рассказывал, как научился этой хитрости у Клайда. Любители чтения часто говорят, что «проглатывают» книги, а Род просто разрывал их на куски.

Это проясняло странный отчет агента, который целый час стоял в аэропорту, наблюдая за Родом: «Ожидая своей очереди, объект уничтожал книгу за книгой».

Это был тот же агент, который два дня назад следил за Родом после его отъезда из «Эмбасси Сьютс» по окончании нашей долгой беседы. Как выяснилось, расставшись с нами, Род отправился прямиком в захудалый мотель на Саут-Оранж-Блоссом-Трейл. Может, он поэтому сегодня был так весел. Готов поспорить, его соседка по трейлеру в любви его не купала.

Когда официант наконец подошел взять наш заказ, Род все еще пребывал в прекрасном расположении духа. По настоянию Муди, я снова взял себе стейк, на этот раз нью-йоркский стрип слабой прожарки, а к нему заказал pomme frites («картошку фри», — с готовностью пояснил мне Род) и зеленый салат с заправкой из сыра с плесенью, заменив им пассерованный шпинат. Муди выбрала махи-махи^[28], а когда официант повернулся к Роду, он заказал то же самое, что и я. Если не ошибаюсь, он использовал те же самые слова и точно так же хитро посмотрел на Муди, словно говоря ей, что сегодня мы в ее советах о салатной заправке не нуждаемся.

«Странно, — подумал я. — Он всегда заказывает стейк средней прожарки». Но времени раздумывать об этой мимикрии не было, потому что Род вдруг превратился в знатока хороших вин.

— Махи-махи? Терри, тебе стоит заказать к рыбе рислинг! — воскликнул он и вовлек официанта в пятиминутное обсуждение сортов винограда, винтажей, регионов от Северного Рейна до Эльзаса и прочей подобной чепухи.

Когда Род повернулся ко мне и спросил: «Два бокала или три?» — я понял, что пора с этим кончать. Если бы не обещанный отказ от преследования, накачивание подозреваемого алкоголем до зачитывания его гражданских прав точно не сошло бы нам с рук.

В глубине души я гадал, не завлекает ли Род нас в ловушку, ведь он точно знал, какой ущерб нанесет его делу веселая бутылочка рислинга. Однако, если это и был его план, мой отказ ничуть его не расстроил. За едой Род без устали рассказывал нам истории об императорской России. Когда принесли десерт, он уже болтал о древнем Шелковом пути (который, кстати, был мечтой любого шпиона). За кофе — Род взял черный, как и я, хотя обычно пил со сливками — он перешел к обсуждению глобальных проблем, вызываемых электромагнитным излучением Солнца, о чем рассказывала одна из книг, которые он изорвал накануне.

Обычно я время от времени задавал ему вопросы, чтобы посмотреть, что еще можно использовать против него. Отчасти я занимался этим из любопытства, но в то же время эта игра напоминала Роду, кто правит бал. Но в тот вечер у меня были дела поважнее.

Когда мы приехали в «Эмбасси Сьютс», Род все еще пребывал в приподнятом настроении. Мы заняли номер 316, где беседовали в первый раз, и Род снова сел у двери.

Я приступил к разговору, напомнив Роду, что агенту Муди придется уйти пораньше.

— Нам повезло, что она вообще смогла выкроить для нас время, — сказал я.

Род с достойной папы римского грацией отмахнулся от самой мысли о том, что он мог доставить Муди неудобства.

— Матери есть матери, — добавил он тем тоном, который я уже привык считать великодушным. Я подумал — почему бы не ухватиться за это?

— Позволь мне повторить, — начал я, — я… точнее, мы с Терри очень признательны, что ты прояснил нам ситуацию с микрочипами. Мне только не хватало дела о незаконной торговле технологиями, так что я лично очень тебе благодарен и рад, что ничего не случилось.

И снова Рамси повел рукой, словно говоря: «Право, разве мог я поступить иначе?»

Я видел, что Муди гадает, куда я поверну дальше. Если бы я знал это наверняка, я бы подал ей какой-нибудь знак. Но я дошел до точки, где приходилось руководствоваться инстинктом, отточенным тысячами бесед и чутьем. Сделав глубокий вдох, я как можно полнее открылся в невербальном ключе: протяжно выдохнул; наклонил голову набок, чтобы мы с Родом не говорили лицом к лицу, глаза в глаза; немного отвел взгляд, чтобы показать свою уязвимость, а затем — была не была — приступил к тому, зачем мы с Терри приехали.

— Род, когда мы говорили о компьютерных чипах, все было чисто гипотетически. [ «Само собой», — одними губами сказал он.] Но нам нужно кое-что прояснить. Ни я, ни агент Муди не можем решать, кого привлекать к ответственности, за что и когда. Ты задал мне гипотетический вопрос и получил гипотетический ответ, который не имеет юридической силы. Ты это понял?

— Можно мне колы? — спросил Род, кивнув в сторону стоящего на журнальном столике мини-холодильника.

— Конечно, — ответил я. — Сейчас достану.

Мне было не до борьбы за превосходство, и Род это явно понимал.

— Я знаю, что мы говорили гипотетически, — сказал он, прикурив сигарету в дополнение к напитку. — Я знаю, что вы не решаете, кого привлекать к ответственности. Я все понимаю.

— Хорошо, Род. Ты умный парень, так что мне даже не стоит об этом упоминать, но при желании прокурор может предъявить обвинение хоть салату с тунцом, хоть Роду Рамси, хоть самому Джо Наварро.

— Само собой, — кивнул Род. — Я это понимаю.

— Отлично, — сказал я. — Я рад, что мы все прояснили.

Первое облегчение. Я молча отпраздновал победу, пока Муди вступила в разговор с заранее заготовленными вопросами о путешествии Рода в Вену в качестве перевозчика документов и денег для Конрада. Она как раз задавала один из них, когда я снова ринулся в омут с головой, надеясь на мягкую посадку.

— Род, я еще кое за что хочу сказать тебе спасибо.

Он озадаченно посмотрел на меня, изогнув одну бровь, и я узнал мое собственное выражение, говорящее: «Ты о чем вообще?»

— За твою искренность два дня назад.

— За искренность?

Я заметил, что Муди тоже озадаченно посмотрела на меня, но у нее на лице читался другой вопрос: «Какого черта ты теперь творишь?»

— Да, ты ведь честно рассказал нам о своих отношениях с Клайдом, о его проверках и о том, как ты ему помогал.

— Ах, — сказал Род, — знаешь, что случилось, то случилось.

— Это правда, — согласился я. — Возможно, всю историю можно описать этой фразой. Что случилось, то случилось.

Рамси одобрительно кивнул, и я продолжил наступление.

— Но вот какая штука. Мой начальник…

— Корнер?

— Да, Корнер. Он беспокоится, что мы с Муди отнимаем у тебя слишком много времени и беспокоим тебя без причины. Поэтому я хочу спросить тебя, все ли в порядке, чтобы его не разочаровывать.

— Все нормально, — ответил Род, — никаких проблем. Мне даже нравится, что вы ко мне заглядываете, — сказал он, и мне, как ни странно, показалось, что он говорит правду. — Меня это вовсе не беспокоит.

— Прекрасно, — сказал я. — Я очень рад это слышать, ведь мне хочется, чтобы Корнер перестал мне докучать. Он вечно все усложняет и теперь почему-то решил, что я тебе надоедаю. Но я просто хочу, чтобы ты знал: если вдруг тебе не захочется говорить со мной или с миссис Муди, ты не обязан этого делать, честное слово. Ты говоришь с нами, потому что сам этого хочешь, потому что тебе по какой-то причине этого хочется; но главное — у тебя есть выбор.

— Джо, — ответил он, — Терри [повернувшись к ней], я знаю, что могу в любой момент положить этому конец.

— Отлично, — сказала Муди, — ведь нам совсем не хочется, чтобы кто-то подумал, будто мы вынуждаем тебя говорить.

Род рассмеялся, словно не веря, что кто-то может вынудить его хотя бы открыть рот.

— Род, — продолжил я, желая удостовериться, что мы окончательно все уладили, — ты ведь смотришь телевизор? [Да, кивает он.] Уверен, ты смотришь немало полицейских сериалов.

— Конечно, — сказал он. — Еще бы.

— Тогда ты знаешь, что офицеры полиции говорят при аресте: «Вы имеете право хранить молчание…»

— Да-да, «все, что вы скажете, может быть использовано против вас», — закончил за меня Род голосом капитана Фрэнка Фурилло из сериала «Блюз Хилл-стрит».

— Точно. А еще они говорят: «Если вы не можете позволить себе оплатить услуги адвоката, вам его предоставят».

— Да, знаю.

— Что ж, я просто хочу, чтобы ты понимал, что это относится ко всем — не только к парням из полицейских сериалов. Ты раньше не имел проблем с законом, по крайней мере, ты сам так сказал. Так что мне важно, чтобы ты знал: этими правами обладает даже человек, который не находится под арестом. Когда ты сегодня отправишься домой, я хочу, чтобы ты был совершенно уверен: мы с Муди не будем больше ни о чем тебя спрашивать, если ты решишь с нами больше не говорить. Ты это понимаешь?

Взглянув на Муди, Род сказал:

— Да, понимаю.

Она улыбнулась в ответ.

— Превосходно, — заметил я, — а то утром Корнер на меня насел не на шутку.

— Хочешь, я сам позвоню ему и скажу, что все в порядке? — предложил Род.

— В этом нет необходимости, если ты понимаешь, что все это добровольно и у тебя есть право на адвоката.

— Я все понимаю, Джо. Миссис Муди, — добавил он, поворачиваясь к Терри, — не стоит беспокоиться.

— Не буду, Род, — ответила она, — но я тоже не хочу, чтобы тебе казалось, будто мы с агентом Наварро загнали тебя в угол.

— Если хочешь обратиться к адвокату, у меня есть один на примете, — сказал я, подхватывая намек Терри и мысленно благодаря ее.

— Мама знает несколько хороших адвокатов, — после краткой паузы ответил Род, — и уже давно сообщила мне их имена и телефонные номера. Так что у меня все схвачено, спасибо. Можете сказать Джею Корнеру, чтобы перестал волноваться, — взглянув на Рамси, я понял, что продолжать не имеет смысла.

— Тогда все в порядке? — спросил я на всякий случай.

— Порядок, — ответил он и крепко пожал мою протянутую руку.

— Что ж, — сказал я, — у меня прямо камень с души свалился.

— Ох, — бросил он и вдруг вернулся к электромагнитному излучению Солнца и потенциальным глобальным катастрофам, то есть продолжил разговор с того места, на котором мы остановились в ресторане.

Я подождал, пока Род сделает паузу, чтобы прикурить сигарету, и взглянул на Муди — она наконец поняла, что произошло.

Я зачитал Рамси его гражданские права, и он согласился сотрудничать. Вот так просто. Да, права были представлены в немного необычной форме, но Верховный суд не говорил, что их нужно зачитывать как заклинание, часто повторяемое по телевизору. Главное — Род подтвердил, что понимает свои права, и агент Терри Муди присутствовала при этом в качестве свидетеля. Улыбка на ее лице дала мне понять, что она не меньше моего рада наконец-то разделаться с этим.

«Вот сукин сын», — подумал я, пока Род дальше бубнил свою лекцию. Когда он перешел от описания магнитного поля Земли к потенциальному разрушению мировой системы энергоснабжения, я осторожно напомнил ему, что миссис Муди пора прощаться. Сама галантность (в тот момент), Род поднялся, пожал Терри руку и пожелал ей счастливого пути домой. Затем он повернулся ко мне с серьезным выражением на лице.

— Почему бы нам не поговорить еще немного? — предложил он.

Решив, что у меня появляется шанс услышать новые откровения, я с готовностью согласился.

Муди, наверное, еще и в лифт не успела зайти, когда Род сел на свой угол дивана, прикурил очередную сигарету, немного подался вперед (точно так же, как я на своем вращающемся кресле) и нанес первый удар.

— Скажи-ка мне, ты врешь?

— О чем ты? — спросил я, отчаянно пытаясь понять, что именно заставило его усомниться в моих словах.

— Тот парень с «Эй-би-си ньюс», Бэмфорд, говорит, что мой арест неизбежен. Ты врешь мне, агент Джо Наварро?

На этот раз Род не играл ни в какие игры, и я понимал, почему он подождал, пока Муди уйдет. Теперь шел мужской разговор, но мне все равно следовало быть осторожным. В отсутствие свидетелей слово Рода теперь было против моего слова.

— Род, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — никто не отдавал приказа о твоем аресте. По крайней мере, я об этом не знаю, а я единственный агент в этом деле, не считая миссис Муди. Даю тебе слово.

Род изучал мое лицо, пытаясь понять, не лгу ли я, но я не лгал. Я говорил чистую правду, хоть и не всю.

— Господи, Род, — продолжил я, пытаясь воспользоваться кажущимся преимуществом, — хватит общаться с «Эй-би-си ньюс»! Они специально ищут новости, а ты им только помогаешь. Я думал, ты удачно их отбрил еще при первом разговоре. [Он согласно кивнул.] Но должен предупредить: они не оставят тебя в покое, пока ты сам не пошлешь их куда подальше.

Не знаю почему, но пассаж о том, чтобы «послать их куда подальше», тотчас успокоил Рода.

— Я просто хотел удостовериться, — сказал он чуть ли не виновато.

— Род, я первым сообщу тебе, если тебя арестуют. А теперь пойдем уже отсюда. Честно говоря, я устал и голова раскалывается, а тебе тоже есть чем заняться — к подружке, например, заглянуть.

— И не напоминай.

— Готов еще раз встретиться завтра с Муди? — спросил я.

— Конечно, — ответил он и просиял почти так же, как за ужином. — В то же время?

— Да, и не перебивай аппетит.

— Еще кое-что, — сказал Род, когда двери лифта открылись в фойе. — Извини, что я усомнился в твоих словах.

— Род, да ладно тебе, это ведь твое право, — ответил я, после чего он приобнял меня по-мужски — такое объятие на Кубе называют abrazo — и тотчас удалился.

Когда он вышел на улицу, я набрал на пейджере код 11 — объект идет.

Крупная авария на шоссе I-90 вынудила меня искать другой путь домой. Когда полтора часа спустя я ехал по 60-му шоссе мимо клубничной столицы мира, городка Плэнт-Сити, длительное недосыпание, наконец, дало о себе знать. Я отключился мгновенно, даже не запомнив момент перехода от бодрствования к сну. Ничего не соображая, я съехал с шоссе — слава богу, я двигался по правому ряду и мне не пришлось пересекать другие полосы, — и проснулся через несколько секунд, прокатившись метров шестьдесят по вспаханному полю. Машина забуксовала, на лобовое стекло налипла грязь.

9 ноября 1989 года

Мне повезло: когда я добрался до дома и забылся коротким, тревожным сном, на улице разразился ливень. Наутро машина стояла на подъездной дорожке почти чистая. Мне осталось лишь убрать несколько травинок с решетки радиатора и хорошенько пройтись шлангом по днищу. Я не видел причин сообщать об этом инциденте или вообще кому-либо о нем рассказывать.

Мне повезло не только в этом: ничего не сломалось — целехонька была и машина, и я сам. Разве что на лбу у меня красовалась небольшая шишка в том месте, которым я ударился о руль. Да плечо побаливало, видимо, от резко натянувшегося ремня безопасности, который не позволил мне врезаться головой в ветровое стекло. Не было ни трупов, ни дымящихся каркасов машин, оставшихся от лобового столкновения, произошедшего по вине Джо Наварро, уже почти бывшего агента ФБР. Я трясся, как прокаженный, всю дорогу домой с того поля, с ужасом представляя, что могло произойти. Боже, что могло случиться!

Я бы еще немного подумал об этом, но первым делом нужно было заполнить все бумаги. Без бумаг в Бюро ничто не делается, а больше всего их приходится заполнять по делам о шпионаже. В уголовных делах заполнить формы FD-302 легче легкого. В них перечисляют все, что было замечено и выявлено в ходе допроса. Как правило, все ограничивается минимумом, который необходим, чтобы доказать факт преступления, а это от силы две-три страницы. Но в шпионаже дело обстоит иначе, потому что здесь важно не только то, что было сказано и подмечено, но и как это было сказано, когда и в каком порядке. Порой нюансы контрразведки и вовсе кажутся абсурдом.

Ни в одном другом преступлении не участвует так много факторов: методы разведки, государства, конкретные дипломаты или сотрудники разведслужб, зоны работы, средства связи, способы сокрытия и перевозки, политика, контакты, внутриэтническая сплоченность, время суток, дни недели, даже история. Помимо самого преступления есть дополнительная информация, которая подсказывает, как именно противник организует шпионаж: где, как и что его интересует; как вербуются шпионы; где происходят встречи; где ведутся и не ведутся операции; сколько платят за сведения и как оценивают конкретную информацию; кто входит в число лучших оперативников и так далее.

Агенты по уголовным делам вечно обвиняют нас, контрразведчиков, в том, что наши FD-302 похожи на «Войну и мир». И правда, они гораздо длиннее отчетов по уголовным делам — составленный в то утро рассказ о последней встрече с Родом растянулся страниц на двенадцать. Но нам приходится быть въедливыми и соответствовать более высокому критерию доказательности. К тому же не всякая бумажная работа скучна.

К примеру, эту форму FD-302 заполнять было одно удовольствие. Подозреваемый Рамси признался, что говорил по собственной воле и не думал, будто ему гарантировали или хотя бы пообещали отказ от преследования. Подозреваемому Рамси сообщили его права Миранды и подчеркнули их наличие. При этом присутствовала агент Терри Муди, которая выступит свидетелем вышеописанного. Мне нужно было добавить еще немало деталей, но юридического минного поля, по которому я бродил последние несколько дней, теперь как не бывало. Я представлял, как вытянутся лица агентов Вашингтонского регионального отделения, когда они получат этот отчет по телетайпу. Что? Наварро не такой идиот, как мы думали? Вот черт!

Набрасывая черновик FD-302, я вспомнил о Греге Кехо. Наверняка эти новости его обрадуют. Я прекрасно справился с его заданием разгрести все дрова, которые наломал. Теперь мы оба могли быть спокойны. Кроме того, я подумал об адвокате Рода, кто бы он ни был. Я хотел бы, чтобы этот адвокат почувствовал всю насыщенность наших бесед, всю тяжесть признаний Рода. Пусть он даже не усомнится, что это дело основано на огромном количестве компрометирующей Рода информации, и выход только один — заявить о виновности подзащитного.

Когда я перешел к описанию последних минут разговора с Родом у лифта — его (действительно) трогательном извинении, нашем кратком abrazo, — телефон у меня на столе зазвонил. Думая, что это Муди хочет узнать, как обстоят дела, я снял трубку и чуть не нараспев воскликнул:

— Терри!

— Нет, это Род. — Его голос звучал ужасно и заметно дрожал.

— Род?

— Джо, — сказал он. — Ты должен мне помочь. У меня триппер.

Программа Академии ФБР в Куантико, Вирджиния, весьма разнообразна. Курсантам подробно рассказывают, как нейтрализовать стрелков, определять время смерти, осуществлять наблюдение, даже как снимать отпечатки пальцев с двадцати различных поверхностей, включая кожу. Но я уверен, что Академия никогда не проводила — и вряд ли когда-нибудь проведет — учебный курс, где расскажут, что делать, когда твой главный подозреваемый по делу о шпионаже звонит тебе ранним утром и сообщает, что подхватил венерическое заболевание.

Первым делом я подумал: «Черт, как мне об этом сообщить? Как озаглавить отчет? Что включить в текст, а что опустить?» Таковы реалии работы в государственных бюрократических структурах. Каждый агент контрразведки при работе с ценными источниками информации сталкивается с тем, что люди не идеальны и в дело всегда вступает человеческий фактор. Даже если человек на другом конце провода вам омерзителен, вам приходится ему помогать, потому что так поступают все хорошие агенты. Я работал с источниками более десяти лет. Половину этого времени мне приходилось играть в психоаналитика, какими бы крепкими орешками ни казались мои объекты, ведь рано или поздно у каждого возникают трудности. Но это было что-то новенькое — инфекция мочеиспускательного канала могла на время или навсегда остановить критически важное расследование.

Поэтому я забыл о своем положении агента ФБР и на время стал отцом — или его подобием.

— Боже, Род, и давно он у тебя?

— Ну, пару дней назад у меня появился зуд, а теперь все адски жжет всякий раз, когда я отливаю.

— Как по учебнику, — сказал я, вспоминая курсы фельдшеров. — И в каком же бассейне ты его подхватил?

— Очень смешно, — огрызнулся Род. — Что я могу сказать: мне было одиноко. Я ездил на Саут-Оранж-Блоссом-Трейл — знаешь, там есть пара мотелей…

«Да, — подумал я, — наш агент наблюдения ехал за тобой, когда ты завернул в один из них, тупой ты недоумок, и ради чего? И сорока минут не прошло, как ты заверил нас, что будешь лучше питаться и чаще звонить маме». Но вслух я ничего не сказал, потому что: (а) в этом не было никакого толку и (б) мне вовсе не хотелось намекать Роду, что мы за ним следим. Вместо этого я продолжил притворяться несколько разочарованным, но заботливым отцом.

— Род, — сказал я, — ты ведь слышал о СПИДе?

— Конечно.

— И ты знаешь, что количество заболевших СПИДом уже достигло уровня эпидемии как в нашей стране, так и в мире? — Я сообразил, что говорю с ним, как говорил бы с собственным сыном.

— Джо, я слежу за новостями. И довольно внимательно.

— Молодец, баранья башка, — сказал я. — Тогда тебе, наверное, известно, что, вопреки ранним предположениям, СПИД передается не только через гомосексуальные контакты?

— Нечего читать мне лекции по эпидемиологии! — рявкнул Род, вдруг обретя уверенность доктора наук из Центра по контролю за заболеваниями. — Я все это знаю.

— И что, умник, ты об этом не подумал? — ответил я уже не так по-отечески.

— Нет, — признался он.

— Точнее говоря, ты подумал, но не головой — так случается, когда кровь приливает к маленькому генералу у тебя в штанах.

Род печально усмехнулся в ответ, но я прекрасно понимал, что он действительно переживает.

— Ладно, шутки в сторону, насколько все плохо? — спросил я, понизив голос до шепота, словно разговаривая с женой о домашних делах. Я представлял, как люди проходят мимо моего кабинета, бормоча себе под нос: «Какого черта ты еще натворил, агент Наварро?»

— Слушай, Джо, — ответил Род с такой дрожью в голосе, что даже я почувствовал жжение в штанах, — плохи дела. Когда я писаю, все огнем горит. Я спать не могу.

Я ни разу не слышал в его голосе такого отчаяния.

— Что еще?

И вот, вместо того чтобы дописывать последние радостные абзацы моей триумфальной формы FD-302, я принялся делать подробные заметки о зудящем пенисе Рода, его опухших яичках, желтовато-зеленых выделениях, которые появились у него на трусах и покрылись твердой корочкой.

— Ага. Похоже на гонорею, — подытожил я, когда он перечислил все симптомы. — Поздравляю!

— Ну, спасибо.

— Слушай, это ты не можешь удержать своего дружка в штанах, да еще и дождевичок на него надеть забываешь, — сказал я, все еще пытаясь его образумить.

— Я бы посмеялся, но мне больно.

— Где именно?

— Не знаю. В животе, в кишках, везде.

— Так, дело дрянь, — заметил я. — Это значит, что инфекция добралась до мочевого пузыря, а может, и до почек.

Род не отвечал, но я слышал его дыхание — длинные, прерывистые вдохи, которые свидетельствовали, что он был не на шутку перепуган.

— Что мне делать?

— Подожди у телефона, пока я сделаю пару звонков. Пей как можно больше воды и принимай аспирин раз в четыре часа.

— Зачем?

— Потому что я так сказал! — рявкнул я и бросил трубку на рычаг.

У меня не было времени объяснять, что его мочеиспускательному каналу пойдет на пользу такая промывка, которая к тому же поможет не допустить почечного застоя. ФБР, Совету национальной безопасности, Агентству национальной безопасности, нашим приятелям из Лэнгли, немцам и НАТО не терпелось узнать, что может сообщить Род. Но пока мне предстояло стать сиделкой для мистера Суперчлена, который в лучшем случае подхватил гонорею, а в худшем — и вовсе СПИД. Листая страницы своей телефонной книжки, я вспомнил, почему мы, агенты, так ценим гибкость. Без гибкости в нашем деле никуда.

Первым делом я позвонил врачу, который дал самую крупную рекламу в телефонном справочнике, предположив, что врач, столь откровенно зазывающий к себе пациентов, обладает довольно низким этическим порогом. Однако тот отказался говорить со мной, пока я не запишусь и не заплачу за «полный» трехэтапный осмотр, включающий анализ крови, а потому я так и не пробился дальше ассистентки в приемной.

После этого я связался с одним из врачей, у которых каждые несколько месяцев повышал квалификацию, чтобы не лишиться статуса фельдшера. Но он не поверил мне на слово.

— Слушай, Фред, — начал я, — один мой друг…

— Друг? — уточнил он.

— Да, друг. И этот друг подумывает, что подцепил триппер.

— То есть твой друг [огромные воздушные кавычки, по крайней мере, как мне показалось] страдает от болей при мочеиспускании?

— Очень страдает… как он говорит.

— Значит, болезненное мочеиспускание, — сказал он, напоминая мне верный термин для описания этого состояния.

— Да, спасибо, Фред, но сейчас не время для педантизма, — ответил я, закатив глаза.

— Яички опухли? — спросил он.

— Именно.

— Выделения?

— Желто-зеленые.

— Джо, — сказал Фред, — может, просто перейдем к делу? Давно ты это подхватил? И почему мы обсуждаем это по телефону?

Мы еще немного поиграли в вопросы и ответы. Фред явно ставил под сомнение мою историю, но допускал, что, поскольку я работаю в ФБР, я, возможно, все же не вру.

— Давай поступим так, — сказал он. — Я выпишу рецепт на двадцать один день тетрациклина. Он все убьет, но твоему другу придется принять полный курс. Если не уничтожить гонорею, она может затаиться на неделю, а потом вернуться с новой силой. Понимаешь?

Я заверил Фреда, что все понимаю, и от всего сердца поблагодарил его за помощь. Но стоило мне повесить трубку, как я засомневался в успехе своего предприятия. Прежде всего, если тетрациклин будет выписан на мое имя, а я передам его Роду, я фактически окажу ему медицинскую услугу. Во Флориде ведение медицинской практики без лицензии считается уголовным преступлением третьего порядка, даже если ты носишь жетон.

В связи с этим у меня возникло второе, гораздо более серьезное опасение. Я задумался, светит ли нам с Лусианой провести свою старость в относительном комфорте или в полной нищете. Работая в ФБР, состояния не сколотишь, но двадцать пять лет стажа дают тебе право на пенсию в размере трех четвертей последнего годового заработка. Они будут выплачиваться ежегодно до конца твоих дней, даже если когда-нибудь ты выиграешь в лотерею, заработаешь миллиарды в собственной компьютерной компании или просто будешь каждый день греться под солнцем Флориды.

Лично я надеялся лет на тридцать спокойной жизни после выхода на пенсию — я был должен их жене после всех пропущенных ужинов, школьных утренников, праздников и дней рождений Стефани. Но осуждение по статье за уголовное преступление третьего порядка могло поставить крест на моей карьере, особенно учитывая количество нажитых врагов, занимавших высокие посты в штаб-квартире и за ее пределами.

Я представил, как меня ведут в наручниках после ареста за распространение лекарственных средств и как я делаю бургеры (после освобождения под честное слово) в какой-нибудь захудалой забегаловке возле Буш-Гарденс, потому что больше никто не берет меня на работу.

Ничего хорошего в этом не было ни для меня самого, ни для моей семьи. Я также вспомнил, как на курсах авиаподготовки меня учили никогда не принимать решения в состоянии крайней усталости, когда ненормальное кажется нормальным. Именно в такой ситуации пилоты садятся на шоссе вместо взлетной полосы или набирают высоту, когда нужно снижаться.

Когда я снова снял трубку, то нашел общественную клинику в Орландо, подчеркнул свой статус специального агента ФБР и взмолился, чтобы директор клиники в тот же день приступил к лечению Рода, заверив, что федеральное правительство берет все расходы на себя. В итоге платить федералам не пришлось. Расходы взял на себя округ Оранж, а директор клиники, бывший флотский врач, нашел в своем расписании окно в три часа дня.

Я тотчас позвонил Роду, который, как я велел ему, торчал возле таксофона рядом с трейлерным парком. Велев ему тащить свою задницу в клинику, я напомнил, что в половине седьмого мы с Муди будем ждать его в «Эмбасси Сьютс», откуда поедем на ужин.

— Постарайся привести себя в порядок, Род, — сказал я. — И не говори никому об этой щекотливой ситуации.

— Ты ведь Муди не скажешь?

— Нет, это останется между нами.

— Хорошо. Но я, наверное, не смогу сегодня с вами встретиться.

— Почему?

— Я вчера не вышел в ноль и даже потерял деньги. Сейчас я в минусе на двадцать три доллара, а у меня в кармане только восемьдесят шесть центов. Этого не хватит на бензин, чтобы к вам приехать.

— Ладно, Род, — сказал я, сделав несколько глубоких вдохов, — план такой. Идешь в клинику, делаешь ровно то, что тебе там скажут, а в половине седьмого я приеду в твой трейлер и привезу ужин. Поедим и поговорим. Агенту Муди дадим сегодня отдохнуть.

На другом конце провода повисло молчание. Когда Род наконец ответил, его голос звучал сдавленно, словно он плакал.

— Спасибо, Джо, — сказал он. — Спасибо огромное. Этот триппер меня убивает, — добавил он и повесил трубку.

— Тебя убивает? — бросил я телефону и своим шкафам. — Да твой триппер меня уже чуть не убил.

Тут в мой кабинет вошла Ширли с планшетом в руке.

— Мистер Наварро! — воскликнула она, словно весь день только и ждала этого момента.

— Что теперь?

— Мистер Наварро! — повторила она еще восторженнее и постучала по планшету указательным пальцем.

— Да, Ширли?

— Ты более шести недель не появлялся на стрельбах!

— Я был немного занят… — начал я, думая, что не брал отгула, чтобы поиграть с дочерью, а также…

— В правилах сказано, что стрельбы нужно посещать каждые четыре недели. Ты [изучая планшет] отстаешь на две недели. А это… [долгая пауза для подсчета] Это на 50 процентовбольше нормы!

— Ширли…

— А еще…

— Что еще?

— А еще, — сказала Ширли, наметанным взглядом изучая аккуратные, но высоченные стопки бумаг у меня на столе, на шкафах и всех остальных плоских поверхностях, — тебе не помешало бы прибраться в кабинете и подготовиться.

— К чему, черт возьми?

— К визиту директора тринадцатого числа.

— Судьи Сэшнса?

— Джо, он директор уже более двух лет, — снисходительно ответила Ширли.

— Я знаю! Он едет к нам? В Тампу?

Ширли сказала еще снисходительнее (если такое возможно):

— Разве тебе пришлось бы прибираться в кабинете, если бы он ехал, скажем, в Майами?

А-а-а! Только директора со всей его свитой нам здесь не хватало!

— Мы узнали этим утром, — широко улыбаясь, сказала Ширли, развернулась на каблуках и направилась в соседний кабинет, чтобы обрадовать следующего агента.

Корнера в тот день на работе не было — он улетел в Академию в Куантико на какой-то тренинг для руководителей подразделений. Кто еще мог объяснить мне причины неожиданной экскурсии по нашей системе?

До меня доходили слухи, что старая гвардия в штаб-квартире не слишком довольна Биллом Сэшнсом, его стилем руководства и его женой, которая влияла на его решения. Кроме того, пилоты Бюро — те еще сплетники — поговаривали, что мистер и миссис Сэшнс слишком часто пользуются служебным самолетом, причем далеко не всегда летают по рабочим делам.

Это было не мое дело, но чем больше судья Сэшнс (который настаивал именно на таком обращении) путешествовал по стране, тем больше работы было у ребят из SWAT. В нагрузку к своим основным обязанностям им приходилось подрабатывать телохранителями директора (и его жены).

Я подозревал, что новости о Конраде и Рамси, которые продали противнику военные планы НАТО, потрясли Сэшнса, ведь его Вашингтонское региональное отделение уже объявило дело закрытым. Я слышал по сарафанному радио пилотов, что Сэшнс более политизирован, чем его предшественник, Уильям Уэбстер, а хорошее шпионское дело как нельзя лучше помогает добиться расположения Белого дома и СМИ.

Когда я приехал к Роду, он сидел на пороге своего трейлера. Отлично, подумал я, любовницы и любовника здесь нет, а значит, ничто не омрачит атмосферу. Но все равно настроение у него было на нуле, хотя на время его оживила еда из «Перреры».

Я привез два больших пакета: черную фасоль, курицу с рисом, жаркое с мясом и даже две больших чашки кубинского супа гарбанзо. Такой плотный ужин должен был помочь Роду хотя бы немного прийти в себя.

Но только мы раскрыли второй пакет, как печаль вернулась к нему. Он не просто заплакал, а зарыдал, чуть не захлебываясь слезами, и расстроил его, похоже, этот несчастный трейлер.

— Пойдем прогуляемся, Род, — сказал я, закрыв пакет с едой и убрав его в свою машину, где до него не могли добраться ни грызуны, ни вернувшиеся любовники.

— Я не понимаю, — сказал Род, когда наконец смог совладать с эмоциями. — Знаешь, я ведь дал ей крышу над головой; я делаю все…

— А она трахается с другим парнем под твоей крышей?

— Джо…

— Род, можно кое-что тебе сказать?

Он кивнул.

— Брось ты эту девчонку. Это ненормально. Тебе нужно что-то другое.

— Ага, — сказал он, соглашаясь со мной, — но не могу же я просто выставить ее на улицу.

«Род, — хотел сказать я, — ты можешь не только выставить ее на улицу, но и облить кайенским перцем член ее Ромео, и все равно ни один присяжный тебя не осудит». Но Род не этого хотел. Я не сомневался, что его проблемы в личной жизни — лишь ворота к такой жести, которой мне было и не представить. Я не знал, хочу ли их открывать, но иного способа помочь ему не видел.

— Дело ведь не только в девушке? Да, Род? Не в трейлере?

Он смотрел на меня со слезами на глазах, зажав сигарету тонкими губами. Вряд ли его вес дотягивал до 60 кг. С того момента, как мы с Муди начали встречаться с ним, он таял на глазах. Не будь наших совместных ужинов, он бы и вовсе, наверное, стал собственной тенью.

В этот день Род выглядел хуже обычного — возможно, виной тому был его триппер. От него воняло — иначе не скажешь. Изо рта у него разило куревом и затхлостью. Я привык считать это место парком израненных душ, но теперь, в сгущающихся сумерках, увидел, что Рамси выделяется даже на их фоне.

— Что такое, Род? — спросил я и положил руку ему на плечо, разворачивая его к себе лицом. — Что не так?

И тут он окончательно потерял самообладание.

— Все, Джо, — сказал он. — Все на свете.

Пока Род в буквальном смысле рыдал у меня на плече, мы анализировали его никчемную жизнь. Он толком не знал своего отца. Мать подводила его снова и снова. В восемнадцать они с приятелями ограбили банк. В армии он провалил тест на наркотики, и теперь в этом не было ничего смешного — мне стало очевидно, что он отчаянно скучает по службе. Он вынужден часами стоять в очереди в международном аэропорту Орландо и платить за аренду такси, которую он мог себе позволить, только если клиентов было больше, чем времени. («Почему бы тебе не поработать возле отелей, Род? — предложил я. — Может, будешь возить людей в аэропорт, а не из аэропорта? Расстояние одинаковое, но возле «Эмбасси Сьютс» не бывает больше пары такси». — «В очереди хоть поболтать есть с кем», — возразил он.) Его обманывали даже ребята с «Эй-би-си ньюс», которые давали ему обещания (Род не сказал, какие именно) и никогда не исполняли их.

Мы пошли дальше по трейлерному парку, и тут я понял, какое слово лучше всего описывает жизнь Рода. «Незаконченность». То чувство, когда за многое берешься, но не имеешь ни четкого плана, ни видения. Род вечно к чему-то стремился, но никогда ничего не достигал. Он ограбил банк (по крайней мере, он сам так сказал — мне предстояло это проверить), но остался без гроша в кармане. Он погубил свою армейскую карьеру пристрастием к каннабису. Он привез в свой трейлер подружку, даже не подумав, что она будет трахаться с другим на его кровати. Он арендовал такси, чтобы ждать в долгой очереди и болтать с другими таксистами, без сомнения впечатляя их своей эрудицией. Мы не могли проверить, сколько Роду перепало за его шпионскую работу — сам он сказал, что получил две сотни баксов за перевозку документов и пять сотен за кражу военных планов, — но наверняка ему перепала лишь крошечная доля того, что заплатили Клайду Конраду.

Боже, подумал я, когда мы снова подошли к трейлеру Рода, да Конрад, наверное, считал этого парня подарком судьбы. Род был умным, вечно нуждался в деньгах и не мог довести до конца ни единого дела, но при этом готов был участвовать в самых рискованных мероприятиях.

Беседа шла вовсе не так, как я привык. Не было ни правильно расставленных кресел, ни какого-либо сценария. Я не следил, кто за кем идет. Я импровизировал, а потому, когда мы вернулись к трейлеру Рода, сделал еще один стратегический шаг: вытащил две купюры по двадцать долларов и протянул их ему, не заходя внутрь.

— Вот, держи, — сказал я. — Только не трать на наркотики. Или на алкоголь. Или на нее, — добавил я, качнув головой в сторону двери.

— Само собой, — ответил Род.

Он похлопал меня по спине, поблагодарил за «классный ужин» и беспечно направился к своему трейлеру, подняв хрустящие двадцатки над головой, чтобы я их видел. Тут-то я и понял, что сплоховал: этот негодник вынудил меня потратить больше двух часов на дорогу, только чтобы получить приличный ужин и попрактиковаться в мелодраматическом жанре. Более того, если я правильно разгадал суть этих хлопков по спине и бодрого ухода, Род хотел, чтобы я это понял.

Вот в чем заключалась проблема с Родом: даже если его рыдания были настоящими, нельзя было понять, насколько он искренен.

Прежде чем отправиться обратно в Тампу, я купил паршивый кофе в магазине возле трейлерного парка, решив, что предпочту изжогу еще одному съезду с дороги.

Преодолев четверть пути, я уже не сомневался, что меня обставили, обдурили, обули, обвели вокруг пальца и лишили не только времени и сорока баксов, но и эмоционального, и интеллектуального покоя.

Род хотел выбить меня из равновесия — заставить нервничать, проникнуться сочувствием к нему, а затем сыграть свою шутку. Вот к чему все это было. Ха-ха. Как знать, может, даже триппер — лишь часть игры. Видит бог, я сам не осматривал его член, да это и не имело бы смысла. Но я сделал тот первый звонок и договорился о лекарствах для него. А еще фактически купил его признание.

На полпути к дому я стал думать иначе. Никчемность жизни Рода была слишком реальной, чтобы оказаться игрой, и слишком глубоко продуманной, чтобы быть лишь способом: (а) разрушить жизнь Джо Наварро и/или (б) обеспечить закрытие дела против Рамси.

Поэтому остаток пути я обдумывал парадоксальный характер своих действий. К примеру, было странно, что я приходился Роду и психотерапевтом, и дознавателем. Тем, кто должен помочь ему обрести стабильность, и тем, кому в конце концов предстояло написать обвинительное заключение по этому делу, стать главным свидетелем обвинения и, в идеале, обречь его на остаток жизни за решеткой.

Когнитивный диссонанс? Еще какой.

Но выхода, похоже, не было. На этом этапе никому, кроме меня, было не под силу вытащить из Рода остаток истории. (Пожалуй, даже Муди не смогла бы вывести его на чистую воду, хотя сообщать ей об этом я не собирался.)

Когда вдалеке показались огни Тампы, я включил местную новостную радиостанцию. Бах! Пока мы с Родом бродили по парку потерянных душ на окраине Орландо, почти в 8 тысячах километрах от нас, в разделенном Берлине, немцы снесли знаменитую Берлинскую стену.

Прекрасно, подумал я. Прощай, марксизм/ленинизм/сталинизм и все такое. Но медведь опаснее всего, когда он ранен. У окровавленного советского медведя все еще оставались килотонны ядерных зарядов, чтобы стереть с земли все крупные европейские и американские города, от Вены до Лос-Анджелеса, и более чем достаточно ресурсов, чтобы добраться до Луны и даже дальше. Какие еще козыри были у кремлевских безумцев? Мне приходилось лишь гадать. Запаникуют ли они? Начнут ли какую-нибудь заваруху? В конце концов эти мысли опять привели меня к одному человеку: Роду.

10 ноября 1989 года

— Если ты потерян… ла-ла-ла.

Стефани пела за столом, напоминая мне о тех днях, когда мы жили в Пуэрто-Рико. Они с Лусианой любили смотреть клипы Синди Лопер по каналу «Ви-Эйч-1». Они пели ее песни снова и снова. В акценте Стефани я слышал отголоски бразильского португальского Лусианы. Так же, как Лусиана, Стефани стучала пальцем по запястью, повторяя припев: «Время идет…».

Я помнил, как Стефани пела эту песню на каком-то конкурсе — громко, бесстрашно, увлеченно, — но вот когда и где это было? Прошло не так уж много времени, ведь ей всего восемь. Но казалось, пролетела целая жизнь.

Приняв душ, я оделся. Спалось мне опять беспокойно. Лусиана подняла над тостером английский маффин, словно спрашивая меня, хочу ли я есть.

— Может, йогурта и фруктов? — спросила она, надеясь, что я хоть раз позавтракаю вместе с ними, и, судя по тону, почти не сомневаясь, что я откажусь. Я заметил, что она смотрит не мне в глаза, а чуть в сторону, словно решила поговорить с моей копией, стоящей немного правее.

— Извини, милая, — сказал я, — не сегодня. Работа не ждет, как всегда.

Кажется, она пробормотала: «А когда?» — но я уже наклонился поцеловать Стефани в макушку и вдохнул ее запах, чтобы забрать его с собой этим прекрасным утром, когда воздух был чист после поздней грозы.

Но так просто ускользнуть мне не удалось. Когда я завел машину, Лусиана постучала мне в окно.

— Это дело, — сказала она, когда я опустил стекло, — что бы там ни было, это прямо obsessão, прямо… — Она замолчала, не в силах подобрать подходящее слово.

— …одержимость, любимая. Понимаю, со стороны так и кажется, но на самом деле все иначе. Это просто служба. Это моя работа. Это дело было сделано плохо. Я должен все исправить, пока преступники не ушли от закона.

— Рамси, — сказала она. — Ты все время повторяешь это имя во сне…

— Забудь его, — велел я. Мы взялись за руки, и это было, пожалуй, самым близким нашим физическим контактом за долгие месяцы. — Я не должен был его называть даже во сне.

— Понимаю, — ответила она, все еще не глядя мне в глаза. — Segredos.

— Нет, нет, — сказал я. — Никаких секретов, просто принцип необходимого знания.

— Джо, мне не нравится, что я ничего не знаю. Мне не нравится то, что это дело делает с тобой.

Мне хотелось ей все объяснить — рассказать, какой серьезный ущерб нанес Род Рамси этой стране, как сильно мы отстали и что стоит на кону. Но я не мог ничего сказать, да и Лусиана это знала. И все же она была не одинока. Мне тоже не нравилось, как это дело влияло на меня и моих домашних. Отъезжая, я подумал, как мало времени я провожу со Стефани, и мои глаза наполнились слезами. Я заставил себя переключиться на мысли о другом.

Наверное, лет тридцать назад бутербродная на Зак-стрит была вполне ничего, подумал я, садясь на свое обычное место у дальнего конца стойки. Но время ее не пощадило. Одна из пружин так и норовила прорваться сквозь красную пластиковую обивку моего стула.

Полгода назад именно это и произошло. Когда я наконец отцепил штаны от проклятой железяки, они оказались, как говорится в Бюро, не подлежащими восстановлению. Я шел обратно в офис, прикрывая руками свою пятую точку, и меня провожало немало взглядов.

— Где твоя лучшая половина? — спросила Линда, ставя передо мной чашку водянистого кофе. В то утро она была даже ершистее обычного: я в жизни не видел такого количества пирсинга, сережек и разномастных татуировок. — Сегодня она паркует машину?

На мгновение я задумался, бывала ли здесь Лусиана. А если и бывала, то какая Линде разница?

— О, — сказала Линда, хлопнув меня по руке, — вот и она.

Обернувшись, я увидел Муди, которая направлялась ко мне.

Тут до меня наконец дошло.

— Муди? Она мне не жена!

— Да ладно! — поразилась Линда. — Вы ведь не разлей вода!

— Вон ее муж — вон тот, рыжий, — сказал я, показывая на Муди, который сидел за дальним столиком с группой агентов по уголовным делам.

— Да чтоб мне провалиться! — воскликнула Линда. — Я в жизни их вместе не видела — он всегда сидит с этими желторотиками.

Каким-то образом Муди поняла, о чем мы разговариваем, и, усевшись рядом, первым делом сказала:

— Поверь мне, Линда, за него я бы в жизни не вышла. В здравом уме за него ни одна женщина не пойдет.

— И на том спасибо, Муди, — бросил я без обиды. Я уже давно не питал иллюзий по поводу своей популярности.

Линда нарушила неловкое молчание:

— Знаете, по вашим разговорам не скажешь, что вы не женаты. Вам как обычно?

— Сегодня с кашей, — ответила Муди, поглаживая живот. — Малыш все утро кувыркается. Нужно покормить этого зверя.

Конечно, мы с Терри проводили вместе чертовски много времени: в бутербродной, где мы разрабатывали стратегию общения с Родом на ближайший день; в офисе, где постоянно ходили из моего кабинета на пятом этаже в ее кабинет на шестом, часто переговариваясь шепотом; в машине, на которой катались туда-сюда между Тампой и Орландо; даже (возвращаясь к романтической теме) в гостиничных номерах, хотя там нам в основном составлял компанию самовлюбленный предатель родины.

Была ли Линда единственной, кто считал, что мы женаты или хотя бы крутим роман? Вероятно, нет. Если вычеркнуть Рода из уравнения, налицо были все характерные признаки. Их заметил бы и ленивый. Я задумался, не рассматривала ли Лусиана такую возможность. А Род?

— Тебе не кажется, что мы многовато времени проводим вместе? — спросил я, когда Линда принесла чай для Муди.

— Кажется? Да я в этом уверена. Как твоя жена вообще терпит такую преданность работе?

— С трудом, — ответил я, вспоминая, что утром она даже в глаза мне не смотрела. — Я ее не виню. В этом году муж и отец из меня был так себе. Сегодня утром Стефани пела свою любимую песню, а я вдруг понял, что уже несколько месяцев не слышал, как она поет. Месяцев, не недель! Дерьмово это.

— Когда вы с Лусианой в последний раз ходили на свидание или в кино? — спросила Муди.

Я задумался, но Муди сама ответила на свой вопрос.

— Держу пари, больше года назад. Джо, ты никогда не берешь отпуск. Ты работаешь вдвое и втрое больше остальных.

— Знаю, знаю.

— Кстати, выглядишь ты сегодня на редкость дерьмово.

— Спасибо. Мне довольно часто это говорят.

— Нет, правда, ты ужасно выглядишь.

Она замолчала и опустила взгляд, пока я наблюдал, как мои коллеги собираются на завтрак. Снова подняв голову, Муди посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты ведь это делаешь?

— Что именно?

— Изучаешь меня, пока я говорю. Смотришь на изгиб моих бровей, проверяешь, подношу ли я руку ко рту. Господи, да ты, возможно, надеешься, что я начну курить, чтобы ты мог изучать полет дыма!

— И что, ты тоже скажешь, что язык тела — полный бред?

— Нет, Джо, не бред. Совсем не бред. Он работает. Но, Джо, это же я!

— Сила привычки.

— Джо, я твоя напарница. Ты должен хоть кому-то доверять. Ты должен хоть в кого-то верить.

Доверять? Верить? Эти слова вдруг показались мне реликтами из давно забытого языка древних племен.

— Я не сказал тебе. Два дня назад я съехал с дороги, возвращаясь из Орландо. Я заснул за рулем.

— Джо!

— Это все ты виновата — решила поехать на двух машинах. Будь ты со мной, я бы не задремал до самого дома.

— Ага, конечно. Вероятнее, мы бы оба погибли. Что случилось?

— На I-4 была авария. Я поехал по шестидесятой. Как оказался около Лейкленда или Плэнт-Сити — не помню точно. Потом почувствовал, как меня всего трясет, а зубы стучат друг о друга, словно я фигурка на приборной панели. Я ехал по клубничному полю.

— Ты в порядке? Ты обратился к врачу?

— Нет, я не в порядке, но я выжил. Более того, машина тоже не пострадала. Ночью прошел дождь, так что к утру она была почти чистой.

— Ты сообщишь об этом в отчете?

— Спроси через несколько дней. Посмотрим. Пострадала лишь моя гордость. На поле остался след длиной ярдов двадцать, вот и все — забор я не повалил.

— Почему тогда плечо потираешь? Похоже, оно тебя беспокоит.

— Потянул, наверное. Ключица ходит ходуном. Возможно, я порвал связку. Ремень довольно сильно натянулся.

— Так, понятно, — сказала Муди, когда Линда поставила перед нами тарелки: бублик с плавленым сыром для меня и огромный завтрак для Терри. — Ты сегодня же отправишься к врачу.

— Ага, — сказал я. — И кто же найдет для этого время?

— Джо, так дальше продолжаться не может. Наступит день, когда тебя привезут на «Скорой» и одним растянутым плечом дело не ограничится.

— Да все и так уже трещит по швам, Муди, — сказал я, когда она приступила к яичнице и сосискам.

— Например?

— Не строй из себя психоаналитика. Дома тяжело. Лусиана все твердит, что это несправедливо: что я должен проводить время со Стефани, что ей нужна помощь по дому. Ей нужен муж, а не convivado.

— Что еще за convivado?

— «Сожитель» по-португальски.

— Ой! Джо, тебе бы надо разобраться с домашними делами. Правда. Что Лусиана сказала об инциденте на дороге?

— Я ей не сказал. Как? Она мне даже в глаза не смотрит. Мы несколько месяцев не завтракали и не ужинали вместе. Я начинаю бояться. О чем мне вообще с ней говорить?

— Боже, Наварро, порой ты бываешь эгоистичной свиньей.

— И снова спасибо, Муди. Именно это я и хотел услышать сегодня утром.

— Именно это тебе и нужно услышать сегодня утром. — Муди понизила голос и чуть не выплевывала слова сквозь стиснутые зубы. Парень, сидящий чуть поодаль от нас, навострил уши, стараясь не упустить ни звука из нашей мыльной оперы. — Черт, да ты ведь мог погибнуть! И что тогда?

Я молча смотрел на Муди. Я понимал, что она права, но усталость давала о себе знать, а плечо и правда болело. Мне и самому казалось, что здоровье вот-вот подведет меня.

— Джо, ты ведь можешь скорректировать график. Род подстроится. К тому же тебе не обязательно видеться с ним каждый божий день. Зачем ты ездил к нему вчера? Чтобы подержать за руку?

— Я же говорил: не могу сказать. Я обещал Роду.

— Ты обещал Роду? Это еще что за поворот? Благородство воров? Я твоя напарница.

— Ему будет неловко, если ты узнаешь.

— Колись уже! — воскликнула Муди.

— Ладно, у него венерическое заболевание. Но я тебе об этом не говорил.

— Все понятно: у парней между ног всегда пожар. Но нам ведь не обязательно проводить беседы по вечерам. Ты можешь поехать домой, к Лусиане…

— Нет, — отрезал я. — Я думал, ты понимаешь. Вечером подозреваемый меньше сопротивляется, потому что у него падает уровень сахара в крови. К тому же днем у него больше шансов найти клиентов в аэропорту.

— Ладно, Джо, но что насчет планирования? О чем говорить. Где сидеть. Что надевать. В каком порядке задавать вопросы. Где делать «важные» паузы и в какую сторону подталкивать разговор. Может, хоть иногда позволим себе импровизировать? У нас ведь целые дни на это уходят.

— Вовсе нет, — возразил я.

— Точно, Наварро, целые недели.

— Но мы не можем отдаться на волю случая. Каждая встреча с ним особенная. Ты разве не заметила? Одинаковых бесед еще не бывало. Нам всегда приходится решать какие-то проблемы и вытаскивать из него новые сведения. У меня в голове длиннющий список того, что нам нужно выяснить, чтобы не только удовлетворить интересы контрразведки, но и чтобы обеспечить победу в суде.

— Как насчет отчетов? — продолжила Терри, не обращая внимания, что я говорю все громче, а парень, сидящий поодаль, снова наклоняется в нашу сторону. — Не обязательно описывать все так подробно и каждый день ровно к одиннадцати класть их на стол Корнеру.

— Ошибаешься! Муди, если запороть отчет по уголовному делу, ничего не случится — всем на это плевать. Подумаешь, поймаем их в другой раз. Но это контрразведка. Это шпионаж. Ты хоть представляешь, куда идут эти отчеты? Я тебе разве не объяснял?

— Объяснял. Сначала Корнеру, потом начальнику отделения, потом в штаб-квартиру.

— И это только начало, Терри. Самое начало. Они идут в ЦРУ, в Госдепартамент, в Министерство обороны и в Министерство юстиции. Хуже некуда? Вот и нет, ведь это ФБР! Теперь мы отправляем их в АНБ, а еще в Совет национальной безопасности. По запросу конспект этих отчетов предоставляется в Белый дом. Поэтому мы посылаем все в десяти копиях. Это важно. Поэтому нам нужно сдавать их до одиннадцати каждое утро. Поэтому я буду заполнять их до одиннадцати каждое утро, пока мы не покончим с этим делом, если мы вообще с ним покончим, пускай даже это меня в гроб загонит.

— Наварро, — теперь я услышал в ее голосе тревогу, словно я сам подписал себе смертный приговор. — Может, ты и прав — вообще-то ты всегда прав, когда дело касается работы, — но я кое-что знаю о жизни, мистер ФБР. Поверь, такая жизнь тебя уничтожит.

— Ты не понимаешь. Ты хоть представляешь, как я себя чувствую? — спросил я.

— Нет. Расскажи.

— Мне кажется, что играю в футбол, не зная, сколько длится матч и где ворота. Я знаю только, что мне нужно бежать без остановки, пока не прозвучит свисток. Когда это случится? Когда мы спустим курок и арестуем Рода? Пойми, все это не в моей власти, но мы имеем дело с вопросами жизни и смерти, а не с рядовым ограблением банка. Мне приказывают говорить с Родом люди, которые зачастую не верят в то, что он мне сообщает, и не одобряют мои методы. И вот еще что: каждое новое признание Рода добавляет уверенности, что остаток жизни он проведет за решеткой. Это правильно — тюрьма по нему давно плачет, но я вынужден изо дня в день врать ему и его матери. И при этом надо все делать идеально, потому что я расхлебываю последствия бездействия ВРО. Может, это дело и поглощает меня с головой, но я, черт возьми, уверен, что сейчас соскочить не могу, ведь никто больше с этим не справится. А еще…

— Что еще?

— А еще я не один, Терри. Ты тоже работаешь над этим делом. И тоже почти не видишься ни с мужем, ни с сыном. Как знать, что случится, когда родится ребенок? Я и в этом чувствую себя виноватым.

Терри как раз макала кусочек тоста, подцепленный вилкой, в желток своей глазуньи, но тут отложила приборы, промокнула губы салфеткой и повернулась ко мне.

— Как зовут моего сына? — спросила она.

Я не мог ей ответить. Его имя хранилось где-то в глубинах моей памяти, но на поверхность никак не всплывало.

— Сколько ему лет?

— Не знаю, — сказал я. — Он маленький. Лет десять.

— Его зовут Кайл. Ему четырнадцать, Джо, и он растет не по дням, а по часам. Скоро будет мне по плечо. Хочешь посчитать?

— Посчитать?

— Да, посчитать. Я тебе помогу. Мне тридцать три. Мы с Терри поженились два года назад.

— То есть он не сын Муди?

— Отлично, вычитать ты умеешь. Когда родился Кайл, мне было девятнадцать. Не то чтобы я была к этому готова, но все случилось именно так, как предупреждают родители. Его отец был дьявольски красив, но не собирался со мной оставаться. Я окончила колледж, Джо. Мне никто не помогал. Я работала и ходила на занятия, таская с собой Кайла. Мораль в том…

— Мораль?

— Да, Джо, мораль. Я не просто так все это рассказываю. Все в нашем офисе это знают. Даже Ширли — пожалуй, она знает больше всех. Мы ходим на общественные мероприятия. Мы расспрашиваем друг друга о семьях. В наших кабинетах висят фотографии наших детей на коленях у Санты. Если бы Кайл сейчас вошел сюда, все за столиком мистера Муди — и да, я считаю, что он его отец, — тотчас бы его узнали.

— И что?

— И то, что мы проводим вместе кучу времени, но ты вообще ничего не знаешь о моей семье. Ты не приходишь на неформальные встречи. Ты не заглядываешь в кабинеты к коллегам и не спрашиваешь, как их дети в выходные сыграли в футбол. Ты не бываешь на офисных праздниках и даже не состоишь в спортивном клубе ФБР. Тот снимок с дочерью…

— Ей тогда было полтора года. Это еще в Пуэрто-Рико…

— Я знаю. Дело в том, Джо, что этот снимок стоит у тебя на столе среди папок с делами, где его почти никто не видит. Ты просто образец затворничества и неприступности.

Линда была с ней согласна.

— Ты пугаешь людей, — сказала она, выкладывая на стойку наши счета.

Тарелка Терри, как обычно, осталась чистой: она съела и два яйца, и тосты, и кашу, и сосиски. Я же так и не дожевал половину своего бублика с плавленым сыром.

На полпути к кассе, среди высоких стульев, Терри наклонилась ко мне, что со стороны, должно быть, казалось проявлением близости, и прошептала:

— Помнишь, я сказала, что тебе не обязательно постоянно быть козлом?

— Помню ли? — прошептал я в ответ. — Да как такое забыть?

— Пойми, работать на износ тоже не обязательно, — сказала она мне на ухо. — И не обязательно быть столь холодным и отстраненным.

Правда? Мне бы ее уверенность.

12 февраля 1990 года

Когда речь шла о шпионаже, во всем ФБР не найти было аналитика лучше Марка Ризера. Кроме того, он меньше всех знакомых мне сотрудников ФБР походил на агента.

Агенты выглядят довольно типично — подтянуты, широкоплечи и чересчур опрятны. Но не Марк. Он всегда казался расхристанным — мятая одежда, слишком большие рубашки, ослабленный галстук. Марк служил в армии, но военной выправки у него не было. Зато он умел то, чего терпеть не может большинство агентов (включая меня), — копаться в базах данных и часами изучать бесконечные списки.

Он находил закономерности в набираемых подозреваемыми телефонных номерах и благодаря своей потрясающей памяти узнавал адреса, которые уже использовались другими шпионами.

Несмотря на свою гениальность, Марк был отличным парнем, обожал хоккей и никогда не терял оптимизма. Я узнал все это в начале декабря, в тот день, когда встретил его в международном аэропорту Тампы. Не прошло и недели с момента его назначения на дело Рамси.

Сначала он забрал с багажной карусели обычный чемодан с одеждой и другими вещами. За чемоданом последовала огромная, набитая до отказа брезентовая сумка — размером чуть не с Марка, который был невысок.

— Что там? — спросил я.

— Коньки, защита и шайбы.

Не успел он рассказать больше, как из багажного отделения выкатилась третья вещь — полдюжины хоккейных клюшек, связанных изолентой.

По дороге на парковку я спросил:

— Зачем тебе вся эта фигня? Будешь играть в хоккей на песке на пляже?

— Я все разузнал. Неподалеку от съезда с шоссе I-4 на I-75 есть ледовая арена.

Правда? Это было недалеко от моего дома.

— К тому же, — продолжил Марк, ловко подхватывая все сумки, — в Тампе скоро будет своя команда.

— Чего?

— Будет называться «Молния», если ничего другого не придумают. Вот увидишь, Джо, хоккей здесь скоро станет популярнее кубинских сигар!

— Хоккей в Тампе? Ага, прямо. Скажи еще, что они Кубок Стэнли выиграют!

— О, маловерные… Как бы то ни было, я уже связался с местной любительской командой и меня пригласили играть.

— Правда?

— Ага, сегодня же.

— Сегодня? Ты ведь только прилетел.

— Знаю! Поэтому надо поторапливаться.

— А как же дело?

— Как думаешь, кто читает все отчеты, которые ты посылаешь? Агенты на них и не смотрят. Следит за делом одна Джейн. Я единственный во всей штаб-квартире изучал отчеты с самого первого дня. Я не так много знаю о Рамси, как ты, но в деле понимаю больше остальных. Тебе все равно придется работать со мной, а сегодня вечером я играю в хоккей.

Мораль: Марк был сам себе хозяин. За два с половиной месяца, которые он провел с нами в Тампе, он стал практически незаменимым. У него был опыт службы в армии — в основном в военной полиции, — и он помогал мне разбираться с тем, чего я сам об армии не знал. Более того, он знал все имена, всплывавшие в деле, все стороны, все даты и все ключевые факты. В Бюро обычно считают аналитиков вспомогательным персоналом, но для меня Марк стал ценнее любого агента. Я относился к нему с пиететом, и Корнер тоже высоко его ценил.

С самого начала января мы с Марком и с Терри, если у нее не было других заданий, ежедневно встречались чуть раньше полудня, чтобы определить, куда нам двигаться дальше. Тот день не был исключением. Марк первым делом протянул мне какую-то схему. Я взглянул на нее, но был слишком занят другими вопросами, чтобы заметить, что там написано.

— Видишь, чего не хватает? — спросил Марк, поднося бумагу ближе к моему лицу.

— Да, стопроцентного зрения и работающей головы. Ради бога, объясни все сам. У меня нет времени гадать.

— Документы, о которых нам рассказал Род, — сказал он, проводя пальцем по одной из колонок. — Это те, пропажу которых мы подтвердили, вот те, о которых знали военные, а здесь — те, что видели шведы.

— И чего же не хватает?

— Список кажется внушительным, правда?

— Согласен. Проделана огромная работа.

— Но он не полный.

— Не полный? — переспросил я, забирая схему у него из рук.

— Джо, ты и правда немало выудил у Рамси. Этого более чем достаточно, чтобы его осудить.

— Но?

— Я вижу, что документов не хватает.

— Как?

— Ребята-армейцы помогли мне свериться с подобной базой данных в Германии, а затем я навел справки. Через отдел планирования Восьмой ПД проходило гораздо больше документов — и уровень секретности у них был выше. Род об этом не упоминал.

— Вот черт.

— Как я и сказал, мы немало накопали, но полный список нам может дать лишь сам Рамси. Сейчас у нас нет точных данных — мы можем лишь строить догадки.

Не успел он закончить, как я встал из-за стола и пошел к двери.

— Ты куда?

— А ты как думаешь? Позвоню Роду, узнаю, согласен ли он со мной повидаться.

— Я думал, вы завтра встречаетесь.

— Нет, благодаря тебе уже сегодня.

— Джо, не ходи неподготовленным.

— Я готов. Мне просто не нравится думать, что я еще многого не знаю.

— Как насчет Муди? Она уже едет сюда.

— Скажи, пусть возьмет отгул — ей не помешает.

Род сказал мне, что хочет еще поработать. Он был на мели и сильно просрочил плату за аренду такси. Начальник велел ему кататься весь вечер или искать другую работу. История была стара как мир: я думал, что избавление от триппера и той язвы, что жила с ним в одном трейлере, поможет Роду вернуться на путь истинный. Но он бы нашел способ все испоганить, даже если бы ему дали миллион баксов в год и огромный люкс в отеле «Плаза».

— Давай так, — сказал я, — подбери меня на своем такси в обычном месте, возле «Эмбасси Сьютс», в половине седьмого. И не опаздывай.

— Ты меня не слушаешь, Джо. Я должен сегодня работать. Мне нужны деньги.

— Я слушаю, Род, — ответил я, — и даже лучше, чем тебе кажется. Сегодня я нанимаю твое такси на три часа, прямо как японские туристы, которых ты возишь раз в сто лет. Я привезу поесть, а пока мы ужинаем, счетчик будет крутиться.

— Из «Перреры»? Там дают такую вкуснятину.

— Как скажешь.

— Можно мне ропа-вьеха и плантаны^[29] двойной обжарки?

— Да ради бога. Привезу ропа-вьеха и плантаны. Суп из черной фасоли не желаете, сэр?

— Por supuesto, — ответил Род почти без акцента, — и холодный чай, sin azúcar^[30].

— Принято, — сказал я, чувствуя себя почти как повар из забегаловки в Буш-Гарденс, каким я всегда боялся стать. — И вот еще, Род…

— Да?

— Почисти свою тачку перед встречей. Не хочется мне ужинать по колено в страницах из «Маятника Фуко».

Как ни удивительно — впрочем, стоило ли удивляться, учитывая обстоятельства? — Род приехал в 18.29. Меня ждал приятный сюрприз: за исключением небольшой пачки листов, зажатых между пассажирским сиденьем и центральной консолью, в такси Рода было чисто. Сам он тоже привел себя в порядок — должно быть, по пути заглянул в туалет «Макдоналдса».

— Хорошо выглядишь, — сказал я.

— Спасибо. Ты тоже. Но ты всегда сама строгость, агент Наварро.

— Спасибо.

— Сегодня без Муди? — спросил Род, надув губы.

— Ей нужно отдохнуть.

— Куда поедем? — спросил он, когда я нарушил негласное правило такси и сел на переднее сиденье рядом с ним. Аромат всех кушаний из «Перреры» уже наполнил машину.

— В «Си-Уорлд». Включай счетчик.

— Уверен?

— Запускай.

Род завел машину, и счетчик затикал.

— Будем смотреть на косаток за ужином?

— Нет, черт возьми, на парковке будем сидеть.

Но именно так мы и поступили, потому что для такси въезд на парковку бесплатный. Я велел Роду припарковаться в стороне от скопления машин возле главного входа, но не забираться в самый дальний угол. Возможно, нам предстоял лишь ужин да разговор, но я хотел, чтобы просматривались все направления. (Поэтому я и не выбрал «Дисней Уорлд». Там на парковке всегда слишком много машин.)

— Прямо как свидание, — заметил Род, пока я вытаскивал контейнеры с едой и передавал ему его ужин. — Лапать друг друга будем?

— Еще как, — ответил я. — Как только ты поешь, я тебя так облапаю, что мало не покажется. Из-за тебя мне чуть не каждый день приходится мотаться в Орландо.

Мы оба рассмеялись, хотя Род понимал, что мне уже не в первый раз хочется его придушить.

Ужин много времени не занял. Род проглотил еду, почти не жуя, пока я доедал чичарроны — жареные свиные шкурки, от которых никакой пользы, кроме лишнего веса. Потом я сложил весь мусор в пакет и поставил его себе под ноги.

Род слушал новости по радио.

— Род, — сказал я, — мы уже неплохо знаем друг друга. Мы беседуем чаще, чем большинство коллег по работе.

— Это точно. Никто больше не знает о моей проблеме, — ответил Род, глядя на свои гениталии.

— Да, мы обсуждаем такие темы, которые мало кто поднимает. Не беспокойся, Муди ни о чем не знает.

И снова мне пришлось ему соврать.

— Но, честно говоря, чем больше мы говорим, тем острее я чувствую, что ты чего-то недоговариваешь; тебе еще есть что рассказать.

Род молча смотрел прямо перед собой. Он попытался улыбнуться, но ничего не вышло.

— Думаю, я знаю почему, но хочу услышать от тебя. — Это я называю допущением: «я уже знаю, что ты это делаешь, но мне нужно выяснить почему». Так подозреваемому гораздо проще сознаться. — Я умею принимать объяснения. Принимал же раньше, правда?

— Умеешь, не спорю.

— Подумай об этом. Если я это чувствую, чувствует и Корнер.

— Корнер тебя достает?

Вместо ответа я глубоко вздохнул.

Род смотрел в окно на туристов, которые возвращались к своим машинам после долгого дня, проведенного в парке: дети были как зомби, а родители валились с ног. У всех тематических парков есть нечто общее: они способны измотать любого.

— Может, выйдем? — спросил Род. — Мне бы покурить.

— Давай.

Я внимательно следил за его рукой, пока он доставал из бардачка сигареты и покоцанную пластиковую зажигалку, которую явно подобрал на улице. Мы с Родом общались уже не первый месяц, но я ни на минуту не позволял себе расслабиться. Я всегда проверял, нет ли у него оружия, на случай если он решит свести счеты с жизнью или отправить меня на тот свет.

Род посмотрел на небольшой самолет, который нарезал круги в ночном небе — возможно, один из тех, что нанимают в аэропорту Киссимми, чтобы посмотреть достопримечательности. Проблесковые огни мелькали каждую секунду. Мы оба прислонились к капоту такси. Я чувствовал его замкнутость, но напряжения не было: может быть, потому что мы оба наслаждались легким вечерним ветерком.

— Ты знаешь, что я играю в шахматы? — начал Род.

— Конечно, ты ведь в самый первый день сказал об этом агенту Юэйсу.

— Но больше всего я люблю «Подземелья и драконы». Я давал тебе книгу…

— Она и сейчас у меня, — сказал я. — Вернуть?

Он отрицательно покачал головой.

— Клайду эта игра не нравилась. Он предпочитал шахматы. Но игры учат тому, о чем всегда твердил Клайд: что бы ты ни делал, нужна стратегия. Нужен план, отправная точка, варианты.

— То же и для меня, Род, — согласился я. — И для тебя. Отсутствие плана — путь к провалу.

— Мы с Конрадом строили множество планов. Меня должны были повысить и отправить в Гейдельберг. Там я бы получил доступ к большему количеству информации, а моя зона ответственности расширилась бы. Ведь в Гейдельберге находится штаб по всей Центральной Европе. Но я в буквальном смысле обоссался.

Я пытался понять, куда клонит Род, но тут он резко сменил тему.

— Джо, скажи честно. Теперь стена упала — так есть ли в этом смысл? Вся моя помощь, все эти донесения — они хоть гроша ломаного стоят?

— Род, ты можешь хоть на секунду представить, что русские стали нам друзьями? Не считая Северной Кореи, это самая подозрительная военная держава на земле. Они в жизни не поверят Западу. Думаешь, Евгений Шпионов из штаба КГБ вдруг станет яростным поборником демократии? Они не изменятся. И, позволь заметить, конец еще не настал. КГБ и военным выгодно не доверять Западу. Они могут быстро покончить с этим экспериментом по перестройке. Они питаются страхом, а вовсе не дружественными рукопожатиями. Когда новизна пройдет, покажутся ножи.

— Наверное, ты прав, — сказал Род, затягиваясь сигаретой.

— Не думай лишнего, ладно? Змеи не перестанут быть змеями, даже если с ними обращаться по-человечески.

Род снова ничего не ответил, и я насторожился. Обычно молчание входило в мой арсенал.

— Ты скучаешь по полетам, Джо? — спросил Род, наблюдая за самолетом, летящим высоко над парком.

— Скучаю, но мне есть чем заняться.

— Ты больше не говоришь о дочери.

— Знаю. Довольно тяжело проводить столько времени в дороге.

Род все смотрел на небо, разглядывая струйку дыма от своей сигареты. Он задавал темп разговора, готовился к чему-то важному. Я еще ни разу не видел, чтобы он был так задумчив во время наших бесед.

Вдруг его голова упала на грудь, словно он больше не мог ее держать. Он достал еще одну сигарету, поднял голову и сказал:

— Надеюсь, ты захватил с собой ручку. Она тебе пригодится. «Красавица горилла», «Львиное сердце», список ядерных фугасов, «Проблеск», правила применения оружия в мирное время, «Холодный огонь», «Винтекс-Цимекс», «Опытный лучник», порядок действий в чрезвычайной обстановке Европейского командования вооруженных сил США, «Изысканное шампанское», CONPLAN 420 °Cедьмой моторизованной пехотной дивизии, «Искреннее благородство», оперативный план 12-й танковой дивизии немцев, — затараторил Род. — Ой, прости. Давай я повторю.

Я уже записывал все это на полях страниц, вырванных из книги Рода. Он любезно повторил мне весь список — насколько я мог судить, слово в слово.

— Мы с Клайдом стянули их все. Мы скопировали планы и продали их венграм. О каком ты хочешь узнать подробнее?

Первым в памяти всплыл «Опытный лучник».

— «Опытный лучник», — сказал Род. — Отличный выбор.

После этого тон и темп его речи изменились. Он заговорил голосом Уолтера Кронкайта^[31], озвучивающего документальный фильм:

— 1983 год стал опасным годом в истории «холодной войны». В апреле ВМС США отправили в северную часть Тихого океана сорок кораблей, триста самолетов и двадцать три тысячи моряков. Они сформировали, возможно, самый крупный и мощный флот в истории, чтобы проверить советскую боеготовность в этом регионе. Пять месяцев спустя, 1 сентября, рейс 007 авиакомпании Korean Air Lines был сбит над островом Сахалин, в закрытом советском воздушном пространстве. Среди 269 погибших пассажиров и членов экипажа находился член Палаты представителей Ларри МакДональд, демократ от Джорджии. Напряжение и без того нарастало, когда 26 сентября советская орбитальная система обнаружения ракетных ударов некорректно засекла запуск одной МБР с территории Соединенных Штатов. За ним последовало еще четыре некорректных оповещения о запусках МБР. Похоже, Советы воздержались от ответного запуска лишь по счастливому стечению обстоятельств, поскольку дежуривший в тот день советский подполковник не сообщил командованию о полученных сигналах.

Обычным голосом Род спросил:

— Тебе нужно его имя?

Я отрицательно покачал головой, и он снова заговорил, как Кронкайт.

— Несколько недель спустя, в начале ноября 1983 года, НАТО подбросило на порог Советам крупнейшую ложную ядерную атаку в истории. Считается, что во время учений под кодовым названием «Опытный лучник» Москва была ближе к нанесению превентивного ядерного удара, чем в любой другой момент холодной войны, включая Карибский кризис. Но история гораздо сложнее, потому что — та-дам! — в руках Советов уже была вся схема учений НАТО.

Рамси торжествовал, рассказывая мне об этом, и явно любовался собой. От сдержанности и задумчивости не осталось и следа — Род вернулся к своему истинному темпераменту.

— И кого за это благодарить? — спросил я, не сомневаясь в ответе.

Род лишь скромно кивнул.

— Слушай, — сказал я, — это бред. Если у русских был план «Опытного лучника», они бы так не возбудились. Они бы знали, что это только учения.

— Джо, Джо, Джо, — ответил Род, благожелательно улыбаясь, — в этом вся прелесть.

— Какая еще прелесть?

— Русские купили у нас планы через венгров, а затем решили, что мы продали им дезинформацию, чтобы прикрыть настоящую атаку НАТО. Ты ведь сам знаешь, как они подозрительны. Мы получили деньги. Они забеспокоились. Само собой, как только они поняли, что «Опытный лучник» идет именно по тому плану, который мы предоставили, они прониклись к нам доверием. И это было прекрасно!

«Ага, — подумал я, — и миллионы людей могли погибнуть, пока вы с Клайдом шлифовали свое реноме и закапывали крюгерранды в мерзлую немецкую землю, мерзавец ты этакий». Но я понимал, что еще успею сказать это. Пока что я давил на Рода, чтобы он рассказал мне о других планах из своего перечня. Чем больше нам удалось бы разузнать об этих документах, тем легче было бы отстоять дело в суде.

— Начни с того, который ты украл первым, — предложил я.

Род по-прежнему был в ударе и с радостью продолжил рассказ:

— Я точно помню, что это было. Клайд все еще проверял меня. Он сказал, что ему нужна последняя версия CONPLAN 4200. Его постоянно пересматривали, и венграм он был особенно интересен. Я скопировал его вместе со всеми изменениями. Не помню, сколько заплатили Конраду, но довольно много — минимум двадцать тысяч долларов.

— Погоди, что еще за CONPLAN? — спросил я, не потому что не знал этого, а потому что хотел услышать, что знает он.

— Джо, это план действий в особой обстановке, — объяснил Род самым терпеливым тоном. — Я уже о таких рассказывал, когда ты приходил с Элом Юэйсом. Эти планы описывают порядок действий всех военнослужащих, от генералов до рядового состава, в непредвиденной ситуации. Они особенно важны для войск передового развертывания.

— Прости, что перебиваю, — снова вставил я, — но какой был уровень секретности у этого документа? Мне просто хочется понять.

— Совершенно секретный, — небрежно бросил Род. — Но некоторые приложения к ряду планов CONPLAN были помечены грифом «совершенно секретно, особой важности».

Я снова решил уточнить слова Рода, чтобы быть во всеоружии в суде:

— Так насколько важной была информация в этом CONPLAN 4200?

— Чрезвычайно важной. Там было в подробностях описано все, что мы будем делать. Скажем, космический шаттл падает на чужой территории или военный самолет сбивается с курса и совершает вынужденную посадку за «железным занавесом». Это настоящая библия на случай любых проблем. Ты что, не слушал, когда я об этом говорил?

Я пропустил вопрос мимо ушей и попытался вогнать еще один гвоздь в крышку юридического гроба Рода:

— И ты скопировал этот план? Ты его читал?

— Конечно, читал, мне ведь приходилось вносить в него последние правки. Как мне было понять, где новое, а где старое, если бы я его не прочел?

Тут Рамси закрыл глаза, словно отгораживаясь от меня, и принялся наизусть цитировать один из самых любопытных отрывков документа. Мне стало по-настоящему страшно. Он назвал номер страницы и даже заметил, что этот отрывок находился в нижней трети с левой стороны. Мне ничего не оставалось, как это записать.

Все это меня потрясло, но я не собирался упускать момент для проверки.

— Держу пари, ты не сможешь повторить это еще раз, — сказал я, вытаскивая еще одну страницу книги, чтобы писать дальше.

Род невозмутимо помолчал, словно ожидая поцелуя, а затем повторил все слово в слово. Вдобавок к этому он сообщил, какой копир использовал и как ему пришлось вытаскивать из документа огромные скрепки.

— Ладно, гений, — сказал я, когда он закончил, — я на днях все это проверю, чтобы удостовериться, насколько ты точен в формулировках.

Когда я сложил страницы и сунул их в карман, Род сложил пальцы домиком, прямо как председатель Федеральной резервной системы — что, кстати, было его раздражающей привычкой № 22, — и сказал мне просто и решительно:

— Ты увидишь, что я совершенно точен.

Он отвез меня обратно к «Эмбасси Сьютс». Мы почти всю дорогу молчали. Род включил радио, возможно, потому что не хотел слушать очередную мою лекцию о гигиене, планировании расходов, регулярной уборке в такси и всем таком. Он несколько раз давал мне понять, что хотел бы познакомиться со мной раньше. «Будь у меня отец вроде тебя, — сказал он однажды, — все могло бы сложиться иначе». Возможно, но порой я чувствовал себя мужем-подкаблучником в изжившем себя браке. И все же на парковке «Си-Уорлда» случилось кое-что важное и очень серьезное. Рухнул барьер. В каком-то смысле наше молчание во время поездки по Интернейшнл-драйв это подчеркивало.

У отеля Род увидел мою машину в левой части парковки и встал позади нее. Я вытащил из бумажника 146 долларов, гадая, как смогу обосновать такие расходы. «Это все за такси?» — так и слышал я недоумевающий голос бухгалтера. Род подошел ко мне, раскинув руки и крепко меня обнял. В кои-то веки я не стал проверять, вооружен ли он. Если бы он хотел меня пристрелить, он сделал бы это несколько часов назад.

— Спасибо за помощь, Род, — сказал я, обрадованный прогрессом этого вечера.

— Джо, еще кое-что.

— Не беспокойся, я передам Муди, что ты по ней скучал.

— Нет, дело не в этом. Все гораздо серьезнее. Та квартира была по колено завалена бумагами.

— Какая квартира, Род?

— Конспиративная, — ответил он. — Клайд снял ее, чтобы мы могли обрабатывать документы, которые я воровал.

Наличие «конспиративной квартиры» у Конрада и Рамси потрясло агентов национальной безопасности. Такого поворота никто не ожидал.

— Сняли квартиру? — с неприкрытым скепсисом спросил сотрудник Вашингтонского регионального отделения. — Джо, может, до Тампы еще не дошли эти сведения, но шпионы квартир не снимают.

«По колено в украденных документах? — ответил мне факсом сотрудник штаб-квартиры ФБР. — Слушай, Наварро, такое впечатление, что эти ребята организовали шпионский супермаркет. “Выбирайте! Покупайте!”»

Когда я сообщил, что Род снимал все «стянутые» документы и записывал видео прямо поверх диснеевских мультиков, мне сказали, что он пересмотрел диснеевских творений — и я тоже, раз поверил такой чепухе. Заявление о том, как Род разработал проект (так и не реализованный) портфеля, который мог мгновенно уничтожать информацию на кассетах, подвергая их воздействию двух мощных магнитов — по-научному это называется «размагничиванием», — привело к новой порции насмешек: «Да этот парень — Эдисон!»

Думаете, хотя бы военные забеспокоились, когда я сказал им, что Род однажды видел на полу той квартиры «Черную книгу»? «Черная книга», считай, армейский эквивалент ежедневного президентского доклада. В ней приводятся последние снимки со спутников, данные радиоперехватов и другая критически важная информация для командующих войсками по всему миру — информация высочайшего уровня секретности. Насколько я знал, до сих пор «Черные книги» не исчезали и не заканчивали свой путь на полу шпионских квартир.

Когда я сообщил в Лэнгли, что Рамси и Конрад использовали украденные документы, чтобы налаживать связи с другими разведслужбами, там лишь посмеялись над тем, что шпион может работать сразу на несколько спецслужб. Я проинформировал Лэнгли об операции DAVID, в ходе которой, если верить Роду, Конрад притворился сотрудником чешской разведки и за 120 000 долларов продал излишки документов ЦРУ. Эту новость встретили праведным негодованием.

Какое-то время все было даже забавно. Но вскоре «конспиративная квартира» повисла у меня на шее тяжким грузом как доказательство, что Род меня дурил. Мол, он подманивал меня, чтобы я кормил его ужинами и оставался его лучшим другом.

Вдобавок мы никак не могли извлечь адрес конспиративной квартиры из потрясающей во всех остальных отношениях памяти Рода. Отчасти проблема заключалась в недостатке ресурсов. Когда мы попросили ВРО снабдить нас картой Бад-Кройцнаха, нам прислали потрепанную туристическую листовку 25-летней давности, отпечатанную по заказу какой-то немецкой торговой палаты. Крошечную карту окружали огромные рекламные баннеры всевозможных туристических заведений. Я не мог поверить, что в Бюро не нашлось карты лучше. Но ВРО действительно не смогло нам больше ничего предоставить.

У нас также возникла проблема с кадрами. Род обожал Терри Муди, но она была уже на последних месяцах беременности и старалась как можно меньше выезжать из города, а затем и вовсе перестала покидать офис. Терри замещала Сьюзен Лэнгфорд, которая прекрасно справлялась с работой. Сьюзен обладала потрясающим чувством юмора и умела разрядить обстановку, когда ситуация слишком накалялась. Она недавно пришла на службу, была молода и полна энергии. Но всякий раз, когда мы с Родом слышали ее тяжелый южный говор, мы оба начинали скучать по легкому среднезападному акценту Терри и той рассудительности, которая шла к нему в нагрузку. Вывод: в глазах Рода Рамси Сьюзен не могла заменить миссис Муди, и это было серьезно. Я впервые видел такую верность с его стороны.

При прочих равных мне в напарники больше подходил Рич Лихт. Рич совсем недавно перевелся в наше отделение и до сих пор приезжал на работу из Орландо, где он начал свою карьеру в ФБР. Это могло пойти нам на пользу, если бы Род снова, скажем, подхватил триппер и потребовал бы внимания. Рич был не просто умным парнем, но и имел юридическое образование, то есть умел задавать вопросы, проясняющие предмет.

Но Линн Тремейн и особенно Терри Муди доказали, что Род предпочитает, чтобы на наших встречах присутствовала хотя бы одна женщина. Кроме того, Рич должен был работать в офисе и анализировать все зацепки. Кроме того, я мог вызвать бунт, если бы начал таскать Рича с собой в Орландо. Начальница стенографисток сообщила мне, что женская часть отделения провозгласила Рича «самым красивым агентом офиса». Даже далекий от романтики Наварро заметил, как все головы неизменно поворачивались в его направлении, когда он проходил мимо. Лишив стенографисток этого красавчика, я рисковал снизить темпы перепечатки моих форм FD-302.

К тому же оставалась вероятность, что Род действительно занимался тем, о чем мне хором твердили все агенты из Вашингтона: он играл со мной, запутывал меня, бесконечно затягивая наше общение.

Мы со Сьюзен снова и снова просили Рода представить, как он выходит из ворот базы Восьмой ПД и идет в квартиру. И снова, и снова Род забывал повернуть, выбирал не тот переулок и приводил нас то к развалинам замка графов Шпонгеймских, то к средневековой католической церкви Святого Николая, то к какому-то участку древней городской стены. Там он, конечно, не мог удержаться, чтобы не прочитать нам получасовую лекцию о старой римской дороге или о Франкской империи, или о прославленном раввине Эфраиме бар Елиэзере Ха-Леви, которого колесовали именно на этом месте тринадцать столетий назад. Хуже всего было, когда во время этих виртуальных экскурсий Род выводил нас за город, к одной из его любимых виноделен, где производили рислинг или сильванер. Тогда нам приходилось выслушивать очередную диссертацию о сортах винограда, типах почвы и бог знает о чем еще. Сьюзен достаточно ценила вино, чтобы находить эти рассуждения интересными, но с нее не требовали скорейшего разрешения этой загадки или доказательства, что Род Рамси врет.

Те несколько адресов, которые Род «вспомнил» по нашему настоянию, ничего нам не дали. Мы лишь разозлили владельцев квартир, когда убедили немецкие власти провести проверку. Теперь немцы присоединились к хору ВРО и штаб-квартиры ФБР, утверждая, что практически вся информация Рода, «вероятно», придумана им самим. В последнем коммюнике из Бонна сообщалось: «Согласно сведениям немецкой стороны, “неопровержимо доказано, что этой квартиры не существует”».

— Неопровержимо? — удивилась Сьюзен, когда я показал ей телетайп. — Кто вообще так говорит?

— Это такое немецкое слово, — ответил я. — Означает: идите в задницу, перестаньте тратить наше время, мы больше с вами цацкаться не будем.

Через несколько дней я приехал в Орландо по другим делам и спросил Рода, сможем ли мы ненадолго встретиться в «Эмбасси Сьютс».

— Без проблем, — ответил он.

Однако, когда он приехал на встречу, ничего не изменилось. Он утверждал, что чуть не в лепешку расшибается, пытаясь вспомнить адрес, дорогу к квартире, заметные ориентиры или хоть что-то еще, но все тщетно. По его словам, с ним никогда раньше ничего подобного не случалось.

— Не сдавайся, — сказал я, понимая, что фактически прошу его передать мне веревку, на которой я его повешу. — Ребята из Вашингтона мне уже всю плешь проели. Они думают, что квартиры не существует.

После этого мне пришлось на некоторое время отлучиться. Ел я мало, но проблем с желудком было хоть отбавляй. Когда я вышел из туалета, Род отодвинул стеклянную дверь и стоял на маленьком балкончике, куда не вмещался даже складной стул.

— Джо, — начал он, — да я готов с балкона прыгнуть, если так они поверят, что я говорю правду о квартире. Я не хочу, чтобы кому-то казалось, будто я специально вам вру.

Я был тронут — да и как иначе? — но по многим причинам мне вовсе не хотелось, чтобы в моем послужном списке (и в мыслях) появилась пометка о самоубийстве.

— Род, — сказал я, — возвращайся в комнату и садись на диван. Прошу тебя. Мы найдем выход.

Слава богу, он меня послушал.

Позднее агент наблюдения, стоявший на парковке, говорил мне, что чуть не обоссался, когда увидел, как Род перегнулся через перила балкона. По его словам, он на мгновение подумал, что мне надоело возиться с Родом и я решил заставить его спрыгнуть. Не стоит объяснять, как ужаснуло меня это предположение.

В тот день, вернувшись в Тампу, я пошел к Ричу.

— Свяжись с заместителем нашего атташе по правовым вопросам в Германии, — велел я. — Мы больше не будем ждать, пока все запросы пройдут по каналам штаб-квартиры. Скажи ему, что я лично заинтересован в этом деле. Скажи, что мы крайне разочарованы бездействием армии и ВРО, и попроси его прислать нам аэрофотоснимок Бад-Кройцнаха.

— Где он его возьмет?

— Не знаю, мне плевать. Пусть найдет где-нибудь.

Через три дня атташе по правовым вопросам Эд Битти позвонил мне ближе к полудню.

— Он уже летит к тебе, — сказал он.

— Кто летит?

— Я обдумал твою просьбу и вспомнил, что после школы работал в дорожной бригаде. Мы всегда ориентировались по аэрофотоснимкам. Я пошел в Управление гражданского строительства и купил снимок Бад-Кройцнаха за тридцать семь немецких марок. Ты получишь его со дня на день.

— Храни тебя Бог, Эд.

— Забудь о Боге, — ответил он. — Просто вызови меня свидетелем по делу. Я не откажусь недельку провести в солнечной Тампе. В Бонне в это время года холод собачий.

— Я выпишу тебя на месяц, — заверил я его.

— Бывай, Джо. Я рад, что смог помочь.

— Спасибо тебе огромное.

Все решил один звонок небезразличному человеку, который был готов поднять свою задницу. Почему всегда так сложно найти людей, способных помочь?

Когда аэрофотоснимок прибыл в Тампу, мы с помощью фотоувеличителя растянули его до размеров плаката. Затем мы со Сьюзен скатали его в рулон и отправились в «Эмбасси Сьютс» на очередную встречу с Родом, надеясь, что она окажется короткой.

Так и вышло. Род минуты две стоял над картой, уперев руки в боки, а затем приставил палец к воротам базы и принялся чертить свой путь, озвучивая названия улиц и знакомые достопримечательности. Потом он взял у меня восковой карандаш, снова внимательно взглянул на карту, обвел какой-то дом в ничем не примечательном районе и сказал:

— Вот он. Йозеф-Шнайдер-Плаза, дом четыре.

И мы вздохнули с облегчением.

Я обнял его, а затем его обняла и Сьюзен.

— Ты уверен? — спросил я.

— На все сто, — ответил он. — Может, теперь поедим?

Два дня спустя немцы неохотно отправили машину без опознавательных знаков к дому номер 4 по Йозеф-Шнайдер-Плаза. Они медленно катили по улице, уверенные, что их снова послали по ложному следу, когда работавший в саду старичок поздоровался с ними. Он представился Карлом Габриэлем Шмидтом и ошарашил их словами:

— Я знал, что вы рано или поздно придете меня повидать, — сказал он. — Проходите.

Он подтвердил, что Конрад снял у него квартиру и поменял замки, после чего проводил там немало времени с «юным другом» (описание которого в точности совпадало с приметами Рода Рамси). При этом у них всегда горел свет, и очень яркий.

После этого единственного подтверждения того, чего раньше не знал никто — ни немцы, ни военные, ни ВРО, ни даже шведы, — расследование приняло совершенно новый, гораздо более серьезный оборот. Рода Рамси больше не могли игнорировать. Я надеялся, что и меня тоже.

Две вещи.

Во-первых, Род не врал насчет документа, зачитанного по памяти. Я в тот же вечер отправил его версию военным, у которых в архиве лежал оригинал этого плана. Их ответ начинался словами: «Это в высшей степени невероятно…» Каждое слово, номер страницы, положение абзацев — Род запомнил все. Конрад чуть не упал со стула, когда я показал ему длинный отрывок, который Род заучил наизусть, пока стоял у копира в Восьмой ПД, и подтверждение военных. Он понял: такое бывает раз в жизни.

Во-вторых, нам с любым из моих напарников (Лэнгфорд, Муди или кто угодно еще) дали зеленый свет на неделю допросов, которые должны были показать, что еще скрывает Род. Очевидно, история об «Опытном лучнике» не на шутку всполошила конторских крыс из Вашингтона. Слухи о потрясающей памяти Рода дошли и до высших кругов. Хотя мы еще не знали всего списка документов, которые валялись на полу той квартиры (и могли никогда не узнать), дом номер 4 по Йозеф-Шнайдер-Плаза оказался именно таким, каким его описывал Род.

«И что это нам дает?» — снова и снова спрашивали агенты Форт-Мида и Лэнгли и даже тугодумы, сидящие в штаб-квартире ФБР на Пенсильвания-авеню. Они задавались и другим вопросом: «Какого черта мы узнаём об этом только сейчас, через четыре года после начала расследования по делу Конрада?»

Но сначала надо было разобраться с практическими вопросами. Еще в ноябре, когда директор Сэшнс посетил отделение в Тампе, он велел мне установить круглосуточное наблюдение за Родом, что было вполне разумно, хоть и добавило мне хлопот. Круглосуточное наблюдение требует огромных затрат, не только потому, что в нем задействовано большое количество агентов (в нашем случае их было больше дюжины), но и потому, что им нужна инфраструктура — номера в отелях, еда, бензин и т. д.

В мире коммерции эти проблемы решаются просто — компании выдают своим сотрудникам кредитные карты. Но в ФБР такой возможности не было. Нашим агентам приходилось пользоваться собственными кредитками, а в конце месяца просить компенсацию. Обычно все шло гладко, но при такой масштабной операции системы нередко ломались, а счета запаздывали. Так произошло и на этот раз. Все задействованные в деле почти исчерпали лимиты личных кредитов, когда штаб-квартира наконец-то соизволила перевести в Тампу четверть миллиона долларов.

Чтобы организовать распределение средств, Корнер вручил мне все бумаги и велел сходить в банк и получить деньги мелкими купюрами. Он отправил со мной Муди, которая должна была проследить, чтобы я «вернулся назад, если вдруг [мне] захочется сбежать с наживой».

По дороге в банк Терри шла немного позади меня и держалась чуть в стороне.

— Может, рядом пойдешь? — наконец спросил я. — А то как-то странно.

Ее ответ:

— Так мне проще будет выстрелить тебе в спину.

Да уж, с ней шутки были плохи.

Только после обеда, когда мы снова поехали в Орландо, Терри выложила мне свои новости. Ее гинеколог назвал дату, после которой ей нельзя будет путешествовать. Оставалась всего неделя до того дня, когда ей предстояло перейти на работу в офисе.

Ужин был печален. Когда Терри отлучилась в туалет, я сказал Роду, что она уже на финишной прямой, а потому, возможно, больше не приедет в Орландо, и он совсем приуныл. Хоть я и ожидал этого, мне оставалось лишь гадать, как повернуть все в нашу пользу. Я надеялся, что ответ уже найден.

Наверху я изменил обычную рассадку. Мы с Муди сели на диван, а Род занял место Терри на кресле, лицом к нам обоим. Я хотел, чтобы он вернулся к роли, которую любил больше всего, чтобы он снова стал профессором Рамси, мистером Умником.

— Род, — сказал я, когда мы расселись, — расскажи-ка нам о ракетах «Першинг». Что они делали в Германии?

— С какого момента начать?

— Как считаешь нужным. Верно, агент Муди?

Терри согласно кивнула, а Род вытащил сигарету и открыл банку колы, которую взял в маленькой сумке-холодильнике, стоящей прямо возле него.

— Ну-у-у… — театрально начал он. — История начинается с Советов. С конца 1970-х они начали устанавливать на западных границах баллистические ракеты SS-20, которые угрожали не только крупным европейским городам, но и ключевым авиабазам НАТО в Великобритании. Джимми Картер полагал, что нам сначала нужно провести переговоры с Кремлем, чтобы русские откатили ракетные комплексы, а если это не сработает, дать симметричный ответ. Установить наши ракеты вдоль восточной границы Западной Европы, нацелив их на крупные советские города, авиабазы и подобные объекты. Вы еще не потеряли нить?

— Я слушаю, — ответил я.

— Это очень полезно знать, — добавила Терри.

— Прекрасно. Прекрасно. Само собой, у Рональда Рейгана был другой план. Переговоры с Советами его не интересовали — он хотел поставить их на колени. В середине 1983 года НАТО по настоянию Рейгана заявило о начале установки американских крылатых ракет в Италии и Британии, а также баллистических ракет «Першинг-2» в Западной Германии. Наконец, 22 ноября — ровно через двадцать лет со дня убийства Кеннеди [добавил Род, словно бросая милостыню нищим] — парламент Западной Германии одобрил развертывание. На следующий день ракеты «Першинг-2» стали прибывать на немецкую территорию.

— Как на это отреагировали граждане Западной Германии? — спросила Терри. Я как раз подумал, что многие из них наверняка разозлились. Задай я этот вопрос, Род бы пожурил меня за наивность, но его озвучила Терри. Общение с ней подходило к концу — вполне возможно, это была ее последняя встреча, — поэтому Род был сама толерантность.

— Уверен, Терри, тебя не удивит, — великодушно начал он, — что многие немцы были совсем не рады оказаться рядом с ядерным щитом всего западного мира. Даже если бы Советы не ударили первыми, от ошибок никто не застрахован. Сигналы перехватываются, ракеты запускаются без причины, с летучими веществами обращаются неправильно…

К тому же…

— Что? — встревоженно спросила Муди, но я почувствовал, что ее тревога наигранна, чтобы подпитать нужды нашего лектора.

— Истории звонков тогда не было.

Настала моя очередь вмешаться и стать голосом разума:

— Да, конечно, мы все смотрели «Доктора Стрейнджлава»^[32]. Какой-нибудь безумец дорывается до власти. Слим Пикенс летит на ракете прямо в кремлевскую трубу. Но ведь в реальном мире, Родни [нараспев], все это оружие утыкано предохранителями?

— Верно, Джо, — ответил Род, — совершенно верно. Ты прекрасно подготовился. — Он сделал паузу и усмехнулся, а затем продолжил: — Точнее, ядерные ракеты вроде «Першинг-2» имеют два предохранительных механизма: предохранительные устройства ядерного боеприпаса — они же ПУЯБ [снова «ха-ха»] и системы ламинированных указателей подлинности сообщений с разрешением на применение ядерного оружия, они же «вафли». Вот только несладкие [и опять «ха-ха», на этот раз преимущественно в сторону Муди]. Более того, на военных базах, имеющих дело с ядерным оружием, ПУЯБы и «вафли» хранятся в святая святых — в центре управления действиями в чрезвычайной обстановке. Это маленькая комната — вспомни фильмы, Терри, кино нуар, — где получают важнейшие сообщения об утилизации ядерных материалов.

— Штаб Восьмой ПД в Бад-Кройцнахе тоже относился к таким базам? — спросил я.

— Да, конечно, — сказал Род. — Восьмая ПД отвечала за развертывание и применение ядерных ранцев и артиллерийских снарядов в Фульдском коридоре для остановки советских танков.

— Ранцев? — переспросила Муди.

— Ядерных фугасов, Терри, — взмахнув рукой, ответил Рамси. — Их провозили по немецким деревням — разумеется, не сообщая об этом местным жителям.

— О боже! — воскликнула Терри.

— Фактически в Бонне разработали план самоубийственной обороны, — объяснил Род, — на случай если у НАТО не хватит танков, чтобы остановить советский натиск. Немцы ведь поклялись, что никогда больше не позволят русским оккупировать свою страну. Никогда в жизни, — повторил он для пущей важности.

Я понятия не имел, куда он клонит, и видел, что беременной Муди опять приспичило в туалет, но Род так погрузился в тему, что прерывать его мне не хотелось.

— Скажи-ка, Род, правильно ли я понял, — вклинился я, — что эти ядерные ранцы нельзя активировать без предохранительных устройств и указателей подлинности…

Род кивнул, но при этом нахмурился.

— Я что-то упустил? — спросил я.

— Да, кое-что.

— И что же?

— Джо, так работают не только ранцы. Все ядерное оружие в Европе подчиняется одной системе управления и контроля. Тот же код, который активирует ранцы, активирует и ракету «Першинг» — и наоборот.

— Понимаю. А центр управления, где находятся все эти ПУЯБы и «вафли», как я понимаю, — это какое-то хранилище?

Род снова кивнул, но на этот раз не нахмурился.

— И это весь ядерный щит? Он кажется довольно хлипким.

— Это точно, — согласилась Муди.

— Боюсь, Джо и Терри, вы кое-что упускаете.

— И что же?

— ПУЯБы и «вафли» хранятся в сейфе, который могут открыть только два человека, одновременно отмыкающие две комбинации замков, а эти комбинации меняются на каждой новой смене хранителей центра управления.

— Что ж, — сказал я, — теперь звучит надежно. Всегда найдется волк в овечьей шкуре, который попробует обойти все проверки.

— Это самая надежная система, которую под силу разработать человеку, — заверил меня Род.

Здесь наш разговор кажется коротким, но, когда я посмотрел на часы, оказалось, что прошло уже четыре часа. Спина моей рубашки насквозь промокла от пота. (Пожалуй, мне следовало обратиться к врачу: я потел больше обычного.) Род же так хотел в туалет, что у него чуть глаза из орбит не вылезали.

— Пора прерваться, — объявил я. — Терри, иди первая. Я за тобой.

Пока Род был в туалете, я снова передвинул мебель, как раньше. Род должен был сесть на диван, а Терри — в свое кресло чуть поодаль от него. Я переложил сигареты Рода и переставил пепельницу на тумбочку возле его нового места, но холодильник оставил на столе. Когда я выкатил из спальни свое вращающееся кресло, Род как раз вернулся, даже не вытерев лицо.

— Терри удобнее в кресле, — объяснил я, указывая ему на диван.

Как только он устроился и вынул новую сигарету, я продолжил беседу.

— Род, может, расскажешь агенту Муди?

— О чем?

— О том, как ты воровал ПУЯБы и «вафли».

Это была просто догадка — и ничего более. Если бы я облажался, мы бы вернулись к тому, с чего начали, а может, и того хуже. Но что-то в его последнем ответе — «это самая надежная система, которую под силу разработать человеку» — подсказало мне, что Роду и здесь есть чем похвастаться. Кому еще стимулировать его нарциссизм, как не Терри Муди? К тому же ему могло не выпасть другого шанса произвести на нее впечатление.

Род нуждался во мне — я был его другом, отцом, советчиком, даже жизненным наставником. Но Терри укрепляла его мужественность. Ее интерес к нему доказывал, что он не катастрофический неудачник, которому месяцами наставляли рога в его собственном трейлере. Поэтому он так расстроился, когда я сообщил ему, что ей придется оставить это дело. Теперь я надеялся, что он не устоит перед искушением покрасоваться перед Терри, рассказав о своей величайшей диверсии (если, конечно, он действительно ее провернул). И он, как по заказу, преподнес Терри эту историю.

— Они были глупцами, — начал он, обращаясь к ней. — Лентяями.

— Они? — спросил я.

— Род, — мягко сказала Терри, подаваясь вперед, — может, лучше начнешь сначала?

Род сделал паузу, кивнул и начал заново.

— Венгры и чехи сообщили нам, что Советам чрезвычайно интересен ядерный потенциал и ядерные технологии Запада. Особенно процедуры управления, обеспечения безопасности и запуска, — сказал он, и в его голосе послышалось облегчение, словно он радовался, что вот-вот сбросит с себя эту ношу. — Клайд готовил меня к переводу в Гейдельберг, где я должен был получить доступ к еще более секретной информации. Джо, я тебе уже об этом говорил.

— Я помню, — ответил я. — Штаб по Центральной Европе.

— Именно. Но сам я ехать туда не хотел. Мне нравился Бад-Кройцнах. Мне нравилось работать с Клайдом. Он многому меня научил, а в Восьмой ПД и так было немало ядерных секретов, поэтому…

— Поэтому? — подтолкнул его я.

— Поэтому я сделал то, на чем все время настаивал Клайд. Я проявил инициативу. Сам стал предпринимателем.

Род рассказал, что положение хранителя совершенно секретных документов особой важности Восьмой ПД давало ему легальный повод время от времени посещать центр управления. Даже без помощи Клайда (который в этом не участвовал) Род заметил, где находятся самые интересные вещи, и принялся втираться в доверие к персоналу центра управления, делая служащим одолжения — много всяких одолжений. Для одних он выполнял поручения, другим покупал сигареты, третьим помогал в делах, ведь все эти ребята не могли далеко отходить от своего рабочего места.

Все это, само собой, шло вразрез с уставом. Хранители должны вести отшельническую жизнь монахов, но ведь Род имел нужный уровень доступа, да и сам был хранителем секретных документов. Разве они чем-то рисковали?

В итоге Род остановился на двух ребятах.

— Когда они работали в ночную смену, я заходил к ним утром по дороге на работу и приносил сладкие булочки. Когда их смена была с 16.00 до полуночи, я приносил кофе. В конце концов, у всех нас был одинаковый уровень доступа. Если ты работаешь хранителем, тебе хочется, чтобы работа была как можно более скучной. Мне не положено было там находиться, но я приходил и уходил в любое время.

Само собой, Род не просто так демонстрировал неслыханную щедрость. Вскоре два его приятеля начали удовлетворять его ненасытное любопытство, объясняя, какие процедуры приняты в центре управления: они рассказали о сейфе, который могли открыть только двое, и о том кладе, что лежал внутри.

Вся информация по ядерному вооружению должна была извлекаться моментально. Когда тебе велят активировать ядерные ранцы, ты готов выполнить приказ сейчас же, а не через пять минут и даже не через одну. Поэтому, чтобы сократить время между приказом и исполнением, оба хранителя использовали в качестве кода одну цифру — для открытия каждого замка достаточно было движения руки.

— Как ты это выяснил? — спросил я.

— Я с ними поспорил.

— На что?

— Ни на что. Я просто сказал: «Давайте проверим, кто шустрее». Типичная мужская бравада — они тут же подскочили к замкам, чтобы выяснить, кто откроет свой быстрее. Как оказалось, они использовали один и тот же трюк — ограничивались одной цифрой.

— Ого!

— Представляешь? Какие же они идиоты, что показали мне это.

— Еще бы, — бросил я.

— Через два дня я пришел снова и болтал с ними, пока они не захотели покурить. Я сказал: «Я вас прикрою». На перекур у них уходило не больше семи минут.

Я не сомневался, что он точно знал весь их распорядок дня.

— Как только они вышли, я пощелкал замками и получил ПУЯБ. Он похож на кредитную карту. Я сунул его в бумажник. Клайд пришел в восторг. Венгры были вне себя от радости. В Кремле, наверное, и вовсе пустились в пляс.

Он сказал, что таким же образом сумел стащить даже не один, а целых два указателя подлинности — про запас. Клайд снова его похвалил. В Будапеште вручили новые медали. На Красной площади водили хоровод.

Мне не хотелось прерывать рассказ Рода, но в конце концов я не сдержался.

— Род, — сказал я, — ты ведь там служил. Ты не боялся за свою безопасность, продавая эту информацию Советам? Ведь эти ракеты и ранцы защищали тебя тоже.

— Ты не понимаешь, Джо, — ответил он. — Дело было не в ПУЯБах и не в «вафлях». Для нас с Клайдом война не имела значения. Важна была только алхимия — мы хотели превратить ПУЯБы в золото. Советы платили целое состояние за любые сведения о ядерном вооружении. Все было точно так, как говорил Клайд: мы продавали самое ценное — информацию. Это был наш товар.

Он сделал минутную паузу, чтобы мы осознали его слова, а затем повернулся к Муди и вручил ей еще один подарок.

— Но я не сказал Клайду, что у меня была еще одна «вафля», которую я оставил себе.

— Ну, разумеется, — сказала Терри тоном матери, которая прекрасно знает своего сына.

— Я не сказал Клайду о второй «вафле», потому что хотел сохранить ее на черный день.

— Она и сейчас у тебя? — спросил я.

— Нет, — ответил Род. — Я сломал ее и сжег обломки за маминым трейлером после второй беседы с тобой и Линн. Я подумал, что вы вернетесь с ордером на обыск.

Тут я вспомнил, как Вашингтонское региональное отделение приказало приостановить дело на целый год. Что еще продал или уничтожил Рамси, пока в Вашингтоне воротили носы от наших донесений?

Затем Род снова обратился к своей дьявольской памяти и в мельчайших подробностях описал нам тот костер на заднем дворе — какие были запахи, как поднимался дым, как плавился материал под действием пламени. Слушая его, я повторял себе: «Запоминай, Наварро, запоминай каждое слово».

В час ночи я отправил Муди в постель, закрыл дверь в спальню и позвонил другому Муди, который, должно быть, уже потерял жену. (Не так давно Лусиана тоже ждала ночами у телефона. Теперь она знала, что он все равно не зазвонит.) Мы с Терри приехали на двух машинах, думая, что она сможет уехать пораньше. Вместо этого я сказал другому Терри, что она переночует здесь и вернется утром. Все равно номер был уже оплачен. Когда Род снова отлучился в туалет, я сварил ему кофе в маленькой гостиничной кофеварке.

— Где Терри? — спросил Род.

— Ушла спать, — ответил я, кивая на закрытую дверь в спальню. — Она слишком устала.

— Пойми, Джо, это была игра. Наш бизнес. Мы с Клайдом не планировали поджарить все эти немецкие деревни.

— Игры не обходятся без последствий, Род.

Он молча обдумывал эту фразу минут пять, потягивая кофе. В пепельнице тлела сигарета, Род снова уткнулся взглядом в колени. Затем он поднял глаза и сказал слово, которое потрясло меня до глубины души.

— Шифры.

— Шифры? — переспросил я, хотя уже догадывался, к чему он клонит.

— Эти ребята охраняли ПУЯБы и ядерные «вафли». Они должны были знать, как расшифровывать тонны совершенно секретных документов особой важности, причем чертовски быстро. Так в армии устроены коммуникации по этим вопросам. Я уговорил их научить меня всяким приемчикам криптографии. Это было потрясающе. А потом…

— Потом?

— Я выудил у них всю возможную информацию о криптографии и в конце концов достаточно вошел в доверие, чтобы мне передали списки ключей, которые подлежали уничтожению. Сами они не хотели по холоду идти к сжигательной установке, где мы уничтожали все документы.

— И вы с Клайдом продали эти шифры…

— Конечно. Русские были в восторге.

В восторге? В восторге, черт возьми. Ну все, больше терпеть я не мог. Пожалуй, еще немного — и Муди проснулась бы от шума и увидела на ковре кровавое месиво.

До этого момента я лишь однажды так сильно хотел избить Рода. Это произошло за одним из наших плотных ужинов со стейками. В тот день я велел Ричу Лихту и Марку Ризеру следовать за нами в Орландо и сесть за столик неподалеку, чтобы увидеть нашего подозреваемого во плоти. Род вел себя ужасно — свысока общался с Муди, чуть не поглаживая ее по голове, пока бубнил свою лекцию, и отмахивался от меня всякий раз, когда я пытался прервать его бесконечный монолог. Не знаю, что меня так разозлило, но в какой-то момент я взглянул на Рича и Марка и заметил, что они оба привстали и во все глаза смотрят на нас. Только тут я осознал, что сжимаю в правой руке нож для стейка.

Тогда я сдержался, сдержался и на этот раз — и слава богу, ведь Род еще не закончил.

— Должен сказать, в конспиративной квартире были шифры, которые приносил не я. Видимо, у Клайда был и другой источник, потому что я точно видел там криптографические материалы не из нашего центра управления.

«Господи, — подумал я, — что еще?» Но к этому моменту мне уже хотелось врезать кулаком по стене, а Род как будто потерял желание говорить.

— Уже начало третьего, Род, — сказал я. — Тебе пора спать.

Но я не мог смолчать, когда он положил руку на дверную ручку, ведь привычка — вторая натура.

— Еще что-нибудь? — спросил я.

— Как я и сказал, Джо, мы просто воровали документы. Все это было ради денег. Я хочу, чтобы ты это знал.

Хотя я ужасно устал, мне сложно было устоять и не врезать Роду. Я не хотел оставаться с ним в одной комнате. Я не хотел к нему прикасаться. Когда он повернулся, чтобы обнять меня на прощание, мне пришлось подавить отвращение, которое я не мог себе позволить. Во мне так и бурлила желчь.

Я закончил с заметками около трех часов ночи. Откинувшись в кресле, я решил обдумать, что все это значит. Если я не ошибался, Рамси и Конрад сделали бесполезными все системы, разработанные для безопасности коммуникаций и ядерного командования. Разрядку в ходе «холодной войны» обеспечивала угроза взаимного уничтожения. Она строилась на принципах неожиданности и секретности, которых больше не было. Но это допущение, а агенты ФБР знают, что на допущения полагаться нельзя.

Я написал Муди записку, сообщая, что звонил ее мужу, и хотел было выехать обратно в Тампу, но на меня навалилась вся тяжесть этой ночи. Я понял, что мне ни в коем случае нельзя еще раз отключиться за рулем и унести все секреты в могилу. С этой мыслью я растянулся на диване, накрылся парой полотенец вместо одеяла и выключил свет.

В 10.59 утра я вошел в кабинет Корнера, бросил ему на стол форму FD-302 и сказал:

— Охренеть!

— Охренеть? — переспросил Корнер, инстинктивно потянувшись к пузырьку с «Ролейдом».

— Я просто реагирую за тебя, — объяснил я и вышел.

Полчаса спустя я сидел в своем кабинете. Дверь была открыта, и я издалека услышал тяжелые шаги Корнера. Когда он заглянул ко мне, я приготовился услышать что угодно.

— Охренеть, Наварро. Ну и сукин сын!

Новая информация сводила всех с ума, хотя далеко не все верили словам Рода — в определенных кругах сопротивление все еще было грандиозным. Однако все, что касалось командования ядерными силами, сообщалось в Объединенный комитет начальников штабов, поэтому теперь и они хотели знать, какого черта происходит.

Мы с Терри еще несколько раз встретились с Родом, пытаясь найти подтверждение его «воровству» и выяснить, действительно ли персонал центра управления помогал ему намеренно и были ли другие люди вовлечены в сговор. Тем временем Рич Лихт обратился к своим юридическим познаниям, чтобы найти способ убедить Рода выдать нам имена других подельников — созвав большое жюри, гарантировав ему «ограниченную неприкосновенность» или прибегнув к еще какому-нибудь правовому трюку.

Однажды утром он описал нам несколько схем, но я сказал: нет.

— Почему? — спросил он, немного рассердившись.

— Потому что, даже если это сработает, потребуется слишком много времени и деталей.

Следующей высказалась Терри Муди, которая по-прежнему помогала нам с делом, но уже не покидала офис.

— Род не станет называть имена, — заметила она. — Уверена, в какой-то степени он понимает, что отправится в тюрьму, но не хочет никого за собой тянуть, по крайней мере во время дачи показаний. Всякий раз, когда мы с Джо спрашиваем его о подельниках, он говорит о стиле их жизни — они баловались наркотиками, Клайд называл их игроками в покер-покер и все такое. Но он почти никогда не называет имен, если только речь не идет о давнишнем мелком нарушении вроде продажи купонов на топливо. Может, он неважно соображает, что такое хорошо и что такое плохо, но друзьям своим он предан.

— Муди права, — вставил Ризер. — Если бы Род хотел назвать других, он бы уже раскололся.

— И что? — нетерпеливо спросил я. — Мы топчемся на месте.

— И то, — ответил Марк, — что он нам ничего не скажет, но, может, ты применишь свое вуду и прочтешь все по языку его тела?

Рич подавил улыбку при мысли об этом. Марк, насколько я понимал, предложил воспользоваться языком тела, только чтобы скорее закончить встречу и успеть на хоккейный матч в половине пятого. Однако после окончания Полицейской академии Юты в 1975 году я не раз убеждался, что эти техники действительно работают. Если мог быть идеальный момент для их применения, то он наступил.

— Марк, — сказал я, — свяжись с военными. Сейчас же. Немедленно. Мне нужен список всех, кто работал в центре управления в период службы Рода в Восьмой пехотной дивизии в Бад-Кройцнахе, и список всех известных контактов Рамси.

— Джо, что ты собираешься делать? — спросила Муди. — Он никого не выдаст.

— Согласен, — ответил я. — Намеренно он на это не пойдет.

— И?

— Он выдаст их бессознательно.

С помощью военных и энциклопедиста Марка Ризера мы составили список из тридцати двух имен. Я взял стопку карточек размером три на пять дюймов и написал на каждой по имени — крупными буквами, чтобы было удобно читать. Перед ужином я предложил Роду сыграть со мной в игру.

Привычная схема оказалась нарушена — обычно мы сначала ели, потом говорили. Но я хотел, чтобы Род почувствовал себя не в своей тарелке, и рассчитывал, что его интеллектуальные способности облегчат мне работу.

— Что за игра? — спросил он по телефону, заранее радуясь этой идее.

— Поверь, тебе понравится.

Когда Род приехал на встречу, я уже поставил журнальный столик возле его места на диване, а свое крутящееся кресло подкатил к нему ближе обычного.

— Вот как это работает, — сказал я. — Я буду быстро показывать тебе карточки, а тебе нужно одним-двумя словами описать характер этого человека. Я о них немного знаю и просто хочу проверить твою память. Не задумывайся над ответами, называй первое, что приходит в голову: классный парень, козел, зануда, сноб, гопник — что угодно, но только одно-два слова. Описывай личные качества, а не участие. Понял?

— Понял, — ответил он. — Поехали.

Казалось, речь шла об игре в догонялки на школьном дворе.

Мне хотелось выиграть, но не из тщеславия. Я осторожно выбирал слова, помня, что Род всегда заменяет термином «участие» слово «шпионаж». Я сказал ему не думать об участии, но на самом деле, озвучив это, натолкнул его на верную мысль. Наш разум гораздо легче концентрируется на том, что ему запрещают, чем на том, что разрешают.

— Ладно, — сказал я. — Начнем.

Я показывал каждую карточку не больше секунды, только чтобы Род успел прочитать имя. Сидя в полуметре от него, я прекрасно видел его лицо — и особенно глаза.

Для Рода это была просто очередная игра: он проверял, насколько хороша его память, насколько точны его ассоциации, поэтому он думал главным образом о скорости. Но не я.

Я думал о первых гоминидах, которые 3,5 миллиона лет назад бродили по равнинам Африки. Когда наши предки замечали вдали опасность — льва или стаю гиен, что угодно, — их зрачки сужались. Мы и сегодня неосознанно реагируем на опасность таким образом, как и остальные млекопитающие.

Причина проста: чем меньше зрачок, тем четче наше зрение. Поэтому люди, которым для чтения нужны очки, при необходимости могут проколоть лист бумаги иголкой и смотреть сквозь получившееся отверстие. Попробуйте — и вы увидите все так же четко, как в очках. Фотографы прибегают к той же технике, чтобы повысить глубину резкости своих камер.

Однако большинство людей не знают, что опасность может быть написана на бумаге. Мозг пользуется ярлыками — эвристическими алгоритмами — и не проводит различий между самой вещью и ее образом, то есть словом, которое ее описывает.

Опасность есть опасность: даже если тревога окажется ложной, чем быстрее ты разберешься с проблемой, тем больше у тебя шансов выжить и передать свои гены. Если хоть одно из этих имен представляло опасность для Рода — потому что эти люди состояли с ним в сговоре, могли дать против него показания, что-то видели или каким-либо образом были связаны с его делами, — его зрачки должны были это выдать.

Глаза Рода никак не среагировали на тридцать имен из моей стопки. Похоже, он действительно знал всех перечисленных людей и давал им характеристики вроде «крутой парень», «тот еще дятел» и даже «тупой как пробка». Однако при взгляде на два имени — Джеффри Грегори и Джеффри Рондо — Род прищурился. Его расширенные зрачки сузились так, что я смог заметить изменение. Я даже не слушал, что он сказал об этих людях, — мне было достаточно этой реакции.

Вернувшись в Тампу, я попросил военных поднять дела Рондо и Грегори и прислать мне их фотографии. Через несколько дней в номере 316, где все это и началось, я вызвал Рода на бой.

— Думаешь, ты единственный нам помогаешь? — спросил я, выкладывая на стол фотографии Грегори и Рондо.

Род взглянул на фотографии, презрительно прищурился, прямо как Клинт Иствуд в спагетти-вестерне, а затем взорвался, словно пожарный рукав под максимальным давлением.

— Вот же сукины дети! — выкрикнул он и рассказал мне все: как он использовал их, чтобы добывать секретные документы; как заставлял их расписываться в журнале регистрации, чтобы там появлялась не только его подпись; как он выставлял их в караул и просил помочь донести или спрятать бумаги.

— Эти двое, — сказал он, — помогли мне вынести целую тонну документов, потому что их было тяжело таскать одному в брезентовых мешках.

На следующий день, когда Марк Ризер пришел на работу, я выложил ему все новости — Грегори и Рондо были у нас на блюдечке.

— Спасибо, кстати, — добавил я.

— За что?

— За то, что предложил мне применить «свое вуду». Надеюсь, больше ты не будешь это так называть.

— Разве что у тебя за спиной, Наварро.

Когда мы вчетвером вошли в штаб-квартиру ФБР в здании имени Эдгара Гувера на Пенсильвания-авеню, я вдруг подумал о старых вестернах, где хорошие парни (то есть мы, естественно, в белых шляпах) выходят на пыльную улицу, чтобы навести порядок в порочном городе. Разве не похоже? Мы все имели при себе оружие, как и полагается путешествующим агентам ФБР. Вот только пришли мы с миром.

Джей Корнер, который привел нас в штаб-квартиру, отправился наверх, чтобы потянуть за свои ниточки и помочь нам продвинуть дело Рамси. Я ожидал положительного результата и был особенно рад, что Джей решил внести свою лепту в это расследование. Он был уникальным человеком: в штаб-квартире его уважали, но он не имел ни малейшего желания когда-нибудь занять один из кабинетов в этом солидном здании. В Вашингтоне можно добиться многого, когда люди понимают, что ты не нацелился на их место.

Сьюзен Лэнгфорд и Рич Лихт приехали с нами по моему настоянию. Для Сьюзен это было первое крупное дело, она работала не покладая рук и нервничала из-за того, что еще многого не знала. Я надеялся, что этот визит в королевский лабиринт немного успокоит ее и подготовит к испытаниям, которые ждали нас впереди. Рич тоже был новичком, но держался, как скала, и ни на секунду в себе не сомневался. Я рассказал ему немало страшилок о работе со штаб-квартирой, и ему пора было увидеть ее своими глазами — особенно отдел контрразведки, где вершилось правосудие над многими из наших клиентов.

А я? Я больше всего ждал нашей дневной поездки в Форт-Мид в Мэриленде, где мы должны были встретиться с сотрудниками Агентства национальной безопасности. До тех пор я намеревался быть тише воды, ниже травы, не впутываться в неприятности, но все же разузнать, какого черта штаб-квартира задерживает это дело. В последнем я рассчитывал на помощь Джейн.

Но сперва нам нужно было взять временные пропуска в службе безопасности. Впрочем, они нас уже ждали. Сложнее оказалось найти правый лифтовый холл. Хотя я не раз бывал в здании Гувера, я все равно свернул не в тот коридор, из-за чего мы оказались рядом с лифтами, которые поднимались неизвестно куда.

В конце концов мы поняли, где ошиблись. Я свернул налево там, где должен был свернуть направо, а может, сделал два правых поворота, вместо того чтобы пройти прямо. Здание Гувера построено в стиле брутализма — снаружи оно специально сделано довольно уродливым. Но внутри это здание похоже на ящик Скиннера, разработанный, чтобы установить, как крысы смогут ориентироваться в бесконечных коридорах в поисках награды.

Мы вчетвером едва поместились в небольшой кабинет, который занимала Джейн, но она радушно приняла Рича и Сьюзен и не забыла, что агенты ФБР всегда путешествуют на голодный желудок.

— Пойдемте выпьем кофе с булочками, — предложила она и повела нас в кафетерий на одиннадцатом этаже.

По дороге она устроила небольшую экскурсию Ричу и Сьюзен, рассказав, чем занимаются в каждом из коридоров, включая секретные зоны, куда путь был заказан даже агентам. Кафетерий в этот утренний час был заполнен ухоженными мужчинами в безупречных костюмах с яркими подтяжками. Накрахмаленные манжеты аккуратно выглядывали из рукавов их пиджаков.

— Что это за парад мод? — спросил Рич.

— Момент обучения, — сказал я, взяв Рича и Сьюзен за локти. — Чего эти франты не носят?

Рич на секунду задумался, а потом понял, на что я намекаю.

— Ремней. Кобуры. Здесь вообще никто не носит пистолет.

— Колеса сам себе тоже никто не меняет, — добавила Сьюзен, изучая белоснежные рубашки с запонками.

— Добро пожаловать в мир, где нет полевой работы и ручного труда, — сказал я, когда Марк Ризер подскочил к нам, как хоккеист в овертайме.

Это была еще одна цель нашего визита — воссоединить команду. Марка на время вызвали в штаб-квартиру, чтобы помочь свести бюджет нашего расследования. Мы все чертовски скучали по нему.

Я оставил их в очереди, а сам подсел к Джейн возле высоченных окон, выходящих на Девятую улицу. Мы принялись наблюдать за людьми, обсуждая рабочие темы.

— В Гнезде Антенн вас ждут в час дня, — сказала Джейн, имея в виду штаб-квартиру АНБ, которая была напичкана телекоммуникационным оборудованием.

— Отлично. Ты с нами?

— Нет, вы поедете одни. У меня и здесь полно дел. К тому же Джей все утро будет занят, а он тоже хотел со мной пообщаться.

Стоя в очереди, Марк, казалось, демонстрировал плоские броски. Как бы то ни было, Рич и Сьюзен хохотали до слез. Стоявшие вокруг люди смотрели на них так, словно все они только что очень-очень громко пустили газы. Да, в этом здании было не принято шалить.

— Джо, — сказала Джейн, повернувшись ко мне, — я не могу тебе всего сказать, но среди моего начальства и в ВРО немало людей, которые точат на тебя зуб. Им не нравится, что ты забрал их расследование и выставил их в плохом свете. Это должно было стать их золотой жилой, но ты прибрал все к рукам. Ты ведь знаешь, здесь на таких делах выстраиваются карьеры.

— Черт, ты серьезно? Они из-за этого злятся?

Джейн кивнула.

— Спасибо, — сказал я, — наверное. Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты знала, что мы очень высоко ценим твою поддержку. Я сказал начальнику нашего отделения, что ты наш единственный друг в штаб-квартире, не считая Ризера, и сейчас ты находишься между двух огней. Ты не заслужила всего этого дерьма.

— За меня не волнуйся. Я справлюсь. А вот ты как будто еще больше похудел. У тебя все хорошо?

— Ты же знаешь — большие дела, большие проблемы. Я мало сплю. Потерял аппетит. Еще и ВРО в печенках сидит…

— Не перетруждайся. От тебя зависит вся команда. Как миссис Муди? Всего несколько недель осталось?

Я кивнул, хотя Терри могла родить со дня на день.

— Ты по ней скучаешь? — спросила Джейн, наклоняясь к моему уху.

— Невыносимо. Она, пожалуй, одна из немногих друзей, которые у меня еще остались, и работать с ней — одно удовольствие. — У меня на глаза навернулись слезы, и я поспешно отвернулся.

— Она молодец, — сказала Джейн, положив руку мне на плечо. — Давай соберем войска.

По возвращении в кабинет Джейн я велел Ричу, Сьюзен и Марку перечислить все, что мы узнали от Рамси и что смогли подтвердить.

Рич начал с описания тысяч зацепок по всем Соединенным Штатам и как минимум семи европейским государствам.

Он назвал все места жизни Рамси, от Бостона до Японии, Гавайев и Германии, и упомянул о подтвержденном ограблении банка, которое произошло незадолго до переезда Рода на Гавайи. Мы также подняли таможенные и иммиграционные формуляры, свидетельствовавшие о прибытии Рамси и Конрада в США, хотя ни штаб-квартира, ни ВРО так и не потрудились этого сделать.

Сьюзен рассказала о документах, которые Рамси упоминал в беседах с нами, а также о других материалах, которые он сам не воровал, но видел на конспиративной квартире в Германии. Марк подтвердил, что список документов оказался больше, чем кто-либо мог предположить, и Рамси точно описал каждый.

Мы получили дубликаты от военных и удостоверились, что воспоминания Рамси, как выразился Рич, «пугающе точны даже в самых незначительных деталях».

Рич и Марк подтвердили, что описанная Рамси схема шпионажа полностью соответствовала сведениям, полученным от военных, немцев и шведов.

Мы не без удовольствия выяснили, что Конрад полагался на Рамси и после своей отставки и что они точно встречались на территории Австрии и других стран. Более того, как и сказал Рамси, Конрад использовал видеозаписывающее и фотографическое оборудование, которое тоже описал Род.

Со своей стороны, венгры — нового, посткоммунистического толка — смогли установить, что Конрад и Рамси поставляли документы напрямую венгерской разведке.

Конрад также использовал порванные пополам долларовые купюры и маленькие сувенирные колокольчики как опознавательные знаки агентов, что было весьма полезно для будущего суда, ведь Род любезно подарил мне один из таких колокольчиков. Само собой, был упомянут знаменитый телефонный номер, который Род счел абсолютно бесполезным для нас и который теперь должен был появиться в качестве улики на суде.

Когда Марк, Сьюзен и Рич закончили, даже я был сражен тяжестью добытых нами улик.

— Ты видела все мои формы FD-302, — сказал я Джейн. — Несомненно, Рамси понимал, что делает, и был готов участвовать в шпионаже, несмотря на потенциальную угрозу Соединенным Штатам. Нам нужно арестовать этого парня, подумать о будущем суде и подключить к работе офис федерального прокурора США в Тампе.

— Попридержи коней, — ответила Джейн, поднимая руку. — Поверь мне, Джо, я пытаюсь заставить людей заняться этим, но они сопротивляются. Самые большие проблемы вызывают ВРО и отдел национальной безопасности. Ты не представляешь, как отчаянно они противятся развитию этого дела и стараются ему помешать.

— Но почему? — только и смог спросить я. — Я не могу этого понять. Столько компромата, как на Рамси, мы ни на одного шпиона не собирали. Родно и Грегори до сих пор на свободе. Чего мы ждем? Идеалы недостижимы. Лучше это дело не станет. Ждать… больше… нельзя.

— Ради бога, Джо, меня-то ты зачем убеждаешь?

— Ладно, извини, — ответил я. — Я все понимаю. Но что насчет утечек? «Нью-Йорк таймс», «Эй-би-си ньюс», Бэмфорд — они узнают обо всем раньше Тампы.

— Эти утечки начались в штаб-квартире задолго до моего прихода, — сказала Джейн. — Я поражаюсь, сколько всего утекает из этого места — всегда любимчикам, всегда намеренно. И никто, черт возьми, ничего с этим не делает.

— Кто-то должен положить конец этим утечкам, — рявкнул я, чересчур распаляясь. — Нам чертовски повезло, что Род Рамси еще не сбежал куда-нибудь в Москву. Русские бы целое состояние отдали за то, что хранится у него в голове. Господи, да он владеет той же информацией на случай войны и чрезвычайных ситуаций, что и все генералы в Европе! И после каждой новой утечки нам приходится в лепешку разбиваться, лишь бы он не удрал. Я звоню его матери, а Род… Боже, Джейн, мы должны арестовать этого парня.

— Джо, я пытаюсь протолкнуть эту идею на каждой встрече.

— Но ты ведь не пылесосы продаешь! Нам не нужно ничего проталкивать. Поразительно, что Джею пришлось все утро сидеть в отделе национальной безопасности и пытаться убедить Джона Дайона — между прочим, первого человека в ОНБ! — что нужно хотя бы ввести Грега Кехо в курс этого дела. Это очень серьезно. Почему ОНБ пытается скрыть от первого помощника федерального прокурора по Центральной Флориде, что происходит в его юрисдикции? Это же безумие!

Джейн лишь пожала плечами в ответ на мою вспышку, но Рич и Сьюзен поняли, что мы завязли по уши.

— И еще, — продолжил я. — Наши зацепки в Австрии. Мы просили проверить рестораны, где согласно Рамси проходили встречи с венграми. Он в деталях описал эти рестораны, но названия вспомнить не смог, поэтому для суда нам нужно доказать, что эти места существуют.

— Кстати, об Австрии, — подхватила Джейн. — Из Германии пришли судебные поручения, и директор, и отдел национальной безопасности сошлись…

— На чем?

— На том, что через месяц ты полетишь давать показания в Германию.

— Черт возьми, Джейн, нет! НЕТ! Если я полечу туда, это сразу покажут в новостях. Мои источники в военных кругах говорят, что суд будет открытым. Как только я войду в зал суда, Рамси узнает об этом, как и его мать. Думаешь, защита не спросит, допрашивал ли я Рамси, под арестом ли он и собираемся ли мы его арестовать? Что прикажешь ответить? Я не буду давать показания. Вам придется мне приказать.

— Это несложно. Агент Наварро, вам приказано дать показания в Германии на неделе после 6 мая. Устраивает?

— Боже, Джейн…

— Джо, когда директор отдает распоряжения, мы подчиняемся. Мы не обсуждаем приказы.

— Я просто хочу сообщить, что я категорически против этого, потому что так мы рискуем потерять подозреваемого.

— Я учту это. Джо, решать все равно не тебе, — сказала Джейн, а затем, улыбаясь, добавила: — Когда ты дашь показания, я присоединюсь к тебе и мы вместе отправимся в Австрию, чтобы найти все места встреч.

Мы оставили Марка на его этаже, а сами заглянули в магазин спортклуба ФБР возле Федерального кредитного кооператива, чтобы Рич и Сьюзен купили себе сувениры: футболки, кружки, мячики для гольфа, полотенца — что угодно с логотипом ФБР. Я подумал было купить футболку Стефани, но потом решил, что Лусиана сочтет это плевком в душу. Им достается футболка, а ФБР — я сам. Вместо этого я купил ползунки с надписью «Младший агент ФБР» на 0–2 месяца. Муди должна была через неделю родить.

Чуть позже Марк снова к нам присоединился, и мы вчетвером отправились в АНБ на взятой в штаб-квартире машине. По дороге мы ненадолго остановились пообедать, а затем с трудом пробились на парковку Гнезда Антенн — преодолеть систему безопасности оказалось не так-то просто, особенно мне. У меня был высочайший уровень допуска, однако в компьютерной системе АНБ я почему-то был записан как «Джозеф», хотя во всех моих документах значилось имя «Джо».

В конце концов, потеряв целых полчаса драгоценного времени, мы решили проблему и были допущены в святая святых. Там нас встретили женщина и двое мужчин, которые велели нам оставить все, кроме бумаги и карандашей (не ручек), и привели в такое стерильное помещение для работы с секретными документами, какого я в жизни не видел. Когда дверь закрылась, а наши уши привыкли к перепаду давления, наши спутники наконец представились.

Сотрудники АНБ использовали только личные имена: Эмили явно была главной, хотя узнать их должности мы не могли; старший из мужчин назвался Леонардом, а младший, у которого из кармана рубашки торчало сразу три карандаша, — Генри. Я же представил всех членов нашей команды, сообщив имена, фамилии и должности: все мы были специальными агентами, за исключением Марка, который работал старшим научным сотрудником.

Как только я закончил, Эмили сразу перешла к делу. В ее голосе слышались начальственные нотки.

— Спасибо, что приехали. Мы благодарны вам за помощь. Само собой, мы крайне озабочены нарушением интересов АНБ.

— Конечно.

— Леонард и Генри — наши лучшие технические специалисты в этой области и помогут вам с расследованием, проверкой сведений и поиском подтверждений. Если ваш источник не врет, мы никогда еще не сталкивались с одновременным нарушением безопасности такого количества систем. Мы обеспокоены, но в то же время относимся к информации крайне скептически.

— Я бы тоже в ней сомневался, — сказал я, — если бы это был не Родерик Джеймс Рамси.

— Мистер Наварро, вы верите всему, что он говорит? — спросил Генри.

Он сильно нервничал. На его левой брови почти не осталось волос, а кожа вокруг покраснела.

— Нет, — ответил я, — не всему. Моя работа заключается в том, чтобы заставить Рамси раскрыться, зафиксировать [служебное словечко] все его слова и затем проверить их подлинность.

— Понимаю, — сказал Леонард, которому, судя по походке, речи и стилю одежды, было уже под семьдесят. Он был похож на гарвардского математика, работающего в подвальном кабинете без окон, где висят старые, истертые, как заплатки у него на локтях, огромные доски, на которых пишут мелом, а не маркером.

Эмили выглядела напряженной — даже пучок у нее на голове был стянут слишком сильно. По ее манере речи я решил, что у нее несколько докторских степеней, но не в области математики. Скорее всего, она была инженером. Если бы я мог поспорить, я поставил бы на MIT^[33]. Она говорила сквозь зубы, что было типично для жителей северо-восточных районов страны, но при этом стояла, высоко подняв голову и держа руки за спиной. Из этого я сделал вывод, что она, возможно, некоторое время жила в Англии, наример работая в Центре правительственной связи, британском эквиваленте АНБ.

— Мы видели ваши отчеты, так называемые формы FD-302, — начал Генри. — Очевидно, вы записывали все слова Рода. Но слова порой врут. У нас есть к вам ряд вопросов.

— Задавайте.

— Прежде всего скажите, знали ли вы о системах АНБ? О предохранительных устройствах, о…

Я перебил Генри:

— Как я понимаю, вы хотите проверить, не могли ли мои знания ваших «систем» каким-то образом передаться Роду по воздуху? Не отравил ли я источник? Вопрос хороший, но мой ответ — нет. Я никогда прежде не знал об этих системах. Все, что я написал, я узнал от Рода.

Следующей в разговор вступила Эмили. В ее голосе слышалось некоторое высокомерие или академическое превосходство. Я подозревал, что она смотрит свысока на всех, не исключая даже Леонарда и Генри.

— Зачем ему рассказывать вам об этом? Если он действительно так умен, как вы говорите и как подтверждает армейский тест его IQ — хотя этот тест вряд ли можно назвать эталонным способом определения уровня интеллекта, — он не мог не понимать, что дает вам улики против самого себя.

Не успел я ответить, как Рич, который обещал мне молчать, вдруг встал на мою защиту.

— Потому что Джо относится к нему с уважением, — сказал он.

Я взглянул на Рича так, как мой отец смотрел на меня, желая поставить меня на место, и продолжил сам:

— Рич прав, я действительно считаю, что Род меня уважает, к тому же он мне доверяет. Сейчас я, пожалуй, его единственный друг.

— И только? — озадаченно спросила Эмили, не в силах принять доверие в качестве фундаментальной человеческой мотивации.

— Я бы хотел сказать больше, — ответил я, — но этим дело и правда ограничивается. Я ему нравлюсь, и мы неплохо ладим.

По лицу Эмили я понял, что это шло вразрез со всеми принципами допроса, которые она почерпнула из телепередач, а возможно, и со всем ее пониманием человеческой природы. АНБ нанимало инженеров и математиков. Они все были экспертами по вычислениям и абстрактным мирам, но не слишком хорошо разбирались в социальной инженерии. Если бы я сказал Эмили, что одной из причин, по которым Род признался мне во всех своих грехах, даже рискуя собственным благополучием, было то, что я помог ему избавиться от триппера, возможно, она бы и вовсе упала в обморок от шока.

Леонард Старший, как я успел его прозвать, оторвался от своих заметок и продолжил расспросы. Я подумал, что эти ребята готовились к разговору не меньше моего, вот только я задавал такие вопросы подозреваемым и обвиняемым в преступлениях.

— Род утверждает, что предохранительные устройства были скомпрометированы. Он хоть раз описывал их — рассказывал, как они выглядят?

— Да, и у вас есть эти данные, однако мы не знаем, насколько точны его описания. Мы запросили копию в целях обеспечения доказательной базы, но пока не получили никаких документов, которые позволили бы нам подтвердить его слова.

Прежде чем задать следующий вопрос, Генри взглянул на Эмили, и нам всем пришлось вытерпеть неловкую паузу, пока она наконец не кивнула ему в ответ.

— Что ж, — сказал Генри, — само собой, мы изучили ваши отчеты. Должно быть, Рамси действительно видел эти материалы и инструкции к ним. В этом у нас сомнений нет. Но точно ли они попали в руки противника?

— Все, что крали Род, Конрад и неизвестные подельники по просьбе Конрада и Рамси, продавалось за границу, порой даже не раз. Такой ответ вас устроит?

Похоже, ответ их устроил, поскольку трое сотрудников АНБ переглянулись, с трудом скрывая свой страх. Если бы они еще плотнее сжали челюсти, зубы не выдержали бы.

— Что насчет ламинированных указателей подлинности сообщений с разрешением на применение ядерного оружия? — продолжил Генри. — Думаете, он украл и их?

— Да, Генри. Я думаю, что они и были его основной целью, основным источником дохода. Поэтому он оставил один себе — он должен был стать предметом его последней сделки. Но затем он запаниковал и уничтожил его, когда я появился. Он в мельчайших подробностях описал, как именно уничтожал эту вещь. Поэтому у меня нет оснований ему не верить, даже если эти сведения вгоняют здоровенный гвоздь в крышку вашего гроба.

Теперь снова настал черед Леонарда. Его голос смягчился, но от этого почему-то стало еще страшнее.

— Должен сказать, сначала мы ничему из этого не поверили — ни вам, ни Рамси. Затем мы воссоздали процесс сжигания. Эти материалы всегда либо разрезаются на части, либо уничтожаются химическим путем, но мы сожгли образец ровно так, как вам описал Рамси, даже вышли на улицу и воспользовались одноразовой зажигалкой. Мы разломали образец и воссоздали все по пунктам. Все материалы — их немало, и некоторые весьма специфичны — горели точно так, как он сказал: каждый по-разному, в соответствии со свойствами химикатов, которые используются при его изготовлении. Мы считаем, что он не мог такое придумать.

— Я рад это слышать, — признался я, — потому что этот аспект мы сами проверить не могли.

— Еще кое-что, — продолжил Леонард. — Рамси описывал, как он избавился от двух хранителей сейфа. Честно говоря, нам показалось, что это, так сказать, отдает голливудщиной. Дело в том, что в центр управления не положено впускать никого, кроме хранителей документов.

— Банки тоже грабить не положено, — возразил я. — Не положено ни убивать, ни растрачивать деньги работников, ни перевозить через границу миллионные партии кокаина. Но знаете, Леонард, такое случается сплошь и рядом. Хотите знать, что я думаю?

Он кивнул, не сверяясь с Эмили. Видимо, это была привилегия сотрудника, которому оставалось немного до пенсии.

— Я думаю, этим парням там так скучно, что они забывают о правилах. Отсюда и наркотики, и алкоголь, и измены, и проститутки, и что угодно еще. Род либо сам заметил комбинации замков, либо, как он и сказал, эти парни действительно настроили их таким образом, чтобы в случае войны сейф можно было открыть с одного оборота. Как бы то ни было, насколько я знаю и могу судить по вашим словам, Род действительно получил доступ к этим материалам. А для него главное было, не какую опасность эти материалы представляли для Америки, Запада или всего мира, а какую цену за них готовы были заплатить — и платили в этом случае Советы.

— Русские, — поправила меня Эмили.

— Русские они сейчас, но Советы неискоренимы. Мы их главный враг и всегда им останемся, как бы они себя ни обозвали.

— Как насчет ключей шифрования? — спросил Генри.

— Считайте их утраченными, — ответил я. — Украсть их было проще всего, потому что в холодные дни ребята из центра управления не носили документы на сжигательную установку, как и сотрудники отдела коммуникаций. Зато услужливый Род Рамси не упускал случая им помочь, ведь он все равно шел туда же.

К этому моменту наши товарищи из АНБ казались еще более обеспокоенными, чем когда мы вошли в защищенную комнату. В голове крутился вопрос: «Неужели это я вас так расстроил?» Но, к счастью, я не успел его задать, потому что инициативу перехватила Эмили.

— Такого прорыва безопасности у нас еще не случалось, — сказала она. — Это хуже дела Джона Уокера^[34]. Уокер поставил под удар наш флот. Дело было серьезным, но оно меркнет в сравнении с этим. Теперь у противника есть все. Если Рамси не врет, они могут провести полный инженерный анализ нашей системы управления ядерным вооружением. — Эмили искусала все губы, и ее помада совсем стерлась.

— На самом деле, Эмили, дела еще хуже, — заметил Леонард, вставая. — Они могут не только провести инженерный анализ системы. Они читают наши сообщения, имея ключ к шифру. Это плохо сейчас, когда они перехватывают все сообщения в реальном времени, но станет еще хуже, если дело дойдет до ядерного противостояния.

Теперь он полностью завладел моим вниманием, а также вниманием Марка, Рича и Сьюзен.

— Разрабатывая систему, мы не предполагали такой ситуации, — продолжил Леонард с уверенностью человека, который сам принимал участие в этой разработке. — По очевидным причинам мы работали над скоростью и гибкостью системы. Но если кто-то заменит ядерный аутентификатор на подделку, которая выглядит точно так же, но содержит другой набор цифр, запуск станет невозможен. Мы не сможем ничего сделать, если в нашу сторону полетят ракеты. Здесь даже не понадобится шпион, который будет все воровать, как воровал Рамси. Достаточно человека, который просто заменит реальный аутентификатор поддельным, что в миллион раз проще.

Мне и так было не по себе, но после этого сердце и вовсе упало. Подтверждались мои худшие страхи, а у нас до сих пор не было права на арест Рода.

— Этого человека нужно немедленно арестовать, — сказал Генри. Леонард и Эмили согласно закивали.

— Согласен, — ответил я, — но здесь решать не мне.

— Понятно, — сказала Эмили. — Мы можем продолжать работу здесь, в столице. Но, если вы не возражаете, мы готовы приехать в Тампу и помочь с подтверждением всего остального.

— Чем больше народу, тем веселее, — ответил я, не думая, что Джейн Хейн из Вашингтонского регионального отделения скажет хоть слово против. — Но вам следует знать, что я буду давать показания по делу Конрада в Германии и кое-что из этого всплывет на суде.

— Почему?

— Потому что это правда и потому что меня могут обязать сообщить обо всем, что рассказал нам Рамси.

— Плохи дела, — сказал Леонард и снова сел.

— Думаете? Вы переживаете за свои системы, и я это понимаю, но сам я боюсь, что Рамси сбежит со всеми знаниями, которые хранятся у него в голове.

Вернувшись в образ уверенной начальницы, Эмили вынесла итоговый вердикт:

— На следующей неделе мы прилетим в Тампу и привезем кое-какие документы, которые можно показать Рамси, чтобы проверить, не врет ли он. Мы должны получить научные доказательства.

— Прекрасно. Рич позвонит вам и сообщит контактную информацию. Но я могу сэкономить вам время — все, что поддается проверке, окажется правдой.

— Посмотрим, — ответила Эмили заносчиво.

После этого нас поблагодарили за визит и проводили к выходу.

Мы ехали по старому шоссе Балтимор — Вашингтон, направляясь обратно в столицу, чтобы вернуть машину в Бюро. Я вдруг снова осознал масштабы этого дела.

— Как они объяснят все это президенту? — сказал я. — И когда?

Ответ Марка стал квинтэссенцией цинизма.

— Все просто. Когда они поймут, как свалить все это дерьмо на тебя, милый Джо. Так и работают в Вашингтоне.

Эмили не прилетела во Флориду, но Леонард и Генри сдержали слово и приехали в Тампу, хотя и не через одну, а через две недели после нашей встречи в АНБ. Они по-прежнему использовали лишь личные имена и настояли, чтобы я встретил их с самолета. К запястью Генри, прямо как в кино, был наручниками прикован огнеупорный дипломат, сделанный из материала, которого я никогда прежде не видел. Внутри лежали фотокопии всех секретов нашей национальной безопасности.

Не теряя времени даром, мы сели в машину, доехали до Орландо и сняли номер в «Эмбасси Сьютс». По дороге к лифту Генри удивился, что сотрудники отеля уже обращались ко мне по имени.

— Еще бы, — сказал я. — За последние полгода я здесь останавливался больше двадцати раз.

Первым делом нам нужно было поселить Леонарда и Генри в номер, который сообщался с нашим обычным номером 316. Мы пришли к такому решению по трем причинам. Во-первых, Род не должен был их видеть. Во-вторых, что важнее, привезенные ими материалы «технически» не могли оставаться вне их поля зрения. Однако они могли немного нарушить правила, если находились в смежном номере. В-третьих, что важнее всего, им велели не смотреть на нас, не слушать беседу и никоим образом не наблюдать за взаимодействием Рода с привезенными материалами. Иначе их могли вызвать в качестве свидетелей в суд, а это страшный сон любого сотрудника Агентства национальной безопасности.

Пока Генри отстегивал дипломат от своего запястья, оба наших гостя признали, что их впервые привлекли к «работе над расследованием». Они так нервничали, что я дал им мою радиоустановку с наушниками, чтобы они могли прослушивать частоту нашего наблюдения. Я велел им сидеть на полу все время, пока за стенкой будет Род.

— На полу? — переспросил Леонард, явно переживая, как это воспримут его семидесятилетние кости.

— Так тише всего, — объяснил я. — Мебель скрипит. Ваши кости скрипеть не будут, пока вы не захотите встать.

Он улыбнулся. Когда я закрывал дверь в соседний номер, они были похожи на двух ребятишек, получивших в подарок первую в жизни рацию.

Двадцать минут спустя Род постучал в дверь номера, когда я изучал буклет с фотокопиями. Я заманил его сюда, пообещав новый тест — это было все равно что размахивать мясом перед носом у льва.

— Род, спасибо, что пришел, — по традиции я обнял его и пригласил на обычное место на диване. — У меня к тебе важное и срочное дело.

Я выбрал эти слова не случайно. Мне хотелось, чтобы он сосредоточился на «важности и срочности» моих вопросов, а не на том, что он в итоге увидит.

— Вот как мы поступим. Ты посмотришь на эти фотокопии и покажешь мне все, что ты видел, брал, крал и/или передавал венграм. Выбирай только те предметы, которые ты можешь идентифицировать по собственному опыту.

Род взглянул на меня, словно спрашивая: «Это вообще законно?» Я утвердительно кивнул, и он, не раздумывая, принялся изучать фотографии. АНБ составило буклет, полный интересных объектов, но я понятия не имел, какие из них настоящие, а какие поддельные. Я подозревал, что Рамси было интересно разглядывать картинки, но он, как радар, замечал лишь реальные цели.

— Страница два, A4, страница три, B6, страница четыре, C7, — скороговоркой произнес он, после чего закрыл буклет и направился к двери. — Мне надо бежать. Я сегодня работаю.

Я знал, что таким образом Род набивает себе цену, как гроссмейстер, перепрыгивающий от стола к столу и ставящий всем шах и мат.

— Ты уверен? Проверить свои ответы не хочешь? — спросил я, когда он взял одну из бутылок с водой, прежде чем выйти из номера.

— Нет. Это ведь все?

— Конечно, — сказал я, и он убежал, закончив самый короткий наш разговор.

Я постучал в соседнюю дверь, и Леонард с Генри удивленно вскочили с пола. (Правда, вряд ли можно сказать, что Леонард «вскочил».)

— Что случилось?

— Он изучил буклет и сказал, что ему пора.

— Что? Он вернется?

— Не за этим. Он сегодня работает.

Как только я сказал это, мой пейджер известил, что за Родом установлено наблюдение на парковке. Все еще слушавший канал связи Генри подтвердил это.

— И что он сказал?

— Страница два, A4, страница три, B6, страница четыре, C7.

— О боже, — пробормотал Генри, когда я передал ему буклет. — Он нашел все три.

— Все три, — эхом повторил Леонард, который так низко опустил голову, что я побоялся, как бы он не отключился. — Все три.

— Джентльмены, — сказал я, когда Генри принялся упаковывать буклет обратно в свой огнеупорный дипломат, — я понимаю, что вы должны вернуть буклет обратно. Но теперь он служит правительственной уликой, поэтому я запишу, что он находится у вас на хранении. Вам необходимо сохранить его до суда и подписать расписку в его получении. Прошу вас, не вносите никаких изменений в буклет. Как улика, он подпадает под действие федеральных норм, регулирующих уголовное судопроизводство.

— Что? — почти одновременно воскликнули они.

— Добро пожаловать в мой мир, ребята.

Сам я не мог не думать о более серьезных последствиях проведенной проверки. Род не только подтвердил, что сказал нам несколькими неделями раньше, но и снова перевернул наш мир с ног на голову. Сомнений больше не осталось. Все было хуже, чем кто-либо мог предположить. Это был самый страшный прорыв системы безопасности в американской истории.

Список дел перед отъездом в Германию:

Связаться с Генри и Леонардом [без фамилий] из АНБ и сообщить им, что в период моего отсутствия с ними будет контактировать Рич Лихт. С того первого визита сотрудники АНБ прилетали в Орландо чуть ли не каждую неделю, привозя с собой какой-нибудь тест для Рода в надежде (как я догадывался) опровергнуть факт, что он на самом деле украл секреты АНБ и продал их противнику. Каждый раз они улетали лишь более подавленными и более убежденными, что Род действительно сделал то, о чем говорил.

Покрыть мое трехмесячное отставание по стрельбам и прочим тренингам, пока Ширли и инструктор Брайан не начали писать кипятком. К несчастью, с этим у меня не сложилось. Сдать зачет по стрельбе я мог и во сне, но когда Брайан начал читать мне лекцию о том, как сохранять профессионализм в рукопашном бою, я сказал ему: «Иди в задницу и не мешай мне». Я слишком устал и вымотался, чтобы выслушивать все это дерьмо. «Ты ведь знаешь, мне придется об этом донести», — промямлил Брайан. «Отлично, — ответил я. — Может, тогда меня наконец снимут с этого дела и я смогу отдохнуть».

Подготовиться к суду над Клайдом Конрадом. От источников в военных кругах я знал, что в деле Конрада зияют огромные дыры, которые можно залатать лишь историей Рода Рамси. Поскольку на суде я фактически должен был заменить Рамси, удар придется держать именно мне. Целую неделю я изучал тридцать шесть томов материала и сотни страниц показаний Рамси, сверяя имена и даты и освежая память, прямо как перед важным представлением. Впрочем, суд и есть представление: он напоминает театр, где надо заставить зрителей тебе верить.

Возможно, самое важное: сказать Роду, что я делаю. Я долго обдумывал это. Было бы гораздо хуже, если бы он узнал о моем выступлении на суде против Клайда из прессы или через давнишний контакт. Я должен был признаться ему сам. В любом случае риск был невероятно высок. Род свободно говорил по-немецки, по-японски и по-испански; он мог затеряться в десятке мест, не исключая Россию. Он был весьма непостоянен и уже не раз проявлял безрассудство и поспешно принимал судьбоносные решения. В конце концов я решил сказать обо всем прямо. «Род, — заявил я ему за обедом на Интернейшнл-драйв, — начальство приказало мне лететь в Германию и давать показания на суде по делу Клайда. Мне этого делать вовсе не хочется».

Я ждал любых признаков тревоги — сведенных бровей, поджатых губ, подпрыгивающего кадыка, — но Род лишь сглотнул, откинулся на спинку стула и сказал: «Привези мне хорошего рислинга, ладно?» Как я и говорил Эмили на встрече в АНБ, все дело было в доверии. Однако, чтобы обезопасить себя, я велел Сьюзен Лэнгфорд каждый день звонить Роду в мое отсутствие, надеясь, что ее сладкие словечки вроде «милый», «дорогой» и «красавчик» не позволят Роду соскочить с крючка.

В день отъезда все пошло не совсем по плану. С утренней почтой поступило сообщение из штаб-квартиры, в котором говорилось, что я вошел в список из шести агентов (из двенадцати тысяч по всей стране), выбранных для работы в самом элитном подразделении всего ФБР — новом подотделе поведенческого анализа Отдела национальной безопасности. Это была большая честь (я даже не знал, что мою кандидатуру рассматривали), которая доказывала, что хоть один человек в верхах штаб-квартиры по-прежнему любил меня или хотя бы уважал мои способности. Но это также означало, что меня ждет больше работы, больше командировок и меньше времени на все остальное, включая семью. Сказать об этом я не мог никому, даже Корнеру. Планировалось, что мы будем подчиняться напрямую заместителю директора по национальной безопасности, а в его отсутствие — самому директору ФБР.

Когда я наконец осознал все это и сообщил заместителю директора, что я в деле, мне уже пора было спешить в аэропорт. Я планировал по пути заехать домой и поцеловать Лусиану на прощание, ведь утром я успел лишь помахать ей, пробегая мимо кухни. Но теперь времени не осталось — мне пришлось ограничиться звонком из аэропорта. Открыв багажник, чтобы вытащить чемодан, я вспомнил о двух лежащих там подарках для маленькой Кейтлин Муди, появившейся на свет 18 апреля. Одним из них были ползунки, которые я купил месяц назад в сувенирном магазине ФБР и так и не достал из пластикового пакета, а другим — тщательно упакованная коробочка от Лусианы, о содержимом которой я не догадывался.

Сопровождавший меня в Германию Игорь Котлярчук из отдела национальной безопасности, вероятно, получил приказ проследить, чтобы я не сел в лужу по дороге на суд, во время него и после. Мне было бы чертовски не по себе в присутствии любого другого прокурора, но Игорь был моим любимым сотрудником ОНБ и единственным, кто всегда мне перезванивал. Он также обладал прекрасным чувством юмора, ценил еду, вино и женщин и (храни его Бог) честно рассказывал, что на самом деле происходит в его отделе.

Когда мы приземлились во Франкфурте, я уже неплохо понимал, до какой степени меня ненавидят сотрудники ОНБ и как они негодуют, что несколько дней назад их заставили привлечь к делу Грега Кехо. Последнее меня не удивляло. Грег имел прекрасную репутацию обвинителя, но привлечь его к делу означало признать, что Отдел национальной безопасности потерял контроль над ситуацией.

Из Франкфурта нас привезли в войсковую часть в сорока пяти милях от Кобленца, где уже несколько недель шел процесс по делу Конрада. Одним из первых я встретил там Гэри Пеппера, военного следователя, без которого Клайда Конрада никогда бы не обвинили в шпионаже. Гэри еще не было тридцати, но он уже демонстрировал поразительное мастерство в своем деле. Пока он описывал мне долгие дни, в течение которых сам давал показания, я понял, что мы с ним поладим. Он по кирпичикам строил свой рассказ, помещая Конрада в самый центр шпионской сети, что собирался сделать и я.

Это были хорошие новости. Плохие же, по словам Гэри, заключались в том, что пресса никому проходу не давала. «Нью-Йорк таймс», «Старз энд страйпс», «Шпигель», «Гардиан», «Ле Монд» — все сидели в зале суда. Даже свободная Россия прислала несколько аккредитованных «журналистов», которые почему-то выглядели совсем как агенты КГБ.

— «Шпионский суд века», — сказал Гэри. — Именно так его называют. Поэтому нас и поселили в военной части, но завтра, когда ты войдешь в зал суда, о секретности и анонимности уже не будет и речи.

Редко услышишь слова точнее этих.

В утреннем свете Кобленц оказался красивым, даже прекрасным городом. Здание Государственного верховного суда было одним из самых заметных — эта старая громадина возвышалась неподалеку от слияния Рейна и Мозеля. Один из моих спутников сказал, что обычно в Кобленце тихо и мирно и никто никому не мешает. Но стоило мне попытаться незаметно проскользнуть в здание суда, как один репортер окликнул меня по имени. Американский акцент трудно было с чем-то спутать: «Эй, Джо, посмотри-ка сюда!» Но я проигнорировал журналиста.

Обитому деревом залу суда было, пожалуй, никак не меньше века. Такое же солидное впечатление производила обстановка. В американских залах судья сидит по центру, присяжные — сбоку, а между сторонами остается немало места. В Германии дела такого уровня рассматривала коллегия шести судей, возглавляемая председателем. Эта коллегия имела право задавать любые вопросы и часто этим правом пользовалась.

Я сумел осмотреться, только когда меня провели сквозь скопление публики к свидетельскому креслу. Последним я заметил худого и изможденного человека, которого с трудом узнал. Род показывал мне армейские фотографии, и я представлял Клайда Конрада светловолосым и круглолицым, уверенным руководителем теневого предприятия. Но тот Клайд Конрад, который сидел сейчас слева от меня, был седым и сбросил как минимум тридцать фунтов в сравнении со своим армейским фото. Он неловко положил подбородок на большие пальцы, а указательные прижал к носу.

Род больше года рассказывал мне об этом демоне, и у меня в голове давно сложился образ зловещего титана. Но Конрад напоминал одного из бывших тюремщиков-нацистов, которых до сих пор арестовывают и судят за преступления, совершенные во время Второй мировой. Он был ничем не примечателен.

Усевшись на свидетельское место, я мог гораздо лучше изучить Клайда, причем лицом к лицу. В Штатах свидетелей и обвиняемых разделяет приличное расстояние, чтобы они не могли затеять драку. Но в Верховном суде Кобленца свидетель и обвиняемый сидели всего в полутора метрах друг от друга. Если бы Клайд немного наклонился вправо, а я влево, мы могли бы даже взяться за руки.

Рядом с Конрадом, немного сгорбившись, сидел его адвокат. Чуть поодаль, за собственным столом — два прямых, как палка, обвинителя.

— Герр Наварро, — начал один из них, — пожалуйста, сообщите суду, как именно вы связаны с этим делом?

Так и началось представление. В течение следующих полутора дней я провел на свидетельском месте ровно девять часов и рассказал суду обо всем. Я описал свою первую встречу с Родом Рамси, которая состоялась в тот самый день, когда арестовали Конрада; рассказал о допросах при поддержке Линн Тремейн, о годе задержки, о том, как Род начал раскрываться нам с Терри Муди, сначала неохотно, но с каждым разом сообщая все больше информации, пока его признания и откровения не посыпались на нас золотым дождем; и, наконец, сообщил, как всего несколько дней назад я встретился с Рамси, чтобы сказать ему, что лечу в Германию.

— И как он отреагировал на это, герр Наварро? — спросил адвокат Конрада.

— Он попросил привезти ему хорошего рислинга.

Двое судей сочли это забавным, но Конрад сидел с каменным лицом. Однако, давая показания, я время от времени замечал у него на губах намек на улыбку. Она появлялась на левой, более честной стороне его лица, особенно если я озвучивал то, в чем он не сомневался. Например, это случилось, когда я описывал, как Конрад отправил Рода в хранилище документов, чтобы украсть бумагу, а затем принялся колотить в дверь, надеясь его испугать. Конраду явно хотелось рассмеяться — он заново переживал тот момент и гордился своей проверкой, — но в последний момент он успел одернуть себя.

Не стоит думать, будто я один говорил все девять часов. Адвокат защиты, коллегия судей и даже обвинители закидывали меня вопросами. Адвокату Конрада особенно не нравилось, что я отвечаю без конспекта. Он усердно записывал мои ответы, а затем задавал мне те же вопросы час-другой спустя, желая проверить, изменю ли я факты, время или формулировки. Я не вносил в ответы никаких изменений, по крайней мере, тех, что имели бы значение в суде.

— Как вообще возможно давать такие показания без записей? — воскликнул адвокат на второй день, театрально всплеснув руками. — Это невероятно. Просто невероятно.

Я мог ему объяснить: дело было не в моем недюжинном уме, а в том, что я жил с этим делом два года. Слова Рода, его голос, его история намертво запечатлелись у меня в голове. Лусиана не зря жаловалась, что я цитирую допросы Рамси во сне. Она даже стала спать в соседней комнате — хоть кому-то из нас нужно было отдыхать. А может, ей просто не нравилось, что каждый вечер в нашу постель ложились трое, включая Рода.

Когда я дошел до самой важной части своих показаний — материалов из центра управления действиями в чрезвычайной обстановке, тех самых «систем» АНБ, — судьи задали мне кучу вопросов. И все же у меня сложилось впечатление, что это осталось за пределами их понимания. Они не могли поверить, что Род действительно все это провернул и украл все, что перечислил. Если бы я имел право сказать, что АНБ уже подтвердило слова Рамси, мы бы положили конец всем сомнениям. Но тогда нам пришлось бы признаться, как именно Леонард, Генри и другие смогли доказать правдивость показаний Рода. Это был скользкий путь, в конце которого у нас не осталось бы выбора, кроме как обсудить на открытом процессе совершенно секретные вопросы особой важности. Здесь очко начислялось команде Конрада — и его усмешка подсказывала мне, что он знает о своем преимуществе. Однако он все сильнее втягивал шею, тем самым давая понять, что он понимает и другое — кража материалов из центра управления не слишком сильно влияет на его судьбу в ближайшем будущем. Я уже подтвердил исчезновение всех остальных документов, включая планы OPLAN и CONPLAN, которые так хотелось продать Конраду и Рамси. Кража ПУЯБов и «вафель» лишь подливала масла в адский огонь.

Как я и ожидал, суд был немало удивлен сообщением о конспиративной квартире. Похоже, это не укладывалось ни у кого в голове. Но больше всего судей интересовало, почему Рамси вообще решил со мной говорить. Ломали голову не только судьи. Адвокат защиты тоже хотел выяснить, не давали ли власти каких-либо обещаний Роду, были ли зачитаны его гражданские права, не платили ли ему за информацию, не заключил ли он сделку со следствием и главное — тут все репортеры, включая русских, достали ручки — почему Рамси не арестован.

Один из судей был особенно этим озадачен.

— Герр Наварро, он ведь находится под стражей? — спросил он. — Как он может оставаться на свободе, когда вы представили столько улик?

Должен заметить, этот вопрос был адресован не только мне. Он нашел отклик в каждом из присутствующих, поскольку в Германии все понимали: Рамси должен быть в тюрьме.

Что я мог сказать? Что бесхребетные бюрократы не хотели действовать, опасаясь за свою карьеру? Что арест Рамси привел к разборкам между Тампой, Вашингтонским региональным отделением и штаб-квартирой ФБР? В итоге я решил дать как можно более тактичный ответ (что бывает со мной довольно редко):

— Ваша честь, в делах о шпионаже решение об аресте может принять только генеральный прокурор США, но он этого пока не сделал.

Когда судьи поблагодарили меня в конце второго дня дачи показаний, Клайд Конрад довольно многозначительно прочистил горло, и я повернулся к нему. За девять часов, которые я провел на свидетельском месте, у него на лице отразилась вся полнота эмоций, характерных для психопатов. Я видел и нарциссическое счастье при признании его «гения»; и ледяной взгляд, который он обращал ко мне, когда возникала пауза или когда я говорил что-то особенно порочащее; и змеиное безразличие — только так можно описать тот тип мышления, который позволяет психопатам совершать ужасные преступления и делать страшные вещи, не чувствуя ни грамма раскаяния. Все это смешалось в том взгляде, который он обратил на меня: я видел и враждебность, и презрение, и уверенность, что он представляет из себя очень многое, а я не стою и ломаного гроша.

Покидая свидетельское место, я оказался в нескольких дюймах от Конрада. Может, мне пора было дать волю своему гневу, презрению и даже триумфу? Я закончил то, что начал Гэри Пеппер, и уже не сомневался, что в ближайшее время Клайду Конраду не суждено выкапывать свои золотые клады. Получай, сукин ты сын! Но на самом деле я не чувствовал ни радости, ни печали. Проходя мимо Клайда Конрада, я не испытывал к нему никаких эмоций, словно он был уже мертв.

В тот вечер мы прекрасно поужинали с ребятами из армии, включая Гэри Пеппера, и несколькими следователями из Федерального ведомства уголовной полиции, немецкого эквивалента ФБР. Игорь купил нам пару бутылок рислинга и вручил мне еще одну, чтобы я отвез ее в Орландо Роду. Когда мы пили уже четвертый литр, Игорь наклонился ко мне и сказал:

— Джо, итог этих двух дней впечатляет. Ты молодец.

Меня много хвалили в тот вечер, но похвала Игоря стала лучшей — и последней. Наутро я должен был отправиться в Австрию, чтобы встретиться с Джейн и начать поиск мест, которые описывал Род. Мне не хотелось, чтобы утром у меня раскалывалась голова, а Игорь с немцами, похоже, собирались сидеть еще долго.

Когда я проходил мимо ночного караульного военной части, он спросил меня, я ли «герр Наварро», а затем протянул мне факс, который, по его словам, пришел из «Тампы, что во Флоридской Америке».

Прежде чем прочитать, я поднялся в комнату, опасаясь, что не смогу сдержать своей реакции. Это было весьма мудро, потому что сдержаться я и правда не смог. В сообщении было всего восемь слов:

«РР не получается обнаружить. Срочно позвони в офис».

Я узнал, что случилось, только когда около полудня приземлился в Вене: агент наблюдения перепутал такси в аэропорту Орландо и последовал не за той машиной. Рода Рамси нашли лишь через двадцать часов; он был неизвестно где, как раз когда новости о моих показаниях расходились по всему миру. Три часа из этих двадцати я лежал на кровати в Кобленце, Западная Германия, уверенный, что у меня сердечный приступ. Я был так взволнован, что утром забыл упаковать купленный для Рода рислинг. Он так и остался на комоде, когда я уехал во Франкфуртский аэропорт.

Представьте себе место действия: старое здание с плохим освещением и едва работающим кондиционером где-то в окрестностях Вашингтона. Безопасное, неприметное место, обставленное всяким старьем, залежавшимся на складах Министерства обороны со времен Второй мировой и раньше. Мы сидели за исцарапанным столом в большом конференц-зале. Стол был рассчитан на двадцать человек, и свободных мест не было. Как в школе, все сидели группами.

Делегация Министерства юстиции? Все держались вместе, до жути напряженные. То же самое относилось к представителям армии, АНБ, штаб-квартиры ФБР и нашего отделения. Мы с Терри Муди, которая наконец вернулась к работе и светилась счастьем материнства, Ричем Лихтом и Марком Ризером сидели слева от Джейн Хейн. Я замыкал нашу цепочку. По левую руку от меня сидел Дейл Уотсон со своей командой по расследованию дел о шпионаже из Вашингтонского регионального отделения. Справа от Джейн расположился Грег Кехо, а рядом с ним сели ребята из отдела национальной безопасности.

Уотсон начал встречу, озвучив информацию, полученную от шведов. Зачем? Это, пожалуй, последнее, что должно было оказаться в нашей повестке дня. Мы не могли использовать в суде никакие шведские данные, потому что все они были получены из вторых рук. Гораздо лучше было посвятить время той мелочи, которую в Германии назвали «процессом века», или поблагодарить военных за идентификацию Конрада. Но Уотсон думал так же медленно, как и говорил.

Когда другие присутствующие прервали его, чтобы перевести разговор на более важные темы, например обсудить расследование против Рондо и Грегори, Уотсон отмахнулся от них, как отмахивался от меня на протяжении всего расследования. Я уже знал, что будет дальше, потому что жил этим больше года. Я знал, кто взорвется, кто будет спокойно сидеть на месте, а кто решит прикрыть собственную задницу. Я знал, кто что скажет, кто о чем спросит, кто на что возразит и кого в итоге ударят ниже пояса — меня.

Так зачем я приехал? Дело в том, что нам необходимо было скоординировать работу над самым громким делом о шпионаже в истории ФБР и произвести арест, пока ничего не сломалось, включая меня самого. Я привез свою рабочую группу (за исключением Сьюзен Лэнгфорд, чтобы кого-то оставить у телефона, на случай если Род снова пропадет или позвонит с крыши высотки), потому что хотел, чтобы среди этого бюрократического дерьма хоть кто-то наконец сказал им чертово спасибо.

Группа Тампы, те самые люди, которые, по-моему, заслуживали благодарности и даже любви, само собой, первыми подверглись атаке.

Начальник Уотсона из ВРО решил, что должен вставить что-нибудь мерзкое. Он вклинился в монолог своего подчиненного, обозначил присутствие «молодых, но явно старательных начинающих агентов Муди и Лихта», а затем заявил, что «это сложное и деликатное дело требует экспертного уровня и тщательной работы сотрудников гораздо более опытного отделения», например ВРО. Его короткая речь прекрасно продемонстрировала, что такое покровительственный тон.

После этого в разговор вступила другая начальница из ВРО.

— Почему здесь присутствует линейный прокурор? — спросила она таким тоном, словно нашла дохлую мышь в своей банке с колой. — Это рабочая встреча подразделения контрразведки.

Джейн сообщила всем собравшимся, что Грег вообще-то занимает должность первого помощника федерального прокурора по Центральной Флориде.

В ответ на это кто-то из Вашингтонского регионального отделения пробурчал, что присутствовать имеет право лишь первый помощник федерального прокурора по округу Колумбия.

Грег пропустил это замечание мимо ушей — он достаточно давно работал прокурором, чтобы подобные оскорбления не вызывали у него обиды. Но тут на стол полетели другие перчатки. Все ополчились против нас, хотя мы сделали всю работу, в том числе и на месте преступления, с которой так и не справилось ВРО. В запале один из начальников из ВРО даже спросил, зачем вообще привлекать прокурора на этом этапе дела.

— Я бы сказал, это преждевременно, — заключил он, для пущего эффекта поправляя свой пастельный накрахмаленный манжет.

Может, он вообще не знал о суде в Кобленце? Может, он не слышал о моих девятичасовых показаниях, непосредственно связанных с Рамси? Представлял ли он, что мы рискуем потерять единственного подозреваемого, которого можно привлечь к суду? Вероятно, нет. Вероятно, это правда — стоит заехать за вашингтонскую кольцевую дорогу, как от здравомыслия не остается и следа.

Далее, как по плану, посыпались более личные атаки в мой адрес. Да, Муди, Лихт и даже Марк Ризер (который в целом нравился штаб-квартире) были новичками в деле, где нужны опытные специалисты. Но почему, агент Наварро, вы настаивали на контроле над этим делом, когда: (а) ВРО стоит выше остальных отделений Бюро, (б) все крупные игроки (АНБ, ЦРУ, СНБ и другие аббревиатуры) находятся в районе Вашингтона и (в) отделение в Тампе имеет мало опыта работы с такими крупными делами о шпионаже?

И снова, играя свою роль, я просто сидел и слушал, хотя знал, что обработал гораздо больше дел о шпионаже, чем любой агент из команды Уотсона.

Затем пошли другие обвинения: я проявил нахальство, когда занялся делом, которое было не в моей компетенции. Я принялся обращаться с просьбами в другие отделения, отправлять запросы нашему атташе по правовым вопросам в Бонне и подключать другие европейские структуры.

Когда меня обвинили в «деспотизме», я решил, что с меня хватит. Я поднялся с места и прежде чем говорить, подвинул настольную кафедру, которая стояла перед Уотсоном. В результате и кафедра, и я сам нависли над ним. После этого я начал свою речь.

— Виновен по всем пунктам, — сказал я, поднимая руки. — Я вел это расследование, потому что мне за это платят и потому что за это платят также агенту Муди и агенту Лихту. Мы работали при поддержке начальника нашего отделения. Если у вас есть замечания к нашей работе, предлагаю вам обсудить все с ним, а не со мной. Как уже не раз упоминалось, я не начальник, а лишь рядовой агент ФБР.

Теперь, когда с этим покончено, позвольте мне пояснить, почему сегодня я привез с собой агентов Лихта и Муди и попросил Марка Ризера присоединиться к нам. Я решил, что вы воспользуетесь этой возможностью, чтобы поблагодарить их за чертовски хорошую работу. За то, что они смогли сделать все, не сделанное в этом расследовании раньше.

Признаю, тут мой голос начал повышаться.

— Поблагодарите, к примеру, агента Муди за бесконечные часы, которые она посвятила допросам Рода Рамси и многочисленным поездкам из Тампы в Орландо и из Орландо в Тампу. За ее потрясающее умение заставить Рода расслабиться и раскрыться и за то, что она занималась всем этим, не только исполняя другие обязанности начинающего агента, но и ожидая своего второго ребенка.

Здесь я сделал краткую паузу, на случай если бы кто-то решил буркнуть жалкое спасибо. Но такого не было в сценарии этой встречи, поэтому я не услышал ни шепотка.

— Поблагодарите агента Лихта за сотни зацепок, которые он обнаружил и отследил, хотя ни один другой следственный орган, участвующий в этом деле, не удосужился проверить ни одну из них.

И снова ответом мне была тишина.

— Поблагодарите Марка Ризера за его выдающиеся способности к сбору огромного количества материалов и обнаружению связей между ними. Надеюсь, никто не станет отрицать его талант. Поблагодарите его за то, что он помог нам найти информацию и следы, которыми никто не интересовался с самого 1986 года.

Тут я хотя бы увидел сдержанные кивки со стороны делегации штаб-квартиры ФБР.

— Если уж на то пошло, поблагодарите агентов наблюдения, которые многим пожертвовали и тратили собственные деньги, ожидая компенсации. Они усердно работали, месяцами не появлялись дома и ни разу не упустили Рода Рамси…

— Поправка, — сказал один из шестерок ВРО. — Насколько мне известно, ваша хваленая команда наблюдения потеряла Рамси всего пару дней назад. Чудо, что…

— Вы правы, однажды мы действительно потеряли его на двадцать часов. Кто-нибудь из вас хоть раз пытался установить наблюдение за желтым такси, стоящим в очереди в аэропорту? А? — спросил я, смотря на представителей ВРО. — Счастье, что мы потеряли его лишь однажды. Учитывая количество утечек из Вашингтона, я вообще удивлен, что Рамси еще не встречают в Москве с цветами.

Неужели я все же отклонился от сценария? Возможно. Но я быстро исправился и решил подать пример благодарности, сказав спасибо всем отделениям и юридическим советникам, собравшимся в этом зале, работавшим с нами военным, не присутствующим на встрече шведам и даже ВРО, которое организовало это совещание, хотя провести его следовало в Тампе.

Затем я перешел к главным темам своего выступления: (а) я обозначил необходимость продолжения расследования в Тампе, где находятся главный подозреваемый, вещественные доказательства и тысячи страниц следственных материалов и где обеспечены лучшие условия для суда (в отличие от ВРО, которое могло добавить в это дело разве что мелочную ревность да желчь); (б) я передал подробности моих показаний в Германии, чтобы все собравшиеся знали, что именно мне пришлось озвучить в суде; (в) я сообщил, что после дачи показаний мы с Джейн Хейн [тут я кивнул в ее сторону, и она кивнула мне в ответ] смогли подтвердить данные Родом описания многочисленных мест встреч на территории Австрии, тем самым значительно укрепив доказательную базу против него; и (г) я озвучил окончательный и неопровержимый факт, что Род Рамси может сбежать в любую минуту, а потому его необходимо арестовать, «пока он не скрылся, не исчез, не пропал и/или не уничтожил улики».

— У нас осталось всего несколько дней, — заключил я, — может, даже несколько часов. Нам нужно принять решение. Сегодня. Здесь. Сейчас.

Не стоило удивляться, что один из прокуроров отдела национальной безопасности тут же возразил, что никакого решения «сегодня, здесь и сейчас» принято не будет, и поставил меня на место. Представитель ВРО заметил, что они по-прежнему считают это дело делом ВРО, а не Тампы. Само собой, к тому и вел наш сценарий, но, вместо того чтобы ощутить, как мне со всей силы врезали промеж ног, я чувствовал, словно какой-то гигант положил ладонь мне на грудь и надавил со всей силы.

Я попил воды, но это не помогло. Когда мое волнение сменилось настоящим головокружением, Грег Кехо подошел ко мне, тихо предложил занять свое место и прочистил горло, прежде чем обратиться к собравшимся. Грег был настоящим джентльменом — красивым, полным жизни, но он не выносил подобного дерьма, а на этой встрече от дерьма было не скрыться. Ему пора было прервать молчание.

— Джентльмены, леди, это дело не о контрразведке, не о тайных встречах и не о системах безопасности. Это дело о преступном предприятии. — Он сказал это с улыбкой, надеясь спустить людей с небес на землю, однако его тон не допускал пренебрежения даже со стороны накрахмаленных манжетов, а возможно, и особенно с их стороны. — Это очень простое дело — дело о преступниках, которые нарушили закон, украли документы, продали их за границу и поставили под угрозу нашу страну и другие страны. Честно говоря, нам повезло, что хотя бы одного человека, а если повезет, и больше, мы сможем осудить здесь, на территории Соединенных Штатов. Capisce?^[35]

Я сотни раз слышал, как Грег использует это слово, но в тот момент он произнес его особенно, с явным акцентом выходца из Квинса, и приковал к себе всеобщее внимание. Мне даже показалось, будто собравшиеся навострили уши, как собаки, услышавшие подозрительный шум.

— Вы говорите так, словно эта чаша секретов никогда не разольется. Словно мы просто сможем пересидеть тревожные времена, а потом все само собой вернется на круги своя. Но у меня есть новости: этот поезд уже отошел от станции. Дерьмо попало на вентилятор очень давно, еще когда завербовали Золтана Сабо, который передал это дело Конраду. Мало того, в деле оказался замешан Рамси, который быстро поставил этот бизнес на поток.

Пока Грег говорил, я не мог не заметить, что многие присутствующие были очень удивлены глубиной его познаний о деле.

— Считайте меня сумасшедшим, — сказал Грег, — но кто-то должен отправиться в тюрьму. Вот и все. Люди будут смотреть и спрашивать: что вы сделали? Вы же обязаны нас защищать! Что вы им ответите? Скажете, что по доброте душевной передали это дело немцам? И пусть суд проводят законники других государств? Вы, черт возьми, издеваетесь? Такой номер не пройдет даже в цирке, а там вообще-то выступают клоуны.

Грег улыбнулся при этих словах, но можете мне поверить, ни один из тех, к кому он обращался, не улыбнулся ему в ответ.

— Мальчишки и девчонки, это мы должны сажать преступников в тюрьму. С каких это пор мы отдаем свои дела, особенно когда речь идет о шпионах? Скажите, неужели мы решили отдать это дело немцам? Может, мы решили отдать его шведам, у которых тюрьмы как пятизвездочные отели?

Я не хочу становиться занозой в заднице, но вы только и пытаетесь сделать из говна конфетку — уж простите меня за грубость, миссис Муди и Джейн. А из говна конфетки не получаются, как ни трудись. Совершено преступление — и весьма серьезное. Будь мы в состоянии войны, я бы требовал вынесения смертного приговора.

Тут Грег посмотрел на представителей отдела национальной безопасности Министерства юстиции и чуть ли не зарычал:

— Что вы расскажете американской общественности? Как вы собрались в этой комнате и решили, что несчастное расследование должно идти своим чередом? Как вы не смогли отдать приказа об аресте, который следовало произвести много месяцев назад? Нет, мы в ответе перед американским народом, хотя все вы, шпионы и разведчики, совершенно забыли об этом.

Грег подошел к своему портфелю.

— Господа, — сказал он, понижая голос и прибегая к той технике, которую он довел до совершенства в суде, — я скоро вынужден вас покинуть. Но скажу вам одно. Мы отправим Рода под суд, как отправим и всех остальных, до кого еще сможем добраться по этому делу. Мы соберем большое жюри в Тампе, в старой доброй Центральной Флориде. Мы начнем рассылать повестки по всему миру, — он взглянул на нас с Ричем Лихтом, который должен был помочь с их подготовкой, — и зафиксируем показания, потому что пока, насколько нам с Джо Наварро известно, никто об этом не позаботился.

Многие присутствующие заерзали в своих креслах — в буквальном, а не в переносном смысле.

— Да, почему-то вы, ребята, забыли, что нужно фиксировать показания. Думаете, если кто-то что-то сказал, он все повторит и на суде? Кто вас учил процессу судопроизводства? Перри Мейсон?^[36] Вы вообще когда-нибудь готовили дело к передаче в суд? Показаний, считайте, нет, пока мы не зафиксируем их, собрав федеральное большое жюри. У нас есть только свидетельства о том, кто и что сказал. Но в суде они ни черта не значат, если мы не вызовем свидетелей, не приведем их к присяге и не зафиксируем их показания для использования в суде.

Грег уже собирал вещи, но продолжал говорить. Никто уже не решался его перебивать. Молчали даже начальники из ВРО, ведь Грегу было мало равных — и никто из них уж точно не сидел в этом зале.

— Позвольте, я все окончательно проясню, — сказал он. — Ни я, ни федеральный прокурор в Центральной Флориде не собираемся слагать полномочия. Я прямо говорю вам: пора положить этому конец. Я лично растопчу любого, кто будет препятствовать осуществлению правосудия или создавать помехи в этом деле. Похоже, вы забыли, что американский народ доверяет нам отправлять правосудие и отправлять людей в тюрьму, как бы нам ни было тяжело при этом и какими бы несовершенными ни были наши дела. Мы стоим на службе у американского народа, и, честно говоря, у нас нет адекватного объяснения тому, что мы делали до сих пор.

К этому времени представители Министерства юстиции замерли, глядя прямо перед собой. Я видел, как пульсируют вены у них на лбу.

— Довольно, — завершил Грег. — Поднимайте задницы и принимайте решение. Мы соберем в Тампе большое жюри и предъявим обвинение. Даю вам слово. До свидания, леди и джентльмены.

С этими словами Грег улыбнулся Муди, Лихту и Ризеру, пожал мне руку и шепнул мне на ухо достаточно громко, чтобы его услышали сидящие вокруг:

— Больше не терпи дерьма от этого планктона. Созови другую встречу. Увидимся в аэропорту.

Грег уже подошел к двери, унося с собой весь свежий воздух, когда Джейн встала, догнала его, пожала ему руку и поблагодарила за то, что он приехал издалека. Обращенные к ней взгляды говорили, что Джейн Хейн только что предала все идеалы своего круга.

Грег чуть не опоздал на рейс. Когда мы пристегнули ремни и приготовились к взлету, он сказал, что после нашей встречи отправился в Министерство юстиции, чтобы переговорить с Бобом Мюллером, который имел влияние на генерального прокурора.

— Всему конец, — сказал он.

— Конец?

— Конец спорам. Конец задержкам. Всему этому дерьму. Насколько мне известно, генеральный прокурор позвонил в отдел национальной безопасности и велел им убраться у нас с дороги.

— Охренеть, — только и сказал я. Бесконечное дело наконец отправлялось в суд.

— Знаешь, что будет дальше? — спросил Грег.

— Конечно, ордер на арест, предъявление обвинений…

— Нет, Джоуи, — перебил меня Грег, вдруг заговоривший тоном актера массовки из «Крестного отца», — это совсем дальше. А я имею в виду просто дальше.

— Ладно, сдаюсь. Что будет дальше?

— Дальше, — объяснил Грег, — тебе нужно будет беречь свою шкуру. Ножи вонзают в спину в самый неожиданный момент.

Когда вечером 5 июня мы приземлились в Тампе, я почти не мог глотать, возможно из-за шишки, которая вскочила у меня под подбородком. Она была такой болезненной, что я весь полет держал возле нее стакан со льдом, пока Грег Кехо крепко спал в соседнем кресле. Я совсем запыхался, пока пронес свой чемодан по терминалу и донес до машины на парковке.

На следующий день, 6 июня 1990 года, Государственный верховный суд в Кобленце приговорил Конрада к пожизненному заключению и дополнительным шести годам за решеткой. В Западной Германии ни разу не выносили более суровых приговоров по делам о шпионаже, поэтому для немцев этот суд действительно стал шпионским процессом века. К полудню многоканальный телефон отделения в Тампе уже разрывался от звонков. Газеты и другие СМИ со всего мира звонили нам с вопросами о Роде Рамси. Получил ли он неприкосновенность за свои показания? Когда состоится суд по его делу? Где он содержится в настоящий момент? Я хотел прокричать всем в ответ: «Какая неприкосновенность? Какие показания? Какой суд?» Но разве это имело смысл?

Вместо этого я спустился на два этажа в кабинет Грега и застал его за оживленной беседой по телефону.

— Мы должны спустить курок прямо сейчас, — сказал я, прислоняясь к дверному косяку.

— Уже скоро, — ответил он, прикрывая трубку. — Козлы из ОНБ тянут время.

— Скоро, — заметил я, — это слишком поздно.

С этими словами я поднялся к себе, и мне показалось, что я покорил Эверест.

Далее я позвонил Игорю. Он не мог сдвинуть дело в ОНБ с мертвой точки, но хотя бы был в курсе событий.

— Отповедь Кехо сравнима с землетрясением на Пенсильвания-авеню, — сказал он. — Он до жути напугал весь офис, а через несколько часов еще и генеральный прокурор обрушился на них со шквалом критики. Что-то вот-вот произойдет. К тебе уже летит бумага. Но я этого не говорил.

И правда, через три часа мы получили «бумагу» Игоря с сопроводительным письмом из штаб-квартиры ФБР: «Генеральный прокурор санкционировал арест Родерика Джеймса Рамси до конца рабочего дня 7 июня. Немедленно скоординируйте действия с первым помощником федерального прокурора Грегори Кехо, офис федерального прокурора США по Центральной Флориде».

Я первым делом связался с Родом, который снова звонил, беспокоясь о своем будущем. Мне приходилось заверять его, что все в порядке, но он хотел, чтобы я сказал прямо, что ему не стоит ни о чем переживать.

— Может, приедешь завтра? — предложил он. — Я бы подхватил тебя возле отеля. Мы могли бы покататься и поговорить, а может, взять еду навынос и поесть в машине, как раньше.

— У меня не получится, Род, — ответил я, — но знаешь что? Приезжай-ка завтра сам, и я тебя успокою. Я заплачу за бензин. У меня для тебя большой сюрприз.

— Какой? — спросил он, явно обеспокоенный таким поворотом событий.

— Муди!

— Терри?

— Ага, она вернулась из декрета. Не сомневаюсь, она будет рада с тобой повидаться. К полудню успеешь?

Двуличность? Еще какая. Хуже того, я использовал Терри в качестве приманки. Эта ложь глодала меня изнутри — сказывалось мое католическое воспитание. Но Род охотно согласился приехать. Он не мог дождаться свидания с агентом Муди, которое для него всегда было в радость.

Потом я снова позвонил Игорю.

— Получил? — спросил он.

— Да. И…

— И что?

— Игорь, сейчас четыре часа, а мы должны арестовать Рамси до конца рабочего дня завтра. Когда мы получим обвинительное заключение?

— Какое обвинительное заключение?

— Погоди-ка. Этим ведь твое отделение занимается!

— Не в этот раз. Здесь вы сами по себе.

— Какого хрена?

— Джо, — сказал он, прежде чем повесить трубку, — это скинули на вас, ребята.

Вместо того чтобы выкрикивать ругательства в молчащую телефонную трубку, я со всех ног рванул к Грегу и сказал ему, что ОНБ нас кинуло и нам придется составить обвинительное заключение самим. Затем я молча сидел, ожидая, пока он обругает всех сотрудников отдела национальной безопасности по отцу и по матери. Через несколько минут он наконец успокоился и велел секретарю принести два больших блокнота. Мы вместе отправились в переговорную комнату, где начали набрасывать черновик документа, который должен был официально обвинить Рода в нарушении федерального закона, тем самым давая основание для его ареста. Этот документ также позволял нам провести обыск целого ряда мест, включая машину Рода, машину и дом его матери. Мы должны были искать свидетельства шпионской деятельности.

— Когда приедет Род? — спросил Грег, когда прошло около часа.

— Завтра, — ответил я, — около полудня.

— Знаешь, Джо, — добавил он полтора часа спустя, когда мы вносили последние штрихи в первый черновик документа, — тебе бы не мешало все спланировать.

— Да ладно, Грег, ты думаешь? — ответил я. — А я-то и не догадался.

Но Грег прекрасно понимал, что я работал над планом не менее усердно, чем мы с ним — над обвинительным заключением. Каждые двадцать минут я выходил из переговорной, чтобы воспользоваться его рабочим телефоном. Прежде всего требовалось установить наблюдение за трейлерным парком Рода и за его перемещениями до утреннего визита, снять номер в гостинице (это была задача Муди) и организовать на территории гостиницы командный пункт. Затем продумать механизм ареста — где нам произвести его, чтобы все прошло гладко? когда? — и решить проблему с другими правоохранительными органами, которые могли помешать нам, если бы мы не предупредили их заранее. К примеру, нужно было связаться со Службой федеральных маршалов США. Мы не могли оставить их в неведении относительно столь важного ареста, как не могли отмахнуться и от местной полиции. Федеральные маршалы — настоящие ковбои. Стоит их разозлить, и расплата неизбежна. Если бы полицейский патруль наткнулся на группу одетых в штатское федеральных агентов с оружием наготове, пули вполне могли бы полететь не в том направлении. Кроме того, нам нужно было спланировать более 160 предварительных допросов по всему миру, чтобы их провели в течение восьми часов после ареста Рода. Слава богу, Рич Лихт и Сьюзен Лэнгфорд справились с этим сложным проектом.

Не было ни одного отделения ФБР, которое не задевали бы грядущие события. Их влияние ощущали и многие наши атташе в Швеции, Германии, Австрии и Японии и даже в Италии и Великобритании.

Время уже близилось к полуночи, а я вытаскивал из постели новых агентов, чтобы подготовить все к аресту. Когда Грег наконец передал наше обвинительное заключение по факсу дежурному юристу ОНБ, уже перевалило за полночь. В начале второго дежурный юрист прислал ответный факс с кучей мелочных поправок, которые мог сделать только государственный обвинитель.

— Что ж он сам не написал эту чертову штуку? — спросил я у Грега.

— Это требует сил, — ответил Грег, быстро сверяя абзацы. — Это робкие души, которым не знакомы ни победа, ни поражение.

— Откуда это?

— Тедди Рузвельт. Речь в Сорбонне. 1910 год.

— Я бы решил, что они не помогают, потому что никто не погладит их за это по головке.

— И это тоже, — согласился Грег, снова погружаясь в черновик.

Долгие месяцы, целые годы работы теперь свелись к составлению юридического документа, чтобы запустить процесс судопроизводства. Этот важнейший документ должен был выдержать проверку временем и экспертизу суда. И не было в целом мире другого человека, которого я бы хотел увидеть в тот момент на месте Грега. Полчаса спустя он наконец поднял голову:

— Кстати, ты подготовил что-нибудь для СНБ, чтобы они могли составить резюме для президента?

— Боже, Грег, пусть об этом штаб-квартира позаботится.

— Ты ведь не хочешь, чтобы президент спросил об аресте шпиона в Тампе и услышал в ответ: «Мы должны уточнить информацию». Поверь мне, Белый дом захочет узнать обо всем — желательно вчера, — а Совет национальной безопасности придет в бешенство, если не будет предупрежден. Я уже сталкивался с этим в деле Норьеги. Забудешь о них — и мало не покажется. И Госдепу тоже доложи.

— Государственному департаменту?

— Да, Госдепу. Ты ведь понимаешь, Германия, НАТО, ракеты и все тому подобное. Наши иностранные друзья не откажутся получить предупреждение о завтрашних планах.

— Об этом я уже позаботился. Этим занимается Джейн, с которой ты успел подружиться на той встрече. Она отправит сообщение, как только будет подписано обвинительное заключение.

— Кстати, об обвинительном заключении, — продолжил Грег, размахивая черновиком над головой. — Завтра ты должен будешь предстать перед судьей Элизабет Дженкинс и подтвердить все это под присягой. Пожалуй, хорошо, что твой парень приедет только в обед.

Я отправился домой в 4.30 утра, запоздало поцеловал спящую Стефани на ночь — или мне уже следовало желать ей доброго утра? Полчаса я стоял под горячим, едва не обжигающим душем, потом побрился, надел удобную одежду (увидев меня в строгой рубашке с галстуком, Род испугался бы до ужаса) и вожделенно взглянул на свою постель, гадая, когда мне выпадет возможность поспать в ней. На кухне я несколько минут смотрел в холодильник, думая, что бы съесть, и понимая, что еда все равно не задержится в желудке.

Когда я заглянул к Лусиане, она лежала на боку, лицом к двери, и ровно дышала.

— Уже скоро, — прошептал я в темноте. — Все почти кончено. Мы снова станем нормальными людьми.

Мне показалось, что она открыла глаза, но в темноте я был не уверен.

К шести утра я вернулся в офис. Мне нужно было еще раз свериться с делом Рода и отослать несколько сообщений, которые я не смог отправить накануне, когда у меня уже двоилось в глазах от усталости. К восьми утра я отправил последние депеши нашим атташе по правовым вопросам во всех крупных европейских городах. Им предстояло ввести в курс дела наших коллег из правоохранительных органов и контрразведки, а также разобраться с запросами местной прессы. Я также оставил сообщение Джейн, которая, вероятно, еще не вернулась с утренней пробежки, и заверил ее, что она получит копию обвинительного заключения, как только оно будет подписано. Когда это случилось, ФБР потеряло полномочия в деле. Теперь бал правило Министерство юстиции — инициатива перешла в руки Грега.

Часть следующего часа я посвятил оценке своего физического состояния. Результаты оставляли желать лучшего. Сердце громко колотилось в груди, мне было трудно дышать, голова порой кружилась, а щеки изнутри саднило. Когда я попробовал поправить положение йогуртом, от холода мне стало слишком больно, чтобы съесть еще хоть ложку.

Незадолго до девяти утра мне поступил анонимный звонок из Вашингтона. Звонивший поблагодарил меня за неопределенное предупреждение о неупомянутом субъекте, а затем скороговоркой рассказал, как прошла утренняя встреча с президентом Бушем:

— Когда президент услышал о ПУЯБах и «вафлях», он выглядел так, словно увидел призрака в Овальном кабинете.

Ничего себе. Похоже, сотрудники АНБ не докладывали ему о ходе расследования. Ой.

— «Что мы скажем немцам?» — спросил он Скоукрофта. «Как можно меньше», — ответил тот.

Щелк.

Бедные немцы. «Как можно меньше» я уже сказал на суде Конрада, так что судьи даже усомнились, что кому-то под силу украсть ключи к ядерной крепости. Поймут ли в Бонне, как мало мы им сообщили? Как бы то ни было, приятно было иметь в штаб-квартире друзей, даже если им приходилось скрывать свою личность.

Я как раз наладил контакт с нашим агентом наблюдения в трейлерном парке, когда Терри Муди заглянула ко мне в кабинет, пожелала мне доброго утра и сказала: «Джо, тебе стоит это увидеть». Она подвела меня к окну на южной стороне здания, откуда было видно здание Окружного суда Центральной Флориды. Стоял душный июнь, но был прекрасный, солнечный день, один из тех дней, которые изображают на рекламных проспектах побережья Солнечного штата.

— Хороший день, — сказал я Терри, мечтая прыгнуть в байдарку и понимая, что у меня не хватит сил даже на пару минут гребли. — Спасибо.

И тут я проследил за ее взглядом и увидел на улице целых три фургона теленовостей, припаркованных возле здания суда. На их боках красовалось название канала — «Эй-би-си».

— Это не местные журналисты, — сказала Муди. — Я изучила их по дороге в офис. Все номера из Вашингтона.

— Это Бэмфорд, — заключил я. — Черт!

Получилось так резко, что Терри удивленно посмотрела на меня:

— Джо, ты держишься?

«Нет, — хотелось мне сказать, — совсем нет». Но я уже не удивлялся, что кто-то из штаб-квартиры решил слить «Эй-би-си» эту информацию и пригласить журналистов на последний акт истории Рамси. Я гадал, так ли сильно эта торговля информацией отличается от самого шпионажа, когда рация у меня в руке затрещала и я услышал голос:

— Ирис-9 вызывает Гангу Дина. Ирис-9 вызывает Гангу Дина.

Эти слова разбудили бы и мертвого.

— Прием, — ответил я.

— Слежу за подозреваемым, он движется.

— Черт! Муди, нам нужно спешить! — сказал я и бросился к лестнице.

Муди поспешила за мной.

Мы планировали встретиться в полдень. Но теперь, даже если бы Род сбился с дороги и проехал нужный поворот, он приехал бы к нам не позже одиннадцати утра.

— Беги! — крикнул я Муди, показывая в направлении расположенного в центре города отеля «Хайатт», который она выбрала для последнего свидания с Родом.

Я же ворвался в кабинет Грега. Готовое обвинительное заключение, одобренное ОНБ, как раз прислали ему по факсу.

— Нет времени объяснять, — бросил я секретарю, хватая еще теплую пачку бумаг и бросаясь на улицу.

«Время еще есть, — твердил я себе. — Время есть. У нас есть время». И время у нас действительно было, хотя все висело на волоске.

— Вам сюда нельзя, — сказал мне охранник на входе в здание суда.

— Еще как можно, — ответил я. — Вы меня знаете. Я из ФБР.

Я показал свой жетон, чтобы он успокоился.

— У вас с собой пистолет, — объяснил он. — С оружием нельзя, понимаете? Такие правила.

— Но у меня срочное дело.

Несмотря на прекрасный вид, который открылся мне из окна несколько минут назад, день был очень душным. Обвинительное заключение у меня в руках обвисло от жары и влажности.

— Нельзя. Вы что, не понимаете? — спросил охранник.

— Слушайте, счет идет на минуты. Можно я вам оставлю пистолет?

— Не положено.

Вообще-то я это понимал. Старший судья запретил агентам ФБР входить в здание суда с оружием. Это было весьма дальновидно. У охранника были связаны руки. И все же, если происходит нападение на федерального судью, ФБР обязано проводить расследование — и в таком случае войти в здание можно с оружием. В этих правилах без бутылки было не разобраться, а объяснять их у меня не было времени.

— Можно мне куда-нибудь определить служебный пистолет? — спросил я с мольбой в голосе.

Охранник недовольно посмотрел на меня и пошел к новеньким шкафчикам со скоростью, которая давала понять, что он никогда в жизни никуда не спешил и даже не собирался. Но даже после этого я не смог войти в здание. Когда я оставил оружие в шкафчике, охранник велел мне пройти через металлоискатель.

Он стал еще одним гуманоидом, которого я всю жизнь буду помнить как препятствие на моей дороге к успеху.

— Она в своем кабинете, — сказал охранник с кислой улыбкой, когда я вошел в лифт. Мне оставалось лишь надеяться, что там не выстроилась очередь из федеральных агентов, ожидающих подписания своих заключений по уголовным делам. В кои-то веки все прошло как по маслу — почти. Других агентов в очереди не оказалось, и судья Дженкинс приняла меня сразу, но затем приступила к педантичному изучению документа.

Когда она попросила меня поднять руку и поклясться, что все написанное в заключении — правда, что мне известны все обстоятельства дела, и да поможет мне Бог, оставалось всего двадцать семь минут, а может, и того меньше, если Род решил поддать газу.

По дороге в «Хайатт» я так задыхался, что не мог понять, который час показывают мои часы. Более того, когда я добрался до номера, отдохнуть мне тоже не удалось. Уже через несколько секунд отметились три наших контакта: командный пункт, агент, ведущий слежку за Рамси, и команда задержания — все они сообщили мне последние данные, которые лишь усилили мое напряжение.

Мало того, встревоженные звонки Дороти Рамси на мой рабочий телефон мне услужливо перенаправили прямо в номер через ресепшен отеля. При каждом из них (а они раздавались примерно раз в четыре минуты) мне приходилось поспешно глушить все три наши рации, чтобы Дороти не догадалась о моем предательстве. Очевидно, у ее дома дежурил новостной репортер. Неудивительно, что она не верила моим попыткам развеять ее страхи.

— Дороти, — сказал я ей, — репортеры всегда так делают, когда новостей слишком мало. Они отправляются в экспедиции. Закидывают удочки. Пытаются состряпать хоть какую-то историю. Не стоит…

— Я не хочу больше ничего слышать, мистер Наварро, — перебила она. — Мне с Родом и так нелегко.

С этими словами она тоже бросила трубку. Меня в это утро все отвергали — и не без причин.

Муди пыталась меня успокоить, но даже она признавала, что творится полный кавардак.

— Не знаю, как ты справляешься, Наварро, — сказала она. — Я уже ничего не понимаю — все превращается в балаган.

Я сидел на диване, стараясь хоть немного передохнуть. У меня никак не получалось отдышаться после утренней беготни. Это было просто смешно. Господи, да я ведь мог три километра пробежать во всей спецназовской амуниции. Поправка — мог когда-то. Не знаю, какая была температура в номере — вероятно, как в холодильнике, потому что я взмок еще по дороге сюда и теперь дрожал как осиновый лист. В этот момент агент наблюдения снова отметился и сказал, что Род поднимается. Орел в гнезде, подумал я, когда он в последний раз постучал к нам в дверь и Муди впустила его внутрь.

— Мама Муди, — с широченной улыбкой сказал он.

Она постаралась улыбнуться ему в ответ, но не нужно было быть экспертом по языку тела, чтобы заметить, что улыбка вышла крайне натянутой.

— И Джо, — продолжил Род, поворачиваясь ко мне и осматривая меня с головы до ног. — Слушай, выглядишь ты дерьмово.

— Спасибо, Род. Я тоже рад тебя видеть.

И тут я заметил: мы были одеты почти одинаково — брюки хаки, пенни-лоферы и лососевые рубашки поло. Почему-то я даже не удивился этому. Род был мастером маскировки, и по мере развития этого дела мы с ним во многом сблизились. Он все чаще употреблял те же термины, которые использовал я, похожим образом выстраивал предложения и копировал мой тон. Он даже ставил меня в пример своей матери. Полагаю, одежда была естественным способом выражения этой близости, пускай в тот момент мы и напоминали жутковатых близнецов.

В профессиональной литературе это называют «переносом и контрпереносом»: проводя много времени с другим человеком, вы начинаете перенимать друг у друга личные качества и даже устанавливаете бессознательную связь. Именно поэтому работающих под прикрытием агентов ФБР снимают с задания, прежде чем они успеют свыкнуться с антисоциальным поведением, которое им приходится имитировать. Мне казалось, что в случае с Родом мне такое не грозит, ведь у меня не было ни малейшей склонности к шпионажу. Но я не мог не признать, что он невероятно интересный, очень умный, необыкновенно хрупкий и безгранично жалкий человек, которому вскоре придется начинать новую жизнь за решеткой. Кем бы я был, если бы просто ненавидел его? К тому же на ненависть нужны были силы. У меня сил не осталось ни капли — уж тем более на такие мелочи.

Мы около пятнадцати минут по традиции болтали о жизни — Род рассказывал, как питается, сколько клиентов возит, какие книги читает (и разрывает по мере прочтения) и какая обстановка на шоссе I-4. Муди делилась новостями о своей малышке (которая при рождении весила четыре килограмма), а я описывал, как забыл обещанную бутылку рислинга в Германии, — но в конце концов Роду это надоело.

— Что ж, — сказал он, разом посерьезнев, — до меня дошли слухи об аресте.

Его губы и подбородок задрожали.

— Род, — ответил я столь же серьезно, — я не собираюсь тебя арестовывать. У миссис Муди тоже нет таких намерений.

Может, мне не стоило делать такой акцент на слове «я», но я сказал абсолютную правду. Арест в ФБР — дело серьезное. Нужно конвоировать арестанта, надев униформу; затем необходимо предстать перед камерами, когда представители СМИ соберутся на пресс-конференцию. Достаточно было арестовать такую крупную рыбу, как Род, и больше не заботиться о карьере. Но в то утро я сообщил сотрудникам отделения в Тампе, штаб-квартире и всем остальным, что сам проводить арест не буду. И я не шутил.

Побуждения у меня были самые что ни на есть благородные. «Над этим делом работали многие, им нужно отдать должное», — сказал я Корнеру. Он со мной не согласился, но в итоге позволил Ричу Лихту и Сьюзен Лэнгфорд возглавить команду задержания. Этой чести они оба удостоились по праву. Однако я не сказал Джею, что не хочу быть на парковке «Хайатта» во время ареста. В этом Муди меня поддержала. Нас давным-давно лишили радости надеть наручники на этого парня. Для нас это не было ни спортивной победой, ни красивым трофеем. Это было трагедией.

Забыв об этой лжи во спасение, мы с Терри и Родом попытались продолжить разговор, но он не клеился. Муди старалась бодриться, но сама чуть не плакала. Я был совершенно измотан. Эксперт по переносу, Род быстро подхватил наш унылый настрой. Когда я решил закончить встречу, мы уже едва ли не огрызались друг на друга. Никто больше не хотел говорить.

— Род, прости, что я заставил тебя сюда приехать, — сказал я. — Я плохо себя чувствую. Поправка: я чувствую себя дерьмово, а тут еще твоя мама названивает. Она вне себя от беспокойства. Не возражаешь, если мы встретимся в другой раз?

— Раз уж ты здесь, навести свою маму, — добавила Терри. — Скажи ей, что у тебя все в порядке. Она очень волнуется за тебя.

После этого мы с Терри встали и обняли Рода, проверяя, не принес ли он с собой оружие. Это было нашим последним предательством в конце допроса номер сорок два.

— Тогда увидимся, — сказал Род у порога и махнул нам рукой. Он немного помедлил, положив руку на дверную ручку, словно надеясь, что я снова спрошу: «Может, расскажешь что-нибудь еще?»

Не успел он выйти, как я упал на диван, а Муди по рации связалась с командой задержания, ожидавшей Рода на парковке.

— Цель выходит из отеля, — сказала она.

Все три радиоприемника мгновенно ожили, но я не стал слушать. Болтовня на всех частотах слилась в невыносимую какофонию звуков.

— Пойдем, Джо, — наконец сказала Терри. — Нам пора.

Но я не сдвинулся с места. Я просто не мог пошевелиться. Когда Муди удалось поставить меня на ноги, я услышал ликование на частоте командного пункта, после чего Рич Лихт передал свой отчет:

— Род под стражей. Все прошло гладко.

После этих слов сообщения полетели в штаб-квартиру ФБР, в Министерство юстиции и ко всем остальным участникам дела. Через несколько секунд об аресте узнали немцы и шведы. Не стоит сомневаться, что весть о нем дошла и до русских.

Я все еще стоял как вкопанный, когда Рич снова связался со мной и велел мне «переключиться на Дельту-3», то есть настроиться на другую, редко используемую частоту SWAT, которую не слушал больше никто в Бюро. Терри пришлось прийти мне на помощь, но в конце концов мы смогли поймать нужную волну.

— Джо, знаешь, что первым делом сказал Рамси, когда мы заковали его в наручники? — спросил Рич.

Я смотрел на Муди, не представляя, каким окажется ответ.

— «Джо Наварро об этом знает?»

После того как Род в последний раз покинул наш номер, мы с Муди еще около часа сидели в отеле «Хайатт». Может быть, на самом деле прошло всего двадцать минут, но когда ты слишком устал, чтобы двигаться, когда ты обильно потеешь в кондиционированной комнате, голова горит огнем и тебя бьет крупная дрожь, минуты кажутся часами.

Терри предложила вызвать агента, который подбросит нас обратно в офис, но стоило ей поставить меня на ноги, как я захотел пройтись и почувствовать свое тело. Я надеялся, что тревожные симптомы разом исчезнут, как только Рода возьмут под стражу. Но этого не произошло. В обычный день на дорогу до офиса у нас ушло бы десять минут от силы, но тут я ковылял все сорок, опираясь на подставленное Муди плечо.

Когда двери лифта раскрылись на пятом этаже отделения в Тампе, все вокруг ликовали. Большинство моих коллег не знали о подготовке дела Рамси, но теперь слухи разнеслись по офису, давая каждому повод для радости. Арест! Конвой! Но у меня не было настроения. Я сидел в своем кабинете, пока мне не стало совсем плохо. Голова кружилась. Люди вокруг говорили, но я не понимал их слов. Поблагодарив всех участвовавших в деле, я зашел в туалет и закрылся в кабинке, просто чтобы снять стресс.

К тому времени я нащупал опухшие лимфатические узлы у себя под мышками. Шишки под подбородком тоже никуда не делись. Я не знал, что со мной не так, но симптомы пугали до чертиков. Еще хуже было чувство отстраненности от всего, что происходило вокруг. Муди, конечно же, знала, через что я прошел за последние полтора года. Корнер тоже. Кехо, Лихт, Сьюзен Лэнгфорд и несколько других моих коллег видели самые тяжелые моменты пути. Но почему-то мне казалось, что неправильно заканчивать все это радостными возгласами и давать друг другу пять, и виной тому был не только туман у меня в голове.

Мне нужно было отдохнуть — и как можно дольше, но работа по делу Рода еще не закончилась. На следующий день мне предстояло дать показания на его слушании по вопросу о содержании под стражей.

Я уже представлял, какой там будет зоопарк: общественность впервые услышит о случившемся, адвокат защиты впервые попытается сломать меня и разрушить все дело. В тот момент я не был уверен, что выдержу натиск. О сне можно было забыть, ведь мне всю ночь предстояло репетировать свои показания. Я был совсем не в форме — как в физическом, так и в психологическом отношении. Проторчав в туалете не меньше часа, несмотря на озноб, я все же вернулся в офис.

— Где ты был? — спросила Муди.

— Прочищал голову.

— Начальник тебя ищет. Тебя хотят отправить на пресс-конференцию.

— Пойди ты.

— Нет уж, — ответила Муди. — Если захочу сходить в цирк, то подожду, когда к нам приедет шапито.

— Мне надо подготовиться к завтрашнему слушанию, — сказал я. — И чувствую я себя ужасно.

— Честно говоря, Джо, выглядишь ты тоже жутковато. Иди домой. Я еще ни разу не видела тебя в таком состоянии.

— Я понимаю, что ты не со зла, — ответил я, обнимая ее и начиная собирать свои вещи. — Спасибо за все, Терри. Я тебе многим обязан.

— Джо…

Не знаю, что она собиралась сказать, ведь я не дал ей закончить.

— Мне надо идти. Прикрой меня, ладно? Я не хочу здесь быть. Мне нужен отдых.

Я выскользнул через заднюю дверь, успешно избежал встречи с прессой и каким-то образом умудрился доехать до дома, не заснув за рулем и не врезавшись в один из торговых центров.

На следующий день, 8 июня, я дал показания на слушании о содержании Рода под стражей. Обвиняемый сидел прямо напротив меня, а его мать смотрела на меня так, словно я был шлюхой в церкви. Адвокат Рода Марк Пиццо всячески старался поставить под сомнение мои методы и репутацию. Марк был похож на актера Энди Гарсиа (который, как и я, родился на Кубе) и мог похвастаться недюжинной смекалкой. Должен сказать, он прекрасно держался, учитывая, что каждое его слово ловило как минимум четыре десятка репортеров. Сидевший рядом с ним Род всеми силами старался выбить меня из колеи. Пока я занимал свидетельское место, он так и сверлил меня глазами.

Один из вопросов адвоката явно задел нас обоих, хотя я и не понимал, куда клонит Марк. Казалось, ему просто хотелось показать, что я эмоционально нестабилен, и это, в общем-то, было не так уж далеко от истины.

— Правда ли, агент Наварро, — сказал он, — что вы обнимали моего клиента почти при каждой встрече, перед началом и по окончании беседы?

— Правда, — ответил я. — Это было abrazo, дружеское объятие.

— Можно ли в таком случае сказать, что вам был небезразличен мой клиент?

Все было как на ладони — любовь, ненависть, бесконечно противоречивая природа наших с Родом отношений, пробирка переноса и растрепанных чувств, — но я не собирался вдаваться в детали.

— Мистер Пиццо, я обнимал вашего клиента, чтобы проверить, не вооружен ли он. В конце концов, он ведь сказал мне, что однажды ограбил банк.

Если я правильно понял взгляд Рода, его обидели мои слова. Честно говоря, я и сам возненавидел себя за них. Однако я не сомневался, что этот момент не повлияет на результаты слушания. В итоге Рода оставили под надзором федеральных маршалов до самого суда. Возможность выхода под залог даже не рассматривалась. Если и существовал на свете человек, который представлял угрозу безопасности Соединенных Штатов, то это был Рамси.

Когда в то утро я вышел из дома, у меня была температура 38,8. За день она не упала, поэтому я заглянул в офис, чтобы встретиться еще с одним выходцем с Кубы, доктором Хуаном Лингом. Как оказалось, Хуан уехал на медицинскую конференцию, но медсестра заметила, что я уже на грани, и взяла у меня кровь на анализ. Мне стало плохо уже от этого. Я по-прежнему обильно потел и с трудом переставлял ноги, которые налились свинцом еще до моего безумного рывка в «Хайатт» в день ареста. Приехав наконец домой ближе к вечеру, я с трудом вышел из машины.

— Папа! — радостно воскликнула Стефани.

Для нее это было чуть ли не в диковинку — отец пришел домой при свете дня. Но я сумел лишь улыбнуться ей, погладить ее по голове и добраться до кровати. Лусиана наблюдала, как я неуклюже бреду по дому, словно в замедленной съемке, и не могла вымолвить ни слова. Мне хотелось заплакать, но сил не было даже на это.

Следующие три недели я старался регулярно посещать офис. Работы было еще много. Мне нужно было подготовиться к суду, продолжить расследование в отношении Рондо и Грегори, определить, кто еще может быть замешан в этом деле, подтвердить все слова Рода и заполнить целые горы бумаг — это ведь ФБР. Но работать больше двух часов подряд у меня не получалось.

В какой-то момент мне позвонил Джим Бэмфорд, который сказал, что мы провели «грандиозное расследование». До этого мы говорили лишь однажды, несколькими месяцами раньше, когда он позвонил, чтобы подтвердить очередную утечку по делу Рамси. Я ответил ему ровно то, что говорю любому журналисту в подобных обстоятельствах: «Я не имею права с вами разговаривать и не могу подтвердить ваши слова. Если вы собираетесь это опубликовать, то публикуйте. Я не в силах ничего с этим поделать или как-либо вам помешать». Однако на этот раз мне показалось, что он сделал комплимент от души, без тайных побуждений, и я его принял. Я не злился на Бэмфорда. Человек, который сливал ему информацию, не сорвал нам расследование. Подорванными оказались лишь мое здоровье да иммунитет.

Складывалось впечатление, что вся моя жизнь перевернулась вверх тормашками. Я несколько месяцев спал от силы по три часа в сутки. Теперь я падал в постель, как только возвращался домой, и с трудом выбирался из нее двенадцать часов спустя. Сон не помогал, что позволяло предположить наличие более серьезной проблемы, а мое упрямое нежелание признавать, что с моим здоровьем что-то не так, уж точно не способствовало выздоровлению.

В конце концов я смог встретиться с Хуаном Лингом. Он целый час осматривал меня и проверял результаты анализов крови, а затем выписал мне четыре рецепта на лекарства и велел перейти на постельный режим и не возвращаться к работе до новых указаний.

— Пожалуй, я могу некоторое время работать через день, — сказал я.

— Никакой работы, — отрезал он. — Никакой! Джо, вот мой диагноз: ты в раздрае.

Затем он любезно описал все мои проблемы: переутомление, повышенное содержание белых кровяных телец, вирус Эпштейна — Барр, тревожность, панические атаки и увеличенная селезенка. У меня опухли все лимфатические узлы, от шеи до внутренней поверхности бедер.

— В твоей жизни слишком много стресса. Я подозреваю, что у тебя клиническая депрессия. Кроме того, наблюдается ряд признаков посттравматического расстройства, — предостерег меня Хуан.

— Ты думаешь, док? — сказал я как можно более шутливым тоном, прекрасно понимая, что Хуану в тот момент было не до шуток, как, впрочем, и мне.

— Слушай, Джо, ты должен поправить здоровье и привести в норму свою жизнь, иначе тебе грозит смерть. Ты слышишь меня? Либо ты сейчас же ляжешь в постель и отдохнешь, либо умрешь. Твоя иммунная система ослаблена, твои лимфатические узлы пытаются очистить кровь. У тебя жар, который свалит и лошадь. Ты страдаешь от тревожности и панических атак, потому что твое тело во весь голос кричит, чтобы ты остановился. «Остановись или умри» — вот что твердят все эти приступы паники. Cuidate coño! — добавил он на испанском, пытаясь достучаться до меня.

«Береги себя!». Мы, кубинцы, часто просим друг друга об этом.

Хуан наставил меня на путь истинный. Я стал прислушиваться к паническим атакам и другим симптомам, но это было только начало. Болезни, о которых я раньше и не думал, считая, что они случаются лишь с другими, стали моими постоянными спутниками.

Почти девять месяцев я лежал в постели совершенно без сил. Я не мог самостоятельно подняться, даже чтобы сходить в туалет, и жил в состоянии полусна. Глядя в окно, я видел, как дочка играет на заднем дворе, но не мог ни поднять голову, ни улыбнуться, пытаясь насладиться этими моментами. Депрессия, скажу я вам, ужасная штука, она атакует твой разум и не отпускает тебя. Когда ты в депрессии, ты рыдаешь из-за любой мелочи. Люди не понимают, что тебя мучит психологическая боль, такая сильная, что ты только и мечтаешь убить себя, чтобы положить ей конец. В моем случае все было именно так плохо.

Физические проблемы я хотя бы предвидел, но депрессия застала меня врасплох. Я не понимал, что брожу по лабиринту, пока не зашел так далеко, что уже не мог найти выход. Из-за путаной системы страхования я наблюдался у нескольких психотерапевтов — одни были хорошими, другие ужасными. Страховка редко покрывает расходы на высококвалифицированную психологическую помощь, если покрывает их вообще. А я оказался и вовсе в безвыходном положении, поскольку не мог говорить о работе, которая завела меня в этот тупик, пока ФБР не найдет психиатра с допуском к совершенно секретной информации особой важности.

Одни психотерапевты соглашались с Хуаном и предполагали, что я страдаю от посттравматического стрессового расстройства. Другие говорили, что вирусы способствуют развитию депрессии, а третьи и вовсе утверждали, что я слишком много времени провел с Родом Рамси. Один начитанный доктор все пятьдесят пять минут нашей встречи убеждал меня, что я столкнулся с проблемой «белого кита»: я был в его глазах капитаном Ахабом, а Род — Моби Диком. «Ахаб мог развернуть корабль, — настаивал терапевт. — Почему он его не развернул? Почему вы не сделали то же самое?» Я понятия не имел. Даже в разгар болезни я понимал, что вся эта теория о белом ките была шаткой интеллектуальной гипотезой, предложенной человеком, который ни разу в жизни не проходил через то, с чем я пытался справиться. Кит был тем, во что его превратил в своем воображении Ахаб: его мучителем, его одержимостью, воплощением зла. Но Род Рамси, черт возьми, был реален, и моим долгом было найти его и привлечь к ответственности, сколько бы преград мне ни поставило начальство.

Было и объяснение ФБР: многие агенты страдают от депрессии, но держат это в секрете, чтобы не поставить под удар желанную пенсию после двадцати пяти лет работы. В итоге они обращаются к алкоголю и другим порокам. Что ж, хотя бы этого я пока сумел избежать.

Сам я решил, что истощен морально и духовно. Я потерял веру во многое и был вынужден столкнуться с тем, чего никак не предвидел. Другие отделения то и дело нарушали мои планы. ВРО и штаб-квартира ФБР проявляли неуступчивость, а затем и скептицизм. Мы часами готовились к допросам, чтобы все прошло гладко. Я все время боялся, что Рамси скроется. Меня пугали подозрения, что у Рода есть и другие секреты, что были другие сообщники и что у Советов есть все, чтобы развязать и выиграть войну. Я вынужден был снова и снова лгать Рамси и его матери, чтобы они не обратились к адвокату, и мне постоянно приходилось выдумывать новые способы вытянуть из Рода еще один секрет, который спрятан у него в рукаве.

Все это тяжким грузом легло на мою психику.

Возможно, свою роль сыграл и экзистенциальный ужас. С 1947 года высоколобые сотрудники «Бюллетеня ученых-атомщиков» переводят стрелки так называемых Часов Судного дня: минутная стрелка то приближается, то удаляется от полуночи — того момента, когда случится глобальная катастрофа. Почти два года я был одним из крайне узкого круга людей, которые понимали, как на самом деле близка эта «полночь». Все, что я делал — изматывающая подготовка, бесконечные марафоны допросов и упрямое нежелание мириться с отказами, — отчасти подстегивалось страхом, что Америке (а может, и всему миру) осталось недолго. Род Рамси дал отчаянным людям все средства для начала апокалиптической войны. Он предоставил выбор им, а не нам.

Я знал немало агентов, которые ни разу не испытывали потребности оглянуться на законченное дело. Я и сам был таким. Но это дело обычным не назвать, как и Рода трудно считать ординарным преступником. Так или иначе, он оставался со мной все долгие дни тех девяти месяцев, которые я провел в кровати, гадая, выздоровею ли я когда-нибудь. Честно говоря, бывали моменты, когда я думал, что прежним мне уже не стать. Да и как тут станешь?

Пребывая в странном сумеречном состоянии, когда меня настигла депрессия и болезнь высосала из меня все силы, я все гадал, почему Род в итоге рассказал мне все свои секреты. Эта мысль вертелась у меня в голове. Она всплывала в запросах от прокуроров и в разговорах с немногими посетителями, которые осмеливались войти в мой темный мир. Вариантов было много: перенос (на каком-то уровне он хотел быть мной), нарциссизм (синдром самого умного из присутствующих), угрызения совести и так далее. Пожалуй, все это сыграло свою роль, за исключением разве что угрызений совести, ведь Род не чувствовал вины и был лишен морального компаса. Но лучший ответ дал человек, который изучил Рода и его мотивы не хуже меня самого, — его адвокат Марк Пиццо.

— Дело в том, Джо, что ты его соблазнил, — сказал Марк где-то через год после вынесения приговора по делу Рода, который пошел на сделку о признании вины. — Все, что ты делал, шло вразрез с тем, что он видел в бесконечных полицейских сериалах. Он думал, что сможет тебя переиграть. Он не заметил, как ты медленно и коварно склонял его к сотрудничеству.

— Правда? — спросил я.

— Его признания заняли сто тридцать семь страниц. Ты представляешь, какой это кошмар для адвоката?

— Я об этом не думал.

— Я тоже хотел это выяснить, — сказал Марк. — По условиям сделки, Род был обязан сотрудничать с властями до вынесения приговора. Однажды я прямо спросил его, зачем он сделал столько признаний, зачем сам залез в петлю. Знаешь, что он ответил? «Из-за Джо. Любого другого я послал бы куда подальше, но Джо не проявлял агрессии. Он уважал меня. Никогда ничего не записывал. Через некоторое время я почувствовал, что могу ему доверять, хотя и понимал, что на ответное доверие рассчитывать нечего. Я ничего не мог с собой поделать».

В те дни все было как в тумане, но я знал, что секреты Рода спровоцировали изменения в тайном мире разведки, безопасности и ядерного вооружения. «Надежную» систему коммуникаций армии необходимо было реконструировать, чтобы снова обеспечить ее защищенность. Пока наивные немцы выходили на демонстрации против установленных на их территории ракет «Першинг-2», Конрад и Рамси скомпрометировали эти ракеты.

Системы проверки надежности персонала с допуском к секретной информации тоже не оправдали себя, поэтому военным предстояло полностью их переработать. Нужно было также допросить всех шпионов, завербованных Рамси и Конрадом, и выудить все их секреты. Необходимо было изменить и важнейшие процедуры. Кого теперь следует выбирать на должность хранителя документов? И по каким критериям? Как хранить и уничтожать документы?

Я был уверен, что список дел можно продолжать бесконечно, но я лежал в постели, задернув шторы, за которыми палило беспощадное флоридское солнце, и мне казалось, что все это происходит в далекой галактике. Заниматься этим предстояло не мне, но в голове я снова и снова прокручивал различные сценарии, из-за чего уставал еще сильнее. В делах оставалось еще немало зацепок, немало белых пятен — и я упрямо возлагал их на свои плечи.

В конце концов я сумел выбраться из депрессии. Я почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы выйти на работу, хотя возвращение в SWAT и в команду наблюдения с воздуха решил пока отложить. Пока меня не было, дел по контрразведке ничуть не убавилось. Джей Корнер обрадовался моему возвращению. Программа поведенческого анализа позволила мне применить навыки ведения допросов и анализа невербальной коммуникации, а также дала мне шанс работать с прекрасными агентами, которые многому могли меня научить.

Арест Рода Рамси не положил конец этому делу. Еще семь лет я давал показания на многих процессах в федеральном суде в Тампе. Джеффри Рондо и Джеффри Грегори приговорили к восемнадцати годам лишения свободы. Келли Тереза Черч, в девичестве Уоррен, армейская машинистка, которая вошла в четвертое поколение шпионской сети Конрада и Рамси и была завербована Конрадом после увольнения Рамси, получила двадцать пять лет. Рода приговорили к тридцати шести годам — и вполне заслуженно.

Как ни странно, много лет я получал рождественские открытки от него и его матери. Мне было сложно понять их мотивы, но я полагал, что они оба знали: у меня была работа, которую я старался выполнить как можно лучше. Не раз в своих посланиях из тюрьмы Род благодарил меня за то, что я стал для него примером. Он не держал зла ни на меня, ни на миссис Муди. Впрочем, через некоторое время я попросил отделение в Тампе прекратить контакты с Родом. Я больше не хотел читать его писем. Я просто не мог.

Клайд Ли Конрад в 1998 году скончался от сердечного приступа в тюрьме «Диез» в Кобленце. Ему было всего пятьдесят лет. Крестному отцу этой шпионской сети Золтану Сабо повезло больше. Он до сих пор живет в Австрии, так называемой нейтральной стране, и не предстал перед судом в США. Более того, Сабо до сих пор получает свою армейскую пенсию — такое нарочно не придумаешь. Средства переводят ему на счет. Однажды я несколько дней беседовал с ним в одном месте, которое мне нельзя называть. Почему-то он не захотел приехать в Тампу с ответным визитом.

Даже сегодня у меня волосы встают дыбом при мысли о том, как ужасно, почти фатально была нарушена безопасность Запада в результате шпионских действий Клайда Конрада и Рода Рамси.

На суде по делу Конрада в Германии председатель судейской коллегии Фердинанд Шутх заключил, что, если бы Советский Союз решил напасть на Запад, прибегнув к информации, которую предоставили Конрад и Рамси, у НАТО осталось бы лишь два варианта: «капитуляция или применение ядерного вооружения на территории Германии». Эти взвешенные слова сотрясли и разведку, и армию. Никто не подозревал, что все было так плохо.

Другие сочли возможные последствия еще более страшными. При вынесении приговора Рамси — в федеральном суде в Тампе в августе 1992 года — генерал Гленн Отис, который в 1983–1988 годах занимал должность главнокомандующего американским контингентом в Европе, в своих письменных показаниях сообщил, что шпионская деятельность Рамси и Конрада лишила Запад всего оборонительного потенциала. Она сделала нас такими уязвимыми, что если бы Советы решили развязать полномасштабную войну, опираясь на данные своей разведки, поражение «было бы неизбежным». Такое заявление не применялось ни к одному другому делу о шпионаже за всю историю США. Повторяю: поражение Запада, включая Соединенные Штаты, было бы неизбежным.

Конрад и Рамси не оставили Америке и всему западному миру ни единого шанса. Ни Берлинский кризис, ни даже Карибский не гарантировали Западу поражения. Немецкий и американский суд были единодушны в этом. В анналах «холодной войны» и американской истории нет ничего, что могло бы с этим сравниться.

За девять месяцев, проведенных в постели, я часто задавал себе вопрос, о чем мне рассказало это дело. Каждый день приносил новый ответ. Порой я думал, что речь о везении, ведь именно везение помогло мне заметить, как дрогнул сигаретный дым Рамси. Иногда казалось, что оно дало мне понимание: ни одну систему безопасности нельзя считать полностью защищенной и любые хищники могут нанести ей ущерб. Шпионаж всегда представляет угрозу и может приводить к тяжелым последствиям. Нам, следователям, следует копать как можно глубже и не допускать мысли, что нам все известно, ведь такого никогда не бывает. Нам также не стоит забывать, что не все в Бюро и в Вашингтоне готовы стоять за нас горой. Как сказал мне один опытный коллега: «Каждый агент ФБР — кузнец своего счастья».

На более глубинном уровне дело Рамси рассказало мне о человеческой слабости — алчности, гордыне, зависти, презрении, о гибком преступном уме и о том, что случается, когда они остаются без контроля. Оно рассказало мне о времени, когда мы были всего в нескольких минутах от катастрофы, и она оказалась бы неминуема, если бы карты легли немного иначе. А еще оно рассказало мне о тщедушном, печальном и жалком гении, жизнь которого могла сложиться гораздо лучше. Весь его потенциал, все зло — вот что я никак не мог забыть.

«Теперь ты главный в семье», — сказал мне отец, когда покинул нас той ночью в Сьенфуэгосе. Тогда мне было всего семь. С тех пор я всегда старался исполнять свой долг с честью. Не в последнюю очередь я защищал свою любимую страну от «врагов, как внешних, так и внутренних». Но только во взрослом возрасте я прочитал предупреждение Ницше о бездне, в которую каждый день заглядывают сотрудники правоохранительных органов, — о бездне, где прячутся и караулят тебя знакомые и неизвестные монстры. Я пропустил это предостережение мимо ушей, чем нанес огромный вред себе и своей семье.

В первый день на больничном я приехал в офис, чтобы оставить служебную машину. Прежде чем я ушел — Лусиана ждала меня на улице, чтобы отвезти обратно в постель, — начальник отделения в Тампе вызвал меня в свой кабинет. Он сказал, что после ареста Рамси штаб-квартира ФБР решила выписать мне премию за усердную работу. Я сунул конверт в карман пальто, где лежали мои служебные документы. У меня не было сил распечатать его.

Через несколько недель, когда я медленно шел в туалет, опираясь на плечо жены, я заметил на комоде банковский чек.

— Что это? — спросил я у Лусианы.

— Я обналичила тот чек, — ответила она. — Помнишь, тот, что ты получил из штаб-квартиры в последний день работы.

— И какая там была сумма? — спросил я, едва припоминая.

— Пятьсот долларов, но после вычета налогов, расходов на социальное и медицинское страхование осталось всего 327 долларов 36 центов.

— Да, сегодня на пятьсот долларов не разгуляешься, — заметил я, но даже не смог улыбнуться.

— Это точно, — согласилась Лусиана, — но в этом году ты будешь дома в день рождения Стефани. И еще кое-что — ты жив, Джо.

Тут я заплакал, зарыдал, как ребенок. Впервые в жизни я чувствовал себя таким беспомощным. Укладывая меня обратно в постель, пока Стефани помогала ей в меру своих сил, Лусиана повторяла португальские слова, которые мы часто говорили Стефани, когда та падала и ударялась:

— Chore nao. A vida e boa.

Не плачь. Жизнь хороша.

Так и есть.

На заре моей писательской карьеры мой коллега-писатель, друг и наставник Тони Скьярра Пойнтер предупредила меня, что сложнее всего писать благодарности. Она не шутила, ведь поблагодарить нужно очень многих. Во всех наших начинаниях нам помогают другие люди. Они задают нам ориентиры, заставляют поверить в себя, поощряют и дают ценные советы. Так происходит и при написании книги, и в расследовании по делу о шпионаже, которое растянулось на десять лет.

Десять лет — это много для любого расследования, и сложно сказать точно, сколько людей мне помогли. Но я могу сказать точно, как я им благодарен.

Прежде всего эта страна многим обязана Разведывательному управлению армии США (INSCOM) и особенно Управлению внешней контрразведки (FCA). Именно они, действуя по подсказке ЦРУ, изучили дела более 250 000 военнослужащих, дислоцированных в Германии, и сузили круг поисков до одного человека, который переправлял совершенно секретные документы советскому блоку. У меня захватывает дух от одной мысли о грандиозном масштабе этой задачи — и все же они сумели с ней справиться без посторонней помощи. Именно их усердие помогло идентифицировать двух американских предателей: Клайда Ли Конрада и Золтана Сабо.

Благодаря превосходному руководству генерал-лейтенанта Эда Сойстера и полковника Стюарта Херрингтона эта команда преданных своему делу людей добилась почти невозможного. Их достижению нет равных в истории США. В процессе расследования я встречался и работал с Норманом Ранком, Элом Юэйсом, Алем Пуромаки, Бобом Гейтером и Майком Мак-Аду. Но из всех высококлассных специальных агентов INSCOM-FCA я хочу выделить Гэри Пеппера. Он лучший следователь, с которым я когда-либо работал; я многому научился у него и был вдохновлен его беспрецедентным упорством.

Я хочу поблагодарить всех преданных своему делу сотрудников и сотрудниц ФБР, которые стояли и стоят на «защите конституции Соединенных Штатов от врагов как внешних, так и внутренних», исполняя свою присягу. Я знаю, чем они жертвуют каждый день, и безмерно им благодарен.

В частности, я хочу поблагодарить отделение ФБР в Тампе за неоценимую помощь при проведении этого сложнейшего расследования. Из пятидесяти девяти основных региональных отделений ФБР, раскиданных по территории США, лишь немногие привлекали к ответственности шпионов. Отделение в Тампе сделало это пять раз.

Джулиан «Джей» Корнер, Линн Тремейн, Марк Ризер, Рич Лихт, Сьюзен Лэнгфорд, Джейн Хейн и особенно Терри Муди заслуживают особой благодарности за свой вклад, усердную работу и верность клятве, ведь это и их история.

Я должен также поблагодарить Игоря Котлярчука, который годами помогал мне со многими делами и подсказывал, как ориентироваться в лабиринтах отдела национальной безопасности Министерства юстиции. Я очень ценю его помощь и дружбу.

Я хочу сказать спасибо бывшему первому помощнику федерального прокурора Грегу Кехо, который представлял это дело в суде. Я благодарен ему за динамичное руководство, неисчерпаемые запасы энергии и недюжинный ум. Чтобы признать его заслуги, недостаточно даже сказать, что Кехо — настоящий гигант юриспруденции.

Огромное спасибо Донне Бучелле, которая занимала должность федерального прокурора по Центральной Флориде и помогала нам устранять препятствия во многих делах. Большое спасибо моему другу, помощнику федерального прокурора Уолтеру «Терри» Фарру, который пять лет усердно работал вместе со мной.

Двадцать пять лет мне не хотелось вспоминать об этом деле, и я надеялся навсегда оставить его в прошлом. Однако за эти годы Стив Росс, мой друг и литературный агент из Abrams Artists Agency в Нью-Йорке, сумел деликатно вытянуть из меня некоторые подробности. В итоге он убедил меня написать книгу, сказав: «Американцы должны узнать об этой истории».

Стив не только выдающийся литературный агент, но и потрясающий человек, с которым у нас установились доверительные отношения. Его чуткое руководство помогло мне осуществить эту идею. За появление книги стоит благодарить именно его и потрясающую команду литературного отдела Abrams Artists Agency.

Спасибо Дэвиду Дорреру из Abrams, который помог разрекламировать эту историю издателям по всему миру. Спасибо Полу Вайцману, который передал синопсис Джорджу Клуни и его коллегам из Smokehouse Pictures.

Особой благодарности заслуживает прекрасный писатель Говард Минс, который нашел для меня время в своем плотном графике (тогда он работал над своей последней книгой «67 выстрелов. Кентский университет и конец американской невинности»). Я очень ценю, что он согласился помочь мне облечь мои мысли в литературную форму. Я научился у него многим секретам литературного мастерства.

Создать синопсис — одно, рассказать историю от начала до конца и опубликовать ее — совсем другое. Здесь мне было не обойтись без помощи вице-президента и ответственного редактора издательства Scribner Рика Хоргана и всей его команды. Именно он изучил мой синопсис и увидел в нем потенциал. Он задал мне правильные вопросы, а по завершении работы над текстом лично прочитал его. Мало кто может сравниться с Риком в его умении выжимать из авторов лучшее. Я не мог и надеяться, что найду издательство лучше Scribner и буду работать с редактором лучше Хоргана.

Также я хочу поблагодарить сотрудников Scribner Колина Харрисона, Салли Хоув, Джаю Микели, Пита Гарсо, Лору Вайз, Мию Кроули-Холд, Криса Милеа и Ричарда Уиллетта, которые оказали мне неоценимую помощь.

Я не могу не поблагодарить и свою семью. Родители на своем примере показали мне, что такое любовь и самопожертвование, привили мне любовь к семье, к усердной работе и к этой стране, которая приняла нас как беженцев. Своим успехом в жизни я обязан их воспитанию; я навсегда останусь у них в долгу. Спасибо всем моим родственникам, будь они далеко или близко.

И наконец, я от всего сердца хочу поблагодарить свою дорогую жену Трис за ее любовь, самоотверженность и терпение, ведь литературное творчество слишком часто меня отвлекает. Она моя поддержка и опора во всех начинаниях. С ее помощью я смог описать многие вещи, о которых так долго не хотел говорить. Ее любовь и доброта всегда со мной.

Эпиктет (ок. 50–138) — древнегреческий философ.

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор, общественный деятель.

Ирландская республиканская армия — военизированная группировка, добивавшаяся независимости Северной Ирландии от Великобритании. Активно действовала до 1997 года, официально прекратила вооруженную борьбу в 2005 году. (Прим. ред.)

Семтекс — вид пластичной взрывчатки.

Ящик Скиннера — лабораторный прибор, созданный бихевиористом Берресом Фредериком Скиннером для изучения поведения животных. (Прим. ред.)

Спиды (от англ. speed — скорость) — стимуляторы амфетаминового ряда.

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) — американский государственный деятель, почти 50 лет возглавлявший ФБР.

Антациды — лекарственные препараты для лечения кислотозависимых заболеваний желудочно-кишечного тракта.

Питчер (англ. pitcher — подающий) — один из игроков в бейсболе.

Канаста (от исп. canasta — корзинка) — карточная игра, зародившаяся в начале XX века в Южной Америке.

«Тамс» и «Ролейдс» — препараты от изжоги.

Café con leche (исп. «кофе с молоком») — напиток, похожий на итальянский кофе латте. (Прим. ред.)

Ефрем Цимбалист-младший (1918–2014) — американский актер, снимавшийся, в частности, в сериале «ФБР» (1965–1974 гг.).

Сержант Джо Фрайди — персонаж американского полицейского сериала «Бредень» («Dragnet»).

Норман Роквелл (1894–1978) — культовый американский художник и иллюстратор.

«Чудесные годы» — сериал о жизни простых американцев в 60-е годы прошлого века (1988–1993 гг.).

Юстиниан II (669–711), последний император династии Ираклидов, получил прозвище Ринотмет (Безносый), после того как полководец Леонтий сверг его, отрезал ему ноздри и язык и отправил в ссылку.

Гюнтер Гийом (1927–1995) — разведчик ГДР, внедренный в ведомство канцлера ФРГ; работал референтом федерального канцлера Вилли Брандта. Его разоблачение стало самым крупным шпионским скандалом в истории ФРГ. (Прим. ред.)

Форт Ливенворт — главная тюрьма департамента обороны США. (Прим. ред.)

Джеймс Бэмфорд (род. 1946) — американский писатель и журналист, автор нескольких книг об Агентстве национальной безопасности. (Прим. ред.)

СОИ (Стратегическая оборонная инициатива) — программа, объявленная президентом Рональдом Рейганом в 1983 году.

Трапписты — католический монашеский орден строгого соблюдения, основанный на дисциплине и следовании уставу.

Рикки Рикардо — персонаж американского сериала «Я люблю Люси», по сюжету — уроженец Кубы.

Джулия Чайлд (1912–2004) — американский шеф-повар французской кухни, телеведущая.

Похищение и убийство сына знаменитого авиатора Чарльза Линдберга в 1932 году стало одним из самых громких преступлений ХХ века в США.

Мануэль Антонио Норьега Морено (1934–2017) — панамский военный и государственный деятель, главнокомандующий Национальной гвардией Панамы, де-факто руководитель Панамы в 1983–1989 годах.

Дерби в Кентукки — одна из главных конных скачек в США, приравнивается к национальному празднику.

Махи-махи (корифена) — крупная морская рыба.

Национальная кубинская еда. Ропа-вьеха (буквально: старая одежда) — тушеное мясо с овощами, плантаны (от plantar — «сажать») — овощные бананы, требующие термической обработки.

(исп.) Конечно… без сахара.

Американский тележурналист и телеведущий; в 1962–1981 гг. бессменный ведущий вечернего выпуска новостей на канале CBS.

«Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу» (1964) — фильм Стэнли Кубрика, снятый в разгар «холодной войны».

Massachusetts Institute of Technology (MIT) — Массачусетский технологический институт.

Джон Энтони Уокер (1937–2014) — дежурный офицер связи штаба командующего подводным флотом США в Атлантическом регионе, агент внешней разведки СССР.

Понимаете? (итал.)

Перри Мейсон — главный герой одноименного американского сериала об адвокатах.