Саманты Уолкер больше нет. С сегодняшнего дня я серва¹, рабыня под номером тринадцать. Тюремный врач вытатуировал мне его на левом плече жирным, крупным шрифтом, и такой же штрихкод чуть ниже. Понятия не имею, какие туда заложены данные. И сейчас мне это совершенно безразлично, потому что страх крохотными паучками расползается по мне, оставляя за собой мурашки.

Вместе с пятьюдесятью другими рабами и рабынями я стою, полуобнаженная, в первом ряду зала, куда нас привезли. Огромный купол освещен множеством прожекторов, перед нами находится сцена с черными воротами, которые пока еще закрыты. Позади нас зрители ритмично хлопают в ладоши, с нетерпением ожидая появления Воинов. А вот и шоу: ведущий взахлеб тараторит пробуждающие любопытство анонсы.

На глаза наворачиваются слезы, но я хотела бы сохранить немного достоинства. Если повезет, ни один солдат меня не выберет. Я на три дня дольше живой и здоровой просижу в моей крошечной камере, у меня будет на три дня больше, чтобы разработать план побега; хотя я знаю, что еще никому не удавалось выжить после побега, если вообще удавалось его совершить.

Мужчины-рабы носят лишь кроваво-красные стринги, а женщины, в дополнение, такого же цвета повязки на груди. Они едва прикрывают нам соски. Никогда раньше я не чувствовала себя настолько голой. На нас снова и снова направляют камеру, особенно долго задерживаясь на тех, у кого на лице написана паника.

Толпа ревет и размахивает баннерами своих любимчиков, а мои глаза устремлены на ворота, через которые в любую секунду на сцену могут выйти Воины. Двадцать человек, наши лучшие солдаты. Всего их более сотни — тех, кто при помощи оружия и силы своих мышц защищает границы нашего города; остальную работу делают автоматизированные боевые комплексы. Каждые три дня, когда одно из подразделений возвращается с задания, для жителей Уайт-Сити, устраивают развлекательное зрелище. Воинов чествуют как героев. На огромных экранах транслируются яркие моменты предыдущих шоу. Как раз сейчас показывают как солдат Блэр — белокурый гигант с львиной гривой — насилует рабыню, привязанную за руки и ноги, словно буква «х», к столу. Это Номер 4, девушка рядом со мной. Ей, наверное, лет восемнадцать. Она дрожит и беззвучно плачет. Я познакомилась с ней, когда нас привезли сюда. Ее зовут Мираджа, она одна из повстанцев. Я очень хотела бы взять ее за руку, чтобы успокоить и поддержать, но нам запрещено двигаться. Позади нас стоят охранники, готовые стрелять, если мы перестанем повиноваться. Некоторые из них бывшие Воины, которые стали слишком стары, чтобы справиться с тяжелой работой на границе города.

Следующие кадры показывают, как Блэр размозжил автоматической винтовкой голову какому-то старику у городской стены. Старик даже пальцем не тронул Блэра, ему, наверняка, всего лишь нужна была чистая питьевая вода или лекарства, которые повстанцы, якобы, контрабандой переправляют по канализационным трубам.

Блэр, не моргнув глазом, убивает этих несчастных людей только потому, что они приближаются к зоне заграждений. При этом он сверкает дьявольской улыбкой, и я содрогаюсь, а Мираджа начинает задыхаться.

— Возьми себя в руки, — шепчу я. — Или тебя застрелят.

— Соблазнительная мысль, — отвечает она тихо, и я тут же жалею о своих словах. Она же не собирается…

Когда внезапно начинает звучать рок-музыка, и ворота открываются, мы все вздрагиваем — как мужчины, так и женщины. Среди нас девять рабов-мужчин, потому что есть Воины, которые предпочитают себе подобных. Рабы-мужчины выглядят не менее испуганными, чем мы, женщины: один парень под номером восемь тихо плачет. Я слышала, большинство мужчин предпочитают быть казненными, нежели униженными. Когда я смотрю на страдания Мираджи, то начинаю сомневаться, а не лучше ли было выбрать смертельную инъекцию.

Меня трясет, под моими длинными волосами с шеи на спину стекает пот.

На сцену выходит Блэр, подняв над головой винтовку. На нем брюки карго, а поверх обнаженного мускулистого торса надет защитный жилет, обвешанный дополнительным вооружением: гранатами, метательными звездочками, ножами. Квадратное лицо и буйная грива длинных светлых волос делают его похожим на викинга.

Он дает поприветствовать себя, кружится и вышагивает по сцене туда-сюда, гордо выпятив грудь. Женщины из толпы выкрикивают его имя. Скосив глаза, я вижу, как они задирают свои бюстье², которые и так едва прикрывают грудь, и кричат: «Трахни меня, Блэр!»

Я чувствую спазмы в желудке. Люди в зрительном зале, по большей части женщины, одеты немногим больше меня. В городе тепло, но кроме того, после шоу людей переполняет похоть, они любят это представление. И я вспоминаю лозунг «Хлеба и зрелищ» в Древнем Риме. Рабочие должны быть счастливы, и это отлично удается правящему режиму. Поскольку почти все венерические заболевания искоренены и нежелательная беременность невозможна, шоу становится всё более экстремальным, и из года в год народ становится всё более бесстыдным. Каждый делает это со всеми подряд, едва ли есть постоянные отношения. «Верность» и «доверие» стали незнакомыми словами, и это пугает меня. Многие не замечают, что происходит вокруг, или не хотят воспринимать всерьез.

Блэр идет вдоль линии рабов, глядя на Мираджу, он делает непристойные движения языком и показывает на нее пальцем.

Зрители пронзительно кричат, а Мираджа трясется так сильно, что мне кажется будто даже сквозь шум я слышу клацанье ее зубов.

Толпа ревет и ликует, подбадривая Блэра вновь взять Номер 4. Людей охватывает похоть от вида ее страданий в прошлый раз. На мониторах крупным планом показывают полные страха и боли глаза Мираджи, когда Блэр насилует ее снова и снова, полночи напролет. Люди словно присутствуют там вживую — устроились поудобнее дома перед экранами и дрочат. Они вызывают у меня отвращение. Всё вызывает у меня отвращение. Как я выдерживала это на протяжении последних двадцати пяти лет?

Мираджа дает волю слезам, и, когда Блэр встает перед пультом ввода, я начинаю опасаться, что она потеряет сознание. Ее немного качает.

Воин нажимает на кнопку… на экране появляется цифра четыре.

Зрители вскакивают со своих мест, разразившись восторженными воплями, когда два охранника в синей униформе уводят Мираджу. Она борется, кричит, изворачивается. Возможно, в надежде на спасительный выстрел, который так и не звучит — Блэр сделал выбор. Один из охранников делает ей укол в шею, под воздействием препарата она валится ему на руки, и ее уносят.

Хорошо бы она пробыла без сознания достаточно долго, чтобы не заметить, как эта свинья снова будет насиловать ее. Но ей не может так повезти. Во мне переплетаются гнев и страх. Как бы я хотела сейчас развернуться, вырвать из рук охранника оружие и застрелить Блэра; поубивать всех Воинов — этих извращенных садистов.

Спазмы в желудке не прекращаются. С одной стороны, от облегчения, что не я любимая жертва Блэра, с другой — от ярости из-за того, что он сделает с Мираджей.

Зрители затихают, появляется следующий Воин, Хром. И снова великан, потому что Воины все высокого роста, с широкими плечами и стальными мышцами. Его серебристые, почти белые волосы сияют под светом прожекторов.

Когда он проходит вдоль нашего ряда, я стараюсь не смотреть ему в глаза. Лишь бы не привлечь внимание. Надеюсь, я не понравлюсь ни одному из них. По крайней мере, я не подхожу под общепринятый идеал красоты, и мое тело не соответствует стандартам. Мои груди слишком полные, зад слишком округлый, и я совсем не похожа на подростка. Только своему интеллекту я обязана тем, что смогла стать врачом, иначе сейчас, наверное, сидела бы среди зрителей из рабочего класса, пускала слюни и орала.

Воины приходят, делают выбор и исчезают. И так продолжается бесконечно. Каждый раз я испытываю смертельный страх и молюсь, чтобы меня никто не забрал. У судебной коллегии были на руках обвинительные доказательства против меня. Будто бы я убила Воина, Седрика Картера.

Я врач, я спасаю жизни!

Я была врачом. Теперь я всего лишь номер.

Подавив всхлип, я, чтобы отвлечься, перебираю в памяти судебное разбирательство. Седрик Картер и его брат Джексон попали под огонь повстанцев, и оба были тяжело ранены разорвавшейся гранатой. Джексон выжил, а Седрика я спасти не смогла. Хотя кризис уже миновал, внезапно у него остановилось сердце. Потому что я преднамеренно ввела ему не тот медикамент.

Но этой лжи было не достаточно, судебная коллегия утверждала, что я принадлежу к повстанцам, занимаюсь контрабандой медикаментов и выступаю против правящего режима. Но я этого не делала! Никогда! Я всегда была лояльна, пусть и не в мыслях. Я часто думала о протесте. Но была слишком труслива и всегда подчинялась, предпочитая свою приятную жизнь существованию в болезни и бедности. Жизнь за воротами города похожа на ад, там вы подвергаетесь канцерогенному воздействию солнца и атомной радиации. Кроме того, многие заболевают из-за загрязненной воды. Здесь, под защитным куполом города, мы дышим свежим воздухом, производим чистую воду и здоровые продукты питания. Это одна из последних оставшихся райских обителей, один из трехсот автономных городов, которые существуют на Земле.

К сожалению, места достаточно не для всех. Здесь, в Уайт-Сити, живет около пятидесяти тысяч человек, и поэтому чужакам не разрешено селиться в городе. Хотя правящий режим делает многое для того, чтобы их успокоить. Раз в неделю им посылают нашу драгоценную воду и время от времени медикаменты, но только если чужаки не нападают на город.

Судебное разбирательство надо мной было кратким, я просидела за решеткой три месяца и должна была быть казнена. Но мой адвокат смог включить меня в программу «Сервы», хотя с каждой секундой, что я здесь стою, я всё больше сожалею об этом решении.

Мое сердце бешено стучит, и я не сомневаюсь, что каждый может видеть, как от этого дрожит моя грудная клетка. Они постоянно показывают крупным планом нас, рабов, наши застывшие лица и данные нам номера.

Предпоследний Воин выбрал парня, а я всё еще стою здесь, словно в трансе — чувствую только давление мочевого пузыря. Черт, мне срочно нужно в туалет.

На сцену выходит последний солдат… и я забываю, как дышать. У него короткие черные волосы, щетина доходит почти до высоких скул. Взгляд голубых глаз кажется холодным, лицо не выражает никаких эмоций. Без замашек звезды и словно не замечая зрителей, он проходит по сцене, неся на плече ствол своей огромной винтовки. Его обнаженный торс блестит от пота и покрыт грязью. Или это засохшая кровь?

Я содрогаюсь.

О боже, это Джексон Картер, для всех просто Джекс или Непобедимый, потому что он уже три раза выживал после таких ранений, которые для других оказались бы смертельными.

Толпа ревет его имя, частота моего пульса зашкаливает. Одна из рабынь даже кричит: «Джекс, возьми меня!»

Однако он оставляет ее без внимания.

Я с опаской поворачиваю голову к рабыне, она стоит одной из первых в ряду. Это брюнетка, которая едва ли старше меня — ей не больше тридцати. У нее такая же женственная фигура: большая грудь, круглые ягодицы. Она что, сумасшедшая?

Один из охранников приставляет дуло пистолета к ее голове… она замолкает.

С бешено колотящимся сердцем я перевожу взгляд на сцену — это происшествие ничуть не обеспокоило Джекса.

Я знакома с ним лично, потому что я его оперировала! Он самый крупный и сильный из Воинов. Хотя всего три месяца назад Джекс был на волосок от смерти, он уже снова вернулся на фронт. Он действительно кажется непобедимым.

Со дня смерти своего брата, говорят, он потерял жалость. Или остатки нее. Но какому Воину свойственна гуманность?

Я стараюсь незаметно рассмотреть Джекса, и действительно вижу на его крепком теле кровь, ссадины, небольшие раны и старые побледневшие шрамы, которые остались от той гранаты.

Джексон скользит безучастным взглядом по рабыням, брюнетке достается лишь немногим больше его внимания. Он не кажется особо заинтересованным. Он не улыбается, выражение лица мрачное. С тех пор, как он чуть не погиб от взрыва гранаты, он не брал себе ни одной рабыни. Говорят, он стал абсолютно хладнокровным и сражается еще отчаяннее, чем прежде. Он — машина для убийства.

Мониторы показывают его на боевом задании: он снайпер, а еще он непревзойден в ближнем бою. Джекс никогда не упускает свою цель.

Внезапно наши взгляды встречаются, его голубые глаза становятся шире. Я поспешно отвожу взгляд, и очень хочу, чтобы он меня не узнал.

«Пройди мимо, пройди мимо», — мысленно проговариваю я, но он останавливается перед пультом ввода.

Затаив дыхание, толпа замирает. Стоит гробовая тишина. Из всех моих пор сочится ледяной пот, я отчаянно прикусываю изнутри нижнюю губу. Затем раздается чей-то крик, и зал взрывается аплодисментами, сопровождаемыми сообщениями по громкой связи и восторженными комментариями ведущего:

— Мы уже потеряли надежду, но это случилось: Джекс сделал выбор, возможно ли такое?

Я поднимаю взгляд, мои внутренности стягивает в узел, и я начинаю задыхаться. Я чувствую горечь во рту, перед глазами танцуют черные точки. Как парализованная смотрю я на кроваво-красную цифру: тринадцать.

Да, Джексон сделал выбор. Он выбрал меня.

— Счастливица, — шепчет рабыня справа от меня. Я не знакома с ней. — Джекс — удача для нас. У него репутация человека ни разу не причинившего вреда рабыне.

Но ни одну из рабынь не обвиняли в убийстве его брата.

Двое охранников тащат меня вслед за Джексом по пустым коридорам, которые ведут из зала прямо к комнатам удовольствия. Где-то здесь и другие рабыни с солдатами.

Мои ноги дрожат так сильно, — всё мое тело сотрясает бесконтрольная дрожь, — что мне с трудом удается бежать и я постоянно спотыкаюсь. Я едва поспеваю за широкими шагами охранников. Большой палец на ноге кровоточит, потому что я за что-то им зацепилась, но я не чувствую боли, не там.

Мой взгляд прикован к широкой спине Джекса. Его мускулы четко обозначены. Военные брюки плотно обтягивают крепкие ягодицы. Он привлекательный мужчина, но, к сожалению, чудовище.

Когда я его оперировала, мне выпало удовольствие рассмотреть каждую часть его тела. Тогда я мечтала о нем: о его голубых глазах, которые, еще не прояснившись после операции, смотрели на меня с благодарностью, о его крепком теле, низком мужском голосе, его… Всё ли по-прежнему функционирует? Меня арестовали прежде, чем я смогла проверить это. Сейчас, для своей безопасности, я предпочла бы, чтобы операция прошла не столь успешно. Может быть, именно по этой причине с тех пор Джекс не брал себе новых рабынь.

Мое сердце пускается вскачь. Какое это имеет значение, если он станет мучить меня и убьет? Никакого.

Перед тем, как войти в стеклянный лифт, он отдает оружие мужчине в униформе, затем мы с Джексом едем наверх. Мы не одни, рядом с охранниками стоит репортер в элегантном костюме, помимо этого повсюду установлены камеры, есть одна и в углу лифта.

Джекс не отвечает на вопросы журналиста и даже не смотрит на него, его взгляд устремлен наружу. Из лифта открывается вид на внутренний дворик. Зрители стремятся наружу, они хотят попасть домой, чтобы ничего не пропустить. Большинство смотрит передачи на мобильных устройствах, перескакивая с одной программы на другую. У них двадцать Воинов на выбор, у каждого свой канал, а утром яркие моменты объединят в одну передачу. Их будут транслировать ближайшие несколько дней, пока не вернется новая смена солдат, и шоу начнется сначала.

Раньше я редко смотрела эту передачу, считая ее примитивной и достойной презрения. Однако правящий режим поддерживает ее, в том числе финансово, поскольку она служит не только развлечением, но устрашением и предупреждением.

Лифт открывается, и мы идем по еще одному пустому коридору, пока не оказываемся перед дверью номер восемьсот двадцать девять. Джексон прикладывает большой палец к сенсорной панели, и дверь распахивается.

Не смотря на то, что Джекс решительно игнорирует журналиста, тот брызжет энтузиазмом и болтает без передышки:

— Почему по истечении такого долгого времени вы решили взять себе рабыню и почему именно эту? По нашей информации она врач, которая убила вашего брата…

Джекс хватает меня за руку, вырывая из лап охранников, втаскивает в комнату и захлопывает дверь перед носом троих мужчин. Теперь я с ним наедине.

Я тяжело сглатываю, пытаясь протолкнуть ком в горле, но мой голос всё равно тонкий и слабый, когда я спрашиваю:

— Можно мне в туалет?

Я торопливо озираюсь. Автоматически вспыхивает подсветка в теплых тонах. Большая кровать стоит в середине комнаты, что дает возможность привязывать рабынь к ее кованому каркасу. Я содрогаюсь, и мой желудок снова сводит судорогой.

Здесь нет окон, только еще две двери. Одна ведет в ванную, другая — в туалет. Я знаю это потому, что все комнаты удовольствия спланированы одинаково, только обстановка меняется. Есть комнаты, которые похожи на пыточные — всё зависит от того, что предпочитает Воин. Но эта комната напоминает мне больше гостиничный номер в Нью-Волд Сити. Мой бывший парень Марк и я два года назад ездили в отпуск в другой город. Первый и единственный раз я покидала пределы Уайт-Сити и летала на шаттле. Это был прекрасный отпуск. Окна нашего номера выходили на парк с козами и кроликами, которых можно было гладить, и множеством цветов.

Марк был единственным, кто попрощался со мной после заседания суда.

На глаза наворачиваются слезы, и я торопливо смаргиваю их.

— Пожалуйста, можно? — снова спрашиваю я, потому что Джекс не отвечает. Он садится на кровать и вытягивает ноги.

Я тотчас хватаюсь за дверную ручку, но дверь заперта. Черт, кто бы сомневался. Да и как далеко я смогла бы убежать? До первого поста охраны, которые разбросаны по всему зданию?

— Ты не сможешь выйти отсюда, — говорит Джекс угрожающе тихо.

Я поворачиваюсь к нему. Это первый раз, когда он сегодня со мной заговорил.

— Сними с меня ботинки, — приказывает он, пристально глядя на меня. Его голубые глаза сверкают. Из-за щетины их цвет кажется ярче — почти таким же синим, как цвет купола, что имитирует небо.

— Пожалуйста, мне правда очень надо! — Слезы, словно кислота, разъедают мои глаза. Я плотно сжимаю бедра, чтобы не обмочиться в штаны. Мочевой пузырь болит, такое ощущение, что сейчас лопнет.

— Ты смеешь мне возражать? — ревет он на всю комнату.

Я подпрыгиваю от страха, и, хотя мои внутренности сковало, ноги начинают двигаться, будто бы Джекс притягивает меня магнитом. Этот мужчина привлекал бы меня, если бы не был моим смертным приговором. Лучше я буду делать, что он говорит — может, проживу дольше.

Я встаю перед ним на колени, дрожащими пальцами расстегиваю ботинки, и тяну их на себя, но они сидят на ноге словно приклеенные. О боже, я не смогу! У меня нет столько сил.

— Ты хоть на что-нибудь годишься? — ворчит он, отталкивает меня и сам снимает ботинки.

Дрожа, я сижу на полу и смотрю на Джекса. Он встает, расстегивает штаны и спускает их со своих мускулистых бёдер. Бёдра слегка покрыты волосами и, как на остальном теле, на них множество шрамов. Вместе с моей операционной командой из четырех человек и медицинским роботом я несколько часов собирала этого парня по кусочкам, возрождая машину смерти.

Теперь на нем остаются только черные облегающие трусы, которые ясно дают понять, насколько хорошо он укомплектован внизу, даже без эрекции.

Джекс демонстративно протягивает мне руку:

— Вставай.

Я медлю, но затем что-то появляется в его взгляде. Не могу это объяснить, но я перестаю бояться, взгляд становится теплым. Интимным. Это тот же взгляд, что тогда в больнице.

Я подаю Джексу руку, и наши кисти соприкасаются. Его пальцы огрубевшие, длинные, прямые и сильные. Он рывком поднимает меня на ноги, так, что я не могу удержать равновесие и падаю ему на грудь. Я машинально упираюсь ладонью ему в живот, вдыхаю запах мужского пота, на долю секунды ощущаю жесткие мускулы и быстро отдергиваю руку.

— Прошу прощения, — шепчу я, не глядя ему в лицо. А поскольку я всё равно достаю ему лишь до груди, мне даже не надо опускать голову.

Я вскрикиваю от неожиданности, когда он внезапно срывает с моей груди повязку. Я почти обмочилась, уже еле сдерживаюсь.

Я ловлю его взгляд, но он уставился на мои груди. Мне настолько нужно в туалет, что я покрываюсь гусиной кожей, а мои соски сморщиваются. Джекс прикасается к ним, гладит большими пальцами и берет мои полные груди в ладони. Словно молния, через низ моего живота проходит приятное ощущение, усиливая пульсацию в мочевом пузыре.

— Пожалуйста… Мне очень-очень нужно. Пожалуйста! — умоляю я сквозь слезы. Он это сделает? Возьмет меня силой? Я снова осмеливаюсь посмотреть Джексу в лицо и ужасаюсь — его глаза настолько горят, что могут прожечь во мне дыры. Я знаю совершенно точно, что означает это выражение, и в панике хватаю ртом воздух.

Еще одним рывком Джекс сдергивает с меня стринги.

— Пожалуйста, я не могу больше терпеть. — Я уже не сдерживаю слезы, насрать на достоинство. Остатки я и так только что потеряла.

Я прижимаю руку себе между ног — не только потому, что мне срочно нужно в туалет, но и потому, что слышу, как камеры, которые установлены в каждом углу комнаты и на потолке, увеличивают изображение. Весь город может меня видеть, шоу транслируют даже на больших экранах в общественных местах. Я голая, полностью обнаженная. Меня трясет от рыданий, я смотрю в пол, чтобы волосы скрывали мое лицо. Я чувствую себя такой глубоко униженной.

— Теперь можешь идти, — говорит Джексон хрипло.

Я бегу к самой узкой двери, распахиваю ее и оказываюсь в крошечной комнатушке, где есть только унитаз, раковина и настенный шкафчик. Я сразу же хочу закрыть дверь, но Джекс рукой останавливает ее.

— Ничего подобного, я буду наблюдать за тобой.

— Что? — Я с трудом сглатываю.

— Начинай, у моего терпения есть предел! Последние пара дней были чертовски дерьмовыми, и на самом деле мне не нужна сучка типа тебя.

— Тогда отпусти меня, — прошу я и прижимаюсь спиной к холодной стене.

— Садись! — Он хватает меня за плечи и просто усаживает на унитаз. И со скрещенными на груди руками остается стоять рядом со мной.

Бог ты мой, если раньше я чувствовала себя униженной, то теперь даже не знаю, как это назвать.

Как я могу расслабиться, если он стоит так близко ко мне? Он будет слышать всё, все звуки! Я снова сжимаю ноги и устремляю взгляд в пол. И то, что я вижу пальцы ног Джекса, не улучшает ситуацию. Я бы предпочла пересчитать крошечные плитки, которыми выложен пол. Я всегда делаю так, когда не могу расслабиться, это моя старая привычка.

Хотя низ живота уже болит, проходит как минимум три минуты, пока я могу наконец пописать. Со стоном я закрываю глаза и вздыхаю с облегчением, пытаясь игнорировать присутствие Джекса и всех жителей города.

В заключении, при помощи панели управления рядом с унитазом, я включаю смыв и автоматическое подмывание. Меня окатывает струей воды и обдувает сушилкой. Теплый воздух щекочет половые губы. Вообще-то, мне нравится это ощущение, но не сейчас. Да и Джекс не заслужил, чтобы я была чистой для него, но так я по крайней мере могу потянуть время и отложить жестокости.

— Я не брал себе рабынь, чтобы они не сидели по полночи в туалете, — ворчит он и стаскивает меня с унитаза. — Идем уже, вымой меня! — Он тащит меня в следующую комнату, где нас обдает ароматным облаком теплого, влажного пара. В середине великолепной ванной комнаты установлено круглое джакузи, наполненное водой почти до краев.

Какое изобилие! Я с завистью смотрю на горячую влагу. У меня дома есть только паровой душ, который использует очень мало воды. Чистая вода — это роскошь, но у Воинов особые привилегии, они могут себе позволить насладиться ванной после смены.

На дальнем бортике лежат аэрозольные бинты, лазер-карандаш для заживления ран и другие медицинские принадлежности. Я иду туда, чтобы взять лазер, потому что у Джекса два глубоких пореза на груди. Но прежде чем успеваю взять инструмент, он хватает меня за запястье:

— Что ты задумала?

Мой пульс громко стучит в ушах.

— Я-я-я хочу позаботиться о твоих ранах.

— Чтобы ты могла убить меня, так же как моего брата?

— Я… — «испробовала всё, чтобы спасти ему жизнь», хочу я сказать, но Джекс сжимает мое запястье сильнее, и я вскрикиваю.

Он сразу отпускает меня и говорит угрожающе:

— Ты даже рот открывать будешь только с моего разрешения.

Со слезами на глазах я киваю и, дрожа, остаюсь стоять у края джакузи. Бортики настолько высокие, что скрывают низ живота, защищая от любых взглядов. Руки я складываю на груди.

Джекс поворачивается ко мне спиной, снимает трусы и заходит в воду. Я пытаюсь не смотреть на его крепкую задницу, когда он с легким стоном садится.

Он не снял с запястья свои квадратные часы. Хотя это может быть и маленький компьютер. Все солдаты носят такие штуки.

Джекс поворачивается так, чтобы видеть меня, и прислоняется головой к бортику. Потом берет лазер, активирует его и привычными движениями водит лучом по обеим ранам. Их края с шипением стягиваются. Ему должно быть больно, но он даже ни разу не вздрагивает.

После этого он делает инъекцию в вену на шее шприцем-пистолетом. В нём, скорее всего, стимулятор, который обеспечивает Джекса питательными веществами.

Я просто стою и жду, а мое бедное сердце колотится, словно я пробежала марафон. Я стараюсь не замечать камеры, но это удается мне с трудом. Я разглядываю Джексона — его жесткое, мужественное, но привлекательное лицо. У него крошечная ямочка на подбородке, нос слегка искривлен. Наверняка, он частенько ломал его во время миссий. Его брови темные и густые, как и ресницы. Он гигантский парень, и вытесняет из ванны едва ли не всю воду, которая попадает в слив и уходит в канализацию. Ничто не должно быть потрачено зря, потому что очищать зараженную радиоактивными и химическими веществами воду Аутленда очень накладно. И хотя под городом есть чистый источник, рано или поздно вода в нем закончится.

Я едва не подпрыгиваю, когда Джекс бормочет:

— Залезай в ванну и вымой меня.

Он серьезно? Хочет сделать это в ванне? Хочет меня утопить?

Он снова дарит мне один из тех взглядов, от которых меня бросает то в жар, то в холод. Если бы только я не была рабыней, а он — Воином!

— Ну же, я ничего тебе не сделаю, — говорит он тихо, словно не хочет, чтобы его услышал кто-то еще.

— Как будто на твое слово можно положиться, — зло цежу я сквозь зубы.

И сразу жалею о сказанном. Черт, Сэм, тебе еще и взбесить его надо?

Хмыкнув, Джекс тянется за губкой и начинает тереть себе руки.

Мое сердце замирает — я жду последствий своего бунта, но Джекс больше не обращает на меня внимания.

Почему он не выходит из себя? Раньше он не был так спокоен.

Чтобы не злить его еще больше, я очень аккуратно перешагиваю через бортик. Я никому не хочу показывать то, что у меня между ног, а Джексу в три раза меньше. Он и так уже достаточно видел.

Я быстро погружаюсь в воду до самой шеи, и через борт переливается еще больше воды. Но, боже, как хорошо в тепле! Оно окружает меня словно защитным покрывалом, и я сразу чувствую себя здесь, — в ванне вместе с Джексом, — более комфортно, чем снаружи. Вода скрывает мое тело ото всех. Хотя, чего мне еще скрывать — всё уже снято на камеру.

Джекс вынимает руку из воды и нажимает на какую-то кнопку. Раздается негромкое шипение, и поверхность воды вспенивается от пузырьков. Теперь никто не может ничего рассмотреть, в том числе и я, к сожалению. Потому что кое-какая часть тела Джекса, вызывает во мне жгучий интерес. Из воды выступает лишь его голова и широкая, покрытая шрамами грудь.

Внезапно я чувствую на своих ногах его ступни, одна из которых поднимается опасно близко к моей промежности. Я вздрагиваю и хочу отодвинуться, но ванна слишком мала для этого. Вообще-то, джакузи рассчитано на троих взрослых людей, но Джекс занимает два места.

Когда он наклоняется вперед и хватает меня за лодыжку так, что половина моей ноги торчит над водой, а моя голова почти погружается, я вскрикиваю и судорожно цепляюсь за бортик. Сейчас я умру!

Джекс уверенно ставит свою ступню мне между ног и двигает ею. Непривычное прикосновение к самому интимному месту и приятно, и смущает меня. Клитор пульсирует, влагалище чувственно сжимается. Лицо горит.

Что себе позволяет этот мужлан! Я пытаюсь выдернуть из его руки свою ногу, но у него железная хватка. И чем сильнее я стараюсь, тем больше давление на мои половые губы. Он проникает пальцем между ними, открывая мою самую чувствительную точку, и массирует ее. Джекс смотрит на меня дерзким взглядом. Он выглядит как пират, который только что захватил сокровище. Или русалку, которую хочет трахнуть.

Ох уж этот неотесанный, примитивный мужчина!

С бешено колотящимся сердцем, я слежу за тем, как он берет лазер-карандаш и спаивает им края крошечной ранки на пальце моей ноги. На мгновение лазер обжигает, затем боль отступает. И всё это время Джекс продолжает гладить меня ступней между ног. Ни одна камера не сможет это запечатлеть, пузырьки скрывают всё. К счастью, я лежу достаточно глубоко в воде, чтобы никто не заметил, какими твердыми стали мои соски. Мои груди напряжены и причиняют едва ли не бόльшую боль, чем маленький шрам на пальце ноги. Что делает Джекс с моим телом?

Он поднимает мою ногу еще чуть выше и, могу поклясться, он представляет, как посасывает мои пальцы. Его язык медленно скользит по нижней губе, словно обещание. Затем Джекс резко отпускает меня, убирает ступню и кладет лазер на место.

— Почему ты это сделал? — Мой голос дрожит, каждый мускул напряжен. Я не верно о нем думала?

Я вспоминаю слова той рабыни, что стояла рядом со мной: «У него репутация человека, ни разу не причинившего вреда рабыне».

Джекс не смотрит на меня, только бросает резко:

— Я много чего собираюсь с тобой сделать, и для этого ты нужна мне невредимой. Потому что любая другая рана, которая украсит твое тело, будет от меня.

О мой бог. Я так и знала. Он хочет отомстить!

Я отодвигаюсь к бортику и поджимаю к себе колени. В ушах шумит, перед глазами всё расплывается. Дышать… Я лихорадочно хватаю ртом воздух, мое горло словно сдавило.

Джекс швыряет губку к моему лицу так, что разлетаются брызги.

— Теперь твоя очередь, рабыня. Мой меня!

Как в трансе я беру губку, но не двигаюсь к нему. Что он задумал? Как он это сделает? Пощадит ли он меня, если я стану умолять? Я должна как-то доказать ему, что невиновна. Но как? Он запретил мне говорить.

— Джексон, я… — Он бросает на меня красноречивый взгляд, и я умолкаю. Он может посмотреть так грозно, что от ужаса я сама упаду замертво.

— Я всегда должен тебя заставлять? — Он снова хватает меня, но в этот раз за запястье, и тянет меня к себе. От этого его бицепс вздувается.

Он такой сильный! И он постоянно показывает мне это. Я оказываюсь на одном из его крепких бёдер, которое раздвигает мне ноги; мою руку с губкой он прижимает к своей груди.

— Вперед!

Я драю его кожу, словно оттираю пятно с пола. По моему лицу текут слезы. Джекс удерживает меня за ягодицы, его пальцы впиваются в кожу.

Я мою и тру так, что мои груди подпрыгивают. И вдруг я становлюсь больше злой, чем испуганной. Только потому, что он Воин, он может мною распоряжаться? Делать со мной всё, что ему вздумается? И кто такое постановил: сенат! О, я проклинаю сейчас всех и каждого!

Отрешенным взглядом Джекс смотрит на мои торчащие соски. На этих предателей! Они наслаждаются его грубым обращением, но я — нет!

Когда Джекс обхватывает сосок губами и посасывает его, я невольно издаю стон. Я ничего не могу с этим поделать, правда! Он шевелит ногой подо мною, хватает меня за бёдра и двигает меня туда-сюда так, что мои половые губы трутся о его бедро. Волоски на его коже увеличивают трение, клитор покалывает, половые губы расходятся в стороны. Я напряжена от кончиков пальцев на ногах до кожи головы, только потому, что этот варвар знает, как обращаться с женским телом.

Нет, ты меня не возбуждаешь!

Я решительно обмываю покрытую шрамами грудь и шлепаю губку Джексу на лицо. Я грубо тру его щеки, чтобы он убрал губы с моего соска. И чувствую, как по его бедру размазывается моя скользкая влага. Я потекла, черт!

Это еще больше бесит меня.

А он всего лишь закрывает глаза и снова откидывает голову на бортик.

— Ты страстная, мне это нравится.

Мое сердце сбивается с ритма от его короткой улыбки, потому что внезапно Джекс становится привлекательным для меня. Сексуальным.

Ты не околдуешь меня!

Я хочу соскользнуть с его ноги, но он не отпускает меня, поэтому я продолжаю его мыть — снова вожу губкой по мускулистой груди и рукам. Он настолько сильный, что мог бы убить меня одним ударом. И я знаю, что он меня убьет. Вот только как? Медленно и мучительно? Чтобы я испытала как можно больше боли?

Я должна заставить его выслушать меня. Я не убивала его брата!

Внезапно что-то ударяется о мое колено. Джекс стонет, словно от боли, и зажмуривается. У него что, эрекция? Или это я заехала ему коленом по яйцам? Могу ли я вырубить его таким образом? Нет, это было бы самоубийством. Но, может быть, я могу использовать его эрекцию в своих интересах? Соблазнить его?

К сожалению, у меня не много опыта в таких делах, но попробовать стоит.

Проклятье, насколько низко я пала? Неужели я действительно хочу стать его шлюхой?

Я напряженно пытаюсь разглядеть член сквозь пузырьки воздуха. Мне кажется, он еще не полностью встал, но уже на верном пути. А это там что, шрам мерцает сквозь воду? Я до сих пор помню, где он находится: он тянется на пять сантиметров наискосок вдоль ствола.

Во время длительной, сложной операции мы с моей командой сохранили половые возможности Джекса. Теперь я об этом жалею. Станет ли он насиловать меня как Блэр Мираджу? О боже, не хочу думать о том, что эта девочка переживает сейчас. Стены здания толстые, никто не услышит ее криков, только зрители перед экранами.

Я цепенею, дышать становится трудно, мое возбуждение пропадает. Джексон и в самом деле на мгновение смог меня возбудить, хотя я его боюсь. Это не нормально!

Мы, рабыни, по крайней мере защищены от беременности, хотя на этом всё. Каждому мальчику в возрасте двенадцати лет делают вазэктомию³, при которой отсекаются семенные канатики. Место в городе ограничено. Продолжать род разрешено только тем, кто может гарантировать генетически совершенное потомство. Тогда, после тестикулярной экстракции сперматозоидов⁴, яйцеклетка оплодотворяется в пробирке и подсаживается женщине, желающей иметь ребенка. Листы ожидания длинные, в то время как люди за пределами города размножаются безостановочно. Я могла бы им позавидовать.

Сквозь пелену слез я рассматриваю Джекса. О чем он думает? Запутался ли он так же, как и я? Никогда раньше я не была так сбита с толку, мои мысли скачут, как шальные, туда-сюда. Неужели он хотел возбудить меня, чтобы унизить?

Он пристально смотрит на меня, и я смотрю ему в глаза — что-то в них не так. Холод исчез, уступив место чему-то еще. Глаза блестят, словно Джекс в горячке.

Помимо этого, его дыхание учащается, руки поднимаются от моей талии к груди. Мои предательские соски скучают по губам Джексона и его шероховатым пальцам, радушно принимая то, как он щиплет и крутит их.

Я и не подозревала, что мне понравится такое обращение. Но оно не должно мне нравиться, если это делает он!

— Мне нравятся твои пышные формы, серва, — шепчет Джекс и встает. При этом он поднимает вместе с собой и меня тоже и прижимает к своему телу. — Теперь ты должна заплатить!

— Нет! Пожалуйста, нет!

Он вытаскивает меня из ванны, так что я ударяюсь коленом о ее край. Через ногу проходит резкая боль, но это всего лишь ноет задетый нерв. Мое сердце жестко бьется о грудную клетку. Что он собирается сделать? Джекс хватает меня за руку, берет с полки большое полотенце и толкает меня за дверь.

— Нет, пожалуйста! — Я хочу убежать от него, но он ловит меня сзади и обхватывает рукой мой живот. Я дрыгаю ногами, но он просто поднимает меня выше. Я ожидаю, что он бросит меня на кровать, но вместо этого он несет меня к двери в туалет.

— Не могу больше ждать, я должен сделать это прямо сейчас! — рычит он и при этом смотрит прямо в камеру над нашими головами. — Но без вас. Я хочу насладиться моей малышкой один.

В туалете? Он серьезно?

— Пожалуйста, Джекс, я сделаю, что ты захочешь, только не делай мне больно! — Я плачу и молюсь за свою жизнь, мне едва хватает сил говорить, настолько сильно парализует меня страх. Я вишу в его хватке и позволяю ему затолкать меня в комнатушку.

Джекс захлопывает дверь и прижимает меня своим обнаженным, горячим телом к холодной стене. Здесь темно, он не включает свет. Он не хочет видеть, что будет со мной делать?

Вода из ванны смешивается с моим потом, я вдруг начинаю дрожать, мои зубы стучат друг о друга.

— Пожалуйста, не… — Я оседаю в темноту, но Джекс продолжает держать меня в своей железной хватке. — Я не убивала его, Джексон, ты должен мне…

Он закрывает мне рот рукой, в панике я пытаюсь сделать глоток воздуха. Он хочет задушить меня!

Но вместо этого он шепчет мне прямо в ухо:

— Тсс. Я знаю.

Я замираю, слышу только его дыхание и бег моей крови. Мне послышалось?

— Не бойся меня, я ничего тебе не сделаю, док. — Он медленно убирает руку от моего рта. — Мне нужна только информация.

Док?

Его хватка ослабевает, Джекс заворачивает меня в полотенце и снова прижимает мое дрожащее тело к себе.

В чем дело? Я сплю? В его голосе больше нет раздражения, и он нежно гладит мою руку.

Мой голос срывается.

— Но ты только что… — Я очень хорошо помню, как он сорвал «одежду» с моего тела и как смотрел на меня в туалете.

— Это была всего лишь игра, чтобы никто ничего не заподозрил.

А его ступня у меня между ног тоже была игрой? Но этого никто не видел.

— Ты мог хотя бы в туалет отпустить меня одну.

— Я боялся, что ты что-нибудь с собой сделаешь.

Он беспокоится за меня? Какую игру он ведет? Я растеряна, мой разум не может осознать такую перемену.

Джекс тянет меня за собой, и внезапно я оказываюсь у него на коленях. Он сидит на унитазе.

— А кроме того, так я мог незаметно осмотреть эту комнату, — шепчет он. Его теплое дыхание гладит мою шею и я чувствую покалывание. — Я не нашел ни камер, ни микрофонов. Да и директор шоу пообещал нам, что нас не будут снимать в туалете.

Это всего лишь слова! Я видела, как Джекс смотрел на меня. Я глубоко дышу, чтобы успокоиться. Мой пульс всё еще сто восемьдесят⁵.

— Тогда почему ты не включаешь свет? — Интересно, здесь есть зеркало? Думаю, нет. Потому что за зеркалом прекрасно можно спрятать камеру. Он молчит секунд десять, затем отвечает:

— Ты больше не должна меня бояться. Я видел, как ты смотрела на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты видишь то, что видят во мне все остальные: монстра, убийцу. Мои шрамы пугают тебя.

— Это не так. Я врач. Твои шрамы меня не волнуют.

Он сильнее прижимает меня к своей груди.

— Ну, значит ты видишь во мне только убийцу.

— Конечно я думала, что ты хочешь меня убить, в конце концов это твоя работа, — шиплю я. — Откуда мне было знать, что ты разыгрываешь передо мной спектакль? — Я спасаю жизни, он отнимает их. Могу ли я доверять такому человеку?

— А если бы я не был Воином, ты хотела бы меня?

Его прямой вопрос шокирует, мое сердце делает скачок.

— Что? — выдыхаю я, хотя правильно его поняла. Это что, официальное заигрывание? Здесь, в комнатах удовольствия?

Сцена в ванной еще яснее встает перед глазами, мой клитор дергается, когда я думаю о том, где была его нога.

Хотела бы я его, если бы он был обычным горожанином? Кроме его тела я ничего о нем не знаю.

Джекс откашливается.

— Забудь. Что произошло тогда в больнице? Почему тебя осудили?

Фух, сменил тему.

— Ты же знаешь это. Все знают.

— Я хочу услышать твою версию. Но сначала ты должна закричать.

— Что?

— Помни о шоу.

Я почти забыла о нем! Здесь, в темноте, с Джексом, на его большом, сильном теле, он обнажен, а я прикрыта лишь полотенцем… Но там, снаружи, поджидает свора перед экранами. Все думают, что Джекс сейчас делает со мной ужасные вещи.

— Не-е-ет! — кричу я, готовая рассмеяться, если бы положение не было настолько серьезным.

Я сижу с Воином… Нет, я сижу на голом Воине в туалете в комнатах удовольствий и играю на публику. Сказали бы мне такое год назад, я бы ни за что не поверила.

Я обнимаю Джекса одной рукой за шею и чувствую сухожилия. Они твердые, как стальные канаты. Его кожа и короткие, взъерошенные волосы еще влажные после ванны.

— Сначала расскажи ты, — шепчу я и склоняюсь к нему. — Я хочу знать твою версию. — На слушании дела Джекс сидел среди зрителей. Мне казалось, что я чувствую его яростные взгляды на своей спине, я боялась, что он убьет меня прямо в зале суда. — Мне показалось странным, что тебя не выслушали.

— Я сказал сенату, что был еще без сознания, когда Седрик умер, и больше мне высказаться не давали. — Его голос звучал немного сдавленно, я почувствовала, как на его шее выступил пот.

— Ты солгал!

— Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить.

— Но что произошло? — Мой пульс подскочил. Снова всё переворачивается у меня в голове. Может, мне это снится? И поэтому всё так запутано и безумно?

Губы Джекса касаются моей щеки.

— Когда я очнулся после операции, то увидел, что ты спишь на одной койке со мной.

— Ты еще раньше ненадолго просыпался и нес какую-то чушь, — прерываю я. Я всё еще помню его благодарный взгляд.

— Да, но я имею в виду немного позднее, когда мы были уже в больничной палате. Ты показалась мне обессиленной, лежащей на узкой кровати как мертвая. Я знаю, ты сделала всё, чтобы спасти меня и моего брата, на протяжении многих часов боролась за наши жизни. — Он тихонько прочищает горло.

— Откуда ты это знаешь? — Я начинаю понимать, и мой желудок сжимается.

— Я слышал, как ты обсуждала операцию с другим врачом, прежде чем лечь.

— Это был Марк Ламонт. — По моим губам скользит улыбка. Я скучаю по работе с ним. Мы отлично дополняли друг друга.

По щеке течет слеза, но я быстро смахиваю ее, вновь прислушиваясь к словам Джексона, вместо того, чтобы затеряться в прошлом.

— Он уговаривал тебя пойти спать, но ты настояла на том, чтобы отдохнуть у нас в палате, ты хотела быть на месте, если возникнут осложнения. Сказала, что, хотя кризис у Седрика миновал, ты лучше побудешь рядом с ним. Ты была моей героиней. Ты сделала всё, чтобы собрать его по кускам.

На моих глазах снова выступают слезы.

— Я была так измотана, что могла допустить ошибку. Предполагается, что я встала и сделала ему укол. — Я сглатываю. — Ты меня… видел?

— Нет, ты спокойно, крепко спала, когда он… ушел.

Почему Джекс никому об этом не сказал? Может быть, он сам спал? Каждый отходит от наркоза по-своему, он не может быть уверен, что полностью очнулся ото сна.

— Они обвиняли меня в том, что я ввела ему не тот медикамент, и из-за этого его сердце остановилось. Постепенно я и сама начала сомневаться, не дала ли ему лекарство. — Я всхлипываю и отворачиваюсь, словно он может увидеть мое лицо в темноте. — Джекс, даже если я допустила ошибку, я не принадлежу к повстанцам, правда нет. Я совершенно точно не специально твоего брата… — Он начинает гладить меня по голове, и я замолкаю. Он не ненавидит меня?

— Док, послушай меня. Даже если это прозвучит странно, но… Ты всего лишь пешка в коварных интригах правящего режима, и случайно попала под перекрестный огонь. Вам нужен виновный? Вуаля⁶, вот она.

— О чем ты говоришь?

— Думаю, в палате был кто-то еще, — сказал он с запинкой.

— Что ты имеешь в виду? — Ну конечно в палату заходили другие люди. Санитары, медсестры, врачи.

— Я всё еще находился в полузабытьи, но мой воинский инстинкт не так просто отключить. Когда дверь открылась, и кто-то прокрался в палату, я приоткрыл глаза. Я хотел уже снова их закрыть, потому что человек был в белом халате и походил на врача, но его лицо было мне не знакомо. Он подошел к тебе и… достал из сумки пистолет.

— Что? — У меня пересохло в горле. — Тебе точно всё приснилось — только Воины могут носить оружие в городе.

— Он не был одним из нас.

— Ты пробовал разыскать этого человека?

— Пробовал, но я не очень хорошо запомнил его лицо. Знаю только, что никогда его раньше не видел. У него были карие глаза и эспаньолка⁷, и если я его еще раз увижу, то узнаю.

Ни один из моих знакомых врачей не носит эспаньолку. Марк бреется, у Джейсона длинная борода, Микки носит бакенбарды.

— Так вот почему ты сказал, что был без сознания. — Это, совершенно точно, всего лишь приснилось ему, но мое сердце хочет, чтобы он действительно видел того мужчину.

— Не только из-за уверенности, что этот тип убил Седрика. Я вновь потерял сознание, хотя всячески сопротивлялся этому, и когда снова очнулся, Сед уже был мертв, а тебя арестовали.

— Итак, ты думаешь, что его убили?

— Да.

— Кто? Сторонники режима? Почему? И почему только его, а не нас всех? И в какой такой заговор я вляпалась? Это бессмыслица!

— Тсс, я больше не хочу об этом говорить.

Это что, ловушка? Меня проверяют?

— И ты знал, что я невиновна, но никому об этом не сказал?! — Я бы сейчас с удовольствием закричала от злости.

Я могу выкричать свою злость! И я делаю это, хотя от крика болит горло, и завтра я буду хрипеть, но мне всё равно. Мой рев звучит действительно жутко, я кричу и я буду кричать, пока не начну задыхаться. Я выкрикиваю из души ярость и разочарование, пока Джекс не прижимает мою голову к своей груди и не начинает укачивать как младенца.

— Эй, всё хорошо.

— Ничего не хорошо! — Я рыдаю и чувствую себя совершенно измученной. — Твои показания могли бы меня оправдать!

— Нет они отправили бы в тюрьму и меня, и тогда я ничего не смог бы для тебя сделать.

— Почему? И чего такого особенного ты для меня сделал? — Теперь Джекс собирается строить из себя героя? Меня охватывает тихое бешенство. Я отстраняюсь и встаю с его колен. — Мне нужны объяснения. Для всего! От твоих слов возникает только еще больше вопросов.

— Не здесь.

— Джекс, пожалуйста! — Если нас слушают, мы и так уже слишком много наговорили. Я нащупываю его голову и пропускаю хоть и короткие, но мягкие волосы сквозь пальцы. — По крайней мере расскажи, что ты сделал для меня, — шепчу я ему на ухо.

— Я смог добиться, чтобы ты попала в программу «Сервы».

Ну и лжец!

— Это сделал мой адвокат. — Я хочу отойти от него, отступаю назад, но он хватает меня за запястье, словно отлично видит его в темноте.

— Предложение поступило от меня, док.

— Он не упоминал об этом.

— Я хорошо ему за это заплатил. — Я знаю, что Джекс богат, у солдат самая высокооплачиваемая работа в городе. Но это означает, что у меня продажный адвокат. Поэтому я проиграла процесс? Может быть, он вовлечен в этот странный заговор?

Мне сдавливает горло.

— Я должен был увидеть тебя снова, док. И это была единственная возможность.

— Почему ты хотел меня увидеть? — спрашиваю я хрипло, и кладу свою руку на руку Джекса, которая по-прежнему держит мое запястье. Я чувствую этот его маленький прибор, который похож на часы.

— Я не могу допустить, чтобы погибла женщина, которая спасла мне жизнь.

Устанавливается гробовая тишина, и я слышу только стук своего бешеного пульса в ушах. Пальцы Джексона переплетаются с моими. Он нежно водит большим пальцем по моей ладони.

Что происходит между этим мужчиной и мной? С одной стороны, он кажется угрожающим, и в то же время у него есть нежная сторона. С ним я чувствую себя в безопасности в темноте. В туалете.

Представляю, как мы выглядели бы, зажгись сейчас свет — лопнешь со смеху.

— Значит, ты моя последняя надежда, — шепчу я и обхватываю его большой палец, что ласкает мою ладонь.

Я позволяю Джексу вновь усадить меня к себе на колени.

— У меня есть имя того, кто может оказать нам содействие, но мне нужен компьютер, не контролируемый правительством.

— Я знаю одного человека, который мог бы нам помочь, — говорю я осторожно. Это правда. Кроме того, я чувствую шанс на освобождение. — Но мне нельзя выходить отсюда и нельзя говорить ни с кем, кто снаружи.

— Возможно, есть какой-нибудь способ. В конце концов, у Воинов особые привилегии. Мы должны будем пройти через это вместе, чтобы раскрыть правду.

Мы… Внезапно я начинаю смотреть на Джексона другими глазами. Даже если у него и была возможность оправдать меня, чтобы я не оказалась в этой передряге, я не могу его винить. Потому что он прав: если за этим подлым заговором стоят люди с самых верхов, то за решеткой оказались бы мы оба. Джекс что-то утаивает. Я уверена, что он обладает важной информацией, которая может пролить свет на произошедшее. Моя надежда на спасение растёт, с Воином на моей стороне, который явно считает меня привлекательной, мир уже не кажется таким чёрным.

Я нежно скольжу пальцами по его лицу и кричу.

Джекс вздрагивает.

— Черт, док, в следующий раз предупреждай, — шепчет он.

— Шоу должно продолжаться…

Через двадцать минут мы лежим на большой кровати. Свет приглушен, здесь почти темно, за исключением слабых фиолетовых отблесков. Но камеры могут записывать в режиме ночного видения.

Джекс выволок меня из туалета, я плакала. Всё должно было выглядеть так, словно он изнасиловал меня. Я и дальше стану подыгрывать, потому что шансы вернуть себе свободу еще никогда не были так высоки… если Джекс действительно говорит правду. Даже если он не был полностью откровенен, я доверяю ему. Наш разговор и его поведение в туалете полностью изменили мое отношение к нему. Тем не менее я лопаюсь от любопытства.

Я нащупываю под одеялом его руку и зову шепотом:

— Джекс?

Он с ворчанием поворачивается ко мне. Я знаю, что он устал. Боевые дежурства вытягивают из солдат все силы. Даже в полумраке я различаю тени под его глазами.

Его голова лежит у меня на плече, одна рука скользит по моему животу, затем он поднимается и накрывает меня своим телом.

— Ты чего задумал? — шепчу я ему на ухо. Хм, как приятно пахнет его шея. Мужчиной и фруктовыми добавками для ванны. Он раздвигает мои бедра и ложится между ними. К счастью, он удерживает себя навесу, иначе раздавил бы меня. Он широкий как шкаф. Но его размер и сила больше не беспокоят меня. Под ним я чувствую себя защищенной.

— Здесь везде микрофоны, забыла? — Он говорит так тихо, что я едва понимаю его. — Они могут всё слышать. Давай отложим.

Его мягкий пенис прижимается к моему самому интимному месту. А поскольку мои ноги раздвинуты, я чувствую его прямо на половых губах. Мой последний оргазм был очень давно, и в джакузи Джекс уже так разогрел меня, что я осторожно приподнимаю бедра, чтобы увеличить приятное давление.

— Что это значит? — Внезапно его голос начинает звучать на тон ниже, дыхание на моем виске становится ощутимее.

— Прости, я не бесчувственная. — Караул, я сказала это? Одно только его обнаженное тело на мне возбуждает меня и делает бесстыдной. Ну и что, я и так уже на нижней ступени карьерной лестницы. Если мне предстоит умереть, — не смотря на то, что теперь есть намек на надежду, — я должна взять всё, что смогу, а Джекс самый горячий мужчина в городе. Когда я впервые увидела его на экране, у меня возник соблазн собрать лучшие видео с ним для своей коллекции. Но сама суть передачи была мне настолько отвратительна, что я запретила себе платить за это деньги. Кроме того, у меня было много работы, и это отвлекло от соблазна. Что было к лучшему, потому что я сомневаюсь, что мне понравилось бы смотреть на Джекса с другими рабынями. При этом я часто задавалась вопросом, почему у Воинов не бывает постоянных партнерш. Вероятно, работа не позволяет. Кто захочет быть в отношениях с мужчиной, которого в любой момент могут убить повстанцы или люди, живущие за пределами города.

Но сейчас я могу заполучить его, как минимум на одну ночь. Я дерзко начинаю вращать бедрами.

Член дергается. Итак, Джекс тоже не остается безучастным, однако его голос звучит скорее угрожающе и сердито:

— Если бы я мог, трахнул бы сейчас тебя, док.

— Так сделай это, — выдыхаю я, от его прямых слов меня переполняет страстное желание.

— Перестань, не говори это. — Его глаза сужаются, лицо становится напряженным и озлобленным.

— Тебе не нужно сдерживаться. Я этого хочу. — Правда, я немного побаиваюсь его размера, вернее того, каким его запомнила с той операции. С тех пор я больше не видела его член, и тем более в эрегированном состоянии… словно Джекс сознательно этого избегает. Такой тип как он, который развлекался со множеством рабынь перед камерами, внезапно начинает ломаться?

Я обнимаю Джексона и провожу руками вниз по спине. Каждый мускул напряжен, даже ягодицы кажутся каменными. Я смотрю в суровое, мужественное лицо, на котором всё отчетливее проступает страдание — по мере того, как всё больше крови поступает в член. Член быстро растёт, то есть всё функционирует.

Иметь власть над Джексом — возбуждает меня. Клитор пульсирует в такт быстрому биению сердца, и я сильнее трусь о растущий пенис. Моя влага смачивает его, Джексу нужно всего лишь толкнуться в меня.

— Я готова.

— Черт! — Он откидывает голову так, что выступает кадык, и стонет. А затем тяжело дыша падает рядом со мной. Для других это должно выглядеть как если бы он кончил, но я-то знаю, что нет.

— Что случилось? — спрашиваю я тихо.

— Ничего. — Джекс не смотрит мне в глаза и поворачивается спиной. Почему он давно не брал себе рабынь?

— Почему ты отказываешь себе в удовольствии?

Настолько быстро, что я не успеваю уследить, он поворачивается ко мне, хватает меня за голову и рычит мне в ухо:

— Потому что я больше не могу! Я калека, монстр, я больше не мужчина.

Я шумно сглатываю, шокированная его словами.

Монстр… Совсем недавно я тоже так думала.

— Можно мне взглянуть на него? — спрашиваю я осторожно. — Как… твоему врачу.

Здесь я не могу сделать для него многого, и всё же, возможно, смогу чем-нибудь помочь.

Его глаза сверкают; он медленно отпускает меня.

— Хорошо. В туалете.

Ладно, мы снова в туалете. О чем думают зрители? Они, наверняка, давно уже переключили канал, потому что здесь особо не на что смотреть.

В этот раз я сижу на унитазе, обернутая простыней, а Джекс стоит передо мной голый.

— Мне нужен свет. — Здесь не полностью темно, но ночного освещения не достаточно, чтобы всё разглядеть.

Джекс выкручивает регулятор на полную, и яркий свет почти ослепляет меня. Я моргаю и наклоняюсь вперед. Поскольку член Джекса еще наполовину эрегирован, я сразу распознаю проблему. Это шрам, который проходит наискосок по стволу. Он выглядит выпуклым, возможно поэтому при эрекции натягивается кожа.

— Можно? — Я смотрю на него вопросительно, и он кивает.

Всё в порядке, это будет просто врачебное обследование и ничего больше… Я начинаю пальпировать яички. Они плотные и тяжелые. Мошонка аккуратно выбрита, как и вся интимная зона, и подтягивается, когда я мягко ее сжимаю. Здесь всё в порядке — всё на своих местах, шрамы хорошо зажили.

Джекс стоит, слегка наклонившись вперёд и упираясь руками в стену. Каждое мое движение сопровождается его тяжелым дыханием… а я практически касаюсь его кончиком носа. Но он так вкусно пахнет! Как будто его пенис источает запах мускуса. Один только запах действует как афродизиак, заставляя лоно пульсировать.

Я исследую пенис вдоль, прослеживая поврежденную ткань. Она тянется до уздечки крайней плоти. Вот почему сильная эрекция причиняла боль. Из-за шрама кожа ствола в эрегированном состоянии становилась слишком тонкой, и одновременно поврежденная шрамом уздечка оттягивала головку назад.

Чем сильнее я нажимаю, тем тверже становится пенис, приобретая значительный размер.

Джекс тихонько стонет, мышцы его бедер дергаются.

— Прости, док, но обследование доставляет мне удовольствие.

Я откашливаюсь, избегая смотреть ему в лицо.

— Это хорошо — так мне проще найти причину проблемы. Ты выдержишь?

— Хм, — отзывается он и снова стонет, когда яички поджимаются еще сильнее.

— Я почти закончила.

— Жаль, — выдыхает он, хотя ему совершенно точно должно быть неприятно, потому что его челюсти сжаты.

Ох, этот мужчина! Лоно всё сильнее пульсирует от желания к нему, но я должна сконцентрироваться. Я прикасаюсь к нему как врач, а не как рабыня.

Головка разбухла как большой, круглый фрукт. У меня во рту скапливается слюна. Интересно, каков Джекс на вкус? Я еще ни разу не пробовала мужчину.

Головка слегка отклонена вниз, и это выглядит неестественно. Не удивительно, что у такого мужчины, как Джексон, появился комплекс.

— Почему ты не обратился к врачу?

— Чтобы об этом узнали все вокруг? СМИ сразу всё пронюхают.

Насколько я поняла, ему попросту было стыдно.

— Нужно отделить зарубцевавшуюся уздечку. Это можно было бы сделать при помощи лазера.

— Есть лазер для ран. — Джекс указывает большим пальцем себе за спину в направлении ванной комнаты.

Я качаю головой:

— У нас нет обезболивающего.

— Насрать, я и не такое выдерживал. — Он распахивает дверь, прикрывая рукой эрекцию, и орёт на меня: — Ты останешься здесь, шлюха, я сейчас вернусь.

Я вздрагиваю. Он может очень убедительно играть.

Когда он вскоре возвращается и снова закрывает нас, я говорю:

— Не думаешь, что ты переигрываешь? То, как бесцеремонно ты обращаешься со мной, бросается в глаза. Прежний Джекс был милым со своими рабынями.

— Откуда ты знаешь? — Он сует лазер мне в руку и приподнимает брови. — Ты смотрела мой канал?

Я краснею.

— Нет, такие разговоры ходят среди рабынь.

— Ага, — приглушенно отзывается он, при этом уголки его рта дёргаются.

Дрожащими пальцами я раскручиваю лазерный карандаш, чтобы переставить его с режима «спаивание» на режим «разрезание». Джекс наблюдает за мной, на его лбу блестит пот. Пенис эрегирован лишь наполовину. Похоже, ожидание боли Джекса не заводит.

— Всё, поменяла. — Я снова скручиваю прибор и глубоко вздыхаю. — Готов?

— Всегда готов, док, — бормочет он.

Мои руки дрожат всё сильнее.

— Хорошо, эм, мне нужна твоя помощь. Сдави член у основания, чтобы кровь осталась внутри. Чем жестче он будет, тем лучше.

— Только если мне можно смотреть на тебя.

— Естественно. — Если это его отвлечёт…

— Я имею в виду, всю тебя, — добавляет он.

— К-конечно. — Хочет, чтобы я нервничала еще сильнее, оттого что оперирую голая? Я криво усмехаюсь. — Чего только не сделаешь, чтобы пациент был счастлив. — Я встаю, и Джекс сдёргивает с меня простыню, от его пылких взглядов мои соски становятся твёрдыми.

Он касается моих грудей, обхватывает их руками, сжимает и, наконец, берёт в рот. Сладостное томление стреляет в низ живота и заставляет клитор жестко пульсировать.

Я стону и закрываю глаза, между половыми губами становится влажно. Джекс притягивает меня к себе и целует мою шею, его пальцы зарываются в мои волосы.

Разве я не должна оперировать его? То, как он покусывает моё ухо, заставляет меня затаить дыхание. Я с трудом могу поверить, что в Воине может быть столько нежности.

— Эй, как мне тебя…

— Должен стать твёрдым, — шепчет он и целует меня. Он обнимает меня и раздвигает языком мои губы. Он мнёт мои ягодицы, и я чувствую животом, как член становится твёрдым.

Я едва не роняю лазер. Мое тело вибрирует, сердце несётся вскачь. Я прижимаюсь к Джексу и тоже хватаю его за зад. Этот интимный контакт воспламеняет каждую мою клеточку. Его мягкий поцелуй, становится требовательным, его язык исследует мой рот, толкается, проникает в меня. Умело и ловко он играет со мной, дразнит и возбуждает. Наши губы прижаты друг к другу. Из его рта исходит гортанный звук и проникает в мой, вызывая во мне дрожь.

— Джекс… — шепчу я ошеломленно, когда он дает мне передохнуть. Целовал ли кто меня когда-нибудь так нетерпеливо, почти отчаянно?

— Теперь я твёрдый для тебя, — шепчет он, выразительно глядя на меня.

Для меня? Ноги едва держат, и мне приходится сесть. Его пенис торчит навстречу мне. С каким удовольствием я ощутила бы его в себе.

— Хорошо, прижми его к животу, чтобы я могла добраться до уздечки. — Я смущена из-за поцелуя, ощущаю вкус Джексона во рту и чувствую пульсацию между ног. Я хотела бы попробовать больше его, и маленькая капелька, которая блестит на головке члена, словно кричит: «Слизни меня!» Но теперь мне нужно сконцентрироваться. Меня постоянно преследует вопрос, что Джекс чувствовал. Поцелуй коснулся моего сердца. Его тоже?

Нет, нет, сердце Воина бьётся только ради битвы, женщине там ловить нечего. Поэтому я не должна возлагать на поцелуй никаких надежд. Я поднимаю голову, наши взгляды встречаются. Я могу вечно смотреть в его магические голубые глаза. Джекс кивает, сжимает ствол члена так сильно, что темно-красная головка становится ещё более напряжённой, и тихо стонет. Уздечка натянута.

Мне нужно спешить, я не хочу, чтобы он слишком долго терпел боль. Напряжена не только уздечка — кожа ствола чертовски тонкая, и кажется, она вот-вот порвется. При операции нам, к сожалению, пришлось убрать кусок ткани. Однако, шрам выглядит не так уж плохо, он хорошо зажил.

Маленький разрез, и в воздухе пахнет паленой кожей. Изгиб сразу исчезает, член выпрямляется.

Джекс шумно выдыхает и зажмуривается.

— Чёрт, мне совсем не нравится, когда ты кромсаешь мой член.

Тем не менее, этот сильный мужчина отдается в мои руки, позволяет лечить себя женщине, которая не смогла спасти его брата. Большего доверия он оказать мне не мог.

Он наклоняется ниже и рассматривает член.

— Хорошая работа, док.

— И хорошо перенесенная, — лепечу я. Боги, мне жарко! Между бедер пылает огонь, который срочно нужно потушить. Мне очень хочется потереть свое пульсирующее естество, чтобы достичь освобождения, но я заставляю себя быстрее сменить режим лазера на «спаивание». Хотя кровотечения почти нет, потому что лазер при разрезании сразу блокирует сосуды, я хотела бы сделать всё правильно.

Я два раза прохожу лучом по месту надреза — готово. Я осторожно дую на ранку, чтобы облегчить боль.

— Всё в порядке, самое плохое позади.

— Это было не плохо, мой член был в лучших руках.

О… мой… бог… Он всегда такой прямолинейный! Мое лицо горит.

— Теперь что касается шрама. Тебе нужен специальный крем. При ежедневном массаже в течение нескольких недель спайки станут мягче, а кожа — эластичнее.

— Имеешь в виду, если я буду регулярно мастурбировать, станет лучше? — Его лицо покрывает мягкий румянец, тогда как мое объято пламенем.

— Да, — хрипло отвечаю я.

— Есть какая-то специальная техника?

Я качаю головой.

— И всё же, не могла бы ты показать мне, как это делается? — Его глаза сверкают.

Невыносимый мужчина!

— У меня нет крема, — лепечу я, хотя мне ничего так не хотелось бы, как дотронуться до его крепкого члена.

Он достает из настенного шкафчика голубой тюбик. Это смазка.

Мои глаза становятся большими.

— Что еще там есть?

Он пожимает плечами.

— Всего лишь пара игрушек, чтобы развлечься с рабынями. Хочешь испробовать?

Да, ему бы этого хотелось! Если бы в других комнатах не было камер, я бы поддалась искушению. А здесь, в туалете, мне это не кажется таким заманчивым, хотя я могу забыть об окружающей обстановке, когда вижу Джекса таким.

— Эм… Сначала нам надо позаботиться о тебе. — Я поспешно отвожу глаза от его эрекции, которая постоянно притягивает мой взгляд. Его пенис… интересный. Я имею в виду, не каждый день увидишь шрам на такой части тела. И как вены проступают под нежной кожей… Смогу ли я почувствовать их языком?

Очевидно, он ожидает от меня каких-то действий. Но я не решаюсь дрочить ему, он же может сделать это сам!

— Просто выдави гель на руку и вперед, как ты это обычно делаешь. Я буду снаружи. — Боже, это так неловко — объяснять ему, что он должен делать. Я встаю и собираюсь прошмыгнуть мимо него, но он с усмешкой сует тюбик мне в руку:

— Сделай это, док, я не могу. Я часто просыпаюсь по ночам от боли из-за стояка — это ад.

Ну да, лечится он без анестезии, а помассировать себя никак? Кроме того, у него и сейчас сильная эрекция, но не похоже, что это доставляет ему неудобство. Подлинный виновник обезврежен.

Но я ничего не говорю, потому что точно знаю, чего он хочет. И разве я не хочу того же самого?

— Тебе нужны частые эрекции, даже если поначалу станет больно, но кожа постепенно растянется, и с каждым разом будет всё лучше.

— «Частые эрекции» звучит как название терапии, и она мне подходит. — Его озорная усмешка заставляет моё сердце биться чаще. — Тогда я снова смогу наслаждаться утренним стояком.

Помоги мне, о небо…

Я прочищаю горло, наношу на руку щедрую порцию геля и снова сажусь. Почему этот тип выглядит еще привлекательнее, когда не бросает мрачные взгляды? В нём есть что-то такое, из-за чего ему невозможно отказать. Он — очаровательный пройдоха, искуситель. Не удивительно, что рабыни любят его. Мой желудок сжимается при мысли о том, как он развлекался с другими.

— Как ты раньше с этим справлялся?

— Шел отлить, после этого член обычно быстро падал.

Мы оба прыскаем от смеха, но сразу стараемся быть потише. Одной рукой я закрываю себе рот, второй держусь за живот, который оказывается перепачканным гелем. Поверить не могу, что у нас тут происходит такое лечение и, особенно, такие разговоры! Но это здорово — после долгого времени снова смеяться. Ощущение, словно меня покинуло сильнейшее напряжение.

Внезапно Джекс становится серьезным, наклоняется ко мне и приказывает низким голосом:

— Продолжай.

Я сглатываю. Его властность возбуждает меня так же, как его мягкость. В нем в любом случае всё до неприличия привлекательно.

Я растираю гель между ладонями и обхватываю член. Теплый и жесткий он пульсирует под моими пальцами.

Джекс снова упирается руками в стену и толкается бёдрами вперёд. Какая непристойная, но возбуждающая поза. Она подстегивает мою фантазию. Я могла бы повернуться к нему спиной, чтобы он взял меня сзади. Или испробовал игрушки… Внутри меня всё напрягается.

Сначала я массирую большими пальцами шрам, затем глажу ствол по всей длине. Какой же он толстый! Когда я обхватываю его, соприкоснуться друг с другом могут только большой и средний пальцы. А Джекс при этом просто стоит и наслаждается массажем. Его веки прикрыты, мышцы живота напряжены. От меня не укрывается, что он смотрит на мои груди, которые при каждом движении покачиваются.

Из головки появляется еще больше капель, Джекс с шипением втягивает воздух.

— Если ты продолжишь, я кончу.

— Как долго ты не…

— Слишком долго, — выдавливает он.

Я глубоко вдыхаю и говорю:

— Тогда кончи.

Джекс открывает глаза:

— Ты шутишь!

Ничего не отвечая, я продолжаю: массирую сильнее, сосредоточившись на налитой головке.

— Я хочу кончить на твои груди, док.

Когда я выдыхаю: «Да, сделай это», он издает рык и толкает член в мою руку в медленном, жёстком ритме. Я с трудом могу удерживать его — с такой силой двигается Джекс. Член становится ещё твёрже, Джекс запрокидывает голову, и на меня попадает первая струя его удовольствия.

Словно зачарованная, я смотрю как из головки выстреливает светлое семя и падает на мою грудь. Джекс кончает и кончает; тёплый, клейкий эякулят стекает по моим грудям на живот и далее к моему лону.

Горящий взгляд Джекса направлен мне между ног, и я раздвигаю бедра шире, чтобы он мог видеть меня полностью.

Находясь на пике наивысшего наслаждения, он тот мужчина, в которого я могла бы влюбиться. Он возвышается надо мной, большой и сильный, и в то же время полностью отдается в мои руки… Он в некотором роде подчиняется мне, на мгновение доверяя своё тело.

Когда семя заканчивается, я выпускаю из рук член и опускаю взгляд. Хотя мне неловко от того, как я выгляжу, и это на самом деле должно быть унизительно — сидеть перед ним голой и залитой спермой, я чувствую, что хочу его ещё сильнее.

Джекс прочищает горло и поднимает меня на ноги.

— Спасибо, док.

— Пожалуйста, называй меня, наконец, Саманта, — говорю я тихо и кладу руки ему на грудь. Мои соски касаются его кожи. Они такие твёрдые и чувствительные, что реагируют на легчайшее прикосновение. Раскалённое желание опаляет меня между ног.

С трудом переводя дыхание, я отступаю от Джекса.

— Мне… нужно помыться.

— Нет, это выглядит превосходно, хорошо для шоу. — Джекс улыбается так широко, что моё сердце сбивается с ритма. — Зрители будут в ярости, потому что не знают, что я с тобой сделал.

— Или я с тобой, — говорю я с ухмылкой.

— Дерзкая рабыня. — Он с усмешкой хватает меня за шею. Не сильно, но чтобы легко контролировать, и таким образом ведет меня в ванную. Мы вместе заходим в стеклянную душевую кабинку. Джекс сразу нажимает на переключатель, и нас окутывает теплым паром. Стекло запотевает, и мы снова скрыты от чужих глаз.

Ах, здесь вода будет тратиться экономно. У меня дома такой же душ. Пар увлажняет кожу, ты намыливаешься и только в самом конце ополаскиваешься водой.

Джекс набирает в руку гель для душа из тюбика на стене и растирает его по моему телу. Сначала по грудям, потом по животу и в конце скользит рукой между ног.

Я стону и прикусываю нижнюю губу. Его большая, сильная рука на моём теле, и прежде всего у меня между ног, вызывает восхитительные ощущения.

— Ты влажная и набухшая. Тебя возбудило, как я тебя мою?

— Не… а-а-х! — Я едва отдаю себе отчёт в том, что Джекс перекатывает мой клитор, зажав его между пальцев. Сквозь меня мчатся огненные импульсы, воспламеняя каждый нерв. Я хочу его. О, как я хочу этого мужчину!

— Скажи мне правду, Сэм, — слышу я его повелительный голос около уха. То, как он произносит моё имя, еще больше распаляет.

— Д-да, это возбудило меня.

— Обопрись о стенку, — приказывает он и разворачивает меня. Я кладу ладони на холодное стекло, выгибаю к нему зад и расставляю ноги. Что он будет делать?

Он тихо смеётся и шепчет мне на ухо:

— Ты распутница.

— Нет, это ты сделал меня такой, — отвечаю я через плечо, втайне радуясь, что наконец-то может осуществиться одна из моих фантазий: секс под душем. Я наслаждаюсь тем, как его огрубевшие пальцы сзади проскальзывают мне между половых губ и начинают хорошенько тереть.

Он омывает мою кожу и опускается на колени позади меня.

Что он задумал?

Я дергаюсь, когда Джекс раздвигает мои ягодицы и проводит языком по анусу. Что он делает!

— Спокойно, док, сейчас ты получишь вознаграждение.

И что это за вознаграждение такое? Он же не хочет меня в… Я поспешно оборачиваюсь.

В тот же момент он подхватывает меня под бедра, усаживая себе на предплечья, и поднимает так, что я сижу на нем с раздвинутыми ногами, прислонившись спиной к стене. Он видит всё, я широко открыта для него.

— Так красиво, — шепчет он и прижимается ртом к половым губам.

— Джекс! — Я со стоном вцепляюсь пальцами в его короткие волосы, когда он начинает лизать меня. Его язык порхает над клитором и раз за разом погружается во влажное лоно.

— Ты такая вкусная! — говорит он хрипло и пронизывает меня языком. Мне неловко — я беззащитна и открыта перед ним. Он может увидеть всё, может исследовать меня языком, нюхать меня! Моё лицо пылает, равно как и вагина. Она горит желанием, хочет больше этих нежных укусов, требовательного языка и интимных поцелуев.

Мой клитор жестко пульсирует под его языком.

— Джекс… — выдыхаю я на грани оргазма. Через меня проходят судороги, всё пульсирует, сжимается.

— Да, давай, малышка, — бормочет он мне в лоно. — Я еще тогда почувствовал твое желание — словно в тебе скопилось много страсти, которая просится наружу. И сейчас выпусти ее.

Интимные моменты с Марком были едва ли не стерильными, в то время как в сексе с Джексоном есть что-то примитивное. Но мне это нравится. Однако меня немного шокирует желание, чтобы зрители видели, что он со мной делает. Эта мысль возбуждает меня. По крайней мере немного, потому что на самом деле они меня не видят. И озабоченным самкам остается лишь изнывать от желания — этот мужчина принадлежит мне, он ласкает меня.

Да ну, я что, лучше других?

Джекс толкает в меня язык, и я кричу от восторга. Моё лоно судорожно обхватывает его, словно хочет удержать. Меня сотрясает оргазм, и Джекс лижет еще жёстче, делая кульминацию более яркой. Ничуть не смущаясь, я прижимаю его голову к себе между ног, пока пульсация внизу живота не стихает.

Джекс опускает меня на пол и снова основательно моет, а затем говорит:

— Теперь давай поспим. Даже Воину нужна передышка.

Не думаю, что смогу уснуть в эту ночь — я для этого слишком взволнована.

Джекс яростно добивался, чтобы меня оставили ему в качестве рабыни на оба его выходных дня. Вместе с охранниками, которые должны были вернуть меня из комнат удовольствий в тюрьму, мы пришли к главному надзирателю, а тот, в свою очередь, привел одного из членов сената — пожилого, седовласого мужчину в типичном белом одеянии советника.

— Куда она денется? — возмущенно спрашивает Джекс. — Если ей удастся сбежать из города, она столкнется с суровыми условиями жизни в Аутленде. Ее тело не приспособлено к тому, чтобы выжить там.

Я стою в углу, окруженная охранниками, и чувствую себя животным — сенатор смотрит на меня с отвращением.

— А если она укроется у повстанцев?

— Она не отойдет от меня ни на шаг, — говорит Джекс. — Я хочу отомстить. Она убила моего брата. И поэтому я убью эту повстанческую дрянь. Так, как я того хочу, а для этого мне нужно время.

Моя спина покрывается мурашками. Джекс может чертовски убедительно играть свою роль.

— Обычно так не делается, — отвечает сенатор и добавляет с садистской усмешкой, — но если вы гарантируете, что Номер 13 через два дня будет мертва, можете забрать ее.

— Я гарантирую вам, что она больше никогда не вернется в эту тюрьму…

«Что это за раздражающий звук?» — думаю я в полудреме, а затем распахиваю глаза и сажусь на кровати.

— Звонят!

Джекс уже стоит рядом с кроватью и застегивает военные брюки. Больше он ничего не надевает.

— Скорее всего, это Марк.

— Подожди! — Я вскакиваю так резко, что у меня кружится голова, собираю свои вещи и убегаю в ванную. Я торопливо одеваюсь, потому что чувствую себя, словно нас поймали за чем-то запретным. Мои волосы растрепаны, в комнате пахнет сексом. Марк сразу поймет, чем мы занимались.

— Саманта! — кричит он, когда я, кое-как расчесав волосы лежавшей на раковине расческой, выхожу из ванной.

— Марк! — Я крепко обнимаю его и зарываюсь носом в сгиб его шеи, чтобы вдохнуть запах средства после бритья. Он пахнет так знакомо. Как же приятно обнимать его, даже не смотря на то, что я знаю, насколько мало он ценит телесный контакт.

Как можно скорее я отстраняюсь. Его светлые волосы аккуратно причесаны, он всегда выглядит свежевыбритым и одетым с иголочки, на его дизайнерском костюме нет ни складки. Марк полная противоположность Джексу.

Джекс стоит со сложенными на груди руками и наблюдает за нами, наморщив лоб. Рядом с Марком он — великан.

— Нам нужна ваша помощь, мистер Ламонт.

— Я так и подумал, — отвечает Марк, бросив взгляд на мой ошейник. Затем оглядывает Джекса. Тот по-прежнему стоит со сложенными на обнаженной груди руками, отчего мышцы очерчиваются особенно хорошо. — Он причинил тебе боль, Саманта? — спрашивает меня Марк, не спуская глас с Джексона.

— Нет, он относится ко мне хорошо. — Я поспешно отворачиваю свое пылающее лицо, потому что Джекс сверлит нас по очереди взглядом.

— Хорошо, тогда давай посмотрим, что я могу для тебя сделать. Мне нужно только ваше честное слово, что меня здесь никогда не было и я не имею никакого отношения к происходящему! Сообщение в чате я уже удалил без возможности восстановить.

— Даю честное слово, — поспешно отвечаю я.

— Слово Воина, — говорит Джекс. Он всё еще мрачно осматривает Марка. — Почему вы помогаете нам?

Марк ставит свой врачебный чемоданчик, без которого не выходит из дома, на стеклянный столик в гостиной.

— Я делаю это только потому, что Саманта много значит для меня.

Мое сердце сбивается с ритма. Для меня слова Марка тоже много значат. Мужчины продолжают окидывать друг друга мрачными взглядами. Что это еще за подсознательная агрессия? Эй, здесь речь идет о моей жизни!

Марк первый отводит глаза и достает из чемоданчика какой-то маленький прибор. Он выглядит как пульт управления.

— Что это? — Я с любопытством встаю рядом, Джекс тоже присоединяется к нам.

— Этим я могу отключить передатчик, чтобы не сработал сигнал тревоги или не активировался укол, если ты выйдешь из квартиры. Это устройство создал я, оно может выполнять множество функций.

Он сделал это сам? О, это звучит нехорошо, хотя я доверяю способностям Марка.

— Ты можешь безопасно снять с меня этот ошейник?

— К сожалению, я могу только отключить сигнал тревоги и дистанционное взрывание. Смертельная инъекция в любом случае активируется, если мы попытаемся снять кольцо. Если бы я знал, что однажды тебе придется носить его, я оставил бы лазейку.

Мой желудок сжимается, а голос дрожит:

— Значит, эта штуковина останется на моей шее навсегда?

— Мне правда очень жаль, Саманта, — говорит он тихо и набирает цифровой код на устройстве дистанционного управления. Когда раздается звуковой сигнал, я вздрагиваю. На приборе загорается красная лампочка. — Деактивировано.

— И всё же я сниму с нее эту штуку, — рычит Джекс, хватая меня за плечи. Его взгляд настолько мрачный, что он пугает меня.

Хватая ртом воздух, я кладу руку на металл и отступаю.

— Пожалуйста, нет!

Марк сразу проталкивается между нами и упирается рукой Джексу в грудь.

— Вам нельзя это делать, это убьет ее!

Ух ты, Марк действительно смелый, раз решил вступить в спор с Воином. Должно быть, я и правда много значу для него.

— Где выходит игла? — спрашивает Джекс раздраженно. Он стряхивает с себя руку Марка, словно это назойливое насекомое.

— Прямо здесь. — Марк показывает ему место у меня за ухом, которое я, к сожалению, увидеть не могу.

Внезапно Джекс отпускает меня. Широкими шагами он подходит к шкафу и распахивает его. Там внутри находится сейф. Он прикладывает большой палец к сенсорному экрану, тяжелая дверь открывается, и я вижу ножи, метательные звездочки, пистолеты…

— Что ты собираешься делать? — Мои колени становятся мягкими, я едва могу говорить. От страха я хватаюсь за руку Марка. Мой бывший партнер бледен, но он смело обнимает меня за плечи и прижимает к себе, в то время как Джекс возвращается с ножом в руке.

— Эта штуковина — мина замедленного действия. Мы должны снять ее! — Перед моими глазами вспыхивает лезвие. Оно не длинное, порядка пятнадцати сантиметров, но с одной стороны на нем ужасающего вида зубцы, как у пилы для костей.

— Т-ты хранишь оружие дома? — Я думала, после задания солдаты сдают его.

— Как Воину, мне разрешено иметь некоторые виды оружия. На твое счастье. — Почему его голос такой раздраженный. Его злит, что он должен меня спасать, потому что всё еще нуждается во мне?

Я покрываюсь холодным потом и борюсь с желанием броситься бежать.

— Если я просуну лезвие между шеей и кольцом, игла не сможет дойти до кожи.

Марк качает головой:

— Яд всё равно сделает свое дело. Он настолько концентрированный, что ему достаточно попасть на кожу, чтобы убить. Ни малейшей частицы не должно попасть на тело Саманты, — говорит он твердо и мягче добавляет: — Или на наше.

Джекс прищуривается:

— Я могу снять кольцо под душем.

Марк фыркает:

— Чтобы яд брызгами разнесло повсюду?

Пока мужчины горячо спорят, я сажусь на кровать. Мне плохо, и лазанья просится наружу. Я почти не слышу, как эти двое ссорятся, всё вокруг меня кружится, перед глазами танцуют круги.

Внезапно рядом со мной оказывается Марк и смазывает чем-то жирным мою шею.

— Что это? — спрашиваю я слабым голосом.

— Это мазь, чтобы закрыть поры. — Шпателем он наносит мазь на кожу под кольцом. Затем я снова вижу блеск ножа перед своим лицом.

— Ты должна замереть, — говорит Джекс, приближая руку. — Нельзя повредить кожу.

Я тяжело сглатываю, каждый мускул дрожит, зубы стучат друг о друга. Моя кофточка пропитывается пóтом.

— Перестань дрожать, — приказывает Джекс, и я смотрю ему в глаза. Они такие темные, почти черные. Где их полный жизни голубой цвет?

Он проводит рукой по своему лицу, и впивается в меня взглядом.

— Пожалуйста, иначе я порежу тебя.

— Я не могу, — шепчу я и начинаю дрожать еще сильнее. Что, если у них не получится?

— Надо положить ее на кровать. — Это снова Марк. Я едва чувствую, как он толкает меня на матрас. Всё кажется таким далеким, будто я сплю. — Я буду держать Саманту.

Мою голову поворачивают на бок, я безропотно принимаю происходящее. Марк затыкает полотенца за горловину кофточки, укрывая ими всё, куда может попасть яд. Сколько его в этом ошейнике?

— Ладно, я начинаю, — говорит Джекс.

Холодное лезвие миллиметр за миллиметром скользит между моей шеей и кольцом, пока не блокирует место укола. Я сдерживаю глотательный рефлекс, зажмуриваюсь и перестаю дышать, но мое тело продолжает беспрерывно дрожать.

— Сейчас я разорву ошейник. — Когда под кольцо проникают и пальцы Джекса, я начинаю задыхаться. Давление на артерии слишком сильное, у меня темнеет в глазах.

— Джекс… — хриплю я. Мой голос звучит слабо и будто издалека. Я дрыгаю ногами, но Марк держит мою голову, словно в тисках.

— Давай уже, солдат! — кричит он, и за моим ухом раздается треск. Я чувствую удар, а затем наконец-то снова могу дышать.

Множество рук лихорадочно протирает мою шею, пока я хватаю ртом воздух. Я чувствую на коже мокрую ткань и слышу Марка:

— Думаю, хватит, — говорит он и стягивает резиновые перчатки.

— Сняли? — шепчу я, а по моим щекам текут слезы.

Джекс дергает меня в объятия и прижимает к себе.

— Ты сделала это.

— Ты сделал это. Спасибо! — Дрожа я вишу в его объятиях и плачу. Я зарываюсь пальцами в его волосы и чувствую, что его шея холодная и покрытая пóтом.

Через его плечо я смотрю на Марка, который собирает бумажные полотенца и закрывает свой чемоданчик. Его лицо белее мела.

— Это было чертовски рискованно!

Я отрываюсь от Джекса, чтобы обнять старого друга.

— Я никогда не забуду, что ты для меня сделал. Без твоей помощи я бы… — Новый поток слез мешает мне говорить. Я так благодарна обоим — не могу выразить словами.

Я целую Марка в щеку и сажусь. Мои ноги словно ватные, и мне холодно, потому что я насквозь мокрая от пота. Я постоянно хватаюсь за горло. Чертова кольца больше нет, Джекс выбрасывает его в мусорное ведро на кухне.

Я вздыхаю свободно.

— Что будем делать дальше?

Джекс садится рядом со мной на кровать.

— Мне срочно надо добраться до записей камер наблюдения в больнице за тот день, когда убили моего брата.

Марк тоже садится рядом со мной и трет шею.

— Этот момент стерт, я уже давно проверил.

Я хватаю его за руку:

— Почему ты ничего… — Он не сказал ничего по той же причине, что и Джекс.

Марк смотрит на меня полным раскаяния взглядом:

— Они уничтожили все доказательства. Что я должен был делать?

Они арестовали бы и его тоже.

— То есть, нет никакой возможности получить резервную копию? — спрашивает Джекс. Его брови сдвинуты настолько близко друг к другу, что между ними образуются две сладки.

— Есть, но для этого надо подключиться к главному кабелю основного компьютера. — Марк громко вздыхает. — Я просто не знаю, как до него добраться.

— Где он? — Джекс спрыгивает с кровати и начинает беспокойно мерить комнату шагами.

— Под городом. Все видеозаписи хранятся на главном компьютере сената. Даже если данные будут удалены, я смогу восстановить их, пока они не были перезаписаны.

Прищурившись, Джекс смотрит на него:

— Если я проведу вас через канализацию в здание правительства, вы сможете добраться до данных?

— По крайней мере, я могу попробовать, — отвечает Марк, пожимая плечами.

— Тогда вперед! — Джекс подлетает к шкафу и достает два рюкзака. Один он бросает мне:

— Упакуй все продукты, что найдешь.

Я поворачиваюсь к мужчинам спиной и быстро переодеваюсь в сухую кофточку, затем складываю всю свою одежду в сумку. Я вынимаю продукты из холодильника. Их не так много: пара запаянных готовых блюд, вяленое мясо и орехи. В дверце стоят две бутылки воды — их я тоже беру с собой.

— Мы не вернемся сюда, верно? — спрашиваю я, наблюдая как Джекс надевает черную футболку и пуленепробиваемый жилет, а затем складывает в рюкзак боеприпасы.

— Верно, — холодно бросает он и царапает что-то на листе бумаги.

— Что ты пишешь?

— Даю Джимми код от моего банковского сейфа, там он найдет прощальное письмо и вещи, которые я хотел бы ему оставить. Кроме того, я открыл на него счет.

— Ты ведь уже давно спланировал это?

Он хмыкает, не глядя на меня, и засовывает пистолет за пояс брюк.

У меня тянет в груди. Несколько секунд я пристально смотрю на сексуального Воина — его брюки низко сидят на узких бедрах, обтягивая крепкую задницу. У этого мужчины есть сердце, он вовсе не холодный и жестокий.

— Что теперь будем делать? — спрашиваю я, после того как мы вывели Марка на поверхность и снова идем по канализации. Джекс забрал фонарик и выключил его. Он крепко держит меня, потому что я вообще ничего не вижу. По крайней мере, его большая рука вселяет в меня уверенность.

— Будем искать повстанцев. Может быть, найдем по заданным на сетке координатам. Седа связывало с ними больше, чем он рассказал мне, поэтому я должен разузнать подробнее именно у них.

— Они убьют тебя! — Я всё еще злюсь на Джекса за то, как он обращался с Марком, но не хочу, чтобы он сломя голову несся к своей погибели. — Ты — Воин, это поймет даже слепой, а повстанцы ненавидят вас.

— У меня нет выбора. Тебе, скорее всего, они ничего не сделают, ты по-прежнему одна из отверженных, но я не хочу полагаться на это. Поэтому прежде, чем мы достигнем нужного квадрата, я отведу тебя в тоннель, который ведет наверх, и дам код для разблокирования.

Он хочет бросить меня? Теперь, когда у него есть изображение убийцы, я ему больше не нужна, или как? Я скриплю зубами от ярости.

— Я никуда не пойду без тебя, одна я не проживу и трех секунд. Или меня сразу вновь запрут в тюрьме.

— Ты можешь обращаться с каким-нибудь оружием?

— Конечно, нет. — Разве что, оружием является сама женщина, но у меня нет опыта в этом. Похоже, я не настолько привлекательна для Джекса, как он говорит, иначе он не стал бы отсылать меня прочь. Но моя внешность — это всё, чем я могу его удержать. Мне становится страшно при мысли, что придется рассчитывать только на себя, и я пытаюсь справиться с нарастающей паникой. У меня действительно больше никого нет, даже семьи. Моя мать растила меня одна, с тех самых пор, как получила разрешение на беременность. Я понятия не имею, кто мой отец, сперма была привезена из другого города. Но мне всегда это было безразлично, потому что моя мама была замечательной матерью. К сожалению, три года назад она умерла от инсульта.

Всю церемонию кремации я проплакала, и мне понадобился год, чтобы залечить дыру в сердце. Марк очень помог мне в то тяжелое время.

Может быть, это даже к лучшему, что моей мамы больше нет в живых. Если бы она узнала, что ее дочь превратилась в рабыню…

Джекс сжимает мою руку.

— Я знаю, что ты злишься на меня из-за Марка, но я больше никому не доверяю.

— И мне тоже? — спрашиваю я тихо. Я не хочу опять разрыдаться при нём, но мысли о маме разбередили старую рану.

Он мягко сжимает мои пальцы.

— Ты не представляешь опасности.

— Ну, спасибо большое! — отвечаю я сердито, и когда вдруг на что-то натыкаюсь, это злит меня еще больше, даже когда хватка Джекса становится сильнее. Я вытягиваю руку, чтобы обойти это нечто. — Скажи на милость, ты вообще видишь, куда мы идем?

— Я вижу достаточно.

— Как? — Я вообще ничего не вижу.

— Мне достаточно того света, который идет из шахт и из-под крышек колодцев. Мое зрение лучше кошачьего.

Я забываю, как дышать.

— У тебя есть…

— Да, мой геном был изменен.

Хотя я знала, что для рождения Воинов используются только лучшие гены, но что при этом проходят эксперименты с генетическим материалом животных, для меня новость. К врачам, которые работают в других областях, просачивается крайне мало информации из сверхсекретных лабораторий генной инженерии.

— Теперь я стал тебе противен? — обиженно спрашивает Джекс спустя некоторое время.

— Ч-что? Почему ты так думаешь?

— Ты внезапно стала такой тихой.

Я глажу его руку большим пальцем.

— Ты не противен мне, просто я удивлена. — От нас так много скрывают. Сенат всех нас держит за идиотов. — Чем ты еще отличаешься?

— Воины намного сильнее обычных людей, у нас лучше развиты рефлексы и обострены чувства. Но это всё человеческие гены, просто модифицированные, не считая этого я абсолютно нормальный.

Это звучит так, словно он защищается.

— Значит, слышишь ты тоже лучше? — шепчу я.

— Хм. — Он останавливается и шепчет мне на ухо: — Слышу, вижу, чувствую вкусы и запахи. Кстати, ты очень вкусная, я никогда не пробовал ничего лучше.

Этот мужчина всегда такой… прямолинейный! Один только его низкий голос у моей шеи заставляет мое тело пульсировать. И почему-то я больше не могу на него сердиться.

— К разговору о кошках… — Он отпускает меня, затем вспыхивает слабый луч фонарика. Наконец-то я снова могу что-то видеть. Но то, что я вижу, вызывает во мне ужас. Джекс стоит коленями на полу и гладит серую полосатую кошку!

Я пытаюсь поднять его за плечо, но это всё равно, что сдвинуть скалу.

— Нет, ты заболеешь!

Кошки и крысы иногда забредают через канализацию из Аутленда в город. Там они погибают в ловушках с приманкой или их выслеживают обученные охотники, потому что эти животные переносят опасные болезни. Кроме того, они заражены радиацией.

Совершенно не встревожившись, Джекс чешет животное за ушами.

— Я еще никогда не болел.

Кошка ложится на спину, с наслаждением вытягивает мохнатые лапы перед собой и мурлыкает. Я знаю этих животных только из предупреждающих плакатов, книг и старых видеозаписей, которые были сделаны еще до взрыва бомбы. Я изучала флору, фауну и изобретения прошлой эры, потому что та жизнь, какой она была когда-то, вызывает во мне жгучий интерес. К сожалению, я не нашла почти никакой информации о политических событиях. И теперь знаю почему: режим всю ее уничтожил. Вероятно, нам не следует знать, как раньше было организовано общество.

— Я с удовольствием держал бы кошку как домашнее животное, — говорит он. — Это чертовски умные животные. Хотя они и своенравные, я почему-то люблю их.

— Наверное, потому, что они такие же своенравные, как ты, — бормочу я, присев на корточки рядом с ним. Я осторожно протягиваю руку. Что я, в конце концов, теряю? Чтобы выжить, мне, вероятно, придется бежать в Аутленд, где я, опять же, не проживу долго из-за радиации.

Джекс улыбается.

— Эти животные действительно очень похожи на меня, может, потому я так привязан к ним. Они охотятся здесь на крыс, я — на повстанцев. — Он прочищает горло. — Охотился…

Я медленно провожу рукой по меху. Он такой мягкий, а тело животного теплое. Кошка сразу встает и трется головой о мое колено.

— Ты ей нравишься, — говорит Джекс, и его голос звучит на тон ниже. — Но мы не должны оставаться надолго на одном месте. — Он тычет в свой хэндиком, чтобы проверить, где находятся Воины, затем встает и поднимает на ноги меня. Свет гаснет, и я снова оказываюсь в его объятиях. Джекс крепко прижимает меня к своему сильному телу. — Мы почти пришли, — шепчет он в мои губы.

Мое сердце замирает. Он хочет меня поцеловать?

— Я отведу тебя в безопасное место и пойду дальше один.

Нет, он хочет попрощаться. Мне становится дурно.

— Я пойду с тобой.

— Сэм, это слишком… — Прежде, чем он успевает договорить, я целую его.

Если он собирается уйти от меня, я хочу еще раз насладиться его мягкими губами, вкушать и чувствовать его. Я глажу руками стальные предплечья и трусь о него телом. Мой пульс ускоряется. Это не свойственно мне, но я не хочу, чтобы Джекс уходил. Мне нужен этот Воин, этот мужчина! Его защита и чувства, которые он во мне вызывает. Я не могу без него.

— Пожалуйста, возьми меня с собой, — упрашиваю я, пока он жадно меня целует.

— Рядом со мной ты будешь в опасности, — бормочет он.

— Оказаться в большей опасности, чем сейчас, просто невозможно. Только рядом с тобой я чувствую себя защищенной.

Внезапно он перестает целовать меня, но по-прежнему крепко держит.

— Ты возлагаешь слишком большие надежды на меня. Ты не знаешь меня, Сэм. Я хочу отомстить. Я хочу увидеть, как потечет кровь. Ты будешь… ненавидеть меня.

Мое сердце болит. Он боится, что я стану его презирать? Может, он всё же что-то чувствует ко мне?

— Моя жизнь вывернута наизнанку, Джекс. Я больше не доктор Саманта Уолкер, а всего лишь рабыня под номером. Я опустилась на самое дно, мне нечего терять, кроме моей жизни. И эта жизнь больше не имеет для меня значения. Правительство забрало у меня всё, но подарило тебя. Оно свело нас, как животных, и связало друг с другом. Я хочу присоединиться к твоему делу и бороться, потому что у меня больше нет ничего, что стоило бы борьбы. Позволь помочь тебе, даже если я всего лишь сражаюсь словом и забочусь о твоих ранах.

Когда я замолкаю, несколько секунд слышу только дыхание Джекса и как вдалеке капает вода, затем он говорит:

— Внутри тебя определенно живет борец.

— Значит, ты возьмешь меня с собой? — спрашиваю я, полная надежды. От волнения я прикусываю нижнюю губу.

Я слышу усмешку в голосе, когда Джекс отвечает:

— Я возьму тебя с собой. Потому что иначе ты будешь изводить меня так долго, пока я не скажу «да».

— Спасибо. — От счастья у меня подкашиваются ноги, и я крепче вцепляюсь в Джекса.

На какое-то мгновение он обнимает меня, но быстро снова отпускает. Его голос звучит строго:

— И всё же исследовать квадрат я пойду один. — Словно это было его последнее слово, он берет меня за руку и тянет за собой сквозь тьму.

Мое последнее слово в этом деле еще не сказано, но сейчас меня это не волнует, потому что я добилась разрешения остаться с ним, и в данный момент это самое главное.

Уже два дня мы живем в пещере. Пока Джекс целыми днями помогает рыть тоннель, я продолжаю лечить самые разные болячки. Один мужчина сломал ногу, — к счастью, я смогла зафиксировать простой перелом при помощи шины, — у одного из детей насморк, остальные пациенты обратились с признаками истощения. Наступит время, и они снова увидят свет и будут хорошо питаться.

Когда Джекс возвращается «домой», он учит меня драться и обращаться с оружием. Он забрал спрятанный рюкзак, перепрограммировал пистолет и адаптировал его к моей биометрике, вот только в пещере нельзя стрелять боевыми патронами. Боеприпасы надо экономить, кроме того слишком высока опасность, что пуля отскочит от камня. Но всё равно эти упражнения в стрельбе без патронов придали мне уверенности.

Джекс же, напротив, чувствует себя в этом жилище загнанным в угол. Жилье не нравится ему; он спит с пистолетом в руке и кажется постоянно взвинченным. Он едва смотрит на меня, и секса у нас тут, внизу, еще не было. Он ведет себя не так, как обычно. Но знаю ли я, каков он обычно? Я знакома с ним совсем недолго.

Мне тоже становится невыносимо оставаться здесь. Больше всего я страдаю от постоянной темноты, и у меня появляется что-то вроде клаустрофобии; многие жалуются на депрессию и отчаяние. Соня называет это «пещерное бешенство». У многих сдают нервы, и они принимают успокоительное. Стресс сильнейший, постоянный страх быть обнаруженными разъедает. Сюда прибавляется недосыпание и плохое питание.

Все с нетерпением хотят попасть в Аутленд. Тоннель почти готов. Еще один или два дня, и мы сможем выйти наружу.

Я впервые вижу вход в тоннель. Он спрятан за подвижной бетонной стеной, которую можно открыть, словно дверь. Гениальный камуфляж!

— Пока Воины не обнаружат потайную дверь, мы можем пользоваться тоннелем, — тихо говорит Джулиус, подзывая рукой женщин, детей и мужчин.

Никто не издает ни звука, все нагружены сумками, рюкзаками и оружием. Лишь в тоннеле они включают свои карманные фонарики. Джулиус в защитном жилете, обвешанном маленькими гранатами, точно как у Джекса, держит в руке пистолет; вот только рядом с Джексом Джулиус выглядит как дитя. Мне так не хватает моего Воина, я постоянно думаю о нем.

— Хочешь вернуться в город? — спрашиваю я в темноту. При этом я судорожно цепляюсь за ремни своего рюкзака. Пистолет, который дал мне Джекс, я убрала подальше. Я настолько взвинчена, что могла бы случайно выстрелить. Где же Джекс?

— Мне придется вернуться, мой отец не должен ничего заподозрить. Он по-прежнему думает, что я занимаюсь прачечной. Поэтому у меня есть доступ к информации, и я могу быстро реагировать. Но завтра я хочу разработать с жителями Аутленда один план. Нам нужно еще больше людей, чтобы уничтожить склады. Мы должны обезвредить бомбы, прежде чем их скинут на Аутленд. — Джул пропускает мимо себя последнего мужчину и делает мне знак следовать за ним.

— Я хочу дождаться Джекса, — говорю я, постоянно резко озираясь, но не вижу ничего, кроме тьмы.

Джул смотрит на маленький планшет на ладони, и его лицо в темноте светится словно лицо призрака. На дисплее видно, где находятся Воины.

— Не знаю, как Джекс это сделал, но почти все Воины сейчас под землей на другой стороне города. Рядом с нами никого. У нас есть как минимум десять минут, пока хоть один из них сможет до нас добраться.

Я глубоко вдыхаю. Десять минут не так уж много, но это хорошее преимущество. Джул также глубоко вздыхает.

— Ладно, жду еще пять минут, потом идем. Я обещал Джексу вывести тебя наружу. Кроме того, мне действительно надо вовремя вернуться.

От волнения я покрываюсь гусиной кожей, и начинаю растирать свои холодные руки.

— Твоему отцу не кажется странным, что ты, будущий сенатор, управляешь прачечной?

Джул выгибает бровь:

— Сначала он был настроен скептически, но когда я объяснил ему, что таким образом нахожусь ближе к людям и могу изучать их, чтобы затем лучше ими манипулировать, он нашел мою идею гениальной.

Даже думать не хочу о том, что сделал бы с ним его отец, узнай правду.

— Аутлендеры не убьют нас? Все-таки мы их враги.

Мы закрываем тяжелую бетонную дверь и отходим немного в сторону, чтобы укрыться в боковом коридоре. Я ставлю свой рюкзак рядом с ногой, а Джул шепчет мне на ухо:

— Соня наш союзник, она всё уладит. И у нас же есть радиосвязь, поскольку нам удалось запустить дрон через зону отчуждения. Аутлендеры помогали копать тоннель с другой стороны. Вместе мы разработаем план свержения сената, и продумаем, как нам всем мирно сосуществовать. Аутлендерам всего лишь нужна небольшая поддержка, чтобы они могли создать собственную очистную систему для воды. Им не нужен наш город — только чистая вода.

— Почему Соня пришла сюда? Подвергла себя такому риску…

— Ей срочно нужны были лекарства для тяжело больного ребенка. У него было воспаление легких, и он совершенно точно умер бы. Вряд ли кто-нибудь в Аутленде может пережить тяжелую болезнь.

— У нее есть ребенок? — Эта новость поразила меня — если мать покидает ребенка, значит он действительно тяжело болен.

— Да, сейчас о ее маленьком сыне заботится ее мать. Нам удалось переправить лекарства через трубу водоснабжения. К счастью, трубы достаточно толстые, чтобы использовать их для пересылки.

Когда Джул снова смотрит на дисплей, я краем глаза вижу вспышку и слышу приглушенный хлопок. В тот же момент Джулиус отлетает спиной назад, ударяется головой о стену и валится на пол, вместе со своим планшетом, который посылает мягкий свет в проход.

Я словно парализованная прижимаюсь к стене и вижу, как кто-то приближается к нам. На нем военные ботинки, камуфляжные штаны, пояс с гранатами… Чем ближе он подходит, тем больше я вижу.

Мой взгляд скользит от неподвижного Джула к дисплею планшета. На нем ничего нет, по крайней мере нет сигнала Воина. Это может означать только…

— Джекс? — шепчу я, проглатывая свой страх. — Почему ты застрелил Джулиуса?

Когда я слышу ледяной смех, понимаю, что ко мне идет вовсе не Джекс. Я вижу угловатое лицо с гривой светлых волос… и от страха перестаю дышать. Это Блэр!

О, боже! Я впиваюсь ногтями в каменную стену, а потом вспоминаю о пистолете у себя за поясом.

Блэр выдергивает мой пистолет из кобуры и отбрасывает его, а затем приставляет дуло своей винтовки к моему лбу и нажимает так сильно, что у меня от боли наворачиваются слезы на глаза.

— Смотрите-ка, не сбежавшая ли это рабыня Джекса?

Я жду, что он пустит пулю мне в лоб. Что я почувствую? И почувствую ли что-нибудь вообще?

Я представляю, как мой мозг разбрызгивает по стене.

— Ну д-давай, стреляй, или тебе нужно разрешение? — говорю я с запинкой.

По лицу видно, что ему нравится мучить меня. Он наслаждается моим страхом. Очевидно, ему мало, потому что когда он убирает от меня дуло и прижимает меня своим телом к стене, я слышу его возбужденное дыхание у своего уха:

— Думаю, я лучше порежу тебя. Медленно. — Он дьявольски усмехается. — Так интереснее.

Единственное мое желание — умереть как можно быстрее. Надеюсь, мое сердце остановится! Я украдкой смотрю на Джула, но он не двигается. На стене засыхает кровь. Я одна, помощи ждать неоткуда.

— Джекс! — кричу я изо всех сил… и получаю удар кулаком по голове.

— Заткнись, шлюха!

От силы удара я падаю на пол и, оглушенная, остаюсь лежать. Голова гудит и, кажется, вот-вот расколется.

Блэр бросается на меня, и я чувствую, что мое тело сейчас расплющит под его весом.

— Тебе придется долго ждать своего теленка-воина. Я всадил в него несколько пуль.

— Ты уверен? — Он же просто хочет меня запугать? Джекс жив!

Блэр выгибает бровь:

— Шлюха сомневается?

Во мне разгорается невиданная злость:

— Джекс разнесет твою башку! Его невозможно свалить. Он — Непобедимый!

Смех Блэра настолько безумный, что этот жуткий звук пронзительно отражается от стен. При этом Блэр почти раздавливает меня своим весом.

Я отчаянно хватаю ртом воздух… но напрасно. Я не могу сделать вдох, не могу больше говорить, и я чувствую, что мои глаза сейчас вылезут из глазниц.

Я слабо пытаюсь отбиваться и сквозь туман слышу слова Блэра:

— Мне доставляет огромное удовольствие, уничтожать всё, что любит Джекс. Как жаль, что он не сможет увидеть твою смерть. По крайней мере, он видел смерть брата. Для меня было честью бросить гранату в этого предателя.

Он убил Седрика? Это на мгновение лишило меня остатков сил.

— А теперь я устранил еще и Джекса. С момента моего покушения этот слабак не более чем Драный. Теперь я на первом месте.

В моем горле застревает всхлип и не может вырваться наружу. Я делаю последнюю отчаянную попытку добраться до лица Блэра, чтобы выцарапать ему глаза, но я слишком слаба, мои руки весят целую тонну. Блэр перехватывает их и со снисходительной улыбкой качает головой:

— Не удивительно, что ты ему понравилась. Он предпочитал большие сиськи и женщин с огоньком. Может, и мне тоже это понравится? — Ухмыляясь, он проводит языком по моему лицу, и на меня накатывает тошнота.

— Ты никогда этого не узнаешь! — внезапно кричит кто-то позади нас. Я не могу распознать голос — мой пульс слишком громко стучит в ушах. Почти тут же раздается выстрел… и Блэр валится на меня.

Что-то теплое бежит по моему плечу, там, где лежит голова Блэра, а потом в моих глазах темнеет. Кислород во мне закончился — вес безжизненного тела выдавливает из легких последние частицы…

Зал внутри пирамиды поднимается на несколько этажей, сужаясь кверху. Я никогда еще не видела ничего подобного. Даже стеклянные лифты ходят под углом. И, как и говорила Соня, здесь внутри находится целый город. Повсюду торговые палатки и среди них есть такие как, например, настоящие маленькие домики и храмы в восточном стиле, в которых продаются разные товары. Кроме того, есть рестораны и даже театр. В пирамиде суетится огромное количество людей. Они разговаривают, смеются, хотя выглядят больными и истощенными. Им не хватает чистой воды.

Я сдвигаю солнцезащитные очки на голову, потому что здесь довольно темно, зато приятно прохладно. Есть электрический свет, но горят всего несколько ламп, прикрепленных к балюстраде.

У меня не укладывается в голове, что сенат собирается уничтожить место, где аутлендеры так хорошо обустроились. И всё из-за борьбы за питьевую воду. Под Уайт-Сити ее достаточно для всех. Если бы в Резуре появилась собственная установка для очистки воды, проблемы вообще не было бы. Оба города могли бы мирно сосуществовать. Аутлендеры и «люди под куполом» — как мы себя называем — могли бы посещать друг друга, перенимать друг у друга опыт и извлекать пользу от сотрудничества.

Но именно этого сенат и не хочет. Сосуществование с аутлендерами для них немыслимо. Режим не хотел бы, чтобы мы возжелали для себя такие же райские порядки. Даже если жизнь в Резуре и не совершенна, люди здесь свободны и не подвержены диктатуре, как мы. Прямо так, как сказал Джулиус: «Небольшое население можно держать в страхе, а многие сотни тысяч людей — нет».

Я тяжело сглатываю. Новая война неизбежна. Почему всегда должны быть жадные до власти, эгоистичные люди, которые ставят свое благополучие превыше благополучия других? Я чувствую злость и беспомощность.

Мимо меня хромает на костылях пожилой мужчина. Тем не менее, он улыбается мне. У него почти нет зубов, его глаза покрасневшие, щеки бледные и впалые.

Когда он уже не может нас слышать, Соня говорит:

— Нам просто нужно больше чистой питьевой воды. У нас настолько крупный прирост населения, что тех небольших подачек от Уайт-Сити, давно уже не хватает на всех. Поэтому многие пьют загрязненную воду. У нас очень много больных и высокий уровень смертности.

С болью в желудке я думаю о двух бутылках воды в моем рюкзаке. Я испытываю соблазн отдать одну кому-нибудь из этих людей, вот только кому? И когда у меня будет что-нибудь попить? Они понадобятся мне самой.

— Когда Джекс вернется из тюрьмы, он будет сражаться на вашей стороне, чтобы наконец изменить это положение. — Соня рассказала мне, что камеры находятся в подвале пирамиды. Выходит, Джекс где-то у меня под ногами.

— Все аутлендеры живут так же современно, как здесь? — спрашиваю я, пока мы идем через зал.

— Нет. Еще и по этой причине у нас такой большой прирост. В других частях страны людям не так повезло, они действительно обитают в самых примитивных условиях и поэтому нападают на города под куполом.

Соня ведет меня к стойке регистрации, которая, вероятно, служила отелю для приема гостей. Перед высокой стойкой длинная очередь. Это повстанцы, которые должны зарегистрировать свое прибытие в город.

— Таким образом, мы всегда знаем численность жителей, — поясняет Соня. — Даже если кто-то хочет покинуть город, чтобы, например, поохотиться в горах, он должен сообщить об этом сюда. Если он не вернется, его комнату отдадут другому. На комнаты всегда есть спрос.

Могу себе представить.

— А твою комнату не отдали?

— Нет, потому что там живут еще и мама с Ноэлем.

Втроем в одной комнате…

Я тяжело вздыхаю, потому что у меня нет никакого желания стоять в очереди. Мне нужно к Джулиусу, а потом я хотела бы увидеться с Джексом!

Соня улыбается мне:

— Идем со мной, я всё улажу.

Мы подходим к темноволосой, пожилой женщине, которая на другом конце стойки регистрации принимает оружие у какого-то мужчины.

— В здании запрещено ношение оружия, — шепчет мне Соня. — Его хранят внизу, в сейфе.

Подходит наша очередь.

— Ваше имя? — спрашивает женщина, не поднимая глаз. Перед ней монитор в маленьком сером ящике. Одновременно она печатает что-то на клавиатуре, которая лежит перед ней на столе. Это, вероятно, своего рода компьютер, какими они были раньше. Если бы меня так не интересовали былые времена, я бы понятия не имела, что это за штука. Все-таки, сложно найти в Уайт-Сити материалы о временах до взрыва бомбы. Бóльшую их часть раздобыл для меня Марк. Я действительно многим ему обязана. Я даже скучаю по нему, но только как по другу. Мое сердце принадлежит Джексу.

— Соня Анайя вернулась, — говорит Соня, и женщина снова что-то печатает. На носу у нее балансируют очки. В Уайт-Сити в них нет необходимости — мы исправляем дефекты зрения при помощи лазера. Женщина морщит лоб и первый раз смотрит на Соню.

— Вы исчезли больше пяти месяцев назад!

— А теперь я вернулась, — отвечает Соня весело.

— И где же вы были так долго?

— В Уайт-Сити, чтобы раздобыть лекарства для моего сына.

— Ах, это вы! — На лице женщины отражается искреннее восхищение. — Вы — героиня. — Внезапно ее лицо мрачнеет. — Жаль, что у меня не было вашей смелости. — Вероятно, ее ребенок не выжил.

Она снова что-то набирает на клавиатуре и говорит:

— Хорошо, что вы вернулись. Надеюсь, проблема с водой в ближайшее время будет решена.

— Не сомневаюсь. — Соня покашливает, притягивая меня к себе. — Не могли бы вы оказать мне услугу и зарегистрировать новенькую?

Дама улыбается:

— С радостью. — Затем она обращается ко мне: — Вы прибыли из Уайт-Сити?

Я киваю.

— Ваша профессия?

— Хирург.

Женщина поднимает брови:

— Как у врача, у вас особый статус и вы можете жить в пирамиде. Я сейчас узнаю, нет ли свободной комнаты поближе к больнице.

Я облегченно выдыхаю.

Женщина тянется к устройству, которое выглядит как телефон, но от него идет кабель.

— Спутниковой связи нет, — поясняет мне Соня, — но сообщение возможно и таким образом тоже.

— Да, говорит, что она хирург, — объясняет женщина кому-то на другом конце линии. — Хорошо, я сейчас же пришлю ее наверх!

После того, как кладет трубку, она, наморщив лоб, смотрит на меня:

— Вы, наверняка, измотаны побегом, но в больнице сейчас чрезвычайная ситуация и может понадобиться любая помощь.

Джулиус!

— Без проблем, куда мне идти? — Мой пульс ускоряется.

— На пятый этаж.

Соня тянет меня за собой и говорит: «Я провожу ее!», хотя едва может дождаться встречи с семьей! Она такой замечательный человек.

Амнезия у Джула не проходит. Я ужасно подавлена и постоянно упрекаю себя: он пострадал так сильно только из-за меня. Тем не менее, Соня может убедить мэра, чтобы Джекса по крайней мере выслушали и провели надлежащее судебное разбирательство. В конце концов, за последние месяцы рядом с Джулом Соня многое узнала. И она гражданка Резура. Но ей вовсе не приходится убеждать мэра Форстера провести судебное разбирательство — это обычная практика. Почему изначально все убеждали меня в том, что всё будет зависеть от показаний Джула? Не могу передать словами, насколько мне становится легче, хотя это всего лишь лучик надежды.

Уже неделю Джекс сидит в тюрьме, сходя с ума. И я схожу с ума, потому что вскоре могу потерять Джекса, если суд признает его виновным. По крайней мере, мне разрешено каждый день ненадолго его посещать.

Слушание дела будет проходить в театре, который служит жителям также залом совета. Я сижу рядом с Соней и мэром на сцене. Мне плохо, я потею и трясусь. Кроме того, меня слепят направленные на нас прожектора.

Позади нас на помосте сидят восемь присяжных заседателей: четыре женщины и четыре мужчины. Все они — не заинтересованные в процессе граждане, которые после слушания будут принимать решение. Хотя никто из них не потерял члена семьи по вине Воинов, это не меняет того факта, что они ненавидят их и относятся с недоверием ко всем без исключения людям из-под купола. Интеграция повстанцев была непростой, как мне стало известно, и не каждого извне приняли так же тепло, как меня. При этом в последние дни я заметила, что за моей спиной шепчутся. Конечно, все вокруг уже узнали, что я подруга Воина.

Прокурор и публика сидят на стульях в отведенном для зрителей месте; зал наполнен приглушенным шумом голосов. И почему у меня чувство дежа-вю?..

Когда судья в черной мантии выходит на сцену, становится тихо, и все встают. Судья Моррис — мужчина небольшого роста, с круглым животом и удивительно темным цветом кожи. В Уайт-Сити я такого никогда не видела. Он встает за кафедру, приветствует всех присутствующих и зачитывает дело. Мой слух выхватывает только слова «Джексон Картер», «Воин» и «люди под куполом», настолько я взволнована.

Соня тянет меня за руку, и я, словно на дистанционном управлении, сажусь. Какое решение примут присяжные? Если их голоса разделятся поровну, Джекса оправдают по принципу «В случае сомнения — в пользу обвиняемого»²¹. То есть нам нужно, чтобы на его стороне были четыре человека.

Когда два стража города выводят на сцену Джекса в наручниках и кандалах, по толпе идет шепот, и я задерживаю дыхание. На нем черная футболка, — она была у меня в рюкзаке, и мне разрешили передать ее ему, — армейские штаны и ботинки. Он чисто выбрит и выглядит сногсшибательно. Из-за того, что его руки скованы сзади, грудные мышцы видны особенно четко. Его крупная фигура возвышается даже над судьей, который стоит за кафедрой на возвышении. Джекс — впечатляющий мужчина.

Увидев меня, он коротко мне улыбается. Я хотела бы сейчас подскочить и обнять его, а вместо этого сдавливаю руку Сони. Я так рада, что эта женщина рядом со мной. За последние дни она стала мне близкой подругой. Мы с ней даже смастерили вместе зарядное устройство для лазера. Он намного облегчил мне работу.

Джекса усаживают на стул посреди сцены, чтобы все могли хорошо видеть и слышать его. Он единственный сидит напротив нас, позади него стоят стражи.

«Один против всех — как несправедливо», — думаю я, и мое сердце сжимается.

— Мистер Картер, вы обвиняетесь в преднамеренном лишении жизни, — произносит судья Моррис. — То есть речь идет об убийстве. Что вы можете на это сказать?

— Это была моя задача — убивать каждого, кто входит в запретную зону. У меня был приказ защищать Уайт-Сити. — Голос Джекса разносится по залу. Он говорит громко и отчетливо, бесстрашно глядя правде в глаза. И как только он может оставаться таким спокойным? Я едва дышу от страха за него.

— И вы всегда выполняли это приказ? — спрашивает судья.

Джекс кивает:

— За исключением последних трех месяцев.

Моррис поднимает кустистые брови:

— А последние три месяца перестали?

— Произошло нечто, что заставило меня задуматься над моими действиями.

По публике проходит взволнованный шепот, но когда судья бросает на людей предупреждающий взгляд, снова становится тихо.

— Расскажите нам об этом, мистер Картер.

— Мой брат Седрик стал жертвой покушения. Я был уверен, что это дело рук повстанцев, но позднее мне стало известно, что приказ отдавал сенатор Фримен. Только не важно, кто виновен в его смерти, я впервые почувствовал, какого это — потерять близкого человека. — Джекс бросает короткий взгляд в мою сторону, и я вижу боль в его глазах. Он всё еще не пережил это.

— А раньше вы никогда не испытывали сострадания к людям, которых убивали?

Джекс опускает взгляд:

— Я был профессиональным убийцей. Режим внушает нам, что жители Аутленда не люди, а мутанты. Зараженные радиацией животные. Но Седрик утверждал, что аутлендеры такие же люди, как мы. Люди, у которых есть семья, друзья и жизнь, которой нас лишили. В нас с рождения закладывали ненависть к жителям Аутленда. Режим посадил ядовитое семя в наших головах — промывание мозгов в действии. Я словно робот выполнял их требования. До того дня, когда Седрик меня просветил.

— А как ваш брат узнал правду о нас?

Джекс скользнул взглядом по Соне.

— Седрик полюбил одну женщину из Аутленда.

По публике проходит шепот, а затем кто-то выкрикивает:

— У Воинов нет чувств, всё это ложь!

Я в бешенстве сжимаю кулаки и подавляю желание доказать им обратное.

— Может быть, это он застрелил моего мужа! — кричит одна женщина, и обстановка накаляется. В зале много тех, кто потерял близких у стены. Они хотят, чтобы Джекса расстреляли. Это был бы первый случай смертной казни в истории города.

Мне всё сложнее дышать, пульс очень быстрый. Я потеряю Джекса. Они ненавидят его! От этого на глаза наворачиваются слезы.

— Тишина в зале! — Судья Моррис стучит по кафедре деревянным молотком и смотрит на меня. — Слово предоставляется доктору Саманте Уолкер. Но сначала я хотел бы еще узнать у мистера Картера, кто была та женщина, которую полюбил его брат.

— Это была я! — кричит Соня, и шепот в зале возобновляется. — Седрик пощадил меня, когда нашел. Я рассказала ему обо всем, и он мне поверил. Он тоже не был бесчувственным. Как мы ошибаемся в Воинах, так и они ошибаются в нас. Мы не мутанты, а они не бессердечные существа.

— Спасибо, миссис Анайя, — говорит Моррис и поворачивается ко мне.

Я прочищаю горло и поспешно смаргиваю слезы.

— Вам знаком Джексон Картер? — спрашивает он.

Я киваю:

— Я обязана ему свободой. Кроме того, он спас мне жизнь, застрелив собственного брата по оружию, когда тот… — я сглатываю и глубоко вздыхаю, — когда тот собирался мучить меня.

— Естественно, она его покрывает! — восклицает другая женщина из публики. — Она его любовница!

— Он лишь выполнял приказы режима! — кричу я в ответ. — Он был вынужден это делать, иначе его убили бы! Так же, как они убивают или сажают в тюрьму каждого, кто идет против сената.

— Вы состоите в отношениях с Джексоном Картером? — спрашивает Моррис.

Он давно знает правду от мэра Форстера, но, конечно, должен спросить меня об этом в суде.

— Да. Поначалу я боялась его так же сильно, как вы. — Я острым взглядом смотрю на толпу. — Но вскоре я заметила, что под твердой оболочкой скрывается мягкая сердцевина. Джексон Картер не раз доказывал мне, какой он хороший человек. Я люблю его.

На щеке Джекса дергается мускул, и он опускает голову.

— Сейчас расплáчусь! — снова кричит кто-то, и судья Моррис опять вынужден обратить на себя внимание:

— Кто еще раз помешает, покинет зал!

Когда Джекс внезапно встает, в зале тут же становится тихо, как будто один только его размер внушает уважение. Даже стражи вздрагивают и хватаются за оружие.

— Они правы, Сэм, — говорит Джекс громко и четко. — Я не могу винить их в том, что они меня ненавидят. Когда я представляю, что потерял бы тебя, я понимаю, что сделал бы всё, чтобы отомстить за твою смерть. Так же, как я хочу отомстить за смерть Седрика.

Моррис ударяет молотком о кафедру:

— Сядьте, пожалуйста, мистер Картер.

Джекс повинуется и падает на стул.

В зале по-прежнему царит полная тишина. Они наконец-то поняли, что в этом Воине есть человечность и чувства?

Эта неопределенность пожирает меня. Я нервничаю сильнее, чем когда стояла в ряду рабов и рабынь и надеялась, что никто из Воинов меня не выберет.

— Я предлагаю смягчить приговор до пожизненного заключения, — раздается откуда-то издалека чей-то голос, и я едва не падаю со стула. Первый успех?

Полная надежды, я улыбаюсь Джексу. Жители Резура понемногу начинают менять свое мнение. Может быть, Джекс получит свободу! Но он смотрит на меня с грустью, словно не верит в то, что его оправдают.

— В своих показаниях вы сообщили, что сенат собирается атаковать наш город и строит летательные аппараты. — Теперь судья Моррис вновь обращается к Джексу. — Лидер повстанцев Джулиус Петри, которого мы не можем выслушать из-за его амнезии, планировал уничтожить воздушный флот.

— Так и есть, — отвечает Джекс. Я знаю, что они уже допросили его в тюрьме. — Сенат хочет атаковать Резур с воздуха, и это произойдет в ближайшее время. Джулиус собирался вернуться с отрядом в город и помешать этому. Я должен был пойти с ним и обеспечить доставку новой партии питьевой воды.

— Вы говорите это только для того, чтобы мы испугались и отпустили вас, — выкрикивает еще один гражданин, но уже не так сердито. Я вижу на лицах людей неуверенность и страх.

Моррис задумывается и, кажется, забывает, что собирался удалять из зала каждого нарушителя.

Теперь слово берет мэр Форстер:

— На самом деле Джулиус Петри ни о чем подобном не упоминал, когда мы выходили на радиосвязь.

— Конечно нет, Джулиус опасался, что сенат может перехватить радиопередачи, — встревает Соня, за что получает хмурый взгляд судьи.

— Известно ли об этом другим повстанцам? — спрашивает Моррис.

— Нет, только Соне и мне, — отвечает Джекс.

— То есть, мистер Петри вам доверял?

Джекс дерзко усмехается:

— Похоже на то.

О, и как этот мужчина может оставаться таким спокойным? Вероятно, он уже давно спланировал побег, такой же крутой, как и он сам. Я бы доверилась ему безоговорочно, в конце концов, он — Непобедимый!

— Судья Моррис, — говорит Джекс серьезно, — мне стало известно, что граждане Резура собираются захватить Уайт-Сити. Значит, у вас есть солдаты и армия?

Я пока еще не видела никакой армии, только слышала время от времени, что люди хотят отомстить за то, что из-за отравленной воды очень многие погибли. И они хотят сражаться, чтобы питьевая вода распределялась поровну. Что было бы справедливо.

Судья прочищает горло:

— Стражи города обучили несколько мужчин.

— Стражи города? — Глаза Джекса расширяются. — Вы смеетесь надо мной. Я пойду один… если вы меня оправдаете.

— И вы считаете, что справитесь?

— Я могу быть почти невидимым, хорошо ориентируюсь в городе и под городом. К тому же, один я буду быстрее. И если это не сработает, больше никому не придется отдавать свою жизнь.

Я судорожно вздыхаю. Он собирается играть в героя? Когда-нибудь удача может отвернуться от него, непобедимый он или нет. Но если это его единственный шанс стать свободным, пусть с тяжелым сердцем, но я должна принять этот самоубийственный поход.

— Воин может передать сведения, как мы живем! — снова кричит кто-то из публики.

Мэр Форстер просит слова, и Моррис кивает ему.

— Сенат знает об этом уже давно, иначе они бы нас не боялись. Но нам надо позаботиться еще и о том, чтобы люди под куполом узнали, что происходит здесь, снаружи, чтобы они восстали против своего режима и свергли его.

По залу расходится возмущенный рокот. Бургомистр на нашей стороне! Кто бы мог подумать.

— Я подытожу, — говорит Моррис. — Джексон Картер: бывший Воин, убивал, — количество неизвестно, — граждан Резура. Восстал против режима, помог повстанцам бежать и вернул домой гражданку нашего города. Готов и впредь рисковать своей жизнью, чтобы нам помочь. Он мог бы вернуться в Уайт-Сити, чтобы обеспечить нас бóльшим объемом воды и уничтожить вражеское вооружение.

От волнения мне хочется грызть ногти, но вместо этого я продолжаю сдавливать руку Сони. Она терпеливо это переносит.

Когда судья Моррис обращается к присяжным, я задерживаю дыхание.

— Я спрашиваю вас, дорогие присяжные, простим ли мы мистера Картера, если он уничтожит ангар с летательными аппаратами и добудет воду? Станет ли он свободным гражданином Резура? Или он должен заплатить за свои поступки?

Люди позади нас склоняют головы друг к другу для обсуждения.

Я усиленно стараюсь расслышать доносящиеся обрывки разговора: «Уайт-Сити прекратил поставки воды. Если он не пойдет, мы погибнем от жажды или перемрем из-за зараженной воды…», «Это действительно правда на счет летательных аппаратов? Если они нападут с воздуха, у нас нет шансов…», «Мы не можем позволить убийце уйти! Кроме того, я ему не доверяю…».

Я нервно ерзаю на стуле, не спуская глаз с Джексона. Он спокойно смотрит на меня, но его руки дергаются, словно он мысленно старается разорвать оковы.

«Вдох, выдох», — думаю я, надеясь не упасть в обморок. Ожидание убивает меня! Во рту сухо, в висках пульсирует.

Когда один из присяжных сообщает: «Мы готовы объявить решение», я настолько сильно впиваюсь пальцами в руку Сони, что на этот раз она отдергивает руку.

— Пятеро из нас считают, что мистер Картер станет свободным гражданином Резура, если выполнит свою миссию.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать сказанное. Это значит, что Джекс свободен?

Я взвизгиваю и выбегаю на сцену. Джекс широко улыбается, когда я прыгаю к нему на колени и обнимаю его. Я осыпаю его поцелуями, которые он жадно возвращает. На глазах у всех! К сожалению, из-за наручников он не может меня обнять. Но так приятно чувствовать его: его тепло, мягкие волосы и греховные губы.

— Доктор Уолкер, ведите себя должным образом! — увещевает меня судья Моррис, но я почти не слышу его. Только когда один из стражей стаскивает меня с коленей Джекса, я возвращаюсь на свое место, сияя улыбкой.

Мне не приходится его будить, потому что двумя часами позднее раздается стук в дверь:

— Джекс, Сэм!

Мы оба тут же принимаем сидячее положение и смотрим друг на друга.

— Это ведь голос Джула? — спрашивает Джекс.

Я киваю.

— Одну минуту!

Мы поспешно одеваемся. Сможем ли мы когда-нибудь расслабленно просыпаться рядом друг с другом, чтобы никто нам не мешал?

— Ко мне вернулась память, полностью! — слышим мы из-за двери.

Мое сердце подпрыгивает от радости, и я улыбаюсь Джексу, который стоит передо мной с обнаженным торсом и спутанными волосами.

Дрожащими руками я открываю дверь, чтобы впустить Джула, и вижу как он объясняет охранникам, что им нет нужды идти вместе с ним.

— Джул! — обнимаю я его с облегчением. — Я так рада!

Джекс похлопывает его по спине, но Джулиус высвобождается из моих объятий и коротко обнимает и его.

— Мне так жаль, что я не смог присутствовать на судебном процессе, но, как я слышал, вы смогли убедить жителей Резура и без меня. — Джул слегка шатается, и я усаживаю его на кровать. После операции ему нужно беречь себя.

Однако же его глаза блестят, словно он заново родился.

— Спасибо тебе, Сэм, что спасла меня!

— Это не только моя заслуга, — бормочу я. Я всё еще чувствую за собой вину. — Кроме того, если бы не я…

— О, давай забудем об этом. — Джул барабанит ладонями по бедрам. — Когда выдвигаемся? Я по-любому тоже иду.

— Я пойду один, — решительно говорит Джекс.

— Кроме того, тебе ни в коем случае нельзя перенапрягаться! — добавляю я.

Джекс надевает рубашку и серьезно смотрит на Джула:

— Если они схватят тебя, твой отец лично сдерет с тебя шкуру.

Лицо Джулиуса становится мрачным.

— Он и без того уже давно начал что-то подозревать. Так что о двойной жизни можно забыть. Но я в любом случае никогда не хотел возвращаться к этому тирану. — Со вздохом он проводит рукой по волосам и смотрит на Джекса просящим взглядом: — Если я, всё же, могу тебе чем-то помочь, скажи.

Джекс кивает:

— Ты можешь присмотреть за Сэм. Соня дала мне план, я справлюсь. Я отправляюсь через час.