В сборник вошли произведения польских писателей детективного жанра: «Девушка из банка», «Прошу актеров повторить убийство» Казимежа Квасневского, «Одна ночь в «Карлтоне» и «Преступление в полдень» Ежи Эдигея.
Казимеж Квасневский
И вот приходит чарующий вечер, друг преступника. Он приближается как сообщник волчьим, крадущимся шагом.
Будильник зазвонил. Это был старый жестяной будильник со стеклом, засиженным мухами, и слегка погнутыми стрелками. Покрывающая циферблат эмаль потрескалась, и в разных местах виднелись грязные морщинки ржавчины. Звонок его также был голосом престарелого механизма: низкий, неровный, скрежещущий.
Малгожата лежала совершенно неподвижно, вслушиваясь, отмечая каждый, даже малейший, звук, но глаз не открывала, как будто пыталась таким способом отогнать от себя волну жестяного дребезжанья, которая заполнила всю маленькую комнату.
Девушка протянула руку и, все еще не открывая глаз, подняла звенящий будильник над головой. С минуту она держала его как можно дальше от себя, легко тряся им в воздухе, пока он не захлебнулся и не замолчал. Только тогда она подняла веки.
Девушка, лежащая в постели с металлическими бигудями на голове, была некрасива. Не меняя положения тела, она потянулась левой рукой за лежащими на стуле очками. Надев их, она стала еще более некрасива, хотя ее глаза, увеличенные стеклами очков, стали более выразительными. Она посмотрела на будильник. С тех пор, с каких она себя помнила, она помнила и его звонок. Когда она была еще маленькой девочкой, он поднимал на работу ее отца, потом будил обоих одновременно. Отец провожал ее в школу. А когда уже и отца не стало, он начал будить ее одну.
Работа в банке начиналась ровно в восемь. Малгожата вздохнула. Ей было двадцать три года, и ничто не внушало ей надежду на то, что в течение следующих двадцати трех или даже сорока шести лет она не будет слышать каждое утро этот пронзительный голос, отмеряющий ее дни, так похожие друг на друга.
Она снова потрясла будильник, который слабенько затрещал и наконец окончательно затих.
— Чтоб ты провалился… — сказала она с тихой ненавистью, тем тоном, который мы обычно приберегаем для других людей.
Потом осторожно поставила будильник ка стул, все еще наполовину сонная уселась на кровати и потрясла головой.
— Без пятнадцати семь… без пятнадцати семь. — повторила она вполголоса и потянулась.
Вздохнув, она медленно спустила ноги с кровати и вздохнула еще раз. сидя с опущенными плечами, не выспавшаяся, несчастная и полная бессильной ненависти к окружающему миру.
Она потянулась за висящим на стуле вытертым зеленым плюшевым халатом н лениво потащила его к себе, задела лежащую на стуле открытую книгу, которая упала на пол.
Малгожата встала, надела халат, а потом неохотно нагнулась за книжкой.
— Сегодня у меня неудачный день, — громко сказала она. — Почему? Наверное, я встала с левой ноги… — она повернулась к кровати, как будто хотела проверить, какую ногу вначале поставила на пол. Потом пожала плечами и выпрямилась, не выпуская книжки. Она машинально перевернула несколько страниц и посмотрела на обложку.
1000!!! надежных!!! самых лучших!!!
способов достичь
Богатства — Славы — Успеха
Углы страниц были засалены и потрепаны. Малгожата положила книжку на стол, занимающий весь центр маленькой комнаты, скошенные стены которой смыкались почти над ее головой. Медленно, волоча за собой полы халата, она подошла к окошку.
Она отодвинула толстую темную штору и после минутного колебания слегка толкнула створку. Окошко отворилось. В комнату проник свет хмурого весеннего утра и свежий воздух.
Опершись ладонями об узкий подоконник, Малгожата выглянула из окна. Низкие грязные тучи висели над большим, покрытым всяким старьем двором, полным рассохшихся бочек, грязных тележек без колес, погнутых труб, когда–то и кем–то сложенных здесь.
На одной из труб сидел мальчик с тупым довольным лицом и колотил камнем по ржавому железу, ритмично, безразлично, получая удовольствие только от того, что производил такой шум.
Малгожата снова закрыла глаза и открыла их, перекинув взгляд на небо. Она посмотрела на тучи: они плыли медленно, низко, клубящиеся, серые, обещающие дождь, а тень их падала на мокрую крышу соседнего дома. Немного ниже располагалось окно, в настоящий момент открытое, и был виден интерьер комнатки, такой же маленькой, как у Малгожаты, но более загроможденной.
Полуодетая красивая девушка стояла в глубине комнаты перед большим зеркалом, расчесывая волосы и одновременно ругаясь с кем–то, кто находился там, невидимый за изгибом стены.
— Что мне мама морочит голову? Что я должна делать? Сидеть здесь и целый вечер смотреть в окно?
Из глубины комнаты мгновенно долетел ответ, произнесенный тоже женским голосом, но не таким звучным, наверное, пожилой женщины.
Малгожата снова вздохнула. Она знала наизусть все эти голоса и знала, не желая этого, все тайны и заботы людей, живущих в этом доме. Она знала, кто этот мальчик, стучащий камнем по трубе, и почему он в эту минуту находится один во дворе. Так же хорошо она знала, что делала вчера эта красивая девушка и что скажет через секунду ее мать.
— Стыд! Какой стыд! Тебе нет даже восемнадцати лет, а ты возвращаешься пьяная в два часа ночи! И это моя дочь?!
В последних словах уже послышались рыдания, которые заглушили конец фразы.
— Я не на ваши деньги пила. А если маме это не нравится, то я вообще могу пойти к черту… — сказала скучным, безразличным голосом девушка. Она отложила щетку и начала надевать через голову легкую блузку, осторожно придерживая ее, чтобы не повредить прическу. — Пусть мама лучше закроет окно. Этот щенок пани Ганской меня когда–нибудь прикончит! У меня уже голова лопается от этого стука!
— Сама закрой, графиня!.. — Но, несмотря на эти слова, в окне появилась старая худая женщина, одетая в грязный, когда–то пурпурный халат, и с треском захлопнула окно левой рукой. Прежде чем запереть, она снова открыла его и высунулась наружу.
— Пани Ганская! — в бешенстве закричала она. — Возьмите вашего Олка со двора, потому что он не дает людям жить!
И не дожидаясь результата, закрыла и заперла окно.
Малгожата знала, что Ганская не ответит, потому что ее сейчас нет дома. Суббота: с утра она стирала у директрисы школы. Мальчик посмотрел наверх, широко улыбнулся тупой довольной улыбкой и стал стучать еще сильней.
Малгожата закрыла окно и посмотрела в глубину комнаты. Холодный воздух пробудил ее окончательно, но где–то в глубине мозга еще дремали остатки сна. Она обвела глазами пространство, которое было ее домом, вмещающее в себя все блага, которыми она располагала: шкаф, столик, кровать, полка с книжками, новый радиоприемник, в углу ширма и умывальник, рядом с ним пустое ведро, покрашенное в зеленый цвет.
Она подошла к радиоприемнику, включила его и остановилась, прислушиваясь.
Диктор рассказывал что–то о посеве яровых. Она повернула настройку. Отозвалась французская певица, поющая невысоким теплым голосом о любви. «Лямур» было единственным французским словом, которое понимала Малгожата, это слово повторялось несколько раз, и по тому, как именно оно повторялось, можно было понять, что это грустная песенка. Малгожату это немного обрадовало. Тот факт, что в Париже женщины могут быть такими же несчастными, как и в Камоцке, казался невероятным, но это, должно быть, правда. Тихонько подпевая французской певице, она взяла свое зеленое ведро и вышла в коридор.
Коридор был длинный и темный, освещенный только маленьким окошечком, находящимся далеко, в противоположном конце. Крутая деревянная мрачная лестница спускалась вниз, в коридор, пропитанный вечным запахом кислой капусты и огурцов.
Девушка миновала вход на лестницу и вошла в находящуюся напротив нее общую кухню жильцов второго этажа, дверь которой была всегда открыта, а интерьер оставлял впечатление абсолютной заброшенности, невзирая на то, сколько человек там в этот момент находились. На одной из нескольких газовых горелок стоял чайник с водой. Рядом стояла толстая женщина, явно ожидающая, когда он закипит.
— Добрый день… — Малгожата подошла к раковине и отвернула кран. Вода глухо забарабанила по дну ведра.
Женщина кивнула головой в ответ на приветствие. Слушая затихающее бульканье в ведре, Малгожата бессмысленно вглядывалась в пятно от сырости в углу потолка, похожее на летучую мышь. Завернув кран, она взяла с пола одну из бутылок молока. Сняла с полки кастрюльку и, налив туда молока, поставила ее на свободную горелку. Выполняя это, она постоянно отдавала себе отчет в том, что женщина наблюдает за ней.
Так было всегда. За ней все время наблюдали. Может быть, потому, что ей так не нравилось жить здесь. Но ведь им это тоже не нравилось. Никто не мог любить этот старый, рассыпающийся дом, который уже много лет годился только на снос.
«Но по мне видно, что я уже не могу этого выносить…» — подумала она, идя с ведром к двери. Голос толстой женщины догнал ее у порога.
— За молоком вы уж сами сегодня следите! Я не буду тут вместо вас стоять, потому что должна своего старика отправить ко врачу. Он сегодня отпросился с работы.
— Да, пани Сердусяк, конечно… — Малгожата улыбнулась заискивающе и вышла.
Это снова была ошибка, как всегда. Нужно было спросить, почему Сердусяку дали освобождение, поговорить минутку с Сердусяковой, припомнить все похожие случаи, вспомнить трагические и счастливые развязки, нужно было упомянуть о лекарствах. Все это сближает людей. Но она никогда не умела этого делать. Не потому, что судьба Сердусяка или кого–либо еще совершенно ее не интересовала. Иногда, когда она была очень одинока, она чувствовала даже потребность поговорить с людьми, потребность, которая, по–видимому, все же не была настоящей, ибо все, как обычно, заканчивалось одинокими прогулками или чтением в десятый раз какой–нибудь книжки, взятой в местной библиотеке. Причиной этого, по–видимому, была робость — болезнь одиноких людей, которая постоянно растет и заменяет контакты с живыми людьми контактами с миром мечтаний, иногда очень странным, иногда прекрасным и весьма экзотичным, но всегда очень далеким от реальной жизни кассирши повятового отделения банка в маленьком затерянном в глуши городке.
Она поставила ведро рядом с умывальником и посмотрела на будильник, который тикал теперь громко и спокойно. Семь часов. Откровенно говоря, он мог бы прозвенеть еще только через десять минут, но Малгожата не любила вставать в последнюю минуту. Теперь у нее было время, чтобы спокойно умыться, съесть завтрак и еще почитать перед уходом. Она подошла к столу, навела на нем порядок, застелила постель и взяла в руки книжку «Не буду Золушкой». Она направилась с ней в сторону полки, остановилась посредине комнаты и перелистнула несколько страниц. Потом, не отрывая глаз от книги, опустилась на стул и начала читать. Опершись локтем о стол, плотно закутавшись халатом, она быстро пробегала глазами по строчкам:
«Изысканные выражения и милая улыбка всегда откроют нам людские сердца, независимо от того, в какой ситуации мы находимся…»
Внезапно без стука отворилась дверь.
— Я ведь сказала вам, чтобы вы проследили за молоком! — Толстая женщина стояла на пороге, с явным презрением смотря на сидящую за столом девушку, которая замерла с книжкой в руке. — Вонь на всю лестницу, а эта сидит и читает, графиня!
«Я уже слышала сегодня эту «графиню» — мелькнуло в голове у Малгожаты, когда она сорвалась с места, уронив книгу на пол. — Клоскова сказала так своей Марысе».
Одновременно она начала говорить толстой женщине:
— Мне очень жаль… («милая улыбка» — вспомнила она). — И она улыбнулась как можно любезнее.
— Что вы тут дурака валяете? И что вы улыбаетесь, как ненормальная? Идите проветривайте там и вымойте плиту. Почему другие должны готовить в такой грязи!
— Но я, правда, не заметила…
— Так купите себе другие очки!
Она хлопнула дверью и исчезла.
Малгожата машинально сняла очки и вытерла стекла полой халата. «Изысканные выражения и милая улыбка всегда откроют вам людские сердца». Она подняла книжку, бросила ее на кровать и направилась к двери, молодая, но сгорбленная, безвольная и немного грустная, смирившаяся с судьбой.
Если бы она знала, что принесет ей этот день, который начался так похоже на все предыдущие, то, быть может, отшатнулась бы в испуге. Но если бы ей было дано знать, как будут развиваться события дальше, то, наверное, она смогла бы побороть этот испуг и пошла бы навстречу тому, что должно было встретить ее в ближайшие часы, без страха, без колебаний, с радостно бьющимся сердцем.
Потому что, как показали последующие события, как тело, так и душа панны Малгожаты Маковской, скрывали в себе больше неожиданностей, чем кто–либо мог предположить, и уж, конечно, гораздо больше, чем предполагала она сама.
Часы на башне костела показывали уже без пяти минут восемь, когда Малгожата, одетая, запыхавшаяся, быстро идущая, вынырнула из–за поворота узкой улочки, на которой жила, и вышла на рыночную площадь городка. Площадь эта была вымощена булыжником, потому что городок лежал вдали от больших путей сообщения и промышленных районов. Однако невдалеке от нескольких крестьянских телег в эту минуту на ней стояли две машины такси, на которые Малгожата, проходя, с интересом взглянула, потому что они были новенькие, никто еще не успел к ним привыкнуть, воображение связывало их с далекой жизнью больших городов, женщинами в мехах и драгоценностях, мужчинами в белых бабочках и всем тем, что каждую пятницу, субботу и воскресенье жители городка могли наблюдать на небольшом белом экране кинотеатра им. 4‑го февраля.
Начал накрапывать дождь, и Малгожата ускорила шаги, пересекая наискосок площадь и направляясь в сторону небольшого каменного дома с зарешеченными окнами первого этажа и большими двойными дверьми, над которыми висела вывеска. С этого расстояния девушка не могла еще ее прочитать, но она знала эту вывеску наизусть:
«ПОЛЬСКИЙ НАРОДНЫЙ БАНК
Повятовый отдел в Камоцке».
— Привет, Малгося! — Инка вынырнула из двери продовольственного магазина и быстро подошла к ней, протягивая руку.
— Привет! — сказала Малгожата.
Они расцеловались мимоходом, как это обычно делают женщины, которые дружат между собой и часто встречаются, и направились в сторону банка.
Посмотрев на изящные туфельки Инки, ловко перепрыгивающей через лужи, Малгожата подумала вскользь, что Инка, хотя и на полгода старше ее, в каком–то смысле гораздо моложе. Ее более развитый, чем у других людей, критический ум, обычно сопутствующий одиноким людям, говорил ей это каждый день, когда они встречались утром, чтобы вместе просидеть до четырех часов за стеклянной, отделяющей их от клиентов стенкой банка. Может быть, это происходило потому, что все, что носила на себе Инка, было лучше сшито и гораздо больше шло ей, чем то, что носила Малгожата. В Инке было что–то вызывающее, хотя ни одежда ее, ни поведение таковыми не являлись. Но каждое движение, каждое слово ее было результатом постоянной заботы о том, чтобы быть замеченной мужчинами. И, идя рядом с ней под хмурым небом, под моросящим дождем, Малгожата почувствовала легкий укол не зависти, но сожаления. Это не вина Инки, что в ней было столько жизненных сил, которые привлекали внимание людей, возбуждали интерес у мужчин.
По вытоптанным, как у старого костела, каменным ступенькам девушки вошли в вестибюль банка, и Инка толкнула широкую стеклянную дверь.
— Добрый день, паненки…
Пожилой, стоящий в вестибюле охранник улыбнулся при их появлении и поднес руку к фуражке. Его седые волосы и согнутая годами спина вступали в странное противоречие с широким служебным поясом, на котором висел огромный пистолет в новой лоснящейся кобуре.
— Добрый день, пан Станислав!
— Точны, как всегда. Еще бы мужчины умели приходить вовремя. Но наши панове что ни день, то пять–шесть минут любят себе добавить.
Они прошли через пустой зал, еще пахнущий водой и опилками. За перегородкой, отделяющей служащих банка от клиентов, часть персонала уже была на месте. Одни заканчивали завтрак, который не успели съесть дома, другие разговаривали вполголоса, потому что в зале была хорошая акустика и слова, предназначенные для ближайшего соседа, могли разнестись по всему помещению.
Кассы представляли особое государство в этом маленьком государстве — укрепленное и огражденное от остальных. В действительности это была железная застекленная клетка, в которую входили через небольшую зарешеченную дверь. Как предписывала инструкция, Инка открыла эту дверь ключом, взятым из центрального сейфа, а потом заперла ее за собой и Малгожатой. Они повесили плащи и зонтики на вешалку, стоящую у дверей, и почти одновременно уселись. Вместе они повернулись к стоящим за их спинами сейфам. Они сидели напротив друг друга за двумя сдвинутыми столами, а сбоку располагались еще закрытые в эту минуту матовыми стеклами окна.
Малгожата думала об утреннем скандале на кухне. Она ненавидела чистить что–либо больше всего на свете, а смывать с поверхности газовой плиты подгоревшее молоко — больше, чем что–либо другое.
Почти автоматическими жестами обе девушки после открытия сейфов потянулись к полкам, где лежали приготовленные пачки банкнот.
— Поехали! — Инка потерла руки и запустила их в первую с краю пачку. Пальцы ее двигались очень быстро, считая деньги, разделяя их на кучки и опоясывая наклейкой. Время от времени она хваталась за химический карандаш и делала значок на наклейке.
Напротив нее Малгожата, как будто внезапно вырванная из своей обычной медлительности, считала деньги еще быстрей, так быстро, что движения ее пальцев и молча считающих губ было невозможно уловить.
Через несколько минут, когда первая партия наличных была уже приготовлена, обе замедлили движения. Они работали теперь спокойно, как две машины, выполняющие постоянно одни и те же процессы.
— Знаешь… — сказала Инка, не поднимая головы, — в субботу я познакомилась с одним типом на именинах у Ковалевских, начальником по снабжению в госхозе. Двадцать пять тысяч… — она поставила молниеносно галочку карандашом. — Приезжает сюда по понедельникам за выплатой для них. Пятьдесят… — снова сделала пометку карандашом. — Он будет здесь в половине одиннадцатого. Я тебе его покажу.
Она обернула пачку наклейкой, кончиком языка лизнула по клейкой стороне, притиснула ее к матовой. Потом вполоборота, даже не глядя, бросила пачку обратно в сейф.
— Приятный? — спросила Малгожата, стараясь проявить как можно больше интереса, хотя госхозный руководитель ее совершенно не интересовал.
— Очень. Парень что надо… — Инка взяла новую стопку пятисотзлотовых банкнот. — Собственно, он не совсем уж парень. Ему, на мой взгляд, около тридцати двух лет. Мужчина… — Ее рука застыла в воздухе.
— Слушай?
— Что?
— Одолжи мне сто злотых до первого. Пусть рухнет весь мир, но я должна купить себе перчатки. Наверное, он пригласит меня сегодня на прогулку после обеда. Идет дождь, а к зонтику необходимы перчатки. А мои кожаные просто разлезаются по швам.
— Тридцать тысяч… — Малгожата старательно записала цифру на лежащем на столе листке. — Я одолжила бы тебе, дорогая, но ведь ты знаешь. У меня ровно сто до первого на все… Но… пятьдесят я могу тебе одолжить. Как–нибудь перебьюсь несколько дней. А вторую половину, может быть, тебе еще кто–нибудь даст.
Пальцы Инки снова начали свой пробег, на этот раз перебирая красные стозлотовые банкноты.
— Дашь пятьдесят! Это великолепно! А вторую половину мне даст Ковалевский. — Она на секунду приподняла стекло, закрывающее окошко, и выглянула. — Он уже пришел. Деньги у него есть, интересно только, откуда? Может, получил за жену? Ничего удивительного, у нее отец старший лесничий… — Она снова вернулась к работе, потом вдруг опять остановилась. — Слушай, Малгожата! Но ведь сегодня снова идет машина за деньгами в воеводство. Сегодня моя очередь…
— Твоя… — Малгожата усмехнулась. — Первый понедельник после пятнадцатого.
— Боже! Но он должен прийти. Малгося… — Она выпустила из рук пачку банкнот, наклонилась и положила руку на ладонь Малгожаты. — Малгося, съезди за меня. Только один раз, ладно?.. Потом я поеду за тебя сто раз… Сколько захочешь, моя сладкая, хорошо?
Малгожата спокойно высвободила руки, и глаза ее усмехнулись из–под очков, большие, красивые, характерные для человека, страдающего дальнозоркостью.
— В какой это уже будет раз?
— Я знаю. Не надо мне напоминать. Но теперь это уже точно. В последний раз, дорогая, клянусь Богом!..
— Ну хорошо. Но в следующий раз я тебе напомню.
— Не надо. Я сама буду помнить. Ты самая лучшая на свете!
Инка наклонилась над столом и чмокнула ее в щеку. Но на этот раз в поцелуе было гораздо больше чувства, нежели в том, которым она приветствовала Малгожату на площади.
— У меня будут перчатки–и–ии… — запела она высоким, почти детским голоском. — У меня будут перчатки–и–ии! — Она остановилась и приложила пальцы ко лбу. — Только какие? Наверное, серые, к тому пепельному костюму? Я видела такие в магазине.
— Да, лучше всего, наверное, серые. — Малгожата кивнула головой, не отрывая глаз от стопки банкнот, которую перебирали ее ловкие, неутомимые пальцы.
Большие золотые часы на запястье сильной загорелой мужской руки показывали: 9.30. Мужчина сидел за столом и медленно собирал автомат, части которого лежали тут же, на разостланной газете, вычищенные и промасленные.
Через несколько минут автомат был готов. Мужчина одним быстрым, уверенным движением проверил действие магазина и укрепил его. Потом нажал на спусковой крючок. Снова вынул магазин и из лежащего на столе мешочка высыпал на газету несколько десятков пуль. Действуя уверенно и методично, он зарядил автомат, потом оглянулся.
Засаленный, старый прорезиненный мужской плащ висел на стуле. Мужчина разложил его на столе, завернул в него автомат. Посмотрел на часы: 9.40.
Он направился к двери, взяв с собой плащ. На нем была кожаная куртка, бриджи и высокие ботинки мотоциклиста, зашнурованные до колен.
На пороге он оглянулся, проверив в последний раз состояние, в котором оставлял комнату, и вышел. Старательно запер дверь квартиры, два раза повернув ключ в замке. Потом спокойно, тихо насвистывая старую мелодию, вышел на улицу.
Дом, из которого он вышел, был новый, красивый и расположен несколько в стороне. То есть улица, на которой он стоял, находилась в стороне от главной магистрали городка. Мужчина теперь шел быстро, он свернул в узкую улочку и оглянулся. Улица была пуста. Не останавливаясь, он полез в боковой карман брюк и вынул оттуда маленькое металлическое кольцо, к которому были прикреплены несколько ключей. С ключами в руке он подошел к стоящему у тротуара маленькому «фиату», открыл дверку, положил плащ на заднее сиденье, потом уселся и бросил быстрый взгляд в зеркало, в котором отражалась абсолютно пустая улица.
Маленький «фиат» рванулся с места. Он быстро удалялся и наконец исчез, резко повернув на перекрестке.
Старый охранник подошел к окошечку кассы, тихонько постучал по нему и, просунув голову, сказал:
— Машина уже здесь, панна Малгося. Так что? Я могу сказать водителю, что мы уже едем?
— Да, пан Станислав. — Малгося встала, закрыла окошечко и повесила табличку: «Закрыто». Посмотрела на часы. Было уже девять тридцать. — Скажите ему, пусть минутку подождет. Я зайду к директору, чтобы он подписал чек.
— Хорошо. Тогда я подожду у машины.
Он медленно отошел и, пересекая зал, почти незаметным усилием распрямил плечи, так как хорошо понимал, что на этой должности должен производить впечатление мужчины в расцвете сил, физически крепкого и умеющего действовать в любой непредвиденной ситуации.
Малгожата потянулась за плащом.
— Там весь мой резерв: сто сорок тысяч.
— Хорошо! — Инка, не глядя, протянула над столом руку за ключом от сейфа. — Только возвращайся быстрей, потому что после двенадцати начнутся выплаты для всего повята. Снова я не справлюсь и будут нарекания. Сколько ты берешь в воеводстве?
— Полмиллиона, — Малгожата непроизвольно прижала локтем сумочку, в которой лежал минуту назад выписанный чек. — Наверное, хватит?
— Наверное. — Инка посмотрела на свою красивую, может быть, немного слишком большую руку, поднеся ее к глазам и двигая пальцами. — Взносы ведь тоже какие–нибудь будут. Пойдешь со мной после работы выбирать эти перчатки?
— С удовольствием. Но не забудь сказать, принесет ли он тебе сюда цветы. — Малгожата открыла дверь перегородки, махнула ей рукой и вышла, сопровождаемая словами:
— Я поставлю их тебе на столе в вазочке! Ты самая лучшая на свете!
Маленький «фиат» мчался по шоссе, тянувшемуся абсолютно прямой линией через голые весенние поля, тут и там расцвеченные яркой зеленью всходов. Он миновал поворот на боковую, в хорошем состоянии, узкую дорогу. Впереди показался далекий темный лес. «Фиат» увеличил скорость, и лес начал приближаться гораздо быстрее.
Когда появились первые деревья, машина внезапно притормозила. Шоссе бежало теперь в тени высоких старых дубов. Через минуту между ними показалась узкая, ведущая к отдаленной роще дорожка.
«Фиат» поехал еще медленнее и свернул вправо, он проехал по дорожке несколько десятков метров и снова свернул, на этот раз в лес.
Как большой жук, переваливаясь по неровной поверхности земли, он исчез в густых зарослях подлеска. Затем остановился. Его ровно и тихо работающий двигатель замолчал.
Несколькими минутами позднее серая «варшава» пролетела через лес и миновала поворот, направляясь в ту сторону, откуда приехал «фиат». Рядом с хмурым небритым водителем сидел седоволосый охранник Станислав, держа винтовку между колен.
Малгожата Маковская, забившись в угол заднего сидения, читала книжку, придерживая рукой дрожащие очки.
Станислав, который сонно глядел на бегущую под колесами ленту шоссе, повернулся и посмотрел на нее через плечо.
— Что это такое панна Малгожата читает, что даже не отзывается? Детектив или что–нибудь серьезное?
— Что читаю? — Малгожата быстро захлопнула книжку, положила ее на колени и начала протирать платком очки. — Да ничего… просто так… такая повесть.
Она замолчала и слегка покраснела, но в полумраке машины никто не смог бы этого заметить. Она не умела говорить неправду, и эта маленькая ложь принесла ей мимолетное чувство унижения. Но она даже перед собой стыдилась этой глупой книжки, которую читала уже четвертый или пятый раз в течение последней недели, то есть с того дня, когда взяла ее в библиотеке. Эта книжка состояла из сказок о бедных и некрасивых девушках, которых счастливый случай возносил гораздо выше их самых смелых мечтаний в райскую страну богатства, счастья и любви. Книжка называлась «Не буду Золушкой», а каждая сказка заканчивалась коротким комментарием, содержащим советы на все случаи жизни и предлагающим выход из любых самых сложных жизненных ситуаций. Но, к сожалению, ни один из этих выводов и ни один из советов нельзя было употребить, чтобы изменить жизнь кассирши Малгожаты Маковской: девушки некрасивой, робкой и неэнергичной.
— А, это повесть! — охранник Станислав рассмеялся и кивнул головой. — А некоторые и из жизни пытаются сделать повесть, чего только ни придумывают о себе и о других, лишь бы только окрутить какого–нибудь парня или податься на отдых в Закопане и прожить там, сколько только удастся. В нашем банке каждая вторая только об этом и думает. А вы только постоянно читаете эти повести. И всегда вы одна в этом городе, я вижу вас иногда в воскресенье или вечером. И зачем такая жизнь?
— Одни родятся такими, другие иными… — Малгожата улыбнулась беспомощно, чувствуя, что покраснела еще больше. Она почувствовала тупой, короткий укол в сердце. Значит, даже этот пожилой человек, разгуливающий полдня с пистолетом среди клиентов банка и ворчливо им дающий информацию, так легко разглядел ее печаль? В таком случае, наверное, это видели все, и все с жалостью относились к милой Малгосе, которую считали порядочной девушкой. Она ненавидела это слово и мечтала о том, чтобы когда–нибудь, в будущем, заслужить определение «непорядочной». Но, как известно, для порядочного человека это не так–то просто. И она постаралась сказать как можно убедительнее, хотя в душе сама мало в это верила:
— Каждому хорошо на его собственном месте, пан Станислав.
И сразу же пожалела об этих словах, потому что простодушный Станислав ответил с крестьянской прямотой, не отдавая себе отчет в том, что правда может быть болезненной для другого человека и поэтому не всегда следует ее говорить.
— Да что вы говорите, панна Малгожата! Кто поверит в то, что для молодой девушки такая жизнь — удовольствие. Вам бы побольше смелости, панна Малгося, и выглядеть чуть получше. Если бы не это, то вы бы тоже с парнями ходили, как панна Инка или другие. Разве не так, пан Гадомский? — повернулся он к хмурому, молчащему водителю.
Водитель пожал плечами.
— Пусть делают, как хотят. Меня это не касается. Каждая своего дождется. Что вам за всех переживать? Вас ведь никто не жалеет, когда вы в вашем возрасте целый день мотаетесь по банку со своим револьвером вместо того, чтобы сидеть дома и выращивать цветочки.
Станислав что–то ответил, но Малгожата не расслышала, что именно. Она отпрянула в глубь сидения гораздо резче, чем хотела. Внезапно, сама не зная почему, она почувствовала, что расплачется, если кто–нибудь из них скажет еще хоть одно слово о ней.
Но, по–видимому, эта тема была уже исчерпана. Дальше они ехали в молчании. Она подняла книжку и попыталась читать. Вначале это ей не удавалось, но потом текст снова захватил ее без остатка. Не первый раз она оказывалась в стране невероятных мечтаний, где она уже была не робкая, некрасивая девушка из маленького городка, а яркая, воспламеняющая взоры и сердца красавица, держащая в своих маленьких руках судьбы и счастье таких мужчин, которые даже не снились Инке и всем остальным служащим повятового отдела Народного банка в Камоцке.
Когда маленький «фиат» остановился в зарослях, сидящий в нем мужчина какое–то время сидел не двигаясь, внимательно глядя перед собой. Потом он взглянул в зеркало, открыл дверку и вышел. Посмотрел на часы, закурил сигарету и тут же погасил ее, спрятав как сигарету, так и обгоревшую спичку обратно в коробку.
Медленно, не спеша, как бы прогуливаясь по лесу, он обошел машину на расстоянии нескольких десятков шагов. Лес был пустой. Где–то высоко громко прокричала какая–то незнакомая птица.
Человек вернулся к машине, развернул лежащий на заднем сиденье плащ, взял автомат, повесил его себе на плечо и быстро, как будто им стала двигать иная, неожиданная сила, направился в сторону растущих на краю шоссе деревьев.
Он остановился за большим дубом, снова осмотрелся и прислушался. В своей коричнево–зеленой куртке и бриджах он был почти незаметен на фоне покрытой мхом коры. Потом, как бы решив для себя, что наступило время действий, он схватил обеими руками низко растущую толстую ветвь и ловко подтянулся.
Толстая ветвь дуба росла почти перпендикулярно стволу, вытягиваясь в сторону шоссе и нависая над ним. Человек, забравшийся на дерево, начал ползти по ней, очень медленно, стараясь не ломать маленьких веток, распластавшись, как кошка. В том месте, где закончились молодые, светло–зеленые листья, он замер. Потом снова ожил. Движения его были теперь еще более медленными. Придерживая одной рукой ветки, другой он осторожно снял через голову автомат. Через минуту он уже лежал, вытянувшись вдоль ствола, совершенно невидимый снизу, даже с близкого расстояния. Автомат лежал у его щеки.
В прорезь прицела он видел длинную линию телеграфных столбов, которые выбегали из леса на открытые поля. Между ними лежала прямая лента темного мокрого асфальта.
Начался дождь, тихо шелестя молодыми листьями. Несколько капель упали на шею лежащего. Он не пошевелился.
— Будешь пересчитывать? — спросила молодая женщина, которая подала Малгожате полотняный мешок, запертый двумя мощными висячими замками, пузатый и явно тяжелый.
— Да, но только пачками, — Малгожата улыбнулась ей. Они знали друг друга уже так давно, что не возникала даже мысль, что сумма может не совпасть. Она отперла замки мешка и выложила из него на стоящий рядом столик пачки банкнот. Потом начала вкладывать их обратно, считая: «Раз… два… три… четыре… пять… сто тысяч… шесть… семь… сто сорок… двести… четыреста… четыреста восемьдесят».
Банкноты ложились на дно мешка. Наконец она сделала последний взмах рукой, чтобы положить последнюю, лежащую на краю столика пачку пятисоток. Но ее рука остановилась в воздухе, а потом положила пачку обратно на столик. Банкнот, лежащий на самом верху пачки, был наполовину разорван.
— Подожди… — сказала женщина и потянулась за рулоном клеющей ленты, лежащим на ее столике. Малгожата ловко оторвала от него полоску и, лизнув ее кончиком языка, приложила к банкноте. Потом укрепила ее тремя короткими поперечинками и снова всунула обратно в пачку.
— Пятьсот тысяч ровно. Все сходится. — И Малгожата расписалась в квитанционной книжке.
— Поехали, пан Станислав. — Она подала руку женщине и улыбнулась. — В следующий раз приедет Инка. Сегодня у нее свидание.
— Живут же люди… — сказала девушка и вздохнула. — До свидания.
— Привет.
— Это можно брать? — Пожилой охранник взялся за мешок.
— Да. Пошли.
Они прошли через переполненный людьми центральный зал воеводского банка и вышли на улицу. Хмурый Гадомский, не говоря ни слова, включил двигатель. Малгожата открыла дверку и проскользнула внутрь машины. Охранник подал ей мешок, захлопнул дверку и занял свое место рядом с водителем. «Варшава» тронулась с места.
Взглянув несколько раз на витрины проплывающих за окном магазинов, Малгожата погрузилась в чтение. Глава, которую она особенно любила, называлась: «Непредвиденное стечение обстоятельств».
Наверное, уже в сотый раз она начала внимательно изучать ее, насколько это позволяли неровное движение машины и выбоины на улице. Самым привлекательным для нее был расположенный в самом начале главы рассказ бедной девушки, которая попала под колеса машины овдовевшего миллионера и, несмотря на сломанную ногу, сумела произвести на него впечатление своим скромным очарованием и обаятельной улыбкой, не показывая виду, как ей больно, до тех пор, пока силы не оставили ее и она не упала без чувств в его сильные мужские объятия. Та девушка в течение одного мгновения поняла, что она должна перестать быть Золушкой и любой ценой использовать, может быть, единственный в ее жизни шанс.
— Пожалуй, надо закурить… — голос пожилого охранника вернул Малгожату к действительности. Она выглянула из окна. Машина мчалась уже среди полей. Вдали, у горизонта, виднелась линия леса.
«Через десять минут будем дома», — подумала она.
Она усмехнулась. Не в первый раз она ловила себя на том, что под словом «дом» в действительности подразумевала банк.
Станислав вынул из пачки две сигареты и вставил одну из них в рот водителю.
— Потом уже до трех часов не удастся покурить. Пан директор не любит, когда я курю на службе.
— А какое ему до этого дело… — буркнул хмурый водитель. — Если ему не нравится, так пусть не курит.
— Вам легко говорить. Шофер всегда найдет работу.
— А охранник не найдет? Пока есть те, кто крадет, должны быть и те, кто охраняет. А то бывает, что один и тот же и крадет, и охраняет.
— Ну, не говорите ерунды.
Малгожата снова вернулась к книге, которая лежала у нее на коленях. Одной рукой она придерживала подпрыгивающие на носу очки, а другой машинально оперлась на мешок с деньгами, как будто подсознательно боялась, что кто–то может просунуть руку в окно движущегося автомобиля.
Глаза ее с трудом скользили по прыгающему тексту:
«…если ты молодая женщина, будь всегда наготове. Никогда неизвестно, когда наступит тот один–единственный, самый важный момент твоей жизни, минута, когда все решится, потому что ОН ПОЯВИТСЯ ПЕРЕД ТОБОЙ! Не допусти, чтобы он не заметил тебя в эту минуту! Собери все силы и всю женскую мудрость, накопленную тысячами поколений, которые сменились со дня рождения нашей прабабки Евы…»
Над слегка дрожащими светло–зелеными листочками дубовой ветви на краю шоссе показалась маленькая быстро двигающаяся точка. «Варшава» приближалась к лесу.
Дуло автомата поднялось на несколько миллиметров выше, и в прорези прицела появилась машина.
«…Все возможно, — читала дальше Малгожата. — Даже то, что кажется совершенно неправдоподобным! Не дай захватить себя врасплох!»
Она подняла голову и на минуту прикрыла утомленные глаза. Потом открыла их и посмотрела на дорогу через лобовое стекло над плечами сидевших впереди мужчин. Машина была уже на краю леса. Толстая ветка растущего около самой дороги старого крепкого дуба раскинулась прямо над шоссе.
Автомобиль в прорези прицела увеличивался в размерах. Еще доля секунды, и он исчезнет под ветвью, чтобы появиться уже по другую ее сторону и удалиться в направлении расположенного за лесом городка.
Неподвижный, лежащий на спуске палец напрягся.
Наблюдая за синим пламенем, вырывающимся из ствола, вслушиваясь в оглушительный звук выстрелов, человек держал автомобиль в прорези прицела до тех пор, пока тот не исчез под ветвью. Тогда он повернул голову и, лежа, прижавшись к стволу, как лесная кошка, наблюдал.
Автомобиль внезапно накренился, зацепил колесами за белый придорожный камень, подпрыгнул, перевернулся, и скатился в кювет. Раздался высокий испуганный крик, зазвенели на асфальте кусочки разбитого стекла. И наступила тишина.
Перехватив оружие и держа его наготове, человек ждал. Тишина. Одним движением он спустил на глаза большие очки мотоциклиста и соскочил вниз. Едва коснувшись ногами земли, он полез в карман куртки и вытащил оттуда запасной магазин.
Он тихо приблизился к машине с лицом, скрытым за высоко поднятым воротником и стеклами очков, держа оружие наготове.
Быстро оглянулся. Шоссе было пустым. Он поднял автомат и спокойно наблюдал, как новая, длинная очередь насквозь прошивала автомобиль, как будто он был сделан из бумаги.
Потом он быстро опустил оружие, еще раз сменил магазин и подбежал к машине. Выбил автоматом остатки стекла на задней дверце, сунул руку внутрь. Наткнулся на человеческое лицо, потом на книгу, стиснутую в руке, наконец он нашел то, что искал. Он вытащил мешок с деньгами, с трудом протащив его через окно.
Человек стоял теперь, держа автомат под мышкой, ощупывая руками содержимое мешка. Он нашел место, пробитое пулей, и, довольный, смотрел, как из дырки высовывался кусочек стозлотовой банкноты.
Человек повернулся и бегом бросился в направлении к лесу. Добежав до своей машины, открыл дверку, сунул пистолет и мешок под сиденье, а потом вскочил на место водителя.
«Фиат» сорвался с места, как дикий бык, прыгая по корням и ямам. На шоссе он резко свернул и помчался, стремительно удаляясь от разбитой «варшавы».
Человек, сидевший на месте водителя, уверенно управлял автомобилем, но через несколько минут сделал рукой жест, как будто хотел протереть глаза. Он почему–то видел все, как сквозь дымку. Рука его наткнулась на очки мотоциклиста. Он тихо выругался. Быстро сорвал их и бросил на сиденье рядом с собой. Но через несколько мгновений, не глядя, протянул руку и сунул их в карман куртки. Усмехнулся сам себе.
— Такая глупая оплошность… — тихо сказал он, глядя на мелкие капельки весеннего дождя, разбрызгивающиеся на переднем стекле. — Такая глупая оплошность, и все могло бы пойти к черту…
Он нажал на газ. Маленький «фиат» побежал еще быстрее и вскоре исчез за холмом.
На дороге было совершенно пустынно. С хмурого, низко нависшего неба начал накрапывать дождь. Асфальт потемнел и стал поблескивать от воды.
Из–за деревьев вылетела маленькая птичка, присела на разбитый кузов автомобиля, лежащего в кювете, отряхнула с перьев дождь и снова улетела.
Из–за разбитого стекла два неподвижных, искаженных лица убитых мужчин смотрели перед собой широко открытыми глазами. У охранника Станислава в стиснутых губах все еще был зажат окурок сигареты.
Женская рука, схватившаяся за спинку переднего сиденья, была так же неподвижна, как и головы мертвых. Дождь пошел еще сильнее, его капли попадали внутрь машины.
Внезапно пальцы женской руки слегка пошевелились, потом выпрямились, и рука исчезла.
Зажатая в угол изрешеченного пулями сиденья Малгожата подняла руку к волосам. Мелкие осколки стекла посыпались ей на колени и на книжку.
Как во сне, девушка осторожно прикоснулась пальцами к щеке, отдернула пальцы и увидела на них кровь.
— Не дай захватить себя врасплох, — тихо сказала она. — Удивительное дело… Что случилось?.. Не дай захватить себя врасплох…
Она пошевелилась и оперлась о дверку, которая сразу же открылась. Малгожата неуверенно посмотрела на высокую, колышущуюся от дождя траву. Она сделала движение, как будто хотела выйти из машины, но силы оставили ее, и она упала вперед, вытянув перед собой руки.
Она уселась на траве и снова поднесла руки к лицу.
— Что это? — тихо прошептала она и осмотрелась. Книжка «Не буду Золушкой», все еще открытая, была зажата у нее в руке.
— Очков тоже нет… — пробормотала Малгожата. — Что с ними случилось?
Она поднялась, опираясь о погнутое крыло автомобиля. Какое–то время она не могла сдвинуться с места, покачиваясь с закрытыми глазами, шепча что–то, чего не понимала и чего никогда впоследствии не могла припомнить.
Потом сделала два неуверенных шага и оказалась напротив переднего стекла, опираясь ладонями о помятый кузов автомобиля. Она подняла глаза.
Два мертвых неподвижных лица ответили ей безразличным остекленевшим взглядом.
Малгожата отпрянула назад и открыла рот, но не закричала.
— Он же стрелял… — сказала она совершенно беззвучно. — Стрелял в нас… — Она потрясла головой. — Они там сидят…
Она начала отходить назад, не в силах отвести взгляд от страшной картины, чувствуя на щеках мелкие влажные следы от капель дождя.
— Помогите… — прошептала она, оборачиваясь. Перед ней было пустое, исчезающее в лесу шоссе.
— Помогите… помогите… — Она все еще не понимала, что шепчет.
Девушка побежала, упала, поднялась снова и, не выпуская из рук книжки, продолжала двигаться дальше.
— Помогите!!! — Голос к ней вернулся неожиданно. На бегу она слышала свой крик, но не отдавала себе отчета в том, что кричит. Как будто это все было где–то далеко, может быть, даже в другом времени, в воспоминаниях, и кричал кто–то другой, взывая о помощи. Это был высокий испуганный голос, который не мог принадлежать ей, потому что она, Малгожата, никогда так не кричала, и не бежала через лес к шоссе, и не была одна с мертвыми людьми, которые сидели там, в машине, тихие, неподвижные, равнодушные ко всему.
Эхо от ее крика вернулось к ней и затихло. Дождь пошел еще сильнее, и когда она остановилась, чтобы перевести дух, он заслонил от нее лежащий в кювете автомобиль.
Человек взял пачку стозлотовых банкнот, простреленную почти посредине, и, держа ее в руке, отправился в ванную. Он остановился около раковины, разорвал банковскую упаковку и вынул из кармана зажигалку.
Зажигая одну банкноту за другой, он сжег всю пачку, внимательно следя за тем, чтобы ни один клочок сожженной бумаги не упал на пол. Закончив с этим, он открыл кран и подождал, пока вода не смоет последний клочок пепла. Вычистив раковину, он закрыл кран и вытер руки о штаны, потом вернулся в комнату.
По радио звучала тихая приятная мелодия, и человек улыбнулся сам себе, слушая ее. На столе рядом с разобранным автоматом лежали ровно уложенные пачки банкнот, освещенные светом низкой настольной лампы.
Мужчина осмотрелся, подошел к тахте и взял лежащую на ней пачку газет и еженедельник. Отодвинув стопки банкнот, он разложил одну из газет на столе, потом, уложив на ней несколько пачек пятисотзлотовых купюр, ловко завернул их и крепко стянул веревкой. Он произвел эти операции и со всеми остальными, кроме одной–единственной, пачками банкнот, потом подошел к стене и снял с нее большую картину в тяжелой позолоченной раме. Это была плохая копия «Спящей Венеры» Джорджоне.
Он поставил картину на пол и выпрямился. В стене был тайник, так хорошо замаскированный, что на первый взгляд был совершенно не заметен. Мужчина открыл его и спрятал туда пачки с банкнотами, потом, не закрывая его, вернулся к столу и, сунув в карман пиджака, висящего на стуле, единственную оставшуюся пачку денег, уселся за стол.
Разложив на столе красочный еженедельник, он начал медленно, старательно разбирать автомат, протирая каждую часть тряпкой, смоченной в бензине.
Вдруг пальцы его замерли. Радио перестало передавать музыку, и приятный женский голос объявил выпуск новостей.
По мере того, как из репродуктора до него доносились слова первого сообщения, на лице мужчины появилось выражение безграничного удивления, как будто он услышал о воскрешении умерших. Впрочем, оно так и было.
Затем голос по радио приступил к рассказу о конференции по разоружению. Стоящий перед репродуктором человек, казалось, ничего этого не слышал. Он стоял, неподвижно уставившись в угол комнаты. Потом зашевелился, спокойно выключил радио и вернулся к столу. Быстро закончил разбирать автомат, завернул его части в промасленные тряпки и сунул в тайник вслед за пачками денег. Без всякого усилия он поднял картину и повесил ее на прежнее место. Затем, проверив взглядом, ровно ли она висит, начал ходить по комнате, тихо насвистывая. Наконец остановился и, как будто освободившись от всех сомнений, решительно подошел к столу, выдвинул ящик и вынул из него крупнокалиберный пистолет. Он сунул его за пояс и снова полез в ящик. На этот раз его рука вынырнула оттуда с пружинным ножом. Он нажал на пружину. Хорошо смазанное лезвие выскочило почти бесшумно. Широкое острие лоснилось синим блеском. Человек поднес нож к лицу и прикоснулся к лезвию кончиком языка. Явно довольный, он закрыл нож и снова открыл его. Забавляясь подобным образом, подошел к радиоприемнику, поискал танцевальную музыку, уселся в кресло и закрыл глаза. У него еще было в запасе несколько часов.
На зарумянившейся щеке девушки виднелась маленькая наклейка из пластыря. Это было все: единственный след утренней трагедии. Кроме этого ни облик, ни поведение Малгожаты Маковской не свидетельствовали о том, что совсем недавно она пережила самое большое потрясение в своей короткой жизни. Одетая в некрасивое, плохо скроенное платье, в безобразные, тяжелые туфли со стоптанными каблуками, держа на коленях отвратительную сумочку из желтой клеенки и положив на нее руки со сплетенными пальцами, она сидела напротив полковника милиции, вежливо слушая с тупым выражением лица слова, половину из которых не понимала.
По крайней мере, так думал полковник, подобное же чувство испытывал молодой, высокий, одетый в штатское капитан, сидящий у стены и время от времени бросавший взгляды на эту молодую женщину, лишенную всякого обаяния. И хотя во время допросов он старался не обращать внимания на внешность допрашиваемого, эти безнадежно опущенные плечи нервировали его. Он подумал, что в ее позе со стиснутыми коленями есть что–то общее с поведением ученицы прусского женского пансиона, приглашенной к директору. Но так как он никогда не видел прусского женского пансиона, то задумался, откуда это сравнение пришло ему в голову. Под стеклянным белым плафоном, висящим под потолком, кружились мухи, сигаретный дым лениво струился вверх тяжелыми клубами, в комнате было слишком тепло, и это мешало внимательно следить за разговором, вернее, за монологом полковника, так как девушка отвечала только односложно.
Полковник закончил говорить. Девушка не пошевелилась и ничего не ответила, хотя в последних словах офицера заключался вопрос, обращенный к ней.
— Значит, вы уверены, что смогли бы его узнать? — терпеливо повторил он через минуту.
— Да… — ответила Малгожата своим апатичным голосом, который свидетельствовал лишь о том, что она не узнала бы родного отца, даже если бы ей указали на него пальцем.
— Но из того, что вы нам рассказали, вытекает, что вы не слишком хорошо его рассмотрели?
— Хорошо рассмотрела. — Девушка сняла очки, протерла их и снова водрузила на нос. — Очки у меня упали, но я пользуюсь ими только для работы, потому что у меня дальнозоркость. Мои очки только плюс полтора. Когда я не читаю и не считаю деньги, гораздо лучше вижу без них.
— А зачем вы сейчас их надели?
— Потому что… потому что это новые очки… те разбились… Мне хотелось их испробовать, такие ли они, как те. Впрочем, вы сидите близко… А того пана я вижу гораздо хуже, как сквозь туман. — Она показала глазами на молодого капитана.
— Понимаю… — Полковник вздохнул. — Но сейчас речь идет не о ваших очках. Вы показали, что у него были на глазах большие мотоциклетные очки, а поднятый воротник куртки бросил на лицо тень.
— Да.
— Следовательно, там мало что можно было увидеть, правда? Только нижнюю часть лица. Вдобавок вы сами сказали, что не заметили ни одной характерной особенности, которая могла бы помочь при идентификации: шрама, родинки, усов. Я не ошибся, верно? Вы сказали так?
— Да. Я не заметила ничего такого. Ни шрама, ни родинки, ни усов.
— Ив тот момент вы были совершенно ошеломлены происшедшим. В этом, впрочем, нет ничего странного. На вашем месте каждый был бы ошеломлен. Машина перевернулась на скорости семьдесят километров в час. И без помощи бандита можно было погибнуть на такой скорости.
— Да… Наверное…
Полковник снова вздохнул, а потом сказал с мягкостью, в которой было больше усталости, нежели веры, что настойчивые вопросы к чему–нибудь смогут привести.
— Вот видите. Тогда как же, будучи в таком состоянии и не имея возможности хорошо рассмотреть этого человека, вы утверждаете, что смогли настолько хорошо его запомнить, чтобы узнать?
— Не знаю. Но, по–моему, я бы его узнала. Я… у меня он до сих пор стоит перед глазами. Я, наверняка, его узнала бы… — Она замолчала и снова покраснела. — Но, может быть, вы лучше знаете?
В этой последней фразе не скрывалось ни капли иронии. Она на мгновенье выпустила из рук сумочку, которая упала на ее колени, и безнадежно развела руками.
Полковник открыл рот, потом закрыл его и посмотрел на капитана. Капитан в ответ на этот взгляд развел руками, повторил жест Малгожаты и утвердительно кивнул головой с таким выражением, как будто хотел сказать: «Попробуем, мы ведь ничего не потеряем, кроме времени…»
Полковник снова обратился к девушке.
— Я хотел бы, чтобы вы внимательно меня выслушали. Дело обстоит таким образом… — он замолчал, но тут же продолжил.
Капитан слегка усмехнулся. Он знал добросовестность своего шефа и понимал, что тот будет говорить и объяснять так долго, пока не будет абсолютно уверен, что имеет дело с полной идиоткой, которая ничем не может помочь следствию. Видимо, это время еще не наступило.
— Это исключительно хитрый бандит, уважаемая пани. — Полковник украдкой вытер лицо рукавом мундира. — Он не оставил после себя никаких следов. Ни в первый раз, ни во второй. Машина, которой он воспользовался при последнем нападении, была украдена из гаража в Лодзи и найдена три часа назад на окраине одного из предместий нашего города. Настоящий владелец машины, холостяк, находится в эти минуты за границей по путевке. В машине нет никаких следов, кроме старых отпечатков пальцев, которые наверняка не принадлежат преступнику, потому что как руль, так и ручки двери дочиста вытерты, вытерты также и другие места, к которым он, возможно, прикасался. Вдобавок, в воеводском отделе Народного Банка, в котором вы получили деньги, не была зарегистрирована ни одна из переданных вам банкнот. Во время предыдущего нападения ситуация была чуть лучше. Мы узнали из банковских записей номера нескольких пятисотзлотовых банкнот, которые он похитил. Некоторые из них были обнаружены позднее в Сопоте, другие в Здроях, Устке, Юраце. И больше нигде. Убийца, по–видимому, был настолько предусмотрителен, что подумал о том, что номера банкнот могут быть записаны, потому что мы ни разу не нашли никого, кто запомнил бы, как выглядел человек, который расплатился этими деньгами. И к своему стыду, мы должны признать, что это все, чем мы располагаем и что нам удалось установить. Это один из тех случаев, когда убийце благодаря его хитрости и жестокости удалось, при определенном везении, спрятать концы в воду и избежать расплаты за содеянное. Теперь, после второго нападения, исходная ситуация у нас лучше, так как существуете вы. Благодаря невероятному стечению обстоятельств, которое, разумеется, не принималось убийцей в расчет, потому что в противном случае он позаботился бы о том, чтобы убить вас, у нас есть свидетель. От вас мы узнали, что действовал только один человек, что он довольно спортивного вида и, скорее всего, молод или еще в расцвете сил, так как умеет лазить по деревьям и смог соскочить с высоты нескольких метров, имея в руках оружие. Остальное… — он наклонился к Малгожате, — это только образ, запечатлевшийся в вашей памяти. От точности воспроизведения этого образа зависит очень многое. Поэтому мы хотим устроить вам испытание… то есть проверить вашу наблюдательность.
— Мне испытание?
Девушка смотрела на говорившего с таким бессмысленным выражением лица, что капитан чуть не фыркнул от смеха. Но тут же взял себя в руки и по знаку, данному ему полковником, встал и направился к двери.
Малгожата и полковник проводили его глазами и ждали, не произнося ни слова. Капитан приоткрыл дверь и махнул рукой.
В комнату строевым шагом вошли восемь мужчин, одетых в черные кожаные куртки с высоко поднятыми воротниками, которые закрывали им подбородок и бросали тень на лицо. Глаза, часть лба и переносица прятались под большими очками мотоциклистов. Все вошедшие были примерно одного роста и чуть отличались друг от друга цветом волос.
Полковник быстро и незаметно взглянул на Малгожату, которая с изумлением приглядывалась к странному хороводу, который по знаку капитана остановился посредине комнаты и, как по команде, повернулся лицами к столу. Потом по следующему знаку шеренга рассыпалась, и вся восьмерка беспорядочно направилась к двери.
Когда последний из них исчез за порогом, капитан закрыл дверь и медленно вернулся на свое место. Он уселся и закурил новую сигарету, с улыбкой наблюдая за девушкой.
— Это были восемь наших служащих, — объяснил полковник. — Мы выбрали таких, которые внешне немного похожи между собой. Сходство увеличила также одежда, очки, одинаковые у всех. Мне кажется, что только человек, обладающий невероятной наблюдательностью, смог бы поставить их снова в том же порядке, в каком они стояли минуту назад. Вы видели их только в течение короткого времени, так же, как и того бандита. И так же вы не предполагали, что через минуту вам придется их узнавать.
— Да. — Малгожата вяло наклонила голову.
Молодой капитан отвернулся к окну и с большим усердием занялся бахромой белой портьеры, отделяющей кабинет полковника от скрытых вечерней дымкой городских зданий.
— Вот именно! — В голосе полковника была уже полная свобода и радостный оптимизм, а также нечто неуловимое, тот тон, который появляется у взрослых людей, когда им любой ценой нужно объяснить что–то вполне развитому ребенку. — Следовательно, мы пришли к выводу, что если хотим получить уверенность в том, что вам удастся более–менее опознать преступника, должны воспользоваться этим простым тестом. Потому что подобные задания на проверку наблюдательности называются «тестами».
— Да. Что я должна сделать? — В голосе Малгожаты не было ни малейшего удивления, как будто то, что она услышала и увидела за минуту до этого, по ее мнению, было обычной процедурой любого следствия.
— Через минуту… — Полковник одобрительно кивнул головой, как бы выражая ей признательность за готовность помочь. — Потому что, видите ли, пани, почти все люди уверены в своей наблюдательности. Каждому представляется, что у него прекрасная зрительная память и он сможет воспроизвести все, что увидел. Тогда как мы знаем, что стоит произойти банальнейшей дорожной аварии, при которой обычно бывает несколько свидетелей, как их показания настолько отличаются друг от друга, будто они наблюдали совершенно разные аварии.
— Я понимаю.
— Отлично! Теперь мы попробуем проверить вашу память. Я специально разговаривал с вами несколько минут, чтобы та картина сгладилась в вашей памяти и опознание было провести труднее. Хотите попробовать?
— Да…
По знаку полковника капитан встал и снова подошел к двери, открыл ее и вызвал восемь мужчин, ожидавших его распоряжения.
Они вступили в комнату точно так же, как и до этого, и снова встали, повернувшись лицами к столу.
Полковник встал, обошел стол и остановился около Малгожаты.
— Вы можете нам сказать, какие места занимали прежде эти люди? Но сначала скажите, они стоят в таком же порядке, как раньше?
— Нет. — Не вставая, Малгожата сняла очки и скользнула взглядом по шеренге, потом еще раз. Потом покачала головой. — Они стояли иначе.
— Прекрасно! Прошу вас поставить их так, как они стояли раньше.
— Хорошо… — И все еще не вставая с места и почти не глядя на них, она сказала чуть монотонно. — Тот пан, который стоит первым, до этого был четвертым…
Капитан дал знак рукой, и первый человек встал на четвертое место в шеренге.
— А тот пан, который теперь второй, был последним…
Ситуация повторилась.
— И теперь еще тот пан, который сейчас третий, перед этим был шестым…
Мужчины поменялись местами. Она посмотрела на них своим спокойным, бесстрастным взглядом и медленно наклонила голову.
— Теперь все так, как было.
Капитан недоверчиво усмехнулся.
— Вы стояли так?
— Да, товарищ капитан, — почти хором ответили они.
Усмешка исчезла с лица молодого офицера.
— Хорошо, спасибо, вы можете идти.
Все трое молчали, пока дверь не закрылась за последним из выходящих. Тогда капитан повернулся на каблуках и удивленно посмотрел на девушку, которая по–прежнему сидела на стуле, наклонившись вперед, и сжимала в руках свою страшную сумочку.
— Как это вам удалось?
Малгожата подняла голову и посмотрела на него с не меньшим удивлением, чем он на нее. Полковнику пришло в голову, что это первое проявление обычных человеческих чувств, появившееся на ее лице с той минуты, когда она сюда вошла.
— А вы не знали, что они так стояли?
— Откуда же я мог знать?! — Капитан потряс головой, как боксер после неожиданного удара. — Как вы смогли их запомнить? Ведь на первый взгляд они были совершенно одинаковые.
— Каждый немного отличался от других. А я привыкла к этому. Когда работаешь в банке с деньгами, нужно запоминать много разных мелких подробностей. Когда считаешь выплаты, нужно сразу проверить, что между настоящих банкнот нет фальшивой. А они ведь очень похожи на настоящие, а считать нужно быстро, потому что перед кассой всегда стоит очередь… — Пальцы ее оторвались от сумочки и выполнили серию движений таких быстрых, что оба офицера перестали их видеть, заметив только нечто неуловимое, похожее на взмах крыльев пчелы, взлетающей над цветком. Пальцы перестали двигаться и безвольно упали на сумочку. — И вообще, кассирша должна быть очень наблюдательна, правда? Иначе ее зарплаты не хватило бы на покрытие убытков. А мы получаем немного…
Полковник покачал головой.
— Я недооценил вас в первую минуту, — искренне сказал он и улыбнулся ей. — Но это неважно. Главное то, что вам, может быть, и в самом деле удастся узнать этого типа, когда вы его встретите. Капитан Зентек, который ведет следствие по этому делу, наверное, тоже изменил свое мнение и думает так же, как и я?
— Да, шеф.
Зентек все еще не мог прийти в себя. Он смотрел на Малгожату почти подозрительно, как будто хотел проникнуть глазами сквозь маску ее равнодушия и увидеть, где пряталась феноменальная наблюдательность, продемонстрированная ею минуту назад.
— Вот именно! — Полковник потер руки. — Хотя мы не очень верили, что вы справитесь с этим тестом, который мы для вас приготовили, но у нас была маленькая надежда, что, если все пройдет хорошо, мы вместе с вами сможем осуществить наши планы…
Он замолчал.
— Да? — вежливо сказала Малгожата, понимая, что если человек, обращающийся к ней, замолчал, то она сама должна что–то сказать.
— Вот именно. Хотя теперь мы можем предположить, что вам удастся узнать этого человека, но не можем же мы всех мужчин в Польше одеть в такие очки, поднять у них воротники курток и пропустить их через эту комнату. — Он рассмеялся.
— Понимаю, — серьезно ответила Малгожата. — Наверное, это невозможно.
— Что?.. — сказал полковник. — Да, разумеется, это невозможно. Поэтому мы пришли к выводу, что если Магомет не может подойти к горе, то гора должна подойти к Магомету.
— Что, простите?
— Ох, ничего. Это неважно. Мы пришли к выводу, что должны поискать этого нашего приятеля в местах, которые, как нам кажется, он очень любит навещать. Из того, что нам удалось до сих пор установить, следует, что наш приятель особенно любит развлекаться и спускать награбленные денежки на первоклассных морских курортах.
— Да…
Малгожата согласно кивнула головой. Она все еще не могла понять, что хотят от нее эти люди и зачем этот седой офицер так терпеливо рассказывает ей о делах, о которых она не имела ни малейшего понятия и для раскрытия которых никаким образом не могла им пригодиться. Другое дело, если бы они поймали бандита. Тогда… она была уверена, что узнает его. Она подняла голову, потому что полковник продолжал.
— Мы обращаемся к вам с конкретным предложением. Но сначала принципиальный вопрос: вы хотите помочь нам поймать убийцу ваших коллег?
— Да. Но ведь я…
— Минуточку. Наш план очень прост. Так как единственный человек, который может его узнать, — это вы, мы хотим, чтобы вы поискали этого человека.
— Я? — Ее светлые голубые глаза смотрели на него с почти детским удивлением. — Как это я?
— Так, вы. Ведь ни капитан, ни я, да и никто другой его не знает, а вы сами доказали нам, что вы сможете его узнать.
— Но я… Вы ведь сказали, что он развлекается на первоклассных морских курортах, а я… — Она улыбнулась, как будто мысль о том, что она, Малгожата Маковская, могла бы искать преступника на первоклассных морских курортах, показалась ей абсолютно комичной.
Капитан Зентек посмотрел на нее и понимающе кивнул головой.
— Действительно, шеф. Не знаю, как кому, но пани было бы, наверное, нелегко начать вести жизнь фифочки на пляжах в Сопоте или Здроях и проводить вечера на дансингах в Устке… — Он усмехнулся, но сразу же стал серьезнее, потому что ему пришло в голову, что даже такой лишенной всяких претензий девушке может быть неприятно слышать из его уст такие явные сомнения в ее возможностях. — То есть… я хотел сказать, что пани, наверное, не принадлежит к людям, которые ведут такой легкомысленный образ жизни: танцы, вино, сон днем и развлечения по ночам, правда?
— Конечно, нет. Я бы даже не смогла долго просидеть ночью. Мне сразу хочется спать. А кроме того, я и танцевать хорошо не умею. Я мало бываю на вечеринках… иногда только хожу на именины к кому–нибудь из подруг.
— И все–таки мы должны попробовать. — В голосе полковника была настойчивость. — Это может занять даже несколько месяцев, вероятно, время до конца сезона на море. Но это наш единственный шанс. Перед этим преступник похитил только сто тысяч и при расточительном образе жизни эти деньги могли закончиться в короткое время. Теперь у него гораздо больше. Если он любит развлекаться, должен снова всплыть на горизонте.
— Вы сказали — несколько месяцев?
— Да. Мы же не знаем, где и когда он может появиться. Ну и узнаете ли вы его с первого взгляда. Вам должно очень повезти, чтобы встретить его, даже если вы будете в одной и той же местности…
— Но я же работаю. Никто меня не отпустит на несколько месяцев! Все, что я могу сделать, это только иногда в воскресенье… — Она замолчала, понимая, что говорит вещи, лишенные смысла.
— Это я устрою. — Полковник махнул рукой. — Дело настолько важное, что все пойдут нам навстречу, тем более организация, которая потеряла двоих работников и понесла такой значительный финансовый ущерб. Впрочем, тут даже не о чем говорить. Вашим коллегам будет объявлено, что вы выехали в санаторий подлечиться после перенесенного потрясения. Это будет звучать весьма правдоподобно.
— Но ведь я не получила никакого потрясения.
— Наверняка, получили, только еще не почувствовали это. Пребывание на прекрасном морском курорте будет вам очень полезно.
— Но я не смогу и… я не хочу этого.
Полковник наклонился над столом в ее сторону. Он был теперь очень серьезным. Всякое выражение веселья исчезло с его лица.
— Этот человек убил уже пять человек и убьет их еще больше, если нам не удастся его остановить. Мы не можем отказаться ни от одного, даже самого малейшего шанса. А вам в самом деле не о чем беспокоиться. Это дело такого рода, что мы откроем вам определенный кредит: вы получите платья, деньги и все, что необходимо для того, чтобы вы производили впечатление состоятельной особы, которой нет необходимости работать и которая путешествует по курортам в поисках новых впечатлений.
— Но как я могу с этим справиться? Я никогда не смогу туда поехать! Я умерла бы там со страху…
Полковник выпрямился и бросил взгляд исподлобья на молодого капитана и незаметно усмехнулся. Во всяком случае, Малгожата не заметила его усмешки.
— Мы подумали и об этом. Капитан Зентек поедет с вами… разумеется, как ваш брат. Будет заботиться и руководить вашими действиями.
— Слушаюсь, шеф, — буркнул Зентек.
— Вот именно. — Это, как успела заметить Малгожата, было любимым выражением полковника. — Думаю, что лишнего времени у вас нет. Поезжайте сейчас к себе, домой, чтобы собрать все, что вам понадобится для этого путешествия. И прошу вас уладить все свои личные дела, которые этого требуют. Разумеется, вы никому не должны рассказывать о нашем разговоре. Ваш отъезд должен быть окружен тайной. Во–первых, мы не знаем, не попытается ли убийца устранить вас, как единственного свидетеля преступления, во–вторых, успех нашего плана зависит от того, чтобы ему даже в голову не пришло, что вы ждете его в одном из мест, в которых он предпочитает отдыхать после своих кровавых подвигов…
Голос полковника взметнулся вверх. В решающие минуты он имел склонность к несколько патетическому стилю. Но несмотря на это, был прекрасным работником следственных органов и обладал большим воображением. Замысел послать девушку на встречу с убийцей пришел ему в голову сразу же, как только он узнал, что она уцелела после нападения. Он встал, обошел стол и положил руку на плечо Малгожаты.
— Я прошу вас ни о чем не беспокоиться. Не каждому удается разыгрывать из себя праздного гуляку за государственные деньги, — рассмеялся он. — Не нужно быть Золушкой!
Малгожата подняла голову.
— Да…
— Любая другая девушка на вашем месте была бы в восторге от такого предложения.
Малгожата сняла очки, протерла их и посмотрела на полковника взглядом, полным отчаяния.
— Но даже если я буду в восторге от этого, как я смогу искать его в первоклассных отелях и ночных ресторанах? Ведь не буду же я туда заходить, просить людей, чтобы надели темные очки, заглядывать им в лица… Нет, ни за что не поеду…
— Прошу вас так не говорить. Для нас важно не только это. Есть и другая сторона медали. Во–первых, вы будете его искать, а во–вторых, он вас не найдет!
— Как это?
— К сожалению, по радио уже был передан отчет о происшедшем и тот факт, что вы вышли целой и здоровой из этого приключения. Поэтому нельзя удивляться тому, что он захочет устранить вас в порядке самозащиты. Думаю, что одним человеком больше, одним меньше на совести не представляет для него большой разницы, а мертвая Малгожата Маковская — это уже почти гарантия безопасности в этой ситуации. Так мне, по крайней мере, представляется. Но ему не удастся этого сделать. Мы вас слегка изменим, так что, наблюдая за вашим банком, он не узнает вас.
— Как это? Вы измените мою внешность?
— Да. Мы должны это сделать. Цвет волос, манера одеваться… Вам будет легче выдавать себя за ту особу, которой вы должны выглядеть. Но об этом потом. Теперь прошу вас быстро поехать домой, забрать то, что вам необходимо, и возвращайтесь к нам. Капитан Зентек отвезет вас и подождет в том месте, которое вы ему укажете. Мы заберем вас из дома сегодня, чтобы не давать этому негодяю ни малейшего шанса.
— Слушаюсь, шеф, — сказал Зентек, вставая со стула. — А я также должен быть состоятельным человеком, слоняющимся по курортам?
— Конечно, если вы ее брат, капитан. — Полковник усмехнулся на этот раз открыто. — Думаю, что вы отлично подойдете для этой цели. Я слышал, что вы очень любите танцевать. Надеюсь, что панна Малгожата быстро у вас научится этому, не правда ли?
— Слушаюсь, шеф… — Зентек развел руками. — Я на все согласен, лишь бы только поймать этого негодяя.
«Даже на пребывание со мной на курорте…» — подумала Малгожата. И хотя она была, как ее окрестил Зентек, девушкой без всяких претензий, ей сделалось грустно. У нее не было ни малейших сомнений относительно того, что думает о поездке с ней этот красивый молодой офицер, который очень понравился бы ей, если бы она не стыдилась думать о нем. Он бы очень ей понравился…
На лестнице горела та же самая, что и всегда, грязная, неяркая лампочка, дающая света ровно столько, чтобы спасти поднимающихся от того, чтобы переломать ноги.
Малгожата начала медленно подниматься, держась за перила. Ее снова охватило ощущение совершенной нереальности происходящего. Ей показалось, что она не была здесь уже много лет, хотя прекрасно знала, что только сегодня утром, без пятнадцати восемь, спустилась по этим ступенькам, отправляясь в банк.
Полдня, проведенные в большом городе, тоже представлялись ей нереальными. Но еще более нереальным было то, что должно было произойти. Через несколько минут она запакует чемодан, оставит в дверях записку для молочника и отправится в неизвестность, в места, о которых слышала, которых не знала и которых боялась, как все люди с буйным воображением боятся действительности: надуманной и пережитой тысячи раз в мыслях, но всегда далекой, а теперь вдруг неожиданно приближающейся.
— Наверное, я буду теперь брюнеткой… — прошептала она, стоя перед своей дверью и роясь в сумочке в поисках ключа. — Брюнетка с голубыми глазами, ведь цвет глаз им изменить не удастся. А может, удастся? Нет, это невозможно.
Она тихо открыла дверь и бесшумно закрыла ее за собой. Она боялась соседских визитов. Такое нападение было огромным событием. а разговор с тем, кто его пережил, был бы для всех огромным впечатлением. Она тихо повернула ключ в замке.
Не снимая плаща, быстро осмотрелась. Вытащила из–под кровати маленький чемодан, положила его на стул и открыла. Потом подошла к окну и открыла его. Нужно проветрить комнату перед отъездом. И остановилась в задумчивости…
— А может, оставить его приоткрытым? — спросила она себя вполголоса. — Иначе все у меня заплесневеет. И дай Бог, чтобы не протекла крыша… — Она посмотрела наверх. — Приеду, а тут все сгнило…
Она постояла минуту в нерешительности, потом махнула рукой. Открыла шкаф и начала просматривать висящие в нем платья. Но ни одно не казалось ей подходящим для Золушки, отправляющейся в большой незнакомый мир.
— Не буду Золушкой… — Она усмехнулась, слушая эхо слов в пустой комнате. Потом вдруг резко повернулась. Книжка? Да. она же была в кармане плаща… Она вытащила ее.
В переплете книги была круглая дырка от пули, прошившей его насквозь. Малгожата сунула в эту дырку палец. Потом вынула его и открыла книжку.
Дырка пришлась на слово «не» и в заглавии остались только два слова:
«БУДУ ЗОЛУШКОЙ!»
Она вздохнула. Что ж, об этом было нетрудно догадаться. Человек рождается Золушкой и Золушкой останется. Чудес не бывает.
Она сделала движение, как будто хотела бросить книгу на кровать, но поколебалась и сунула ее в чемодан. Теперь надо взять полотенце, мыло, зубную щетку и белье. Это было все.
Она выдвинула ящик стола в поисках бумаги и карандаша. Под руку ей попался старый географический атлас, сохранившийся со школьных времен. Малгожата Маковская, класс 11а. Как это было давно!
Побережье было на второй странице. Малгожата провела карандашом по линии, отделяющей голубую поверхность моря от земли, наконец остановилась на Здроях, усмехнулась, подчеркнула это название и нарисовала рядом силуэт стройной девушки с прической–хвостиком и в туфельках на шпильках.
Теперь — записка, и это уже все. Да, окно. Она подошла к окну и, закрывая его, посмотрела вниз. Везде были люди, которых она покидала, быть может, на несколько месяцев.
Та самая молодая девушка, которую она видела сегодня утром перед зеркалом расчесывающей волосы, теперь стояла выпрямившись, явно примеряя новую блузку. Марыся Клосек…
Ей захотелось наклониться и крикнуть: «До свидания, Марыся, до свидания, все. Я страшно рада, что так долго вас не увижу!»
Она тихо закрыла окно, взяла со стола записку, со стула чемодан, вышла, всунула записку в дверь, заперла ее на ключ и быстро сбежала по лестнице.
Хорошо, что она никого не встретила. Панна Малгося, расскажите, долго ли мучался этот старик Станислав? А Гадомский? А как там все было на самом деле? Только расскажите всю правду…
Никого из них не интересовала смерть этих людей. Всех интересовало, как эта смерть наступила. В прошлом году трактор переехал ребенка. Тогда толпа стояла долго: мужчины, женщины и дети разглядывали гусеницу трактора и спорили, что там такое, белое, мозг или кость, растертая в порошок…
Никто никого на самом деле не жалеет.
Когда это дошло до ее сознания, она прониклась к себе жалостью. Она была одна на свете.
Малгожата быстро шла по темной улице по направлению к машине, которая ждала ее за углом с погашенными фарами.
При ее появлении человек за рулем включил зажигание. Машина тронулась с места.
— Я все сделала, — сказала она, слегка запыхавшись, усаживаясь на сидение. — Но ведь все это совершенно бессмысленно, правда? Как вы думаете?
— Мне тоже так кажется… — Зентек, одетый в штатское, не отрывал глаз от дороги. — Но другого выхода нет. Придется нам помучаться. А может быть, вам и в самом деле удастся узнать этого типа? Тогда все оплатится.
— Наверное…
В голосе Малгожаты было столько сомнения, что он оторвал глаза от дороги и с интересом взглянул на девушку.
— Вы думаете, что это мелочь: поймать такого человека?
— Нет. Я не об этом думала. Вы жили когда–нибудь в настоящем первоклассном отеле? Я — никогда. И вообще, даже в Закопане была только раз на автобусной экскурсии. Ее организовал наш социальный отдел. Но мы только измучились, потому что был такой туман, что за целое воскресенье мне не удалось увидеть никаких гор, а уже надо было возвращаться. В Камоцк мы вернулись в три часа утра. А в восемь все должны были быть в банке.
— Я жил в первоклассных отелях. — Зентек кивнул головой. — По службе, разумеется. Не скажу, что это мне очень понравилось. Я предпочитаю кемпинги… — Он снова повернулся и с симпатией взглянул на девушку. — Вы, по–моему, этим так же довольны, как и я? Что? Но ничего не поделаешь. Как–нибудь справимся… сестричка! — и рассмеялся в темноте.
— Вам легко говорить. Вы любите танцевать… и умеете.
— А вы не умеете… — Капитан вздохнул.
Они оба замолчали. Машина увеличила скорость и быстро понеслась через лес. В какой–то момент они увидели издалека в свете фар толстую ветку дуба, протянувшуюся над шоссе.
— Это здесь… — шепнула Малгожата и невольно вздрогнула.
— Знаю… — Зентек кивнул головой.
Лес закончился, и машина ехала теперь среди полей, освещенных светом луны. На небе, там, куда не доходил ее свет, горели звезды. От туч, которые утром висели над Камоцком и окрестностями, не осталось и следа.
Машина, в которой ехали Малгожата и капитан Зентек, миновала этого человека еще на улицах Камоцка.
Он шел быстро: высокий неясный силуэт, избегающий света редко поставленных уличных фонарей.
Приблизившись к дому, в котором жила кассирша Маковская, он замедлил шаг и как бы растворился в полумраке, окружающем вход в здание. Через минуту он был уже внутри.
Войдя в дом, он с минуту постоял, прислушиваясь. Из–за одной двери доносились приглушенные голоса, там была семейная ссора. Не считая этого, вокруг было совершенно тихо. Человек поглубже натянул шляпу, потом поднял и натянул на лицо спрятанные до этой поры под воротником плаща очки мотоциклиста.
Ступая на цыпочках, он начал подниматься по ступеням. Не останавливаясь, он вынул из кармана пистолет, снял его с предохранителя и сунул обратно. Из другого кармана он вынул пружинный нож и, положив его в углубление ладони, сунул лезвием в рукава
Лестница закончилась. Человек осмотрелся и на цыпочках подошел к ближайшей двери. В слабом свете засиженной мухами лампочки он прочитал: «Малгожата Маковская».
Потом он заметил сунутую в дверь записку. Тихо постучал левой рукой. Пальцы его сжались вокруг рукоятки ножа. Постучал еще раз, потом нажал на ручку. Дверь была заперта. Из–за чьих–то дверей доносилось пение. По радио шел концерт.
Человек быстро вынул из кармана связку ключей, взглянул на замок и открыл ее первым же ключом, который взял в руки. Вошел, тихо закрыл за собой дверь, заперев на задвижку по–прежнему без шума.
В коридоре послышались шаги. Человек встал за дверью. Пружинный нож открылся с тихим щелчком. Но шаги стихли в направлении кухни, и раздался приглушенный женский голос:
— Пани Ганская! Идите сюда, а то у вас вся вода выкипит! Хлопнула другая дверь, другой женский голос что–то ответил, потом снова раздались шаги, и все стихло.
Не закрывая ножа, человек потянулся левой рукой к заднему карману брюк и вынул оттуда маленький электрический фонарик. Очки он снова опустил на шею.
Тусклое пятно света начало свое путешествие по комнате, переносясь с места на место. Потом упало на записку, которую он минуту назад вынул из двери.
«Уезжаю на несколько дней в санаторий, потому что врач рекомендовал мне отдохнуть после этого происшествия. Молоко отдавайте пани Ганской, потому что у нее маленькие дети, а заплачено все равно до первого. Большое спасибо. Маковская».
На обратной стороне записки было написано большими буквами:
«ПАНУ МОЛОЧНИКУ!»
Человек постоял неподвижно в темноте, держа листок двумя пальцами, так как тремя другими все еще поддерживал в рукаве открытый нож. Потом положил листок на стол. Круг света скользнул по атласу, лежащему на столе, и замер на смешном рисунке девушки с конским хвостом и в туфельках на шпильках. Рядом было подчеркнуто название:
«ЗДРОИ…»
Фонарик осветил приоткрытый ящик, полный бумаг. Человек сунул нож в карман, положил фонарик в ящик и быстро начал рыться пальцами в ворохе записных книжек, тетрадей и других мелочей.
Наконец его пальцы, обтянутые резиновыми перчатками, наткнулись на конверт, в котором чувствовалась стопка чего–то жесткого. Он быстро открыл конверт. Оттуда высыпались фотографии. Часть из них была сделана фотографом–любителем, часть — в провинциальном фотоателье, несколько снимков явно были для служебных удостоверений. Он перебирал их одну за другой и на четвертой обнаружил надпись, сделанную на обороте ровным, каллиграфическим почерком: «Малгожата Маковская, род. 11 апреля 1938 г. в Камоцке». Ниже был адрес и маленькая круглая печать домового комитета, удостоверяющая подлинность данных. Снимок явно когда–то был сделан для служебной надобности, но потом остался неиспользованным. Человек быстро спрятал его в карман. Остальные засунул обратно в конверт и положил его на то же самое место, закрыл ящик, и фонарик погас.
В темноте он подошел к незанавешенному окну и, не подходя слишком близко к стеклу, посмотрел вниз, как будто хотел измерить расстояние до тротуара и изучить возможность проникновения в комнату этим путем. Везде было темно. Он оперся на подоконник и слегка наклонился.
В эту секунду его залил яркий свет из окна дома, расположенного напротив. Прежде чем он успел отпрянуть, заметил, что в этом окне стоит молодая красивая девушка в одном белье, придерживая рукой портьеру. Он не разглядел хорошо ее лица, потому что лампа находилась у нее за спиной, в глубине комнаты. Но она явно заметила его, потому что свет падал ему прямо в лицо. Это продолжалось, впрочем, только какую–то долю секунды. Он отпрянул тут же. Девушка удивленно смотрела на него, потом, вспомнив, что не одета, тоже отпрянула, набрасывая на плечи халатик. Он стоял в глубине комнаты, в бешенстве сжимая в руке погасший фонарик.
— Она успела увидеть… — прошептал он, покачивая головой со злостью. — Уже темно, а я отпрянул сразу…
Но он не был в этом убежден. Какое–то время он постоял посреди комнаты, морща лоб и прикусив нижнюю губу. Потом повернулся и быстро направился к двери.
В коридоре была тишина. Он отодвинул запор, нажал на ручку двери и закрыл ее за собой, снова всунул в щель записку для молочника и поспешно на цыпочках начал спускаться по лестнице.
Через несколько секунд он исчез в темноте, а когда вынырнул из нее на темную улицу, тот, кто внимательно следил бы за ним, мог бы заметить, что на нем уже нет очков, а воротник плаща опущен. Руки он держал в карманах, а когда вытащил их оттуда, чтобы закурить, перчаток на них не было.
Заметив, что зажигалка слегка дрожит у него в пальцах, он тихо выругался.
С утра сегодня ему не везло. Эта кассирша, оставшаяся живой в продырявленном, как решето, автомобиле, а теперь еще эта свистушка в окне…
Но та, в окне, никак не могла запомнить его лицо.
— Ты слишком нервничаешь, — шепотом сказал он себе.
Но он был человеком довольно педантичным и, вступив на дорогу преступления, верил, что, избавившись от всех следов, человек будет неуловим. После первого раза так и произошло. Теперь, собственно, тоже было так… но план не удалось осуществить полностью. Остался живой свидетель.
Человек усмехнулся, выходя из городка. Эта последняя оплошность должна быть исправлена. Он коснулся пальцами фотографии, лежащей в кармане плаща.
— Здрои, — проворчал он. — Хорошее место. Очень красивое. Хорошо помогает при расстроенных нервах…
Выражение лица у него стало серьезным, он свернул с дороги и нашел свою машину, оставленную в лесочке. Но это уже был не маленький «фиат», а…
Он включил зажигание, и через минуту автомобиль двинулся в сторону далекого города, огни которого светились вдали на линии горизонта. На небе сияла круглая голубоватая луна, освещающая шоссе.
Во второй половине следующего дня полковник сидел в своем кабинете, склонившись над небольшой картой Польши. Рядом с ним, опершись о стол локтями, капитан Зентек всматривался в маленькие красные кружочки и задумчиво водил по ним карандашом, который держал в руке. Потом выпрямился и бросил карандаш на стол.
— Да, шеф… — сказал он без всякого энтузиазма. — Это все, из чего мы можем выбирать. Этот тип водит машину, и, наверное, у него есть собственная, потому что он, по–видимому, переезжал с места на место по всему Побережью. Первая пятисотка появилась в Сопоте примерно через три недели после нападения, но могла быть пущена в оборот немного раньше, чем попала в банк, который ее зарегистрировал. Вы же знаете, что банкнот может долго вращаться среди людей. Впрочем, он тогда забрал много сотен и пятисоток, номера которых в банке не записаны. А это значит, что мог находиться и в других местах, которых мы не в состоянии установить.
— Хм… — полковник постучал пальцем по карте. — Он мог сделать еще одно: поехать на Побережье, там быстро поменять большое количество пятисоток и немедленно вернуться в центральную часть Польши. Тогда наш выезд туда был бы бесцельным… Но этого могло и не быть, тогда выезд может принести пользу. — Он покачал головой. — Во всяком случае — выбора у нас нет. Нам только нужно определить место, куда вам отправиться. Если этот тип появится там только проездом, чтобы обменять банкноты, например, в железнодорожных кассах или в других местах, где всегда толпы народа, тогда нам не удастся ничего сделать. Трудно рассчитывать на кассиров и продавцов в магазинах, даже если дадим им список номеров банкнот. Впрочем, у нас ведь нет этих номеров..,
— Даже если бы они у нас были, — усмехнулся Зентек, — не каждый кассир так наблюдателен, как наша подопечная.
— Вот именно! — Полковник посмотрел на часы, взял телефонную трубку и попросил: — Соедините меня с пятнадцатым… Попросите ко мне Калусскую. Занята? Да, хорошо, можно через пять минут.
Он положил трубку, капитан вопросительно на него посмотрел.
— Они уже заканчивают с ней. Полковник усмехнулся. — Интересно посмотреть, что им удастся с ней сделать?
Что–то, наверное, удастся. В голосе Зентека слышались одновременно надежда и сомнение. — Хотя и говорят люди, что женщину делает одежда, но…
Он замолчал и махнул рукой. Полковник снова усмехнулся.
Кто–то постучал в дверь. Вошла женщина лет пятидесяти, одетая в милицейский мундир. Она остановилась у порога.
— Вы вызывали меня, товарищ полковник?
— Да. Как там наша кассирша?
— Еще несколько минут, и все будет готово. Парикмахер уже закончил свою работу. Сейчас мы подбираем ей сумочку и перчатки. — Она невольно рассмеялась, но сразу же стала серьезнее. — Она очень нервничает, бедняжка, и если бы я постоянно не разговаривала с ней, наверное, расплакалась бы. С разными я встречалась девушками. Сами знаете, кого здесь не встретишь. Но такой, чтобы дрожала от страха при виде красивого платья и парикмахера, еще не видела. Это просто неестественно, панове.
— Ну и как это все смотрится? — серьезно спросил Зентек.
— Так, ничего. Сами увидите. Гораздо лучше, чем можно было предположить. Если бы она еще умела во всем этом двигаться. Не говорю уже о туфлях, это для нее настоящая драма. Но так вообще… И она снова усмехнулась, припомнив что–то.
— Хорошо вам, товарищ Калусская… — Зентек тоже невольно усмехнулся, хотя совершенно не собирался этого делать. — Вам не надо выезжать с ней на месяц или на два в развлекательную поездку.
— А вы что хотели бы, капитан, чтобы вам государство определило в помощницы Джину Лоллобриджиду да еще наградило медалью за самопожертвование?
Милиционер Калусская, несмотря на то, что была всего лишь сержантом, была чем–то вроде особого учреждения в воеводской комендатуре, и ее отношение к молодым офицерам включало в себя наравне со служебной субординацией фамильярность и материнскую заботу об их жизни.
— Не нужна мне никакая Лоллобриджида, но хотелось бы иметь с собой кого–то, кто мог бы свободно вести себя в тех местах, где появляются набитые деньгами люди. Думаю, что мы потерпим неудачу, и это все.
— Во всяком случае, она очень наблюдательна, — шепнул полковник, рассматривая карту. — Пришлите ее ко мне, товарищ Калусская, как только она будет готова.
Выходя, Калусская подмигнула Зентеку, который отвернулся и быстро наклонился над картой.
— Ясно одно… — Полковник очертил на карте пальцем большой круг. — Переезды с курорта на курорт не имеют смысла. Таким способом мы будем искать его до конца света. Он направится в Устку, когда вы будете находиться в Сопоте, а когда поедете из Сопота в Здрои, он как раз приедет в Сопот. Если он хочет сыпать деньгами в разных местах и одновременно развлекаться, то нужно ждать его в одном месте. Добрый старый метод, хорошо себя зарекомендовавший. В конце концов вы сможете его дождаться. Какое место вам кажется более подходящим?
Зентек с минуту подумал, скользнул глазами по красным кружочкам, расположенным на карте.
— Наверное, Здрои… — сказал он после недолгого размышления. — Да, Здрои.
— Почему?
— Это самое лучшее, — он остановился, подыскивая слова. — В Здроях, в сущности, только одна улица, на которой все встречаются, и несколько ресторанов, которые можно обойти за два часа. Пляж тоже один и удобен для наблюдения. Если мы поселимся в хорошем месте, то есть в «Империале», потому что это самый дорогой и самый лучший отель, и ежедневно будем обходить все ключевые пункты, то должны встретить каждого приезжего. Да. По моему мнению, только Здрои…
— Согласен, — Полковник кивнул головой. — Поезжайте в Здрои.
И здесь очень пригодилось случайно подчеркнутое Малгожатой название местности. Если бы капитан Зентек знал, что в ту же самую минуту, в том самом городе другой человек, тот, кого он так хотел встретить, сидит над такой же картой и вглядывается в ту же самую красную точку; зная будущее, он побоялся бы брать с собой Малгожату Маковскую. Но, к счастью для одних и к несчастью для других героев этой драмы, будущее нельзя предвидеть.
Послышался тихий стук в дверь.
— Прошу. — Полковник поднял голову.
Дверь медленно отворилась.
— Ну что там такое? — прошептал Зентек нетерпеливо. Ему очень не хотелось, чтобы им теперь помешали.
На пороге стояла стройная, красивая девушка в сером, прекрасно скроенном костюме. На ногах у нее были туфли на очень высоких каблуках с такими узкими носами, что, казалось, клюют пол. Короткие пышные черные волосы обрамляли высокий красивый лоб. Большие, может быть, чуть–чуть слишком подкрашенные глаза с отчаянием смотрели на обоих сидящих мужчин.
Полковник поднялся с места.
— Слушаю вас, — удивленно сказал он. — Вы по какому делу?
Девушка ничего не ответила. Она стояла, опершись легонько красивой рукой о притолку.
— Прошу вас… Хм… Входите, пожалуйста.
Полковник повернулся к Зентеку и сказал вполголоса:
— Идите, капитан, вниз и устройте им там головомойку. Пусть караульный вместе со служащим из бюро пропусков немедленно поднимутся ко мне. Нужно выяснить, каким образом человек, не имеющий пропуска, может разгуливать по нашему зданию и стучать, куда ему вздумается, без доклада… — Он посмотрел на девушку. — Прошу вас. Вы ко мне?
Прежде чем Зентек успел встать, девушка оторвалась от двери и сделала несколько неуверенных шагов. Она подошла к столу, положила на него свои тонкие кожаные перчатки и маленькую сумочку того же самого оттенка. Потом неожиданно наклонилась, сняла туфли на шпильках и поставила их рядом с сумочкой и перчатками.
— Я… я не умею ходить на шпильках и… я хочу вернуться домой, — сказала она монотонным голосом Малгожаты Маковской. — Прошу вас отпустить меня. Очень прошу… Сейчас же…
— Это вы? — тихо спросил Зентек. — Да, это действительно она, шеф.
— Я. — Малгожата умоляюще сложила руки. — И прошу вас отдать мне мои туфли. Даже милиция не имеет права отбирать у граждан их обувь…
И она разрыдалась.
— Что они со мной сделали?.. Что они со мной сделали?
Полковник ожил. Он обошел стол и осторожно снял с него туфли. Потом наклонился и осторожно поставил их рядом с девушкой.
— Вы прекрасно выглядите, — убежденно сказал он. — Вы смотрели на себя в зеркало?
— Смотрела ли в зеркало? — Малгожата перестала плакать. Она явно была ошеломлена… И снова подбородок у нее затрясся. — Но это же не я. Я выгляжу не так.
Полковник указал пальцем на туфельки.
— Я даже не предполагал, что у вас такие маленькие ноги.
— Тридцать четыре с половиной, — сказала Малгожата и вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Вот именно. Тысячи женщин отдали бы полжизни за такой маленький размер обуви. И вообще вы очень красивы. Да, исключительно красивы. И сами об этом до сих пор не знали, правда? Вы даже не предполагали этого. Какое счастливое стечение обстоятельств, что… — улыбнулся он ей, — что государство все это финансирует. Хотя, разумеется, у вас будет задание, но тем не менее пляж, солнце; танцев и отдыха вас при этом никто не лишает. За работу, Золушка! Желаю вам успеха. Когда нам удастся поймать преступника, вы вернетесь домой и будете вспоминать эти несколько недель, проведенные у моря, с большим удовольствием. Золушка, прошу вас надеть туфельки!
И Малгожата Маковская тоже неожиданно улыбнулась сквозь слезы. Она наклонилась и всунула свои маленькие ножки в узкие лодочки шпилек.
Но ни полковник, ни капитан Зентек не услышали и не заметили, что губы ее тихо двигаются.
— Не буду Золушкой, — прошептала девушка. — Не буду… Но как это сделать? Боюсь, боюсь, боюсь…
Когда она выпрямилась и посмотрела на них, Зентек с удивлением увидел, что у нее огромные голубые глаза, которые смотрели так невинно и умоляюще, что он внезапно почувствовал желание позаботиться об этой беззащитной, наивной девушке и уберечь ее.
Он потряс головой, чтобы избавиться от этого странного ощущения. В эту самую минуту он заметил, что полковник наблюдает уже не за девушкой, а за ним.
И, возможно, ему это только показалось, но он мог бы поклясться, что в глазах полковника было явное веселье.
— Хорошо, — холодно сказал капитан Зентек. — Раз вы уже готовы, приступим к обсуждению подробностей нашего плана.
— Да. — Малгожата Маковская кивнула красивой черноволосой головкой, и капитан быстро начал рыться в бумагах на столе своего шефа, хотя не мог понять, что он там ищет.
Но ему не хотелось, чтобы кто–то из них увидел, как он покраснел до ушей.
Служащий отеля внес в номер чемоданы, поставил их посреди комнаты на ковре, потом подошел к окну и отодвинул шторы. Комната осветилась ярким солнечным светом, а когда служащий открыл окно, створки которого бесшумно распахнулись, она наполнилась отдаленным шумом моря и голосами людей на пляже.
Служащий отошел от окна и застыл в позе, полной почтения.
Женщина, которая вошла в комнату, была молодой, черноволосой, стройной и красивой. Она расстегнула пуговку летнего дорожного костюма, сняла перчатки и осмотрелась. На секунду служащему показалось, что эта красивая женщина чем–то испугана. Но, когда она вынула из сумочки и с улыбкой протянула ему десятизлотовый банкнот, он поклонился и молча вышел. Идя по коридору, он усмехнулся про себя. Ему было только пятнадцать лет, но женская красота произвела на него большое впечатление. Впрочем, молодые девушки, как правило, были с ним гораздо любезнее, нежели те, которые были старше лет на десять–пятнадцать. Старушки были добры к нему, но имели обыкновение расспрашивать, ходит ли он в школу и как учится. Оказавшись внизу, он уселся за свой стол, наблюдая за прогуливающимися через открытые двери отеля.
Тем временем молодая женщина, которая осталась одна в комнате, осмотрелась еще раз, недоверчиво подошла к кровати, уселась на ней и подпрыгнула несколько раз, как ребенок, пробуя пружинность матраца. Потом встала и подошла к открытому окну. Солнце осветило ее лицо, она закрыла глаза, но сразу же открыла их снова и сосредоточенно стала смотреть в голубую даль моря, где у самого горизонта на восток плыл маленький, как игрушечный, кораблик, сопровождаемый полоской черного дыма.
Она смотрела долго, пока глаза у нее не начали слезиться. Потом повернулась и потянулась к своей маленькой сумочке, из которой вынула темные очки. Когда она надела очки, внимательный наблюдатель после некоторых колебаний смог бы узнать в ней прежнюю Малгожату. Она посмотрела на море еще немного, а потом вернулась к кровати. Затем начала обходить комнату, слегка прикасаясь ко всем предметам. Остановилась перед монументальным ящиком телевизора, открыла дверь ванной комнаты, заглянула и удивленно покачала головой. Она вошла туда и повернула два вращающихся зеркала, в которых отражался ее элегантный силуэт. Стоя перед одним из них, она легким красивым движением поправила волосы и улыбнулась себе. Вернувшись в комнату, она остановилась у кровати и подняла телефонную трубку. Аппарат был белого цвета, и вместо шнура у него была плотно скрученная спираль, которая растянулась, когда Малгожата поднесла трубку к уху.
— Центральная, слушаю, — раздался любезный голос в трубке.
— Что? Нет, ничего, прошу прощения. — Испугавшись, она быстро положила белую блестящую трубку на место.
Наверху она только теперь заметила очень красивую люстру с тремя рожками. Она подошла к стене и нажала одну из имеющихся там кнопок, потом — вторую, потом — третью. Но люстра не загоралась. Девушка пожала плечами и подошла к чемоданам.
Она стала вынимать оттуда одно за другим белье, пижамы, блузки. Она слегка оглядывала их, бросая на кровать, тихо напевая и постоянно удивленно качая головой.
Кто–то тихо постучал в дверь.
— Прошу…
Она выпрямилась и улыбнулась. Но это был не капитан Зентек. В дверях стоял невысокий лысый мужчина в белой куртке. Он поклонился и, держа ладонь на ручке двери, сказал:
— Добрый день, уважаемая пани. Вы звонили, правда? Хотите причесаться и помыть головку после путешествия, не правда ли?
— Я?.. Нет… — Она испуганно покачала головой. — Я только вошла, — извиняющимся тоном сказала она.
Раздался другой стук.
Молодая, изящная, немного излишне подкрашенная девушка, также в ослепительно белой одежде, улыбнулась Малгожате.
— Добрый день! Маникюр, не правда ли?
Малгожата открыла рот, но прежде чем она успела ответить, раздался третий стук.
— Что подать уважаемой пани? Что–нибудь из еды или из напитков? Может быть, мороженое, потому что сегодня очень жарко? — Официант с убийственными бакенбардами остановился в ожидании, с салфеткой, переброшенной через руку.
— Но я в самом деле… не звонила. — Малгожата протестующе покачала головой.
Стоящая в дверях тройка в белых одеждах обменялась быстрыми взглядами.
— Наверное, нам показалось, — с улыбкой сказала девушка. — Извините.
— К вашим услугам… — добавил парикмахер.
И все трое исчезли.
Когда дверь за ними закрылась, Малгожата медленно подошла к стене и посмотрела на кнопки, которые нажала за минуту до этого. Над каждой из них была нарисована своя картинка: нож с вилкой, расческа и ножнички.
Девушка опять покачала головой и вернулась к чемодану. На дне его лежала книжка. Она взяла ее, уселась на край кровати, по–хозяйски, отогнув угол покрывала, и погладила шершавую поверхность обложки, посредине которой виднелось отверстие, проделанное пулей.
«Еще немного, и меня бы не было на свете… Уже никогда… Я не приехала бы сюда. Меня похоронили бы вместе с теми двумя. Пан директор произнес бы короткую речь, что мы погибли на посту. Инка положила бы цветы на могилу и, наверное, поплакала бы немного. А потом поехала бы на свидание…» — Она подняла голову и посмотрела в окно.
— В газете написали, что это чудо, — громко сказала она. — Чудо, что я осталась жива. Значит, что я на самом деле должна была быть убита. А если я живу, это значит, что… что… — Она посмотрела на книжку. — Нет, я не должна быть Золушкой. — Она встала и снова подошла к зеркалу. — Как это произошло? Все равно. Ты находишься здесь, Малгося, и у тебя нет другого выхода, кроме как перестать быть Золушкой из маленького городка.
Она выпрямилась, но лицо в зеркале ответило ей испуганными, широко открытыми глазами, а губы девушки в зеркале тихо сказали:
«Я умру со страха. Я знаю, что умру со страха. Я никогда не смогу быть не такой, как я есть. Никогда в жизни».
Малгожата вздохнула и закрыла глаза. Девушка в зеркале, разумеется, исчезла. С минуту она стояла неподвижно, потом подняла веки и, не глядя больше в зеркало, подошла к расположенному на стене щитку с кнопками. Открытой ладонью она нажала все три кнопки сразу и отпрянула на середину комнаты.
А когда раздался стук и в открывшейся двери появились те же самые три особы, которых она перед этим отослала, Малгожата свободно улыбнулась им. Потом, растягивая слова и стараясь сделать выражение лица, которое могла бы иметь очень богатая, скучающая и привыкшая к обслуживанию и комфорту особа, сказала:
— На этот раз я действительно звонила. Прошу причесать меня, сделать маникюр и… и принесите мне, пожалуйста, рюмку бургундского.
Она все еще с улыбкой смотрела на них, но сердце ее заколотилось от страха. Никто не усмехнулся. Они поклонились.
— Хорошо, уважаемая пани.
— Сию минуту, уважаемая пани.
— Уже несу, уважаемая пани.
И снова исчезли. Выпрямившаяся фигура девушки внезапно как бы обмякла, плечи опустились. Но через несколько секунд она снова выпрямилась.
— Бургундское… — сказала она открытому окну и голубому небу. — Это неплохое слово, Малгожата, — бургундское…
Комната, в которой в эту минуту стоял капитан Зентек, очень напоминала ту, в которой расположилась Малгожата, с той только разницей,, что отделана была в более темных тонах.
Зентек быстро взглянул на себя в зеркало, пригладил волосы и поправил воротник мягкой белой рубашки. Потом вышел, заперев за собой дверь на ключ. Над его комнатой блестели три металлические цифры: «101».
Коридор второго этажа был широк и устлан толстым красным ковром, приглушающим звук шагов. Капитан прошел по нему и, оказавшись на противоположной стороне лестничной клетки и лифта, остановился у двери под номером 117. Тихо постучал.
— Прошу, — долетел до него приглушенный голос Малгожаты.
Зентек заколебался на секунду.. Ему показалось, что, когда он подходил к двери, оттуда были слышны какие–то другие, мужские голоса. Он нажал на ручку.
— Мне пришло в голову, что мы можем сейчас…
Он оборвал фразу на половине и как вкопанный остановился при виде того, что делалось в комнате. Малгожаты вообще не было видно, просматривались только некоторые фрагменты ее фигуры. Голова была спрятана в серебристом шлеме сушилки для волос, тело — покрыто белым полотенцем. Одна стопа находилась в тазике с горячей водой, вторую держала в руках сидящая на маленьком стульчике девушка, которая быстро манипулировала в эту минуту странной формы ножничками и даже не подняла голову, когда он вошел, занятая без остатка своей работой, как хирург, выполняющий сложную операцию. На маленьком столике около сидящей Малгожаты стоял высокий узкий бокал, до половины наполненный пурпурным, искрящимся на солнце напитком.
— Ох, прошу прощения. Я не знал… — Зентек сделал движение, как будто хотел отпрянуть назад.
— Сейчас я буду готова, братик, — донесся до него веселый голос. — Подожди меня внизу, хорошо? Как только я буду готова, сразу спущусь!
— Ладно. Я, разумеется, подожду тебя в холле.
Он вышел и закрыл за собой дверь. Какое–то время он стоял перед ней, бессмысленно вглядываясь в блестящие цифры номера, и внезапно фыркнул от смеха.
Он повернулся и пошел по коридору, а потом спустился вниз по лестнице, спиралью окружающей широкую застекленную шахту лифта. Он все еще смеялся, только оказавшись под огнем любопытных глаз регистратора, портье, лифтера и боя в красной курточке, с трудом постарался придать своему лицу скучающее, безразличное выражение. Бой через секунду сорвался и выбежал из отеля при виде подъезжающего автомобиля, на верху которого громоздилась пирамида чемоданов. Сезон в Здроях только начинался, и прекрасная погода привлекала сюда большое количество гостей.
Зентек осмотрелся. Холл отеля сиял чистотой, и с первого взгляда было видно, что «Империал» готов принять всех, у кого хватит средств провести отдых в самой роскошной обстановке, какую можно отыскать на протяжении ближайших двухсот километров.
Капитан осмотрелся с удовольствием. Для человека, недавно получившего полмиллиона злотых, «Империал» был идеальным местом пребывания. Если, разумеется, этот человек приедет сюда…
Зентек вздохнул в душе, но потом настроение у него снова улучшилось. Во всяком случае, выбор места был правильным. Теперь не оставалось ничего другого, только ждать и дать девушке как можно больше возможностей для наблюдения за прибывающими на курорт.
Он поднял голову. Бой и портье как раз внесли чемоданы и поставили их у входа в лифт. За ними в холл вошла пара полных седых людей: мужчина и женщина, красные, запыхавшиеся в слишком теплой дорожной одежде. Они подошли к регистрационной стойке. Мужчина четко назвал свою фамилию и номер заказа. Служащая наклонила голову и с улыбкой подала портье ключ от номера.
Капитан снова углубился в свои мысли. К счастью, много людей можно было сразу отбросить. Вот такой, к примеру, полный пожилой мужчина не смог бы соскочить с находящегося в четырех метрах над землей ствола дуба, держа, к тому же, в руках автомат.
Песок был горячий и сухой. Погрузив в него руки, Малгожата наткнулась на маленькую розовую раковинку, осторожно взяла ее и положила на ладонь.
— У Инки есть много таких ракушек, нанизанных на нитку… — сонно сказала она. — Она носит их иногда как бусы с летними платьями…
— Кто эта Инка? — Капитан Зентек не повернул головы. Он зевнул и закрыл глаза. Солнце было в зените, и жаркий воздух окутывал их белые тела, лежащие на большой махровой простыне, разложенной в нескольких десятках шагов от моря.
— Подруга. — Малгожата сдула песок с раковинки и положила ее на свою пляжную полотняную сумку. Посмотрела наверх и сощурилась. — Двенадцать… В это время у нас всегда полно клиентов…
— Да… — Зентек открыл глаза и приподнялся на локте. На пляже было достаточно много людей, но они уже проделали две прогулки по его территории полчаса назад, теперь уже вряд ли можно было ожидать нового наплыва отдыхающих. Кто собирался прийти, уже пришел. Через час начнется массовый уход. — Почему именно в двенадцать? — спросил он без всякого интереса.
Двое последних почти бессонных суток давали о себе знать.
Ему ужасно хотелось спать, а спокойный шум лениво накатывающихся на берег волн, которые затем с тихим однообразным шелестом расплывались на его песчаной поверхности, действовали на него как колыбельная.
— Потому что в двенадцать съезжаются люди с разных предприятий и заводов всего повята. Так уж сложилось. Постоянно приходят одни и те же люди. Но я совсем их не знаю, вы знаете… Только руки…
— Как это руки? — Он уселся, вынул из сумки бутылку с маслом и намазал себе плечи, одновременно думая о том, что ни за что на свете не хотел бы оказаться сейчас в кабинете полковника на одном из совещаний, на которых было необходимо концентрировать внимание, потому что шеф говорил быстро и требовал, чтобы ему задавали вопросы, если кто–то чего–то не поймет. Эту мысль он немедленно отогнал от себя, потому что ставил службу превыше всего и даже такие чувства, которые против своей воли испытал минуту назад, считал нелояльными по отношению к обязанностям офицера милиции.
— Да, руки. Окошечко кассы расположено так низко, что заслоняет голову клиента. Я вижу только руки, документы и средние пуговицы пиджаков, — рассмеялась она. — Боже, как тут хорошо! Не знаю, что вы подумаете обо мне, но если бы не то, что они… эти двое, Станислав и наш водитель, погибли, то я совсем не огорчалась бы, что этот человек стрелял в меня. Но вы, наверное, мне не верите…
Она взяла у него бутылку с маслом и вылила оттуда немного на ладонь, потом начала старательно втирать липкую жидкость в тело.
— Умоляю тебя, не говори мне «вы». Мы не можем об этом забывать.
Малгожата откинулась на полотенце и, лежа навзничь, закрыла глаза. Он посмотрел на нее и покачал головой. В очень открытом купальном костюме она выглядела выше, стройнее и изящнее, чем даже в одежде. Перед его глазами мелькнул тот ее образ, который впервые предстал перед его глазами два дня назад: сгорбленная, некрасивая, необаятельная сидела она напротив полковника, повторяя только «да» и «нет». Как это было возможно?
— Вас что–то беспокоит?
Только в эту минуту он увидел, что девушка смотрит на него из–под полуприкрытых век.
— Нет. — Он решительно покачал головой. — Я просто постоянно думаю о том, что мы приехали сюда и будем здесь ждать его, а он может не появиться тут в течение ста ближайших лет.
— Да, это было бы нехорошо, — спокойно сказала она тоном, который явно говорил о том, что она ничего не имела бы против этого. Потом она открыла глаза. — Вы хотите отсюда уехать? Здесь так красиво! То есть, я хотела сказать, что здесь так хорошо, что на его месте я бы обязательно приехала сюда. Я даже не думала, что наше море выглядит так же, как море в фильмах.
— Мы приехали сюда не восхищаться Балтийским побережьем а найти убийцу, который может сюда не приехать. И в этом состоит самая главная проблема.
— И что вы хотите сделать?
— Не говори мне «вы». Даже наедине ты должна к этому привыкать.
— Тогда: что хочешь сделать?
— Ничего. У нас нет другого выхода. Полковник тоже так думает: у нас гораздо больше шансов встретить его, не меняя места пребывания. Но не будем говорить сейчас об этом. Нужно, чтобы ты отдохнула после дороги и после всех этих событий и… — он усмехнулся, — перемен. Это наше первое и последнее свободное утро здесь. Потом мы постоянно будем среди людей, будем заводить как можно больше знакомств, будем стараться быть на виду и видеть всех остальных. Ты понимаешь, правда?
Он посмотрел на девушку. Она не слушала его. Ее широко открытые глаза вглядывались во что–то за его спиной. Лицо было напряженным.
Капитан молниеносно обернулся, готовый к прыжку или к отражению возможного нападения.
Из воды прямо напротив них вынырнула из волн странная голова, до половины спрятанная под маской для подводного плавания.
— Что? — прошептал Зентек, хотя расстояние и шум волн и так не позволили бы выходящему из воды человеку услышать ни слова, даже сказанного нормальным голосом.
Малгожата ничего не отвечала. Пловец снял маску и вышел из воды. Это была девушка. Она медленно шла вдоль линии прибоя, распущенные волосы спадали ей на плечи, и только теперь стало видно, что это совсем молоденькая девушка, почти ребенок.
Малгожата глубоко вздохнула.
— Это не он. — Черты ее лица смягчились. Она посмотрела на Зентека и сконфуженно улыбнулась. — Я с самого начала знала, что это не он, но я испугалась этой головы над водой. — Она потерла лоб рукой. — Наверное, это уже не пройдет у меня. Со вчерашнего дня я смотрю на людей совершенно иначе… Меня притягивают очки. Я постоянно сравниваю, сравниваю и вспоминаю…
— Это прекрасно! — Капитан явно был доволен. — Об этом ведь и шла речь! Все это пройдет, когда мы в конце концов его поймаем.
— Да, тогда все пройдет, — тихо сказала девушка и искоса посмотрела на Зентека. — Но для вас это, наверное, будет очень счастливый день. Вы вернетесь к своей работе, к своей семье, к жене… Наверное, вы уже скучаете, правда?
— Во–первых, у меня нет ни семьи, ни жены, а во–вторых, то, что я здесь делаю, это тоже моя работа, а в–третьих, не знаю, что я сделаю, если ты не перестанешь говорить мне «вы»! Завтра все Здрои будут знать, что мы с тобой вовсе не брат с сестрой, а от этого только один шаг до сплетен и до того, чтобы кто–то начал задумываться, что мы здесь делаем вместе.
— Ну, они, наверное, подумали бы… — Малгожата замолчала и покраснела. В душе она поблагодарила провидение за то, что солнце светило прямо в глаза, что весьма затрудняло наблюдение. Впрочем, капитан в эту минуту на нее не смотрел. — Извини. Я не могу сразу привыкнуть, но я буду очень стараться, чтобы не испортить нам работу.
Она замолчала. Зентек посмотрел на часы, лежащие между ними, снова лег навзничь и замер. Они лежали так, вслушиваясь в шум волн и тихий шелест ветра, который поднялся и зашумел в листьях растущих на острове деревьев.
— О чем ты думаешь? — неожиданно спросил он.
— Об этом пловце.
— Почему? Ведь ясно, что эта девушка не может быть тем, кого мы ждем.
— Я не об этом думала. А о том, что если бы это был он, то уже сегодня вечером мы вернулись бы домой, правда?
— Ну, разумеется. Не было бы повода продолжать сидеть здесь.
— Вот именно.
— Что «вот именно»?
— Завтра, ровно в восемь, я сидела бы с Инкой в нашей кассе и открывала бы окно. Первый клиент мог бы уже ждать, а мог бы прийти через четверть часа, и Инка успела бы мне рассказать, с кем познакомилась в кино или на именинах у Ковальских. А этот пляж, этот отель, эти ракушки и вы… и ты… исчез бы, как сон… — Она замолчала, но когда Зентек ничего не ответил, добавила через минуту: — Я боюсь.
— Чего? Ведь он не знает, что ты здесь, а потом, сейчас тебя не узнала бы даже родная мать. Я сам никогда бы не поверил, что человек может так измениться.
— Я не его боюсь.
— А чего?
— Вечером мы пойдем на дансинг, правда? А я совсем не умею танцевать.
— Боюсь, — прошептала она и хотела податься назад, но рука Зентека, на которую она опиралась, была решительной и непреклонной. Малгожата прекрасно выглядела в вечернем платье, но сошла по лестнице неуверенно и, увидев через открытую дверь зал ресторана, утопающий в полумраке, со множеством людей, которые уже заняли места за столиками, остановились.
Капитан усмехнулся и наклонился к уху девушки.
— Это совсем не страшно. Ты привыкнешь к этому скорее, нежели предполагаешь. С этим так же, как с умением плавать: нужно иметь достаточно смелости, чтобы прыгнуть в воду. А потом уже все идет само собой.
— Я умею плавать с детства, — сказала Малгожата драматичным шепотом. — Но у нас есть река, а здесь… — она не закончила фразу.
В этот самый момент мимо них прошел высокий красивый молодой человек привлекательной наружности. Он шел один, оглядываясь по сторонам, по всей вероятности, также был здесь первый день, так как кожа его еще не приобрела бронзовый оттенок. Он остановился в дверях ресторана и скучающим взглядом скользнул по столикам. Потом отвернулся в поисках пепельницы, где мог бы погасить сигарету, которую держал в руках. Когда его взгляд упал на Малгожату, он внезапно выпрямился и совершенно открыто скользнул по ней восхищенным взглядом. Отойдя в сторону, он еще раз обернулся, как будто не мог оторвать взгляда от девушки.
— Почему он так на меня смотрит? — шепотом спросила Малгожата, уже без сопротивления позволив увлечь себя к двери, ведущей в ресторан.
— Почему? — Зентек остановился, в поисках свободного столика. — Вслед такой девушке каждый обернется… О, сядем за этот…
И он направился к маленькому столику у стены, отделенному колонной от остальных. Малгожата шла перед ним, чувствуя на себе взгляды мужчин и женщин, мимо которых они проходили. Головы мужчин поворачивались ей вслед, когда с опущенной головой, зарумянившись, она старалась как можно быстрее дойти до места. Ей казалось, что все это длилось целый час. Наконец она упала на стул, который придвинул ей Зентек.
— Ты так говоришь, чтобы меня подбодрить…
Она замолчала, потому что сразу появился официант и положил перед ними меню, оправленное в тонкую темно–красную обложку с тиснением «Империал». Девушка взяла меню в руки и коснулась пальцами его переплета, потом повертела в руках.
Зентек тихо кашлянул. Она быстро подняла голову.
— Чем могу служить? — Официант, улыбаясь, наклонился к ней.
— Ох, я ничего… — Малгожата покачала головой. — Я не могу…
— Тогда, может быть, сначала я принесу две водочки и какую–нибудь закуску? — сказал официант. — А вы тем временем обдумаете все, правда?
И он исчез, заметив согласный кивок Зентека, прежде чем девушка успела запротестовать.
— Мы что — будем тут пить водку?
— Думаю, что одна рюмка крепкого напитка на тебя хорошо подействует. Это всегда улучшает самочувствие.
— Но я…
Она замолчала. Вдалеке, у бара, она снова увидела того самого молодого человека, и ей показалось, что он внимательно за ней наблюдает. Но поклясться в этом она не могла бы, потому что в ту минуту, когда она–заметила его, бармен как раз поставил перед ним рюмку, и молодой человек повернулся в его сторону.
Оркестр заиграл неожиданно быстро и громко. От столиков стали подниматься пары. Паркет быстро заполнялся. Малгожата посмотрела на Зентека и уже открыла рот, чтобы что–то сказать, но в эту минуту у столика появился официант.
— Вот все, что вы заказывали…
Она недоверчиво смотрела на быстро появляющиеся на столике блестящие приборы и тарелочки. Черная икра, уложенная в небольшую пирамидку, на которой желтели пластинки лимона, заинтриговала ее. Она быстро наклонилась, но сразу же выпрямилась и посмотрела на спутника. Однако Зентек осматривался в зале и не заметил этого.
Официант подкатил маленький столик на колесах и с улыбкой отошел. Малгожата протянула руку и сняла белую салфетку, в которую было завернуто серебряное ведерко, стоящее на столике.
— Там есть лед? — тихо сказала она, касаясь Зентека. — Зачем?
— Холодная водка гораздо лучше.
Капитан вынул из ведерка бутылку и налил водку в рюмки.
— За успех наших поисков…
Малгожата взяла у него из рук свою рюмку и подняла ее. — Я должна выпить сразу все?
— Выпей. Ты слишком нервничаешь. Это тебе поможет.
Она послушно кивнула головой. Он окинул ее быстрым взглядом и на секунду задумался, как могли они оба — полковник и он не заметить, что она так хороша собой. У нее были белые красивые плечи, контрастирующие с темным вечерним платьем. Да, но тогда, во время допроса, ее тело было скрыто чем–то, как бы специально предназначенным для того, чтобы прятать ее от глаз наблюдателей. В эту минуту он не мог поверить, что это одна и та же девушка.
— Твое здоровье, Золушка.
Он быстро поднял рюмку и выпил. Малгожата решительно сделала то же самое.
Он взглянул на нее. Она сидела совершенно неподвижно. Ее рука медленно опустилась на стол, ставя пустую рюмку. Она тихо закашлялась и смущенно улыбнулась.
Зентек налил в бокал минеральной воды. Она поблагодарила его наклоном головы и выпила.
— О Боже… — тихо сказала она. — И это только начало.
— Ты не должна больше пить водку, если не хочешь. — Он подвинул ей икру. — Речь совсем не идет о том, чтобы мы израсходовали здесь как можно больше денег со счета нашего министерства. Речь идет о том, чтобы…
— Как это едят? — Она не слушала его и была довольна, как ребенок.
— Это… можно намазать на хлеб и выжать туда несколько капель лимонного сока. Вот так…
— Это икра, правда?
— Да, черная.
— А есть еще красная?
— Да. У нее зерна больше.
— Я знаю… — Она кивнула головой с явным удовольствием. — Я читала об этом…. в одной книжке. — Она подняла на него глаза и вдруг неожиданно фыркнула от смеха. — Правда, как это смешно? Никогда в жизни я не видела икры.
— Я надеюсь, ты не думаешь, что офицеры милиции каждый день едят икру за завтраком ложками?
— Хорошо… — Малгожата откусила кусочек хлеба с икрой и сидела, задумавшись. Ей было весело. Он заметил, что ее глаза блестят. — Ты… ты можешь налить мне еще одну рюмку?
Он налил. Они снова выпили.
— Это очень плохо, водка. Не понимаю, как люди могут продавать даже одежду, чтобы напиться. У нас в доме есть один человек. Его зовут… — Она замолчала. — Нет. Не буду вспоминать сейчас о Камоцке. У меня горячо вот здесь.
Зентек молча улыбнулся, глядя на нее. На минуту он даже забыл, что их сюда привело. Но, к его удивлению, сама Малгожата напомнила ему об этом и сделала неуверенный, широкий жест рукой, обводя столик и танцующие на паркете пары, потом сказала вполголоса, как бы заканчивая свою невысказанную мысль:
— Как мы его найдем? Ведь здесь столько людей, а это только один ресторан из всех, которые есть в Польше.
И она рассмеялась без всякого повода и посмотрела на него.
— Я вижу, что тебе не следует давать слишком много водки. — Капитан старался говорить серьезно, но в конце фразы и он улыбнулся. — На сегодня достаточно.
— Почему? Ведь если мы здесь находимся, то я должна вести себя так же, как вели бы себя те, за кого мы себя выдаем. Она бы, наверное, больше пила, правда?
— А кем, по–твоему, является та особа, за которую ты себя выдаешь?
— Это очень, очень, очень красивая девушка, у которой много денег, и ей незачем работать. У нее богатый отец, и она единственная дочь. И родители все ей позволяют. А она уже совершенно испорчена. И уже много раз пила водку в ночных ресторанах, у нее нет никаких проблем. Как ты думаешь?
— Наверное, так… — серьезно сказал он после некоторого колебания. — Но эта модель для нас не самая подходящая.
— Почему?
— Потому что, поступая подобным образом, мы никогда ничего не будем видеть, зато нас будут видеть все. А нам ведь нужно совсем другое. Я думаю, что ты должна быть спокойной и уравновешенной.
— Да, — покорно ответила она. — Боже, как здесь хорошо. Знаешь, если бы даже я сейчас его увидела, то, может быть, немного пожалела об этом, но как бы там ни было, я уже ела икру и вела с тобой беседу за столиком.
— Вела со мной что?
— Беседу. Мы разговаривали, обсуждали великосветские новости и так далее. Как в книжках…
И она начала тихо смеяться, глядя ему в глаза, но сразу же отвела взгляд. И вдруг снова увидела того молодого человека.
Он сидел у бара и курил сигарету. Глаза его скользили по залу, но постоянно возвращались к отдаленному столику в углу.
— Может быть, мы потанцуем, чтобы воспоминания были такие, какие должны быть. — Зентек сделал движение, как будто хотел подняться с места.
Она остановила его, накрыла ладонью ею руку, придержав ее на поверхности столика.
— Ты же знаешь, что я не умею! То есть умею, но очень плохо. Даже не знаю, что сейчас играют.
— Это не имеет значения. Мы должны находиться на паркете, потому что оттуда можем рассмотреть всех с близкого расстояния.
Он встал, изящно согнул руку и легко поклонился. Но когда Малгожата поднялась, серьезная и немного испуганная, в дверях ресторана появился человек в ливрее, несущий черную табличку. На ней мелом были написаны номер «101» и слово «Телефон».
— Это мне… — Зентек еще раз быстро поклонился. — Прошу прощения. Я сейчас вернусь…
— Слава Богу, — прошептала девушка, с облегчением улаживаясь обратно на стул.
Со стороны бара эта сцена была видна очень хорошо. Сидящий там молодой человек проводил глазами Зентека, заметил портье с табличкой, соскользнул со стула и, лавируя между столиками, подошел к Малгожате.
Она заметила его, когда он остановился в двух шагах от нее и поклонился, приблизился еще на шаг и сказал:
— Прошу прощения, не могу ли я пригласить вас на этот танец? Мне кажется, что я смог найти свободную минутку в вашей жизни?
— Что? — не поняла она. — Что, простите?
— Я хотел сказать, что вы, наверное, никогда не бываете одна. Впрочем, это совершенно понятно… — Он развел руками, как бы беря в свидетели всех присутствующих. — Только один этот танец… Но я не хотел бы быть навязчивым…
— Но я…
— Прежде чем тот пан закончит разговаривать по телефону мы уже вернемся…
— Так вы видели?
— Да. Я просто не мог этого не видеть. Я постоянно смотрел в вашу сторону.
И он поклонился еще раз.
Малгожата, боясь показаться смешной, не зная, как себя вести, не находя никаких слов, встала. Он быстро пошел впереди, прокладывая ей дорогу в сторону танцующих. Хочешь не хочешь, ей пришлось пойти за ним.
Они начали танцевать. Через несколько шагов она сбилась с ритма и чуть споткнулась. Он поддержал ее.
— Прошу прощения, — тихо сказала она, чувствуя, что краснеет, и думая, что в последний раз танцевала на именинах Инки. Мало танцевала, потому что из двенадцати человек было семь девушек и только пять молодых людей. Почти все они были из банка, коллеги.
— Это я должен просить прощения. Как легко вы танцуете! — Он сказал это таким восхищенным голосом, что она подняла глаза и недоверчиво посмотрела на него.
— Ну что вы. Я совсем не умею танцевать. Почти никогда не танцую…
— Не любите танцевать?! Это невозможно.
— Может быть, и люблю. Но так все время складывается…
— Наверное, ваш муж не любит танцевать, — с пониманием сказал он.
— Муж? — Малгожата засмеялась и чуть не споткнулась во второй раз.
— Ну, тот пан, который пошел к телефону. Это не ваш муж?
— Нет. — Она взяла себя в руки, вспомнив, что делает здесь. — Это мой брат.
— Родной?
— Самый что ни на есть.
Тем временем капитан Зентек вошел в телефонную кабину в холле и тщательно закрыл за собой стеклянную дверь.
— Это вы? — спросил знакомый голос с другого конца провода.
— Да, шеф.
— Хорошо меня слышите?
— Прекрасно.
— Я вас также. Говорите коротко, что слышно?
— Пока, разумеется, ничего. Акклиматизируемся.
— Вам можно позавидовать. Как подопечная?
— Совершает удивительные, совершенно неожиданные поступки, — Зентек невольно усмехнулся в трубку.
— Как и все девушки. Мужчина в изменившихся обстоятельствах остается самим собой. Женщине достаточно одеться по–другому, как она совершенно меняется. Можно сказать: хамелеон. Но я не об этом хотел с вами поговорить.
— Слушаю, шеф.
— Наше отделение там, у вас, с сегодняшнего дня будет получать всевозможные инструкции для вас. Комендант будет ждать вас ежедневно в семь утра у себя. Это, по–моему, час, когда все отдыхающие еще спят. Думаю, что тогда вряд ли кто ходит по улицам. Если захотите связаться со мной, делайте это через него. Если не будет необходимости идти в отделение, позвоните ему по телефону. Он ждет вашего звонка. А завтра будет у себя в семь часов.
— Я понял шеф. В семь утра.
— И еще одно…
— Да, шеф?
— Не влюбись случайно. Это, правда, не противоречит правилам, но, по–моему, парализует внимание.
— Не беспокойтесь, шеф. Мое внимание поглощает только одно.
— Хм… — сказал полковник. — Когда я был в вашем возрасте, не всегда мог устоять перед… Но это неважно. Другое время, другие люди. Желаю успеха.
— Благодарю вас, шеф. До свидания.
Он повесил трубку, усмехнулся и вышел из кабинки.
— Вы — прелесть, — сказал молодой человек. Оркестр на минуту перестал играть, но, прежде чем они успели сойти с паркета, зазвучала новая мягкая мелодия. — Я очень рад, что это ваш брат.
— Почему это так вас радует?
— Почему! — Он слегка прижал ее к себе и наклонился к ее уху. — Потому, что всегда жаль, когда кто–то имеет все права на такую красивую девушку.
Малгожата покраснела и отстранилась.
— Прошу вас так со мной не разговаривать…
Она сказала это так тихо, что он едва смог уловить эти слова.
— Прошу прощения. — Молодой человек сразу стал серьезнее, слегка отстранился и, осторожно ведя ее в танце, заглянул ей в глаза. — Прошу вас, не сердитесь на меня. Но вы, правда, так хороши собой… О, уже вернулся ваш брат!
Они перестали танцевать и направились к столику, за который уселся Зентек, оглядываясь в поисках девушки. Когда она подошла, капитан поднялся с места. Быстро взглянув на ее лицо, он одновременно ответил наклоном головы на поклон незнакомого мужчины. Она раскраснелась, а глаза у нее блестели, может быть, еще больше, чем несколько минут назад. Именно эта перемена в ее взгляде удивляла больше всего. В течение двух дней она так изменилась, что невольно ему пришли в голову где–то прочитанные слова о «зеркале души». Что, и душа у нее успела уже измениться?
Все это промелькнуло у него в голове, когда, пододвигая Малгожате стул, он смотрел на молодого человека, стараясь чтобы выражение его лица было как можно почтительнее.
— Вы, кажется, один, не правда ли? И у вас нет столика?
— Нет… — Молодой человек легко поклонился еще раз и ответил на улыбку улыбкой. — Сижу пока у стойки бара и жду, когда что–нибудь освободится, тогда я смогу спокойно поужинать.
Зентек показал ему на стул.
— В таком случае, может быть, вы сядете с нами и закажете себе что–нибудь?
— Благодарю вас, но мне не хотелось бы вам…
— Это ерунда! Впрочем, мы не останемся здесь долго. Мы только сегодня приехали, и сестра немного устала.
— В таком случае…
Молодой человек приблизился, и капитан протянул ему руку.
— Зентек.
— Завадский. С вашей сестрой я тоже еще не имел удовольствия познакомиться.
В конце концов, они уселись. Какое–то время все трое молчали.
— Вы выпьете с нами, не правда ли? — И, не ожидая ответа, Зентек налил молодому человеку водки в третью рюмку, которую поставил на стол официант, вынырнувший как из–под земли.
— Тебе тоже, сестренка?
— Да… но только одну…
— Вы давно в Здроях?
— С сегодняшнего дня, как и вы.
— Доброй ночи.
— Доброй ночи… доброй ночи… — Все трое остановились у лестницы на втором этаже. Завадский стал подниматься наверх, обернулся на повороте еще раз и помахал им весело рукой. Они ответили ему и направились по коридору к себе.
— Мне сегодня звонил полковник, — сказал Зентек.
— И что?
— Спрашивал, что мы тут делаем. Сказал, что пока акклиматизируемся. Ты уже не боишься?
— Гораздо меньше. Было очень приятно. И танцевать совсем не так трудно, как я думала.
— Только, пожалуйста, не влюбись с первого взгляда. По крайней мере, до того времени, пока мы не завершим нашего дела.
— В кого? — Она посмотрела на него своими огромными, голубыми, невинными глазами.
— Ну, например, в нашего нового приятеля, пана Завадского.
— Нет, что ты. Ты нравишься мне в сто раз больше, а он совсем не нравится. Знаешь, что он мне сказал?
— Что сказал?
— Что я очень хороша собой… Правда.
Капитан кашлянул.
— Я думаю точно так же. Но уже пора спать. Доброй ночи.
— Доброй ночи…
Он быстро отошел и, дойдя до конца коридора, оглянулся. Она стояла, держа ладонь на ручке двери, и, улыбаясь, смотрела на него.
Он тихонько крикнул ей:
— Спать, спать!
Малгожата кивнула головой, нажала на ручку и исчезла в глубине комнаты.
Стоя перед зеркалом в своей короткой пижаме лимонного цвета, она склонила голову в поклоне и, приблизив губы к губам той, другой, в зеркале, прошептала: «Вы прелесть… пре–лесть… вы очень хороши собой…» Потом выпрямилась и сказала своим обычным, но веселым голосом:
— Малгося, идиотка, как ты себя ведешь? Спать, потому что завтра с паном капитаном Зентеком, твоим братом, ты будешь охотиться за тем человеком, который был настолько глуп, что тебя не убил… Не позаботился об этом. Если бы позаботился, я даже не узнала бы, какой вкус у черной икры… Когда ты его увидишь, капитан Зентек его арестует, а ты вернешься домой, и снова будет, как раньше.
Она подошла к кровати и откинула одеяло. Поставила ногу на постель и замерла в этой позе, задумавшись. Водка тихо шумела у нее в голове, и ей казалось, что комната медленно качается.
— Как раньше?.. Разве это возможно?.. Мне кажется, что я изменилась за один этот день.
Она медленно легла в кровать, накрылась одеялом и через минуту уже лежала неподвижно, думая о том, из чего делают такие легкие одеяла. Прикоснулась к нему пальцами. Но мысли ее возвращались к капитану Зентеку.
«Да… наверное, я изменилась… Вы прелесть… вы очень хороши собой… Я знаю, что будет потом. Я вернусь, войду в мою комнату, поставлю чемодан, а потом буду во сне плакать. А потом снова привыкну. А пан капитан тоже вернется к своей работе. Но не будет плакать, только сразу забудет, что я когда–то существовала…»
Она погасила свет и тихо повторила:
— Сразу забудет…
Солнце проскользнуло в комнату капитана Зентека, и его лучи упали на его глаза, прежде чем телефон зазвонил. Капитан уселся на кровати и посмотрел на часы: 6.30.
В эту самую минуту телефон зазвонил.
— Алло? Да. Благодарю вас. Я как раз проснулся. Да. Благодарю.
Он повесил трубку. Голос служащей из регистратуры, которая позвонила, чтобы разбудить его в условленное время, был милым, полным заботы и совершенно лишенным деловитости, к которой он привык.
Зентек встал и направился в ванную, задумавшись о том, почему там, где собираются люди, располагающие большими деньгами, все так любезны? Как же сделать так, чтобы люди были добры к другим даже без надежды на то, что их любезность будет оплачена?
Он думал об этом и тогда, когда спускался по лестнице. Он прошел через холл и после минутного колебания отказался от мысли поехать на машине, пошел пешком. Согласно данной информации, отделение милиции должно было размещаться в двухэтажном доме в третьей улице направо. Солнце уже припекало, поэтому он снял пиджак и набросил его на плечи. Свернув, он сразу заметил вывеску и надпись. Улица была пуста. Несмотря на это, он прошел мимо отделения и заглянул в ворота. Они выходили во двор, который соединялся с отделением, и после секундного колебания капитан вошел туда.
Двор был маленький, и из него две двери вели в здание. Одна из них была наполовину открыта, и был виден стул, на котором висела перина, освещенная солнцем. Другая дверь, тоже наполовину приоткрытая, была зарешеченной. Зентек подошел к этой второй двери и, не стуча, вошел туда.
Он не ошибся. За дверью был маленький коридор. На звук его шагов отворилась дверь, и из нее выглянул невысокий плечистый мужчина в серых милицейских брюках и служебной рубашке.
— Добрый день… — Зентек остановился. — Я хотел бы поговорить с комендантом отделения.
Тот взглянул на него и кивнул головой.
— Это я. Прошу вас.
Он отошел от двери, впуская пришедшего. Капитан вошел. Комната была небольшой, от улицы ее отделяло матовое стекло, за которым проглядывала необходимая решетка.
— Меня зовут Зентек, — начал капитан.
— Знаю, знаю. Садитесь, капитан. Я был в прошлом году на повышении квалификации в Варшаве. Но вы меня, наверное, не помните. Хорунжий Шиманский.
Они подали друг другу руки. Шиманский подошел к двери и повернул в замке ключ.
— Сюда теперь никто не должен прийти. Но ничего нельзя предвидеть. Лучше, чтобы вас тут не видели.
Капитан молча согласился с этим и уселся.
— Что я могу для вас сделать?
— Я хотел бы… — Зентек остановился. — Вы знаете, зачем я здесь нахожусь?
— Знаю. Товарищ полковник проинформировал меня. Панна Маковская и вы охотитесь здесь, если можно так выразиться, на того убийцу.
— Вот именно. Я хотел бы, если это возможно, чтобы вы контролировали все поступающие сведения о прибывших и проверяли их аудентичность и так далее. Речь идет о мужчинах. Думаю, что мы можем ограничиться людьми в возрасте между восемнадцатью и сорока пятью годами. Работы, конечно, будет много, но это представляется мне необходимым.
Хорунжий задумчиво кивнул головой.
— Да, много бумаг и телеграмм. Но если необходимо, значит, необходимо. В этом месяце это еще не будет такой трагедией, а вот в августе… — Он развел руки. Потом наморщил лоб. — Думаю, что некоторых можно исключить, например, инвалидов и многодетных, которые приезжают сюда с семьями. Трудно предположить, чтобы отец пятерых детей охотился с автоматом за автомобилями Народного Банка, чтобы обеспечить своим малюткам счастливое детство…
— Хм… — Зентек покрутил головой. — История криминалистики знает и такие исключения. Но думаю, что вы правы. В конце концов этот контроль должен служить для возможного выявления подозрительных лиц. Кроме того, я хотел бы, чтобы наши люди интересовались теми, кто много и легко тратит деньги. Это тоже будет нелегко.
— Все, что нужно сделать тщательно, будет трудно, так как у нас очень мало людей. Но в Здроях, к счастью, не так много мест для развлечений. Справимся, капитан. Можете быть спокойны: тот, кто будет бросать деньги направо и налево и чья профессия не предполагает таких возможностей, будет выявлен. Сегодня я дам вам список прибывших.
— Больше всего меня интересует «Империал». Мне кажется, что если этот тип сюда приедет, то вряд ли найдет лучшее место жительства. «Империал» стоит на две, три категории выше, чем все остальные отели и пансионаты.
— Да, конечно.
— И самый дорогой. Кроме того, там еще есть свободные места, по крайней мере, будут до конца месяца, следовательно, нет опасений, что ему откажут. — Зентек встал. — Может быть, мы договоримся так, пан хорунжий: вы будете вести контроль за приезжими мужчинами, как мы условились, но тех, которые будут жить в «Империале», будете сразу проверять и по месту их постоянного жительства, и начинать нужно уже сегодня. Можно это сделать?
— Можно. — Шиманский тоже поднялся. — Во сколько вы хотите со мной встретиться?
— Может быть, в четыре, хорошо?
— В четыре.
— Где?
— Вы знаете Здрои, капитан?
— Не очень. Но когда–то уже был здесь несколько дней.
— Знаете, где находится Соколья горка?
— Это возвышение над морем в лесу? С такой балюстрадой?
— Да. Уговоримся встретиться на краю леса, около пляжа. Там бывает очень мало людей, потому что там нет песка, только камни, а потом кусты. Загорать негде… А если кто–нибудь будет, тогда ищите меня в лесу. Впрочем, я буду смотреть, когда вы пойдете по аллейке в ту сторону.
— Хорошо. Тогда — до четырех.
И Зентек вышел. Солнце припекало уже сильнее. Когда он оказался на центральной улице, из садов, вилл, пансионатов и из «Империала» уже начали плыть к морю разноцветные толпы отдыхающих. Он подумал «плыть», потому что это движение в одном направлении было похоже на движение, поток воды. Он даже не предполагал, что в Здроях в это время находится столько отдыхающих.
Вчера казалось, что их намного меньше.
Но это, наверное, была вина огромного пляжа, на котором эти толпы размешались относительно свободно.
Малгожата уже не спала, когда он постучал к ней. Одетая в белое полотняное платье, превосходный покрой которого делал честь вкусу товарища Калусской, опекающей портниху, она сидела на ковре и ела завтрак, размешенный на подносе, который девушка поставила на пол под открытым окном.
— О, это ты! — радостно сказала она. — Я стучала к тебе, но никто не ответил. Я испугалась. Подумала, что было бы, если бы внезапно осталась тут одна.
Он уселся на полу рядом с ней и начал есть хлеб, намазанный маслом.
— Подожди, я вымою чашку и налью тебе кофе. — Она быстро встала и пошла в ванную.
Зентек намазал себе еще один кусочек хлеба.
— Я еще ничего сегодня не ел, — сказал он в виде оправдания. — Еще до семи часов я ушел, чтобы кое–что сделать.
Она вопросительно подняла брови, но не сказала ни слова. Только через минуту спросила:
— Что мы сегодня будем делать?
— Немного осмотримся. Пойдем на прогулку. День солнечный. а для нас это очень важно.
— Потому что люди в темных очках, правда?
— Конечно. В холле я прочитал, что в Пясках сегодня разыгрывается финал теннисного турнира. Туда, наверное, съедется много отдыхающих из этой части Побережья. Может, съездим туда?
Хотя он произнес это в форме вопроса, это было утверждение.
— Во сколько?
— Через два часа. Это каких–нибудь двадцать минут езды по шоссе. Около четырех мы вернемся обратно.
— Хорошо. Мне… Мне придется там что–то делать?
— Нет, ничего.
Он встал с чашкой в руке, допил кофе и поставил ее на столик.
— Ты готова?
— Да.
— Тогда пойдем. Посмотрим, что слышно на прекрасном курорте Здроях, а потом отправимся в путь.
— Уже иду. — Она быстро подошла к шкафу и вынула оттуда маленькую белую шапочку. Потом подошла к зеркалу, надела ее, поправила едва заметным движением и повернулась к нему, — Смешно, правда?
Зентек смотрел на нее. Потом кивнул головой.
— Боже мой… — тихо сказал он.
— О чем ты думаешь? — она снова повернулась к зеркалу и поправила шапочку еще раз без видимых изменений.
— О чем? — Он думал, что девушка, из которой постарались сделать красавицу, теперь и в самом деле красавица. — Думаю, — быстро добавил он, — о том, что сейчас делает мой шеф. Ну, пойдем!
А шеф капитана Зентека, сняв милицейский китель и повесив его на стул, повернулся к сидевшему напротив его стала мужчине в мундире поручника милиции.
— Именно поэтому мы и послали за вами, поручник. Вы из другого воеводства. Зентек вас не знает. Появитесь там, как говорится, инкогнито. Впрочем, вы ни с кем не будете контактировать Единственным вашим заданием будет охрана этой девушки. Дело в том, что она поехала, чтобы узнать убийцу. Но я все время думаю о том, что будет, если убийца узнает ее раньше? Он знает, что кассирша Маковская жива и является единственным свидетелем его преступления. Я дал бы голову на отсечение, что этот человек в эту минуту ищет ее с такой же интенсивностью, с какой она ищет его. Вашим заданием будет наблюдать за людьми, которые приближаются к ней и к Зентеку. Вы будете приглядываться к ним снаружи, и у вас будет лучший пункт наблюдения, чем у Зентека, в отношении которого убийца, если узнает Малгожату, может усомниться, действительно ли он ее брат. Вы откроетесь только в тот момент, когда в этом будет абсолютная необходимость. Идите и пакуйте багаж! Желаю вам успеха!
Он протянул руку. Человек, сидевший напротив стола, встал, пожал ее и направился к дверям.
Через четверть часа багаж его был уже запакован, он сунул на дно чемодана пистолет, запер его на ключ и, взяв в руку, вышел из комнаты.
Через несколько минут он уже сидел за рулем автомобиля, который должен был отвезти его в Здрои, где в отеле «Империал» его уже ждал заказанный номер.
В это самое время мужчина в другой комнате запаковал багаж, сунул на дно чемодана пистолет, взял чемодан в руку и вышел из комнаты.
Через несколько минут он уже сидел за рулем автомобиля, который должен был отвезти его в Здрои, где в отеле «Империал» его уже ждал заказанный номер.
И в то же самое время третий мужчина запаковал багаж, сунул на дно чемодана пистолет, запер его и вышел из комнаты.
Через несколько минут он уже сидел за рулем автомобиля, который должен был привезти его в Здрои, где в отеле «Империал» его уже ждал заказанный номер.
Все три автомобиля оказались на шоссе почти одновременно, но на расстоянии, которое пока не позволяло им увидеть друг друга. Это происходило в те минуты, когда в Здроях панна Малгожата Маковская, зарегистрированная в книге постояльцев отеля «Империал» как Малгожата Зенткувна, а также капитан Народной милиции Казимеж Зентек, зарегистрированный в той же книге как Казимеж Зентек, владелец частного предприятия, спустились в холл гостиницы.
При виде их с одного из кресел поднялся молодой человек, с которым они познакомились вчера вечером.
— Добрый день! — сказал Зентек. — Я вижу, что вы ранняя пташка!
— Я хотел пойти на пляж. — Завадский поклонился Малгожате, которая подумала, что в течение всей своей жизни не получила столько поклонов, потому что это были настоящие поклоны, а не дружеские кивки головой при приветствиях и прощаниях. — Но подумал, что идти одному не очень хочется… Поэтому просто сидел здесь, рассчитывая на благоприятное стечение обстоятельств.
— Мы идем на маленькую прогулку и хотим сделать кое–какие дела. — Зентек задумался. — Но примерно через два часа мы поедем в Пяски на финал теннисного турнира. Вернемся около четырех и хотели бы пойти на море, когда солнце будет уже не такое жаркое и людей поменьше. Сейчас самые длинные дни в году, и до шести часов можно спокойно полежать на пляже. Может быть, вы хотите выбраться с нами в Пяски? Место в машине есть…
— Но, может быть, это причинит вам какое–то беспокойство…
— Ерунда… — Зентек махнул рукой. — Если только вы интересуетесь теннисом, то поедемте…
— В таком случае точно через два часа буду здесь вас ждать.
— Вас к телефону, — громко сказала служащая в регистратуре.
— Меня? — Завадский сделал шаг по направлению к ней.
— Нет, не вас, пан доктор. Другого пана, — и она кивнула головой в сторону Зентека. — Прошу вас. — Она подала ему трубку стоящего на стойке телефона.
— Так вы — врач? — спросила Малгожата.
— Да. — Он развел руками. — Стыдно признаться, но я очень люблю свою специальность, хотя люди обычно приходят к нам с жалобами.
— Ничего удивительного, что вы любите… — Она обернулась. Зентек молча стоял, прижав трубку к уху. — Пойдемте на солнце. Брат может разговаривать еще несколько минут.
Но Зентек разговаривал очень недолго.
Через минуту он уже вышел, а когда она попрощалась с Завадским, капитан, подождав, пока их новый знакомый отойдет на достаточное расстояние, сказал:
— Мне звонил комендант здешнего отделения милиции.
В его голосе, кроме видимого безразличия, послышалось еще что–то такое, что заставило Малгожату внимательно на него посмотреть. Глаза ее расширились.
— Да?
— Я просил его, чтобы он проверил тщательно все данные о жителях «Империала». Разумеется, еще не поступили данные с их места жительства, но…
— Говори… — прошептала Малгожата. Она ждала, затаив дыхание. От того, что он скажет, зависело, не придется ли ей уже сегодня проститься с этим прекрасным солнечным миром и вернуться назад в Камоцк.
— Пан Завадский назвал свою профессию — врач, а место работы — Лодзь?
— Да.
— Так вот, на территории Лодзи и воеводства нет ни одного врача с такой фамилией. Здешний комендант успел проверить в списке врачей.
— Список может быть неполным, — быстро сказала она, чтобы что–то сказать.
— Да, конечно. Поэтому не следует придавать этому решающее значение. Но я говорю об этом потому, что очень хотел бы увидеть пана доктора Завадского в больших черных очках. То есть хотел бы, чтобы ты его увидела в больших черных очках. Нужно это как–нибудь устроить, если он не наденет их сам. Жаль, что мы с ним расстались. Но я хотел тебе сразу об этом рассказать. Впрочем, ничего страшного. Скоро мы с ним снова встретимся.
— Да, конечно, — Малгожата послушно кивнула головой.
Они медленно шли по солнечной улице. Но девушке внезапно показалось, что солнце светит совсем не так ярко, как недавно.
— Он не похож на убийцу, — сказала она, помолчав немного.
— А как выглядит убийца?
На этот вопрос она ответить не смогла.
На теннисном корте наступил один из решающих моментов игры. Трибуны замерли. Малгожата, сидя здесь уже около двух часов, все еще не могла разобраться в этой игре, кто выигрывает, кто проигрывает. Проигрывали те, которые казались ей более живыми, быстрыми и ловкими. В эти минуты шла уже третья игра. Она уже перестала делать вид, что интересуется игрой. Держа бинокль в руках, она медленно водила им, ряд по ряду, вдоль противоположной трибуны, где голова к голове сидели тысячи людей. И почти каждый из них был в черных очках, потому что солнце светило прямо в глаза.
— Отлично! — громко сказал Завадский. Несколько сотен рук принялись аплодировать. Ряды людских голов перестали мерно двигаться вправо и влево.
Игра продолжалась. И снова: все головы влево, секунда без движения, все головы вправо. Лица в бинокле: женщина, женщина, мальчик, двое мужчин в темных очках… Нет, не он… Толстяк вытирает платком лоб, поднимает очки… тоже не он…
Игра продолжалась. Зентек, сидящий по другую сторону от девушки, оторвался на минуту от корта и искоса посмотрел на нее. Голова ее медленно двигалась. Тонкая, загорелая рука спокойно держала бинокль.
«Когда она успела загореть?» — подумал он и прикоснулся к собственным плечам, которые все еще горели после вчерашнего пребывания на пляже. С того времени, как закончил офицерскую школу, он почти не бывал на солнце. Ему казалось, что с тех пор прошли десятки лет. Семь лет? Нет, восемь.
Он вернулся к игре. Высокий накал. Головы на трибунах приподнялись. Возьмет, не возьмет? Взял. Отбитый мяч пролетел высоко над сеткой.
Малгожата отняла бинокль от лица и на минуту закрыла глаза. Снова аплодисменты.
Воспользовавшись шумом, она слегка наклонилась к Зентеку. Завадский, сидевший с другой стороны, не мог ее услышать.
— У меня в голове все перемешалось. Они все в очках. А я ничего не помню. Не знаю уже, как он выглядел… Забыла… Я больше не могу на них смотреть. Вижу только очки и головы, как на качелях.
— Тише… Отдохни минуточку. — Зентек невольно положил руку на ее ладонь, но сразу же отдернул ее. — Ты плохо себя чувствуешь?
Малгожата без слов утвердительно кивнула головой.
— Сейчас будет конец одиночной игры. На парную мы уже не останемся…
Она благодарно улыбнулась.
Игра закончилась. Противники подали друг другу руки. Люди на трибунах стали подниматься.
— Мороженое!!! Вода!!! Оранжад, конфеты, сигареты!!!
— Сестра немного устала, — сказал Зентек Завадскому. — Если вы не будете возражать, мы не будем смотреть продолжение игры.
— Ну, разумеется! — Они начали пробиваться к выходу. — Меня тоже, честно признаюсь, не очень это интересовало. Все–таки в теннис у нас играть не умеют! Панна Малгожата, как я успел заметить, тоже не очень интересовалась игрой. Правда? Я видел, что вас больше интересовали наряды присутствующих на игре, нежели то, что делается на корте.
— Наряды? — Малгожата на секунду остановилась. — Да! Ну это легко можно было предположить… — Она рассмеялась. — Когда встречаются столько женщин, каждой необходимо увидеть, в чем одеты другие. Такие уж мы все…
К счастью, они приехали поздно, и их машина была припаркована с краю длинного, в несколько километров, паркинга.
— Если вы позволите, я на минуточку заскочу в киоск за сигаретами.
Завадский быстро отошел в сторону киоска, раскрашенного, как клоун.
— Мы никогда его не найдем, — тихо сказала Малгожата, усаживаясь на сиденье рядом с включающим зажигание Зентеком. — Это было бы чудо. Тогда он был в куртке и в очках, которые закрывали ему пол–лица, и быстро двигался… Я не узнаю его, если он будет одет, как все другие люди, и будет ходить нормально.
— Увидим. Не беспокойся раньше времени. Он может быть сейчас за тысячу километров от нас, но может быть уже очень, очень близко.
Малгожата хотела что–то ответить, но ничего не успела сказать, так как в ту самую минуту, когда Зентек замолчал, рядом с ней появилась голова доктора Завадского.
— Все! — воскликнул он, слегка запыхавшись. — К счастью, у них здесь был «вавель». В Здроях их невозможно достать. Должны поступить только завтра…
Машина тронулась. На повороте улицы, в том месте, где она соединялась с широким полотном варшавской автострады, им пришлось остановиться, чтобы пропустить сначала одну, потом другую, потом и третью машину, которые выехали из–за поворота.
В каждом из этих автомобилей сидел только один человек, ведущий свой автомобиль в направлении еще невидимого отсюда моря или, скорее, в сторону растущих по берегу деревьев и стоящих между ними домов, обозначенных на карте названием: «Здрои».
Но ни Малгожата, ни Зентек, ни сидящий на заднем сидении и раскуривающий в настоящий момент сигарету пан Завадский не знали, что во всех этих трех автомобилях на дне чемоданов, под бельем, лежат плоские пистолеты.
Машины проехали и исчезли за следующим поворотом. Зентек медленно тронулся с места, свернул на автостраду и поехал за ними.
Он устал от жары и ехал медленнее, чем обычно. Если бы не это, можно было бы обогнать все эти три автомобиля, едущие перед ним. Тогда, возможно, кто–то, кто должен был погибнуть этой ночью, не погиб бы, потому что капитан был хорошим водителем, и, имея свободное место в машине, всегда брал тех, кто путешествует автостопом. Но даже самый опытный офицер следственной службы не может предвидеть будущего, если не располагает никакой информацией.
И Зентек понятия не имел, что в нескольких километрах перед ними медленно идет вдоль шоссе молодая симпатичная девушка в джинсах, с рюкзаком за плечами.
Девушка облизала запекшиеся губы. Калитка была открыта. Она сбежала с насыпи шоссе и вошла в усадьбу. Ни во дворе, ни в открытых дверях домика никого не было видно. Девушка подошла к колодцу, сбросила рюкзак, взявшись за скрипящий журавль, опустила ведро в колодец и стала ждать, пока туда наберется вода.
На потревоженной поверхности воды нельзя было увидеть никакого отражения. Девушка выпрямилась, вытянула ведро и напилась прямо из него, стараясь не облиться.
Она была одета в легкую блузку, надетую прямо на голое тело, и, когда вода из ведра выплеснулась ей на грудь, вздрогнула. Потом поставила ведро, взяла рюкзак и вернулась на обочину шоссе. Она хотела сесть, чтобы вынуть из рюкзака последнюю булку из тех, которые взяла с собой в дорогу, но заметила издали черный низкий автомобиль, идущий в направлении, в котором она хотела поехать.
Она сорвалась с места и встала на краю шоссе с поднятой рукой. Она была такой красивой, смуглой, черноволосой, что ее можно было заметить издалека.
Поэтому человек, сидящий за рулем приближающегося автомобиля, сразу обратил на нее внимание. Он затормозил и высунулся из окна:
— Куда?
Она ответила на его улыбку улыбкой.
— В Здрои.
Потом прищурилась и отбросила волосы со лба. Она абсолютно точно знала, что думает сейчас этот мужчина, глядя на нее из окна автомобиля. Знала также, что он ей ответит.
— Садитесь, пожалуйста…
Он открыл дверку и ждал, пока девушка, положив рюкзак на заднем сидении, не усядется около него. В эту минуту мимо них проехала одна машина, затем другая, и, когда он уже трогался с места, заметил в зеркальце третью машину. Она была с открытым верхом, и в ней сидели три человека: впереди мужчина и женщина, молодая и, кажется, красивая, хотя он и не успел разглядеть ее лица. Сзади был еще один пассажир.
Какое–то время они ехали в молчании. Девушка с интересом осматривалась. Первый раз в жизни она сидела внутри «мерседеса».
— Это магнитофон? — спросила она, показывая пальцем.
— Да. Издалека?
— Издалека.
— Надолго?
— Не знаю.
— Без определенных планов?
— Без них… — Она посмотрела на него и беззаботно рассмеялась. — Поссорилась с матерью. Да что там! Каникулы!
— Вы еще учитесь в школе?
— Уже нет. Начала работать. На почте. То есть… работала там. — Она снова рассмеялась.
— Бросили работу?
— Бросила.
— Почему?
Она пожала плечами. Это были очень красивые плечи.
— Почему?.. Вы попробуйте поработать на почте в Камоцке, тогда узнаете, почему.
— В Камоцке… А что плохого на почте в Камоцке?
— Скучно. Чертовски скучно!
И как бы давая понять, что разговор о Камоцке не заслуживает продолжения, она выглянула в окно и с интересом стала рассматривать чистые свежевыкрашенные домики, огороженные ровными плетнями, мимо которых они проезжали.
— Что ж, в Здроях, наверное, будет интереснее, — сказал он, чтобы продолжить разговор, и одновременно подумал: «Вряд ли с ней будет много хлопот. Нужно только не отвлекаться на всякие трели–морели».
И снова повторил: «Трели–морели, трели–морели…»
Она была хороша собой, не очень умна и очень хотела, чтобы ей не было скучно. Дансинг, пляж, какой–нибудь бар, немного денег, данных на расходы… Вопрос нескольких часов. Интересно, можно ли в этом «Империале» привести в номер на ночь девушку?.. Одновременно он постарался продолжить разговор:
— Вы едете к знакомым?
— Нет. У меня здесь нет знакомых.
— Вы совсем одна?
— Как перст!
Она отвернулась от окна и, подняв руку, показала ему красивый смуглый пальчик.
— И вам нравится быть одной?
— Не всегда. — Она хотела что–то сказать, но они как раз проехали мимо большой вывески, стоящей на двух столбах, — щита, на котором было написано:
«ЗДРОИ ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС!»
— Мы уже почти на месте. — Он сбавил ход и показал глазами на море, видневшееся вдалеке между двумя холмами, поросшими лесом. — До центра и пляжа еще три километра, но Здрои начинаются уже здесь.
— Тогда я выйду. Я предпочитаю остаться здесь.
Он затормозил. Машина остановилась около рыбацких домиков.
— А не лучше будет остановиться поближе к морю?
— Может быть, и лучше, но здесь будет дешевле.
Он рассмеялся.
— У такой красивой девушки, как вы, должно быть все, что она захочет.
— Будет. Можете быть спокойным!
Она выскочила из машины и махнула ему рукой.
— Большое спасибо!
— Не за что!
Он быстро вынул бумажник и взял из него визитную карточку.
— Если вам будет скучно одной, прошу разыскать меня. Там есть мое имя, — добавил он зачем–то. — Я буду жить в «Империале».
— В «Империале», — повторила она.
Держа визитную карточку в зубах, она надевала рюкзак. Освободив одну руку, она посмотрела на карточку. Потом кокетливо наклонила головку.
— Мне всегда скучно, когда я не развлекаюсь… — Ее взгляд скользнул по элегантному кузову автомобиля. — Это «мерседес», правда?
— «Мерседес».
Она посмотрела на водителя.
— Я позвоню!
Он еще раз улыбнулся ей.
— До свидания! — Машина двинулась и снова остановилась. — Как ваше имя, чтобы я знал, кто мне звонит?
— Девушка из Камоцка!
— Я запомню!
Машина тронулась. Стоя на краю шоссе, девушка еще раз посмотрела на визитную карточку:
«ЯН РОГАЛЬСКИЙ
инженер»
Когда смуглая фигурка с рюкзаком за плечами уменьшилась в размерах и исчезла за поворотом, инженер Ян Рогальский поудобнее уселся на широком, обитом кожей сиденье «мерседеса» и, тихо напевая, продолжил свой путь. Он вел машину почти автоматически, размышляя о том, позвонит девушка или нет.
Он погладил серебристый руль, «мерседес» всегда производил чарующее впечатление на представительниц женского пола. Иногда Рогальский испытывал ощущение, что это «мерседес» был приятелем этих девушек; а не он, человек, который его вел. Но в конце концов это не имело большого значения. Девушки ложатся в постель не с автомобилями, а с их владельцами.
Еще один поворот, сейчас откроется вид на море. Он нажал на газ, но тут же сбавил ход.
Прямо перед ним у обочины шоссе стояли два автомобиля, и рядом с ними двое мужчин, которые при виде его подняли руки, пытаясь остановить подъезжающую машину.
Он затормозил и выглянул в окно.
— Я прошу у вас прощения, — сказал один из мужчин. — Видимо, я плохо рассчитал, и на последнем буквально километре у меня закончился бензин. — Он развел руками и смущенно улыбнулся. — Этот пан был готов одолжить мне немного, но в канистре у него пусто, а у нас нет шланга, чтобы перекачать немного из бака.
— Ну, разумеется!
Инженер Рогальский выскочил из машины и через минуту все трое переливали бензин из запасной канистры в стоящий впереди автомобиль.
— Сам не знаю, как это могло произойти, — сокрушался водитель машины. — Либо я плохо рассчитал, либо мне не залили полный бак.
— Не о чем говорить, — Рогальский махнул рукой, ожидая, пока мужчина закончит переливать бензин.
— Вы, панове, тоже едете в Здрои? — спросил незадачливый водитель, вытирая тряпкой испачканные руки и распрямляясь.
— Да… — сказал второй мужчина, на которого Рогальский до той поры не обратил внимания. Это был мужчина примерно тридцатилетнего возраста, красивый, с фигурой спортсмена и проницательными голубыми глазами. — По крайней мере, я. В отель «Империал».
— И я тоже в «Империал», — Рогальский любезно улыбнулся.
— И я! — мужчина оживился. — В таком случае я имею честь пригласить вас обоих, если по приезде у вас не будет ничего более интересного, на небольшой коктейль в три часа в благодарность за водительскую солидарность!
— Но… — Инженер развел руками. — Это был наш долг, не правда ли? — Он повернулся к мужчине с голубыми глазами, который молча подтвердил его слова кивком головы.
Рогальский заметил, что, когда прозвучал этот вопрос, мужчина был занят осмотром «мерседеса». В этом не было ничего удивительного, потому что машина была новая и очень красивая. Но выражение его глаз не понравилось инженеру. Оно было слишком колючим и вместе с тем каким–то детским.
— Принимаем ваше предложение при условии, что это будет вечер знакомства!
Он протянул руку одному, а потом другому.
— Рогальский! — двукратно сказал он и услышал ответ.
— Врублевский, — четким чистым голосом сказал мужчина, у которого было слишком мало бензина.
— Каплинский, — сказал человек со светлыми глазами. Пожатие его руки было слишком коротким, безразличным, но в нем чувствовалась сила.
— Тогда до трех! — Рогальский сел в машину и включил зажигание. Когда машина тронулась, он услышал голос Врублевского:
— Внизу, в баре!
В зеркале он увидел оба автомобиля, которые медленно пристроились вслед за ним. Он нажал на газ. Ему нравилось демонстрировать преимущество своего «мерседеса» перед другими автомобилями. Тяжелая черная машина мягко прошла поворот шоссе, и перед глазами водителя появилось море.
Он проехал по улице, потом по асфальтной дорожке и остановился у отеля с огромной надписью:
«ИМПЕРИАЛ»
Не успел он открыть дверку автомобиля, как в дверях отеля появился бой, за ним портье в ливрее, делающей его очень похожим на адмирала южно–американского флота.
В холле за стойкой регистрации сидела та же самая служащая, которая была в прошлом году, когда он уезжал. Она ничуть не изменилась. Даже прическа у нее была та же самая. Рогальский довольно улыбнулся. Он любил возвращаться в места, которые знал и любил, и встречать там людей, которых давно знал.
— Добрый день, пан инженер! — Она встала и позволила ему поцеловать свою руку, хотя было видно, что она не привыкла к этому, по крайней мере, в отношении проживающих в отеле. Она была некрасива, слишком худа, в возрасте около сорока пяти лет. Но Рогальский думал в этот момент о возможностях использования своего номера в ночное время. А без хороших отношений со служащими отеля вряд ли возможно было бы нарушить установленные правила.
— Добрый день, уважаемая пани! Как ваше здоровье?
— Ах, как всегда… — Она сделала неопределенный жест рукой, который мог означать, что она как всегда здорова или что как всегда здоровье ей докучает. — Как бежит время, пан инженер! Но вы совсем, совсем не изменились!
— И вы тоже! Вы, как всегда, очаровательны!
— А пан инженер, как всегда, говорит комплименты! — Она покраснела. — Комната 68, как в прошлом году, не правда ли?
— У вас прекрасная память!
— Нет… Я просто посмотрела в прошлогоднюю книгу регистрации.
В этот момент через открытые двери отеля два боя внесли чемоданы, а через минуту появились Врублевский и Каплинский.
— Вот мы все и съехались! — усмехнулся Врублевский.
Он повернулся к регистраторше и назвал свою фамилию. Каплинский сделал то же самое.
— Да, номера для вас заказаны. Комнаты номер 77 и 79.
— Будем жить рядом. Благодарю вас.
Они уже хотели направиться в сторону лифта, когда на лестнице показалась Малгожата Маковская, а за ней Зентек и Завадский.
— Добрый день! — громко сказал Рогальский. — И вы здесь!
Завадский быстро поднял голову, вопросительно взглянул на трех человек, смотрящих в сторону лестницы, и внезапно улыбнулся:
— Добрый день, пан инженер! Уже прошел год, не правда ли?
Они пожали руки. Зентек и Малгожата медленно направились в сторону входной двери, держа в руках купальные полотенца, но остановились.
— Вы позволите, панна Малгожата, — сказал Завадский и представил знакомого. Стоящие рядом мужчины также были представлены.
— Куда вы идете? — спросил Рогальский, глядя на полотенце, переброшенное через плечо Завадского. — В такое время на пляж?
— Да. Мы были на финале теннисного матча в Пясках и хотим сейчас немного поплавать, а пообедаем в пять часов. Так, по крайней мере, решила пани, — он показал на Малгожату, — а ее брат и я согласились. Впрочем, погода чудесная и, может быть, сейчас даже лучше, чем днем, по крайней мере, не так жарко.
— Может быть, и мы туда придем! — Рогальский приветственно поднял руку и помахал им. — Но нужно немного освежиться после путешествия и… у нас еще в три часа назначена некая церемония в баре. Если вы не будете иметь ничего против, увидимся позже.
Говоря это, он смотрел на Малгожату с таким искренним удивлением, что она поспешно отвернулась и подошла к дверям, улыбаясь про себя. Зентек пошел за ней.
Завадский догнал их недалеко от отеля.
— Это очаровательный тип! — сказал он, смеясь. — Я познакомился с ним здесь в прошлом году. Может быть, слишком слаб в отношении к женскому полу, но ведь это не такой уж большой грех. Притом он исключительно компанейский человек. Поет, танцует, показывает фокусы, у него великолепный автомобиль и куча денег. Он инженер, по–моему, у него частное бюро…
— О Боже, совсем забыл! — внезапно сказал Зентек, останавливаясь. — Хорошо, что вы сказали об этом частном бюро…
— Что случилось? — Малгожата остановилась перед ним. — Ты забыл о чем–то?
— Да, совсем забыл, что сразу же после приезда должен был позвонить Мрочеку. Он ждет и не знает, высылать товар или держать до моих распоряжений.
— И что ты теперь будешь делать? — спокойно и деловито спросила она, как будто товар, Мрочек и распоряжения, которые должен был дать Зентек, были для нее близкими и знакомыми понятиями.
Капитан повернулся к Завадскому.
— Может быть, вы будете так любезны и побудете около часа с моей сестрой, пан доктор?
— Ну разумеется.
Завадский не выглядел излишне обремененным этой неожиданно свалившейся на него ответственностью.
— Если мне удастся сразу связаться с ним по междугороднему, — Зентек повернулся к Малгожате, — то я приду к вам на пляж. А если нет, тогда встретимся через полтора часа в отеле за обедом.
— Хорошо… — Она улыбнулась ему. В этой улыбке, которая для Завадского означала только сожаление сестры, что брат не может оторваться от своих дел даже в такой солнечный день, капитан заметил нечто большее. В ней было что–то такое, что можно было бы выразить словами: «Желаю тебе успеха», если бы она могла их произнести.
Он повернулся и быстро отошел, оставляя их одних. И хотя мысли его были заняты делами, которые в ближайшем будущем следовало сделать как можно более успешно, однако воспоминание об этой улыбке сопровождало его гораздо дольше, чем он мог предположить.
Жена рыбака сидела под навесом и размеренно–спокойно шила большой немного искривленной иглой. На коленях у нее лежали темно–синие старые брюки с разорванной сверху донизу штаниной. Они были из брезентовой ткани, каждый стежок требовал определенных усилий. Быть может, поэтому рыбачка не заметила подошедшей и подскочила, услышав рядом с собой:
— У вас есть место для ночлега?
— Господи! — Но она быстро успокоилась и уселась обратно. — Почему нет… — Быстрый взгляд серых глаз скользнул по голове, блузке, брюкам и остановился на обуви девушки. — Двадцать пять злотых…
Стоящая девушка задумалась на мгновенье, потом сняла с плеч рюкзак.
— Хорошо.
— Деньги вперед, — сказала рыбачка, втыкая иглу в брезент.
— Хорошо.
Девушка вынула из кармана брюк кожаный кошелек и вынула оттуда две десятки. Потом отсчитала остальное мелочью. Протянула руку, но потом отдернула ее.
— Я хотела бы сначала взглянуть на комнату.
— Ладно, — сказала рыбачка.
Она встала и вышла из–под навеса. Девушка подняла рюкзак и вошла следом за ней в темноту сеней.
Комната была большая. На одной из стен висела большая картина, на которой была изображена яхта, борющаяся в бурном море. Посредине стоял стол, накрытый белой скатертью, которую рыбачка сняла и старательно сложила. В углу находилась кровать накрытая голубым покрывалом, с тремя подушками, уложенными в пирамиду. На столике у окна стояло зеркало в тяжелой серебряной раме.
— Хорошо, — сказала девушка. — А где можно умыться?
— Там… — рыбачка показала на ширму, разрисованную золотистыми выцветшими пальмами, над которыми бежала надпись: «Порт Гамбург, 1900». Девушка заглянула туда: вода в голубом кувшине, рукомойник на белых металлических ножках, белое ведро.
— Хорошо.
Она подала рыбачке деньги.
— Только вернуться вы должны до одиннадцати, — сказала хозяйка, поворачиваясь к двери. — Потом мы идем спать и спускаем собак. Если вы не будете ночевать, а ваши вещи тут останутся, это все равно считается, потому что комната занята.
— Хорошо.
Женщина вышла. Девушка сняла блузку и стоя посмотрела на себя в зеркало. Потом отодвинула ширму и начала мыться. Когда закончила, подошла к рюкзаку и начала выкладывать его содержимое на кровать. Из трех летних платьев она выбрала одно и вышла из комнаты, набросив на себя блузку и натянув джинсы.
Вернулась она с утюгом и начала гладить. Через пять минут одела еще теплое платьице и посмотрелась в зеркало. Быстро причесала короткие черные волосы и вынула из кармана джинсов, лежащих на стуле, визитную карточку.
— Ян Рогальский… — тихо сказала она. — Очень хорошо. — Еще раз взглянула в зеркало и, напевая модную песенку, сделала несколько быстрых танцевальных движений. — Посмотрим… — Она сунула визитную карточку в карман платья. Потом посмотрела на часы. И вышла, продолжая напевать.
Рыбачка сидела на том же самом месте, на котором девушка увидела ее, когда пришла. Не подняв головы, она сказала:
— Завтра надо зарегистрироваться, если вы хотите дольше остаться.
— Хорошо. Я еще посмотрю.
Быстрым, пружинистым шагом девушка направилась к калитке. Она шла быстро, потому что у нее сложилось впечатление, что до отеля «Империал» отсюда довольно далеко, и она не ошиблась.
Море было совершенно спокойным. Стараясь удержать равновесие на скользящем по поверхности водном велосипеде, Малгожата одновременно пыталась увидеть, что делается на дне, близком и освещенном лучами солнца. Но велосипед создавал вокруг себя небольшие волны, и ей мало что удалось увидеть.
Она ехала вдоль пляжа, на котором, несмотря на позднее время, было много народа.
— Вот видите, — крикнул Завадский, который сидел сзади. — Это совсем не так трудно, как кажется сначала!
— Сейчас я упаду и сразу утону!
В этот момент велосипед угрожающе накренился. Девушка вскрикнула.
— Не утонете! Я был бы плохим врачом, если бы позволил здоровым, красивым девушкам умирать в моем присутствии.
— А если они будут умирать из любви к вам и… — она не закончила фразу. Обернулась, потеряв при этом равновесие, и велосипед медленно перевернулся набок. Но Малгожата уже не видела этого. Вода сомкнулась у нее над головой.
Завадский придержал велосипед и, смеясь, смотрел на воду. Девушка не всплывала. Он осмотрелся, нахмурился. Подплыл к тому месту, где она скрылась под водой. Перевернувшийся велосипед держался на поверхности воды благодаря пустым поплавкам. Но девушки не было и следа.
Он осмотрелся вокруг еще раз и поплыл, толкая велосипед перед собой.
Вода была прозрачной, но здесь было не так мелко, как им казалось сверху. В этом месте глубина была около пяти метров. Он нырнул и осмотрелся. В желто–зеленом свете проникающего сквозь толщу воды солнца он ничего не заметил. Дно было ровным, песчаным. Невдалеке спокойно плыла в неподвижной воде колонна маленьких медуз. Завадский оттолкнулся от дна и вынырнул на поверхность. Он глотнул воздух и осмотрелся вокруг, вытирая глаза, заливаемые соленой водой, стекающей с волос и бровей.
— Я здесь! — долетел до него далекий, чистый женский голос. Она стояла на берегу, смеясь и поправляя шапочку. Потом вбежала в воду и сильными, уверенными движениями поплыла в его сторону.
Завадский быстро подплыл к велосипеду и ждал ее, опираясь спиной об один из поплавков. Через минуту она была уже около него.
— Теперь я в самом деле должен вас утопить, — искренне сказал он. — Как вы меня напугали! Зачем вы говорили до этого, что не умеете плавать?
— Потому что на море я не умела. Я плавала только в реке. Там у нас есть река… Я научилась, когда была совсем малышка…
— Поплывем на пляж.
Они медленно поплыли к берегу, толкая перед собой велосипед.
Когда Зентек вернулся в отель, он подошел к регистрационной стойке и попросил ключ от номера.
— Что? Вы изменили свои намерения? — служащая улыбнулась. — Такой хороший сегодня день…
— Не знаю, что со мной, — Он оперся о стойку. — Но у меня что–то закружилась голова. Всегда так себя чувствую в первые два–три дня отпуска. Видимо, смена давления.
— Наверное. Многие наши гости испытывают подобные недомогания в первые дни.
— Вот именно. Наверное, будет лучше, если немного полежу.
— Это никогда не помешает, когда человек плохо себя чувствует. Может быть, вам что–нибудь прислать в номер? Чай?
— Нет, благодарю вас.
Он медленно отошел к лифту, провожаемый ее сочувственным взглядом.
Но, оказавшись у себя в комнате, он быстро изменил медленный ритм своих движений. Молниеносно наклонился над запертым чемоданом, отпер его ключом, который находился на цепочке, вшитой в карман его брюк, и пошарил на самом его дне. Там была связка отмычек. Капитан сунул ее в карман, закрыл чемодан и направился к двери.
Коридор в это время был пустым. Зентек быстро подошел к двери в комнату Завадского. Два быстрых движения около замка, и дверь тихо отворилась.
Он вошел и закрыл ее за собой.
Они уселись на купальных полотенцах. Малгожата сняла шапочку и потянулась к сумочке. Она вынула из нее свои большие, немного скошенные темные очки.
— А вы не носите очков, пан доктор?
— Меня зовут Хенрик, и если вы не сочтете это излишней фамильярностью с моей стороны, я попросил бы вас не называть меня здесь доктором. Во–первых, я не хотел бы, чтобы вы когда–нибудь оказались моей пациенткой, потому что желаю вам цветущего здоровья. А во–вторых, если кто–то нас услышит, остаток отпуска я проведу на пляже, делая искусственное дыхание.
— Хорошо… — Малгожата серьезно кивнула головой. — Больше не буду. О чем я вас спрашивала? Ага! Почему вы никогда не носите темных очков, пан Хенрик?
— Просто так. Не чувствую никакой потребности в них. Мир гораздо лучше выглядит, когда видишь его собственными, незатемненными глазами.
Она немного отодвинулась и испытующе на него поглядела.
— А жаль! Вам было бы в них, по–моему, очень, очень хорошо…
Неожиданным движением она сняла очки и надела их на него. Он не запротестовал. Сидел, глядя на нее, и улыбался.
Несколько минут девушка всматривалась в него, потом рассмеялась.
— Видимо, мне не так уж хорошо в них, — сказал Завадский. Также смеясь, он снял очки и подал их девушке.
— Ох, нет! — наклонилась она к нему. Глаза у нее блестели, с губ не сходила радостная, детская улыбка. — Вы выглядите в них замечательно! — Она вскочила на ноги. — Видите: солнце, вода, пляж, все для нас! Боже мой, как я проголодалась! Если бы вы знали, как я рада!
И, не отдавая себе отчета в том, что делает, не в состоянии удержать распирающей ее радости, неожиданно поцеловала его в щеку. Сразу придя в себя, она покраснела и опустила глаза.
— Ой, прошу прощения, пан доктор…
— За что? — Завадский начал быстро складывать полотенце. — Если речь об этом, то я день и ночь к вашим услугам!
Перебросив полотенце через плечо, он взял ее под руку и, чувствуя рядом с собой ее горячее, почти обнаженное тело, направился вместе с ней к кабинкам, где они оставили свои вещи.
Зентек осмотрелся, потом подошел к стоящему на стуле чемодану. Он был заперт. Зентек открыл его поспешно подобранным ключом и быстрыми умелыми движениями начал просматривать его содержимое. В какой–то момент он выпрямился, держа в руках маленький плоский футляр. Он нажал на кнопку, перед его глазами предстала самая красивая из всех, которые ему приходилось видеть, коллекция миниатюрных орудий взлома «ангельский волос» в стеклянных трубочках и других известных только специалистам печаток, служащих для крапления карт.
С минуту капитан приглядывался к коллекции с миной знатока, который напал на редкий и разыскиваемый экземпляр для своей коллекции. Потом закрыл футляр, вложил его обратно в чемодан. Повернулся и быстро вышел из комнаты.
В холле он задержался у телефонной кабины, но решил отказаться от ее услуг. Перед отелем была телефонная будка. Он вошел в нее, с облегчением увидел, что у него есть монета в пятьдесят грошей, и набрал номер.
Они возвращались с пляжа по аллее, поросшей хвойными деревьями, которые спускались до самого берега.
— А ваш брат, как я заметил, занят делами даже в отпуске. Пошел звонить по делам и пропал.
— С ним часто так бывает, — Малгожата говорила совершенно свободно, так свободно, что это удивляло ее. Никогда до этого она не умела хорошо врать. — Мы… то есть он… у нас небольшая фабрика пуговиц. Вы же знаете, как теперь с торговлей. Постоянно есть какие–то еще не улаженные сделки… О, вот и он нашелся!
Она ускорила шаг, махнув ему приветственно сумкой. Они встретились на перекрестке аллей.
— Ну что? Дозвонился?
— Да. — Он посмотрел на нее озабоченно, и ей показалось, что он старается передать ей взглядом что–то такое, чего не может сказать вслух. — Не только дозвонился, но, представь себе, что сразу после того, как вышел из отеля, встретил тетку Клару с маленькой Казей. Я был бы здесь на полчаса раньше, но ты же знаешь тетку…
— Заговорила тебя насмерть.
— Почти. Они шли к себе, и она сказала, что если немедленно ее не навестим, то… Она не видела тебя два года и сказала, что хочет с тобой встретиться. Думаю, что нам лучше сделать это сразу, еще до обеда. Поедим чуть позднее, зато спокойно. Тетка смертельно обидится, если мы к ней не приедем.
— Ну, раз должны… Только, умоляю тебя, не будем там задерживаться. Я просто умираю с голода! Пан доктор свидетель, что я говорила это уже на пляже.
Зентек повернулся к Завадскому.
— Прошу извинить нас, пан доктор. Но семейные дела… — он развел руками. — Даже здесь они преследуют человека. Кто–то сказал, что Бог дал нам наших родственников, но слава Богу, что мы можем сами выбирать своих приятелей? Не помню… — Он повернулся к Малгожате. — Она снимает комнату у какого–то рыбака. Адрес я записал. Прошу тебя, пойдем, а потом отправимся обедать. Мы должны еще раз извиниться перед вами, пан доктор. Но мы можем встретиться после обеда? В парке должны быть какие–то выступления в шесть часов. Что вы об этом думаете?
— Превосходно! — Завадский поклонился Малгожате. — Буду ждать в парке. — Он подал Зентеку сумку. — Здесь вещи вашей сестрички. Благодарю вас, панна Малгожата, за такую прекрасную прогулку.
Одаренный самой красивой из улыбок, он пошел к отелю.
Когда он уже достаточно удалился, Малгожата взглянула на идущего рядом с ней капитана.
— Когда увидишь тетку, кланяйся ей… — тихо прошептала она. Потом рассмеялась. — Совсем как в криминальном романе. А что это еще за тетка?
— К сожалению… У меня нет теток. И уж наверняка, нет общих теток с тобой. — Он посерьезнел. — Ну что?
— Я сама надела на него темные очки.
Она была такой сияющей, когда говорила это, что он остановился, глядя на нее с надеждой.
— Продолжай!
— Голову даю на отсечение, что это не он!
— Ты уверена?
— Абсолютно. Насколько человек вообще может быть в чем–то уверен.
— Посмотрим… — неохотно проворчал капитан. — Посмотрим.
Он полез в карман и вынул оттуда листок бумаги.
— Это что, адрес тетки?
Он покачал головой. После секундного колебания капитан подал листок девушке.
Она взяла его в руки и, сняв очки, начала читать, отстранив листок от себя.
«Хенрик Завадский — врач, проживающий, согласно вашей информации, в г. Лодзи по улице Гданьской, 4–44, не прописан по этому адресу и никогда там не проживал, так же как и никто другой с такой фамилией.
ДОКТОР Завадский также не зарегистрирован ни в г. Лодзь, ни в воеводстве.
Паспорт ВГА № 846788, который, по вашим данным, выдан был у нас, выдан не был.
Подпись: Маевский, комендант НМ, г. Лодзь».
Малгожата молча отдала капитану листок и пошла вперед, наклонив голову.
— Что с тобой? — спросил он, догоняя ее. — Ты переживаешь, что его не узнала? Но ведь это теперь уже неважно.
Она остановилась.
— Я переживаю, что если… каким–то чудом… это окажется он… то… то…
— То что?
— То мы находимся здесь в последний раз этим летом…
И снова пошла вперед. А Зентек пошел за ней, удивленный и полный противоречивых мыслей.
Хенрик Завадский быстро шел по аллее, стараясь как можно быстрее дойти до отеля. Он был голоден.
Он улыбался про себя, тихо напевал и помахивал мокрым полотенцем.
Еще один поворот аллеи, и он увидел впереди отель.
Увидев в лесу легковой автомобиль, он удивился, но не обратил на него особого внимания. Вздрогнул только тогда, когда передняя и задняя его дверки открылись одновременно, и оттуда вышли два человека в милицейских мундирах.
Они спокойно стояли, ожидая, когда он приблизится к ним. Молча смотрели на него и не двигались,
Завадский сделал безразличное лицо и немного свернул влево, чтобы обойти автомобиль, стоящий посередине аллеи.
Он прошел мимо стоящих, ни один не двинулся с места. Сделал еще два шага.
— Пан Завадский…
Голос был спокойный, уверенным, но в нем чувствовался приказ.
Завадский остановился. Он стоял, не оборачиваясь, ожидая, идут ли к нему. Бегающие глаза осматривали лес. Но это было бесполезно. Двое вооруженных людей находились в двух шагах от него.
Они тихо приблизились и встали по бокам. Он по–прежнему не поворачивался.
— Пан Завадский, просим вас в машину… — это сказал третий человек, который, по–видимому, до этого времени сидел в машине.
Завадский обернулся.
— Я врач, — неуверенно сказал он. — Вы, наверное, ошиблись…
Человек, который стоял теперь у машины, был одет в штатское.
Он подошел к стоящему и сунул руку в карман расстегнутого пиджака. Предмет, который он вынул оттуда, был слишком хорошо знаком глядящему на него Завадскому.
— Попрошу ваши ручки, пан доктор!
И пан доктор послушно вытянул перед собой обе свои тонкие, красивые, загорелые руки. Наручники тихо защелкнулись.
Вся группа повернула, и все спокойно сели в машину.
«Варшава» развернулась и медленно поехала по тенистой аллее в сторону Здроев.
Остаток дороги они прошли в молчании, и если бы Малгожата не была в такой задумчивости, она, наверное, заметила бы, получая в регистратуре ключ от номера, что вошедшая за ними в отель девушка, которая тоже приблизилась к регистратуре, бросила на нее мимолетный взгляд, а потом повернулась, схватившись рукой за регистрационную стойку, и уставилась на них с Зентеком удивленными, недоверчивыми глазами.
Но Малгожата не заметила этого. Если бы заметила…
К сожалению, это «если бы» не имеет никакого значения. Быть может, убийца тогда провел бы этот вечер иначе. Даже, наверняка, провел бы его иначе. Но тогда…
Но это «тогда» тоже не имеет никакого смысла. Надо оставить события в том виде, в каком они произошли. Смерть кружила этот вечер над Здроями на своих тихих, невидимых крыльях, но ни убийца, ни его жертва еще не знали о ее приближении.
— Слушаю вас, — сухо сказала служащая. Молодые, очень красивые девушки с таким вызывающим видом не принадлежали числу ее любимых человеческих типов.
— Что? Ах, да! — Девушка повернулась к ней. Залезла в карман платья и вынула оттуда уже слегка запачканную визитную карточку.
— Этот пан живет здесь?
Служащая взяла карточку, внимательно на нее посмотрела, потом смерила девушку недоброжелательным взглядом.
— Да…
— А какая у него комната?
— Пан инженер Рогальский сейчас находится в баре, и если паненка хочет его видеть, то прошу вас пойти туда.
Служащая повернулась к девушке спиной и стала развешивать на доске оставленные гостями ключи.
Не говоря ни слова, девушка направилась к дверям ресторана.
Служащая регистратуры заколебалась, не вернуть ли ее назад. Было бы неплохо сказать ей: «Вы что–то забыли! — Что? — Сказать спасибо!». Но она не стала этого делать. По–прежнему развешивала на место ключи, стиснув зубы. Кто знает, что может ответить такая восемнадцатилетняя, избалованная мужчинами фифочка, которая не заботится ни о чем и ни о ком, уверенная в том, что стройные ноги и красивые прищуренные глаза откроют ей дорогу всюду, где находятся мужчины.
Девушка сильным движением толкнула входную дверь и вошла в ресторан.
Бар находился в его противоположном углу. Инженер Рогальский, сидя со своими новыми приятелями, выпил как раз четвертую рюмку коньяка. Он поставил ее и сказал:
— Интересно, явится ли сюда одна паненочка, с которой я сегодня познакомился. Я подвез ее по дороге, она путешествовала автостопом. Высадил ее в самом начале Здроев… Очаровательная кошечка, клянусь. Конечно, не идет ни в какое сравнение с тем ангелом, с которым был сегодня на пляже пан доктор Завадский, но… Она должна позвонить мне…
— Да, лучше синица в руках, чем журавль в небе, — сентенционно произнес пан Врублевский, поднимая рюмку.
— Вот именно! — Рогальский, несмотря на свою полноту, соскользнул со стула, как молодой голодный уж со скалы, увидев беззащитную зеленую лягушку. — Легка на помине! Вот как раз идет моя знакомая!
Девушка подошла и остановилась перед ними.
— Пришла, как и обещала! — улыбнулась она. — Думала, что после дороги мне захочется спать, но там так скучно у этой рыбачки! И я подумала, что, может быть, найду вас…
— Вы правильно подумали! Это два моих приятеля, а это, хм… моя сегодняшняя дорожная знакомая!
Она наклонила головку и скользнула по ним глазами. Лицо ее вдруг стало серьезным.
— Может быть, это от утомления? — вслух спросила она сама себя. — А может быть, у меня что–то с головой? Сначала мне показалось, что в холле я встретила одну мою знакомую из Камоцка, а теперь кажется, что и вас я где–то видела…
Но при этих словах глаза она уже опустила, и они не поняли, к кому они относятся. Потом продолжала:
— Но это невозможно. Она выглядела совершенно иначе. Но я могла бы поклясться головой. Кого–нибудь другого она, может, и сумела бы обмануть, но не меня. Мы живем с ней в соседних домах, и я вижу ее каждый день, круглый год. — Она радостно посмотрела на них. — Это та кассирша, которую чуть не убили бандиты во время нападения на банковскую машину, об этом еще столько писали в газетах на прошлой неделе. Если это она, то одета, как будто сама ограбила какой–нибудь банк. Чудо, а не платье!
— А, наверное, вам показалось! — Каплинский кивнул бармену. — Вы чего–нибудь выпьете?
— Только чуточку!
Она подошла к бару и вскочила на высокий стульчик. Все мужчины сгруппировались вокруг нее.
— А потом?
— Еще чуточку. — Она рассмеялась. — А вы хотите здесь просидеть до вечера? Ведь еще столько солнца на улице. Я думала, что вы пойдете искупаться, и специально надела купальный костюм.
— Это неплохая мысль! — Врублевский оживился. — Я сам об этом думал. После путешествия неплохо поплавать. По–моему, вода в море теплая, как парное молоко.
— Прекрасно! Значит, идем?
— Идем!
— Тогда пошли.
Врублевский бросил бармену банкнот, и все встали.
В холле Рогальский показал девушке на кресло.
— Вы подождете нас минуточку здесь? Мы возьмем купальные принадлежности и спустимся.
— Отлично!
Она уселась у столика, на котором были разложены иллюстрированные киножурналы, и через минуту углубилась в краткое жизнеописание одной из молодых звезд французского кино.
Телефон в регистратуре зазвонил. Девушка не подняла головы. Она так углубилась в чтение, что служащей пришлось обратиться к ней дважды:
— Вас к телефону!
— Меня?
Она быстро встала и подошла к телефону.
— Да. Слушаю… — Помолчала немного, потом рассмеялась. — Люблю ли?! Я обожаю танцевать! Когда? Ну хорошо, путь будет в одиннадцать. Но почему на пляже?.. Ну хорошо… да… да… Но мы должны будем танцевать до утра, потому что моя хозяйка спускает на ночь собаку. Отлично, ха, ха, ха… А вы знаете, что я все время вспоминаю и не могу припомнить, где я вас видела. Но вы не беспокойтесь, я обязательно вспомню! Нет, конечно, я им не скажу. Слово! Хорошо, жду.
Она повесила трубку и медленно вернулась на место, улыбаясь. Снова открыла журнал.
Мужчины сошли почти одновременно. Она рассмеялась, увидев их. Вместе они направились к дверям отеля, провожаемые взглядом служащей регистратуры и восторженным взглядом боя, который как раз спустился с какого–то этажа и уселся за свой столик при входе.
Телефон зазвонил. Малгожата, которая стояла у окна, глядя невидящими глазами в сторону моря, повернулась. Зентек схватил трубку и сказал:
— Да, это я…
Он долго слушал, что ему говорили в трубке. Малгожата, наклонившись вперед, следила за выражением его лица, а когда заметила на нем появившееся недовольство, выпрямилась и отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Снова подошла к окну. Но на этот раз видела море, далекую яхту на горизонте и толпы людей, гуляющих на пятачке около отеля. День еще не кончился, но городок мягко освещали лучи послеполуденного солнца.
— Хорошо. Я все понял. До завтра.
Капитан положил трубку на место и встал. Она повернулась к нему.
— Что? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ, потому что его чуть сгорбленные плечи ей уже все сказали.
— Ты была права, это не он. Пан доктор Завадский — не пан и не доктор, а просто достаточно известный гостиничный вор и карточный шулер. Он происходит из хорошей семьи, прекрасно воспитан, знает три языка. Легко может втереться в самые различные круги отдыхающих. Его метод заключается в том, что он сначала приглядывается, а потом ворует в ситуации, когда выставить против него обвинение было бы величайшей бестактностью. Умеет выбрать время. А самое смешное заключается в том, что не было никакой необходимости примерять ему темные очки. Три дня тому назад он вышел из тюрьмы, где отсидел полгода за попытку использования крапленых карт. Получил так мало, потому что свидетели не хотели показывать против него… Когда тот бандит стрелял в тебя, Завадский спокойно сидел за решеткой и готовился к выходу на свободу. Впрочем, мокрая работа никогда его не привлекала. Он не состоит ни в какой бандитской шайке, и сам, скорее, тихий человек, если исключить его профессиональные склонности. У него самое лучшее алиби на свете, если речь идет о нашем деле… — Зентек потер лоб ладонью. — Да, это было бы слишком, хорошо, чтобы оказаться правдой. Мы приехали в то место, которое сами выбирали, распаковали чемоданы, и, бац, убийца сразу же попадет к нам в руки. Так не бывает. Мы можем его вообще не встретить или встретить, но не сразу, в первый же день…
И он снова потер лоб рукой.
— Не переживай, — Малгожата подошла к нему и положила руку ему на плечо. Он этого не заметил, по–прежнему стоял задумавшись, видимо, пытаясь что–то решить. — Ну, слышишь! — Она погладила его по голове и сразу же отдернула руку.
Он очнулся и удивленно посмотрел на нее.
— Что вы… что ты делаешь?
— Извини, — она отступила на шаг. — Мне просто стало тебя жаль.
Она смотрела на него глазами, в которых еще не было любви, но уже была забота.
— Пойдем в парк на концерт. Ведь мы должны там быть.
— Хорошо. — Зентек неожиданно улыбнулся. — Не стоит волноваться. Тебе, во всяком случае. Что бы ни случилось, у тебя прекрасный отдых, правда?
— Дивный отдых. Не могу к этому привыкнуть. Все эти люди, которые смотрят на меня… знаешь. Мне постоянно кажется, что у меня чернильное пятно на носу или платье порвалось по шву.
— Почему?
— Потому что я на самом деле довольно некрасива и никто никогда не обращал на меня внимания. Все мои подруги имели успех в сто раз больший, нежели я…
— И ты никогда не мечтала, что когда–нибудь все изменится?
— Не мечтала? Какое это имеет значение? У меня есть одна книжка, видишь…
Она подошла к кровати и взяла в руки книжку, потом подала ее Зентеку и остановилась у окна, наблюдая, как он повертел ее в руках, потом коснулся пальцем отверстия на переплете.
— Она была тогда с тобой?
— Да. Я как раз читала раздел о том, что девушка всегда должна быть настороже, потому что в любую минуту может… может… — она замолчала, — все может измениться.
— Но ведь и в самом деле изменилось!
— По–моему, нет. Если мы найдем этого человека раньше, я вернусь в Камоцк раньше, чем хотела бы. Если найдем его позже или не найдем совсем, вернусь туда чуть позже. Получу у вас свои вещи, переоденусь в них и уеду. А потом до конца жизни буду сидеть в кассовом окошке с восьми до трех, а в воскресенье либо ходить на прогулку, либо читать, как не быть Золушкой… Либо мечтать, чтобы какой–нибудь новый бандит напал на банковский автомобиль и чтобы я снова пережила это нападение и снова могла поехать в Здрои, чтобы найти его. А осенью буду читать много детективов, потому что для прогулок будет слишком сыро… Ты не представляешь, что такое маленький городок осенью или зимой. В ресторане пьяницы рассказывают о своей жизни, хвалятся несуществующими знакомствами. В кинотеатре идут фильмы, о которых я еще год назад читала в журналах. В Доме Культуры поют и танцуют то, что уже не существует, какие–то народные танцы, которых никто не знает. Впрочем, я не умею ни петь, ни танцевать. Ты ничего этого не знаешь.
— Может быть, и знаю, — задумчиво сказал Зентек. — Я сам из маленького городка…
— Хорошо, если знаешь. Вы сделали со мной ужасную вещь: на минутку дали мне увидеть мир, как дали бы игрушку ребенку, а потом отберете. Даже лицо я должна буду вам отдать и вернуться к прежнему.
— Но почему?
— Потому что в Камоцке на меня бы показывали пальцами. Они знают меня, знают, что я совсем другая. Это… это выглядело бы, как переодевание… Даже мужчины никогда бы не поверили в то, что я на самом деле другая. А кроме того, я сама бы не смогла так одеваться, мне было бы незачем это делать, и вообще, я не умею этого делать, не умею нравиться. Может быть, потому я так выглядела, когда ты со мной познакомился? Сама не знаю. Но одно, по–моему, знаю…
Она замолчала.
Зентек тоже ничего не сказал. Он стоял и смотрел на нее. У него было такое впечатление, что он первый раз видит ее на самом деле. Она не ошибалась. И он тоже в душе считал прежнюю Маковскую истинной Малгожатой, а эту красивую девушку, которая стояла теперь перед ним, глядя на него большими грустными глазами, только вызванным к жизни в целях облегчения следственной работы образом, созданным товарищем Калусской. Но как было в самом деле?
— Мне уже не хочется туда возвращаться. — Малгожата подошла к тахте и уселась, обхватив колени руками. — Может быть, найду какую–нибудь работу здесь или в Варшаве. Я всегда боялась людей, не умела разговаривать, даже если в комнате было всего два человека. Краснела сразу же по любому поводу… В этом вы мне помогли: я научилась быть смелой, я не хочу остаться на всю жизнь в моей комнатке. И я буду смелой. Ну что, мы идем в этот парк?
— Да, конечно.
Зентек очнулся от мечтаний.
Они шли медленно, смеясь. Присутствие девушки возбуждало мужчин. Они даже не ощущали усталости после долгого путешествия, хотя все трое встали сегодня очень рано и много часов провели за рулем.
Остановились перед домиком, где она жила.
— До свидания!
Она по очереди подала им всем руку. Пожатие ее ладони было сильным, как у мальчишки.
— До завтра! До девяти часов!
Рогальский задержал ее руку в своей:
— Встретимся на пляже, там, где были сегодня?
Она закрыла за собой калитку и, повернувшись, крикнула через плечо:
— В одиннадцать, надеюсь, пан помнит!
Быстро перебежала двор и вошла в дом, помахивая сумочкой.
Они отправились назад по обочине шоссе.
— В одиннадцать? — сказал Каплинский. — Ведь мы же условились с ней на девять часов?
— А почему она сказала «пан»? Могла ведь сказать «Панове»? — Врублевский подозрительно посмотрел на них и фыркнул от смеха. — Мне пришло в голову, что кто–нибудь из нас ухлестывает за ней в одиночку, ничего не говоря остальным.
— Ну, если кто–то имел бы на это право, так, наверное, я. — В голосе Рогальского прозвучала обида. — В конце концов, это я ее нашел и ко мне она сегодня пришла.
— Неважно, к кому они приходят, — Каплинский задумался. — Важно, с кем уходят.
— И это тоже не так важно, как кажется. Кто теряет одну женщину, приобретает всех остальных.
— Мне кажется, что я уже где–то слышал эту фразу… — Рогальский поморщился. — Это не из какой–то пьесы?
— Не знаю… Как вы думаете, панове, сколько ей может быть лет?
— Восемнадцать. Самое большее — девятнадцать.
— Прекрасный возраст для женщины… Что, пан инженер? — Врублевский задел локтем задумавшегося Рогальского, — О чем вы думаете?
— Думаю о том, что морская вода возбуждает аппетит. Пойдемте быстрее. Мне кажется, настало время что–нибудь перекусить. Солнце уже заходит, а мы не хотим жить одной поэзией.
— Вы правы.
И они ускорили шаг. Начинались длинные летние сумерки. Когда они добрались до отеля «Империал», умылись и спустились в зал ресторана, было уже совершенно темно.
Они возвращались в толпе лениво идущих курортников. Концерт их несколько утомил. Малгожата, которая уже подсознательно все время отыскивала вокруг себя людей в темных очках, шла теперь молча, не поднимая головы и не глядя по сторонам.
— Посмотри, — тихо сказал Зентек.
Она остановилась. Они сошли несколько в сторону от человеческой волны, плывущей по направлению к Здроям. Капитан поднял руку.
— Что? — спросила она, не понимая.
— Посмотри на небо…
Огромная красная луна висела над морем. Девушка покачала головой.
— Я даже не заметила этого, — тихо сказала она, когда они снова направились к отелю. — К счастью, эти люди уже сняли свои проклятые очки. — Она снова опустила голову. — Все это как в сказке. Я не умела танцевать, а оказалось, что умею. Потому что в сказке все легко и все удается. Хорошие люди всегда живут долго и счастливо, все приключения кончаются хорошо, а все ведьмы и драконы в конце всегда погибают.
Он ничего не ответил. Идя немного сзади, он смотрел на ее слегка загорелые плечи, выступающие из глубокого выреза летнего платья.
— О чем ты думаешь? — вдруг спросила она.
— О чем? О том, что… что делает мой шеф. Может быть, они уже что–то знают? У нас ведь нет никакой информации. А обычное следствие тоже может принести хорошие результаты…
Он тяжело вздохнул и замолчал. Он не любил и не умел лгать. Хорошо, что ему на этот раз удалось.
— У меня снова разболелась голова, — прошептала она. — Это все для меня слишком трудно…
Когда они вошли в холл, Рогальский остановился и остановил остальных.
Над дверью в ресторан кто–то прикрепил огромную афишу. Он подошли ближе:
«ОТКРЫТИЕ ЛЕТНЕГО СЕЗОНА!
БОЛЬШОЙ БАЛМАСКАРАД!!!
КОНКУРС КРАСОТЫ!!!
ТЫСЯЧА АТТРАКЦИОНОВ!!!
ДВА ПРЕКРАСНЫХ ОРКЕСТРА!!
Холодные и горячие закуски!!!
МАСКИ!!!
КОСТЮМЫ!!!
БАР — «У Пирата»!!!
БАР — «У Нептуна»!!!
Приглашения в регистратуре!!!»
— Ну как? Пойдем, правда? — Рогальский хлопнул в ладоши, обрадованный, как ребенок. — Всегда люблю всякие переодевания.
— В таком случае… — пан Врублевский взглянул на часы, — давайте переоденемся на ужин. Встретимся через четверть часа или лучше через двадцать минут, как?
— Согласны.
Они взяли ключи и направились по лестнице вверх. Потом разошлись по своим комнатам.
Но только двое из них занялись сразу своим гардеробом. Третий уселся на тахте и включил ночную лампу. Потом вынул бумажник. Из внутреннего отделения достал завернутый в бумагу снимок. Не разворачивая его, встал, подошел к ящику стола и открыл его. Там лежали всякие мелочи и среди них — карандаш.
Он уселся снова и развернул бумагу. Показалась фотография Малгожаты Маковской, такой, какой она была еще неделю назад. После минутного размышления он провел тонкую линию посередине ее лица. Потом старательно дорисовал на одной половине головы другую прическу, увеличил губы, подвел брови.
Потом замер, с недоверием глядя на фотографию. Сделал еще какой–то мелкий штрих, потом отодвинул снимок от себя и еще раз внимательно на него посмотрел.
Да, не было никаких сомнений. Малгожата Маковская и Малгожата Зенткувна — это был один и тот же человек.
Он встал, спрятал снимок в бумажник, но после короткого размышления вынул фото и сжег над умывальником. Больше оно было ему не нужно.
«Жаль» — сказал он сам себе. Но в этом не было сожаления, только простое утверждение. Малгожата Зенткувна очень нравилась ему.
Он снова посмотрел на часы. Малгожате придется подождать. Он посмотрел в зеркало. Она не сможет его узнать. Он был тогда в больших очках, воротник куртки был высоко поднят, да и прическа была другой. Но в таком случае что она делает в Здроях?
«Наверное, они спрятали ее здесь, потому что предполагали, что я буду ее искать. Рассчитывают на то, что им удастся меня найти, прежде чем я доберусь до нее. Они спрятали ее в Здроях».
Он усмехнулся. Изо всех мест в Польше милиция, чтобы спрятать девушку, выбрала именно то, куда он приехал сразу после этой стрельбы.
Но это не просто случайное совпадение. Та девушка через полтора часа придет на опушку леса на пляже.
Задумавшись, тихонько насвистывая, он начал переодеваться. «Империал» был фешенебельным отелем. Темный костюм, белоснежная рубашка, галстук вечером были обязательны.
Он с удовлетворением посмотрел на себя в зеркало. Он любил большой свет, тихо играющий оркестр, приглушенное освещение, прекрасных женщин в красивых нарядах и деньги — столько денег, чтобы не думать о завтрашнем дне и тратить их без оглядки, на то, что подскажет воображение…
Она стояла перед зеркалом и поправляла волосы.
— Прошу! — она даже не обернулась, услышав стук. Перед ней. в зеркале, дверь отражалась целиком.
Дверь открылась, и вошел Зентек, высокий, плечистый и очень молодой в этом темном костюме.
— Голова уже не болит?
— Уже нет.
— Пойдем ужинать. — Он уселся в кресле и закурил. — Завтра официальное открытие сезона: бал–маскарад на корабле. Мы, конечно, пойдем. Там будут оркестры, иллюминация и все люди, которые приехали в Здрои, по крайней мере, все те, среди которых мы должны найти нашего приятеля.
— Я никогда в жизни не была на балу. А уж на корабле и подавно. И никогда не думала, что попаду туда. Потом я, наверное, не смогу уснуть!
— Пока мы должны идти на ужин. Нужно быть среди людей.
— Мы и так постоянно среди людей. От этого у меня сегодня даже голова разболелась. Когда мы одни, она сразу проходит.
Она вздохнула. Зентек встал.
— Но мы еще больше должны бывать на людях, чем до сих пор, — сказал он и понимающе подмигнул ей. — Устала уже. Золушка?
— Ох, нет. Не буду Золушкой.
— И что же?
— Ничего. Я просто подумала, как было бы хорошо, если бы мы могли когда–нибудь приехать сюда и не искать никакого убийцу.
— Боюсь, если бы не поиски убийцы, мы не могли бы сюда приехать. По крайней мере, я. Месяц пребывания в таком отеле — это моя годовая зарплата… — Он развел руками. — В жизни ничего не бывает даром, Малгося.
— Когда я была маленькой, все внушали мне, что самые прекрасные вещи в жизни всегда даются даром, — она сказала это так тихо, что ему пришлось наклониться к ней, чтобы услышать.
От ее кожи исходили тонкий запах загара, который он не мог определить, но который напомнил ему годы детства, когда, лежа вместе с другими мальчишками над Вислой, он прикладывал нос к руке и вдыхал именно этот запах, запах опаленной солнцем кожи, песка, водорослей… Он выпрямился и кашлянул. И быстро сказал:
— Жаль, что тебе не объяснили тогда, что это за вещи.
— Объяснили. Я была прекрасно информирована: цветы, солнце, луна, любовь… и многое другое.
— Но за цветами, солнцем, луной и любовью совсем не обязательно ездить в Здрои. Они есть повсюду, даже в Камоцке.
— Я не уверена в этом. Я не смогла их там найти.
— Разве в Камоцке нет цветов?
— Есть. Наверное, есть.
— И солнце светит?
— Светит.
— И луна?
— Тоже.
Они замолчали. Она, чуть приоткрыв губы, ждала его последнего вопроса. В комнате был полумрак.
Зентек подошел к выключателю. Зажегся верхний свет.
— Пойдем вниз, — сказал он немного слишком громко и весело. — Надо немного осмотреться!
— Хорошо. Пойдем.
В зале ресторана только часть столиков была занята.
Малгожата остановилась в дверях.
— Я совсем не голодна…
— Это даже лучше. — Он легко взял ее под руку. — Присядем на минутку около бара.
— В Камоцке тоже есть бар… — Она усмехнулась, зная, что он поймет ее.
— Ты все еще не перестала думать о Камоцке?
— Ни на минуточку. А кроме бара там есть еще и кинотеатр.
Она высвободилась и пошла между столиками, одновременно рассматривая тех, кто сидел в зале.
Капитан шел вслед за ней и скорее чувствовал, нежели замечал, что головы всех мужчин поднимаются и поворачиваются ей вслед. Так было с первой минуты их появления здесь, но теперь, он сам не знал почему, это ему совсем не нравилось.
— Хорошо воспитанные девушки, — вполголоса сказал он ей, когда она подходила к бару, — не бросают вам таких провоцирующих взглядов.
— Как это?! — она удивленно остановилась, но сразу же продолжила свой путь. — Если я не буду смотреть по сторонам, то не смогу никого увидеть, не правда ли?
— В конце концов вечером это не имеет такого значения. Ни один из них не сидит в темных очках. Мне нужно, чтобы все к нам привыкли и чтобы нам удалось завязать как можно больше знакомств. Мы должны притягивать к себе людей, но они не должны об этом знать.
— Это слишком мудро для меня…
Малгожата замолчала. Они прошли в противоположный конец зала и уселись около бара, где еще никого не было.
— Что тебе взять, сестричка?
Малгожата склонилась над меню, лежащим под стеклянной поверхностью стойки, и свободно прочла:
— Манхэттен а ля Империал!
— Сию минуту… А для уважаемого пана?
— Чистая водка и капелька грейпфрута.
В эту самую минуту двери зала открылись, и внутрь вошли трое мужчин.
— Есть! — тихо сказал Рогальский и сразу направился в сторону бара. Двое остальных пошли за ним.
— Добрый вечер! — Рогальский низко поклонился, целуя руку Малгожаты. — А где наш приятель Завадский?
— Ему пришлось неожиданно выехать. — Лицо Зентека выглядело обеспокоенным. — Служебные дела. Какая–то телеграмма из больницы, где он работает.
— Ну, наверное, завтра–послезавтра вернется…
Оркестр начал играть. Врублевский опередил остальных и первый склонился перед Малгожатой.
Когда они отошли и вместе с другими парами начали танцевать, Каплинский повернулся к Зентеку.
— Ваша сестра, действительно, красавица. В первую минуту я даже подумал, что это какая–то кинозвезда.
— Вы знаете… Она еще так недавно была гадким утенком, что я сам не могу к этому привыкнуть. Впрочем, для меня она ни красива, ни уродлива, просто… но вы, наверное, понимаете…
Оркестр заиграл острый, быстрый ритм «ча–ча–ча», и капитан с беспокойством взглянул на паркет. Но для беспокойства не было никаких причин. Малгожата прекрасно справлялась с танцем, и, когда повернулась к нему, он увидел ее веселое лицо. Она, действительно, была хороша в эту минуту, так хороша, что он почувствовал острый укол в сердце, когда она, смеясь, подала руку своему партнеру.
Когда она вернулась к столику, запыхавшаяся, опирающаяся на руку Врублевского, этот укол повторился. Только на этот раз он был еще острее.
— Ну что? Пойдем отсюда? — спросил он, не понимая, зачем это говорит.
Малгожата ответила ему удивленным взглядом, но сразу же постаралась взять себя в руки.
— Да, если ты хочешь…
— Мы тоже, пожалуй, пойдем, не правда ли? — Рогальский украдкой зевнул. — Все–таки мы проехали сегодня порядочный кусок нашей страны, а если речь идет обо мне, то я с самого приезда не присел ни на минуту. Надо выспаться, а завтра утром на пляж!
— Завтра вечером будет бал… — сказал Врублевский. — Вы собираетесь туда?
— Непременно! — Зентек был в прекрасном настроении. — Нельзя же пропустить такое развлечение. Я приехал сюда, чтобы, как говорится, ввести малышку в свет…
— Ах, панна Малгожата не требует никакого проводника. Такая красота — это самый лучший входной билет в свет… — Каплинский поклонился. — Доброй ночи!
— Доброй ночи! Доброй ночи!
В холле, расставшись со всеми остальными, Малгожата остановилась.
— Ты… ты не мог бы немного прогуляться со мной сейчас? — робко спросила она. — Я хотела бы отдохнуть. Здесь везде так шумно. — Она показала глазами на дверь, ведущую в ресторан, откуда до них доносилась громкая музыка.
— Прекрасно. Но тебе не будет холодно в этом платье?
Она молча покачала головой.
Девушка посмотрела на часы. Было без двадцати минут одиннадцать. Она тихо закрыла дверь комнаты и вышла. Уже наступила ночь, но полная луна стояла над морем, и все вокруг было видно.
Она прошла через двор. Пес за домом поднялся, зазвенев цепью, гавкнул и снова улегся на свое место. Девушка вышла на шоссе, тихо закрыв за собой калитку, потом оглянулась. Из–за угла выехал автобус. Фары осветили ее стройную фигурку в облегающем белом платье. Она подняла руку. Автобус замедлил ход и остановился.
— В Здрои? — спросила она, поставив ногу на ступеньку.
— Здрои! — заспанная кондукторша кивнула головой. — Садитесь побыстрее.
Они медленно шли по аллее, ведущей к морю, той самой, по которой днем шел Хенрик Завадский, думая, что возвращается в отель. Оба молчали.
Аллея закончилась. Малгожата остановилась на вершине холма, с которого открывался вид на бескрайнее спокойное серебряное море, освещенное луной. На небе не было ни одного облачка. Теплый воздух поднимался от песка, пахло соснами, которые росли у них за спиной.
Зентек молча подошел и остановился рядом с девушкой.
— У меня дома есть старый будильник, — сказала она. — Сколько раз мне снилось что–то хорошее, и он всегда начинал звонить, и я просыпалась.
— Почему ты об этом вспомнила?
— Потому что я думаю о том, когда он зазвонит. Или сегодня, или завтра, а может, послезавтра…
Она замолчала. Зентек тоже ничего не сказал. Они неподвижно стояли на холме, затерявшиеся между огромными пространствами неба и моря, освещенные фальшивым лунным светом.
Она услышала, что стоящий за ней мужчина вздохнул.
— Луна, — сказал он изменившимся голосом, который должен был казаться веселым. — Одна из тех самых важных вещей, которая дается нам даром… Мы можем пользоваться ей без ограничений, не вводя государство в расходы…
— Да, конечно…
Она медленно наклонила голову и спрятала лицо в ладонях.
Зентек, который смотрел на луну, повернулся к ней и тихо спросил:
— Что с тобой?
— Ничего…
Малгожата подняла голову. Она не плакала. Глаза, которыми она посмотрела на него, были сухи и спокойны.
— Со мной ничего. А может быть, что–то есть? Наверное, это потому, что я очень счастлива и не могу этого понять…
— Ты счастлива? — спросил он не своим, неожиданно охрипшим голосом.
— Да. Потому что я влюблена.
И так просто сказав это, она подошла к нему и положила голову ему на грудь, обняв его руками. Он закрыл глаза. Какое–то время он пытался бороться с собой. Потом уткнулся лицом в ее темные, посеребренные луной волосы.
— Не существует никаких преступников, — она говорила так тихо, что голос ее был едва слышен за шелестом маленьких волн набегающих на песок. — Ничего такого нет и не будет… Я не верю в это. Все это было только для того, чтобы мы с тобой встретились, понимаешь?
Она подняла голову и рассмеялась, как ребенок.
— Ты можешь меня поцеловать? — спросила она.
Они возвращались лесной аллеей, шли молча, обнявшись, почти невидимые под кронами деревьев, за спиной у них светила луна, а впереди мигали огни Здроев.
«Значит, это правда… — думал Зентек. — Значит, это бывает так… Я, наверное, сошел с ума… но я не могу с этим справиться. Не представляю себе, как я смог бы жить без нее… Но она есть… Она есть…»
Внезапно тихий отзвук шагов прервал его мысли.
Он почувствовал, что Малгожата выпрямилась и выскользнула из–под его руки.
По аллее кто–то шел. Когда он приблизился, они увидели белое платье и услышали прерывистое дыхание.
«Женщина… — подумал он. — Молодая девушка…»
Шаги утихли.
— Куда она шла? — вполголоса спросила Малгожата.
— Она торопилась… — Зентек снова привлек ее к себе. — Как ты думаешь, куда девушки спешат в такое время?
— На свидание с молодым человеком? — тихо рассмеялась Малгожата. — Скажи: «Пусть она найдет то, что ищет».
— Зачем?
— Я задумала что–то. Ну скажи…
— Пусть найдет то, что ищет, — повторил он.
Она остановилась и приподнялась на цыпочки.
— Поцелуй меня еще раз… А потом еще раз, а потом тысячу раз!
Девушка, которая миновала их в темной аллее, оказалась на краю пляжа.
Она остановилась и огляделась.
Из темноты вынырнула какая–то фигура.
— Это вы?
— Да, я… — сказал он и подошел еще ближе.
— А знаете… — Девушка пошла ему навстречу. — Я уже вспомнила, откуда я вас знаю! Я видела вас в окне у той… А–а–ах…
Она замахала руками, пытаясь разорвать кольцо рук, стиснутых у нее на горле.
Раннее утреннее солнце уже взошло и около часа стояло на небосклоне. Но капитан Зентек спал в темноте за шторами, которые не пропускали света.
Телефон около кровати зазвонил. Не открывая глаз, Зентек потянулся за трубкой и в полусне приложил ее к уху.
— Да, — сказал он, сдерживая зевок. — Это я… — Он с минуту послушал, что ему говорят, потом глаза у него широко открылись и закрылись снова. — Хорошо! Через десять минут я буду там! Пришлите машину и поставьте ее недалеко от отеля. Я не хочу ехать на своей и не хочу, чтобы вас видели заезжающим за мной… Пока!
Он бросил трубку на рычаг, вскочил с постели, вбежал в ванную и пустил на голову струю холодной воды.
Через несколько минут он уже сбегал по ступенькам отеля. Выходя, он замедлил шаг и осмотрелся. За стойкой дремал дежурный. Капитан нажал на дверную ручку, она отворилась мягко и бесшумно.
Он вышел наружу. Было тепло. С моря дул легкий ветерок. Зентек быстро дошел до первого перекрестка, увидел стоящую за углом машину, узнал водителя в милицейском мундире, сел туда. Машина тронулась с места.
Через три минуты они были уже на краю пустого в это время пляжа. Он выскочил и, увязая в мягком песке, сбежал в направлении маленькой группы людей в милицейских мундирах, стоящей вокруг лежащего на земле неподвижного предмета.
Они молча поздоровались с Шиманским за руку. Капитан наклонился над лежащей.
— Задушена…
— Да. И речи не может быть, что она утонула. Впрочем, платье совершенно сухое. Ну и это… — Хорунжий показал на фиолетовые полосы на шее лежащей. — Следы его пальцев.
— Есть какие–нибудь отпечатки?
— Пока не обнаружили. Видимо, он был в резиновых перчатках. Это означает умышленное убийство…
Зентек потер ладонью лоб. Еще раз взглянул на убитую.
— По–моему, я видел ее здесь вчера поздним вечером. Тогда было уже около одиннадцати. Она очень торопилась. Я встретил ее на аллее. Было темно. Но, по–моему, это именно то платье… У нее были при себе какие–нибудь документы?
— Да. У нас даже есть для вас нечто неожиданное.
Шиманский подал капитану маленькую дамскую полотняную сумочку. Он молча вынул из нее паспорт и, открыв его, указал пальцем на место, где четким каллиграфическим почерком было написано слово: «Камоцк».
— Мария Клосек, — прочитал Зентек. — Родилась в Камоцке. Жила в Камоцке на улице…
Он быстро заглянул в сумочку. Там были разные мелочи: немного денег в кошельке, платок и несколько фотографий. Он взял одну из них и сравнил с искаженным лицом убитой.
Красивое, улыбающееся лицо… Он посмотрел на часы. Была половина пятого.
— Это, видимо, тоже его работа, — тихо сказал он. — Такие совпадения невозможны. Поэтому обо всей этой истории, кроме нас, никто не должен пока узнать.
Внезапно, вспомнив о чем–то, он спрятал фотографию в карман, быстро отдал хорунжему сумочку и побежал в сторону автомобиля, стоящего на краю леса.
— Позвоните мне, где она жила и с кем проводила время! — И он залез в машину. — В «Империал», — тихо сказал он. — Только, ради Бога, быстрее.
Человек открыл глаза и с минуту лежал неподвижно, глядя в потолок. Потом посмотрел на часы. Было пятнадцать минут пятого.
Он встал и в пижаме подошел к двери. Приложил к ней ухо и с минуту стоял, прислушиваясь. Но в отеле была абсолютная тишина. Он вернулся к окну, потянул за шнур шторы, и солнечный свет залил комнату.
Он постоял и посмотрел на море, виднеющееся вдали. Потом потянулся, подошел к чемодану, открыл его и вынул оттуда пару тонких резиновых перчаток, сунул их в карман пижамы, потом вынул из чемодана пружинный нож и сунул его в другой карман.
Он снова подошел к двери. В это время у людей самый крепкий сон, и даже самые загулявшиеся вернулись уже с дансингов и ночных прогулок на яхтах по морю…
На цыпочках он прошел мимо комнаты, где дремала дежурная горничная. Она спала на стуле, свесив голову на грудь, задевая подбородком верхнюю часть белого фартука.
Без малейшего шума он прошел вдоль стены коридора, останавливаясь и прислушиваясь. Комната Малгожаты Зенткувны была еще далеко…
Человек сунул руку в карман, открыл нож и сунул его лезвием в рукав пижамы.
Снова двинулся вперед. Остановился. Внизу стукнула входная дверь. Кто–то быстро бежал по лестнице, перескакивая через три ступени подряд…
Стоящий повернулся и на цыпочках, в несколько прыжков, преодолел расстояние до своей комнаты. Едва он успел закрыть за собой дверь, как бегущий по лестнице уже оказался в коридоре. Он быстро прошел расстояние, отделяющее его от комнаты Малгожаты, нажал на ручку двери и исчез за ней.
Человек в пижаме тихо закрыл дверь, подошел к чемодану и снова спрятал туда нож и перчатки. Потом снова лег в кровать. У него было много времени… Теперь не было никакого смысла что–либо предпринимать. Он натянул одеяло на голову. Как он устал!
Но взвинченные нервы не давали ему уснуть. Он сел на кровать и закурил. Потом встал, вошел в ванную и пустил горячую воду. Он знал, что сон уже не придет к нему. Только сегодня поздно ночью, когда доведет дело до конца, — он уснет.
Зентек тихо нажал на дверную ручку, вошел и остановился на пороге. Он почувствовал, что ноги подгибаются под ним. Девушка лежала навзничь, с головой, откинутой назад. Одна рука бессильно свисала с кровати.
Он подошел, наклонился над ней и, задержав дыхание, приложил ухо к ее груди.
Она открыла глаза и улыбнулась, горячо обняла его руками.
Он выпрямился, потом уселся рядом с ней на кровать и закрыл глаза.
Она положила теплую маленькую ладонь на его руку.
— Доброе утро, — тихо сказала она. — Ты пришел? Это хорошо…
Он погладил ее по голове, стараясь, чтобы она не почувствовала, как дрожат у него пальцы, потом встал.
— Ты знаешь эту особу? — спросил он. Полез в карман и вынул оттуда фотографию.
Малгожата уселась на кровати и протерла глаза. Взяла в руки фотографию и спросила, не глядя на нее:
— Который час?
— Еще рано, нет и пяти…
— Еще нет пяти! О Боже! — Она посмотрела на снимок, потом отодвинула его от себя и закрыла глаза. — Да. Это Марыся Клосек… Откуда это у тебя?
Зентек посмотрел на нее. Сердце у него уже не колотилось так учащенно. Жива. С ней ничего не случилось. Но убийца был в Здроях. А они знали о нем не больше, чем в первый день. А он?.. Мог ли он узнать ее? А может быть, это просто случайное совпадение?
— Это мне прислали из Варшавы, — спокойно сказал он. — Они там ведут следствие во всех направлениях. Полковник спрашивает хорошо ли ты ее знаешь.
— Знаю ли? Конечно, знаю. Мы ведь живем рядом. Даже её окно выходит прямо на мое… Ей восемнадцать или девятнадцать лет. Знаю, что у ее матери было много хлопот с ней в последнее время. Она много времени проводила с молодыми людьми, поздно возвращалась домой, пила водку. Ничего удивительного, ведь отец у нее умер уже лет десять назад. Такая же девушка, как и тысячи других. Даже не самая плохая. Если кто–то, действительно, ею займется, все будет хорошо…
— Да…
Зентек не сказал того, что хотел. Он тихо встал и на цыпочках подошел к двери. Она смотрела на него удивленными, испуганными, ничего не понимающими глазами.
Капитан положил ладонь на дверную ручку, послушал секунду. Потом внезапно открыл дверь.
Стоящий за ней человек отпрянул и сконфуженно улыбнулся.
— Добрый день! — вполголоса сказал он. — Такая прекрасная погода, что… что я подумал, может быть, кто–нибудь из вас захочет искупаться перед завтраком? Поскольку мне не хотелось никого будить, я решил пройти от комнаты к комнате и послушать, не встал ли уже кто–нибудь из вас.
— Мы уже не спим… Но сестра еще лежит. Я как раз сам пришел к ней с подобным предложением. И, по–моему, мне удалось ее уговорить. Если вы хотите нас подождать, мы будем в холле через полчаса.
— Прекрасно! — сказал Каплинский с энтузиазмом, быть может, немного излишним. — Я обязательно вас подожду! — И он быстро удалился.
Зентек открыл дверь и повернулся к Малгожате.
— Ты слышала?
— Да.
— Так пойдем?
— Хорошо. — Она зевнула, прикрыв рот рукой, и засмеялась. — Через полчаса внизу. Наверное, я успею, — она снова рассмеялась, потому что ей неожиданно пришло в голову, что не придется идти в кухню, открывать кран и набирать воду в ведро, а потом возвращаться в свою комнату, чтобы умыться. — Молоко не выкипит… — сказала она, когда он уже стоял в дверях.
— Что?
— Ничего… ничего! Что ты можешь знать о молоке! Возьми эту фотографию.
Он вернулся, взял фотографию Марии Клосек и сунул в карман.
— Буду ждать тебя в холле.
Он вышел из комнаты. Но вопреки сказанному не пошел вниз, а начал тихо прохаживаться по коридору. Отель все еще был погружен в тишину. Зентек посмотрел на часы. Пяти еще не было. А столько уже сегодня произошло.
После его ухода Малгожата упала на кровать и закрыла глаза.
Так она лежала несколько минут, борясь с остатком сна и с желанием спрятать голову под теплым одеялом.
— Раз… два… три…
Она вскочила с кровати и подошла к открытому окну. Море искрилось лучами солнца, отраженными на мягких волнах. Девушка глубоко вздохнула, опираясь ладонями о подоконник. Потом медленно повернулась и, чувствуя на плечах мягкие прикосновения теплого ветерка, пошла в ванную. По дороге она сняла пижаму и, не оглядываясь, бросила ее на ковер.
Когда через полчаса она открыла дверь комнаты, то была уже в белом платье, застегнутом сверху донизу на большие деревянные пуговицы.
Прогуливающийся по коридору Зентек молча покачал головой.
— Что с тобой? — спросила она недоумевающе.
— Ты выглядишь, как мечта бедного капитана милиции, которому приснилась кинозвезда!
— А ты, как мечта убогой кассирши из маленького городка, которой приснился настоящий мужчина!
И, совсем развеселившись, она начала сбегать по лестнице. Он пошел за ней. Но улыбка исчезла с его лица. Платье Малгожаты было того же цвета и похожего покроя, что и платье девушки, найденной сегодня утром на пляже.
Мяч был огромным, разноцветным и очень легким. Даже Рогальский, чье брюшко выдавала пляжная одежда, манипулировал им с удовольствием.
Малгожата, стоя лицом к морю, в какой–то момент отбила мяч вверх и крикнула:
— Я устала! Пойдемте в воду!
И они побежали за ней, поочередно бросаясь в бледно–зеленые гребни набегающих волн.
Они плыли вдоль берега, смеясь и брызгая друг на друга.
В определенный момент Зентек, который находился недалеко от девушки, улучив минуту, сказал ей, когда другие не могли бы его услышать:
— Слушай… Когда вернемся на берег, пройдемся вдоль пляжа. Смотри внимательно. Это очень важно. Он может быть сегодня здесь…
Она посерьезнела и сразу повернула к желтой линии песка.
Берега Малгожата достигла первая и вышла на песок. Стоя, она смотрела на плывущих мужчин. Рогальский, который был ближе всех, первым оказался около нее.
— Как вы прекрасно плаваете! — с восхищением сказал он. — Как дельфин!
— Пойдемте есть мороженое…
Малгожата взяла его за руку и издали кивнула головой Зентеку, который как раз встал и шел к берегу.
Втроем они пошли в сторону кафе, а остальные двинулись за ними, размахивая руками и вытираясь.
Малгожата с сожалением посмотрела на пустую серебристую вазочку и положила ложечку на блюдце. Она подумала, что с удовольствием съела бы еще одну порцию, но постыдится заказать и не будет этого делать.
— Вечером бал, — сказал Врублевский. — Я совершенно не знаю, где взять костюм. Ведь нужно будет как–то вырядиться.
— И у меня тоже ничего нет… — она невольно посмотрела на Зентека. — Нужно что–то сделать.
— Но откуда же взять костюмы? — Каплинский посмотрел по сторонам, как будто надеясь, что кто–то в этой разноцветной толпе за столиками кафе вдруг подойдет к ним, предлагая целый комплект разнообразных нарядов. Но, разумеется, никого подобного не нашел, поэтому снова вернулся взглядом к собственному столику.
— Если речь идет о каком–либо волшебном способе достать их, то я предлагаю свои услуги. — Рогальский выпрямился в своем кресле. — Панна Малгожата, вы видите эту ложечку в моей руке?
— Да–а–а… Вижу…
— Точно?
— Точно.
Все замолчали, глядя на эту маленькую ложечку, которую он держал в пухлой руке, поворачивая так, чтобы все могли на нее насмотреться.
Пухлая ладонь закрыла ложечку.
— И вы все уверены, что она у меня здесь?
— Ну, разумеется! — Малгожата была серьезна. — Я сама видела, что вы ее здесь спрятали, правда? — повернулась она к остальным.
— Это удивительно. — Рогальский медленно раскрыл руку, распрямляя пальцы со словами: «Абра — кадабра, хом!»
В ладони было пусто.
— Где же она?!
Он нагнулся через столик к Малгожате и с невинным видом вынул ложечку у нее из–за уха. — Прошу вас!
Все рассмеялись. Рогальский, вдохновленный успехом первого фокуса, произнес:
— Можно и не такое сделать, если нужно. Может быть, вы, Панове, имеете при себе какие–нибудь крупные деньги, например, пятисотки?
Хотя мужчины улыбались только из вежливости, Малгожата была захвачена этим, как ребенок. Она повернулась к Зентеку.
— Посмотри, может быть, у тебя есть?
Он полез в карман купального халата. Другие сделали то же самое. Рогальский забрал у каждого по банкноте и, держа их все в руке, сказал:
— Здесь две тысячи злотых, потому что и я добавил свою пятисотку… Как вы все видите, я никуда не могу их спрятать. Поэтому мы делаем из них комок… вот такой… и втираем его в руку… А теперь прошу внимания! В этой руке у меня ничего нет… А в этой должны быть четыре пятисотки, не так ли?
— Да, так…
Малгожата даже наклонилась, чтобы лучше видеть.
— Это совсем необязательно!
Он начал медленно вытягивать из кулака банкноты и расправлять их.
— Но ведь это двухсотзлотовки!
— Неужели?! Как ужасно!
И он выложил четыре двухсотзлотовых банкноты на стол и показал обе пустые ладони.
— Ничего не понимаю… — Малгожата широко открыла глаза. — Это ужасно!
— Превосходно! — Врублевский рассмеялся. — У пана инженера есть еще одна специальность. Но где наши деньги? — спросил он с комичным испугом.
— Нам придется их поискать. Хотя совершенно не представляю, где они могут быть? Ведь ни тут… — он показал им левую ладонь. — ни там их нет. Но нужно попытаться найти, иначе что вы обо мне подумаете? Только где же они могут быть?
Он осмотрелся и снова потянулся к уху Малгожаты.
— Я что–то здесь нашел, но, наверное, это не те деньги…
Он медленно расправил банкноты и триумфально положил на стол пятисотку, потом вторую, потом третью, четвертую. Прижал их своей пухлой ладонью, потом рассмеялся и поднял ее над головой вместе с другой рукой, сплетя их в триумфальном жесте победившего боксера.
Все смотрели на банкноты. Вдруг послышался звон упавшего стакана. Все головы повернулись в ту сторону.
— Прошу прощения, — тихо сказала Малгожата. — Я не заметила, как это получилось…
— Какая мелочь! — Каплинский кивнул официантке. — Будьте добры, подберите это стекло. Люди здесь ходят босиком и могут пораниться.
— Хорошо. — Официантка пошла за метелочкой. Малгожата опустила ладонь, которую поднесла ко рту.
— Очень… очень интересно, — сказала она, пытаясь усмехнуться. Ее полные испуга глаза вернулись к стопке банкнот. Лежащая наверху пятисотка когда–то была порвана. Ее склеили длинной полоской прозрачной ленты, которая была укреплена тремя короткими поперечными полосками.
Девушка закрыла глаза и оперлась о плетеный поручень кресла.
— Что с тобой? — Зентек наклонился к ней.
— Ничего. Не знаю, что со мной? Может быть, это от жары? Я плохо себя чувствую…
— Тогда пойдем. — Он кивнул проходящей официантке. — Получите с нас, пожалуйста.
Они сидели рядом на тахте в комнате Малгожаты.
— Ты абсолютно уверена, что банкнота та же самая? — спросил он, легко ударяя пальцами по банкноту, который держал перед ней.
Она утвердительно кивнула головой.
— Абсолютно. Коллеги всегда смеялись надо мной, что я так тщательно заклеиваю: одна полоска вдоль, и три поперек. — Она провела пальцами по банкноте. — Ты же знаешь, что у меня хорошая память. Я склеила его в банке, в воеводстве, перед самым отъездом и запаковала с остальными в мешок. Он был на самом верху одной из пятисотзлотовых пачек, и поэтому он, наверное, сразу его вынул. Но почему ты так волнуешься? Ты же хотел этого! Хотел, чтобы он сюда приехал, а теперь, когда у тебя есть доказательство, что он здесь, ты выглядишь так, как будто этого вовсе не хотел…
— Дело не в этом… — Он встал и начал ходить по комнате. Подошел к окну. День снова уже клонился к вечеру. — Скоро начнется бал. Он находится здесь. Я думаю о том, узнаешь ли ты его? Хорошо бы тебе увидеть их сегодня в масках.
Она подняла голову. Он не понял отчаяния в ее глазах и дрожи, которая появилась в голосе.
— Но ведь его здесь может не быть! Этот банкнот еще не доказательство. Ты не представляешь, как быстро путешествуют деньги. Он, может быть, никогда и не был в Здроях…
Зентек подошел к ней и остановился. С минуту он молча смотрел на ее расстроенное личико, потом, как бы приняв окончательное решение, сказал:
— Он находится в Здроях.
— Откуда ты знаешь?
Он поколебался еще мгновенье.
— Сегодня утром я показал тебе фотографию Марии Клосек. правда? Я сказал, что ее мне прислал из Варшавы полковник.
— Ну да.
— Это неправда.
— Неправда? Не понимаю…
— Марию Клосек нашли сегодня на рассвете на пляже. Милицейский патруль, который шел по аллее в сторону пляжа, заметил лежащее на краю леса тело…
— Почему ты не захотел мне об этом рассказать? — вскочила она с тахты. — Она мертва?..
— Да.
— Что с ней случилось?
Вопрос прозвучал так тихо, что капитан не расслышал его. Но он и так знал, что спросила Малгожата.
— Она была убита.
— Убита… — На этот раз это было совсем тихое, почти беззвучное движение губ.
— Нам уже не удастся этого избежать, — ласково сказал он. положив ладонь на ее руку. — Теперь все будет зависеть от тебя. Если тебе удастся узнать его сегодня, мы обезвредим его раз и навсегда.
Малгожата отпрянула. Рука капитана бессильно упала.
— Я боюсь…
— Если ты его опознаешь, тебе уже никогда не нужно будет бояться.
— Марыся Клосек… Марыся Клосек… Он ее убил?
— Дорогая, успокойся.
— Как он ее убил?!
— Не думай больше об этом. Это сейчас не имеет никакого значения…
Она подбежала к нему, схватила его за плечи и крикнула:
— Скажи, как он ее убил!!!
— Она была задушена, — вынужден был сказать он.
Руки девушки упали.
— Задушена.
Она тяжело упала на тахту. На ее закрытых глазах отражался свет уходящего дня, который медленно гас за окном.
— Да, задушена! — голос Зентека был твердым, в нем чувствовалась решительность. — Ты хотела знать всю правду, и ты теперь знаешь. Истерика тут не поможет. Мы должны сделать все, чтобы обезвредить его, прежде чем…
Внезапно его голос утратил свою решительность. Он замолчал на середине фразы.
— Ты с самого начала знал, что он приехал сюда, чтобы меня убить… — тихо сказала она, не обращая внимания на его слова. — Это был ваш истинный замысел, который вы от меня скрыли: привезти меня сюда и держать, как приманку. Ты водишь меня среди людей не для того, чтобы я его узнала, а чтобы он меня узнал. Потому что ты совсем не веришь в то, что я могу его узнать. И никогда в это не верил… Ты думаешь, что ты схватишь его, когда он попытается на меня напасть. Потому что я для тебя ничего не значу…
— Малгося…
— Не говори ничего! — Он услышал в ее голосе истеричную, высокую нотку и почувствовал свою внезапную беспомощность. Он судорожно искал слова, способные объяснить ей, что… Но она не слушала его, она была на грани взрыва. — Я тебе не верю! Понимаешь, не верю! Он убьет меня… — Она замолчала. На ее лице появился ужас, который она еще не осознавала. Но капитан понимал, что через минуту может произойти что–то страшное.
— Я не могу принудить тебя верить мне, — сказал он спокойно, так спокойно, как будто они говорили о чем–то весьма незначительном. — Так же, как не могу заставить тебя верить милиции. Послушай, Малгося, о наших личных делах мы поговорим попозже, хорошо? Тогда, когда ты успокоишься… Впрочем, я… я не могу говорить о них, если ты так обо мне думаешь. Мы говорим только о преступнике. Ты боишься. Но здесь не поможет ни плач, ни скрежет зубов. Могу тебе сказать только одно: ты не перестанешь бояться до тех пор, пока он находится на свободе. Я думаю, что после убийства Клосек и после того, как ты опознала склеенный тобой банкнот, мы сможем схватить его и без твоей помощи. Мы знаем, что он находится в Здроях, а это много значит. Количество приезжих, которых можно заподозрить, не настолько большое, чтобы нельзя было проверить алиби всех, проверить их имущественное состояние, выделить несколько действительно подозрительных и с помощью различных следственных методов убедиться, что один из них — убийца. Но это может продлиться довольно долго. Кроме того, мы не можем никого лишить свободы на основании немотивированного подозрения. Поэтому он по–прежнему пребывает на свободе и имеет определенную свободу действий. А пока он находится на свободе…
Телефон зазвонил. Двумя прыжками капитан оказался около него.
— Да? Слушаю… Понимаю. Я буду у вас через десять минут. Хорошо. Мы все обговорим… Хорошо. Пока!
Он положил трубку. Малгожата подбежала к нему.
— Кто это звонил? Не уходи никуда…
— Ничего не случилось… Это комендант местного отделения. Я связался с ним сразу, как только мы вернулись с пляжа. Я, видишь ли, придаю большое значение этому балу. Он не будет там остерегаться. Он ведь не знает, что нам нужно, чтобы ты увидела его в темных очках… или в маске, похожей на очки. У нас очень мало времени, а я хочу иметь как можно больше таких масочек и устроить все так, чтобы они были на лицах у как можно большего числа людей. Помни, что существует такая возможность… — Он замолчал, потом быстро договорил: — Не хочу сейчас от тебя ничего скрывать: существует возможность, что этот бандит — это кто–то из трех наших сегодняшних приятелей.
— Почему?
— Потому, что у него была пятисотка. А получить такой банкнот, например, как сдачу в магазине или в какой–нибудь кассе невозможно. Это самый большой банкнот, и как сдачу получить его невозможно.
— А он не мог получить его в сберкассе?
— Во–первых, они все приехали только вчера и можно предположить, что еще не снимали своих денег с книжки. Впрочем, это можно сразу проверить. Но, по–моему, я не ошибаюсь. Это состоятельные люди, у них свои автомобили, остановились они в первоклассном отеле. Трудно допустить, что им не хватило наличных через сорок часов. Кроме того, кто–то ведь должен был бы сдать в кассу этот банкнот, что тоже требует времени. Нет, я думаю, что его кто–то из них привез с собой.
— Но он мог получить его в том месте, где он живет.
— Да, хотя мало правдоподобно… Уверенности у нас нет. Впрочем, ни один прокурор не захочет составить обвинительное заключение на таком основании, как обладание банкнотом, о котором свидетель говорит, что собственноручно его склеил. Ведь существует возможность, что какой–то другой человек склеил его таким же способом, что и ты.
— Но я ведь помню, что…
— Да, помнишь. Но там, где в игру входит обвинение человека, такого рода доводы почти не принимаются во внимание, если нет других, более сильных доказательств. Больше того, даже если ты его узнаешь, это тоже не будет иметь решающего значения для суда. Человек может ошибаться, и хороший адвокат докажет, что ты была тогда в таком состоянии, что не могла его запомнить…
— Зачем же ты меня сюда привез в таком случае?
— Потому что если ты его узнаешь, это будет для нас основой. Зная, что это он, мы сможем получить все необходимые доказательства. Кроме того, возьмем его под постоянное наблюдение. Это помешает ему совершать следующие нападения и вынудит начать тратить деньги. Он ведь награбил довольно много. И он приведет нас к этим деньгам рано или поздно. Кроме того… — Он махнул рукой. — Ты же понимаешь, что, зная, кто этот преступник, мы легко с ним справимся. Но пока мы только знаем, почти наверняка, что он находится в Здроях.
— А… а он знает, что я здесь?
— По–моему, нет… — он заколебался, но она не обратила на это внимания. — Откуда он может это знать? Впрочем, я рассчитываю на то, что уже сегодня вечером мы все будем знать.
— А если он знает?! Не ходи никуда! Я не хочу оставаться одна…
— Но я должен… — Он нерешительно оглянулся. — Запрись на ключ и жди меня здесь. Не открывай дверь ни под каким предлогом. Потом, на балу, я не оставлю тебя одну ни на секунду.
— Но там будет темно… на корабле… Много людей, и он может…
— Мы постараемся окружить тебя такой опекой, чтобы у тебя волос не упал с головы. Впрочем, он, наверняка, не знает, кто такая Малгожата Зенткувна.
— Но…
Она хотела еще что–то добавить, но больше ничего не сказала. Спрятала лицо у него на груди. Зентек ласково обнял ее. Когда она подняла голову и, прижавшись к нему, посмотрела в сторону темнеющего окна за его спиной, он не мог увидеть выражение ее глаз. Он не знал, что они полны ужаса.
Зентек отпустил ее. Он подошел к двери и остановился, держась за ручку.
— Я постараюсь вернуться через четверть часа. Держись, малышка! И не открывай никому ни под каким предлогом!
Она наклонила голову. Потом подняла ее и попробовала улыбнуться, но, когда он закрыл за собой дверь, подбежала к ней, повернула ключ в замке и оперлась о нее, закрыв глаза и тяжело дыша.
— Не знаю, как вы предполагаете, товарищ капитан, — сказал хорунжий Шиманский, — но, по–моему, этот бал надо обставить нашими людьми в костюмах и не спускать глаз с этих троих. Если панна Маковская узнает убийцу, она должна вытащить его на прогулку. Корабль будет стоять у причала, и, наверняка, люди будут туда–сюда ходить по трапу. Я был там год назад и все это видел. Когда они окажутся в укромном, заранее обговоренном месте, тогда она должна дать ему понять, что откуда–то его знает и что на самом деле не ваша сестра. Скажет это ему под большим секретом. Голову даю на отсечение, что он захочет сразу воспользоваться таким случаем, а тут мы выскочим из засады, и дело будет закончено. Вдобавок, пойманный на месте преступления, он не сможет долго отпираться. Чистая работа, и здесь есть только плюсы и никаких минусов.
— Да, это очень хороший план. Жаль только, что мы не сможем им воспользоваться, — сказал Зентек и, покачал головой.
— Почему?
— По двум причинам. Во–первых, милиция не может вести следствие, подставляя граждан под смертельный удар.
— А другая?
— Достаточно этой одной. Для меня будет достаточно, если панна Маковская узнает убийцу. Потом мы уже сами найдем доказательства. Он от нас не скроется, можете быть спокойным. У вас уже есть маски?
— Да. С этим было чертовски много хлопот, но с минуты на минуту все будет готово. Я устроил так, что как только приступят к танцам, будут внесены несколько коробок с этими масками и какие–нибудь девушки наденут их на всех присутствующих. Мы согласовали это с руководителем мероприятия.
— Это надежный человек?
— Да… — Он открыл ящик стола. — Вот такие это маски. — Подал ее капитану. — Я велел принести сюда четыре первых на всякий случай, может быть, вам удастся примерить их еще в отеле, и тогда панне Малгожате было бы легче. К тому же, тогда был бы не нужен этот балаган на корабле.
Зентек взял четыре простые черные маски, они завязывались сзади на тесемочки, и сунул их в карман.
— Ну я пошел. А что с этой Клосек? Ничего еще не узнали?
— Пока ничего, но люди уже на месте. Может, позвоню вам еще перед балом. Пока мы ищем место, где она остановилась, потому что не была зарегистрирована, это уже проверено.
— Я хотел бы знать, видели ли ее с кем–нибудь в городе. Но это, наверное, будет не так просто.
Хорунжий покачал головой.
— У меня очень мало людей. А тут еще этот бал. Может быть, я позвоню в повят, чтобы прислали еще несколько человек.
— Хорошо. Ну, до свидания на балу. А если что–нибудь у вас появится, звоните сразу. Я буду либо у себя, либо у панны Маковской.
— Слушаюсь, товарищ капитан.
Зентек взбежал по лестнице и уже положил ладонь на дверную ручку, как вспомнил, что дверь заперта изнутри. Он тихо постучал.
Никакого ответа не последовало. Он постучал еще раз, потом нажал на ручку.
Дверь открылась.
Второй раз в этот день, проклиная свое легкомыслие, с замеревшим от страха сердцем, он переступил порог этой комнаты, осмотрелся. Пусто. Он подбежал к двери в ванную, и там никого не было.
Он вернулся в комнату, на столе лежал листок бумаги. Он взял его в руки. Там было несколько строчек, написанных мелким нервным почерком. Он посмотрел на подпись, потом быстро прочел написанное:
Он подмял голову и задумался.
— Может быть, это и лучше… — тихо сказал он.
Потому что, хотя он и не хотел себе в этом признаться, смертельный страх за жизнь Малгожаты Маковской не отпускал его с той минуты, когда в лучах восходящего солнца он увидел на пляже то, что еще вчера было Марией Клосек, молодой, красивой девушкой, которая слишком торопилась жить и поэтому так рано покинула этот мир.
— Пожалуйста, Камоцк, семьдесят два злотых сорок грошей. Пересадка в Быдгоще.
Из низкого окошечка рука кассирши протянула билет.
— Во сколько поезд? — спросила Малгожата.
— Еще около часа.
— Благодарю вас.
Малгожата отошла от кассы и уселась на лавке. Никто из тех, кто видел ее хотя бы три часа назад, не узнал бы ее сейчас. В отеле «Империал» остались не только платья, туфли и белье. Она была причесана именно так, как когда–то вошла в кабинет полковника. Ни следа губной помады. Только кожа потемнела от загара и волосы, черные, блестящие, хорошо ухоженные, были как бы позаимствованы у другой женщины.
Мимо проходили люди. Носильщик пронес два огромных чемодана. Какая–то женщина с ребенком на руках сказала что–то нервным голосом, обращаясь к человеку, который сидел рядом с ней. Малгожата не обращала на все это никакого внимания. Она сидела сгорбившись, согнув ноги в коленях, как ученица прусской гимназии.
Он подошел к телефону и набрал номер.
— Это я. Слушайте… Маковская ушла. Может быть, уже уехала. Она оставила письмо. Вы должны проверить, где она. Нет… не могу уйти. Самое важное теперь найти, где они находятся… Сейчас я пойду проверю. Что? Она ушла самое позднее пятнадцать минут назад. Да. Сразу позвоните мне.
В дверь постучали.
— Прошу, — крикнул Зентек, не выпуская из рук трубки.
Человек на другом конце провода явно не понял, о чем идет речь, потому что сразу сказал:
— Ну, конечно, товарищ капитан. Я уже послал человека на вокзал. Она ведь не на машине, правда?
— Наверное, нет…
— У меня есть для вас кое–что. Мария Клосек перед смертью находилась в обществе трех человек, живущих в вашем отеле: с Каплинским, Врублевским и Рогальским.
— Да… — Зентек невольно усмехнулся, хотя ему совершенно не хотелось этого делать. Эти три человека как раз вошли в комнату. — Ну, до свидания. Возвращайся скорей. Целую тебя.
— Что? Целую? — переспросил хорунжий Шиманский.
Только услышав звук положенной на рычаг трубки, он с пониманием кивнул головой.
Зентек встал.
— Мы, собственно, пришли к панне Малгожате, чтобы посоветоваться, потому что напрокат нам удалось взять только костюмы монахов, — сказал Рогальский. — Все одинаковые. На всякий случай мы взяли один и для вас. Но я вижу, что панны Малгожаты нет…
— Благодарю вас. Я как раз был очень занят. Сестра вышла на минуту. — Он развел руками и улыбнулся. — Последние приготовления, как вы понимаете. Но и я подумал о вас…
Он вынул из кармана маски. Телефон снова зазвонил. Он подошел и снял трубку.
— Да?
— Панна Маковская находится на вокзале. Купила билет до Камоцка. Через полчаса поезд.
— Да, сестренка, я очень рад… Приезжай как можно быстрее.
— Куда я должен приехать?
— Скажи мне, где ты будешь? — Зентек, стоя у аппарата, сделал приглашающий жест, указывая мужчинам на кресла. Они как раз надевали маски.
— Я заеду за вами на нашей «варшаве». Встану недалеко от отеля на том перекрестке. Хорошо?
— Хорошо. Целую.
— И я вас целую, — рассмеялся Шиманский.
Зентек положил трубку и встал. Они сидели напротив него все трое, и лица их были скрыты под черными масками, так напоминающими формой очки мотоциклистов.
— Как жаль, что здесь нет моей сестры, — сказал он. — Думаю она очень хотела бы вас увидеть. — Внезапно он рассмеялся и развел руками. — К сожалению, я должен выйти на несколько минут. Через час, панове, встретимся на балу, не правда ли?
Он взглянул на них еще раз.
— Эти маски вам очень к лицу. Вы выглядите, как группа преступников из криминального фильма. А кстати, как все–таки меняет человека какой–то наряд…
— Правда? — сказал Каплинский и снял маску. Другие последовали его примеру.
Малгожата сидела совершенно неподвижно. Но вдруг услышала знакомый голос. Она вздрогнула. Посмотрела в сторону. Рядом стояли милиционер в форме и…
— Знаете что? — сказал Хенрик Завадский милиционеру, который его сопровождал. — На те деньги, которые в течение последних лет государство потратило на мое содержание и железнодорожные билеты, наверное, можно было бы построить целую школу.
Милиционер пожал плечами.
— Сейчас вам снова влепят несколько лет, так и еще на что–нибудь набежит, — сказал он с мрачным юмором. — Так держись!
— На этот раз мне много не дадут. Эти отмычки… Я ведь ничего не пробовал ими открывать.
— А фальшивые документы, пан Павликовский?
— Это правда. Но других документов у меня не было. Я как раз собирался выправить себе настоящие документы, когда ваши коллеги прервали мой отпуск. Может быть, у вас есть сигаретка?
Милиционер вынул пачку и дал ему.
— Прошу вас. — Он недовольно покрутил головой. — Такой интеллигентный, красивый мужчина, как вы, пан Павликовский… Вчера я все смотрел на вас в отделении. Зачем вам все это? Неужели вы не заработали бы на жизнь честным трудом?
— Привычка, капрал. — Павликовский глубоко затянулся. — Но, может, вы и правы. Я сам стал над этим задумываться.
— Это вы только так говорите. Каждый из вас так говорит, когда попадется.
— Нет. Вам бы я не стал врать. Вы не судья, не прокурор. Отвезете меня и все. Я начал задумываться, не изменить ли мне образ жизни, когда сюда приехала одна девушка… с братом…
Малгожата вздрогнула и отвернулась. Они стояли недалеко, но он не сможет ее узнать, если она не будет смотреть на него.
— Когда я с ней познакомился, со мной что–то произошло. Вы можете мне верить или не верить. Это такая девушка, о которой я думал всю свою жизнь, что может быть, такая где–то есть, но человеку никогда не удается с ней встретиться. Красивая, как картинка, и сразу чувствуется, что это порядочная девушка. По–настоящему порядочная девушка. Сразу видно, что такая не изменит, не бросит человека даже в самой трудной ситуации. Такая девушка… Ради такой девушки мужчина может прыгнуть в огонь. Да что там в огонь, может даже начать работать честно. Если бы она меня полюбила, то… — он махнут рукой. — Но что об этом говорить, если я возвращаюсь в тюрьму. Во всяком случае, мужчина, которого она полюбит, может быть спокоен и днем, и ночью. Такая никогда не подведет…
Когда он закончил, женщина, сидящая на лавке неподалеку, встала и тихо вышла. Он не заметил, что она плакала.
— Мне хотелось бы встретить ее еще когда–нибудь… — мечтательно закончил он.
Он бросил окурок на пол и раздавил его подошвой.
— Насколько я знаю уголовный кодекс, то через два–три года сможете встретиться, — флегматично сказал милиционер.
Объявили о приходе поезда в направлении Быдгоща.
— Ну что, пойдем? — спросил Павликовский.
— Да, пожалуй. Только без всяких штучек. — Милиционер легонько постукал по кобуре пистолета. — Я не надел на вас наручники, потому что думаю, что у вас достаточно ума в голове, чтобы не рисковать.
— Я спортом не занимаюсь. — Павликовский пожал плечами. — Пошли.
И они отошли в сторону перрона.
В эту самую минуту женщина, которую Павликовский не узнал и о которой говорил с таким жаром, вышла с вокзала на улицу. Она быстро вытерла слезы и почти бегом кинулась в направлении отеля «Империал».
Все разошлись по своим комнатам. Зентек подождал минуту, потом сбежал вниз и, кинув ключ на стойку регистрации, вышел, быстро направляясь в сторону перекрестка, где ждала его милицейская «варшава».
Он сам не знал, хочет ли он вернуть Малгожату назад. Во всяком случае, он хотел увидеть ее садящуюся в поезд. И уж, наверное, хотел, чтобы в том же самом купе ехал кто–то из людей Шиманского. Потом нужно будет немедленно позвонить полковнику. Они не могут лишить ее опеки, пока тот человек находится на свободе. Он знал, что после убийства Марии Клосек полковник не будет протестовать. В конце концов, они должны действовать сами, если Малгожата не хочет больше оставаться в Здроях. Они не имели права ее задерживать. С другой стороны, он должен был привезти ее обратно и дать ей возможность увидеть этих трех мужчин. Иначе весь этот маскарад был лишен смысла. Он решил, что еще перед балом пошлет телефонограмму в центр с поручением собрать все имеющиеся данные, касающиеся Рогальского, Врублевского и Каплинского.
Машина ждала. Он вскочил в нее.
— На вокзал!
Из окон «Империала» три человека наблюдали за его отъездом каждый из своей комнаты. Все трое были заняты в этот момент одеванием длинных белых монашеских костюмов с капюшонами, похожими на капюшоны ку–клукс–клановцев. Они были совершенно закрытыми, только для глаз были сделаны овальные отверстия.
Рогальский заметил Зентека, выходившего на улицу, повернулся к зеркалу, натянул капюшон, потом полез в чемодан, вынул оттуда пистолет и, подняв монашескую одежду, сунул его за пояс брюк.
Каплинский стоял у окна, закусив губы. Только увидев выходящего Зентека, он быстро повернулся, полез в чемодан и вынул оттуда пистолет. Движение, которым он сунул его за пояс, было очень похоже на то, какое сделал Рогальский.
Врублевский, уже одетый в капюшон, стоял у окна в своей комнате и смотрел на улицу. Увидев выходившего Зентека, он вынул из чемодана пистолет и сунул его за пояс.
Телефон на стойке зазвонил. Служащая подняла трубку.
— Пан Зентек? Комната 101, но его сейчас там нет, он как раз вышел. Пожалуйста, не за что. — И она положила трубку.
Дверь одной из комнат отворилась, и оттуда вышел человек в капюшоне. Он быстро прошел отрезок коридора, отделяющий его от номера 101‑го, остановился и оглянулся. В прорезях были видны только глаза. В руках человека блеснул ключ. Дверь открылась тихо и закрылась в ту самую минуту, когда запыхавшаяся Малгожата Маковская вошла в дверь отеля.
В комнате Зентека была темнота, которая нарушалась только светом уличного фонаря. Человек в капюшоне, двигаясь очень быстро, подошел к шкафу. Засветился маленький электрический фонарик. В кармане пиджака Зентека были ключи от машины, платок, спички…
В свете фонаря был виден круглый жетон сотрудника Народной милиции.
В эту самую минуту зазвонил телефон.
Фонарь погас. Человек поколебался, потом поднял трубку.
— Да? — сказал он приглушенным голосом.
— Я вернулась. — В голосе Малгожаты все еще чувствовались слезы. — Прости меня… Я… пойду на этот бал…
Слушая, человек посмотрел в окно. Перед отелем, в ряду других автомобилей, стояла машина Зентека.
— Я сейчас в машине, — сказал он. — Я буду ждать тебя в ней.
— Хорошо. Я иду. Только сначала мне надо причесаться. Я выгляжу, как Бог знает кто… Что мне надеть на себя?
— Иди в том виде, в каком есть. Мы должны торопиться.
— Хорошо. Почему у тебя такой голос?
— Я уже одет в маскарадный костюм с капюшоном. Быстрей, Малгося. — Он положил трубку, потом подошел к шкафу, вынул из кармана ключи, вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
— Десять минут назад пошла в сторону отеля, — доложил сотрудник милиции в штатском. — Они стояли в дверях зала ожидания.
— Как это? И вы не пошли за ней?
— У меня не было такого приказа. Я должен был подождать вас.
— В отель… — тихо сказал Зентек, вскакивая в ожидающую его машину. — Быстро! Ради Бога, быстрей!
Они оба увидели Малгожату, залезающую в машину и усаживающуюся около человека в капюшоне. И оба, как по команде, направились к дверям.
В коридоре они встретились. Посмотрели друг на друга через прорези для глаз, а потом сняли капюшоны.
— Панна Малгожата уже уехала с братом, — сказал один. — Я видел, как они отъехали.
— Я не знал, что она была в отеле. — сказал другой. — Вы уже едете на бал?
— Разумеется.
— Возьмем мою машину.
Они быстро сбежали вниз и подошли к автомобилю в то время, когда какая–то машина резко затормозила около них с визгом колес. Из нее выскочил Зентек, он успел сделать только шаг по направлению ко входу в отель, когда один из монахов схватил его за руку.
— Как это? Это не вы поехали с вашей сестрой?
— А где она?
— Отъехала в вашей машине с монахом в капюшоне!
Малгожата, не обращая внимания на направление, в котором они ехали, даже не заметила, когда машина выехала из города и, увеличив скорость, углубилась в лес.
— Ничего не говори… — сказала она, опираясь на его плечо. — Я сама все знаю. Как я могла это сделать? Извини меня… Я так перед тобой виновата… Как хорошо, что ты снова со мной… Ты еще любишь меня после всего этого? — и, не ожидая ответа, добавила так тихо, что он едва услышал ее голос из–за шума двигателя: — Потому что я тебя люблю больше всего на свете. Не думай, что я перестала бояться. Я боюсь. Но мне уже все равно… Ты его сегодня схватишь, правда?
Она посмотрела на него. Медленно, не отводя глаз от дороги он повернулся к ней и быстрым движением снял с головы капюшон.
— Я боюсь, что это будет не так просто, — сказал он.
— В какую сторону они поехали?! — Зентек потряс его, как будто плечистый пан Каплинский весил столько же, сколько ребенок.
— Туда… Садитесь, капитан! Я поручник Каплинский из Главной Комендатуры и приставлен для охраны панны Маковской.
— Быстро! — Зентек наклонился к ведущему машину Каплинскому. — Включите сирену! Здорово вы ее охраняли! Быстрей!
Сирена громко завыла. Они мчались освещенной улицей. Машины. едущие навстречу, торопливо съезжали с дороги. Машина миновала последние освещенные точки окон и углубилась в лес. Перед ними была пустая дорога…
— Что… что происходит? — вдруг спросил человек на заднем сидении машины.
— Тихо! — Каплинский, не поворачиваясь, сделал рукой знак и снова схватился за руль. — Милиция. Мы преследуем убийцу.
— Что ж, я хотел иметь маскарад с переодеваниями, вот и попал на него, — с покорностью сказал Рогальский и закрыл глаза, потому что машина как раз объезжала на безумной скорости крестьянскую телегу, которая без огней тащилась по краю дороги.
Они проехали один поворот, потом второй. Сто двадцать километров. Снова поворот. Машина угрожающе накренилась и выехала на прямой отрезок дороги, освещенный светом фар.
— Мне чертовски жаль, — сказал Врублевский, не отводя глаз от дороги, — что я должен вас убить. Вы мне нравитесь. Жаль, что я не сделал этого тогда. Незнакомые люди — это всего лишь незнакомые люди. Вы очень хороши собой. Вы должны жить. Но, к сожалению, у меня нет другого выхода. К тому же у меня впечатлительная натура. Прошу поверить мне, что одно дело — убивать людей издали из автомата и совсем другое — собственноручно на близком расстоянии… В этом есть какая–то интимность, которой следует избегать, потому что потом это отягощает воспоминания…
— Перестаньте, пожалуйста, — тихо сказала Малгожата.
Рядом с ней была ручка двери. Она могла открыть ее. Может быть, успела бы выскочить…
— При такой скорости прыжок из автомобиля — это верная смерть, — сказал он поясняющим тоном. — Только терпеть, возможно, придется дольше. Сломанный позвоночник и так далее…
— Перестаньте!!! — Она закрыла лицо руками, но сразу же опустила их. Она боялась не видеть его.
— Прошу прощения. Видимо, я был не слишком любезен. Но в конце концов это не имеет значения. Никто не знает, где вы находитесь. А я через несколько минут буду уже на балу. Сейчас мы свернем на боковую дорогу в лес. Машину я припаркую в темноте у причала. Завтра или послезавтра вас найдут. Машину найдут, разумеется, раньше…
— Быстрей! — Зентек прикусил губы. — Неужели вы не можете ехать быстрей?! — Он наклонился, и ему показалось, что где–то в отдалении он видит маленькие красные огни над задними колесами едущего перед ними автомобиля. Но это ему только показалось.
Внезапно в двигателе послышались перебои. В эту минуту из–за угла вынырнул автомобиль, направляющийся к Здроям.
— Заблокируй дорогу! — закричал Зентек.
Двигатель по–прежнему работал с перебоями. В последнюю минуту Каплинский повернул руль и нажал на тормоз. Машина встала поперек дороги. Подъезжающий автомобиль резко затормозил. Они побежали в его сторону и, когда он остановился, быстро отворили дверки с обеих сторон.
— Вылезайте! Милиция! Нам нужна ваша машина! — Каплинский замолчал от неожиданности, потому что в машине за рулем сидел араб, а рядом с ним негр с кольцом в носу, а на заднем сидении — гурии в шароварах. Только через секунду он вспомнил о маскараде.
— Что такое? — спросил человек за рулем, не двигаясь с места. — По какому праву?..
Зентек открыл рот, но в эту самую минуту Рогальский наклонился и через открытое окно просунул в машину пистолет.
— А ну быстро отсюда! Сию минуту!
На этот раз испуганные пассажиры молча выскочили на шоссе.
— Вы не видели недавно какую–либо машину? — крикнул Зентек, садясь за руль.
— Да, — сказала одна из женщин. — Минуту назад! Он ехал с погашенными огнями.
Остальные слова заглушил звук двигателя. Каплинский повернулся назад.
— Что это за пистолет? — резко спросил он. но этот вопрос не потребовал ответа, потому что пан Рогальский как раз приложил его к сигарете, которую держал во рту и нажал на спуск. Оттуда вырвалось маленькое пламя. Это была зажигалка.
— К сожалению, наши банковские машины забирают не так уж много денег. — Врублевский снова готовился к повороту. — И поэтому мне, видимо, придется еще не раз повторять эту неприятную операцию.
Малгожата, оцепеневшая от страха, слушая его слова, вдруг вздрогнула. В какие–то доли секунды она снова пережила то нападение, увидела лица старого Станислава и водителя, смотрящие невидящими глазами из–за разбитого стекла… И еще нападение перед этим… Зентек сомневался в ней… Если бы она его слушала, жила бы и дальше, а этот холодный, страшный человек был бы схвачен… Он убьет ее и уедет, чтобы убивать дальше…
Она собралась и молча прыгнула влево. Упала на руль и повернула его вправо.
— Сумасшедшая! — крикнул он и хотел ударить ее, но не успел, потому что машина встала на дыбы, перевернулась и, как ракета, метнулась в сторону окружающих шоссе деревьев.
Потом раздался страшный, душераздирающий крик, удар и тишина.
— Там! — закричал Каплинский.
Машина затормозила так неожиданно, что сидящий на заднем сидении Рогальский пролетел между сидящими и повис на сиденьях.
Зентек выскочил из машины и побежал к автомобилю. Слыша за собой крики, он несся вперед, добежал до машины и остановился…
Врублевский лежал лицом на руле, а на его подвернутой под голову руке расплывалось кровавое пятно…
Малгожата, скорчившись, сжимала обе его руки в своих ладонях. Глаза у нее были закрыты. И она была так же неподвижна, как и Врублевский.
Зентек протянул руку, чтобы коснуться тела девушки, но отдернул ее. Рядом с ним Рогальский перекрестился.
— Зачем она туда вернулась? — в отчаянье сказал капитан, не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух. — Зачем она вернулась?..
И внезапно закрытые глаза Малгожаты Маковской открылись.
— Потому что я глупая девушка из Камоцка… — тихо сказала она. Она пошевелилась и села. — Я никогда в жизни не поеду больше ни в одной машине… — Она потрясла головой. — До третьего раза… Она посмотрела на него. — А может быть, я уже на небесах?
— Нет, это я на небесах, — сказал Зентек, наклоняясь к ней.
Я слышал, что иногда преступники в театре бывают так глубоко потрясены, что под воздействием игры признаются в своих злодеяньях. Убийство, хоть и немо, говорит своим языком.
Я попрошу актеров повторить убийство…
Было прохладное весеннее утро, одно из тех, когда погода постоянно меняется: то посылает дождь, то короткое прояснение.
Выглянув через левое окошко такси, Анна увидела голубое чистое небо, посмотрев же направо, прямо над сквером, мимо которого они проезжали, низкую и быстро проплывающую черную тучу.
Анна откинулась на сиденье, невольно прикоснулась к капюшону своего непромокаемого плаща и смущенно улыбнулась. Этот молодой, так странно выглядевший человек таскался за ней почти три часа, и это доставило ей удовольствие, хотя теперь, когда она уже потеряла его из виду, Анна не призналась бы в этом даже сама себе. Улыбка исчезла с ее лица так же быстро, как и появилась.
— Идиотка… — шепотом сказала она себе, стараясь говорить так тихо, чтобы водитель не мог ее услышать. — Это будет нелегкий день.
Она закрыла глаза и мысленно добавила: «Да. Наверное, так и будет. Это может быть самый трудный день в моей жизни…»
Машина резко повернула, она открыла глаза. Перед ней было невысокое, потрескавшееся здание вокзала. Анна посмотрела на часы. Без десяти минут десять. Можно было особенно не спешить. Поезд из Закопане придет только минут через двадцать.
Она расплатилась с таксистом, быстро взбежала по ступеням, ведущим в здание вокзала, и осмотрелась вокруг. Около касс стояли небольшие очереди за билетами. Она прошла через зал наискосок и подошла к одному из автоматов, продающих перронные билеты. Роясь в сумочке в поисках нужной монетки, она взглянула в зеркальце, вмонтированное в стенку автомата. В нем показалось усталое лицо без улыбки, сжатые губы и полные беспокойства глаза. Она машинально поправила выбившиеся из–под капюшона пряди светлых волос и выпрямилась, нетерпеливо стукнув пальцами по корпусу автомата. И только тогда заметила, что в другой руке все еще держит монетку.
Она быстро сунула ее в отверстие, прочитала инструкцию и нажала на кнопку. Автомат щелкнул, и в маленьком пластмассовом корытце появился билет. Анна еще с минуту смотрела на него, не отдавая себе отчета в том, что больше уже ничего не произойдет. Потом быстро протянула руку, взяла билет и направилась к выходу на перрон. Было уже две минуты одиннадцатого.
— Поезд из Закопане еще не пришел, правда? — спросила она контролера с явным беспокойством. Если утром она невнимательно посмотрела на расписание и Марыся уже успела приехать, это было бы роковым стечением обстоятельств.
— Нет, — контролер тщательно прокомпостировал перронный билет и посмотрел на ее. — Но сейчас, наверное, подойдет. Объявления еще не было.
Она облегченно вздохнула. В эту самую минуту вокзальный репродуктор известил резким женским голосом:
— Пассажирский поезд из Закопане прибывает на четвертый путь! Повторяю: пассажирский поезд…
Анна ускорила шаги, выходя из зала. Но поезда еще не было, и она остановилась, запыхавшись, у ближайшего фонаря. Дыхание постепенно успокаивалось. Она снова мимолетно подумала об этом молодом человеке, но мысль эта появилась и исчезла в какую–то долю секунды, потому что вдали, среди сети проводов и семафоров, появился низкий зеленый электровоз, а за ним — цепочка вагонов. Поезд был так далеко, что его шум сюда не доносился, потом он приблизился. Анна расстегнула плащ и сняла с головы капюшон.
В эту минуту светило солнце, и от луж на перроне поднимались маленькие облачка пара. Поезд был уже близко.
Электровоз медленно подтянул цепочку вагонов до конца перрона и остановился.
Анна миновала оба почтовых вагона и остановилась перед спальным, из которого как раз вышел кондуктор и протянул руку, чтобы помочь сойти какой–то старушке. За старушкой была видна группа пассажиров, столпившихся в проходе. Они начали спускаться вниз и поочередно оказывались на перроне. Семь. Восемь. Все.
Она подошла ближе к двери вагона, чтобы не дать себя унести человеческой толпе, которая уже двигалась по перрону. Потом быстро обернулась. Возможно, в конце поезда есть еще один спальный вагон.
Кто–то легко коснулся ее плеча. Она быстро повернулась и во второй раз сегодня облегченно вздохнула.
Перед ней стояла молодая девушка, одетая в дорожный костюм и расстегнутый непромокаемый плащ. В одной руке она держала маленький чемодан, в другой сумочку. Она наклонилась вперед и, не выпуская из рук багажа, слегка коснулась губами щеки встречающей.
— Привет, Аня! Я боялась, что ты не получила телеграмму и не придешь. Хорошо, что ты здесь.
Когда они стояли вот так напротив друг друга, с первого взгляда можно было понять, что их соединяет близкое родство. Они были почти одинаково сложены, и обе были одинаковые: светлые волосы, светлая кожа, светлые глаза.
— Привет, малышка! Ты не поехала в спальном? — Анна постаралась придать своим словам вид ничего не значащего любопытства и с удовольствием убедилась, что это ей удалось.
— Я решила ехать в последний момент, и мест уже не было. Пойдем…
Девушка, уже не улыбаясь, потянула ее в сторону выхода. Они медленно двинулись среди густой, обремененной багажом толпы, которая обтекала их с двух сторон. Какое–то время они молчали.
«Почему она ничего не говорит?.. — подумала Анна, не глядя на сестру. — Потому что собирается сделать или уже сделала самую большую глупость в своей глупой жизни».
Она старалась побороть охватившую ее злость, но не выдержала и, искоса взглянув на сестру, твердо сказала:
— Вечером я получила твою телеграмму. Я знаю, что ты не любишь различного рода корреспонденции. Ты просила, чтобы я пришла встретить тебя на вокзал. Я пришла. Что случилось?
Девушка пожала плечами.
— Марыся… — сказала Анна тихо и удивилась, что сестра услышала ее среди шума толпы.
— Да?
— Я спрашиваю: что случилось?
— Ты же знаешь, что случилось.
— Знаю и не знаю. Знаю, что могло случиться. Что может случиться. Не хочешь же ты сказать, что бросаешь Романа из–за этого… сопляка?
Мария остановилась, поставила чемодан и начала искать в сумочке билет. Анна нетерпеливо смотрела на ее красивые пальцы, перебирающие десятки предметов внутри сумочки. Она подумала, что еще никогда не была так зла на свою сестру, как сейчас.
— Можешь это назвать и так, — сказала Мария, продолжая поиски. — Бросить мужа из–за красивого мальчишки. Тебе, вероятно, это так и представляется. У меня нет к тебе никаких претензий. Это я его люблю, а не ты. Вот он! — она вынула билет и подала Анне, которая машинально взяла его. Потом она подняла чемодан, и они пошли дальше. Носильщик, обвешанный вещами, неожиданно разделил их, крича: «Прошу прощения! Прошу прощения!» Потом они снова шли рядом в толпе к выходу.
— В конце концов для тебя это просто слова… те или иные, а для меня это самая важная вещь в жизни, — сказала Мария.
Анна подала контролеру оба билета, и они оказались перед вокзалом. Она схватила сестру за локоть. Они стояли теперь в стороне, у решетки, и толпа двигалась в некотором отдалении от них.
— Это неправда! Он не может быть для тебя самым важным. Подумай о Романе!
— Я думала. И думаю, но это ничего не меняет. Впрочем, я сказала Роману о Хенрике…
— Ты сказала ему?!
— Да, ведь это он мне велел уехать куда–нибудь на недельку и все обдумать. Ты же знаешь, какой он спокойный. Я поехала в Закопане. Но мне не понадобилась неделя, чтобы все решить. Я вернулась. Дала тебе телеграмму, потому что хочу, чтобы ты была при этом. Это для меня не так просто. Роман был всегда так добр ко мне.
— Да, он был всегда добр к тебе! — сказала Анна, не в силах сдержать неожиданную ненависть к девушке, которую воспитала и любила не только как сестру, но и как дочь. — Это правда, он был слишком добр к тебе! Слишком добр! Слишком!!!
Она повернулась и быстро пошла к стоянке такси. Младшая сестра побежала за ней, догнала и преградила ей путь.
— Не оставляй меня одну! — со страхом сказала она. — Он ведь поймет…
— Наверное! — Анна хотела обойти ее, но не пошевелилась. Не могла. Не могла оставить ее одну. Мария, как будто поняла это, сказала быстро и умоляюще:
— Он добрый. Ты увидишь, как он спокойно это воспримет. Он сам говорил мне, что на двадцать лет старше меня и что… Он не раз так говорил. Пойдем со мной, он любит тебя.
Анна опустила голову, потом снова подняла ее. В ее глазах не было ни желания, ни беспокойства, только отчаяние.
— Ты испортишь жизнь и себе, и ему, — тихо сказала она. — Почему такие прекрасные, талантливые, трудолюбивые мужчины, как Роман, берут всегда в жены таких идиоток, которые думают только о новых нарядах и новых любовниках?
— У меня не было любовника. Я не хотела быть такой, какой ты говоришь, и поэтому сказала ему… Я хотела быть честной по отношению к нему…
Они медленно пошли к стоянке такси.
Такси, уносящие прибывших пассажиров, уже разъехались, и появились новые, пустые машины.
— Хотела быть честной! Ты могла сделать так, чтобы он никогда не узнал об этом. Это нечестно: доставлять страдание человеку, чтобы облегчить себе жизнь.
— Значит, честнее было бы его обманывать?
Анна ничего не ответила. Они уже стояли около машины. Он нервно рванула дверку, которая сразу поддалась, и села в машину Мария сунула ей свой чемодан, который старшая сестра, снова совершенно машинально, поставила себе на колени. Когда дверки закрылись и машина тронулась с места, Мария наклонилась вперед и обратилась к водителю:
— Дубовая, двенадцать.
— Дубовая? — Он на секунду повернулся к ней. — А где это?
— На Окенце. Маленькая улица, застроенная виллами. Последний дом перед лесом. Поезжайте. Потом я вам покажу.
И она откинулась на сиденье.
— Но зачем ты хочешь меня в это втянуть? — спросила старшая сестра. Она машинально барабанила пальцами по краю чемодана.
— А кого? — искренне ответила Мария. — Ведь у меня на свете есть только ты. Ты воспитала меня, Аня, и…
— И ты хочешь, чтобы Роман поблагодарил меня за то, как я хорошо тебя воспитала?! — она помолчала. — Я не должна ехать туда с тобой, — неуверенно добавила она. Она знала, что поедет, что должна поехать. Что бы ни случилось в жизни ее сестры, она всегда возьмет на себя столько ответственности, сколько сможет.
— Ты должна! — Марыся взяла ее за руку. Анна хотела выдернуть руку, но не выдернула. — Ты объяснишь ему. Он тебе верит…
— Тебе тоже верил…
Обе молчали. Машина медленно ехала в длинной колонне автомобилей и остановилась перед красным огнем светофора.
— Посмотри, — тихо сказала Мария, показывая на маленькую овальную табличку, прикрепленную на боковой стенке между сидениями:
«Частное такси — 2224».
Анна подняла голову. С минуту она смотрела в пространство, ничего не понимая. Потом услышала голос сестры.
— Такси номер 2224… совсем как у меня… Даже странно… Мне было двадцать два года, когда я вышла за него, а теперь мне двадцать четыре…
Анна посмотрела на нее внезапно повлажневшими глазами.
— Марыся, Марыся, Марыся… — сказала она и опустила голову. Мария заметила две слезинки, которые упали на поверхность чемодана и сразу же превратились в блестящие мокрые пятнышки.
— Не плачь, ну, не плачь, — сказала она приглушенным голосом.
— Неужели ты в самом деле должна это сделать? Если он дал тебе время на размышление, подумай еще. Потом будет уже поздно.
И она снова замолчала, не закончив фразу. Потому что знала, что уже слишком поздно. Ничего уже нельзя было изменить. Роман…
Она не хотела думать о Романе. Повернула голову к Марии, которая твердо сказала:
— Должна… Ты можешь мне верить или нет. но я в самом деле люблю Хенрика. И знаю, что Роман сам бы не захотел, чтобы я осталась с ним, любя кого–то другого. Впрочем, он позволил мне сделать выбор. И я выбрала. — Она замолчала, а потом добавила с неожиданным отчаянием: — Я не могу поступить иначе… не могу…
Водитель с любопытством посмотрел в зеркальце, в котором были видны два молодых женских лица. Он увидел, что младшая из женщин, закрыв лицо ладонями, положила голову на плечо старшей и прижалась к ней.
Вилла была небольшая, двухэтажная, расположенная среди ухоженного молодого сада, явно заложенного в тот момент, когда было окончено строительство дома. От улицы ее отделяла сетка и растущая вдоль нее живая изгородь, которая частично загораживала открывающийся вид. Асфальтированная дорога, ведущая сюда из города и тянущаяся между виллами, стоящими в окружении молодых садов, в этом месте заканчивалась и переходила в обычную грунтовую, которая проходила через не застроенные ещё поля и, миновав небольшой, чудом сохранившийся тут лесок, а скорее березовую рощицу, соединялась с далеким шоссе. По нему мчались маленькие, с этого расстояния, грузовики и легковые автомобили.
На улице было очень тихо. Городской шум доносился сюда в виде постоянного, никогда не кончающегося гула, но он был таким монотонным, что уже через минуту ухо переставало его воспринимать и он становился частью этой тишины. Соседствующий с виллой дом, стоящий на краю улочки, был отделен от нее не застроенным еще участком и находился в каких–нибудь ста метрах. Нигде вокруг не было ни одной живой души.
Со стороны города подъехало такси, остановилось, и через минуту оттуда вышли две женщины. Они подошли к калитке. Тяжелая темная туча закрыла солнце, и улочка в одно мгновенье приобрела какой–то мрачный вид.
Мария нажала на ручку двери. Нажала еще раз и полезла в сумочку, поставив чемодан на тротуаре. Она вынула связку ключей и вставила один из них в замок. Открыла калитку и вошла первая, забыв о чемодане.
Анна наклонилась, взяла чемодан и пошла за ней, закрывая ногой калитку. Она посмотрела на окна виллы, они были закрытыми. Ей не удалось заметить там ни малейшего движения. Она вздрогнула.
Идущая перед ней Мария машинально задевала связкой ключей кусты роз, растущие по обеим сторонам дорожки. Первые капли дождя, большие и редкие, упали на землю.
Они поднялись по широким плоским ступеням и остановились на крыльце виллы. Анна снова вздрогнула и посмотрела на крепкую входную дверь, сделанную из гладко обработанного дуба и снабженную табличкой, гласящей: «МАРИЯ И РОМАН РУДЗИНСКИЕ»
«С сегодняшнего дня одно из этих имен перестанет тут фигурировать», — подумала она. В стеклянную крышу над их головами внезапно забарабанил ливень. Прогремел гром.
Мария после короткого, почти незаметного колебания нажала на кнопку звонка, который тихо зазвенел в глубине дома. Они стояли в ожидании.
За ними, в глубине улочки, такси, заслоненное пеленой дождя, развернулось и отъехало.
Мария еще раз нажала на кнопку звонка. Они снова подождали.
— Может быть, он вышел? — сказала Анна. — Ведь в это время он всегда в мастерской.
Мария пожала плечами.
— Я ему тоже послала телеграмму, что приезжаю. Он не ушел бы, не поговорив со мной. — Внезапно она дернулась и схватила сестру за руку. — Слушай, а если он там, но не хочет мне открывать? — спросила она испуганно. — Может быть, он не хочет меня впустить? Что я буду делать?
— Поедешь ко мне, — быстро сказала Анна и обернулась. От такси не осталось и следа. Дождь лил по–прежнему. До самого горизонта небо было покрыто низкими тяжелыми тучами.
— Хорошо! Поедем! — Мария повернулась и хотела взять чемодан. Но рука ее медленно остановилась. — Но у меня же есть ключи, — тихо сказала она. — Не знаю, что это со мной. Наверное, я сошла с ума…
Она быстро сунула ключ в замок, и дверь бесшумно открылась. Мария остановилась на пороге, вглядываясь вглубь пустой прихожей.
— Я не пойду, — тихо сказала она. — Он там и не хочет со мной говорить.
Анна легко отодвинула ее и вошла первая. Не поворачиваясь, она слушала, что Мария идет за ней, и закрыла за собой дверь. Теперь они стояли в полумраке, очень похожие друг на друга, неподвижные, прислушивающиеся.
Анна набрала в грудь воздуха.
— Ромек! — громко сказала она, пожалуй, немного слишком громко. Тишина. — Его плащ висит, — вполголоса сказала она, показывая на вешалку. — В таком случае, он здесь? Он взял бы его с собой, ведь с самого утра сегодня плохая погода. Ромек!..
Мария подошла к полуоткрытой двери в одну из двух передних комнат.
— Ромек! — Она заглянула туда и сразу убрала голову. — Нет. Его нет. Наверное, он ушел в куртке.
Она быстро подошла к другой двери.
— Здесь его тоже нет.
Анна стояла посредине прихожей, наблюдая за ее передвижениями.
Мария подошла к третьей двери, расположенной по другую сторону прихожей.
Она задержалась на секунду, держа ладонь на ручке двери, потом нажала ее и заглянула внутрь. Открыла дверь шире и остановилась на пороге.
— Добрый день, Роман, — тихо сказала она прерывающимся голосом. — Почему ты не отвечаешь? Мы звоним, кричим и… Ромек!
В ее голосе было что–то такое, что Анна вздрогнула, потом быстро подошла к двери и остановилась около нее.
Это была большая светлая столовая, в которой стоял сервант, стол и стулья, которым было около пятидесяти лет. Анна не обратила ни малейшего внимания на странную меблировку. Она бывала здесь часто и знала, что все это принадлежало родителям Романа Рудзинского. Он не избавился от этой тяжелой и слишком громоздкой мебели, скорее всего, сохранив ее в память об умерших, хотя Марыся очень протестовала.
Роман Рудзинский сидел у окна, положив голову на руки. Он выглядел так, как будто уснул минуту назад. Лица его не было видно.
Взгляд Анны скользнул на пол, где валялась разбитая чашка. За спиной она слышала прерывистое дыхание сестры. Чувствуя, как ее собственное сердце неровно бьется в груди, она подошла к сидящему.
— Ромек, это я, — тихо сказала она. — Я приехала с ней. чтобы…
Он ничего не ответил и не пошевелился. Анна мягко положила руку на его плечо.
Она подумала, что сидящий хочет стряхнуть ее ладонь со своего плеча. Но это было не так.
Хватило этого легкого прикосновения, чтобы тело Романа Рудзинского тяжело упало со стула на пол.
Анна отшатнулась, судорожно вдохнув воздух.
За собой, как будто на огромном расстоянии, она услышала высокий, пронзительный, почти нечеловеческий крик Марии:
— Рома–а–ан! Рома–а–аан! Рома–а–аан!!!
Она медленно обернулась.
— Если это ты его убила, — тихо сказала она, с удивительным спокойствием, которого не могла себе объяснить, — имей, по крайней мере, столько достоинства, чтобы держать себя прилично.
Крик девушки оборвался на середине.
— Я?.. Я не убивала его, — прошептала Мария и посмотрела на нее испуганными глазами. — Как я могла его убить?
— Но умер он из–за тебя, правда? — сказала она, встав на колени около неподвижного тела и прикоснувшись ладонью к его лбу. Он был холодным, таким холодным, что у нее мелькнула мысль, как мертвое тело может быть настолько холоднее всего того, что его окружает…
— Нет, не из–за меня. Нет. — Голос Марии стал гораздо громче.
А потом она закричала высоким, прерывающимся голосом. — Не–ет!!! Не–е–ет!!! Не–е–еет!
— Перестань, — сказала Анна, поднимаясь с колен. — Лучше подумай о том, что ты скажешь милиции. Я должна пойти к телефону и позвонить туда.
— Милиции?.. Но ведь он… Он не…
Анна прошла мимо нее и направилась к двери. Когда она оказалась в прихожей, Мария побежала за ней.
— Не оставляй меня там. Не оставляй меня…
— Не бойся. Не оставлю тебя, — усталым голосом сказала Анна и подняла телефонную трубку.
Капитан Зентек сидел в своем микроскопическом кабинетике и бессмысленно смотрел на небольшую стопку листов, минуту назад принесенных машинисткой. Он знал на память содержание этого протокола. Трое молодых людей вышли в полдень из дома, немного пошатались, потом зашли выпить по рюмочке. Одной рюмочкой дело, естественно, не закончилось, они продолжали пить и в конце концов в десять часов вечера решили поехать в Беляны. В автобусе они отказались платить за билеты. Начался скандал с кондуктором, потом драка, кондуктор оказался в больнице, а трое молодых людей за решеткой. Дело закрыто. Они получат то, что им положено, и, выйдя из тюрьмы, может быть, в дальнейшем не станут так легко ввязываться в такие скандалы. Все они признались сразу же, жалели о происшедшем, сказали, что ничего не помнят, что во всем виновата водка. На остальных листах были записаны показания пассажиров, избитого кондуктора, характеристики с места работы, заключение для прокурора…
Зентек, вздохнув, взял ручку и поставил свою подпись на последнем листке. Все это было очень просто, не требовало ни малейших усилий и не давало никакого удовлетворения. Правда, может быть,
И хорошо, что в стране совершается так мало умышленных убийств. Скорее неумышленные. Водка, неожиданные, ненужные драки между совершенно незнакомыми людьми, пьяная гордость… Но Зентек с семнадцати лет мечтал, что будет офицером милиции, который… Теперь ему было уже тридцать лет, и он с чувством легкого сожаления, в котором не хотел признаться даже себе, с каждым днем все больше убеждался в том, что в работе офицера, ведущего расследование, было гораздо меньше того, о чем рассказывали криминальные повести, и гораздо больше тяжелой, обычной, рутинной работы, не требующей никаких взлетов и озарений, а скорее просто честности, тщательного выполнения ежедневных заданий и умения работать в коллективе. Впрочем, ему нравилась эта работа. И если ему приходилось встретиться лицом к лицу с какой–либо криминальной загадкой, он чувствовал себя гораздо более счастливым, нежели при выполнении остальных служебных обязанностей. Только настоящие криминальные загадки встречались исключительно редко.
Он еще раз просмотрел подписанные листы, чтобы проверить, все ли там в порядке. Потом скрепил бумаги скрепкой и вложил в бумажник папку с очередным номером. Затем осмотрелся и потянулся за следующей стопкой листов. В этот момент зазвонил телефон.
Зентек быстро поднял трубку. За окном снова начался дождь, хотя несколько минут назад еще светило солнце. Но в кабинете было душно, и капитан много дал бы, чтобы оказаться в эту минуту на улице, в поле, в лесу, где угодно. До отпуска было еще четыре, нет, пять недель.
— Это вы, Зентек? — сказал знакомый голос в трубке.
— Да, шеф.
— Немедленно придите ко мне. Звонят из Окенца, там произошла какая–то непонятная история. То есть история понятная, но они не очень хотят сами ей заниматься. Известный человек, знаете ли…
— Убийство?
— Нет. Самоубийство. Но я хочу, чтобы туда кто–то подъехал.
— Да, шеф. Еду.
Через пятнадцать минут он был уже на месте. А через час, стоя у окна спиной к большому кусту сирени с распустившимися цветами, молча смотрел, как два человека, одетых в белую одежду, склонились над носилками, подняли их, а вместе с ними неподвижное тело, накрытое простыней.
Зентек перевел взгляд с носилок на человека, который, не обращая ни малейшего внимания на происходящее в его присутствии, собирал в этот момент со стола в пробирку разлившийся напиток. Носилки слегка ударились о фрамугу двери, лежащее на них тело заколыхалось. Один из несущих тихо выругался. Потом дверь тихо закрылась, явно с помощью кого–то, кто стоял в прихожей.
— Когда вы сможете мне сказать, пан доктор, все, что мне хотелось бы знать?
Стоящий закрыл пробирку и всунул ее в кожаную сумку, предварительно обернув носовым платком.
— Прежде всего, вы хотите знать, капитан, сам он покинул этот свет или кто–нибудь помог ему в этом, не правда ли? — усмехнулся он. — Возможно и то и другое, но… — и он заколебался.
— Но что? — Зентек отошел от окна и остановился напротив него. — Что–то вам не нравится?
— Не знаю, — доктор пожал плечами. — В моей профессии нельзя поддаваться впечатлениям и внушениям, а только фактам. — Он легонько постучал пальцами по кожаной сумке, а потом посмотрел на стол. — К счастью, это не мое дело, а ваше. На мой взгляд, что–то здесь не складывается, но, как я уже сказал, мне не хотелось бы делать никаких предположений… Я поеду сейчас вместе с носилками, и там сделают вскрытие. Нужно будет провести анализ этого, — и он снова легонько постучал по сумке, — и сравнить с тем, что находится у него в желудке. Думаю, что сразу можно предположить, что мы там найдем. Это значит — девяносто девять процентов за то, что это цианистый калий. Все классические проявления: запах, синие губы. — Он покачал головой. — Через два–три часа попробую более точно вам рассказать обо всем.
— А что вам не понравилось, доктор? — повторил Зентек.
— Вот это…
Вытянутый, пожелтевший от никотина палец показывал на стол.
— Сахарница?
— Да.
Зентек усмехнулся.
— Я сразу об этом подумал. Вы, как обычно, интересуетесь следствием?
— Как обычно. Меня интересует, что могло произойти в комнате, где найден объект вскрытия. Впрочем, всегда важно знать, кого ты режешь и при каких обстоятельствах был найден труп. Это никогда не повредит.
— Когда примерно он умер?
— Во всяком случае, наверняка, сегодня утром. Не раньше. Думаю, что мне удастся точнее определить время смерти. А откуда у него мог взяться цианистый калий?
Зентек пожал плечами.
— Представьте себе, доктор, что у него дома была целая банка этого препарата. Причем совершенно легально. Это известный химик. Профессор. Я звонил к нему на работу. Там сказали, что он держал большое количество этого препарата дома. Он был ему постоянно для чего–то нужен. У него тут в подвале лаборатория.
За окном раздался звук клаксона. Врач потянулся за шляпой, лежащей до сих пор на одном из стульев.
— Это меня. Я поехал. Как с вами связаться, капитан?
— Я буду либо тут, — Зентек заглянул в записную книжку, — телефон 61027, либо в комендатуре. Телефон вы знаете, правда?
— Само собой. До свидания.
Зентек проводил его до дверей, закрыл за ним, вернулся и остановился посередине комнаты. Взгляд его скользнул по висящим на стене двум старинным немецким натюрмортам. Огромный омар, лежащий на золотистом блюде, свисающий на темном фоне заяц и корзина, полная светло–красных яблок, на несколько минут отвлекли его внимание. Потом он взглянул на стол.
Это был большой, тяжелый и темный стол. Он бы предназначен для того, чтобы стоять в столовой дома гораздо более обширного, чем эта маленькая, светлая вилла. Поверхность его была матовой и гладкой. На одном конце стола лежала маленькая соломенная циновка, а на ней стояло блюдце. На блюдце была ложечка. Рядом, в нескольких сантиметрах от блюдца, стояла открытая серебряная сахарница.
Вдоль всей поверхности стола тянулся мокрый след, который обрывался на краю. Именно под этим местом на полу лежала разбитая чашка.
Зентек обошел стол и остановился за стулом, на котором сидел Роман Рудзинский в ту минуту, когда настигла смерть. Да. Чашка могла выпасть у него из руки и покатиться по столу, остатки напитка вылились, а чашка разбилась, упав со стола на пол.
Зентек наклонился и внимательно посмотрел на поверхность сахарницы. В одном месте явно кто–то погрузил туда ложечку и зачерпнул немного сахара.
Это было все. Капитан выпрямился и направился к двери.
Милиционер, сидящий на стуле в прихожей, сорвался с места.
— Где сейчас находятся эти две пани?
— Там, гражданин капитан, — сказал он и показал рукой на дверь, расположенную напротив.
Зентек кивнул головой, направился к ведущей вниз лестнице и начал медленно опускаться по ступеням. Это была винтовая лестница. Через минуту он оказался перед маленькой дверью, теперь полуоткрытой и ведущей в широкий подвал, вернее, в слегка углубленную в землю комнату. Он вошел туда, не принимая никаких мер предосторожности, так как отпечатки пальцев были здесь уже сняты, и осмотрелся. Он был уже здесь полчаса назад, но тогда еще не испытывал этого возбуждения, которое охватило его после разговора с доктором.
Он подошел к длинному лабораторному столу и, вытянув руку, отворил дверки маленького шкафчика, стоящего в углу. На белом фоне на ней был нарисован череп в цилиндре, с сигаретой, зажатой в зубах, от которой исходили кольца дыма, нарисованные красным мелом. Здесь Роман Рудзинский держал яды, и шкафчик обычно был заперт на ключ. Но все ключи висели в углу комнаты, так что практически в любое время шкафчик можно было открыть. А поскольку в доме не было маленьких детей, а посторонние не имели, по всей вероятности, доступа в лабораторию, этот ключ не имел никакого значения. Яд мог взять отсюда сам Рудзинский. Впрочем, его мог взять оттуда любой, кто знал о его существовании.
Зентек закрыл глаза. Хотя у него еще не было никаких доказательств, кроме очень туманного предположения, он уже знал, что видит только поверхностное. Это была видимость… А какой была правда? Кто еще был актером, участвующим в этом драме?
В комнате наверху ждали разговора с ним две женщины: жена умершего и ее сестра. Они могли знать все, могли и ничего не знать…
Он потряс головой и распрямился. В комнате над ним кто–то медленно прошел с одного места на другое. Звук шагов был похож на удары маленьким молоточком. Дамские туфельки на шпильках.
— У меня здесь телеграмма, — вполголоса сказал он и полез в карман, где лежала сложенная бумага. — Наверное, надо будет начать с этого. Впрочем, посмотрим.
Он взглянул еще раз на череп в цилиндре и вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Мария неподвижно сидела на тахте. Она уже не плакала. В доме слышались шаги, какие–то люди открывали и закрывали двери, разговаривали приглушенными голосами, передвигали вещи. В голове она чувствовала совершенную пустоту. Ей казалось, что с той минуты, когда она вместе с Анной перешагнула порог этого дома, прошли столетия.
Она выпустила из рук мокрый от слез платочек и посмотрела на часы. Подходило к двенадцати. Неполных два часа…
Анна стояла у окна и, отодвинув занавеску, смотрела на сад, заливаемый в эту минуту потоками дождя. Низкие тучи висели над городом, видневшимся на туманном горизонте. Она думала о дне, очень отдаленном от нынешнего. Так же шел дождь, и в доме была такая же атмосфера: чужие, тихо ступающие люди, охватившее всех ощущение трагедии, которая недавно произошла и заполнила собой все помещения. Это был день смерти матери. С этого дня они остались одни. Марыся, еще маленькая, и она, девятнадцатилетняя девушка, взявшая на себя огромную ответственность, хотя прекрасно понимала, что это превышает ее силы. Потом были трудные годы, настолько трудные, что она сама не знала, как удалось им пережить их относительно спокойно. А потом Марыся окончила школу, пошла учиться дальше, и в нее влюбился профессор. В день их свадьбы Анна была самым счастливым человеком на свете. «Интересно, — подумала она вдруг, — что тогда тоже шел дождь».
Когда в дверь постучали, они обе вздрогнули. Мария быстро подняла голову. Анна повернулась от окна и замерла, держа руку на занавеске.
— Прошу, — тихо сказала ее младшая сестра и машинально поправила волосы.
Мужчина, который вошел и бесшумно закрыл за собой дверь, скорей был похож на молодого ученого, чем на милиционера. В его чертах не было самоуверенности, которая в глазах Анны была неотьемлемой принадлежностью представителя власти. Он приятно улыбнулся и сказал вполголоса:
— Добрый день. Моя фамилия Зентек. я капитан милиции, прислан сюда из Главной комендатуры. Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас в такой грустной ситуации, но… — он развел руками. — Я постараюсь отнять у вас как можно меньше времени. Кто из вас был женой умершего профессора Рудзинского?
— Умершего… — повторила Мария. — Умершего… — повторила она еще раз, как будто значение этого слова никак не могло дойти до нее. — Это я.
— А вы сестра этой пани, не правда ли? — Он коротко взглянул на Анну и одновременно чуть–чуть наклонил голову, как будто хотел извиниться за то, что вмешивается не в свое дело.
— Да, — Анна подтвердила это легким кивком головы и улыбнулась ему. — Может быть, вы хотите поговорить с моей сестрой наедине? Если нет, я предпочла бы остаться с ней.
— Речь идет только о некоторых мелких формальностях, необходимых для подписания окончательного протокола следствия. — Зентек извиняюще улыбнулся, как будто предупреждая то, о чем собирался сказать. — И если вы не имеете ничего против этого, я бы хотел поговорить с каждой из вас отдельно.
— Разумеется. — Анна направилась к двери. — Я буду ждать, пока ты меня не позовешь, — спокойно сказала она. — Я буду рядом, — она показала рукой на стену. Потом взялась за ручку двери и улыбнулась сестре. Поколебалась еще минуту, как будто хотела что–то сказать. Но не сказала ни слова и вышла. Марыся не заметила ее улыбки и минутного колебания. Она смотрела на Зентека.
— Пожалуйста, садитесь. — Неопределенным жестом она показала на стоящие у стены стулья.
— Благодарю вас.
Но тем не менее он не принял этого приглашения, а подошел к окну и не торопясь выглянул.
— Это ваша собственная вилла, не так ли?
Она молча кивнула головой.
— По–видимому, совсем новая?
— Строительство закончено в прошлом году.
Он вернулся, взял стул и перенес его от стены, поставив так, чтобы сидеть прямо напротив хозяйки дома.
— Прошу простить, что я буду говорить о таких болезненных вещах, но, к сожалению, я должен это сделать. Поэтому я хотел бы попросить вас как можно подробнее ответить…
Он повысил голос и посмотрел на нее. Она не пошевелилась Зентек посмотрел на ее бледное красивое лицо и подумал, что она должна очаровательно выглядеть в обычной обстановке. Да, но сейчас обстановка была необычная. Он кашлянул и слегка наклонился к ней.
— У вас было только два комплекта ключей от дома, правда?
Вопрос явно был неожиданным, потому что Мария Рудзинская вздрогнула, и на секунду ему показалось, что в глазах ее мелькнул испуг. А может быть, это ему только показалось, потому что она сразу же ответила:
— Да, только два.
— И вы уверены, что никогда не существовало никаких других ключей? Хотя бы от автоматического замка? У нас часто продают замки с тремя ключами, а потом один из них лежит где–нибудь в каком–нибудь ящике. Прошу вас вспомнить, не было ли у вас чего–либо в этом роде?
— Нет, — решительно потрясла она головой. — Были только два комплекта: один на кожаной тесемочке, другой — на металлическом кольце. — И, предупреждая его вопрос, добавила: — Мой муж так разделил их специально, потому что я очень рассеянна и несколько раз случалось так, что я забирала с собой оба комплекта в сумочке.
— Понимаю. А ваша прислуга, например, не могла иметь своего комплекта, чтобы иметь возможность, приходя утром, не будить никого из домашних? Ведь обычно так бывает, не правда ли?
— Нет, потому что она жила здесь, с нами. Впрочем, это были специальные замки. На нашей улице были несколько случаев краж, и поэтому муж недавно привез из–за границы специальный замок и ключи. Он хотел иметь уверенность, что никто чужой не сможет попасть в дом. А прислуга жила здесь, пока я ее не уволила.
— А когда вы ее уволили?
— Две недели назад и не успела еще обзавестись новой. Мой муж очень не любил чужих людей, и ему было очень тяжело привыкать. Но вы спрашивали не об этом. — Она смущенно улыбнулась.
— Ничего, это не имеет значения. Я спрашивал о ключах потому, что дом был заперт изнутри. Даже все окна были тщательно заперты. Ключи профессора мы нашли в боковом кармане его пиджака. а ваши ключи были с вами в Закопане. и с их помощью вы попали в дом. не правда ли?
— Да.
— Из этого следовало бы, что в минуту смерти ваш муж находился в доме совершенно один.
— Я… я ничего не знаю, простите… — Мария невольно вздрогнула. — Когда мы открыли дверь, в доме никого не было, только он…
— Да. — Зентек задумался. — Разумеется, можно принять во внимание возможный визит кого–то извне. Этот некто мог его отравить.
— Отравить? Романа?..
В ее голосе было столько недоверия, что капитан быстро сменил тему.
— Мы должны принять во внимание все, даже самые неправдоподобные возможности, — и, не делая паузы, спросил: — Ваш муж был рассеянным человеком? Ведь он был профессор, а говорят, что рассеянность профессоров вошла в поговорку.
— Рассеянным? Нет. — она протестующе покачала головой. — Наоборот. Он был очень собранный и пунктуальный. — По ее тону капитан почувствовал, что покойный профессор Рудзинский был в глазах своей жены человеком даже слишком деловым и пунктуальным. — Он никогда ничего не терял. Любил, чтобы все было всегда на своем месте.
— Понимаю, — Зентек кивнул головой. — Значит, вы исключаете возможность ошибки со стороны профессора?
— Ошибки? Какой ошибки?
— Профессор мог быть занят в лаборатории и, например, мог так задуматься, что сам по ошибке всыпал себе яд в чай, вместо сахара. В конце концов цианистый калий — это тоже белый порошок, правда, более мелкий.
— Нет, это невозможно. Я не могу этого себе представить.
— Ну он же мог перепутать чашку или всыпать в нее то, что было под рукой. Такие вещи иногда случаются, когда человек чем–то очень занят или захвачен какими–то важными мыслями, которые не дают возможности подумать о чем–то ином.
Он заметил, что при последних словах она серьезно на него посмотрела и тихо сказала:
— Муж никогда не брал яд в столовую. Никогда вообще не выносил его из лаборатории. Он не мог ошибиться.
— В таком случае, видимо, следует сделать вывод… — капитан замолчал, а потом продолжал безразличным голосом: — Если профессор был дома и не мог совершить ошибки, то, по всей вероятности. он всыпал яд в чашку, отдавая себе отчет в том, что он делает.
Она закрыла глаза. И когда снова открыла, он не заметил в них слез, которые надеялся увидеть. Глаза были совершенно сухими задумчивыми, и, хотя в этот момент она смотрела на Зентека, капитан знал, что она не видит его, потому что у нее перед глазами стоят картины и дела, о которых они еще не говорили.
— Я понимаю, — тихо сказала она.
— В таком случае вы также поймете, для чего я должен задать вам. еще один вопрос: не догадываетесь ли вы о причинах, по которым ваш муж принял это самое трудное для человека, последнее решение?
Он замолчал. Она не отзывалась, по–прежнему глядя в никуда. Этот вопрос был очень важным. Еще важнее был ответ. Но вместо него он услышал вопрос, заданный по его адресу:
— А почему вы думаете, что я могла бы знать эти причины?
Зентек развел руками.
— Но вы же были самым близким для него человеком. Обычно в таких обстоятельствах мы спрашиваем людей, которые знали покойного лучше всех. А, во–вторых, мне пришло в голову, что, быть может, — он полез в карман и вынул оттуда сложенный бланк телеграммы, — эта телеграмма могла иметь что–либо общее с самоубийством профессора Рудзинского. Мы нашли ее у мертвого. По–моему, она была отправлена вами.
И он быстро прочитал:
«Все обдумала. Приезжаю завтра утром. Марыся».
— Это от вас?
— Да.
Зентек наклонился и бесшумно прочитал исходные данные, двигая губами, как человек, который хочет выучить текст на память.
— Телеграмма отправлена вчера после полудня на почте в Закопане, не так ли?
Она молча кивнула головой.
Зентек осторожно сложил бланк и сунул его обратно в карман, потом снова наклонился к ней.
— Мой вопрос звучит так: не думаете ли вы, что эта телеграмма, — он говорил, ровно и тщательно выговаривая слова, как учитель, который хочет помочь стоящему у доски ученику, — могла нарушить психическое равновесие вашего мужа?
— Я… я не знаю. — Голос ее сломался, и она неожиданно расплакалась. Зентек встал, потом снова уселся. Он ждал, не двигаясь. Постепенно плечи девушки перестали вздрагивать. Тихо, давясь слезами, она сказала:
— Да, вы правы… это я его убила, я, я!
— Что вы имеете в виду? — мягко спросил капитан.
Она выпрямилась и вытерла глаза.
— Он умер из–за меня, — в отчаянье сказала она. — Он, конечно, сам всыпал себе этот яд, но если бы не я, он жил бы и до сих пор.
— Вы уверены в этом?
Она снова молча кивнула головой.
— Расскажите мне обо всем, хорошо? Так будет лучше всего. Как вы знаете, милиция не может привлечь к моральной ответственности человека, если он не совершил никакого поступка, послужившего непосредственной причиной несчастья. Подлежит наказанию только доведение до самоубийства. Но вам никакая ответственность не грозит. Правда только поможет нам в быстром проведении следствия.
— Впрочем, вы и так узнали бы обо всем, правда? Это… это очень заурядное дело. Мы женаты два года, и недавно в моей жизни появился другой человек. Я боролась с этим, но в конце концов поняла, что именно это и есть настоящая любовь, а то… — Она замолчала и посмотрела на него неуверенно. Но явно пришла к выводу, что должна рассказать все, как есть. — Роман был на двадцать лет меня старше. Когда два года назад он признался мне, что любит меня и хочет, чтобы я вышла за него замуж, он сам сказал, что, наверное, я слишком молода и не смогу прожить с ним много лет. Но тогда я не любила никого другого, а он был очень добр ко мне, и я думала… — Она замолчала. — Никогда нельзя верить, что… — она снова замолчала. — Я никогда никого не любила и, может быть, даже думала тогда, что то чувство, которое я испытываю к Роману, и есть любовь? Не знаю… Но недавно я поняла, что это не так. Мой муж был очень умным человеком. Он всегда понимал меня. Я думала, что и на этот раз он меня поймет. Я не могла его обманывать. Он не заслужил этого. Впрочем, я бы и не смогла этого сделать. Я хотела уйти к человеку, которого люблю. И все рассказала Роману.
Она покачала головой и вытерла платком глаза, в которых снова заблестели слезы.
— И что тогда произошло?
— Роман совсем не казался подавленным, я не могла даже предположить, что он сделает что–то такое. Он велел мне уехать одной на неделю, куда захочу, и подумать. Он сказал, что я слишком молода и что часто женщины в моем возрасте принимают внезапную страсть и небольшое чувство за большую страсть и огромную любовь. Он не хотел, чтобы я ушла, тем более… — она снизила голос почти до шепота, — что между мной и Хенриком ничего еще не было, только… — И она добавила с каким–то удивлением: — Нужно действительно любить кого–то, чтобы даже не думать ни о ревности, ни о собственной гордости, ни о том, что всегда в уходе жены есть что–то унизительное, а думать только о счастье другого человека…
— И вы уехали?
Она кивнула головой и, предупредив его следующий вопрос, продолжила:
— В Закопане. Я должна была вернуться в среду. Тогда между мной и Романом должен был произойти последний разговор, и Роман обещал мне, что бы я ни решила, он всегда мне поможет. Но мне не нужно было так долго там находиться, чтобы понять, что муж не прав, принимая мое чувство за мимолетный каприз. Я знала, что на самом деле люблю Хенрика. Я не могла сидеть там бессмысленно целую неделю. Поэтому я послала ему телеграмму, что возвращаюсь сегодня. Но не написала в ней, что я решила, а только, что все обдумала… Я хотела приехать сюда с вокзала вместе с сестрой и поговорить с ним. Но он, наверное, догадался. Но как он мог догадаться?..
— Если я правильно понял, вы сказали мужу, что любите Хенрика. правда? Ваш муж знал, кто скрывался под этим именем?
— Да. Хенрик Шульц был его ассистентом. Я познакомилась с ним как с ассистентом Романа. Но он уже несколько месяцев им не является. Он нашел работу на фабрике, производящей соду.
— Он сделал это из–за вас или, вернее, из–за вашего мужа?
— Не знаю. Я не спрашивала его об этом. Я не хотела с ним об этом разговаривать. Он только говорил мне, что предпочитает работать на производстве, потому что это более самостоятельная работа. Роман, то есть мой покойный муж, не считал Хенрика за самого способного из своих ассистентов. Может быть, он ошибался, но… — она развела руками. — Правда, я не хотела с ним об этом разговаривать. Я знаю, что мой муж так думал, не зная о том, что я люблю Хенрика. И… и я не вижу, какую связь это может иметь со смертью моего мужа.
— Наверное, никакой. Если я спрашиваю о мелочах, то только для того, чтобы потом к ним не возвращаться и ориентироваться во всем деле. Исходя из времени, когда нас поставили в известность о случившемся, я сделал вывод, что вы приехали не утренним скорым поездом, а пассажирским в десять с минутами. Это так?
— Да.
— Муж не встречал вас на станции. Это вас не удивило?
— Нет, хотя до сих пор он всегда приходил встречать меня. Но я не сказала ему часа приезда и подумала, что, наверное, он был утром, а потом уже ждал дома, не зная, изменила ли я свое намерение и не осталась ли там еще на день или два. Впрочем, в этой ситуации он вообще мог не прийти встречать меня, правда? Вся наша прежняя жизнь распалась, и мы стали друг для друга иными после того разговора, когда я рассказала ему о Хенрике.
— А сестра ждала вас на перроне, да?
— Да.
— Вы дали ей телеграмму, разумеется?
— Да.
— И потом вы поехали прямо сюда?
— Да.
— На такси?
— Да.
— Вы, конечно, не запомнили номера такси. Каким образом вы могли бы его запомнить?
Мария развела руками с тем же самым грустным, полным невольного очарования движением. Потом неожиданно выпрямилась.
— Сейчас… — поколебавшись, сказала она. — Ведь об этом был какой–то разговор. — Она провела ладонью по лбу. — Ах, да! Я вспомнила. Аня, то есть моя сестра, сказала… Нет, это я ей сказала… Сказала что–то о том, что мне было двадцать два года, когда я выходила замуж, а теперь мне двадцать четыре, и этот номер мне запомнился.
— Номер такси?
— Да. Этот номер был на такой маленькой табличке в середине автомобиля. Уже знаю! Две тысячи двести двадцать четыре! Вы понимаете? Двадцать два — двадцать четыре.
— Двадцать два — двадцать четыре, благодарю вас. И еще один вопрос, может быть, немного щекотливый, но в свете этих событий обязательный: вы не предполагаете, что в жизни вашего мужа могла существовать другая женщина? Если не с давних пор, то, может быть появилась в течение последних дней? Бывает так, что мужчина, которого хочет оставить женщина, делает нечто вроде спектакля, даже если в самом деле и не испытывает в этом никакой потребности.
— Нет, я в это не верю. Наверное, нет. Если бы Роман хотел так поступить, он не предложил бы мне поехать в Закопане. Может быть, после развода со мной он захотел бы показать всем, что его это задело меньше, чем люди могли бы предположить, он и нашел бы себе кого–нибудь. Хотя я в этом тоже сомневаюсь. Это был человек не того сорта. И уж, наверное, не сделал бы этого теперь.
— Понимаю. — Зентек встал. — Большое вам спасибо. Это все.
Она кивнула ему головой и посмотрела на окно.
— Если у меня возникнут к вам еще какие–либо вопросы сегодня или завтра, где я могу вас найти? Вы останетесь здесь?
Она протестующе покачала головой.
— Ни за что! Одна, здесь? Нет. Я поеду к сестре.
— И там я смогу вас найти, правда? Еще раз благодарю вас. Ах. да, еще один, совершенно формальный вопрос: где вы останавливались в Закопане?
Мария, которая сделала движение, как будто тоже хотела подняться со стула, упала обратно и тихо вздохнула.
— В «Ройяле», — сказала она устало. — Я не знала, где остановиться, но по дороге в Закопане встретила в вагоне мою старую приятельницу, которая как раз ехала к мужу. Она уговорила меня, и с вокзала мы вышли вместе.
— Вы находились там в обществе вашей приятельницы и мужа?
— Да. Мне было очень плохо, и я чувствовала себя очень одинокой. Если бы окаю меня никого не было, я бы сошла с ума. Я сама постоянно искала их общества. Впрочем, они, наверное, догадывались, что в моей жизни происходит что–то важное и неприятное, потому что были со мной очень добры и вчера проводили меня на вокзал.
— Я мог бы узнать их имена?
— Козловские. Инженер Ян Козловский и его жена Малгожата. Но они останутся там до конца месяца.
— Это не имеет значения. — безразличным голосом сказал Зентек.
Она удивленно на него посмотрела.
— Зачем вы спрашиваете меня обо всем этом?
— Простая формальность.
И он развел руки своим любимым, немного беспомощным жестом и слегка поклонился ей. Она ответила грустной улыбкой.
Он тихо вышел и закрыл за собой дверь, остановившись в прихожей, немного подумал. Потом постучал в дверь расположенную рядом с той, из которой он только что вышел. Капитан Зентек был человеком, который не выносит никаких насильственных действий и излишней экспрессивности в поведении. Услышав вполголоса произнесенное приглашение, он вошел.
— Мое имя Анна Страховская. — ответила молодая женщина, отворачиваясь от окна, у которого она стояла в той же самой позе, в какой он застал ее до этого в комнате ее сестры. — О чем вы еще спрашивали?
— Я просил вас назвать адрес и место работы, если вы работаете.
— Разумеется, работаю. — она легко пожала плечами.
Зентек стоял напротив нее, украдкой разглядывая ее. Может быть, она не была так красива, как младшая сестра, но характер у нее несомненно был более сильный. Он заметил, что на ее лице уже не было заметных следов событий этого утра. Зато он увидел легким след пудры и почти незаметный слой туши на ресницах. Она спокойно перешла на середину комнаты и уселась около маленького столика.
— Прошу вас, садитесь.
Даже находясь в чужом доме, она держалась гораздо более по–хозяйски, нежели ее сестра, которая была в нем хозяйкой.
— Благодарю вас. — Он уселся и вынул блокнот.
— Я живу на Вспульной, 104, номер квартиры — 28. Работаю в Народной библиотеке, в отделе старинных изданий.
— По образованию вы историк?
— Да, я закончила исторический факультет. Мария — моя младшая сестра. Других родственников у меня нет. Это все, что я могу вам рассказать о себе.
— Я хотел бы, если можно, услышать несколько разъяснений касающихся этого печального события.
— Пожалуйста. — Она подняла брови с легким нетерпением. — Но я не думаю, что…
— Когда вы получили телеграмму от сестры? — спокойно прервал он ее.
— Вчера вечером.
— Вы могли бы рассказать подробно, что вы делали с минуты получения телеграммы и до минуты, когда оказались с сестрой в этом доме?
— Пожалуйста, если вы думаете, что это необходимо, — В ее голосе, однако, чувствовалась абсолютная уверенность что эти сведения ему совершенно не нужны.
— Да. Это будет мне необходимо для составления протокола и установления всех обстоятельств дела.
— Я не знала, что милиция, расследуя случаи самоубийства, так интересуется тем. что делали после него или перед ним люди, совершенно не связанные с умершим.
Зентек развел руками.
— Прошу вас относиться к этому как к моей личной назойливости. — сказал он с легкой усмешкой. — А в свое оправдание я могу сказать что, во–первых, вас нельзя назвать человеком, совершенно не связанным с умершим, а во–вторых, у нас еще нет стопроцентной уверенности, что это самоубийство.
Говоря это, он смотрел на нее и с тихим удовлетворением убедился, что выражение лица Анны Страховской внезапно изменилось.
— Как это? Ведь он не… Вы думаете, что это не самоубийство?
— Этого я не сказал. Но в случае внезапной смерти милиция всегда должна иметь уверенность что мы имеем дело именно с самоубийством. Иначе следствие нельзя считать законченным. Отсюда мои. как вы это определили, ненужные вопросы.
— Я понимаю. — ее голос немного смягчился. Он заметил, что она попыталась улыбнуться. Но ей это явно не удалось. — Вы спрашивали меня, что я делала с той минуты, когда получила телеграмму. Я была уже в постели, когда ее принесли. Поскольку Марыся не написала, каким поездом она приезжает, я подумала, что она приедет скорым, который приходит в Варшаву около шести утра. Я поставила будильник, но спала так плохо, что он мне не понадобился…
— Прошу прощения, что прерываю вас. Причиной вашей бессонницы была именно телеграмма от сестры?
Несколько секунд, что трудно было бы назвать временем, необходимым для размышления, Анна Страховская не отвечала, потом кивнула головой.
— Да.
— Почему? Ведь сам факт возвращения вашей сестры из Закопане, по–видимому, не являлся для вас причиной особого волнения?
— Нет. Разумеется, нет. Но я предпочла бы об этом не говорить. Это дела, которые меня не касаются.
— Они касаются вашей сестры, не так ли?
— Да.
— Прошу меня извинить, но именно дела вашей сестры, которая была женой умершего, интересуют меня больше всего. Поэтому я должен настаивать, чтобы вы ничего от меня не скрывали.
Она молчала, Зентек развел руками.
— Я вижу, что вы не хотите об этом говорить. Попробуем облегчить этот разговор. Может быть, ваша бессонница была результатом того обстоятельства, что вы, как любящая старшая сестра и единственная родственница Марии Рудзинской, начали опасаться за ее будущее, видя, что девушка хочет совершить большую глупость, а, может быть, даже трагическую ошибку, разведясь с умным, добрым, состоятельным и любящим мужем только для того, чтобы уйти к молодому человеку, о котором вы были не самого высокого мнения и который, по вашему мнению, в подметки не годился умершему?
— Вы уже знаете…
Она наклонила голову, но сразу же выпрямилась.
— Знаю.
— Это было не совсем так, — тихо сказала она.
Вся отчужденность, с которой она до сих пор к нему относилась, внезапно исчезла.
Зентек понял, что перед ним очень усталая, страдающая женщина, которая теперь расскажет даже больше, чем он хотел.
— Расскажите мне, искренне и спокойно, обо всем так, как вы это видите. Думаю, что это будет полезно и для вашей сестры. Прошу поверить, что в милиции работают такие же люди, как и все остальные. И расспрашивание вас не является для меня удовольствием. Я хотел бы, чтобы все дело было как можно быстрее закончено, и чем быстрее мир о нем забудет и чем меньше будет атмосферы сенсации вокруг него, тем лучше будет для всех заинтересованных лиц и для памяти умершего. До получения от сестры телеграммы вы ориентировались в ситуации?
— Не полностью. Я бывала здесь только тогда, когда, меня приглашали. Это совсем не значит, что мой зять плохо ко мне относился и что Марыся не хотела меня видеть. Просто после их женитьбы я пришла к выводу, что моя роль опекунши в жизни сестры окончена и я не должна вмешиваться в ее личные дела. Поэтому достаточно много работая (а кроме занятий в библиотеке я пишу диссертацию) и относительно редко с ними обоими встречаясь, я не могла слишком много знать о жизни Марыси. Но я не была бы ее сестрой, если бы не знала, что в последнее время в жизни малышки что–то произошло. Видите ли, пан капитан, я воспитала ее и прожила с ней много лет в одной комнате. Я знаю каждую интонацию ее голоса и знаю, о чем она думает, даже если она ничего мне не говорит. Но я даже не предполагала, что дело зашло так далеко. Если бы я знала…
— Вы попробовали бы вмешаться?
— Безусловно, — решительно сказала она. — Даже если бы то, что сегодня произошло с Романом, вообще не произошло бы, я считала бы, что это преступление со стороны Марыси. Она была для него больше, чем жена. Он был человеком одиноким и намного старше ее. Мне всегда казалось, что он, в каком–то смысле, относится к ней и как к дочери. Он очень заботился о ней. Для меня это особенно ужасно: он поверил в нее и начал для нее жить. Ничего удивительного, что он расстался с жизнью, когда понял, что она бросает его ради этого… этого… — она замолчала.
— Но всего этого вы еще не знали, получив телеграмму, правда?
— Нет. Но я уже догадывалась, что Марыся завязала роман с Шульцем. Я видела их два раза на улице. Они, к счастью, меня не заметили. Потом Марыся позвонила мне, что уезжает. Я ни о чем не спрашивала, хотя поняла по ее голосу, что… — она снова замолчала. Потом тихо добавила: — Я неправильно себя вела.
— И вы не попытались поговорить об этом с профессором Рудзинским? У вас были не слишком хорошие отношения?
— Напротив. Мы очень любили друг друга. Но я же не могла ему ничего сказать… Впрочем, я об этом думала. Никто на моем месте не поступил бы так. Я думала, что если даже Марыся и завела с кем–то мимолетный роман, то у нее хватит ума не говорить об этом мужу. В конце концов ни одна женщина так не делает, если не хочет уйти. Мне в голову не могло прийти, что она собирается уйти от него. В течение нескольких дней, когда она отсутствовала, Роман ни разу мне не позвонил, а я была уверена, что если бы он что–то знал или хотя бы подозревал, обязательно поговорил бы со мной. Неожиданная телеграмма Марыси меня разволновала. Я не могла уснуть. Она всегда была самовольна. Может быть, это моя вина, потому что я слишком избаловала ее, когда она была малышкой. — Она потрясла головой, как будто хотела освободиться ото сна. — Но вы меня спрашивали не об этом?
— Это не имеет значения. Я благодарю вас. Вы объяснили мне некоторые подробности, которые были мне не совсем ясны. Теперь, может быть, вернемся для порядка к моему первому вопросу: что вы делали с минуты получения телеграммы? Вы не могли уснуть и…
— Да, я не могла уснуть. Потом немного задремала и встала, когда зазвонил будильник. Я оделась и поехала на вокзал, но Марыся не приехала. Оказалось, что есть еще один поезд из Закопане, пассажирский в десять часов. Я уже не хотела возвращаться домой и подумала, что неизвестно, что этот день может принести, поэтому нужно хотя бы позавтракать. Поэтому я пошла в кондитерскую и выпила кофе, а потом, чтобы убить время, гуляла по улицам…
— Утро было не слишком подходящее для прогулок. Время от времени, по–моему, шел дождь. По крайней мере, с семи часов, когда я встал, — вполголоса заметил Зентек.
— Да. Меня немного намочило, но я не могла сидеть на месте. Вы понимаете это ощущение: меня «носило» по городу.
— Понимаю. Это понятно в такой ситуации. А в какой кондитерской вы были? Я не предполагал, что в такое время в Варшаве можно где–нибудь позавтракать, кроме как в вокзальном буфете. Кафе открываются гораздо позже.
— Я была в отеле «Савой», внизу, на аллеях Ерусалимских.
— Ах, да. Я забыл. Там открывают в шесть. А потом вы вернулись на вокзал?
— Да. Я зашла так далеко, что чуть не опоздала и должна была поймать такси, но успела. Я вышла на перрон и, когда увидела, что Марыся не вышла из спального вагона, пережила минутное облегчение. Я подумала, что, может быть, к счастью, она одумалась. Но она все–таки приехала. Подошла ко мне сзади и коснулась моего плеча. Мы сразу начали ссориться. Тем более что уже на перроне она сказала мне о своем решении. Тогда я взорвалась. Я жалею об этом даже сейчас. Она совершенно разбита. В конце концов это не ее вина, что он так поступил. Тысячи людей разводятся, и самоубийство не является единственным выходом, чтобы… — она замолчала, — Я не хотела сказать ничего плохого о профессоре Рудзинском, — быстро сказала она. — Это был очень, очень порядочный человек. Я мало встречала таких людей, как он. К сожалению, он не смог вынести этого удара. А я тоже не смогла помешать тому, что собиралась сделать моя сестра. Но как я могла это сделать? Я только в такси узнала, что Роман уже в курсе всех событий и она возвращается, чтобы окончательно его оставить ради того… Все уже свершилось.
— Вы по–прежнему отговаривали ее от этого шага?
— Конечно, отговаривала! Даже на перроне и в такси! Я верила, что еще можно что–то исправить. Я знала Романа и думала, что он был бы готов ее простить. К сожалению…
— Да. Благодарю вас. Если у меня будут еще какие–нибудь вопросы к вам, я смогу отыскать вас дома, правда?
— Да. Сейчас я заберу отсюда Марысю, и очень сомневаюсь, что мы сегодня куда–нибудь пойдем…
Капитан поднялся.
— До свидания.
Она чуть заметно поколебалась, а потом протянула ему руку.
В прихожей Зентек остановился. Дежурный милиционер поднялся, как автомат, при его приближении.
— Эти две женщины могут свободно покинуть дом и взять с собой любые вещи, которые сочтут необходимыми, — сказал капитан. — После их ухода опечатайте дом и заберите ключи в комендатуру. Попросите их оставить и второй комплект ключей.
— Так точно, гражданин капитан.
— А впрочем, нет. Оставим им ключи и не будем опечатывать дом. Я только позвоню в Институт химии, чтобы приехали и забрали отсюда цианистый калий и другие химические препараты, которыми можно воспользоваться, как ядами, — усмехнулся он. — Скажите этим женщинам, что они могут приходить сюда, когда захотят. Мы не будем чинить препятствий.
— Так точно, гражданин капитан.
Зентек подошел к телефонному аппарату. Он соединился с Институтом химии и поговорил с директором. Потом набрал номер комендатуры.
— Вы должны быстро найти в городе таксиста с номером… — он замолчал, потому что дверь комнаты, где он разговаривал с Анной Страховской, открылась. Молодая женщина вышла оттуда, проходя, взглянула на капитана, стоящего с трубкой в руках, и вошла в комнату, где ждала ее младшая сестра.
— Алло! Алло! — нервно сказал человек на другом конце провода. — Это вы, капитан Зентек? Почему вы молчите?
Дверь в комнату Марии Рудзинской закрылась.
— Не всегда человек может говорить, когда хочет, — заметил Зентек. — Речь идет о водителе такси номер двадцать два — двадцать четыре. Пусть его найдут. Я хотел бы поговорить с ним через час в комендатуре.
— Это подозреваемый? — спросил голос. — Задержать его?
— Да нет, что вы! Из того, что мне известно, следует, что это самый невинный из всех водителей. Я хотел бы с ним поговорить о пассажирках, которых он вез сегодня утром с вокзала. Но ничего ему не говорите об этом, ладно?
— Все понял. Что еще, капитан?
— И передайте полковнику, что я зайду к нему с докладом в конце дня.
— Понятно: такси двадцать два — двадцать четыре, водителя через час привезти в комендатуру и сказать шефу, что будете у него перед концом рабочего дня.
— Правильно. Благодарю.
Зентек осторожно положил трубку на рычаг и постоял, задумавшись. Потом поднял ее снова и снова положил. С доктором следовало поговорить не по телефону. Он не любил этого. Впрочем, он, наверное, еще находится на вскрытии.
— Машина ждет у дома? — спросил он милиционера.
— Так точно, гражданин капитан.
— Хорошо. Доложите мне позднее, были ли люди из Института химии и забрали ли яды и уехали ли эти женщины.
— Так точно, гражданин капитан.
Зентек снял с вешалки свой непромокаемый плащ, надел шляпу и вышел.
На пороге он остановился и внимательно осмотрел замок. Французский. Мария Рудзинская говорила правду. Разумеется, говорила правду.
Но капитан Зентек был человеком педантичным и любил проверять любую полученную информацию.
Через двадцать минут он открыл дверь, снабженную табличкой:
«ОПЕРАЦИОННАЯ»
Он заглянул туда, потом тихо вошел и остановился у порога. Доктор снял маску и выпрямился.
— Посторонним вход воспрещен, — весело сказал он. Потом повернулся к ассистентам в масках. — Все готово. Доведите дело до конца!
Потом он подошел к Зентеку.
— Ну что? — спросил капитан, оглядываясь, но стараясь при этом не смотреть на стол, на котором…
— Вам нужно срочно знать, что содержится в остатках пищи?
— Срочно.
— Тогда пойдемте. — Доктор указал ему головой на боковую дверь и направился вперед. В дверях он обернулся: — Впишите данные, продиктованные мной, в протокол и сразу дайте мне подписать. И прошу приложить туда результат анализа содержания желудка. Он уже должен быть готов.
— Все будет сделано, пан доктор.
Доктор и Зентек вошли в небольшую белую комнату, где не было никакой мебели, кроме стенного шкафа и ряда умывальников.
— Мы провели исследование. — Доктор снял халат, маску и начал мыть руки. — Все указывает на цианистый калий. Разумеется, смерть наступила мгновенно. Он ничего перед этим не ел, то есть не ел ничего в последние десять–двенадцать часов. Наверное, только ужинал. Обнаружен хлеб с маслом, яйцо и какой–то сыр, но это было уже очень трудно определить. Ужинал он. скорее всего, между девятью и десятью часами вечера.
— Алкоголь?
— Ни капли.
— Когда он примерно умер?
— Не раньше семи тридцати утра и не позже восьми! Хороший результат, не правда ли? Какая точность! — засмеялся он и начал вытирать руки.
— Значит ли это, доктор, что вы можете дать показания перед судом, не говоря «правдоподобно» или «со всей точностью»?
— О Боже! — вздохнул врач и повесил полотенце в шкаф, стоящий здесь же. — Если я говорю, что «не раньше» или «не позже», значит, могу дать такие показания даже перед всем народом!
Раздался стук в дверь. Вошел ассистент, несущий два листка бумаги.
— Протокол, пан доктор. А это анализ содержимого пробирки и содержимого желудка.
— Хорошо. Спасибо.
Доктор потер руки, взял поданную ассистентом ручку и размашисто подписал протокол.
— Можно это забрать?
— Пока не надо.
Когда ассистент вышел, доктор подал Зентеку оба листа. Капитан наклонился над ними, но через секунду поднял голову.
— Мне не приходилось никогда прислуживать во время мессы, — сказал он, — а здесь, как мне кажется, сплошная латынь.
— Правильно! — Доктор взял у него оба листка. — Следственный офицер, говорящий по латыни, сам был бы интересным объектом для вскрытия. Мы нашли бы в нем сокровища, которые и не снились Али–Бабе! К счастью, это пока нам не грозит. Если вы хотите, капитан, услышать то, что здесь написано, сказанное в простых, солдатских словах, то это звучит следующим образом: жидкость, собранная на столе, имела такой состав: чай плюс сахар, плюс цианистый калий. Часть этого коктейля оказалась в пищеводе, во рту и на губах профессора Рудзинского, послужив причиной того, что он немедленно расстался с этим лучшим…
— …из миров! — закончил капитан и снова взял листки бумаги в руки. — Интересно, — сказал он. — Интереснее, чем это казалось вначале.
— Почему? Ведь мы с самого начала об этом знали. Я был уверен, что ответ из лаборатории будет именно таким.
— Все равно. Это очень усложняет дело.
— Что усложняет? Я сказал, что это цианистый калий, и это оказался цианистый калий! Сказал, что там сахар, и там оказался сахар!
— Цианистый калий — это ерунда. — Зентек протянул руку. — Спасибо, доктор. Не раньше семи тридцати и не позже восьми, то есть между половиной восьмого и восемью?
— О Боже! — повторил врач. — Сколько раз вам это повторять?
— Никогда не бывает слишком много. — Капитан усмехнулся. Он был очень систематичным человеком и хотел лишний раз убедиться. — До свидания. Еще раз спасибо.
— Не за что. Для меня это было сплошным удовольствием! Но на вас трудно угодить. Цианистый калий — ерунда! В следующий раз я дам вам попробовать! Не такая это ерунда, как вам кажется! Привет!
Через десять минут Зентек был уже у себя, в своем маленьком кабинетике, который он покинул несколько часов назад. Он уселся и положил ручку на лист бумаги, подперев голову рукой. Но ничего не написал. Дежурный, который постучал в дверь кабинета, застал его в той же самой позе.
— Таксист здесь, гражданин капитан.
— Давайте его сюда.
Он выпрямился и одним движением сгреб бумаги с поверхности стола в ящик.
Человек, который показался на пороге, был одет в синий пиджак. В руках он держал кепку.
— Садитесь, пожалуйста, — любезно сказал Зентек, но водитель не двинулся с места.
— По какому делу вы меня вызвали? — спросил он. — Если речь идет о тех вчерашних пьяницах, то я не хотел их брать и никогда таких не возьму, какие бы у них ни были удостоверения. Они сказали, что для меня это плохо кончится, и, как я вижу…
— Садитесь, пожалуйста, — снова сказал Зентек, — и забудьте об этих пьяницах.
Водитель сел. Он пошевелил губами, как будто хотел что–то сказать. Капитан наклонился к нему над поверхностью стола.
— Вы были сегодня на Главном вокзале?
— Что?
— Я спрашиваю, были ли вы сегодня на Главном вокзале? То есть заезжали ли вы сегодня на Главный вокзал?
— Конечно. Даже несколько раз. А что, нельзя?
— Можно. У нас к вам нет никаких претензий. Я хотел бы только знать, были ли вы на вокзале в десять часов с минутами?
Водитель по–прежнему смотрел на капитана подозрительно.
— А что, я должен это помнить? Я не смотрел все время на часы.
— Наверное. Но пассажиров вы как–то запоминаете, не так ли?
— Ээ. я их столько вожу…
— Меня интересуют две женщины, которые сели в машину в десять часов с минутами и попросили отвезти их на Дубовую.
— Да, помню. Такая маленькая улица.
Внимательно посмотрев на него, Зентек заметил, что в лице водителя внезапно вспыхнул интерес, но тут же погас. Лицо его снова стало безразличным. Капитан понимал это: люди не любят давать показания. Сколько раз дела тянулись бесконечно только потому, что кто–либо, даже совершенно честный человек, не хотел рассказать милиции о своих наблюдениях, чтобы его не «таскали по судам».
— А этих женщин вы помните?
— Молодые какие–то, по–моему, блондинки.
— А вы случайно не слышали, о чем они разговаривали?
— Это меня не интересует. Я веду машину и все.
— Разумеется. И никогда ничего не слышите, особенно если об этом спрашивает милиция.
Водитель ничего не сказал.
— Ну? Так как там было? Вы ничего не вспоминаете? Вы ведь еще не старый человек. К вам в машину садятся две молодые женщины, и вы даже не взглянули в зеркало, чтобы посмотреть на красивые мордашки.
— Я женат, — упрямо сказал водитель, но при этом усмехнулся, зная, что в разговоре с другим мужчиной эти слова звучат совершенно неправдоподобно.
— Поймите же, — Зентек тоже усмехнулся, — что никто от вас ничего не хочет. Нас интересуют эти две женщины. Меня интересует, как они вели себя в машине. Ссорились ли, или шутили, или молчали и смотрели в окна. Всякая такая ерунда, вы понимаете? Попробуйте припомнить, как это было. Все это останется между нами. Вы можете быть спокойным.
Водитель внимательно посмотрел на него.
— А что, они преступницы? — с сомнением спросил он. — Выглядели вполне порядочными женщинами.
— Значит, вы все же к ним присматривались.
— Ну постольку поскольку…
— И что?
— И ничего. Одно только меня удивило. Человек, который ездит на такси, много всего видит, вы же понимаете. Иногда и не такие чудеса случаются. Но обычно ночью, когда люди уже под банкой.
— Ну и какие же чудеса произошли у вас в машине сегодня утром?
— Никаких. Только они обе плакали. Сидели и полдороги плакали. Я думал, что какое–то несчастье у них произошло, умер кто или еще что–нибудь. Но, наверное, нет, потому что они немного ссорились.
— А вы слышали, о чем они разговаривали?
— Нет. Может быть, несколько слов, не помню. Впрочем, они говорили очень тихо. Всхлипывали.
— А потом что?
— Ничего. Вышли из машины в конце этой Дубовой. Красивый дом. Я пригляделся к нему, когда разворачивался, потому что там дальше нет дороги. Они стояли на крыльце. Уже начался дождь. Я даже подумал, не крикнуть ли их.
— Зачем?
— Потому что на счетчике у меня был двадцать один злотый, а эта, младшая, дала мне пятьдесят и сразу пошла к калитке.
— И вы ее окликнули?
— Нет. Я подумал, что если она дала мне пятьдесят, так, наверное, знает, что делает. Впрочем, если бы у меня была такая вилла, то я тоже давал бы возможность людям заработать. Видно было, что она не бедная.
— И это все?
— Все.
Зентек записал его фамилию и адрес, задал еще несколько вопросов, на которые получил не слишком интересные ответы, и, улыбнувшись, распрощался с водителем.
Когда дверь за ним закрылась, капитан встал и снял с вешалки плащ. Он ни в чем еще не был уверен, но наверняка знал, что хочет познакомиться с этим человеком.
Лаборатория была очень светлой. Четыре больших окна выходили в сад, находящийся внутри четырехугольника, который образовывали здания. Хенрик Шульц сидел на парапете одного из окон. В руках у него была стопка бумаг, покрытых какими–то символами, и присматривался к человеку, стоящему у большой черной доски. Третий из присутствующих сидел за большим, покрытым инструментами столом и также смотрел в сторону доски.
Все трое были молоды и одеты в белые халаты.
— Подиктуй мне, Хенек, — сказал стоящий. — Мы проверим этот первый образец, а потом посмотрим. Где–то тут есть ошибка.
— Конечно, есть! — сказал сидящий за столом. — С шести часов мы бьемся тут и… — он махнул рукой. — Диктуй ему, Хенек. а я буду проверять на бумаге. — Он взял ручку.
— Начали! — сказал Шульц. — HCl плюс…
Раздался стук в дверь. Человек у доски нетерпеливо опустил руку, в которой держал мел, и крикнул:
— Входите!
Дверь открылась, и старый посыльный просунул в нее голову. Он заметил Шульца и сказал ему:
— Пан директор звонил, что просит пана магистра зайти к нему.
— Сейчас?
— Да.
Шульц слез с парапета и положил бумаги на стол.
— К директору? — с сомнением спросил он. — А вы не ошиблись, пан Ковальский?
— Нет. Я сам снял трубку в дежурке на первом этаже.
— Хорошо. Я иду.
Посыльный закрыл дверь.
— Чего директору от меня нужно?
— Он выплатит тебе аванс! — с шутливым восторгом заметил сидящий за столом. — Вернешься, и пойдем его обмывать. Через пятнадцать минут обеденный перерыв.
— Ну, мы пойдем дальше без тебя, — сказал стоящий у доски человек.
— Нет, подождите. Это не продлится больше нескольких минут. Наверное, снова какая–то техническая поправка в этом новом агрегате.
Они кивнули головами. Он вышел. Прошел по нескольким длинным коридорам. Перед тем как войти в кабинет директора. Шульц поправил галстук. Потом сделал несколько шагов и остановился перед матовой табличкой, на которой было написано: «ГЛАВНЫЙ ДИРЕКТОР»
Он вошел туда. Секретарь в приемной кивнул головой на обитую кожей дверь.
— Директор ждет.
Шульц неуверенно постучал в дверь. Потом, не слыша ответа, отворил ее. Остановился на пороге и поклонился. Напротив директора сидел человек, который при звуке отворяемой двери повернул голову. Шульц окинул его беглым взглядом. Он был ему незнаком. Он снова посмотрел на директора.
Директор встал.
— Это и есть магистр Шульц, — обратился он к сидящему, который тоже поднялся с места. — Пан магистр, этот пан хочет с вами поговорить об одном… хм… частном деле. Вы оставайтесь здесь, панове, а я немного пройдусь по предприятию. У меня есть кое–какие дела… да, дела. В понедельник всегда следует немного осмотреться в своем хозяйстве.
И он вышел. Шульц отодвинулся, чтобы пропустить его, и закрыл за ним дверь. Потом повернулся к человеку, стоящему у стола.
— Моя фамилия Зентек, — тихо сказал тот. — я послан сюда из комендатуры Народной милиции.
Шульц поднял брови.
— Из милиции? Я слушаю вас.
— Вы не ожидали моего визита?
— Не понимаю вас.
Шульц все еще не двигался с места. Зентек любезно указал ему на стул. Магистр подошел и уселся.
— Это значит, не ожидали, — повторил гость, как будто хотел убедиться в чем–то, что должно быть для него совершенно ясным и без того. — Никто вам сегодня не звонил из города?
— Нет. Никто. Вы не могли бы выражаться яснее?
— Конечно, конечно, — Зентек улыбнулся. — Только, как бы это сказать, вы меня немного удивили. Я думал, что вы уже что–то знаете.
— Но о чем?
— Вы, кажется, хорошо знали профессора Рудзинского. Впрочем, я напрасно спрашиваю. Вы же были его ассистентом. Правда?
— Да. Был. Знаю его.
Зентек молча посмотрел на него. Молодой ученый спокойно сидел на стуле, глядя на него без особого интереса. Капитан кашлянул.
— Я вижу, что должен вам все объяснить. Так вот, когда сегодня утром я прибыл на виллу профессора Рудзинского, то застал его мертвым.
— Что?! — Шульц сорвался со стула.
— Да. Он выпил слишком большую, если можно так выразиться, дозу цианистого калия, растворенного в чае.
— Боже, — сказал молодой химик и закрыл глаза. — Когда Марыся об этом узнает… — он оборвал фразу.
— Если вы имеете в виду жену профессора, то я нашел ее около трупа. Она приехала утром из Закопане. С ней была ее сестра и…
— Приехала? Как это приехала? Это невозможно! — все самообладание Шульца исчезло. Он встал и, схватив Зентека за плечи, потряс его.
С неожиданной ловкостью и силой капитан высвободился и мягко, но решительно посадил Шульца обратно на стул.
— Прошу вас успокоиться, — тихо сказал он. — Я пришел к вам сюда, потому что дело очень серьезное. Я прошу вас взять себя в руки и постараться помочь мне, как можно подробнее отвечая на мои вопросы. Впрочем, сначала я хотел бы услышать, что вы можете сказать о том, что произошло. Только прошу вас, ведите себя как взрослый человек. Кроме того, я хотел бы добавить, что мне известно, какие чувства связывают вас с супругой Рудзинского.
Воцарилось молчание. Шульц закрыл глаза и с минуту сидел совершенно неподвижно. Он был очень бледным. Зентек внимательно посмотрел на его красивое лицо и короткие волосы. «Ученые стригутся теперь, как еще несколько лет назад стриглись молодые мальчишки», — подумал он и невольно коснулся своих собственных немного длинных волос. Но Зентек был родом из маленького городка и был несколько консервативен в своих вкусах.
Шульц открыл глаза.
— Цианистый калий, — чуть слышно сказал он. Он выпрямился. — Мария вернулась, — сказал уже громче. — Ну да… Вы хотите попросту знать, не я ли убил профессора Рудзинского. Вы думаете, что мы, химики, лучше остальных людей знаем, как можно убить при помощи яда, — он замолчал. — Ну что ж, вы правы. Вы предполагаете, что мотивом могла послужить моя любовь к его жене. — Было видно, что он старается сохранить самообладание. — Да, я убил его. Этого вам достаточно?
— Конечно, — Зентек кивнул головой. — Моим заданием, как вы понимаете, было выяснение всех обстоятельств смерти профессора и поиски убийцы. Ваше признание упрощает мое задание и освобождает всех заинтересованных лиц от массы хлопот. Но я все же попросил бы вас, чтобы вы поподробнее рассказали мне обо всем. Позднее, когда вы уже подпишете протокол, я смогу передать дело прокурору.
— Что… Что, вы хотите, чтобы я говорил об этом здесь?
— Да. Какое это имеет значение, где разговаривать, правда? Разумеется, я должен буду забрать вас в комендатуру. Но мне хотелось бы, чтобы вы мне здесь коротко рассказали обо всем.
Шульц, уже совершенно спокойно, кивнул головой.
— Как хотите.
— В таком случае, я вас слушаю.
— Ну что ж. Думаю, что убийца ничего не может сказать в свое оправдание. Может быть, только то, что мы не любили друг друга: ни он меня, ни я его. Это был жесткий человек.
Он замолчал. Но Зентек не пошевелился. Он ждал, внимательно глядя на него своими спокойными, голубыми глазами. Шульц набрал в грудь воздуха.
— Когда Мария рассказала ему о себе и обо мне, он потребовал от нее, чтобы она уехала на неделю и после возвращения дала ему ответ, останется ли она с ним или уйдет ко мне. Я знал, что он не позволит ей самой сделать этот выбор. Это было только первое побуждение. Он мог выиграть. Она осталась бы с ним навсегда, если бы ему удалось ее сломить. Я очень любил ее. И боялся, что он все еще имеет на нее слишком большое влияние. Я боялся, что Мария может вернуться к нему. Она не позволила мне поехать с ней. Я дал ей слово, что останусь тут. Но я не мог спать по ночам. Я знал, что если Рудзинский не исчезнет с моей дороги, все может случиться…
Он снова замолчал. И снова Зентек не пошевелился.
— Я позвонил ему сегодня ночью… то есть под утро, в четыре часа… и попросил о встрече. Я не знал еще тогда, что я сделаю. Но знал, что я его убью. Но цианистый калий я на всякий случай взял с собой. Я не хотел этого… правда. Ведь он мог согласиться отдать мне Марию. Я хотел его просить, умолять, сделать все, что он захочет, только бы он отдал ее мне и не оказывал на нее давления. Я думал, что мне удастся его уговорить. Думал, что все обойдется без трагедии. Поверьте мне. Ведь никто не убивает, если только его к этому не вынуждают.
— Когда как, — спокойно заметил Зентек. — Чаще всего люди убивают, потому что им кажется, что они должны это сделать. Никто не должен убивать. Если бы был должен, то не подвергался бы наказанию. Абсолютная необходимость совершить какой–либо поступок не наказывается ни в какой из стран мира. К сожалению, убийство своих ближних еще не признано неотъемлемым правом граждан. Пожалуйста, продолжайте.
— Да. Рудзинский спокойно сказал мне, чтобы я приехал, раз мне этого хочется. И я приехал…
— Да?..
— Наш разговор длился около получаса. Он вначале пытался отнестись ко мне как к мальчишке. Я не позволил ему этого. Временами мы говорили весьма возбужденно. Но его самообладание, видимо, многого ему стоило, потому что он вдруг схватился за сердце и сел. Тогда я подумал, что у меня нет другого выхода. Я сделал вид, что жалею о происшедшем. Начал обращаться к нему «дорогой профессор», просил простить меня. Потом пошел в кухню и налил ему чаю. Всыпал в чашку цианистый калий, сам не понимая, что делаю. Подал ему чашку. Рука у него дрожала, но он сразу выпил чай. Я смотрел на него, когда он подносил чашку ко рту. Это было страшно… Потом он упал, как будто кто–то его ударил палкой. Он был мертв. Это произошло в течение секунды…
Он снова набрал в грудь воздух и замолчал.
— Ну дальше, — сказал Зентек, — я слушаю вас.
— Потом, — Шульц задумался, — потом я вытер все предметы, к которым прикасался, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Тихо закрыл за собой дверь. Она захлопнулась. В шесть утра у меня была назначена здесь встреча с двумя приятелями. Мы занимаемся решением одной очень важной проблемы. Уже два месяца нам не удается ее разрешить. Я приехал минут за пятнадцать до назначенного времени. И сразу принялся за работу.
— Во сколько вы приехали сюда?
— Примерно без четверти шесть.
— И это все?
— Все.
— Та–ак. И с шести часов вы отсюда не выходили?
— Нет. Мы без перерыва работали до той минуты, когда пришел посыльный и вызвал меня к директору.
— А ваши коллеги будут готовы подтвердить, что вы не расставались с ними с шести часов утра?
— Конечно. Но зачем это вам нужно? В конце концов вас интересует, что я убил Рудзинского, а не то, чем я занимался после этого.
— Разумеется, разумеется. И все было бы как нельзя лучше, если бы не тот факт, что в Варшаве вы не единственный химик.
— Я вас не понимаю.
— У нас в милиции тоже есть свои химики, и они совершенно определенно заверили нас, что профессор Рудзинский не мог умереть до половины восьмого утра.
— Это, должно быть, ошибка.
Но в голосе Хенрика Шульца уже не было той уверенности, с которой он описывал ход убийства.
— Боюсь, что нет. В ваших же интересах я предпочитаю верить им, а не вам. Поэтому давайте честно скажем себе, что вы не могли убить профессора, даже если бы хотели. Если ваши слова подтвердятся, то вы будете иметь то, что в криминальных романах называется «железным алиби», — Зентек слегка усмехнулся. — Впрочем, по совершенно иным причинам я ни на минуту не подозревал вас в отравлении Рудзинского.
— Вы меня — нет?..
Шульц встал, но сразу же опустился на стул снова.
— Вы меня не подозревали? — шепотом спросил он.
— Нет.
Шульц провел по лбу ладонью. Потом взглянул на сидящего напротив него человека. В глазах его было отчаяние.
— Что бы вы об этом ни думали, она этого не делала! — воскликнул он. Потом взял себя в руки и добавил уже тише: — Она не способна совершить преступление. Если бы вы ее знали, понимали бы это…
Зентек развел руками.
— Поскольку вы являетесь представителем одной из точных наук, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что не сказал ни слова на тему ее вины. Я мог бы даже совершенно спокойно сказать, что я не знаю, кого вы имеете в виду. И что самое удивительное, с той минуты, когда я вошел в эту комнату, я ни разу не сказал, что профессор Рудзинский был убит. Это вы, без всякого давления с моей стороны, признались в совершении преступления, в котором вас никто не обвинял. И когда мы пришли к выводу, что вы не могли совершить этого преступления, вы теперь пытаетесь с помощью эмоций доказать мне, что его также не совершила еще какая–то иная особа. Кого вы имели в виду?
— Как это? — прошептал Шульц. — Вы не имеете права издеваться надо мной!
— Конечно, у меня нет такого права. Поэтому я не издеваюсь.
— Значит, она не… — он снова замолчал.
Капитан покачал головой.
— Я помогу вам, — мягко сказал он. — Вы имели в виду, если я правильно понял ход вашего размышления, Марию Рудзинскую, жену умершего. Это так?
— Да.
— Так вот, согласно нашим, правда, еще не проверенным данным, пани Рудзинская приехала в Варшаву сегодня в 10.05 утра. По крайней мере, мы знаем, что в это время она находилась на Главном вокзале. В восемь часов же профессор Рудзинский был уже мертв.
Шульц медленно поднял руку к шее, расстегнул пуговицу рубашки и ослабил узел галстука.
— Слава Богу! — тихо сказал он. — Слава Богу! Значит, он предпочел совершить самоубийство, нежели расстаться с ней. Это ужасно. Но очень похоже на него. Он не знал компромиссов. Боже мой, бедная Мария…
— Пани Мария пока жива и здорова, чего нельзя сказать о ее муже, — сухо заметил капитан. Он встал. — Я хотел бы еще немного поговорить в вашими коллегами. Вы меня подождете здесь?
— Я?
— Да, разумеется, вы, — Зентек снова слегка усмехнулся.
Совершенно неожиданно Шульц тоже усмехнулся.
— А что было бы, если я бы вас обманул? Вы вернулись бы сюда, а меня нет. Сбежал…
— Не дальше ворот, — капитан усмехнулся. — Там находятся двое моих людей, у которых имеется достаточно подробное описание вашей особы. Если бы вы вышли отсюда один, они попросили бы вас дождаться меня.
— Понятно. Значит, вы все–таки меня подозревали?
— Я всего лишь скромный офицер милиции, а не ясновидец, пан магистр. Кроме того, не только преступники совершают глупости. Мне не хотелось бы вам напоминать, что десять минут назад вы упорно старались мне внушить, выказывая при этом незаурядные актерские способности, что это вы убили профессора Рудзинского. Кто знает, что вам могло бы прийти в голову еще? Поэтому прошу простить мне те мелкие средства предосторожности, которые я вынужден был принять. Не будете ли вы столь любезны назвать мне двух ваших приятелей?
— Конечно, конечно!
Разговор с обоими молодыми химиками принес ожидаемый результат. Они подтвердили слова Хенрика Шульца.
— Ну что ж, пан магистр, — сказал капитан, спускаясь вместе с ним по главной лестнице здания. — Наверное, будет лучше всего, если вы сейчас поедете домой, не правда ли? Я думаю, после всего, что случилось, работа вряд ли пойдет вам впрок.
Шульц, который шел с опущенной головой, буркнул что–то в ответ. Было видно, что он внезапно утратил всю свою энергию. Его красивое, приятное молодое лицо в течение последнего часа стало лицом совсем другого человека, гораздо более старшего и более опытного.
— О чем вы беспокоитесь? — спросил Зентек. — Ваши товарищи по работе готовы показать под присягой, что с шести утра вы не расставались с ними.
Шульц остановился, держа руку на широких мраморных перилах лестницы, и поднял глаза.
— А как, как она это восприняла?
— Очень мужественно, без истерики и разных ненужных спектаклей, которые так любят женщины. В связи с этим у меня есть к вам одна просьба…
Капитан взял его под руку и направился вниз с ним вместе.
— Я слушаю вас.
— Пани Рудзинская перенесла все это правда очень мужественно, но было видно, что она находится на границе своих возможностей. Поэтому я хотел бы, чтобы вы не пытались с ней связаться сегодня, даже по телефону. Вы меня поняли?
— Да, понял, — почти безвольно. — Я поеду к ней завтра. Она остановилась у своей сестры, правда?
— Да. Она, наверное, не скоро вернется в ту виллу…
Они стояли уже на тротуаре. Шульц невольно огляделся, но никого не увидел. Как бы отвечая на вопрос, капитан сказал:
— Мои люди сидят в автомобиле.
И он показал на незаметную серую «варшаву», стоящую в нескольких десятках метров от ворот.
— Я должен найти такси, — Шульц беспомощно оглянулся.
— Я подвезу вас.
Капитан мягко взял его под руку и помог дойти до автомобиля.
Лестничная клетка была тесной. Этот дом был построен за много лет перед войной и по странному стечению обстоятельств уцелел. Зентек медленно поднимался на четвертый этаж. Дождь уже давно перестал. Вторая половина дня была жаркой и душной. Посмотрев на табличку у двери, он прочел на ней:
«АННА СТРАХОВСКАЯ»
Он облегченно вздохнул, медленно поднял руку к звонку и нажал на белую костяную пуговку, минуту подождал. Снизу доносились приглушенные голоса улицы. Он услышал быстрые шаги внутри квартиры, и дверь отворилась.
На пороге стояла Анна Страховская. Она была одета в темно–красный халат, плотно облегающий ее маленькую фигурку. Только теперь капитан увидел, что она невысока ростом и худощава. Раньше ему казалось, что она более плотного телосложения.
«Интересно, — подумал он. — Люди, имеющий сильный характер, всегда на вид занимают меньше места. Но тогда мне не показалось, что у нее сильный характер…»
Он молча поклонился, ожидая, что хозяйка посторонится и впустит его.
— Это вы? — спросила она с легким удивлением. Она не казалась недовольной или испуганной.
— Я. Можно к вам?..
— Пожалуйста.
Только теперь в ее голосе зазвучало сомнение. Она отошла на шаг. Капитан снял шляпу и втиснулся в темную прихожую. Он осмотрелся, стараясь, чтобы глаза привыкли к полумраку. Заметил вешалку и пристроил туда свою шляпу. Хозяйка закрыла за ним дверь и встала с ладонью на дверной ручке, не двигаясь с места. Зентек опустил руку и ждал.
Анна придержала рукой полу халата и быстро подошла к застекленной двери в конце прихожей, открыла ее и сказала:
— Пришел этот пан из милиции.
Никто ей не ответил. Она повернулась к Зентеку.
— Пожалуйста, заходите. Вы к сестре или ко мне?
— К вам обеим, если это не причинит вам особенного беспокойства.
Он остановился в открытых дверях. Перед ним было открыто окно, а за ним темный массив стоящего напротив дома. Мария сидела на простой тахте, очень низкой и покрытой темно–голубым покрывалом. Голову она повернула к вошедшему. Легким кивком головы она ответила на его поклон.
— Прошу прощения, что я должен еще раз сегодня побеспокоить вас.
Она молчала. Ему даже показалось, что она сделала легкое, нетерпеливое движение головой. Может быть, это только вливающийся в окно ветерок пошевелил ее волосами.
— Чего вы хотите? — Анна показала ему на стул и уселась рядом с сестрой.
Зентек не стал садиться.
— Час назад я навестил магистра Хенрика Шульца на его работе. И прошу вас вообразить, что не успел я даже представить ему подробно все случившееся, как он немедленно признался в отравлении профессора Рудзинского.
— Признался… — сказала Мария так тихо, что они едва услышали ее.
Внезапно, прежде чем сидевшая рядом с ней Анна успела вскочить с места, она подскочила к открытому окну, поставила ногу на подоконник и…
Быстрота, с какой капитан Зентек пролетел через всю комнату, схватил ее и упал вместе с нею на диван, была поистине ошеломляющей.
— Пусти! — Мария боролась, как сумасшедшая. Зентек схватил ее за плечи и уложил. Девушка несколько раз конвульсивно дернулась. Потом она успокоилась.
Только в эту минуту Анна вскочила с места, подбежала к окну, закрыла его и встала перед ним, распахнув руки.
Зентек поднялся, потом подал девушке руку и помог ей подняться. Она встала, подбежала Анна. Глаза у нее были испуганные, она прижала Марию к груди и начала быстро, нескладно говорить:
— Тихо, тихо, перестань! Он лжет… он лжет…
— Не лжет, — вздохнул Зентек, отряхивая брюки и предусмотрительно занимая положение между женщинами и окном. — Вы не дали мне закончить фразу. Пан Шульц действительно признался в убийстве профессора, но мы знаем, что он не мог его совершить.
— Не мог…
Мария высвободилась из объятий сестры, сделала два неуверенных шага, обессиленная уселась на тахту. Анна подошла к ней и встала рядом.
Зентек смотрел на них совершенно неподвижно: одна сидела с лицом, спрятанным в ладони, другая стояла выпрямившись рядом с ней в своем кроваво–красном на солнце халате. Они напоминали ему какой–то скульптурный дуэт в мраморе. Он только не мог вспомнить, где он его мог видеть.
— У пана Шульца есть то, что называется «железным алиби», по крайней мере, так я его проинформировал, — сказал он.
— Но почему?.. — Мария подняла голову, она не смогла закончить эту фразу.
Капитан же немедленно ответил своим деловым, вежливым и спокойным голосом:
— Скорее всего, он в первый момент подумал, что это вы убили своего мужа. И поэтому решил взять вину на себя. Не хотел, чтобы вы подверглись наказанию, убив другого мужчину из любви к нему. Очень логично, если посмотреть на все это с его стороны. Я бы сказал даже, что это очень благородно. Впрочем, надо признать, что в благородстве вы ему не уступаете. Минуту назад вы хотели выскочить с четвертого этажа только потому, что я сказал вам о вине пана магистра Шульца. Из этого можно сделать два вывода: первый, что вы должны очень любить друг друга, и второй, что наша любимая Народная милиция, представленная здесь моей скромной персоной, — настороже.
— Перестаньте, пожалуйста! — резко сказала Анна. — Вы не имеете права говорить в моем доме все эти глупости! Это не относится к процессу следствия, если вы ведете какое–то следствие. Прошу вас спрашивать о том, что вас интересует. А потом прошу вас уйти!
— Разумеется. Прошу прощения, но мне казалось, что я должен проинформировать вас о ходе следствия в так близко касающемся вас деле. В конце концов несколько минут назад я спас жизнь вашей безрассудной сестре и, хотя это относится к моим обязанностям, я не могу рассчитывать на какую–то благодарность с вашей стороны, но мне кажется, что…
Он не закончил и развел руками, как обычно, по–мальчишески и беззащитно.
— Вы правы, — сказала Анна почти так же резко, как и до этого. — Я прошу прощения.
— Благодарю вас. Прошу вас поверить мне, что моя работа не принадлежит к самым приятным. Все стараются ввести меня в заблуждение. Буквально все. И это повторяется все время. А я ведь не детектив из сказки. — Он замолчал. — Но несмотря на это, иногда мне все же удается докопаться до правды. Сам не знаю, как это происходит… До свидания. Я уж пойду. Мне кажется, что нужно еще немного, чтобы выяснить все это дело, но… у меня еще много работы. — Он поклонился. Мария ответила ему машинальным поклоном. Он повернулся к дверям, потом слегка кашлянул.
— Вы, может быть, покажете, где выход?
Она не ответила, посмотрела на него широко открытыми глазами, в которых был дикий, почти звериный страх, медленно поднесла руку ко рту и заслонила его, как бы стараясь сдержать крик.
Зентек повернулся и тихо вышел.
Когда он медленно спускался по лестнице, на его губах все еще играла улыбка. Но он не был счастлив и был не уверен, не стоит ли перед угрозой компрометации себя как профессионала.
Капитан Зентек вошел в кафе и осмотрелся. Было довольно пусто. За двумя или тремя столиками сидели люди, разговаривая приглушенными голосами. Какие–то старушки сидели, склонившись над чашками чая. В другом конце сидели две молодые девушки и скучающий мужчина, играющий ручкой черного зонтика, который он не оставил в гардеробе. В баре женщина со слишком черными и слишком блестящими волосами занималась, как всегда, протиранием бокалов. Два официанта, сидящие за служебным столиком утомленные и скучающие, записывали что–то в своих блокнотах.
Капитан медленно пересек зал и остановился, опершись локтем о стойку бара.
— Заведующий здесь?
Черноволосая барменша подняла голову, не переставая протирать бокалы.
— А зачем он вам?
Зентек еще больше наклонился и вынул из кармана милицейский жетон, незаметно показав его ей. Барменша поставила бокал, из–под пирамиды черных уложенных волос блеснул короткий любопытный взгляд.
Она сделала жест пухлой ладонью.
— Там его кабинет. Наверное, он у себя.
— Благодарю вас, — сказал капитан.
Она ничего не ответила. Он неторопливо направился к двери, спрятавшейся за портьерой. Нажал на ручку и вошел без стука.
Толстый, седеющий человек поднял голову над стопой счетов, лежащих перед ним на столе.
— Что вы себе…
— Милиция, — спокойно сказал капитан. Он вынул удостоверение, неторопливо показал его и уселся. — Вы заведующий этим кафе?
— Да.
— Послушайте, пан заведующий, у меня есть к вам одно дело. Сегодня рано утром здесь, по–видимому, была одна женщина. Я хотел бы убедиться, действительно ли она здесь была. Как вы думаете, кто–нибудь из вашего персонала мог бы ее опознать?
— Она пришла сюда с вами?
— Нет, но вот ее фотография. Сейчас у вас в зале тот же персонал, который был утром?
— Да. Они сменяются в шесть вечера. Во сколько это могло быть?
— Примерно между шестью тридцатью и семью, не могу вам назвать точное время.
— Проще всего пригласить сюда обоих официантов и пусть посмотрят.
— Только не обоих сразу, хорошо?
— Хорошо, пан капитан.
— Вы меня знаете?
— Разумеется, — спокойно сказал заведующий. — Это моя профессия.
Зентек усмехнулся, заведующий встал и вышел. Через минуту он вернулся, ведя за собой одного из официантов.
— Пану капитану нужно, чтобы мы сказали, была ли эта женщина сегодня утром около семи утра в нашем кафе.
Официант наклонился над лежащим на поверхности стола снимком. Какое–то время смотрел на него. Зентек молча приглядывался к нему.
— Да, вроде бы это она. Была тут такая с самого утра. Посидела немного и ушла. Но я ее не обслуживал, ото сделал Янковский.
Он выпрямился. Еще раз посмотрел на фотографию. Потом кивнул головой, как бы желая подтвердить, что не ошибся.
— Тогда пригласите сюда Янковского, — буркнул Зентек.
Официант взглянул на заведующего.
— Позовите его, пан Вацек.
— Хорошо, пан заведующий.
Официант вышел.
— Дисциплина, как в армии, — усмехнулся Зентек.
— А что делать? Вы же знаете это место. Днем тихо и спокойно, а ночью! Нужно иметь лошадиное здоровье. Рядом вокзалы и огромный отель, — Он посмотрел на фотографию. — Знаю их почти всех, но этой, по–моему, не видел. Воровка?
— Нет, — капитан протестующе покачал головой. — Историк.
Заведующий не понял. Он наморщил лоб. В эту самую минуту вошел Янковский.
— Вы меня вызывали? — спросил он, покосившись на Зентека.
Заведующий кивнул головой в сторону капитана, который, не говоря ни слова, пододвинул фотографию. Официант взял ее в руки, присмотрелся к ней и положил обратно на то же самое место, с которого брал.
— Была здесь она сегодня? — спросил заведующий.
— Столько людей сюда приходит, пан заведующий…
— Этому пану нужно это знать.
— Была. По–моему, с самого утра. Красивая и не такая уж молодая, правда? Очень вежливая. Да, я ее помню, пан заведующий. Она заказала кофе и два рогалика с маслом.
— Сколько тогда могло быть времени? — спросил Зентек.
Он слушал очень внимательно, но мысли его были далеко. Он знал, что должен еще узнать в «Орбисе»… А потом пойти поговорить с полковником. У этого разговора будет неожиданный исход. Об этом он тоже уже знал. Он чуть слышно вздохнул, но сразу же пришел в себя. Диалог между заведующим и официантом начинал становиться любопытным.
— Пришла вскоре после шести или перед шестью. Кофе выпила весь, а к рогаликам даже не притронулась. Заплатила и вышла.
— И сколько было времени, когда она ушла?
— Трудно сказать. Она сидела у нас, может быть, с полчаса. По–моему, не дольше.
— Это все, что мы можем вам сказать, — заведующий сделал официанту знак, что он может уйти.
— Похоже, что все… пан заведующий.
Зентек уловил чуть заметное колебание в последних словах говорящего.
Когда официант уже был у двери, он спокойно сказал:
— Вы, кажется, хотели что–то еще добавить, пан Янковский?
— Что?
Человек остановился и повернулся к нему.
— Мне так показалось.
— Э, нет. Такая ерунда, что и не стоило вспоминать. Обычное дело, — официант был явно зол на себя.
— Я капитан милиции из Главной комендатуры, — Зентек неодобрительно покачал головой. — Мы очень не любим, когда от нас скрывают информацию, которую должны дать. Я не в прятки пришел играть с вами. Итак, вы что–то еще знаете?
— Да, пан капитан. Ясное дело. Мне только показалось, что…
— Говорите, — спокойно сказал Зентек. — Мы уж сами как–нибудь решим, пригодится нам это или нет.
— Это был этот Франек, пан заведующий, — сказал официант человеку за столом. — Вы знаете, какой?
— Какой Франек? — спросил Зентек.
— Да есть тут один такой, — заведующий поморщился. — Часто приходит сюда. Даже слишком часто.
— Ну? — Зентек неожиданно встал и подошел к официанту. — Это очень важное дело и любая информация, которую мы получим, останется только между нами, понимаете?
— Это так? Потому что, видите ли, пан капитан, эти ребята не очень любят шутить. И если они узнают, что человек рассказывает о них там, где не нужно… Тогда могут быть неприятности. Не у вас, а у меня.
— Я понимаю. Спите спокойно. Вам нечего бояться. Они ни о чем не узнают.
— Очень прошу вас, пан капитан, чтобы не узнали. Потому что, видите ли, этот Франек ходит сюда с девицами и подсовывает их гостям из провинции. Много служащих сюда приезжают в командировки из разных мест и обычно не знают, чем бы заняться вечером, а как выпьют, то все начинают искать дамского общества, поскольку они мужчины. Тогда эти дамы каким–то чудом оказываются там, где их ищут. Вы понимаете?
— Понимаю. Что дальше?
— Так вот, этот Франек пришел сегодня примерно в то же самое время, что и она. Где–то прошлялся всю ночь и зашел выпить пивка. Когда эта женщина вошла, он спросил меня, знаю ли я ее. Я сказал, что не знаю и что никогда ее не видел, и сразу же его предупредил, чтобы он оставил свои штучки, потому что она выглядит порядочной женщиной. Нам не нравится, когда такие вещи происходят здесь, потому что милиция в последнее время очень…
Заведующий громко закашлял.
— Это значит, милиция в последнее время очень следит, чтобы ничего такого здесь не было. И нам это тоже не нужно. Он все понял и только издали на нее смотрел. Было видно, что она ему понравилась, а, может быть, у него были какие–то свои планы. Я его не спрашивал об этом. Нас интересует только то, что делается в кафе, а вне его каждый человек может вести себя как угодно, мы не вмешиваемся в его дела.
— Это прекрасно, — заметил капитан. — Так что с этим Франеком?
— Как только она расплатилась и встала, он бросил мне десятку на столик и, даже не подождав сдачу, пошел за ней. Его не было часа два, может быть, больше. Потом он вернулся и выпил еще одно пиво. Я спросил его: «Пан Франек, ну как там дамочка?»
Он меня обругал потихоньку, а потом рассказал, что полгорода за ней исходил, и так и эдак пытался с ней заговорить, но ничего из этого не вышло. Явно порядочная какая–нибудь. Злой был, как черт. Потом расплатился и вроде бы поехал домой, спать. Такие ведь тоже должны отсыпаться, не правда ли, пан капитан?
— Наверно. — Зентек встал. — А как его зовут, этого Франека?
— А кто его знает, пан капитан. Говорят «Франек», и все тут. Они там не торопятся называть фамилии. Друзья называют его «Тучка». У каждого из них есть какое–то прозвище: то «Тучка», то «Сухой» или как–нибудь по–американски. У девиц тоже разные прозвища, они дают их друг другу: «Никита» или «Сильвия», хотя все просто «каськи», пан капитан.
— Франек — Тучка, — сказал Зентек, как бы про себя. — Хорошо. Спасибо. — Официант вышел. Капитан оглянулся.
— Могу я воспользоваться вашим телефоном?
— Разумеется. А я немного пройдусь по залу.
Заведующий направился к двери. Зентек улыбкой поблагодарил его. Когда дверь закрылась, он поднял трубку и набрал номер.
— Юрек, это ты? Говорит Зентек. Да, я на месте. У меня есть к тебе один вопрос. Мне нужна фамилия молодого человека, который известен в кафе отеля «Савой» как Франек–Тучка.
Он с минуту слушал. Потом вынул блокнот и записал в нем что–то, прижимая трубку плечом.
— Да. Спасибо. Достаточно. Привет.
Он положил трубку и направился к двери, провожаемый к выходу заведующим, быстро вышел из кафе, успев поймать быстрый любопытный взгляд черноволосой барменши.
На улице было очень тепло. Он не спеша подошел к своей неприметной серой «Варшаве» и сказал водителю:
— Бюро «Орбис». Дирекция.
Машина рванула с места. Зентек сидел на заднем сиденье, удобно раскинувшись и закрыв глаза. Он знал, что не успеет повидаться с полковником до конца рабочего дня. Но знал также, что полковник его подождет. Это было важное дело.
Машина остановилась. Капитан вошел в здание и по покрытым толстым ковром ступеням направился наверх, в кабинет главного директора. Он мог получить информацию в бюро. Но ему не хотелось, чтобы информация о его визите сюда стала известна. Никогда не известно, кто с кем знаком в этом удивительном миллионном городе, где все знают друг о друге все, а иногда даже больше чем все.
Директор принял его сразу.
— Мне бы хотелось, пан директор, чтобы сведения были получены так, чтобы никто не догадался, что они нужны милиции.
— Нет ничего легче. — Представительный мужчина с сединой на висках нажал кнопку на столе. Когда вошла секретарша, он сказал:
— Нам поступила рекламация из спортивного клуба. Я хотел бы, чтобы вы немедленно принесли мне сведения о занятых местах в спальных вагонах из Закопане в Варшаву.
— На какой день, пан директор?
— Ночь со вчерашнего на сегодняшний день.
— Хорошо, пан директор.
Они немного подождали. Она появилась снова, принеся два зеленых листка. Положила их на стол.
— Благодарю вас.
Она удалилась, даже не взглянув на незаметного, не самым лучшим образом одетого человека, сидящего напротив директора.
Когда она вышла, директор взглянул на принесенные ею листки и показал пальцем:
— Вот видите, пан, здесь, где штемпелем проставлена большая буква «Д», это дамские купе. В первом вагоне были заняты только два места в одном купе второго класса. Верхние места были свободны. В первом классе ехала только одна женщина. Во втором вагоне ехала вообще только одна женщина. Впрочем, это не имеет значения, потому что оба вагона были заполнены менее чем наполовину.
— Понятно. А не было в этот день какой–нибудь брони, от которой в последнюю минуту отказались? Вы понимаете, о чем идет речь: иногда «Орбис» закупает все места, а потом оказывается, что отменяется какая–нибудь заграничная экскурсия и вагон идет пустой, хотя до этого многим людям было отказано в покупке билета.
— Нет. — Директор наклонился над бумагами. — Все купленные билеты и бронь должны были быть записаны здесь. Это исключено.
— Благодарю вас.
Капитан встал, пожал директору руку и вышел. Он выглядел еще более задумчивым. Ничего не совпадало. Неужели человек, планирующий умышленное убийство, может совершить такую простую ошибку? Нет. Наверняка, нет.
Но сначала все нужно проверить и исключить все несовпадения.
Он уселся в машину и назвал маленькую улочку в отдаленном предместье.
Через двадцать минут машина остановилась перед маленьким домиком, расположенным на задворках длинного ряда серых зданий. На покосившейся крыше сидели голуби, которые при виде подходящего Зентека взвились, сделали небольшой круг и с тихим воркованием уселись обратно.
Капитан подошел к двери и громко постучал.
Старая женщина, грязная, худая, одетая в платье неопределенного цвета и выцветший фартук, неожиданно появилась в темном проеме.
— Вы что ищете?
— Я хотел бы поговорить с Франеком Ремишевским. Он здесь?
— А по какому делу?
— Да есть у меня к нему одно дельце. — Зентек снова вытащил из кармана свой жетон.
— Милиция?
— Милиция.
— Что вам снова от него нужно?
Она не казалась испуганной, только сердитой. Зентек не знал — на милицию или на Франека.
— Пока ничего не нужно. Я хочу с ним поговорить по одному делу. Он дома?
— Спит.
— Так разбудите его. Я подожду здесь.
Она оглянулась.
— Войдите.
Повернулась и первая вошла из коридора в темную комнату. Франек Ремишевский спал под грязным толстым одеялом, но сразу же открыл глаза, услышав в коридоре шаги. Он сел на кровать и быстрыми темными глазами внимательно взглянул на вошедшего.
— Из милиции, — сказала женщина. — Хочет поговорить с тобой.
Франек кивнул головой.
— Хорошо. Пусть мама уйдет.
Она вышла, но перед этим подняла со стула разбросанную одежду сына. Зентек сел.
— Ну? — сказал Тучка. — Я спал…
— Но не со вчерашнего вечера, правда?
— Наверное, нет. Кто бы столько мог выдержать в постели?
— Вот именно. Дело простое. Я хотел бы узнать, что вы делали сегодня, Ремишевский?
— Ничего не делал.
— Прекрасное занятие. Но расскажите мне поминутно это ваше ничегонеделанье: где были, с кем разговаривали, кого встречали, все.
— За весь день?
— Ну хотя бы между шестью и десятью утра.
— Это уже лучше. А о чем идет речь?
— О том, чтобы вы точно припомнили, что делали сегодня между шестью и десятью утра.
— Это я уже слышал. Но зачем это вам нужно?
— Хотим это знать.
— Но человек не должен сразу вам все выкладывать.
— Не должен. Мы можем поговорить позднее в Главной комендатуре. Только не знаю, будет ли вам удобнее спать там под арестом. Таких одеял у нас там нет.
— Я ничего плохого не сделал. Что вы меня пугаете арестом?
— Я вас не пугаю, Ремишевский. Хотите — говорите, нет — нет. Машина ждет.
— Могу и поехать, — Ремишевский пожал плечами. — Ничего вы мне не сделаете. И нечего меня пугать. Впрочем, покажите мне удостоверение. Без этого я не поеду.
— Очень разумно.
Капитан вынул удостоверение и подал ему. Франек медленно прочитал то, что было там написано, шевеля губами, и повернулся к Зентеку.
— Так вы капитан из Главной комендатуры?
— Как видите.
— Но, клянусь Богом, я ничего плохого не сделал!
— В жизни или сегодня утром?
Франек откинулся на подушку.
— Что случилось?
— Это я вас спрашиваю.
— Не понимаю. Но раз вы хотите знать, то пожалуйста. Не будем упрямиться. В половине седьмого я заглянул в «Савой» выпить кружечку пива. Вы, наверное, хотите узнать, где я был до этого?
— Не хочу.
— Не хотите?
— Нет. Я хочу знать, что вы делали сегодня между семью и десятью утра. Не больше.
— Ну хорошо. — Франек пожал плечами. — Я заглянул в «Савой» выпить кружечку пивка, а потом вышел и прогулялся по городу.
— Один?
— Один.
— Без всякой причины? Только затем, чтобы пройтись?
Франек подозрительно посмотрел на него, потом усмехнулся.
— Это законом не карается.
— Что не карается законом?
— Вы знаете что.
— Нет, не знаю. Зато знаю, что карается. У меня нет времени, Ремишевский. Одевайтесь и пойдемте. Там в комендатуре мы с вами обстоятельно поговорим. Заранее могу вам сказать, что мы найдем достаточно материала, чтобы вас продержать все лето.
— Никого нельзя держать без санкции прокурора.
— Мне рассказывал один прокурор, что вы снитесь ему по ночам, как барышне жених. Жить без вас не может. Он очень обрадуется, когда мы вас ему покажем.
— Пошел за одной бабенкой, которая завтракала в «Савое».
— И долго вы за ней ходили?
Смуглое красивое лицо Франека еще раз осветила улыбка. Это была не слишком приятная улыбка, но Зентека в этот момент интересовало совсем другое.
— Часа три. Сам не знаю, что это на меня нашло. Она была старше меня и не так, чтоб очень. Но я увязался за ней.
— И что–нибудь из этого вышло?
— Да что вы! Ничего. — Франек еще раз усмехнулся, полез под подушку и вынул оттуда пачку сигарет. Он протянул их Зентеку, но тот качнул головой, отказываясь. Тогда он сам закурил и глубоко затянулся. — Я заговаривал с ней пару раз. Она постоянно меня отшивала, а под конец сказала, что позовет милиционера. Их как раз было двое недалеко, поэтому я смылся.
— А она?
— Села в такси.
Зентек вынул из кармана бумажник, а оттуда фотографию.
— Это она?
Франек наклонился.
— Да. — Он поднял на капитана глаза. — Так речь была не обо мне, а о ней?
Зентек ничего не отвечал. Он забрал фотографию и положил ее обратно в бумажник.
— Сколько могло быть времени, когда она села в такси?
— Может быть, без четверти десять, а, может быть, немного больше. Но нет, немного больше, потому что в половине одиннадцатого у меня была встреча с одним типом в «Савое», а я пришел за несколько минут раньше, чем он.
— Как же могло случиться, что вы за ней отправились, Ремишевский? Сами же говорите, что она была старше вас.
— Ну и что? Разве тем, кто старше, это не нужно?
— Наверное, нужно. Но она, как видно, на вас не польстилась.
— Не польстилась, — признал Тучка и лег на подушку с сигаретой в зубах. — Я думал, что это порядочная женщина. А оказывается, вы ею занимаетесь. Как человек может ошибиться!
— Я старше вас, и то ошибаюсь, — капитан усмехнулся и встал. — Может быть, вы мне еще потребуетесь, Ремишевский. Не забывайте того, о чем вы мне сегодня рассказали.
— Не забуду, шеф. Можете быть спокойны.
Капитан уже взялся за ручку двери, когда до него донесся голос Франека.
— А кто это такая, капитан?
— Да так, ничего особенного. Просто немного нервная особа. Зарубила десять человек топором, преимущественно ухажеров. — сказал Зентек и вышел.
Женщина вошла в комнату.
— Что он от тебя хотел?
— Да так, поговорить приходил. Капитан из Главной комендатуры. Комик какой–то.
Франек рассмеялся и укрылся с головой одеялом.
— Пусть мама подберет с пола сигареты, они упали. Теперь буду спать. Скоро нужно будет вставать на работу.
— На работу, — пожала она плечами. — За такую работу Бог Еву из рая выгнал.
— И правильно сделал, — Франек зевнул.
Как полковник, так и его дежурный заместитель, заступивший в ночную смену, были в милицейской форме. Зентек положил шляпу на стул и вздохнул, потом достал платок и вытер вспотевшее лицо.
— Вижу, что вы уже набегались, капитан. — Полковник уселся и поставил локти на стол.
Его заместитель стоял у окна и тоже смотрел на Зентека. Оба они были явно чем–то заняты.
— Что ж, можно и так сказать, шеф, — сказал капитан, вынул блокнот и, не заглядывая туда, продолжил: — В игру могут входить трое подозреваемых, и, разумеется, следует принять во внимание и возможность самоубийства. Все трое подозреваемых имеют алиби.
— Значит, самоубийство? — спросил заместитель. — Нужно будет побыстрее найти решение этого вопроса. Это был известный человек, и завтра в газетах появятся некрологи. Дело уже получило достаточную огласку, весь город уже в курсе.
— Мне не хватает еще подтверждения алиби Марии Рудзинской. Я не знаю точно, выехала ли она из Закопане пассажирским поездом. Она могла, например, приехать скорым, который прибывает в Варшаву в пять утра, убить мужа, а потом сделать вид, что встретила сестру, выйдя из вагона. Она не ехала спальным вагоном до Варшавы, хотя на пути в Закопане воспользовалась именно им. Никто не видел ее выходящей из поезда…
— Это интересно.
— Весьма.
— А как она это объясняет?
— Я ее еще не спрашивал об этом. Час тому назад я проверил в «Орбисе» все данные. Но она утверждает, что знакомые проводили ее на вокзал в Закопане. Если она села в пассажирский, то должна была им и приехать.
— А не могла она как–то догнать скорый? На такси или каким–то иным способом?
— Нет. Ей пришлось бы ехать сто пятьдесят… — он заглянул в блокнот, — сто пятьдесят пять километров в час в темноте. Я подсчитал. Впрочем, у нее нет машины. Вряд ли бы она рискнула воспользоваться такси в подобной ситуации. Современные убийцы не такие глупые. Она догадалась бы, что мы возьмем под наблюдение всю трассу и что ни один таксист не забудет, даже через месяц, такую долгую поездку с единственной пассажиркой. Кроме того, разве существует такси, которое может ехать со скоростью сто пятьдесят пять километров в час?
— Это правда, — признал полковник. — А ни у кого из них нет машины?
— У Шульца есть, — буркнул Зентек. — Я проверил в отделе регистрации автомобилей. Я думал об этом…
— Послушайте. — Заместитель подошел к нему и положил ему руку на плечо. — А если этот Шульц выехал ночью за ней и привез ее сюда. Она же могла выйти на любой станции, вскочить в его машину и приехать сюда на рассвете. А потом вернуться на перрон и сделать вид, что только что приехала из Закопане.
— Да, это нужно будет проверить. — Зентек записал что–то в блокноте, говоря громко: — Что делал Шульц ночью? — он поднял голову. — Не знаю, шеф, но я уверен, что тут все не так просто. Боюсь, что все их показания только подтвердят имеющееся у нас данные и окончательно очистят их от подозрений.
— Подумаем еще, — сказал полковник. — Во всяком случае существует возможность, что пан Хенрик Шульц выехал навстречу Марии Рудзинской, она пересела с поезда в его автомобиль и успела приехать в Варшаву так рано, чтобы успеть убить своего мужа и дать возможность Шульцу появиться на работе в шесть утра.
— Да, — согласился Зентек, — это версия номер один.
— А какая версия номер два?
— Версия номер два очень проста: самоубийство. У профессора была причина, чтобы покончить счеты с жизнью, и у него был цианистый калий, который был ему для этого нужен.
— А почему мы не принимаем во внимание эту версию? Это ведь самая простая возможность, и она может в конце концов оказаться правдой.
Капитан развел руками.
— Ох, я готов был бы сразу подписать протокол, закрывающий следствие, и сказать себе, что смерть профессора ни меня, ни милицию больше не должна интересовать. Можно квалифицировать это как личную трагедию, завершившуюся таким печальным финалом. Но только…
— Только что?
— Сахар.
— Какой сахар?
— В чашке. Он ведь умер, сидя за столом. Выпил чай, в котором был цианистый калий. На столе, рядом с ним, стояла сахарница. Он взял оттуда сахар, всыпал его в чай и размешал, и только потом выпил и умер.
— Ну и что? — Заместитель придвинул стул и уселся рядом с Зентеком, заглядывая через плечо к нему в блокнот, — А кто может запретить совершить самоубийство с помощью цианистого калия, всыпанного в сладкий чай?
— Никто не может. Но я не представляю себе этого. Я весь день сегодня езжу, разговариваю с людьми, но ни на минуту не перестаю думать об этой сахарнице. Потому что, подумайте, панове, человек хочет покончить жизнь самоубийством. Он химик, и дома у него есть цианистый калий. Умирает он рано утром, в это время года уже светло. Ночью он размышляет, вечером пришла телеграмма от любимой женщины. Из этой телеграммы ему становится ясно, что эта женщина безвозвратно оставляет его. И он решает уйти с ее дороги. Что он должен сделать?
— То, что сделал.
— Да. Но не таким способом. Приняв решение, он должен был спуститься вниз в лабораторию, взять оттуда определенную дозу цианистого калия, пойти на кухню, взять чашку воды, всыпать туда яд и выпить.
— Понимаю, — сказал полковник. — Но, в конце концов, он мог налить себе чая, усесться за столом и долго думать над тем, лишать ему себя жизни или нет. В конце концов, он мог всыпать яд в уже подслащенный, приготовленный чай.
— Мог. Но в таком случае мы должны были бы признать, что он сделал себе в кухне чай, спустился с ним в подвал, всыпал туда яд, вернулся в столовую, всыпал туда сахар, подумал, как вам хочется, шеф, и только тогда выпил все вместе: чай, цианистый калий и сахар одним глотком.
— Почему это?
— Потому что он же должен был в чем–то принести этот цианистый калий: при нем в столовой не найдено никакой коробочки, бумажки, в которой он мог бы принести яд. Значит, если он не принес яд в столовую в чем–то, он должен был бы принести его в чашке чая. В таком случае отпадает предположение, что он сначала подсластил чай, а потом всыпал туда яд. Сахарница была в столовой, и из нее была взята ложечка сахара в чай.
— Понятно. Но это еще не исключает самоубийство полностью. Просто делает его не вполне правдоподобным.
— Вот именно. А там, где самоубийство является неправдоподобным, нужно немного поломать голову над поисками другого решения этой задачи. В конечном итоге не только профессор Рудзинский мог прийти к выводу, что его смерть облегчит другим жизнь. Другие тоже могли прийти к этому выводу, и, притом, гораздо раньше. Впрочем, у нас нет никаких доказательств того, что Рудзинский вообще хотел покончить с собой.
— Да, но…
— Я понимаю, шеф. Мне самому ясно, что если алиби этих людей будет доказано, нам придется признать, что это самоубийство. И в этом случае следует исключить действия кого–то постороннего. Только хороший знакомый мог помочь приготовить чай. Впрочем, я думал…
— Над чем?
— Над тем, не могла ли Мария Рудзинская каким–то образом подложить яд в этот чай раньше, еще до отъезда. Я думаю о чашке, о чае, о сахаре. Но нет. Это также следует исключить. Ее не было несколько дней. Трудно допустить, что профессор, живя в доме, только сегодня утром в первый раз взял сахар или чашку. Нет. Впрочем, цианистого калия там было много. Он должен был быть растворенным в чае, иначе Рудзинский мог бы его заметить. Нет, мы должны признать, что яд был всыпан в чашку сегодня, незадолго до того, как профессор выпил чай. А сделал ли это он сам или кто–то другой — вскоре будет известно. В конце концов профессор умер сегодня утром, следовательно, нельзя сказать, что следствие затянулось.
— Пока нельзя, — усмехнулся полковник. — Может быть, вы несколько усложняете все и дело окажется гораздо проще, чем вы думаете. С другой стороны, ничем нельзя пренебрегать. Между нами, я всегда предпочитаю самоубийство. Раз человек уже мертв, лучше, чтобы он погиб от собственной руки, чем от чужой.
— Увы, — Зентек снова развел руками. — Я доложу вам о ходе следствия завтра утром, шеф. Я должен еще проверить алиби пана Шульца. Но это, по всей вероятности, будет нетрудно.
И он вышел, задумавшись. Хотя он изложил все дело довольно просто и рассказал обо всех выводах, которые успел до этого времени сделать, он не был доволен. Так как машину он отослал, ему пришлось идти пешком.
Через десять минут он стоял перед дверью квартиры, на которой была прикреплена табличка:
«ХЕНРИК ШУЛЬЦ»
Хенрик Шульц выглядел не самым лучшим образом. Он был бледен, и, хотя постарался вежливо улыбнуться при виде Зентека. капитан заметил, что молодой химик чем–то взволнован.
— Чай или кофе? — спросил хозяин, когда они уселись. В эту минуту Зентек вспомнил, что с самого утра у него ничего не было во рту.
— Большое спасибо… Сейчас я буду обедать, немного поздно, конечно, но при моей профессии я не привык к регулярному приему пищи.
— А, может быть, все–таки?..
— Нет, нет. Я только на минуточку и сейчас пойду… — сказал он. — Речь идет о кое–какой дополнительной информации.
— Я к вашим услугам.
— Вы не разговаривали сегодня с пани Рудзинской, даже по телефону?
— Нет. Я сделал так, как вы этого хотели. Впрочем, не только потому, что этого хотели вы. Вы не имеете никакого права запрещать людям общаться между собой.
— Разумеется. Это было только предложение с моей стороны.
— Да. Но, мне кажется, что при этом вы проявили большую деликатность. Может быть, я не смог бы от этого удержаться, а ведь вы были правы, говоря, что Марии лучше сегодня побыть одной со своей сестрой. В такую минуту, хотя мне хотелось бы все время быть с ней; она не должна меня видеть. Боюсь только, что эта… что это несчастье повлияет на ее отношение ко мне. Вы видели ее?
— Видел. — Зентек слегка улыбнулся. — Не думаю, что она изменила свое отношение к вам. Она даже доказала это. Но не об этом я хотел с вами поговорить. Вы могли бы рассказать мне, что вы делали в течение прошедшей ночи? Я знаю только, что вы делали с шести утра. А что вы делали до этого?
— Я был на бридже.
— Вы уверены в этом? — капитан нахмурился.
— Я вас не понимаю.
— Нет, нет, ничего. Значит, вы были на бридже?
— Да. Честно говоря, я прямо с игры поехал на работу. Поэтому сейчас я такой сонный, — Он провел по лбу ладонью. — К сожалению, я не могу уснуть. Мне очень хочется спать и в то же время не хочется. Не знаю, поймете ли вы меня.
— Прекрасно понимаю, пан магистр. Я гораздо чаще испытываю такие ощущения, нежели это можно предположить. Значит, вы были на бридже. Там, разумеется, присутствовали самое малое четыре человека?
— Даже пятеро, включая меня. Нет, шесть, потому что хозяйка дома не играла. Она только подала нам ужин и в двенадцать легла спать.
— Я моту узнать где вы играли в бридж?
— Да. У моего приятеля, тоже химика. Его зовут Ян Ростовский. Вспульная, 140, квартира 204. Это новые дома. Вы найдете без труда, потому что это последний подъезд, первый этаж.
Зентек снова усмехнулся.
— Почему вы думаете, что я пойду навешать вашего приятеля?
— Для меня это совершенно ясно. Вы не уверены, что профессор Рудзинский совершил самоубийство, и даже если вы в этом уверены, то все равно вы должны обойти все места и все проверить. Вы не похожи на человека, который отступает на полпути.
— Благодарю вас. — Зентек поклонился. — Я никогда не предполагал, что я тоже могу быть объектом психологических наблюдений.
— Это неизбежно, — Шульц слабо улыбнулся. — Вы, наверное, этого не ощущаете, но, по–моему, во всем мире полиция возбуждает интерес. Не говоря уже о том. что даже самый честный человек в присутствии представителя власти держится так, как будто у него на совести преступление.
— Это результат вполне естественного желания оказаться абсолютно безупречным человеком. Стоит только подумать об этом, и человек сразу начинает неестественно себя вести.
— Речь идет не только об этом. Всегда существует возможность ошибки со стороны властей. И до тех пор, пока правда не установлена, все являются подозреваемыми, отсюда и неуверенность.
— С другой стороны, чем больше доверия представителям власти, тем меньше возможности ошибки. У вас, кажется, есть автомобиль?
— Да.
— Можно узнать, где этот автомобиль находится?
— Стоит перед домом.
Шульц подошел к окну, отдернул штору и показал черный «вартбург–де–люкс», стоящий у тротуара.
— Неплохая машина, — Зентек одобрительно кивнул головой. — К сожалению, мы, скромные служащие милиции, можем позволить себе в лучшем случае мотоцикл. — Он отошел от окна. — А признаюсь вам, я не выношу мотоциклов. Ну, я пойду. Прошу орошения, что отнял у вас столько времени.
— Это не имеет значения. — Хозяин проводил его в прихожую. — Я к вашим услугам всегда, когда в этом будет необходимость.
— До свидания, — Зентек отворил входную дверь.
— Подождите.
Он обернулся. На лице Шульца было смущенное выражение.
— Да. Слушаю.
— Вы сказали, что Мария как–то продемонстрировала в вашем присутствии свои чувства ко мне. Что это было?
— А, ерунда. Она хотела выброситься в окно.
— Как это? Не шутите так!
— Я говорю совершенно серьезно. Когда я сказал ей, что вы признались в убийстве профессора Рудзинского, я не успел даже закончить фразу, как она прыгнула к окну. Четвертый этаж, как вы знаете. Вдобавок окно было открыто настежь. Она была уже ногой на подоконнике, когда я ее схватил.
— Как вы могли это сделать? Так нельзя поступать!
— Не понял. Вы думаете, что лучше было бы дать ей выброситься?
— Как вы могли ей об этом сказать? Это нечестно!
— Насыпать человеку в чай цианистого калия тоже не слишком честно, — спокойно ответил капитан. — Кроме того, я не собирался спровоцировать такой поступок. Вы должны признать что прыжок собеседника через окно вряд ли принадлежит к вещам, которые легко предположить заранее. До свидания.
Шульц открыл рот, как будто хотел что–то сказать но тут же закрыл его и даже не ответил на прощание капитана. Зентек приостановился.
— Я хотел бы, чтобы вы меня правильно поняли. Мне кажется, что я честный человек и никогда ни к кому не применял недозволенных или обманных приемов. Вы верите мне?
Шульц посмотрел на него. В полумраке его смуглое лицо неожиданно показалось Зентеку серым. Он тяжело дышал.
— Разумеется, пан капитан. Я верю вам. Но вы также должны меня понять.
— Думаю, что я понимаю вас. Но, по–моему, вам следует поехать к пани Рудзинской. Иначе вы так и не восстановите душевное равновесие.
— А вы?
— Что я?
— Вы не едете к ней снова?
— По–моему, влюбленные всегда одни на свете, пан магистр. Сомневаюсь, чтобы присутствие офицера милиции могло что–то прибавить к этому. Нет. Я не поеду. У меня масса других дел. До свидания.
На этот раз Шульц ответил ему. Зентек закрыл за собой дверь, усмехнулся и спустился вниз.
На улице он остановился. Черный «вартбург» стоял напротив подъезда. Капитан подошел к нему и внимательно осмотрел машину. Потом быстро взглянул на окна здания. Но ни одна занавеска там не шевельнулась.
— Наверное, звонит ей, — сказал Зентек тихо, потом наклонился.
На грязном кузове сзади какая–то детская рука небрежно написала непонятные слова, едва заметные под слоем пыли. Первое из них было частично стерто спереди, второе сзади, и вначале они показались ему совершенно непонятными. Надпись гласила: «…СЛА ПОБЕД…»
Капитан выпрямился, обошел машину еще раз и медленно отошел от нее. На углу улицы он оглянулся. Черный «вартбург» обогнал его и резко повернул, исчезнув на перекрестке.
Зентек задержал проезжающую мимо машину такси. Отворил дверку и со вздохом упал на сиденье.
— Куда? — спросил водитель.
Капитан взглянул в блокнот.
— Вспульная. 140. Или нет, к молочному бару на Вспульной. Знаете, на углу?
— Знаю.
Машина тронулась. Зентек сидел с закрытыми глазами, мерно колыхаясь в такт движению автомобиля. Он пытался размышлять о деле Рудзинского, но не мог. Он отдавал себе отчет в том, что если не выпьет хотя бы чашки горячего какао и не съест двух рогаликов с маслом, он не сможет думать ни о чем.
Машина остановилась. Он расплатился, вошел в бар и, обжигая губы, выпил чашку какао, заедая его булкой с маслом. Потом направился на Вспульную.
Ян Ростовский подтвердил все сказанное Хенриком Шульцем.
— Я так и думал, — сказал Зентек в телефонную трубку вечером, глядя на ужин, который его жена Малгожата как раз поставила на стол. — Знаете, шеф, все это немного жутко.
— Что ж, из этого, однако, вытекает, что Рудзинский расстался с жизнью по собственной воле, — задумчиво сказал полковник. — Иной возможности не вижу.
— Остается еще Закопане, шеф, — вздохнул Зентек.
— А вы не послали туда телефонограмму, чтобы они допросили этих ее приятелей?
— Нет, шеф. Я сам завтра туда поеду. То есть не только сам…
— А с кем?
— Если вы позволите, я хотел бы взять с собой безутешную вдову.
— Зачем вам она?
— Хочу поговорить с ней в Закопане. Кроме того, шеф…
— Что такое?
— Ничего. Но послезавтра мы будем уже что–то знать наверняка, или…
— Или?
— Нет. Без всякого «или». Послезавтра мы уже будем знать наверняка, как все произошло на самом деле.
— У вас есть какая–то теория на этот счет?
— У меня есть уверенность. То есть почти есть уверенность.
— Действительно?
— Действительно, шеф. Но это очень запутанная история. Я не хотел бы об этом говорить сейчас, потому что… — он рассмеялся, — боюсь скомпрометировать себя.
— Что ж, благословляю вас. Послезавтра доложите результат.
— Обязательно, шеф. Я буду у вас с самого утра.
— Желаю успеха.
— Спасибо, шеф. Доброй ночи.
Он положил трубку на рычаг.
— Что, эта безутешная вдова — шестидесятилетняя дама с седыми волосами? — спросила Малгожата с безразличием, накладывая ему на тарелку котлеты. — Будет невкусно, я уже три раза разогревала.
— Что ты, это просто превосходно! — сказал Зентек, кладя в рот первый кусок. — А что сегодня по телевизору? Посмотри.
— Это значит, что ей двадцать пять лет и ноги у нее начинаются от шеи, — сказала жена, включая телевизор, и села рядом.
— Ну, не совсем от шеи, — Зентек энергично запротестовал. — Самые длинные и красивые ноги в мире только у одной женщины.
— У кого?
— У тебя…
И он улыбнулся ей своей мальчишеской веселой улыбкой.
— Ты этими своими невинными голубыми глазками очаровывай лучше своих преступников, — сказала она, смеясь. — Ешь! Ты же говорил, что умираешь с голоду.
— О Боже, я совсем об этом забыл! — вскрикнул он и с огромной скоростью начал атаковать беззащитную котлету. Но уже через минуту задумался. Сидевшая напротив него жена встала, обошла стол и поцеловала его.
— Что, это так трудно? — тихо спросила она.
— У–жас–но… — кивнул он головой, потом добавил: — Но, по–моему, я уже начинаю что–то понимать. Увидим. Все выяснится очень скоро. Мне кажется, что ошибки тут быть не может.
— Тогда ешь.
Он послушно взялся снова за нож и вилку.
Снова та же самая дверь с табличкой:
«АННА СТРАХОВСКАЯ»
Зентек остановился и с минуту постоял, глядя на дверь, потирая ладонью свежевыбритый подбородок. Он был без шляпы, потому что день выдался отличный: жаркий и безоблачный.
Он позвонил. Подождал несколько минут, а когда уже собирался нажать на кнопку звонка во второй раз, дверь отворилась. Он не услышал шагов внутри квартиры и невольно взглянул на ноги женщины, которая открыла дверь.
Анна Страховская была обута в туфельки без каблуков, сделанные из тонкой голубой кожи, была в голубом домашнем платье, старательно причесана. Он подумал, что в эту ночь она, наверное, спала, но, взглянув на ее лицо, усомнился в этом. Это было лицо измученной женщины, на несколько лет старше той, с которой он разговаривал вчера.
Она отпрянула на шаг, пытаясь улыбнуться.
— Добрый день, — Зентек поклонился и переступил через порог. — Ваша сестра дома? Я зашел на минуточку, потому что у меня к ней есть одна просьба.
— Нет. Сестра вышла минуту назад. Прошу вас.
Когда они оказались в комнате и уселись, она без всякого недовольства посмотрела на него. Но в ее взгляде было столько усталости, что он сказал, стараясь не придавать своим словам ненужных интонаций:
— По–моему, вы сегодня плохо спали?
— Да, я не могла уснуть. Это все было ужасно. Может, я не должна так к этому относиться, но мне трудно к этому привыкнуть. Мне кажется, что я сейчас проснусь и что все это неправда.
— К сожалению, — Зентек развел руками, — я бы тоже хотел, чтобы это был просто ночной кошмар. Но мы должны принимать действительность такой, какая она есть.
Они оба замолчали. Зентек не шевелился, поглядывая в окно и легонько покачивая головой, как будто в такт какой–то знакомой песенке.
— Можно узнать, какое у вас дело к сестре? — наконец спросила она. — Мария чувствует себя сегодня намного лучше.
— Я очень рад. Я хотел как раз предложить ей, чтобы она поехала со мной на один день в Закопане.
— Не понимаю?..
Он быстро добавил:
— Разумеется, это совсем не обязательно. Ваша сестра может отказаться. Но я подумал, что через два дня похороны и что, возможно, было бы лучше, если бы вся эта история, говоря языком метафор, сошла в могилу вместе с покойным профессором Рудзинским. Что бы мы ни думали о его смерти, все–таки мы остаемся жить, не правда ли? Я думаю, что для всех заинтересованных лиц известие, что они могут начать жизнь как бы заново, без всяких новых потрясений, было бы очень… как бы это сказать… очень важно.
— Да… наверное. Но почему это еще не закончилось? Вы не удовлетворены результатами следствия?
Она старалась говорить очень свободно, но он заметил, что это дается ей с большим трудом. Она не умела хорошо играть. И как бы в подтверждение его слов она слегка покраснела. Румянец на щеках привел к тому, что ее лицо снова помолодело.
— Может быть, я слишком дотошный, а, может быть, это просто результат моей профессиональной деятельности. Понимаете, нам часто приходится сталкиваться с делами на вид совершенно простыми, которые при более подробном рассмотрении начинают усложняться и приводят к совершенно неожиданным ситуациям.
— И вы… вы ждете таких неожиданностей?
— Вы хотите, чтобы я был совершенно искренним?
— Да. Но я не знаю, будете ли вы искренним, даже если будете меня в этом заверять.
— Что ж, весьма разумно. Но я постараюсь ответить вам как можно подробнее. Я скажу вам то, что мне кажется самым важным и не дает мне спокойно спать. Речь идет об этом сахаре в чае…
Он замолчал и заметил, что сидящая напротив него женщина всматривается в него с почти болезненным вниманием.
— О каком сахаре?
Спокойно и, ничего не скрывая, он рассказал ей о своих наблюдениях в комнате, где умер Рудзинский.
Анна какое–то время молчала. Потом тихо сказала:
— И какие выводы вы из этого делаете? Вы думаете, что Роман… что профессор Рудзинский был отравлен кем–то, кто подал ему этот чай?
— Мне так кажется.
— Потому что, если цианистый калий был в чае, значит, профессору кто–то принес эту чашку и поставил ее перед ним, правда?
— Да.
— И это должен был быть кто–то, кого он хорошо знал, потому что никто незнакомый не подал бы ему чай, можно также предположить, что этот человек и приготовил ему чай. Если бы Роман сам его приготовил, то сам бы и принес. И тот, другой человек, не имел бы шансов отравить его.
Он кивнул головой.
— Вы все поняли правильно. Здесь нужно еще добавить, что по определению врача смерть наступила не раньше семи утра и не позже семи тридцати. Это было время, когда только кто–то близкий мог подать ему утренний чай. Рудзинского бы это не удивило, и он воспринял бы это как само собой разумеющееся. Скорее всего, он каждый день в это время пил чай, как и все остальные. Правда, на столе не было следов завтрака, но у профессора могло не быть аппетита, он мог сказать: «Знаешь, мне что–то ничего не хочется». Люди возбужденные или очень взволнованные обычно не могут есть, но почти всегда могут пить.
— Да. — Анна кивнула головой. — В первый момент вы показались мне человеком скорее назойливым, нежели интеллигентным. Я вижу, что ошиблась. По–моему, все это вы знали с первой минуты, только вы хотели познакомиться с нами и понять, кто и зачем мог это сделать. А потом, наверное, вы устанавливали, кто мог в это время отравить Романа. Это было не слишком трудно, теперь вы уже сделали все необходимые выводы и забавляетесь со мной, как кот с мышкой.
— Я всего лишь скромный офицер милиции, — Зентек снова развел руками. — К моим обязанностям относятся поиски того человека, который всыпал этот несчастный цианистый калий в чай профессора Рудзинского, или…
— Или?.. — прошептала она.
— Или поиски доказательств того, что профессор сам всыпал в свой чай и сахар, и цианистый калий…
— Но в другую возможность вы не верите?
— Это не вопрос веры. Пан Шульц располагает железным алиби, а ваша сестра, если верить ее словам, находилась в эту минуту за много–много километров от места происшествия.
— Остаюсь только я. Вы пришли сюда, потому что вы предполагаете, что это я убила зятя, чтобы облегчить жизнь сестры.
— Облегчить? — он решительно покачал головой. — Вы не принадлежите к числу людей, которые убивают, чтобы себе и другим что–либо облегчить. Нет. Это вообще в расчет не входило.
— Понимаю. Я убила его, чтобы не позволить ему погубить счастье моей сестры, чтобы не компрометировать ее в глазах света, чтобы она в конце концов стала владелицей прекрасной виллы, машины и женой молодого человека, которого любит больше всего на свете. Вы думаете, что я до сумасшествия люблю ее и готова даже убить ради нее. Да?
Зентек внимательно посмотрел на нее.
— В этом описании есть определенные правдоподобные факты. Вы были для нее и отцом, и матерью в одном лице. По всему вашему поведению видно, что вы готовы защитить ее перед любой опасностью, невзирая ни на какие последствия.
Анна грустно улыбнулась.
— Я боюсь, что вы даже гораздо умнее, чем я думала несколько минут назад. Вы угадали. Видимо, я должна признать, что вы дошли до истинного положения вещей.
Она замолчала и спрятала лицо в ладонях.
Зентек встал и подошел к ней. Он наклонился над ней и тихо спросил:
— Что я угадал?
— Все. У них у обоих алиби, не правда ли? А у меня нет. Вы же знаете от меня, что я позавтракала в «Савое», а потом гуляла по улицам как раз в это время, когда Рудзинский был отравлен. К сожалению, у меня нет алиби. Я не встретила никого знакомого. Впрочем, как я могла кого–то встретить? В это время я была у него. Я позвонила ему и сказала, что хочу с ним поговорить, что Марыся не приехала этим поездом, что… Я уже не помню точно, что я говорила. Он сказал, что ждет меня. Я приехала. После нескольких минут разговора я поняла, что он ненавидит Марысю. Он совершенно изменился по отношению к ней за эти несколько дней ее отсутствия. Это был очень жестокий человек. Он был уверен, что она его обманула. Считал ее отъезд большим оскорблением и неблагодарностью. Он прямо заявил мне, что не даст ей развода и сделает все, чтобы уничтожить этого молодого человека. Он мог это сделать. Он был большим ученым, известным профессором. А тот только начинал свою научную карьеру. Сама не знаю, как это все произошло. Я испугалась за Марысю, за то, что он будет ее преследовать, что… Он ее так ненавидел, правда… Я боялась его. У него было такое страшное лицо. Я сказала ему, что он очень разволновался и должен выпить чашку чая. Оставила его одного в столовой и быстро пошла в кухню. А потом было уже слишком поздно… Он, конечно, верил мне. Ему даже в голову не могло прийти ничего, он выпил.
Она замолчала,
— Это все, — через минуту добавила она тихо. — Потом, когда я вошла туда с Марысей, я сама не могла в это поверить. Все это было как кошмарный сон.
— Да–а–а… — Зентек в сотый раз со времени короткого знакомства с ней развел руками. — Преступление — это страшная вещь. Нельзя перестать о нем думать. Говорят, что убийц на протяжении всей жизни не оставляет сознание совершенного преступления. Я, хотя никогда не был убийцей, не могу перестать думать об убитых, по крайней мере, до тех пор, пока не найду виновника их смерти. То, что вы рассказали, звучит очень убедительно. Можно было бы даже поверить в это, если бы не некий Тучка.
— Тучка?
— Да. Франек — Тучка. С той минуты, когда вы вышли из «Савоя», он таскался за вами, как злой, вернее, в этих обстоятельствах скорее, как добрый дух. Он отстал от вас только около десяти. Видите, как иногда бывает: эти назойливые ночные рыцари вместо того, чтобы испортить репутацию порядочной женщины, могут ей очень помочь.
— Он? Тот человек, который тогда… Откуда вы знаете о нем?
— Я, правда, всего лишь скромный офицер милиции, но стараюсь недостаток интеллигентности восполнить трудолюбием. Я нашел этого молодого человека и имел с ним вчера пополудни очень плодотворную, по крайней мере для меня, беседу. Он был очарован вами, о чем сказал мне в своей несколько грубоватой манере. Он не забыл о своем поражении, но мне показалось, что он не держит на вас зла.
— Значит, вы с самого начала знали? С той минуты, когда я начала говорить?..
— Прошу меня извинить, но в мои обязанности не входит затыкать рот людям, которые рассуждают на темы интересующих меня событий. Я не могу также доказывать им, что они невиновны. Скорее можно предположить, что я должен делать обратное. Я пришел сюда и еще с порога сказал, что целью моего визита является разговор с вашей сестрой. Я даже пояснил вам, что я хочу ей предложить. Вы сказали, что я интеллигентнее, чем показался вам с самого начала. На это я тоже не стал возражать из чистой лени. А потом вы рассказали мне правдоподобно неправдоподобную историю об убийстве профессора Рудзинского. Я должен был выслушать ее до конца, хотя бы потому, что признания невиновных в совершении преступления в этом деле становятся весьма регулярными. Этот факт тоже может иметь какое–то значение. Но, как я уже сказал, существует вероятность того, что профессор Рудзинский совершил самоубийство. Думаю, что будет лучше, если ваша сестра поедет со мной сегодня вечером в Закопане. Потом мы, возможно, сможем закрыть расследование. Прошу вас только верить мне, что установление точного алиби всех заинтересованных лиц очень важно. Я зарезервировал два места в спальном вагоне. Когда ваша сестра вернется, прошу вас сказать ей, что через час я позвоню. И прошу вас повлиять на нее. чтобы она послушала моего совета.
— Но зачем нужно присутствие Марии в Закопане?
— Я уже говорил вам. Для установления ее алиби. Вы, может быть, не поймете этого, но я знаю случаи, когда люди клялись в том что провели с человеком «икс» определенное время, а тем временем оказывалось, что он в это время был где–то совсем в другом месте. Дело не идет о ложных показаниях. Но бывают разного рода мистификации и ошибки. Присутствие вашей сестры в Закопане действительно необходимо, если мы хотим точно установить, что произошло тем роковым утром.
Он замолчал. Какое–то время они смотрели прямо друг другу в глаза.
— Хорошо, — сказала Анна. — Я скажу ей, что вы были здесь и что она должна поехать с вами.
— Благодарю вас.
Он попрощался и вышел. Анна осталась одна. Она вернулась в комнату и уселась на тахту. Сидела долго, совершенно неподвижно, глядя в окно на кусочек голубого неба над крышей противоположного дома. Звонок в дверь прозвучал хрипло. Анна встала, поправила волосы и пошла открывать. Но это был не капитан Зентек, хотя она надеялась, что это вернулся он.
На пороге стояла Марыся, а за ней Хенрик Шульц, увешанный завернутыми в бумагу свертками и сверточками.
Анна отошла на шаг и молча впустила их. Когда они были уже в комнате, Марыся уселась на тахту и глубоко вздохнула.
— Кошмар! — взволнованно сказала она. — Я вынуждена купить все эти траурные вещи, ты понимаешь? Это ужасно, но иначе нельзя. Он не сделал мне ничего плохого, а на похоронах будут его коллеги и весь институт.
— Конечно, — сказала Анна. — Здесь был человек из милиции.
— Снова?
— Да. Он был очень вежлив, но хочет, чтобы ты поехала с ним сегодня вечером в Закопане.
— Как это? Ведь послезавтра похороны Романа.
— Он хочет, чтобы ты поехала с ним на один день. Послезавтра утром вы вернетесь.
Шульц, который до сих пор молчал, внезапно подал голос:
— В Закопане? Почему в Закопане? Он что, с ума сошел?
Мария медленно встала и покачала головой.
— Ничего не понимаю. Я должна поехать с этим капитаном милиции?
— Да. Он заказал уже места в спальном вагоне. Из того, что он рассказал мне, вытекает, что он хочет до конца проверить алиби всех. По–моему, он хочет устроить тебе очную ставку с этими твоими приятелями и узнать, каким поездом ты выехала, во сколько и так далее.
— Боже, он и в самом деле думает, что кто–то из нас мог?..
— Он для того и существует, чтобы так думать, — мягко сказал Шульц. — Трудно требовать от милиции, чтобы ее сотрудники обладали сверхделикатностью чувств. Они никогда бы ничего не раскрыли, не используя всех возможных способов и комбинаций для того, чтобы найти правду. Думаю, что мы не должны ставить им в этом никаких преград. Чем быстрее они со всем этим покончат, тем лучше. Впрочем, этот тип производят впечатление достаточно приличного человека. Он вежлив и в меру интеллигентен. Чего еще можно требовать от милиционера? А то, что он исполнительный, так это его профессия.
— Наверное, — Мария вздохнула. — Как мне все это уже надоело. Может быть, ты прав, Хенек. Если они этого хотят, я поеду и сделаю все, что они от меня ждут.
Анна подошла к ней и положила руку ей на плечо.
Мария повернула к ней голову. Сестра ничего не сказала.
— Что? — спросила Мария. — Что ты хочешь сказать?
— Послушай… Ты… ты уверена, что твое алиби выглядит именно так, как ты сказала?
— Не понимаю…
Анна молчала. Неожиданно Мария протянула руки и прижала ее к себе.
— Ах ты, моя глупышка! — сказала девушка с чувством. — Ты на самом деле подумала, что я… обманула их? Аня, как ты могла?
Анна разразилась плачем.
— О Боже, Боже, Боже! Как бы я хотела, чтобы все это было уже позади!
— Тихо, дорогая, тихо! Хенрик, оставь нас одних сейчас, хорошо? Аня, дорогая моя. Все хорошо и будет хорошо, вот увидишь. Неужели ты в самом деле подумала, что это я его убила?
Плача, Анна кивнула головой. Потом подняла на сестру счастливые, заплаканные глаза.
— Как я рада! — радостно сказала она, как будто они не говорили все это время об умершем человеке, как будто уже не помнила, что полчаса назад сама призналась в совершении преступления, как будто на свете не существовало ничего, кроме ее чувств. — Как я рада!
Она вытерла слезы.
— Ты большая глупышка! — повторила Мария.
Анна схватила ее за руку.
— Обещай мне, что ты поедешь с ним сегодня! Ты должна это сделать. Обязательно. Он еще будет звонить.
И как будто слова ее обладали какой–то магической силой, телефон зазвонил.
Мария подошла к нему.
— Алло! А, это вы? Да, она передала мне. Что? Разумеется поеду, раз это необходимо. Да. Буду. До свидания.
Она повесила трубку.
— Это был он, правда?
— Да. Он будет ждать меня у выхода на перрон в половине одиннадцатого. А послезавтра утром мы вернемся.
— Хорошо, — Зентек просмотрел содержимое чемодана, а потом закрыл его. — Вы запаковали все, о чем я просил?
— Так точно, гражданин капитан. Жилет, коньяк, карту.
— А там все готово?
— Я проверял. Все приготовлено.
— А где мой ключ?
— В чемодане, гражданин капитан.
— Хорошо. Спасибо. Скажите полковнику, что послезавтра и вернусь.
— Еще какие будут приказания?
— Что же еще? Разве еще недостаточно того, что у нас есть покойник, но нет убийцы? У всех прекрасные, железные алиби. Словом, милиция в стране чудес!
— Хорошо. Я передам это шефу. Он будет очень доволен.
— Жилет, ключи, коньяк, карта… — повторил Зентек. — Нет, ничего не забыли.
Он пожал руку молодого хорунжего, взял чемоданчик и вышел.
И из комендатуры поехал прямо домой.
Малгожата уже ждала его с ужином. Когда они поели, она встала и, вынимая из шкафа чистые рубашки, спросила:
— Когда ты вернешься? Только говори правду. Тебе всегда кажется, что выезд будет короткий, а потом все затягивается.
— Это не моя вина, дорогая моя барышня, что убийцы не являются к нам с букетами цветов и машинописным текстом в трех экземплярах, где содержится подробная и собственноручно написанная версия преступления. Не знаю почему, но мне с этим еще не приходилось встречаться.
— Меня не интересуют убийцы. Меня интересуют твои рубашки. Я не люблю, когда ты мотаешься по свету с грязными воротничками. Я должна знать, на сколько дней тебя собирать.
— Я вернусь послезавтра утром.
— Это точно?
— Точно. Насколько… — он не закончил фразу.
— Насколько, что?
— Ах, ничего. Вернусь послезавтра утром. У меня есть один план.
— Какой план?
— Да так, один…
Больше она не расспрашивала. Она знала, что он никогда ничего не говорит о своих планах. Хотя он доверял ей, как никому на свете но все же посчитал бы это нарушением служебной тайны. Она вынула две чистые рубашки и осторожно положила их в пластиковый пакет.
— Только не ройся там, потому что помнешь все еще до одевания. А никто тебе там на месте их не погладит. Если только эта веселая вдовушка не захочет это сделать…
— Не захочет. Будь спокойна.
Она положила пакет с рубашками на остальные вещи, лежащие в чемоданчике, и выпрямилась.
— Я всегда беспокоюсь, когда тебя нет.
— Не бойся. Это совсем не опасное путешествие. Я уезжаю со слабой женщиной и вернусь с ней же.
— Я, быть может, не являюсь криминальным экспертом, но немного читала о том, сколько плохого может сделать одна слабая женщина. Если речь идет о моем личном мнении, то одна женщина может сделать гораздо больше плохого, чем две.
— Да, наверное. Но я не знаю женщины, которая хотела бы повредить твоему мужу.
— Если бы она пришла к выводу, что ты, например, начинаешь ее подозревать в совершении преступления, ей могло бы прийти в голову, что тебе хорошо было бы заткнуть рот навсегда.
— Это очень драматично! — Зентек поцеловал ее в щеку и взял чемодан за ручку. — Но они почти никогда не имеют претензий к милиции. Скорее, наоборот, стараются быть для нас как можно более симпатичными.
— Еще лучше! Ты хочешь сказать, что уезжаешь в Закопане с красивой молодой особой, которая будет делать все, чтобы показаться тебе как можно более симпатичной?! — Она рассмеялась. — Знаешь что? Может быть, лучше сразу ее арестовать?
— О Боже! — вздохнул капитан. — Мы не учли только одного.
— Чего именно?
— Именно того, что пани Мария Рудзинская признана тобой убийцей, хотя ты даже не знаешь, что произошло в их доме, никогда не видела ни одного из этих людей, не знаешь хода следствия или моего плана…
— Это правда, — Малгожата серьезно кивнула головой. — Но я только твоя жена, и мне всегда кажется, что тебе что–то угрожает. Убийца, которого ты разыскиваешь, может оказаться человеком, который находится рядом с тобой. Если бы с тобой ехал кто–либо другой, а не слабая женщина, мне всю ночь представлялось бы, что он душит тебя в спальном вагоне.
— Но я еду в мужском купе, а она в женском. Я думаю, что простая девичья скромность удержит ее от вторжения в мое купе и от покушения на мою жизнь. Входить без приглашения в мужское спальное купе — это больше, чем преступление, это плохое воспитание.
— А пани Мария Рудзинская — особа деликатная, правда, и переполненная разными тонкими чувствами?
— Ну… может быть, это не совсем так. Я скорее сказал бы, что она немного капризна и слишком в себя влюблена. Но, по–видимому, очень любит того молодого человека, если хотела из–за него оставить мужа.
— О Боже, неужели вы, мужчины, не понимаете, что женщина не тогда бросает мужа, когда влюбляется в кого–то другого, а, напротив, влюбляется в кого–то другого, когда хочет бросить мужа?
— А разве это не одно и то же?
— Разумеется, нет.
— Да, — сказал капитан после недолгого размышления. — Разумеется, нет. Но в этом случае это мало что дало бы нам. До свидания, дорогая. Я вернусь послезавтра утром. Очень рано. Если не успею зайти домой, позвоню из комендатуры.
— Будь осторожен, — сказала она, прощаясь с ним в прихожей, как бы шутя, как они всегда разговаривали между собой, когда речь заходила о профессиональных делах. Но в голосе ее чувствовалось беспокойство. — Я не люблю, когда ты едешь один, в гражданском и не знаешь точно, что будешь там делать и что тебя может ждать…
— Ну что ты? Разумеется, я точно знаю, что буду там делать. Проверю алиби пани Рудзинской. Я уверен, что все, что она рассказала нам, совпадает с истиной. Но я должен увидеть этих людей. Я никогда не умел пользоваться только написанными показаниями. Когда я сам не знаю тех, кого допрашиваю, мне все время кажется, что там что–то неверно.
— Если ты уверен, что она сказала правду, зачем же ты едешь? Ведь это означает, что профессор Рудзинский совершил самоубийство и милиция может закрыть следствие.
— Не совсем так, — буркнул Зентек, — не совсем так…
— Как это?
— До свидания, дорогая! — Он поцеловал ее и быстро вышел. На лестнице остановился и посмотрел на часы. До условленной встречи с Марией оставалось еще четверть часа. Серая «Варшава» ждала перед домом. Он уселся и, закрыв глаза, неподвижно сидел до тех пор, пока водитель не затормозил и не сказал:
— Вокзал, гражданин капитан.
— Что, уже? — Зентек выскочил и махнул рукой на прощанье.
Войдя в зал, капитан осмотрелся. Он сразу заметил Марию. Она стояла, выпрямившись, около маленького элегантного чемоданчика. Была одета в легкий темно–серый плащ, на голове у нее был берет более светлого оттенка, несколько сдвинутый назад и открывающий красивый лоб. Она не видела его. Какое–то время он наблюдал за ней, потом подошел и снял шляпу.
— Добрый вечер. По–моему, я пришел точно. А вы пришли чуть раньше, правда?
— Да. Я звонила в справочную и, по–видимому, плохо расслышала время отправления. Мне показалось, что поезд отходит на полчаса раньше, а вы ошиблись.
— А где ваша сестра и пан магистр? Я думал, что они придут провожать вас.
— Я не позволила им этого. Аня расстроена и постоянно плачет. Видите ли, она всегда вела очень правильную жизнь, без всяких потрясений, она избегала их. Потому что человек всегда ведет такой образ жизни, который соответствует его характеру, даже если все складывается не так, как он хочет. А Хенрик… — она заколебалась. — Он постоянно хочет меня от всего защищать. Как будто я не взрослая женщина, которая как–никак перенесла большую трагедию и, как видите, не сломалась и не утратила самообладания.
— Да, вижу, — Зентек усмехнулся. — Я думаю, что вы держитесь очень мужественно. Если не вспоминать об одном… хм… эпизоде, когда вы хотели выпрыгнуть из окна, то можно сказать, что вы ведете себя, как взрослый, сильный человек. — Он взял ее чемоданчик в левую руку, а свой в правую. Когда они оказались на перроне, он спросил, как бы заканчивая начатую в зале фразу. — Может быть, вы скажете мне, почему вы хотели тогда выскочить из окна?
Она остановилась.
— А вы не знаете, почему?
— Мне кажется, знаю, но хотел бы услышать это от вас.
Она покачала головой.
— Но ведь это очень просто. Вы только представьте себе женщину, которая оставляет мужа, притом самого лучшего из мужей, ради другого мужчины и… и вдруг узнает, что тот, другой, — убийца. Я почувствовала вокруг себя пустоту. Подумала… нет, пожалуй, я тогда вообще ничего не думала, только вдруг мир как будто стал уходить у меня из–под ног. Я хотела убежать от этого. Окно было открыто. Если бы я выскочила, все бы уже закончилось. Никто бы меня больше не преследовал. Мои знакомые… весь мир, в котором я жила… больше не существовали бы. А кроме того, я в самом деле люблю Хенрика. Если бы он оказался убийцей… Даже сейчас я думаю, что не пережила бы этого. Видите ли, у меня немного иное отношение к смерти, чем у большинства людей. Люди считают, что смерти нужно избегать любой ценой. Мне кажется, что это неправильно. Я всегда так думала. Когда я была совсем маленькой, то хотела убить себя из–за двойки по французскому. Я боялась слез Ани. Она всегда плакала, если мне что–то не удавалось. Она принадлежит к числу людей, которые каждую мелочь считают началом большой трагедии. Я пошла тогда на пруд в Лазейках и хотела утопиться. К счастью, я засмотрелась там на лебедей и раздумала. А потом я была такая голодная, что решила вернуться домой.
— Ваша сестра расстроилась?
— Нет. Потому что я не сказала ей об этом. А потом я исправила эту двойку, и все забылось! — Она рассмеялась. — Пойдемте, а то поезд уедет без нас, а вы ведь должны проверить мое алиби на месте.
— Должен. — Зентек тоже усмехнулся. — У меня ничего не может «забыться». Но я надеюсь, что уже послезавтра вы избавитесь навсегда от моего общества, и тогда вы снова сможете попробовать жить с помощью того способа, который вы так хорошо описали.
— Во–первых, этот способ я давным–давно оставила. Если бы я его не оставила, Роман бы, наверное, был жив. Я смогла бы его обманывать…
Они подошли к спальному вагону и подали контролеру билеты.
— У пана седьмое место, а у пани девятое, — сказал кондуктор. — Оба места нижние.
Они прошли через коридор. Вагон был почти пустой. Сезон в горах должен был начаться только недели через четыре.
Капитан подал ей чемоданчик, потом нашел свое место. Купе, в котором находилось его место, было пустым. Зентек повесил плащ, закурил сигарету и вышел в коридор, выглянул через окно. По перрону еще шли последние пассажиры и провожающие. Человек в белой шапке толкал перед собой свою тележку, выкрикивал:
— Пиво, сигареты, лимонад!
Капитан проводил его взглядом.
— Сколько еще времени до отправления? — спросил у него за спиной молодей девичий голос.
Мария вышла из своего купе и встала рядом с ним, держа в руках незажженную сигарету. Он быстро вынул из кармана спички и дал ей прикурить.
— Три минуты. — Он взглянул на часы. — Нет, даже две.
— Вы тоже едете один? — она заглянула в его купе. — Не люблю путешествовать с кем–то. — Она вернулась к окну и оперлась локтями о край опущенной рамы.
— И я тоже. Поэтому я очень доволен, что так получилось. Я мало спал в течение последних дней. — Зентек смешно покачал головой. — Слава Богу, что уже через месяц отпуск. Нет, через пять недель.
— А куда вы поедете? — Он заметил, что в первый раз она с интересом на него взглянула.
— Не знаю. Наверное, в Закопане. Я люблю горы.
— И я. Если бы могла, я бы постоянно жила в горах. Вы занимаетесь лазаньем по скалам?
— Никогда не пробовал. Скорее немного занимаюсь туризмом.
— Я тоже нет. Сначала Анна не пускала меня ни на одну опасную туристическую трассу, не говоря уж о скалолазанье, а потом я ездила с Романом, а он… он был немного солидный. Кроме того, он боялся высоты… Мы просто ходили на прогулки.
Зентек с трудом удержался от вопроса, занимается ли скалолазаньем магистр Хенрик Шульц. Из того, что она рассказала, можно было сделать вывод, что он член клуба по скалолазанью.
На перроне высокий голос с напевной, профессиональной интонацией прокричал:
— Прошу садиться!.. Двери закрываются!..
Кто–то еще пробежал, склонившись вбок под тяжестью чемодана, хлопнули какие–то двери, и перрон за окном дрогнул и поплыл. Зашумели колеса, скорый поезд до Закопане отправился в путь.
Через несколько минут, когда вагон набрал скорость, Зентек закрыл окно.
— Вы хотите кофе?
— Да, выпью с удовольствием, но вам советую выпить чая. Вы мало спали сегодня ночью, а завтра вы должны быть в форме. Иначе вы не справитесь с моим алиби. — Она весело, беззаботно рассмеялась, как будто среди огней города, которые медленно исчезали на ночном горизонте, она не оставляла еще не похороненного человека. А ведь, как бы ни умер этот человек, это был ее муж. Еще совсем недавно, как она сама говорила, ей показалось, что она его любит. Но этот смех был, наверное, ее самым лучшим алиби. Казалось неправдоподобным, что кто–то, кому есть что скрывать, мог так свободно смеяться в присутствии офицера милиции, ведущего следствие.
— Я справлюсь, — Зентек ответил ей улыбкой. — В таком случае — два кофе.
Он заказал кофе и вернулся, неся в обеих руках чашки и ловко балансируя с ними в колышущемся коридоре вагона.
— Может быть, мы сядем у меня?
Она взяла чашки у него из рук и направилась в купе. Поставила их на столик и быстро постелила одеяло на свою постель.
— Садитесь, пожалуйста.
Зентек сел и потянулся за чашкой.
Поезд с каждой минутой увеличивал скорость. Окно купе было задернуто шторкой. Он заметил за ней только быстро промелькнувшие огни какого–то городка. Прутков? Миланувек? Да, наверное, это Миланувек… Мысли его текли лениво, так как занимали только часть его сознания, потому что одновременно он задавал себе вопросы. «Чего она от меня хочет? Что это, простое любопытство? Или хочет поближе узнать меня, чтобы понять, с кем имеет дело? А может быть, пытается меня очаровать? Нет, наверное, нет. Хочет только узнать, что мне известно об этом деле, что я подозреваю, о чем догадываюсь…»
— Я могу вас о чем–то спросить?
Она не смотрела на него в эту минуту. Взяв лежащий на блюдце сахар, она стала медленно развертывать обертку.
— Разумеется. Пожалуйста.
— Вы в самом деле подозреваете кого–то из нас или только должны выполнить все эти действия, чтобы иметь чистую совесть и сказать себе, что вы полностью убедились в нашей невиновности?
— И то и другое. Впрочем, ваш вопрос неточен. Пока я не буду уверен, что никто из вас не мог совершить этого преступления, я должен буду подозревать, что профессор Рудзинский был все же убит.
— Понимаю, — она бросила сахар в кофе и с минуту тщательно размешивала его ложечкой, всматриваясь в темную поверхность напитка. — Вы сегодня разговаривали с Аней, правда?
— Да. Я зашел к вашей сестре, чтобы повидать вас. Речь шла об этой поездке. Я подумал, что если я просто по телефону попрошу вас сопровождать меня в Закопане, вы откажетесь.
Она усмехнулась.
— Вы так верите в силу вашего личного воздействия?
— Бог мой, нет! Просто я по опыту знаю, что людям значительно легче отказать, когда их по телефону просят о том, что им делать не хочется.
— А вам так важно было, чтобы я поехала?
— Да, мне было важно, чтобы вы поехали, — повторил он, как эхо.
Он поднес чашку к губам и попробовал сделать глоток. Кофе обжигало губы, но его запах отогнал первую волну сна, которая попыталась нахлынуть на него. Поезд мерно колыхался.
— Когда я вернулась, Анна была очень взволнована.
Он ничего не ответил. Мария немного помолчала. Выпила глоток кофе. Зентек мимолетно подумал о том, что все люди, которых он до сих пор знал, могли пить напитки, для него слишком горячие.
— Что вы рассказали Анне?
— Немного. Ничего важного, насколько я помню.
— А что она рассказала вам?
— Разве она не рассказывала вам об этом после вашего возвращения?
— Нет. Она только сказала мне, что вы приходили. Она была очень взволнована и настаивала, чтобы я поехала с вами в Закопане.
— И больше ничего?
— Нет.
— Хм… — Зентек снова попробовал коснуться губами края чашки. Кофе все еще был для него слишком горячий. — Это был достаточно неожиданный для меня разговор. Ваша сестра говорила, а я ограничился только ролью слушателя.
— И о чем говорила моя сестра?
Мария уже не улыбалась. Она поставила чашку на столик и повернулась в сторону говорящего.
— Ах, она попробовала объяснить мне, достаточно, впрочем подробно, как убила профессора Рудзинского.
— Чтоо?!
— Рассказала мне об этом с мельчайшими подробностями.
— А… а вы?
— А что я? — Зентек хотел развести руками, но в последнюю минуту вспомнил, что в одной из них держит чашку кофе. — Я выслушал ее.
— Но… Но вы же ее не арестовали?
— Нет, — капитан покачал головой. — Не арестовал ее.
— Почему?
— Потому что у нее есть своего рода алиби. То есть это не то алиби, о котором можно мечтать, так как оно опирается только на свидетельские показания, человека, которому не поверил бы ни один суд, если бы против нее были какие–то существенные доказательства. Тем не менее это все–таки алиби, и показания этого человека решительно перевешивают ее признание в убийстве.
— А алиби Хенрика подтвердилось, правда?
— Да. Оно полностью подтверждено, если верить показаниям врачей, которые установили время смерти вашего мужа. А у нас нет никакого повода, чтобы им не верить.
Она наклонилась к нему.
— Скажите мне честно, вы не верите в то, что мой муж совершил самоубийство?
Он повернулся к ней и посмотрел прямо в ее большие, красивые глаза.
— Не верю, — наконец сказал он. — Если бы верил…
— Если бы верили?..
В эту минуту она была так же серьезна, как он. Не осталось ни следа от той свободы, с какой она начинала этот разговор.
— Если бы верил, закрыл бы следствие.
— И вы будете искать до тех пор, пока не найдете что–нибудь?
Зентек ничего не ответил, только ухмыльнулся извиняющейся улыбкой.
— А вы… вам никогда не приходило в голову, что очень часто было бы справедливее оставить дела такими, какие они уже есть? Он уже мертв. Неужели осуждение другого человека что–то здесь изменит?
— Это вы спрашиваете у меня как у частного лица или как у представителя милиции?
— Я спрашиваю вас как частное лицо.
— Может быть, этот вопрос я задал вам напрасно. Потому что в этом случае мои личные взгляды вполне совпадают с точкой зрения общества. В противном случае, я не мог бы работать в милиции. Трудно было бы работать, ощущая такой глубокий внутренний конфликт. Боюсь, что в глубине души я так же суров, как и буква закона. Честно говоря, уважаемая пани, я ненавижу убийц, даже если эти люди внешне вполне симпатичные и заслуживают снисхождения. Я не могу найти никакого оправдания для человека, который отнимает у другого жизнь. И наверное, в действительности такого оправдания быть не может.
— Жаль… — тихо сказала она.
— Почему вы об этом жалеете?
Она немного помолчала.
— Анна говорила вам, что сделала это ради меня? — неожиданно спросила она.
— Да. То есть приблизительно так это можно сформулировать.
— Это необыкновенный человек, — прошептала она.
— Не думаю. Просто она любит вас больше, чем себя. Она думала, что это вы убили Романа Рудзинского, и хотела принять на себя вашу вину со всеми вытекающими отсюда последствиями.
— Да. Я знаю об этом. Но откуда она знала?
— Что знала?
— Что это я убила Романа?
— А это вы его убили?
Она молча кивнула головой. Дверь в коридор была открыта. Прошел какой–то человек в пижаме, с полотенцем на плече, держа в руках белый пластмассовый стаканчик для полоскания рта. Зентек повернул голову к девушке. Она сидела неподвижно, уставившись взглядом в пол.
— Прошу вас, расскажите все.
Его голос был ласковый и мягкий.
— Я мало что могу вам рассказать. Знакомые действительно проводили меня на поезд, я села туда, но в Новом Тарге вышла. Было темно, а у меня был только маленький чемоданчик. Это было нетрудно. Я знала, что стоянка такси находится около вокзала. Велела таксисту везти меня на полной скорости, которую можно выжать из машины. Я хотела догнать скорый поезд, который вышел из Закопане на два часа раньше, чем пассажирский. В конце концов мы догнали его, и я пересела туда и приехала в Варшаву. Потом все уже было просто. Я поехала домой, открыла дверь своим ключом. Роман уже не спал. По–моему, он не спал всю эту ночь. Получил вечером мою телеграмму и ждал меня. Я сказала ему… — ее голос слегка задрожал, — что я остаюсь с ним и что поняла, как он мне дорог. Я поклялась, что уже никогда не доставлю ему беспокойства. Потом сделала ему чай. Он выпил… — она замолчала. — Я вышла и захлопнула за собой дверь. Потом пешком пошла через весь город на Западный вокзал. Когда пассажирский из Закопане подъехал я в него села. Сестра ждала меня на Главном вокзале. Это все.
Она подняла голову и посмотрела на него. Капитан спокойно поднес к губам чашку. Кофе был уже не такой горячий. Он сделал два глотка, встал и поставил чашку на столик. Девушка не пошевелилась.
— На какой станции вы сели в скорый? — неожиданно спросил он.
— На какой станции?.. — он увидел в ее глазах явное колебание. — В Кракове.
— Прошу вас подумать. Точно в Кракове?
— Точно.
Но в ее голосе не было уверенности.
— Боюсь, что вы совершили ошибку. Скорый поезд выезжает из Закопане на два часа раньше, чем пассажирский. Поскольку вы доехали до Нового Таргу, эта разница увеличилась до двух с половиной часов. К этому следует прибавить час (это при очень быстрой езде), который должен был потратить автомобиль на поездку из Нового Таргу до Кракова. Все это время скорый поезд не стоял, а шел без остановок. В ту минуту, когда вы доехали до Кракова, скорый поезд был уже на пути от Кракова в Варшаву и приближался к Кельцам. Если бы даже вы поехали дальше с самой большой скоростью, то, приняв во внимание, что была ночь, а ни одно такси в Польше не является гоночной машиной, а также приняв во внимание то, что в сравнении с шоссе Закопане — Краков шоссе Краков — Варшава нисколько не короче, нежели железнодорожный путь, вы могли бы обогнать скорый поезд на его последней остановке в Радое, но и то только, если бы вам удалось развить совершенно невероятную скорость. Поскольку такой скорости не могла бы развить ни одна машина–такси в нашей стране и поскольку вы утверждаете, что вы точно нагнали скорый поезд в Кракове, мы должны признать, что вы говорите неправду.
— Но я…
Зентек удержал ее движением руки.
— Прошу вас подумать: ведь в Новом Тарге найдется относительно небольшое количество такси. Вы не предполагаете, что через несколько часов мы могли бы уже с абсолютной уверенностью установить, что ни в одну машину позавчера вечером не садился никто, желающий проехать половину Польши в погоне за скорым поездом, которого все равно не удалось бы догнать? Прошу вас избавить меня от ненужной работы. Вы согласны?
Она низко наклонила голову. Потом подняла руки и спрятала в них лицо. Зентек молчал, глядя на нее. Наконец она выпрямилась.
— Ей… ей в самом деле ничего не грозит?
— Вы имеете в виду свою сестру?
— Да.
— Хотя, как я уже сказал вам, алиби ее опирается только на показания одного человека, который не заслуживает доверия властей, однако на этот раз, как мне кажется, он говорит правду. Разумеется, всегда существует некий процент возможности лжесвидетельства в ее пользу… А вы спрашиваете об этом для того, чтобы дать мне понять, что вы хотели взять на себя ответственность за преступление, совершенное вашей сестрой, в уверенности, что она совершила его ради вас? Боже мой! В этом деле есть только три заинтересованных человека! И в течение двадцати четырех часов все трое признаются в совершении убийства! Неужели вы не можете дать специалистам возможность спокойно выполнять свою работу? Еще день–два, и в конце концов я сам признаюсь в этом убийстве, чтобы уже никогда не слышать всех этих неловко сконструированных версий!
Он взглянул на часы и встал.
— Уже поздно, и я, к сожалению, больше не смогу составить вам компанию. Я почти не спал в эту ночь, а завтра у нас будет нелегкий день. Доброй ночи!
Она тоже встала, протянула ему руку и даже не улыбнулась.
«Сейчас скажет, что она очень несчастна». — подумал Зентек.
Но ошибся. Мария Рудзинская грустно улыбнулась ему.
— Вы удивительный человек, — тихо сказала она.
Он проснулся. Солнце проникало в купе через щелку в задернутой занавеске. С минуту он лежал неподвижно, стараясь вспомнить, где он находится. Поезд шел медленно, тяжело преодолевая подъем. Кто–то постучал в дверь.
— Через двадцать минут будем на месте! — сказал кондуктор, просовывая в щелку руку с билетом.
Зентек встал, умылся и полез в чемодан за чистой рубашкой. Ему вспомнилась Малгожата и ее слова об удушении в купе. Он улыбнулся.
Через пять минут, одетый и выбритый, он вышел в коридор. Мария уже стояла там, глядя на пологие склоны гор, которые показались, когда вагон повернул на одном из множества колец серпантина.
— Добрый день! Как спалось?
В его голосе было столько радости жизни и удовольствия от прекрасного утра, что она улыбнулась.
— Прекрасно. Я думала, что всю ночь буду думать о всех этих делах. Но как только я положила голову на подушку, все куда–то исчезло. Сама не знаю, когда я уснула. Наверное, сразу.
— Совсем как я сказал. — Он показал рукой на горы. — Там еще лежит снег. Боже, как бы мне хотелось быть сейчас там!
— Вдали от всяких преступлений и подозрений?
— Как можно дальше! Но что ж… — он развел руками. — Еще месяц. Время бежит очень быстро, так что выдержу как–нибудь.
— У вас всегда интересная работа?
— Ну что вы, откуда! Масса бюрократических занятий, актов, показаний, совещаний и разных других дел, которые и не снились читателям детективных романов.
— Что ж, по крайней мере, хоть вы один чем–то довольны в этих страшных обстоятельствах. — Она помрачнела. — Все еще не могу поверить в то, что все это правда.
Зентек ничего не ответил. Они молча смотрели на маленькие домики в долине и на видимую вдалеке гряду гор, которая росла и приближалась по мере того, как поезд подходил к станции.
— Все. — Мария оторвалась от окна. — Закопане.
Зентек вошел в купе и взял чемодан. Потом в коридоре мягко взял чемоданчик из ее рук и направился за девушкой.
Утро было прекрасное, и горы выглядели, как пейзаж с рекламного плаката.
Мария остановилась.
— Жаль, что сегодня нужно будет возвращаться, — вполголоса сказала она. — Если бы я могла, никогда не уезжала бы отсюда. В Закопане весь мир там… — она сделала рукой жест в направлении долины, исчезающей за поворотом, — кажется совершенно нереальным. Если бы я могла остаться здесь, я бы уговорила себя, что там ничего не было.
Они вышли из вокзала. Зентек остановил подъезжающее такси.
— В «Ройяль», — сказала Мария. Она упала на сидение и закрыла глаза.
Капитан невольно подумал, что мог бы долго ехать рядом с этой девушкой, поглядывая на нее краем глаза, как в эту минуту. Она была очень красива.
…Послеполуденное солнце осветило комнату, выглядывая из–за верхушек двух больших елей, растущих по обе стороны ворот сада при отеле.
— Какое впечатление произвела на вас пани Рудзинская во время своего пребывания здесь? — спросил капитан, одновременно благодаря движением головы за сигарету, предложенную ему хозяином номера.
— Ну что ж, ее пребывание было таким коротким, что трудно говорить о каком–то общем впечатлении. — Это говорила жена инженера Козловского. — Марыся с первой минуты, когда я встретила ее в спальном вагоне по дороге сюда, производила впечатление человека, чем–то угнетенного. Я, разумеется, ни о чем не хотела ее спрашивать. Но в конце концов на следующий день, когда мы пошли на прогулку, она рассказала мне, что полюбила какого–то молодого человека и собирается развестись с мужем. Она просила меня, чтобы я никому об этом не говорила. Я дала ей слово. Тогда она рассказала мне, что любит этого человека больше жизни и сама не знает, как поступить, потому что муж был к ней всегда очень добр и для него будет страшным ударом ее уход.
— И вы никому об этом не рассказывали?
— Только мне, — вмешался муж. — Но это, наверное, совершенно понятно. У нас нет секретов друг от друга.
Зентек, который был хорошо знаком с жизнью, понимающе наклонил голову, одновременно пытаясь скрыть улыбку. Сколько людей думало именно так. Жены, не имеющие секретов от мужей, мужья, ничего не скрывающие от жен. А потом оказывалось, что их жизнь была пронизана маленькими секретными коридорами, о которых никто или почти никто даже не подозревал. Но речь шла не об этом.
— Вы провожали ее на вокзал по ее просьбе или инициатива, если можно так выразиться, шла от вас? Вы были, вернее, являетесь приятельницами, правда?
— Ну, может быть, это слишком сильное определение. — Хозяйка дома слегка усмехнулась. — Мы знакомы, я люблю Марию, она очень милая, интеллигентная и веселая женщина, мы часто встречались в кафе, были вместе с нашими мужьями на нескольких приемах. Но между нами никогда не велось никаких доверительных бесед, это было знакомство не такого типа. Только здесь. Но я не удивляюсь этому. Она осталась одна с такой серьезной проблемой. Вся ее жизнь зависела от того, что она здесь решит. Поэтому было вполне естественно, что она искала какого–то близкого человека, которому могла бы довериться. А поскольку в нашем кругу мы с мужем не пользуемся репутацией сплетников, то, может быть, именно поэтому она заговорила с нами о своих делах. Впрочем, Закопане находится так далеко от мира. Все, что там, в Варшаве, представляется важным, здесь кажется неправдоподобным и далеким.
— Да, понимаю. Но мы говорили о проводах пани Рудзинской на вокзал.
— Я совсем забыла! Известие о смерти профессора так нас потрясло, а теперь еще этот визит. Мы никогда в жизни не имели никаких дел с милицией: ни я, ни муж.
— Подожди, дорогая, — Козловский снисходительно улыбнулся. — Мне кажется, пану капитану нужна конкретная информация, а мы тем временем засыпаем его нашими впечатлениями…
— Это ничего, это ничего, — Зентек поклонился хозяйке дома. — У нас есть время. Вас, разумеется, интересует эта беседа, раз вы первый раз имеете дело с милицией. У меня всегда создается впечатление, что люди немного боятся разговоров с нами и в то же время бывают немного заворожены ими так, как будто мы, люди со следственной службы, являемся кем–то вроде жителей другой планеты. Впрочем, в этом есть и доля истины. Преступление — это что–то из ряда вон выходящее в жизни человека, даже если он относительно часто читает о них в газетах. Но вижу, что я сам начинаю делать отступления. Итак, как было с этими проводами на поезд?
— Это было так… — Зентек заметил, кто в этой семье является основным рассказчиком. — Марыся заявила мне после обеда, что хочет вернуться. Я даже отговаривала ее, потому что она сказала мне, что решила оставить мужа. Мне кажется, что для такого решения никогда не может быть слишком поздно. Но она производила впечатление человека, который… Я не могу это определить. Она хотела поскорее вернуться, как будто боялась, что если останется здесь дольше, то может изменить свое решение и останется с Рудзинским. В ней происходила внутренняя борьба. Мы понимали это, и нам было ее жаль. До обеда она почти не дотронулась. Я пошла с ней на почту, так как ей нужно было дать две телеграммы.
— Она показывала их вам?
— Нет, но сказала мне, что хочет отправить их мужу и сестре. Ее старшая сестра ее воспитала, вы знаете…
— Знаю. А после отсылки телеграммы вы с ней не расставались?
— Нет. До самого отъезда. Марыся не просила меня об этом прямо, но я видела у нее несколько раз в глазах слезы и не могла в этой ситуации оставить ее одну.
— А что было потом?
— Марыся хотела возвращаться скорым, чтобы как можно быстрее оказаться дома. Но когда я начала ее отговаривать и описывать, какие последствия может иметь для нее этот неразумный поступок, какие бывают коварные и непостоянные мужчины и как нужно беречь хорошего мужа, когда он есть, она как будто чуть–чуть начала колебаться. Я подумала, что, может быть, рассудок в ней возьмет верх. Я все время посматривала на часы и, признаюсь вам, была счастлива, когда заметила, что Марыся уже не может успеть на скорый поезд. Это отдаляло ее от Варшавы, по крайней мере, до завтра. Я была уверена, что вечером мне удастся повлиять на ее решение. Может быть, это было не наше дело, меня и моего мужа, но я чувствовала, что в таких обстоятельствах Марыся будет только благодарна мне за то, что мы вмешивались в ее личную жизнь.
— Да, разумеется. Вы отнеслись к этому как к своему долгу перед обществом. А что было потом?
— Потом вдруг Марыся стала терять самообладание. Она стала истерично и беспорядочно бросать вещи в чемодан. Она не могла запаковать вещи, так была взволнована, поэтому сунула только самые необходимые вещи в маленький чемодан и выбежала. Я позвала мужа, мы догнали ее и хотели задержать. Но в конце концов она ведь сама себе хозяйка. Нам не оставалось ничего другого, как проводить ее на станцию. Пассажирский поезд еще не отошел. Мы стояли с ней на перроне. Я пыталась еще ей внушить, что в таком состоянии она вообще не должна ехать, но она молчала. И тогда мы поняли, что больше нельзя вмешиваться в ее дела. Она была отчаянно настроена. Впрочем, поезд уже дал сигнал к отправлению. Я поцеловала ее, она грустно мне улыбнулась… А потом уехала. Мы стояли на перроне, пока поезд не скрылся за горизонтом, а потом вернулись сюда. Это все.
— Так. Благодарю вас.
Зентек встал.
— Простите, пожалуйста…
— Слушаю вас, — он остановился, держа ладонь на дверной ручке.
— То, что мы рассказали… — инженер Козловский искал слова, — я надеюсь, это совпадает с тем, что показала пани Рудзинская, правда? Мы не хотели бы, моя жена и я, чтобы это в какой–то степени могло… ну вы понимаете меня?
— Да. Разумеется. Наоборот. Ваши показания освобождают пани Рудзинскую от подозрений, что она выехала, например, поездом, который отходил раньше…
— Слава Богу!
Зентек заметил, что его собеседник облегченно вздохнул.
— Ну, я уже должен идти. Пани Рудзинская ждет меня. До свидания.
Он вышел. Они посмотрели друг на друга.
— Весьма симпатичный парень, — заметил муж.
— Да, но на орла не похож.
— Бог мой, как будто мир опирается только на орлов!
Они шли медленно. До захода солнца было еще далеко. Оно освещало вершины скал, круто обрывающихся в Белую долину.
— А почему вы не поехали в спальном вагоне? — внезапно спросил Зентек.
Хотя он говорил вполголоса, слова его прозвучали неожиданно громко, как бы отлетая от близкой отвесной скалы.
— Потому что там не было мест…
— Были. Я сам это проверил. Половина мест до Варшавы были совершенно свободными.
Она остановилась.
— Да? Вы, наверное, правы. Я не спрашивала об этом, поэтому не знаю. Я солгала. Я могла сказать и правду, но боялась, что вы мне не поверите и не поймете меня. А теперь я должна это сделать, а то вы будете меня подозревать Бог знает в чем. Впрочем, вы и так подозреваете меня все время. Он был богат, мой муж. То есть богат, с нашей точки зрения. Он много зарабатывал, и у него было достаточно денег на обеспечение весьма комфортабельных условий жизни. Но я не хотела больше пользоваться его деньгами, когда приняла окончательное решение. Я не хотела ни гроша ни из его денег, ни из денег Хенрика, до тех пор пока не получу развода и не выйду снова замуж. Я знала, что Анна мне поможет. Хотя она сама зарабатывает не так уж много. Но я могла рассчитывать, что она даст мне кров и пищу и одолжит деньги на самое необходимое, но не больше. Поэтому я сразу решила начать экономить.
— И поэтому поехала пассажирским?
— Я не хотела ехать скорым. Если бы пассажирский отъезжал первым, я поехала бы скорым. Просто я до последней минуты не могла решиться и села на тот поезд, который оставался. Вы понимаете?
— Понимаю.
Они сидели в купе поезда. Вагон был почти пустой.
— Здесь немного холодно, — сказала Мария. — В горах всегда так. Не знаю, почему. Я никогда не разбиралась в таких вещах. Чем теплее бывает днем, тем холоднее ночью… — Она помолчала. — А почему мы не поехали в спальном вагоне?
Зентек, который как раз поправлял багаж на сетке, расположенной над сиденьем, повернулся и уселся напротив нее.
— Почему? Что ж… Речь идет о том, чтобы мы закончили это путешествие точно таким же способом, как его закончили вы.
— Вы все еще думаете об этом деле?
— Нет. Во всяком случае, уже не так интенсивно, как до этого. В конце концов все уже ясно. Но нужно довести это дело до конца, чтобы иметь возможность закрыть следствие.
— Хорошо, — бледно усмехнулась она. — Если это означает, что мне уже никогда не придется обо всем этом думать, то я готова идти с вами в Варшаву даже пешком.
— Это очень далеко, — вздохнул Зентек. — Боюсь, что мое начальство обвинило бы меня в злоупотреблении служебным положением и в превращении следствия в туристические прогулки.
— Может быть, это и лучше, — снова улыбнулась она, но эта улыбка была чуть более веселой. — Я ужасно хочу спать… Этот воздух усыпляюще на меня действует.
Она сняла туфли и вытянулась на скамейке. Зентек встал и накрыл ее своим плащом.
— Спасибо, капитан, — сонно сказала она, не открывая глаз.
Он уселся напротив и с минуту смотрел на ее спящее красивое лицо, потом закурил. Поезд тронулся.
Зентек сидел, опершись на локоть, куря и вглядываясь в окно, за которым убегали разбросанные огни Закопане.
Была ночь. Мария спокойно спала. Капитан сидел в той же самой позе, вглядываясь в окно, за которым начали появляться огни большого города.
Он встал и снял чемодан с полки. Потом мягко коснулся пальцами щеки девушки.
— Пани Мария, — вполголоса сказал он. — Пани Мария, мы выходим.
Она вскочила. Чувствовалось, что она еще не совсем проснулась.
— Что это? Варшава?
— Нет, Краков.
Она сразу же пришла в себя.
— Краков? Как это? Краков?..
— Да. У нас здесь есть одно дело, это долго не продлится. Она молча пошла вперед, потом прошла через весь перрон, пробираясь через толпу, которая обтекала их и устремлялась к широкому выходу.
Когда они оказались на улице, Зентек осмотрелся.
— Это, наверное, та, правда?
Она ничего не ответила. Они двинулись в направлении отгороженной части площади, над которой висела освещенная табличка:
«ОХРАНЯЕМАЯ СТОЯНКА АВТОМОБИЛЕЙ»
Они вошли туда. Капитан вынул из кармана ключи. Подошел к голубому «вартбургу», рядом с которым стоял с сигаретой во рту какой–то человек в серой одежде.
Капитан открыл ключом дверку машины, включил двигатель и приглашающим жестом указал девушке место рядом с собой.
— Пожалуйста.
— Но куда?.. Куда вы собираетесь ехать?
— Как это куда? В Варшаву!
— А почему не поездом?
— Ну что ж, так мы будем там на два часа раньше… если по дороге ничего не случится.
Она спокойно посмотрела на него и села.
Машина тронулась. Они долго молчали. Краков остался у них за спиной, и началась продолжительная поездка по ночному пустому шоссе. Только когда они миновали последние строения города, капитан тяжело нажал на газ, «вартбург» рванулся вперед, как стрела, выпущенная из лука.
Сто… сто десять… сто двадцать…
Зентек посмотрел на часы.
— Мы должны быть в Варшаве между шестью и семью часами, если нам ничего не помешает. Но я надеюсь, что никаких препятствий к этому не будет. Эта машина не выглядит такой уж быстроходной, но однако это быстрый и хороший автомобиль, правда?
— Да, действительно.
Она сказала это совершенно спокойно, глядя на простирающееся впереди шоссе, освещенное светом фар.
— У пана Шульца такая же машина, правда?
— По–моему, да… Я не очень хорошо разбираюсь в автомобилях.
— Но ведь у вас есть права на вождение автомобиля?
— Да. У нас была машина. Но муж любил водить ее сам. Он говорил, что это отвлекает его от дел. Он ведь работал больше десяти часов в сутки. Я мало водила машину. Я не любила этим заниматься, признаюсь вам. Предпочитаю, когда это делает мужчина, который сидит рядом со мной. — Она усмехнулась. Капитан также ответил ей улыбкой.
— Это понятно. Но ведь не всегда имеется такой мужчина, который сидит рядом. Иногда это просто невозможно.
— Женщина должна уметь жить так, чтобы всегда был этот самый человек за рулем. Мы не со всем умеем сами справляться.
— Ну, это не всегда. Я знаю женщину, которая прекрасно умеет и размышлять, и действовать… А знаете что? Мне пришло теперь в голову, что если бы вы, например, хотели убить своего мужа и если бы могли найти себе сообщника… именно того мужчину, о котором вы упоминали минуту назад, то этот способ добраться из Закопане до Варшавы идеально для этого подошел бы! — и с энтузиазмом повторил, делая крутой поворот и не снижая скорости:
— И–де–аль–но! Кажется, я еду слишком быстро. Офицер милиции не должен нарушать правил дорожного движения. Но сейчас ночь, шоссе пусто и можно быть уверенным в том, что никаких препятствий на дороге не будет. О чем это мы говорили? Ах, да, о вас. Так вот, если бы я был на вашем месте и хотел бы убить своего мужа, я сел бы в Закопане на пассажирский поезд, поехал бы, разумеется, не спальным вагоном, потому что тогда кондуктор должен был бы знать, вышел ли я из вагона или продолжаю невинно спать в своей постели. Потом вышел бы в Кракове, а там уже ждал бы меня автомобиль, поставленный туда гораздо раньше моим сообщником, который оставил бы его на платной стоянке. Я сел бы в этот автомобиль и, двигаясь так же быстро, как мы сейчас, хотя и не догнал бы скорого, но это не имело бы для меня никакого значения. Важно было бы только перегнать пассажирский поезд. Мне только нужно было бы, чтобы я мог успеть убить в Варшаве мужа, а потом я успел бы на Западный вокзал, поставил бы там машину среди других машин на паркинге, потом сесть в пассажирский поезд и въехать на Главный вокзал. Все тогда было бы прекрасно: знакомые проводили меня на поезд в Закопане, сестра встретила меня в Варшаве, мы едем домой и, к своему удивлению и испугу, находим там труп человека, которого я собственными руками убил несколько часов назад. Правда, что это было бы…
Он не закончил, потому что в двигателе вдруг что–то заскрежетало, один раз, потом второй. Зентек затормозил.
— Черт возьми! А я уже думал, что смогу показать вам, как быстро можно доехать до Варшавы. А тем временем…
Машина остановилась. Капитан открыл дверь, потом обошел машину и вынул сумку с инструментом. Мария стояла рядом на шоссе в полумраке, освещенная фарами.
— Если бы позавчера на этом шоссе случилось бы что–либо подобное с другим «вартбургом», профессор Рудзинский еще жил бы, — сказал Зентек, поднимая капот автомобиля. — Может быть, вы подержите это? Это нож для резины. — Он вынул из сумки длинный, острый нож и подал ей. Потом повернулся к ней спиной и низко склонился над двигателем.
Мария стояла за ним, держа нож в руке, едва заметная в полумраке. Внезапно лицо ее исказилось. Она молниеносно подняла нож и ударила изо всей силы.
Раздался сухой треск. Нож сломался, и его острие задрожало в отверстии разорванного пиджака, потом упало на асфальт и слегка звякнуло. Зентек выпрямился, молниеносно повернулся и схватил девушку за руку.
Он усмехнулся.
Она смотрела на него ничего не понимающими глазами.
— Панцирный жилет, — сказал он, как бы отгадав ее мысли. — Прошу прощения за эту маленькую инсценировку, но я знал, что вы не сможете побороть искушение.
— Пустите меня, — тихо сказала она.
— Не знаю, могу ли я это сделать. А если вы начнете убегать в темноте? Разумеется, я вас поймаю. Но лучше, чтобы ничего такого не произошло.
— Ничего такого не произойдет. — Она была совершенно спокойна. — Вы можете меня отпустить. Я сяду в машину.
И все же, несмотря на ее заверения, он, крепко держа ее под руку, проводил ее к машине и помог усесться, а потом захлопнул за ней дверь.
Он опустил капот и спрятал сломанный нож в карман. Потом сел на свое место, и машина тронулась.
— С машиной ничего не было, — сказал он, прибавляя газ. — Мне только нужна была абсолютная уверенность. Первое подозрение возникло, когда я понял, что машина пана Шульца не стояла у его работы, когда я в первый раз к нему пришел. Потом, когда я наконец смог увидеть этот автомобиль, на багажнике была наполовину стертая надпись; видимо, какой–то мальчик написал на ней: «…СЛА ПОБЕД…» Никто из тех, кто не знает Кракова, не понял бы, что там написано. К тому же нужно интересоваться спортом. «Висла» — победитель» — это излюбленная надпись болельщиков этого клуба. Эта надпись не могла быть оставлена в Варшаве. Ни один варшавский мальчишка не написал бы этого. И тогда я подумал, что напрасно ломаю себе голову, как вы могли догнать скорый поезд. Вам совершенно не нужно было этого делать. Пан Шульц тоже не должен был поставить туда свою машину непосредственно перед вашим приездом. Скорее всего он приехал в Краков около полудня… Ведь было воскресенье. Он оставил его на паркинге и вернулся скорым поездом Краков — Варшава, тем, который прибывает в Варшаву в десять часов вечера. Оттуда он пошел на бридж к знакомым. Вот так выглядит ваше алиби, — он замолчал. — Прошу вас поверить мне, я правда не хотел, чтобы это были вы. — Он повернулся к ней.
Мария сидела неподвижно. Голова ее была неестественно откинута назад. Зентек затормозил. Машина остановилась. Он склонился над ней.
— Мертва, — вполголоса сказал он.
Беспомощно развел руками. Потом вздохнул и нажал на газ. Машина рванула с места.
Дорога в свете фар была совершенно гладкой. Несмотря на это, капитан чувствовал рядом колыхание бесчувственного тела… Он наклонился вперед и крепче взялся за руль.
Автомобиль с сумасшедшей скоростью летел в сторону Варшавы.
Ежи Эдигей
ПЕРСОНАЖИ
Гости пансионата «Карлтон»:
Анджей Бурский — журналист из Варшавы
Мечислав Доброзлоцкий — мастер по художественным изделиям из металла, ювелир
Ежи Крабе — литературный критик
Барбара Медзяковская — служащая американской химической фирмы
Мария Роговичова — фармацевт, профессор Медицинской академии в Белостоке
Зофья Захвытович — киноактриса из Варшавы
Павел Земак — художник–ташист, эксцентрик
Адам Жарский — инженер и композитор
Служащие «Карлтона»:
Директор пансионата
Пани Рузя — горничная
Пан Ясь — портье
Жители Закопане:
Хенрик Шафляр — проводник из Фонда отдыха трудящихся
Яцек Пацына — спортсмен, лыжник
Служащие Гражданской милиции
Анджей Климчак — подпоручник
Эдвард Лясота — полковник из центральной комендатуры гражданской милиции, проводящий отпуск в Закопане
Сержант
Капрал
Милиционеры
Солнце уже заходило. Последние его лучи освещали Гевонт. Улицей, ведущей к трамплину в сторону города, шла группа людей из трех женщин и четырех мужчин. По–видимому, они возвращались с горной прогулки, потому что все были одеты по–спортивному, а одна из девушек была в шортах. Принимая во внимание, что был уже октябрь и время близилось к вечеру, такая одежда, даже для привыкшего ко всему Закопане, выглядела несколько необычно. Поэтому не было ничего удивительного в том. что все прохожие с интересом приглядывались к группе туристов.
— Они смотрят на меня, как на сумасшедшую!
— Я все–таки не могу поверить, что вам не холодно.
— Уверяю вас, пани профессор, что я чувствую себя прекрасно. Если бы я мерзла, то не носила бы такой одежды.
— Пойдемте быстрее, иначе за обедом будет буря.
— Я сомневаюсь, что нам вообще дадут обед. Уже очень поздно.
— Мы же предупреждали, что опоздаем.
— Но мы собирались вернуться в три часа, а сейчас уже доходит пять.
Разговаривая подобным образом, прогуливающиеся дошли до белой виллы, расположенной в глубине улицы и огороженной каменными столбами с сеткой. Черная мраморная табличка была прикреплена к калитке и содержала только одно слово:
«КАРЛТОН»
Кто–то, наверное, один из гостей, дописал на ней мелом: «Дом ленивого времяпровождения». Надпись эта, видимо, всем нравилась, потому что ее никто не стирал.
Когда возвращающиеся вошли через калитку на территорию «Карлтона», в дверях застекленной веранды появилась горничная.
— Идите в столовую сразу же, сейчас я все подам.
От тротуара к крыльцу вели пять невысоких ступенек. Ступив на первую из них, одна из дам споткнулась и упала бы, если бы ее не поддержал идущий рядом мужчина.
— Ну и порядки! — возмутился один из мужчин. — Интересно, кто это оставил на ступеньках молоток?
С этими словами он поднял лежащий на лестнице большой, тяжелый молоток, чуть было не послуживший причиной падения.
— Это, наверное, дети директора, — оправдывалась горничная, — постоянно все вытаскивают из дома, а вот занести обратно, так на это их не хватает.
— Дайте мне этот молоток! — Это сказала молодая женщина в ярко–оранжевой ветровке и зеленых брюках. На ногах у нее были высокие сапоги голубого цвета, какие рыбаки используют при ловле форели. На голове у этой достаточно интересной блондинки была забавная шляпка. С первого взгляда было ясно, что эта молодая особа любой ценой хочет обратить на себя внимание.
— К вашим услугам, пани Зосенька! — мужчина с элегантным поклоном подал молоток экстравагантно одетой женщине. — Но зачем вам это смертоносное орудие? Неужели для Анджея?
— Если он будет мне изменять, то я разобью ему голову, — сказала пани Зося, взяла молоток и воинственно им взмахнула. — Но какой же он тяжелый!
— Как раз подходит для выяснения супружеских отношений.
— Что вы как холостяк, пан инженер, можете об этом знать?
— Стоит только послушать, что пани Зося рассказывает о своих флиртах и о любимом муже, чтобы в полной мере оценить счастье, что на дороге моей жизни я не встретил идеал противоположного пола.
— Это вас не минует. Каждый из вас говорит так, зарекается, а потом ведет к алтарю и делает несчастной какую–нибудь женщину.
— Ах вы, мои несчастные!
— Пани Рузя, вы даже не представляете, какая у нас была прекрасная прогулка, — с энтузиазмом рассказывала дама в шортах.
— Но пани Бася должна была сильно замерзнуть, — заметила горничная.
— Совсем нет, — возмутилась говорившая, — наоборот, мне было даже жарко, и я вспотела.
— Только зубы стучали, как отара овец, спускающаяся с горы.
— Я чувствую, что похудела, по крайней мере, на два килограмма, — воскликнула наиболее полная из всей компании дама.
— А я продал в Гевонте два колечка, — похвалился приземистый мужчина в очках.
— Известное дело, — рассмеялся высокий молодой человек, — ювелир всегда извлечет свою выгоду. Не то что мы, слесари.
— Идите же в столовую, а то я и в самом деле не подам обеда, — торопила гостей горничная Рузя.
— Только помоем руки, — сказал высокий мужчина с черными, слегка посеребренными волосами.
— Как это вы оказались такой чистый, пан редактор? — ехидно спросил последний из мужчин, участвующих в прогулке, щуплый, худой, слегка лысеющий блондин.
— Известно, художники рук не моют, — отпарировал журналист, — берегут краски.
— Зато у прессы всегда чистые руки.
— Прошу всех на обед! Все действительно будет совершенно холодным, — волновалась горничная.
И несмотря на протесты журналиста, пани Рузя вежливо, но настойчиво затолкала гостей в столовую, где, все еще под впечатлением от прогулки, они наконец приступили к обеду.
— Пани профессор, может быть, и похудела на два килограмма, но после этого супа прибавит, по крайней мере, в два раза больше, — сказал художник, обращаясь к своей соседке.
— Как можно обижать беззащитную женщину! И кто мне столько положил в тарелку?
— Надо было сказать, когда достаточно. Я доливаю до краев, а пани профессор молчит, только смотрит, довольная.
— Вы только что с прогулки? — спросил входящий в столовую один из жителей пансионата. — Мы ждали вас с обедом почти час, а потом сами все съели.
— Вы только представьте себе, — воскликнула пани Зося, — что инженер и пани Бася потащили нас через горы и ухабы аж до самого креста в Гевонте. Если бы Ендрусь знал, что я отправилась на такую длинную прогулку, он бы очень рассердился. У меня до сих пор сердце бьется в горле.
— Для Анджея гораздо лучше, что его жена закаляет сердце таким образом, нежели…
— Пан редактор сразу говорит какие–то двусмысленности.
— А я продал на Гевонте два колечка, — снова похвалился ювелир.
— Каким образом? — заинтересовался новоприбывший.
— Самым обычным. Я пил сливки, держа стакан в левой руке, на которой у меня этот перстень, — тут ювелир поднял руку, показывая прекрасно выполненный перстень из темного серебра с оригинально оправленным кораллом на безымянном пальце. — Стоящая рядом девушка спросила меня, откуда я взял такой перстень. Я правдиво ответил ей, что сделал его сам. Она рассмеялась и сказала, что не верит этому. В подтверждение своих слов я вынул из кармана два перстня, которые только вчера закончил. Тогда сразу же прозвучал вопрос: по сколько я их продаю? Я объяснил, что Центральное управление народных и художественных ремесел платит мне по двести злотых. Она тотчас же вынула из сумочки две сотни и попросила продать его ей. Ее соседке перстень, по–видимому, тоже понравился, потому что она купила второй.
— Теперь мы знаем, кто сегодня пригласит нас в «Ендрусь».
— Только не сегодня, — защищался ювелир, — после этого лазанья по горам у меня гудят ноги. Может быть, завтра?
— Но ведь завтра вы уезжаете, — заметила пани профессор.
— Останьтесь еще, пан Мечислав, — просила пани Зося, — пойдемте в «Ендрусь». Вы обещали станцевать со мной твист.
— Не советую вам этого делать! Анджей вас убьет! Все, что Зося натворила в Закопане, будет записано на ваш счет.
— Предупреждаю вас, редактор, что мы с вами в равном положении. Смотрите, как бы я не сообщила в Варшаву кому следует о том, как вы ведете себя в «Карлтоне»! Или… как бы я не нашла применения тому молотку!
— А где у вас этот молоток? — заинтересовалась пани Бася. — В моих шпильках есть какой–то гвоздик, который очень давит.
— Я положила его на канапе в холле.
— Это слишком большой молоток, — заметил инженер, — для шпилечек пригодилось бы скорее долото. Может быть, я смогу вам помочь?
— Отлично. Сразу после обеда я принесу вам туфлю.
— Смотрите, панове, — заметила Зося, — они не обращают на нас внимания и прямо в нашем присутствии договариваются о встрече в комнате. Хорошенькое дело!
— А вас это так возмущает? Вы сама такая святая?
— Редактор! Последний раз предупреждаю вас, лучше со мной не воюйте.
— Значит, вы завтра уезжаете, пан Мечислав? Ведь стоит такая чудесная погода, — печалилась пани профессор, — нас и так мало в «Карлтоне», и снова кто–то уезжает.
— К сожалению, я должен это сделать. Я ведь приехал сюда скорее для работы, чем для отдыха. Я приготовил несколько интересных вещей на выставку золотых изделий во Флоренции. Закончил их только вчера и поэтому смог сегодня выбраться с нами на прогулку. Послезавтра, однако, я должен отдать экспонаты в Общество ювелиров, которое организует во Флоренции собственный стенд. Потом несколько дней уйдет на согласование деталей экспозиции и всевозможные поправки. А ведь уже середина октября. Не стоит уже возвращаться.
— Вы едете во Флоренцию? — спросила пани Зося. — Боже, как я люблю Италию! Чудесное небо, великолепные мужчины!
— Вы знаете Италию? — удивился художник. — Вы никогда об этом не говорили.
— Я была только в Албании, но это почти то же самое. Их разделяет только Адриатика. Но я знаю Италию по рассказам, и Ендрусь обещал, что в следующем году мы туда обязательно поедем.
— К сожалению, не я поеду во Флоренцию, — вздохнул ювелир, — а лишь мои произведения.
— И, как обычно, несколько влиятельных бездельников из соответственного торгового управления, — добавил художник, — то же самое было с Бьеннале в Италии. Туда тоже поехали наши картины в сопровождении чиновников из министерства.
— Я столько слышала о ваших работах, — сказала пани профессор, — но никогда их не видела. Что вы приготовили для выставки во Флоренции?
— Международная флорентийская выставка представляет наиболее интересные экспонаты золотых изделий почти со всего мира. Поэтому мы тоже хотим показать, что польское ювелирное искусство всегда стояло на высоком уровне. Польская экспозиция должна показать широкое распространение этого искусства в нашей стране, начиная от Ягеллонов до наших дней. Рядом с оригинальными произведениями минувших лет будут представлены также работы, выполненные в традициях Возрождения, барокко и ампира, мы также представим коллекцию произведении наших дней. Я приготовил несколько старинных перстней и интересное современное колье.
— Кто теперь это носит?
— И все–таки носят. Наше управление возлагает большие надежды на выставку во Флоренции в связи с экспортом. Поэтому мы представляем такую большую экспозицию.
— Какой в этом смысл? Ведь у нас нет ни собственного золота, ни драгоценных камней.
— Пани профессор ошибается. В ювелирном искусстве работа ценится гораздо больше, чем сам материал, Драгоценный камень после его обработки стоит в шесть раз дороже. То же самое касается золота. Элегантная оправа и благородная резьба и изделии повышает его цену, по меньшей мере, в два раза. Значит, стоит израсходовать часть валюты на закупку золота и бриллиантов, чтобы позже вернуть гораздо большую сумму в этой же валюте. Поэтому мы готовим для Флоренции не только красивые, но и очень дорогие экспонаты из золота и драгоценностей. Речь идет о возвращении польскому ювелирному искусству былой доброй славы.
— Мне бы так хотелось увидеть эти драгоценности!
— Нет ничего проще. Вчера я окончательно завершил свою работу. Это, разумеется, была только отделка, потому что крупная обработка и шлифовка была выполнена раньше машиной. Если вы хотите поиграть в членов жюри, я с удовольствием продемонстрирую вам свои творения. После обеда я, если позволите, принесу их сюда.
— Великолепно! — воскликнула пани Зося. — А я смогу примерить это колье?
— Мне будет очень приятно увидеть его на прекрасной женской шее, — галантно ответил ювелир.
— Обожаю драгоценности! — мечтательно заявила пани Зося.
— Что будем делать сегодня вечером? — спросил инженер.
— У нас еще будет время подумать об этом после ужина, — заметил художник.
— Я приглашена в «Ендрусь», — пояснила пани Зося. — За мной придут около девяти.
— Сегодня четверг. Будем смотреть «Кобру» [1], — напомнила пани профессор.
— Меня очень интересуют телевизионные новости. В ООН разразилась бурная дискуссия вокруг Южной Африки.
— Политика меня не интересует, — вставила пани Зося и надула губки.
— Зосеньку интересуют только молодые люди. С кем вы идете в «Ендрусь»?
— Это моя тайна. Последняя добыча.
— Наша Зося специализируется теперь на аборигенах. Держу пари, что это тот высокий, красивый проводник.
— Не только он, — таинственно ответила пани Зося.
В это время горничная подала десерт и чай, и пан Мечислав Доброзлоцкий извинился и на несколько минут покинул собравшихся. Когда он вернулся, в руках у него была маленькая металлическая шкатулка. Он поставил ее на стол и отпер маленьким ключиком. Полез внутрь и вынул сверток, завернутый в замшу. Когда он развернул его, перед глазами присутствующих предстал большой золотой перстень прекрасной работы.
— Коронационный перстень Казимежа Великого, — объяснил ювелир.
— Как это? — удивился журналист, — насколько я знаю, драгоценности польской короны исчезли после разгрома восстания под руководством Тадеуша Костюшко. Помню, что пару лет назад один еженедельник затрагивал эту таинственную историю.
— Вы правы. Королевские регалии исчезли тогда из сокровищницы на Вавелю. Уцелели только «Щербец», коронационный меч Зигмунта Августа да королевская держава Зигмунта Вазы. Впрочем, не в первый раз наши регалии исчезали во тьме веков. Первая королевская корона Болеслава Храброго исчезла сразу после смерти его сына Мешка II. Следующую изготовили по распоряжению Болеслава Смелого. Та снова пропала во время разгрома удельного княжества после смерти Болеслава Косоротого. Аж до времени раздела Польши сохранились короны Владислава Локетка, Ягеллонов, Вазов и Сасов.
— А что с ними произошло потом?
— Есть разные версии. Легенда гласит, что регалии эти спрятаны где–то в подземельях старого монастыря. Другая версия говорит, что к их исчезновению причастны некоторые полковники из 1‑й бригады, которые якобы должны были найти эти драгоценности и позаботиться о них. Наиболее правдоподобным является то, что короны попали в руки прусских солдат, когда после поражения восстания Костюшко они временно заняли Краков, а «Старый Фриц» велел их переплавить. В то же время еще одна версия гласит, что регалии были украдены войсками Наполеона в эпоху Варшавского княжества.
— Тогда откуда появился этот перстень Казимежа Великого? — удивилась пани профессор.
— Кроме королевских драгоценностей, спрятанных в вавельской сокровищнице, существовали еще погребальные регалии. Похороны короля в то время — это долгая, сложная церемония. Набальзамированные останки сначала выставлялись для всеобщего обозрения в Вавельском соборе и только после этого погребались в склепах этого костела. Голову короля украшала корона, а на сложенных руках был коронационный перстень, Это, разумеется, не были оригиналы, а всего лишь специально сделанные для погребальной церемонии копии короны и перстня из золоченого серебра, довольно низкой пробы. Большинство этих регалий также исчезли во время очередных ремонтов королевского склепа в Вавеле. В девятнадцатом веке, когда были вскрыты королевские усыпальницы, в гробу Казимежа Великого были найдены корона и перстень.
— Именно этот? — с интересом спросил журналист.
— Нет! Погребальные драгоценности изготавливались достаточно небрежно, так, как теперь шьют обувь для покойника. Они действительно были копиями королевских регалий, но без художественных украшений, которые были у оригиналов. Этот перстень только размером и формой напоминает тот, из саркофага, но сделан из червоного золота, а украшен резьбой в стиле той эпохи.
Драгоценность вызвала большой интерес присутствующих. Ее передавали из рук в руки. Мужчины пытались надеть его на указательный либо на безымянный палец, но всем он был велик.
— Однако у короля Казимежа была рука! — заметил инженер.
— Может быть, этот перстень одевался на самый большой палец руки, — пояснил ювелир, — не забывайте, что в средние века украшения носились на всех пальцах рук, а не только на безымянном, как сегодня.
— Этот перстень такой тяжелый и выглядит как новый. Никому не придет в голову, что он родом из эпохи средневековья, — заметила пани профессор.
Ювелир рассмеялся.
— Старинные вещи ассоциируются у нас с чем–то темным и позеленевшим. Это так и есть, когда речь идет о серебре и украшениях из бронзы либо латуни, но к золоту это не относится. Ведь золото — это единственный металл, который не взаимодействует ни с кислородом, ни с иными газами, содержащимися в воздухе, и благодаря этому не меняет на протяжении веков своей окраски и даже не теряет блеска. В музее в Каире я видел найденные в гробницах короны и драгоценности фараонов. Уверяю вас, что они выглядели так же свежо, как и перстеньки, изготовленные в этом году нашим «ювелиром».
— В таком случае, изготавливать фальшивые старинные золотые изделия весьма просто.
— Вы правы, редактор. Подделку, выполненную из золота высокой пробы, выявить очень трудно. Даже самые знаменитые музеи становятся жертвами подобных ошибок. В истории искусства получила известность «Таира Сайтафернеса».
— Что это за история? — спросила пани Зося.
— Перед первой мировой войной, если не ошибаюсь, году в 1907‑м, некий землевладелец, имеющий поместье на Украине, невдалеке от Одессы, якобы раскопал курган на своей территории. В кургане он нашел могилу какого–то скифского вождя. Кроме проржавевшего меча и рассыпавшейся сбруи там также находилась изумительной работы золотая тиара. Тиара была украшена великолепной резьбой в древнегреческом стиле и надписью, что это корона короля Сайтафернеса. Историки признали эту находку самым большим открытием современности. Парижский Лувр купил тиару за головокружительную сумму в размере двухсот тысяч золотых франков. Несколько лет эта корона находилась на самом престижном месте в музее. Она собирала тысячи зрителей. О ней писали научные сочинения и монографии. По надписям на тиаре и по подробностям ее находки ученые уточняли малоизвестную историю царства скифов. А шестью годами позже в Париже появился скромный и не слишком ученый часовщик–ювелир из Одессы, Рухомовский, который заявил, что эту тиару изготовил он восемь лет назад по заказу неизвестного ему мужчины. Заказчик принес ему золотой лом и серию рисунков, которые велел вырезать на готовом изделии. Разразился неслыханный скандал. Российский часовщик был обвинен в обмане и в желании скомпрометировать дирекцию музея и французских ученых. Тогда этот невзрачный человечек уселся в мастерской музея и уже под строгим контролем изготовил подобную корону, а также серию других драгоценностей и украшений. Все было исполнено в великолепном древнегреческом стиле. Если бы эти украшения не были изготовлены в присутствии работников музея, они вполне могли бы всплыть где–нибудь как следующая ценная археологическая находка. Сегодня, разумеется, наука располагает значительно более точными методами исследования. Можно даже проверить плотность изотопов сплава, но и до сих пор трудно отличить хорошую имитацию из золота от старинного оригинала.
Перстень Казимежа Великого отправился назад в шкатулку, и пан Мечислав Доброзлоцкий вынул из нее новый замшевый сверток. На этот раз перстень был еще больше украшен резьбой и содержал большой, наполовину прозрачный камень.
— Этот перстень с успехом может сойти за оригинал эпохи Ягеллонов, а точнее, времени царствования Зигмунта Августа. Его украшает резьба, взятая с одной из шкатулок, принадлежащих этому королю. Кстати говоря, эта шкатулка флорентийского происхождения. Этот камень — это настоящий бриллиант. В нем почти пять каратов. Оригинальная шлифовка того времени. Интересно происхождение этого камня. В государственную коллекцию из дворца одного магната на Западных землях поступили старые доспехи эпохи Ренессанса. На шлеме было несколько украшений, сильно запыленных и поцарапанных. А этот камень находился в застежке плюмажа, и на протяжении нескольких веков его принимали за простое стекло. Только при восстановлении доспехов в музее убедились, что это настоящий бриллиант.
— Он горит желтым огнем, — сказала пани Бася.
— Да, это желтоватый бриллиант. В нем также имеются и другие погрешности. Однако, принимая во внимание его величину, он стоит довольно дорого.
— А почему его не перешлифовали?
— Здесь принимаются во внимание как соображения рекламы, так и торговли. Перешлифованный камень стоил бы, по–видимому, около трех тысяч долларов. В то же время, как подлинник, бриллиант, сохранившийся на протяжении четырех веков, и в соответственно подобранной оправе, будет прекрасным экспонатом нашей выставки, и если найдется любитель, коллекционер старинных украшений, он будет стоить значительно дороже. Сомневаюсь даже, чтобы наш Центр решился на продажу. Стоимость камня не уменьшит и то, что оправа сделана вашим покорным слугой.
— Действительно прекрасная работа, — восхитился художник, — я немного разбираюсь в этом. Во время учебы в Академии я интересовался этим вопросом. У меня даже были колебания, специализироваться ли мне в живописи или стать скульптором или золотых дел мастером.
— Жаль, что вы не выбрали последнее. Художников по металлу, работающих с золотом, у нас немного.
— Судя по тому, что такой мастер, как вы, должен подрабатывать изготовлением серебряных безделушек, это не та специальность, которая может обеспечить безбедное существование, — саркастически заметил инженер.
— Вы правы, до сих пор так и было. Однако я надеюсь, что это искусство дождется лучшего времени. Разве не является доказательством этого, что впервые после войны Польша принимает участие в международной выставке во Флоренции? Если откроются перспективы заграничных заказов, то и для меня, и для моих коллег работы будет достаточно.
— Желаю вам этого от всей души, но теперь покажите нам, пожалуйста, то колье, — пани Зося воспользовалась случаем и прервала не слишком интересующие ее размышления ювелира.
Пан Доброзлоцкий педантично завернул перстень в замшу, спрятал его в шкатулку и достал следующий сверток. При свете электрической лампочки, висящей над столом, ярким блеском засверкало прекрасное колье. В окружении мелких, сверкающих разными цветами бриллиантов рубины выглядели как две большие кровавые слезы.
— Ах, какое это чудо, — пани Зося не могла скрыть своего восторга.
Ювелир подал ей колье.
— Действительно великолепная вещь, — заметила пани Бася в то время, как ее соседка надевала его на шею, — вы выглядите очаровательно. Если бы пани Зося надела его, идя в «Ендрусь», то все женщины лопнули бы от зависти.
— К сожалению, — возразил пан Доброзлоцкий, — это невозможно. Я от всего сердца хотел бы доставить нашей дорогой Зосеньке это невинное удовольствие, но ведь это не мои драгоценности. Я только вложил в них свои знания и свой труд. Камни и платину мне выдали в Центре.
— Жаль, — вздохнула пани Зося, — пани Рузя, хорошо я выгляжу? — спросила она у горничной, которая как раз появилась, чтобы убрать со стола.
— Где там хорошо! Как будто у пани Зоси кровь на груди! Такие камни приносят несчастье.
— Пани Рузя только повторяет известное суеверие, что рубины — это драгоценности, приносящие несчастье. Но это суеверие в большей степени касается бриллиантов, нежели рубинов. Каждый из известных больших бриллиантов был запачкан кровью не одного десятка людей, прежде чем дошел до наших дней. У рубинов нет такой кровавой истории, — защищал свои камни ювелир.
Пани Зося еще несколько раз повертела шейкой, рассматривая себя в большом зеркале, висящем у входа в столовую, и со вздохом сняла и отдала Доброзлоцкому колье.
Разглядывая и примеряя драгоценности, женщины разрумянились, а тем временем Доброзлоцкий вынимал из своей шкатулки новые свертки.
— А вот перстень из той самой коллекции — бриллиант в платине. Такая же шлифовка и подобная оправа. И к нему бриллиантовые серьги. Эти бриллианты, разумеется, меньше, но той же самой породы. А вместе — это прекрасно подобранный комплект.
— Как раз для какой–нибудь работницы, например, машинистки или жены почтового служащего, — рассмеялся журналист.
— Не раз случалось, что машинистки выходили замуж за своих шефов–миллионеров, — заметила пани Бася. — Тут не над чем смеяться.
— Я что–то не слышал о такой истории в Польше.
— Этот комплект и не предназначен для продажи в нашей стране. Однако я надеюсь, что он получит спрос за границей. Его цена семь тысяч долларов. Даже недорого, если принять во внимание старательный подбор драгоценных камней, их величину и блеск.
— Благодарю вас, я не куплю, — сказал инженер.
— А жаль, — бросила пани Бася, — вы подарили бы этот комплект той кошечке из «Орбиса», которую вы вчера так пожирали глазами.
— Кто в таком обществе говорит о каких–то кошечках? — возмутился инженер.
— А я в свою очередь удивлен, что «Ювелир» дал вам в руки такую коллекцию драгоценностей. На наши деньги это стоит около миллиона злотых.
— Мы были вынуждены это сделать, — объяснил Доброзлоцкий, — время выставки приближалось, и я должен был успеть до открытия торгов во Флоренции, работая или у себя дома, или в «Карлтоне». Вы, наверное, догадываетесь, что драгоценности застрахованы на большую сумму, впрочем, свою стоимость они получили только после окончания мной работы. Стоимость золота и камней до шлифовки и до изготовления оправы была, как я вам уже сказал, по крайней мере, раз в шесть ниже, чем в эту минуту. Кроме того, большинство этих бриллиантов даже не является собственностью Центра, Перед войной у меня была ювелирная мастерская в Варшаве, в здании отеля «Бристоль». С того времени у меня сохранились хорошие отношения с торговцами алмазами из Амстердама. Когда мы подбирали камни для колье и серег, я получил от моих голландских друзей целую коллекцию бриллиантов для проверки на комиссию. К тому же, — добавил ювелир не без гордости, — мое слово и мое личное состояние также являются серьезной гарантией.
— Ну да, — согласился редактор Бурский, — но я бы на вашем месте так не рисковал.
— Если бы вы всю жизнь имели дело с драгоценностями, то относились бы к ним, как к обычным камням. Впрочем, они и на самом деле просто камни. Разумеется, я не рискнул бы взять их с собой в дом отдыха, но ведь «Карлтон» — это не совсем обычный дом отдыха. Здесь останавливаются только члены нашего общества. Чужих не бывает. Я знал также, что в октябре здесь будет всего несколько человек. Когда я выхожу из пансионата, всегда запираю драгоценности в шкатулке, шкатулку в чемодане, а чемодан в шкафу. Так что я рискую значительно меньше, чем вы думаете.
— Что ж, благодарю вас, — пани профессор встала из–за стола, — пойду, пожалуй, прилягу на полчасика, потому что ноги просто гудят после этого лазанья по горам. Но было очень мило, — добавила она, — и я совершенно не жалею, что пани Бася вытащила меня, старуху, на эту прогулку.
— Доходит шесть часов, — заметил инженер, — я выскочу до кафе «Америка», выпью там кофе. Пойдете, пан редактор?
— Спасибо, но у меня есть кое–какая работа.
— А вы, Зося?
— Нет, я должна сейчас позвонить по телефону, может быть, приду позднее, я еще не решила.
— Ничего не поделаешь, пойду один. Увидимся за ужином, а потом будем смотреть «Кобру».
— Боюсь, — заметила горничная Рузя, — что с «Коброй» ничего не выйдет. Телевизор что–то барахлит. Никакого изображения, только одни полосы.
— Когда вернусь, займусь им. Наверное, дело в настройке.
— Мы рассчитываем на вас, пан инженер.
— А может быть, вам пригодится для этого найденный мной молоток, — злорадно заметила пани Зося, но на этот раз инженер не дал себя спровоцировать.
Все присутствующие медленно расходились. «Карлтон» — это была большая вилла, насчитывающая около двадцати комнат. Внизу располагался большой салон, обставленный, как зимний сад. Там же находился и телевизор. Широкий коридор соединял салон со столовой, расположенной в противоположной стороне дома. К этому коридору в середине прилегал небольшой квадратный холл, в котором была дверь на застекленное крыльцо. В холле также была лестница, ведущая в подвал, где находилась кухня и хозяйственные помещения. К холлу прилегала маленькая телефонная будка. Кроме этого, в коридоре находились двери, ведущие в ванную, туалет, а также двери четырех комнат. Каждая из комнат имела выход на маленькую террасу, расположенную на южной стороне дома. С террасы вниз вела лестница. Она спускалась к газону, там же была дорожка, ведущая к соседней вилле «Соколик». «Соколик», ввиду отсутствия гостей, в октябре был совершенно пустым. Там находилась только служба. Проволочная сетка отделяла «Карлтон» от соседствующего с ним густого молодого леса. По другой стороне улицы к трамплину, окруженные таким же лесом, стояли несколько новых вилл.
На втором этаже «Карлтона» находились десять комнат. Две из них занимали директор пансионата с семьей. Здесь были также две ванные комнаты. Одна из них была в личном распоряжении директора и являлась предметом постоянного раздражения гостей пансионата, потому что во второй ванной постоянно что–то ломалось, и ей нельзя было пользоваться. В то же время, по странному стечению обстоятельств, «частная» ванная функционировала постоянно. Из коридора на втором этаже также можно было выйти на обширную террасу, расположенную над салоном. Кроме того, на южной стороне дома был длинный, общий для всех комнат, балкон. Он соответствовал террасе на первом этаже.
Третий этаж был немного меньше. Там было только шесть комнат. Ванной не было, только душ. Но и здесь на южной стороне дома был точно такой же балкон.
Сейчас большинство этих помещений пустовало. Хотя октябрь в Закопане принадлежит к наиболее теплым и солнечным месяцам в году, поездки в горы в это время как–то не приняты. Большинство людей предпочитает мокнуть в Закопане в августе, вместо того чтобы пользоваться солнцем золотой польской осени.
Внизу жили инженер Адам Жарский, работник одного из металлургических заводов Нижней Силезии, и пани профессор Мария Роговичова, работающая в Отделе фармакологии Медицинской академии в Белостоке.
На втором этаже большую комнату занимал золотых дел мастер Мечислав Доброзлоцкий. Здесь же, рядом, находилась комната пани Зоей Захвытович, начинающей киноактрисы, жены главного редактора одного из варшавских еженедельников. По соседству жил Ежи Крабе, литературный критик. Следующую комнату занимала семья Загродских. Он — директор проектного бюро в Варшаве, она — «при муже», мать двоих детей. Это семейство на несколько дней выехало в Чехословакию. Следующие две комнаты занимал директор с семьей. Временно он пребывал в состоянии «соломенного вдовца», так как его жена отправилась вместе с Загродскими. Отец, с помощью горничных, занимался воспитанием двух симпатичных, живых мальчиков, но не было дня, чтобы они чего–нибудь не испортили.
Третий этаж занимал журналист из Варшавы, Анджей Бурский. Он печатался в разных еженедельниках, специализируясь на преступлениях и судебных процессах. В последнее время напечатал также детективную повесть, описывающую запутанное убийство, совершенное в одной из примерочных кабинок Дома товаров в наиболее оживленное время. Рядом с ним жила Барбара Медзяновская, служащая в торговом представительстве большого американского химического концерна. В силу своего служебного положения пани Медзяновская владела несколькими иностранными языками и часто выезжала за границу. Иногда она занималась переводами с иностранных языков. Судя по ее одежде, американский концерн не забывал о своей польской сотруднице.
Следующее помещение занимал молодой ташист Павел Земак. Он постоянно ссорился со всеми остальными, утверждая, что они ничего не понимают в настоящем искусстве, а любуются только цветными картинками разных «мазил». В ресторане «Ендрусь», куда все жильцы пансионата часто выбирались, чтобы потанцевать, художник Земак демонстративно заказывал ликер и кусочек сельди либо грушу и рюмку водки, которую выпивал одним залпом. Во всем остальном это был «золотой парень» и прекрасный компаньон. Он великолепно знал Татры. В свои, как говорил Павел, «счастливые годы» он даже занимался альпинизмом. Именно Земак и пани Медзяновская были инициаторами всех горных прогулок. Сегодня им удалось вытащить на одну из них даже достаточно полнотелую пани профессора и ювелира, который до сих пор утренние часы проводил за работой.
И теперь, вернувшись в свою комнату, Мечислав Доброзлоцкий вынул из шкафа комплект инструментов и, вооружившись увеличительным стеклом, продолжил работу над перстнем эпохи Возрождения с большим, грубо отшлифованным бриллиантом. Только когда прозвучал гонг, призывающий на ужин, ювелир запер шкатулку и спустился вниз.
К удовольствию Рузи гости сошли на ужин пунктуально. Только одно место какое–то время было свободным. Это пани Зося ожидала, когда все гости займут свои места за столом, чтобы, как обычно, сделать грандиозный выход и продемонстрировать новый туалет. На этот раз это было шелковое зеленое узорчатое платье в форме колокола, оно было таким коротким, что открывало ноги едва ли не до середины бедра. Теперь стало ясно, почему пани Захвытович не пошла с инженером в кафе. Время до ужина она явно провела у парикмахера. Результатом этого визита была высокая, почти на четверть метра, прическа.
— Прекрасное платьице, и цвет хороший, — ехидно заметил художник, — жаль только, что вам не хватило нескольких сантиметров материала.
Обе присутствующие женщины улыбнулись, а горничная отвернулась, чтобы скрыть, что осмелилась смеяться над гостьей. Но все это нисколько не изменило настроения пани Зоси, которая не могла понять, что колени — это наименее красивая часть женской ноги и демонстрация их красоты не прибавляет. Она была счастлива, что ей удалось привлечь внимание всего общества. В своем воображении она уже видела себя входящую в коротеньком платье в большой зал на втором этаже ресторана «Ендрусь». Все разговоры обрываются, и все глаза смотрят на нее, идущую через зал в сопровождении двух молодых красивых молодых людей.
Ужин прошел без инцидентов. Ювелир продолжал разговор о своих драгоценностях с пани профессор. Пани Зося сидела неподвижно, чтобы не помять платья и не испортить прически. Художник молчал, а пани Бася дискутировала с паном Крабе на тему последних спектаклей английского театра, который недавно гастролировал в столице. Инженер перебросился несколькими ничего не значащими замечаниями с журналистом и первым встал из–за стола.
— Прошу прощения, что не дожидаюсь окончания ужина, но я должен исправить этот несчастный телевизор, иначе мы не сможем посмотреть «Кобру».
Он слегка поклонился и покинул столовую, направляясь в салон. Через несколько минут оттуда донеслись свистящие и пищащие звуки, которые свидетельствовали о том, что квадратный ящик не сдается без борьбы.
Тем временем остальные спокойно заканчивали ужин. Первым встал из–за стола пан Доброзлоцкий.
— Идете к телевизору? — спросила пани Бася.
— Нет. Судя по отголоскам, доносящимся из салона, пока туда незачем идти. Я загляну туда, когда начнется «Кобра». Пани Рузя, будьте так добры, принесите мне через час полчашки чая. Я должен принять лекарство.
— Вы плохо себя чувствуете после сегодняшней прогулки? — забеспокоилась пани профессор.
— Напротив, я чувствую себя, как молодой бог. Только не забываю, что мне уже пятьдесят восемь и у меня гипертония. Поэтому, хочешь не хочешь, а каждый день я должен глотать свои таблетки.
Когда ювелир исчез на лестнице, ведущей на второй этаж, художник заметил:
— Интересно, а сколько ему заплатили за изготовление этих экспонатов? Наверное, он заработал несколько хороших кусков. Ведь эти драгоценности стоят миллион злотых.
— Миллион? У меня, правда, нет миллиона, но я охотно бы купил эту шкатулочку за вашу цену. И неплохо бы на этом заработал, — заявил журналист. — По крайней мере, миллиона полтора.
— Но здесь бы их никто у вас не купил.
— Неизвестно. Есть люди, у которых есть деньги, и есть также такие, которые поддерживают контакты с иностранцами. Хотя бы пани Бася. Среди своих американцев она наверняка нашла бы любителя подобных вещей, ему оставалось бы только потихоньку передать доллары и потом вывезти эти украшения. Хотя бы в своем автомобиле, правда?
Пани Бася не ответила на этот вопрос, взглянула на часы и, вставая из–за стола, заметила:
— Уже половина восьмого. Я иду в «Кмициц». Мы договорились там встретиться со знакомой.
Она вышла из столовой, пошла наверх и через несколько минут сидящие за столом увидели, что она вышла из «Карлтона».
— Сколько пани Бася может зарабатывать? — заинтересовался пан Крабе.
— Судя по расходам, — ответил журналист, — много. Она пользуется исключительно французской косметикой. Я не видел на ее ногах туфель иных, чем итальянские. Платья ее тоже самого высшего класса. Она называла имя портнихи, живущей на Хожей. Это самое элегантное и самое дорогое ателье в Варшаве. Думаю, что кроме официальной зарплаты она при каждом случае получает разные подарки от американцев. Переводы книг тоже приносят ей немало денег.
— Во всяком случае, это хорошая должность. Думаю, что она получает не меньше четырех тысяч злотых, а с подарками выходит значительно больше.
Пани профессор улыбнулась.
— Я знаю, что пани Бася испытывает серьезные финансовые затруднения. Она жаловалась, что ей необходимы шестьдесят тысяч злотых для того, чтобы закончить строительство квартиры. Что ж, я тоже вас покидаю. Мне удалось сегодня достать в киоске «Ле Монд». До начала «Кобры» мне хотелось бы его просмотреть.
Пани Зося время от времени нервно посматривала на часы.
— Что–то не видно «гуральской гвардии», — заметил редактор.
— Не беспокойтесь. Придут! Но я тоже должна идти наверх. Мне надо собраться и поправить прическу.
— Не мешало бы и удлинить платье, — буркнул художник, но пани Зося, по–видимому, уже не слышала этих слов, так как отреагировала на них лишь молчанием.
— Я все время думаю, пан Павел, или это полная идиотка, или очень хитрая бабенка, — сказал журналист. — Она одевается так, что проститутки перед «Полонией» в сравнении с ней выглядят образцом добродетели. Каждый вечер она лепечет мужу по телефону нежные слова, а… мы знаем, как все обстоит.
— Она наверняка не идиотка, — возразил художник, — она очень даже умна. Если бы она скромно одевалась и не шокировала всех своим поведением, никто бы ее не заметил. Внешность, в сущности, посредственная, а фигура? Как художник, я в этом разбираюсь. До модели ей очень далеко. Однако благодаря тому, что она умеет привлечь к себе внимание, ей удалось подцепить именно такого мужа, какой ей был нужен. Имеющего хорошее положение, неплохие доходы и возможности вывести свою молодую жену в высший свет, что ей и было нужно. Итак, сегодня эта, как вы говорите, «идиотка» — жена главного редактора и в этом качестве бывает на раутах и приемах в посольствах и хозяйничает в редакции супруга.
— Вы знаете этого человека?
— Очень порядочный человек. Но пани Зосенька сумела обвести его вокруг пальца. И в отношении собственной жены Анджей совершенно утратил критический взгляд. Он безоговорочно верит всему, даже тому, что женушка его боготворит.
— Это не так?
— Наверное, нет. Это холодная и расчетливая женщина. Из тех, которые по трупам идут к своей цели.
— Но ведь она ее уже достигла.
— Нет. Это только первая ступенька ее карьеры. Теперь она борется за свое место в кино и славу великой актрисы.
— Может быть, у нее действительно талант?
— Бездарной ее, наверное, нельзя назвать. Но таких, как она, и даже с лучшими физическими данными, сотни, если не тысячи. И они никогда не получают не только роли, но даже крошечной рольки хотя бы в каком–нибудь халтурном фильме.
— А пани Зося?
— А пани Зося благодаря своей наглости, связям мужа и даже легкому шантажу, что обеспечит соответственный уровень критики, получила, правда, всего лишь эпизод, но в хорошем фильме. И сумела так устроить, что каждый критик, пишущий об этом произведении, заметил там ее присутствие и тепло о ней отозвался. Поэтому и киношники быстро сообразили, откуда ветер дует, и наша героиня сыграла следующую, уже несколько большую роль. И так капелька по капельке пани Захвытович создала о себе мнение как о восходящей звезде нашего экрана.
— Но, видимо, она уже исчерпала все свои возможности?
— Нет. Это только начало. Зося знает, что, как говорят французы, даже господь Бог нуждается в колокольном звоне. Поэтому она так заботится о более шумной рекламе. Эти экстравагантные наряды, да и эта ее «гуральская гвардия».,.
— А эти ей зачем?
— Как зачем? Чтобы все видели, какой она имеет успех к какая она демоническая, развратная женщина. Готов голову дать на отсечение, что пани Зося все хладнокровно рассчитывает и никоим образом не нарвется ни на какой скандал, который мог бы оттолкнуть от нее Анджея. Этот муж ей еще нужен, хотя не знаю, на какой срок. Во всяком случае, она руководствуется принципом, «пусть обо мне говорят плохо, лишь бы говорили много». Эти гуральчики, наверное, ничего не смогли у нее добиться, кроме поцелуев. Но благодаря им даже мы говорим о пани Зосе гораздо больше, чем она этого стоит.
— Я вижу, вы ее хорошо знаете?
— Так случилось, что в прошлом году я был свидетелем нескольких разговоров, которые пани Захвытович вела со своими приятелями. Кроме прочих, там был и инженер, которого она тогда использовала в качестве своего «гвардейца». Как–то она делилась и своими жизненными планами.
— Интересно?
— Я тоже сначала принимал ее за кретинку. А сегодня, спустя год, вижу, как настойчиво и последовательно эта пани реализует свои намерения. Думаю, что, постоянно играя роль «идиотки», ей удастся шагнуть и дальше.
— Куда?
— Ее целью теперь является получение самой большой популярности в стране и соответственной материальной базы для выезда за границу. Она рассчитывает, что найдет там еще какого–то мужчину, который, как Анджей в Польше, даст ей соответственное положение в мире кино.
— И вы верите, что это ей удастся?
— Откуда я знаю? Сейчас, как это видно по нашей Зосеньке, только наглость одерживает верх. И — вперед, по трупам.
— И все–таки одолеть эту вторую ступень будет значительно труднее. И главная трудность — найти деньги. За границей карьеры, сделанные Золушками, принадлежат легендам. Там каждый старт требует определенных средств.
— Кто–кто, а пани Захвытович прекрасно отдает себе отчет в этом.
— В Польше нет таких дельцов, которые могли бы вложить деньги в это дело. А даже если были бы, сомневаюсь, что они сочли бы, что стоит рискнуть.
— Поэтому наша звезда и не ищет дельца. Скорее, опекуна, который имел бы деньги на финансирование прихотей жены или любовницы.
— И такого здесь не найдет.
— Поэтому она и приглядывается, где можно раздобыть деньги на дальнейшую карьеру. Скажите, вы видели когда–либо, чтобы пани Зося за что–нибудь платила? Даже косметику, которая у ней имеется, привозят ей знакомые из–за границы в подарок. Здесь, в Закопане, мы, мужчины, всегда платим за нее. В Варшаве она заставляет мужа соблюдать строжайший режим экономии. Я знаю также о разных мелких аферах, находящихся на грани нарушения уголовного кодекса, — какие–нибудь протекции при распределении гаражей из спецфонда и так далее, которые Зосеньке принесли несколько десятков тысяч.
— Всего этого мало. В битве за большую карьеру сражаются золотыми пулями.
— Не беспокойтесь. Эта Жанна д'Арк знает об этом и позаботится о соответственном запасе амуниции. Она начнет сражение, когда будет достаточно вооружена.
— Хм–м–м, — буркнул журналист. Было видно, что доводы пана Земака его не убедили окончательно. Он потянулся за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Художник не курил, поэтому Бурский неохотно поднялся со стула и направился в сторону лестницы.
— Надеюсь, что нашему мастеру удастся все же исправить этот несчастный телевизор. Надо признать, что за дело он взялся энергично. Писк и свист слышен, наверное, по всему Закопане.
Художник допил чай и также отправился в свою комнату. Тем временем в столовую вошла пани Бася Медзяновская. Она была в коричневой куртке из овечьей кожи.
— Вы уже вернулись? — удивилась горничная, убирающая со столов.
— Да. Я условилась встретиться в «Кмицице» со своей знакомой, но она меня подвела. Я посидела пятнадцать минут и пошла обратно. Лучше посмотрю телевизионные новости.
— Ничего из этого не выйдет. Пан Жарский все еще его ремонтирует.
— Тогда я пойду к себе, — решила Медзяновская и вышла из столовой.
Она прошла через коридор и начала подниматься по лестнице. Пани Рузя вернулась к прерванной работе. Она собирала посуду и складывала ее в лифт, который был предназначен для транспортировки посуды из кухни, расположенной в подвале. Потом она сняла все скатерти, сложила их и тоже отправила вниз. Из стенного шкафа она достала чистое белье и снова накрыла столы. Завтра утром гости буду завтракать за чистыми столами. Так прошло около сорока минут.
— Как там, пани Рузя, насчет моего чая? — раздался вдруг голос ювелира, который стоял в дверях столовой.
— Но ведь вы просили через час, — объяснила горничная, — я еще не заказала его на кухне.
— Ничего страшного, — улыбнулся Доброзлоцкий, — я просто напомнил вам по случаю, потому что спускался позвонить. Итак, через четверть часика. Хорошо?
— Обязательно принесу.
Ювелир повернулся, и через минуту легкий скрип ступенек засвидетельствовал, что он возвращается к себе. Через несколько минут в столовую заглянул директор, который дал Рузе несколько поручений, и тоже удалился к себе. На первом этаже воцарилась тишина, время от времени прерываемая звуками, доносящимися из телевизора. Доходило девять часов.
— Прошу внимания, — раздался громкий голос инженера Жарского, который говорил так, чтобы его слышали жители пансионата на всех этажах, — телевизор отремонтирован. Через пять минут «Кобра».
— Браво гениальному механику! — крикнул с третьего этажа журналист. На втором кто–то захлопал в ладоши.
— Я сразу говорила, — успокоилась горничная, — что кто–кто, а пан инженер его отремонтирует. А то на прошлой неделе за это взялся сам пан директор, так на другой день Ясю пришлось отвозить его в город к механику.
— Если бы там была серьезная поломка, то и я бы ничего не смог сделать, — скромно заметил инженер. — Но там ничего не было. Он был просто не настроен. Я еще кое–что там подкрутил, зато теперь он прекрасно работает.
Общество медленно собиралось. Пани профессор сошла сверху, хотя жила на первом этаже. Появилась и пани Зося с плащом на руке. Ее «гвардия», по–видимому, опаздывала, потому что, хотя доходило девять, никого из поклонников не было. За пани Захвытович появились в салоне художник и журналист. Через минуту сошла пани Медзяновская. Бегом влетели два сына директора, за ними следом пришел и он сам. Пан Крабе спустился вниз, но, вспомнив, что забыл сигареты, вернулся и через минуту вошел в салон, держа в руках пачку «Вавеля» и коробку спичек. Сбоку уселась пани Рузя и портье, пан Ясь.
— Только пана Доброзлоцкого не хватает нам до полного комплекта, — заметил журналист.
— Ах, я растяпа! — воскликнула Рузя. — Совсем забыла о чае для пана Доброзлоцкого. Наверное, он его ждет, — и выбежала из салона в кухню. Минутой позже можно было заметить ее на лестнице, несущую на подносе чашку чая. «Кобра» еще не началась, на экране телевизора мелькали кадры хроники «По стране и по всему миру», когда вдруг все услышали звон стекла наверху и отчаянный крик Рузи:
— Иисус! Мария! На помощь!
Минутой позже Рузя, бледная как бумага, сбежала по лестнице и остановилась в дверях салона.
— Несчастье! Пан Доброзлоцкий лежит на полу. Там лужа крови.
Все сорвались со своих мест. В дверях, ведущих в коридор, образовалась пробка. Каждый хотел первым выйти из салона и кинуться наверх. Первому удалось это директору. Второй — пани Медзяновской. За ними поспешно шли остальные гости, портье и горничная.
На втором этаже дверь в комнату Доброзлоцкого была широко открыта, как ее оставила Рузя. Перед ней валялся поднос, виднелось мокрое пятно от разлитого чая и было рассыпано разбитое стекло. Внутри комнаты, прямо у порога, вниз лицом лежал ювелир.
На голове его было большое красное пятно, контрастирующее с сединой волос. На паркете около головы образовалась лужица крови.
— Ах! — вскрикнула пани Зося и потеряла сознание, падая в объятия стоящего рядом с ней инженера. На помощь ему поспешил пан Крабе, и вместе они занесли актрису в ее комнату.
Тем временем директор и пани профессор склонились над лежащим.
— Он еще жив, — сказал директор, — дышит.
— Немедленно принесите аптечку и бинт, — приказала пани профессор, — я наложу ему временную повязку, и нужно вызвать «скорую помощь».
— Ясь, — приказал директор, — позвоните в «скорую помощь», пусть приедут как можно быстрее. А потом — в милицию.
Ясь и Рузя сбежали вниз. Через несколько минут Рузя вернулась, принеся все содержимое аптечки, какой располагал «Карлтон». Мария Роговичова взяла у нее из рук марлю, бинт и два пузырька с дезинфицирующим раствором.
— Хоть я только фармацевт и много лет уже не имела дела ни с чем подобным, но думаю, что сумею наложить повязку, чтобы остановить кровь. Боюсь, однако, что у него повреждена черепная кость. По–видимому, Доброзлоцкий споткнулся и упал так неудачно, что разбил себе голову.
— Какой несчастный случай! — причитала горничная.
— Боюсь, что это не несчастный случай, а преступление, — заметил инженер и добавил, повернувшись к директору: — Хорошо, что вы велели вызвать милицию. Может быть, положить его на топчан?
— Нет, — запротестовала Роговичова, ловко бинтуя голову бесчувственного ювелира. — Не стоит его трогать, давайте положим ему только подушку под голову. Остальным пусть, займется врач. Думаю, что милиция тоже будет довольна этим, так как увидит раненого в том положении, в каком его нашла пани Рузя.
— Пойдемте вниз, — предложила Медзяновская, — здесь достаточно пани профессора и директора. Мы не можем тут ничем помочь, только путаемся под ногами.
— Правильно, — поддержала ее Роговичова. — Идите в салон и ждите «скорую помощь» и милицию.
В мрачном настроении жители пансионата спустились в салон, где на голубом экране телевизора мелькали персонажи «Кобры».
— Вот вам и «Кобра», — саркастически заметил инженер. — Благодарю за удовольствие, — сказал он и полез в карман, ища что–то, потом направился в свою комнату, дверь которой находилась в коридоре, рядом с салоном.
Остальные сидели молча. Тишину прервал только директор, который появился в дверях салона.
— Что, Ясь дозвонился до «скорой помощи»? — спросил он.
— Он не смог дозвониться с нашего телефона и пошел в «Соколик», — ответила горничная.
— А как там пан Мечислав? — спросила пани Бася.
— Жив. Пани профессор говорит, что ему нужна немедленная операция. Она утверждает, что будет жить, но он до сих пор без сознания.
— Так для него лучше, меньше приходится терпеть.
В эту минуту вернулся портье. Он дозвонился до «скорой помощи», воспользовавшись аппаратом в вилле «Соколик». Они уже выслали машину с дежурным врачом. Он разговаривал также с милицией, которая сейчас должна приехать.
— Пусть Ясь отворит ворота, — сказал директор, — чтобы обе машины смогли въехать во двор.
Портье вышел, а в салоне появилась пани Зося, которая немного пришла в себя. В эту минуту входная дверь. открылась, и в холл вошли два молодых человека. Они были одеты в плащи, промокшие от дождя. Увидев в салоне пани Зоею, они ускорили шаги.
— Пани Зосенька, просим прощения за опоздание. Вам пришлось нас ждать, но это вина Яцека. Но… Что случилось? Почему у вас такие похоронные лица?
— Я советую вам как можно быстрее покинуть «Карлтон». Случилось несчастье. Пан Доброзлоцкий, один из гостей нашего пансионата, — проинформировал их журналист, — тяжело ранен. Мы еще не знаем, что это: несчастный случай или преступление. Во всяком случае, сюда сейчас приедут милиция и «скорая помощь». В этой ситуации никто не может покинуть виллы, и не может быть и речи о том, чтобы пани Зося смогла пойти с вами на дансинг.
На лицах молодых людей появилось удивление, которое быстро сменилось испугом.
— Вы правы, лучше нам слинять отсюда, прежде чем появится милиция. А то им захочется и нас допросить. Сочувствуем и просим прощения. Пани Зосенька, целуем ручки, завтра мы напомним Вам о себе. Ну, Яцек, уходим, — они поклонились и быстро покинули виллу.
Зато вернулся Ясь. Из своей комнаты также вышел инженер. Он шепотом разговаривал с Рузей, как будто о чем–то ее уговаривал.
— Не знаю, согласится ли пан директор? — защищалась горничная.
— Наверняка. Ему самому очень пригодится чашка хорошего, крепкого кофе. Я как раз прошу, — обратился он к собравшимся в салоне, — пани Рузю, чтобы она сварила нам крепкого кофе.
— О, да, — инженера поддержала пани Бася, — побольше горячего, крепкого кофе. Очень просим вас, пани Рузя.
— Может быть, вам помочь? — предложил инженер.
— Нет, благодарю вас. Только чтобы пан директор не рассердился.
— Это мы берем на себя, — заверил ее пан Крабе.
Вновь наступила тишина. Наконец послышался шум подъезжающей машины, потом открылась входная дверь и в ней появился мужчина в белом халате, на который был наброшен непромокаемый плащ.
— Вы вызывали «скорую помощь»? Где больной?
— Да. Несчастный случай. Тяжелое ранение головы, — информировала его пани Медзяновская, — прошу вас, пан доктор, на второй этаж.
Врач наклонился над лежащим на полу ювелиром.
— Я наложила ему временную повязку, — пояснила пани профессор, — я фармацевт. Было сильное кровотечение. Боюсь, что повреждена черепная кость. Думаю, что ему необходима немедленная трепанация и переливание крови.
— Почему не положили его на топчан?
— У нас есть подозрение, что это не несчастный случай, а преступление, — объяснил директор, — мы уже вызвали милицию. Они сейчас приедут. Нам казалось, что лучше оставить все так, как было тогда, когда мы его обнаружили.
— Правильно, — заметил врач, — милиция не любит, когда «уничтожаются вещественные доказательства». Только бы они поскорей приехали. Мне тут, собственно, делать нечего. Я сделаю ему укол для поддержания сердечной деятельности и позвоню в больницу, чтобы готовили операционную. Только бы эта милиция…
Как бы в ответ на этот призыв на лестнице послышались шаги, и на второй этаж поднялись трое мужчин в форме милиционеров.
— Подпоручник Анджей Климчак из Комендатуры милиции, — представился старший по чину. — Что случилось?
Директор объяснил ему происшедшее.
— Надеюсь, что никто не касался тела и ничего в комнате не трогал?
— Он жив, — пояснил врач, — его нужно немедленно оперировать. Я должен его сейчас же забрать в больницу.
— Я только наложила ему временную повязку и подложила подушку, — пояснила пани профессор.
— Хорошо, — сказал офицер. — Можно его допросить?
— Он без сознания. Даже если операция удастся и пациент выживет, то он еще несколько дней будет в бессознательном состоянии. Могло случиться и так, что мозг настолько поврежден, что сознание к нему никогда полностью не вернется.
— Ничего не поделаешь! Попробуем обойтись без потерпевшего.
Врач кивнул подпоручнику головой и пошел за водителем и санитаром. Они пришли с носилками, на которые осторожно уложили Доброзлоцкого, не менее осторожно снесли его вниз и положили в машину. Тем временем врач связался с больницей, чтобы предупредить, что везет больного, нуждающегося в немедленной операции.
— Минуточку, — задержал врача офицер милиции, — как вы думаете, каким образом было совершено преступление?
— У больного, — ответил врач после некоторого размышления, — обширная рана на затылке, нанесенная каким–то тупым орудием. Судя по положению тела, потерпевший, вероятно, стоял у стены, спиной к комнате. Может быть, он хотел включить свет и тогда споткнулся и ударился головой об угол топчана либо получил сильный удар по затылку.
— Если бы он мог сказать хотя бы три слова, — вздохнул директор.
— Это ничего бы не дало. Если он упал, то не будет помнить, как это произошло. А если его ударили, то он не мог видеть напавшего.
Врач простился с директором пансионата и офицером, и машина «скорой помощи» с включенной сиреной помчалась в сторону городской больницы.
— Если принять гипотезу о преступлении, — спросил подпоручник Климчак, — то каков мог быть его мотив?
— Пан Доброзлоцкий — ювелир. Но не простой. Это золотых дел мастер, работающий с дорогими металлами. Отправляясь в Закопане, он взял с собой ценные украшения, которые готовил к выставке в Италии. Они, вероятно, стоят несколько миллионов злотых.
— Где он их держал?
— В металлической шкатулке.
— В таком случае мы сделаем обыск в комнате и проверим, все ли находится на месте.
Трое милиционеров, которые до сих пор входили в комнату только для того, чтобы сделать фотографии и проверить содержимое карманов ювелира, теперь перешагнули порог, внимательно осматриваясь. Комната была хорошо обставлена, но, как это обычно бывает в такого рода пансионатах, достаточно шаблонно. В углу находился умывальник с лампой под полочкой. Дальше стоял большой туалетный столик с зеркалом, за ним шкаф, все из орехового дерева. У противоположной стены располагалась невысокая кровать, за ней топчан. Поскольку у стены имелся выступ, кровать стояла не вплотную к стене, а была немного отодвинута. Квадратный столик и два стула дополняли меблировку.
Подпоручник осторожно приоткрыл дверцу шкафа. Там висели костюм, ветровка и брюки. На полках находилось белье. Выше лежали, уложенные на фланельке, разные ювелирные инструменты. Шкатулки, однако, нигде не было.
— Пан подпоручник, — крикнул один из милиционеров, — в двери выбито стекло.
Дверь, выходящая на балкон, была не заперта, а стекло над ручкой было разбито. На балконе валялись его обломки.
Соблюдая осторожность, чтобы не затереть каких–либо следов, милиционеры вышли на балкон. Он был общим для всех комнат, расположенных по южной стороне здания. Окна были темные. Жильцы этих комнат находились в салоне на первом этаже.
— Здесь лестница, — сказал подпоручник, указывая на лестницу, прислоненную к балюстраде, — по ней залез бандит, выбил стекло и проник в комнату. Его, видимо, спугнул возвращающийся в комнату ювелир. Преступник, вероятно, стоял около умывальника и, когда Доброзлоцкий вошел в комнату, нанес ему удар по затылку. Потом он взял шкатулку и убежал той же самой дорогой.
— Поищем внизу, может быть, он оставил какие–нибудь следы.
— Сомневаюсь, — поморщился подпоручник, — с девяти часов идет дождь. Скорее, нужно искать их в комнате. Может быть, преступник оставил отпечатки пальцев?
Милиционеры вернулись в комнату. Один из них вынул из чемодана специальные приспособления для снятия отпечатков пальцев. Их было много на шкафу, туалетном столике и на ручках обеих дверей. Второй из подчиненных подпоручника Климчака накинул плащ и пошел «обследовать территорию».
— Пан подпоручник, — спросил директор, — гости могут вернуться в свои комнаты? Пока мы попросили всех посидеть в салоне.
— Дело уже почти выяснено, но пусть еще немного подождут, для порядка мы должны их допросить.
В эту минуту вернулся милиционер, который искал следы преступника снаружи. В руках он держал металлическую шкатулку.
— Лежала в каких–нибудь десяти метрах от дома, — объяснил он, — у сетки, окружающей виллу. По–видимому, бандит слез с лестницы, открыл шкатулку, забрал ее содержимое, а тяжелую металлическую коробку выбросил. Она открыта и пуста.
— Итак, мы уже знаем, что украшения были похищены. Знаем также, что преступник вошел и скрылся через балкон, на который залез по лестнице. Но чем он нанес удар? Все говорит о том, что вначале он собирался только совершить кражу.
— Может быть, он ударил этой шкатулкой, — предположил один из милиционеров, — она достаточно тяжелая, чтобы разбить ей кому–нибудь голову.
— Нет, — возразил второй, — шкатулка была бы очень неудобна для этой цели. Ее невозможно крепко ухватить, да и размахнуться тоже неудобно. Он должен был ударить чем–то другим. Может быть, ломом?
— Тот, кто идет красть, не берет с собой лом. А может быть, у ювелира был какой–нибудь молоток? Надо спросить горничную.
— В любом случае, мы должны будем допросить и прислугу, и гостей, и вас также, — подпоручник повернулся к директору, который все еще ассистировал милиции в ее поисках.
— Если я могу обратиться с просьбой, то я попросил бы, чтобы сначала допросили горничную, портье и меня. Несмотря на это несчастье, жизнь пансионата должна идти как обычно. Гости, как обычно, должны утром получить завтрак, а потом обед и ужин. Должна также быть произведена уборка. У нас очень много работы, поэтому было бы хорошо, если бы прислуга была освобождена от дачи показаний в первую очередь. Гости могут немного подождать. Если попозднее лягут, то утром смогут отоспаться, а мы должны быть на ногах чуть свет.
— Хорошо, — согласился подпоручник, — впрочем, это просто формальность. Мы и так уже знаем, что преступник проник в здание снаружи и сбежал через балкон. Пойдемте вниз. Допросы мы будем вести в столовой. Пусть гости ждут в салоне. Могут, если захотят, включить телевизор, послушать радио. Сначала мы допросим горничную, потом портье, а затем вас, пан директор.
— Большое спасибо.
Все четверо спустились по лестнице на первый этаж. В холле взгляд подпоручника пал на канапе.
— А это что? — спросил он.
На канапе лежал большой, тяжелый молоток.
Один из милиционеров подошел к канапе, осторожно, через тряпочку, взял молоток и стал его внимательно осматривать.
— Он самый, — сказал он, — после совершения преступления его вытерли, но недостаточно тщательно. На рукоятке, у самого молотка, явно видны два маленьких пятна. Свежая кровь. А на молотке остались два коротких седых волоса, именно такие, какие были у потерпевшего. Не подлежит сомнению, что этот молоток послужил орудием преступления. Экспертиза, вероятно, это подтвердит.
— Пан директор, прошу вас, пройдите в салон, — распорядился офицер, — мы будем всех вызывать поочередно.
Директор, не возражая, направился в правую сторону коридора. Милиционеры пошли влево. Гости сидели в салоне. На столе стоял большой кофейник и две пустые чашки. Все пили кофе.
— Хорошо, что Рузя догадалась сварить кофе, — похвалил ее директор, — надеюсь, что и для меня что–нибудь осталось.
Горничная подала ему чашку.
— Нас всех будут допрашивать. Но, впрочем, это просто формальность, — повторил директор слова подпоручника, отпивая кофе, — уже и так известно, что преступник проник сюда через балкон, ударил ювелира и ушел той же самой дорогой. По пути он выбросил шкатулку. Милиция ее нашла. Жаль, что идет дождь, потому что он смыл все следы, которые могли остаться на лестнице, прислоненной к балкону.
Жители пансионата слушали эти слова с огромным интересом. Только портье, видимо, собирался что–то сказать, но все–таки промолчал.
Тем временем в столовой милиционеры коротко посовещались.
— Пан подпоручник, — сказал старший сержант, тот, который искал отпечатки пальцев в комнате Доброзлоцкого, — но если преступление было совершено этим молотком, значит, преступник вовсе не пришел снаружи. Ведь после того, как он ударил ювелира, он не мог снова войти в дом и подбросить молоток. Он взял бы его с собой. Что–то тут не сходится.
— Но ведь у нас есть лестница, выбитое стекло и шкатулка, которая валялась во дворе, — подпоручник защищал свою версию, — наверное, горничная или кто–нибудь из гостей забрал сверху молоток и автоматически положил его на канапе в холле. Скорее всего, Рузя, в тот момент, когда испуганная сбежала со второго этажа, чтобы забить тревогу. Не отдавая себе отчет в том, что делает, схватила молоток. А когда пришла в себя, бросила его на канапе.
— Могло быть и так, — сержант оставался при своем мнении, — но тогда молоток был бы больше испачкан кровью или, по крайней мере, на канапе были бы следы крови. Я говорю вам, что это один из тех, кто сидит в салоне, раскроил голову этому ювелиру и стащил бриллианты.
— Что же делать? — подпоручник был в нерешительности. Он всего месяц назад закончил офицерскую школу в Шчитне и получил свое первое назначение в Закопане. Надо же было такому случиться, что в самом начале службы ему пришлось столкнуться с делом, значительно превышающим обычный круг функций Комендатуры милиции. Еще большей неудачей было то, что комендант как раз был в отпуске, а его заместитель был вызван в служебную командировку в Краков. В комендатуре остались только он, свежеиспеченный подпоручник, подофицеры и рядовые.
— Я бы посоветовал вам, пан подпоручник, вызвать из комендатуры еще трех человек. Вы бы допрашивали здесь жителей пансионата, а мы произвели бы тщательный обыск во всех комнатах. Может быть, найдем эти бриллианты? Если преступник живет в «Карлтоне», у него было очень мало времени на то, чтобы их спрятать. А может, он так уверен в своей безопасности, что держит их при себе? Если пан подпоручник позволит, я дам поручение водителю, чтобы он поехал за коллегами.
— Трех — это слишком много. Мы не можем совсем оголить комендатуру. Пусть привезет двоих. А мы тем временем послушаем горничную и портье. Я думаю, что они тут ни при чем, но они могут рассказать много интересного.
— Пан подпоручник, вы только не обижайтесь, — сказал второй милиционер, — но это трудное дело. Я знаю, что в доме отдыха Министерства внутренних дел как раз сейчас проводит свой отпуск полковник Эдвард Лясота из Главной комендатуры. Я хорошо его знаю, потому что он часто приезжал к нам по служебным делам, тогда, когда был еще в чине майора и работал в отделе кадров. Я слышал, что теперь он следователь по особо важным делам в Главной комендатуре. Полковник — хороший мужик. Если ему позвонить, он, наверное, согласится нам помочь. Сейчас не слишком поздно, всего десять часов, вряд ли он спит.
Подпоручник поморщился.
— Боюсь, что, во–первых, этот пан не согласится, а потом, после возвращения в Варшаву, скажет кому надо, что в этом Закопане самого простого дела не могут распутать и ночью вытаскивают отпускников из дома отдыха Министерства внутренних дел прямо из кроватей. И сразу последует телефонный звонок из Варшавы с соответствующим внушением. А потом комендант нам покажет!
— Полковник Лясота никому свинью не подложит. Я помню, что при прежнем коменданте мы сделали одну капитальную глупость. Он приехал из Варшавы, все исправил и так устроил дело, что все закончилось благополучно. Если бы он хотел нам навредить, наш старик тогда крепко бы получил по мозгам.
Климчак все еще колебался.
— Лещинский прав, — сказал сержант, — я этого полковника тоже знаю. Он солидный человек и отличный специалист. Вы сами видите, пан подпоручник, что дело чертовски трудное. Эти гости в «Карлтоне» не первые встречные. Инженер, художник, журналист из Варшавы, какая–то американка, профессорша из университета… у каждого наверняка хорошие связи и крепкие тылы. С ними нужно обходиться деликатно, хотя среди них есть тот, который шарахнул молотком по голове ювелира и забрал бриллианты. В этой истории одному легко попасть пальцем в небо. Если полковник будет вместе с нами, то и следствие будет выглядеть серьезнее, и мы воспользуемся помощью специалиста. Вам надо согласиться. Лещинский позвонит полковнику, и мы отправим за ним нашу «варшаву».
В конце концов подпоручник дал себя убедить, а Лещи некий взял на себя обязанность позвонить полковнику. Ответ был положительным. Поэтому подпоручник Климчак решил допросить горничную Рузю, прежде чем полковник появится в «Карлтоне».
Пани Рузя подробно рассказала, как почти точно в десять, еще до начала «Кобры», взяла в кухне чашку с чаем и понесла ее в комнату ювелира. Когда она отворила дверь, в комнате горел свет, а Доброзлоцкий лежал на полу в луже крови. Она так испугалась, что выронила чашку и с криком, кинулась вниз.
— А зачем вы взяли молоток, который лежал около ювелира?
— Какой молоток? О чем вы говорите?
— Этот молоток, — подпоручник показал горничной орудие, которое, как он предположил, вероятно, принес с собой бандит и разбил ювелиру голову.
— Что вы говорите?! — возмутилась Рузя. — Это наш молоток. Утром дети директора вытащили его из чулана с инструментами и что–то мастерили во дворе. Потом не положили его на место, а бросили на лестнице. Когда гости возвратились на обед, то одна из дам чуть через него не перевернулась. Тогда пани Захвытович подняла молоток, принесла его в холл и положила на канапе. Наверное, оттуда его и взяли.
— Вы видели, что этот молоток все время лежал там?
— Я видела молоток, но я же за ним не следила. Хотела даже унести его на кухню, но забыла. Перед ужином он еще лежал в холле.
— А после ужина?
— Потом я не выходила из столовой, подавала ужин и убиралась там.
— А когда вы оттуда вышли?
— Когда пан инженер крикнул, что отремонтировал телевизор. Было без пяти минут девять.
— Вы так хорошо помните время?
— Но ведь в столовой висят часы. Когда работаю, я часто на них смотрю. И тут посмотрела, когда выходила и гасила свет. Было ровно 8.55.
— И вы ни разу не выходили из столовой?
— Нет. У нас есть специальный лифт. Грязную посуду и столовое белье мы отправляем вниз лифтом.
— Припомните, как все происходило после ужина. Кто первый вышел из столовой и когда вышел пан Доброзлоцкий?
— Первым вышел пан инженер, за ним пан Доброзлоцкий. Я хорошо помню, как инженер Жарский сказал: «Я должен отремонтировать телевизор». И через минуту мы услышали всякие звуки из салона. Пан Доброзлоцкий, выходя, попросил принести ему чашку чая.
— А остальные? В какой очередности они выходили?
— Третьей вроде бы была пани Медзяновская. Сказала, что идет в «Кмициц». Потом, может быть, пан Крабе, а может, пани профессор. Пани Захвытович пошла причесаться, потому что собиралась на дансинг. Дольше всех сидели пан редактор и пан художник.
— То, что вы говорите, очень важно. Теперь мы знаем последовательность, в которой жители пансионата возвращались после ужина в свои комнаты. Никто больше не заходил в столовую?
— Заходили. Был директор и пани Бася после возвращения из города. А может быть, наоборот? Сначала пани Бася, а потом пан директор. Помню, что пани Медзяновская вернулась в половине девятого.
— А кому был телефонный звонок, на который вы ответили? — спросил подпоручник.
Горничная смотрела на милиционера взглядом, полным удивления. Таким, каким обычно смотрят на сумасшедших.
— Я ведь уже говорила пану подпоручнику, что все время была в столовой и не выходила отсюда ни на минуту. Сначала подавала гостям ужин, а потом, когда все уже поели и ушли, убиралась.
— Неужели эта работа заняла столько времени? Когда кончился ужин?
— На ужин мы всегда даем сигнал точно в семь. Вот этим гонгом, — пани Рузя показала на большой металлический гонг, висящий на одной из стен столовой, — кто опоздает, тот либо ест все холодное, либо получает только десерт, который всегда стоит на столе. Когда кто–то предупреждает, что придет позднее, тогда я заношу ужин ему в комнату.
— А сегодня носили кому–нибудь?
— Нет. Сегодня все сошли в столовую сразу после семи.
— И долго сидели?
— Нет. Каждый куда–то спешил. Пан инженер, как я уже говорила, съел ужин раньше всех и сразу пошел ремонтировать телевизор. Пани Бася тоже спешила, потому что собиралась в кафе. Другие тоже не сидели и не разговаривали слишком долго.
— Значит, ужин длился примерно сколько времени?
Пани Рузя задумалась.
— Наверное, не дольше сорока минут.
— И потом в столовой уже никого не было?
Горничную эти вопросы очень удивляли.
— Вроде нет.
— Все ушли вместе?
— Помнится, дольше всех сидели за столом пан редактор и пан художник.
— Кто?
— Ну, пан Анджей Бурский и пан Павел Земак. Они пили чай и разговаривали. Потом пан редактор встал и вышел, а пан Земак еще несколько минут посидел один.
— Может быть, вы вспомните и еще раз скажете нам, в какой последовательности гости покидали столовую после ужина.
— Значит, как я уже говорила, первым вышел пан инженер. Сразу после него пани Барбара Медзяновская. Она даже не пошла наверх в свою комнату, только надела в прихожей маленькую кожаную курточку и вышла из «Карлтона». Это уже двое.
— А остальные?
— Но я же специально не следила за этим, — защищалась горничная от расспросов офицера милиции.
— А вы припомните. Это очень важно. Мы уже установили, что первым вышел инженер, потом пани Медзяновская, а двое последних — это Бурский и Земак. А остальные?
Пани Рузя задумалась.
— Так, я уже вспомнила. Сначала я сказала неправильно. Не так было. Теперь я вспомнила точно. Первым вышел пан инженер, и сразу после него пан Доброзлоцкий. Пани Бася вышла только третьей. Остальные сидели еще какое–то время и разговаривали. Потом вышла пани Захвытович, а за ней пани профессор Роговичова. Потом вышел пан Ежи Крабе, а в конце, так, как я говорила, пан Бурский, а через несколько минут после него пан Земак.
— Ну, прекрасно, — обрадовался подпоручник, — один вопрос мы уже выяснили. Значит, минут за пятнадцать до восьми вы остались в столовой одна?
— Да, — согласилась горничная.
— А что было потом?
— Я же уже говорила. Убиралась. Сначала мне нужно было собрать всю посуду, составить ее в лифт и отослать в кухню. Потом я сняла скатерти, подмела и начала накрывать уже к завтраку.
— И всем этим вы занимались до девяти часов?
— А как вы думаете? — горничная немного обиделась. — Уж, конечно, не сидела со сложенными руками.
— Речь не об этом, — подпоручник Климчак пытался исправить ситуацию. — Разумеется, уборка такой большой комнаты требует времени. Меня интересует другое. Находясь все это время в столовой, не заметили ли вы чего–нибудь?
— А что я должна была заметить?
— Ну, например, что кто–то спускался вниз или поднимался наверх?
— Кто–то чужой?
— Не обязательно. Это касается и гостей пансионата.
— Чужой не мог бы войти, чтобы его не заметил портье Ясь. А что касается наших гостей, то пришла только пани Медзяновская. Я видела ее, потому что она зашла в столовую. Ведь из этой комнаты не видно, кто входит в холл и на лестницу.
— Ну, вы не совсем правы. Не видно с того места, где мы сидим, но от тех столиков, стоящих посредине, напротив входной двери, видно и весь коридор, и часть холла, и даже начало лестницы.
— За теми столиками, о которых вы говорите, — объяснила горничная, — сейчас никто не сидит. Гостей мало, и они сидели все за этим большим столом у стены. И когда я убиралась, то все время была в той части комнаты. Никого не видела. А кроме пани Баси и директора, сюда никто больше не заходил.
— А из столовой слышен звонок телефона?
— Хорошо слышен. Эта стена очень тонкая.
— А вы помните, кто тогда звонил?
— Нет. Никто не звонил. Если бы был телефон, то я подошла бы снять трубку,
— Вернемся еще раз к этому молотку, — сказал подпоручник, показывая на лежащее на столе орудие преступления, — где обычно находится этот молоток?
— У нас есть чуланчик с разными инструментами. И там есть несколько молотков. Этот, по–моему, самый большой. Чулан расположен в коридоре в подвале. Он не запирается, потому что инструменты нужны постоянно. Этим пользуются дети директора, которые растаскивают их по всей территории пансионата. Сегодня они бросили этот молоток, на лестнице у входа.
— Вы помните, что это пани Захвытович принесла молоток и положила его в холле?
— Да. Когда они вернулись с прогулки.
— И потом все время молоток лежал в холле?
— Я за ним не следила. Я собиралась взять его вниз и положить в чулан, но так получилось, что забыла это сделать.
— И молоток лежал на канапе?
— Пани Зося положила его туда.
— А когда вы в последний раз его там видели?
Горничная задумалась.
— Вспомнила. Я поужинала в кухне, потом поднялась на первый этаж и проходила через холл, идя в столовую. Было уже семь часов, и нужно было дать сигнал, чтобы гости спускались к ужину. Когда я проходила через холл, молоток все еще лежал там. Проходя, я еще вспомнила, что забыла отнести его вниз.
— Значит, в тот момент, когда вы дали сигнал на ужин, то есть в семь часов, молоток находился в холле?
— Да, — согласилась горничная.
В эту минуту в столовую вошли два милиционера в форме, им сопутствовал мужчина более старшего возраста, одетый в элегантный костюм. Прибывший представился:
— Полковник Эдвард Лясота.
Подпоручник сорвался с места, на котором сидел, и поздоровался с полковником. Потом он велел пани Рузе идти в салон и там вместе с остальными жителями пансионата «Карлтон» ждать дальнейших распоряжений.
— Большое спасибо, пан полковник, за то, что вы пришли, — сказал Климчак. — Я никогда бы не осмелился прервать ваш отдых, если бы не неудачное стечение обстоятельств. Так получилось, что во всей Городской комендатуре остался только я — младший офицер и вдобавок плохо знающий эту территорию. Я только месяц назад приехал в Закопане прямо из офицерской школы в Шчитне.
— Это очень хорошее назначение, — улыбнулся полковник, — сразу в Закопане.
— К моему несчастью, — грустно сказал подпоручник, — мне сразу досталось такое важное дело, и я остался один со всеми трудностями и сомнениями. Только поэтому мы обратились к вам с просьбой о помощи.
— Ну, не думаю, что все обстоит так плохо, как вы рассказываете. Большое спасибо за то, что вы пригласили меня помочь расследованию, но сразу хочу предупредить, что я не собираюсь вмешиваться в работу пана подпоручника. С вашего позволения, я буду чем–то вроде доброжелательного наблюдателя, который может в случае необходимости дать совет старшего и, может быть, более опытного коллеги.
— Большое спасибо, пан полковник. Дело вначале казалось совсем простым. Но, к сожалению, стало запутываться. Есть определенные противоречия, которые я не могу себе объяснить.
— Может быть, мы начнем с самого начала, — предложил полковник. — Правда, мой старый знакомый, капрал Лещинский, что–то объяснял мне по телефону об убийстве какого–то ювелира и ограблении его, но я мало что из этого понял.
— Прошу прощения, пан полковник, — и подпоручник Климчак подробно рассказал старшему коллеге о положении дел, которое они застали, прибыв в пансионат, и о том, что до сих пор удалось установить следствию.
Полковник внимательно выслушал рапорт, потом внимательно осмотрел место преступления — комнату ювелира Мечислава Доброзлоцкого. Он особенно заинтересовался выбитым стеклом и стоящей у балкона лестницей. Внимательно осмотрел шкатулку, в которой золотых дел мастер держал драгоценности.
— Люди удивительно легкомысленны, — заметил он, — сами провоцируют преступления. Комната никак не охраняется, обычная металлическая шкатулка, которую можно взять под мышку и вынести, а внутри ее богатство. Трудно удивляться, что такие обстоятельства ввели преступника в искушение напасть на ювелира.
— Директор «Карлтона» объяснил, что Доброзлоцкий работал здесь над украшениями, готовил их к выставке.
— Он выбрал для этой цели прекрасное место. Закопане, которое как магнит притягивает не только людей, желающих отдохнуть, но и всяких вольных пташек. По крайней мере, имеется ли опись этих украшений?
— Здесь, у Доброзлоцкого, мы ничего подобного не нашли. Может, в Варшаве ювелир имеет такую опись. Завтра я пошлю телефонограмму в Варшаву, чтобы раздобыть эту опись и послать предупреждение во все пункты скупки украшений и золотого лома, а также в таможню. А что касается работы ювелира Доброзлоцкого здесь в «Карлтоне», то думаю, что это объясняется тем, что это не просто открытый пансионат, а такой, в котором останавливаются люди, чья честность не возбуждала у него сомнений. Кроме маленькой группы жителей «Карлтона», никто не знал, что этот пожилой мужчина работает над украшениями и в своей комнате держит ценности большой стоимости.
— А сколько эти украшения стоят?
— Мы этого не знаем, — сказал подпоручник, — директор пансионата в разговоре со мной утверждал, что их стоимость около 10 000 долларов.
— При такой стоимости предметов, которые можно спрятать в одном кармане, нужно отбросить всякие нормы и наши понятия о честности. Все, кто знал о работе пана Доброзлоцкого, и все, которые слышали о ценностях, находящихся в одной из комнат «Карлтона», должны быть под подозрением. Это такая сумма, которая каждого из нас могла бы обеспечить до конца жизни без всяких хлопот. А если к тому же такое богатство можно получить, сделав только один удар тяжелым предметом по чужой голове, то такие обстоятельства могли бы ввести в искушение не одного из тех, который в глазах людей, да, может быть, и в своих собственных, считался кристально честным человеком.
— Это был молоток, — пояснил подпоручник, — мы нашли его на канапе, стоящем в холле, рядом с входной дверью. Именно этот молоток внес большую путаницу в то, что нам удалось узнать до этого времени, и заставил нас обратиться к помощи пана полковника.
Лясота вопросительно посмотрел на подпоручника, и тот продолжил:
— Разбитое стекло в балконной двери и лестница, стоящая у балкона, явно указывали на то, что преступник проник в комнату ювелира снаружи. Там он затаился, и, когда Доброзлоцкий вернулся с ужина, он ударил его чем–то тяжелым по голове, забрал драгоценности и сбежал. Тот факт, что шкатулка была найдена во дворе, только подтверждал нашу теорию. Но дальше этой теории противоречит тот факт, что орудие преступления, большой тяжелый молоток, мы нашли внутри виллы на первом этаже, в холле на канапе.
Полковник не сказал ни слова. Он еще раз вышел на балкон и внимательно осмотрел стоящую там лестницу. Потом вернулся в сторону лестницы, ведущей на первый этаж.
Когда оба офицера оказались снова в столовой, подпоручник Климчак познакомил Лясоту с показаниями горничной, пани Рузи. Полковник взглянул на лежащий на столе молоток и сказал:
— Нет никаких сомнений, что именно этим орудием была разбита голова ювелира.
— Вот именно! Этот молоток заварил нам кашу!
Лясота усмехнулся.
— Да, — подтвердил он, — дело было бы простым — нападение снаружи. Концепция удобная и для следствия, и для жителей пансионата, этих, как вы сказали, людей, «стоящих вне всяких подозрений». Давайте рассмотрим все возможности совершения нападения. Начнем с первой — самой простой. Кто–то узнал о ценностях, находящихся в шкатулке ювелира, и во время ужина, когда все гости были в столовой, а директор и вся прислуга в кухне, приставил лестницу к балкону и разбил стекло в двери, ведущей из комнаты ювелира на балкон. Потом ожидал в темной комнате возвращения Доброзлоцкого. Когда ювелир вернулся в комнату и решил зажечь свет, преступник нанес удар, забрал шкатулку и удрал.
— Если бы он вернулся той же дорогой, то каким чудом молоток мог бы оказаться в холле?
— Предположим, что у него был сообщник среди жильцов пансионата или его прислуги. Этот сообщник, когда нападение было совершено, взял из комнаты молоток и положил его в холле.
— Нападение обнаружила пани Рузя, которая подняла шум. Тогда все жители пансионата, как гости, так и работники, находились в салоне, ожидая, когда качнется «Кобра», — пояснил подпоручник. — Потом все они кинулись наверх. В такой ситуации унести молоток было бы трудно и рискованно. Впрочем, зачем это все нужно? Преступник, убегая через балкон, мог забрать молоток с собой, как забрал шкатулку.
— Да. Вы правы, — согласился полковник, — эта гипотеза не подтверждается. По крайней мере, пока, когда у нас еще нет всех показаний. Давайте ее немного изменим — преступник после нападения побоялся спускаться по лестнице. Это могли быть нервы, ведь за минуту до этого он убил человека, или, по крайней мере, ему так казалось, и приобрел фантастической ценности шкатулку. Несомненно, всему этому сопутствовало сильное нервное напряжение. В таких обстоятельствах он мог просто побояться спуститься по приставной лестнице. И он решил выйти из комнаты нормальным путем по коридору, лестнице вниз и через входную дверь. Проходя через холл, он бросил молоток на стоящее там канапе.
— По–моему, и эта теория сомнительна, — сказал подпоручник. — Ведь кто–нибудь или из гостей, или из прислуги мог бы заметить выходящего из виллы незнакомого мужчину.
— Он не обязательно был незнакомым. Это мог быть кто–то, кто бывал в «Карлтоне», хотя бы навещая кого–то из жильцов или даже самого ювелира. Появление такого человека на лестнице или в холле никого бы не удивило.
— Я мог бы с этим согласиться, — заметил подпоручник, — но, к сожалению, мы располагаем ясным и категорическим заявлением пани Рузи, что, когда она шла в столовую подавать ужин, молоток лежал в холле. Кроме того, этот молоток принадлежит «Карлтону». Он находился в холле, так как один из гостей нашел его на ступеньках и внес внутрь. Трудно предположить, что наш преступник вошел в пансионат, взял молоток, потом вышел из здания, приставил лестницу к балкону и залез в комнату ювелира.
— Действительно, — согласился полковник, — это слишком сложно, чтобы быть правдой. Следовательно, мы выяснили одно: что преступник скрывается среди жильцов «Карлтона». Это может быть как кто–то из гостей пансионата, так и из прислуги.
— Но если преступник кто–то из жильцов «Карлтона», то как связать это с лестницей, приставленной к балкону, и выбитым стеклом?
Полковник усмехнулся.
— Удивительное дело. Молоток исключает то, что преступник пришел извне, но стоящая под балконом лестница явно указывает, что преступником не может быть никто из жильцов «Карлтона». Фактом является, однако, то, что нападение совершено. Объяснение этих противоречий: лестница — молоток будет одновременно и разоблачением преступника. В эту минуту мы не можем этого сделать, так как попросту располагаем слишком маленьким количеством фактов. Думаю, что по мере допроса лиц, находящихся в салоне, наши сведения о преступнике будут возрастать. Тогда мы попытаемся объяснить и эту удивительную загадку. А пока надо установить время, когда было совершено преступление.
— Пани Рузя, горничная, показала, что ужин окончился где–то без четверти восемь, тогда столовую и покинули последние гости. А ювелир вышел еще раньше. Предположительно минут за двадцать до восьми. С разбитой головой его нашли около девяти. Значит, преступление было совершено в промежуток между 7.40 и 8.55.
— Преступник имел в своем распоряжении час и пятнадцать минут. Это большой отрезок времени. Мы должны точно установить, что делали тогда все люди, находящиеся в «Карлтоне». Как гости, так и прислуга.
— Пока мы знаем только, что горничная все это время была в столовой и не покидала эту комнату. По крайней мере, по ее словам, — добавил подпоручник.
— Эти показания, наверное, правдивые.
— Я в этом не уверен. Горничная также могла на минуту выйти из столовой, взять молоток, лежащий в холле, войти наверх и, оказавшись в комнате ювелира, а для горничной это не составляло проблемы, совершить нападение.
— Это правда. Только тогда она не совершила бы двух принципиальных ошибок, — заметил полковник Лясота.
— Каких?
— Прежде всего, она не стала бы подбрасывать молоток назад в холл. Она просто сошла бы еще на несколько ступеней вниз и спрятала бы его в чулан, где он обычно находился.
— Может быть, она боялась, что кто–то увидит ее с молотком в руках?
— Нет ничего более естественного, чем вид горничной, убирающей из холла брошенный там гостями молоток. Но не только этот несчастный молоток освобождает пани Рузю от всяких подозрений. Еще больше в ее пользу говорит тот факт, что она понесла наверх чай и, увидев ювелира, лежащего с раной в голове, подняла шум. Если бы преступником была она, то она просто не понесла бы туда чай. Никто ей не давал такого поручения.
— Ее просил об этом сам пан Доброзлоцкий.
— Вот именно. Только он знал, что Рузя должна принести ему в комнату чай.
— Эту просьбу могли слышать и другие гости, и горничная побоялась ее не исполнить. Если бы этот факт был обнаружен во время допроса, это могло бы навлечь на нее подозрения.
— Предположим, что все так, как вы говорите, подпоручник. В таком случае пани Рузя занесла бы чай наверх, поставила его на столе и, выходя, спокойно заперла бы дверь на ключ. Преступление было бы обнаружено только завтра утром. Ювелир бы уже умер, и мы бы имели еще более запутанное дело, потому что невозможно было бы установить точное время нападения. Зато сама преступница, пани Рузя, имела бы дополнительное время на то, чтобы вынести и спрятать добычу. Нет, я исключаю участие горничной в нападении. Уже сейчас мы можем ее вычеркнуть из списка подозреваемых.
— Я не был бы так в этом уверен, хотя признаю, что аргументы пана полковника весьма логичны и убедительны. А что касается украшений, то я сразу подумал, что если преступником является кто–то из живущих в «Карлтоне», то все эти бриллианты должны быть спрятаны на этой территории. Поэтому я вызвал сюда как можно больше людей из комендатуры, чтобы они обыскали всю виллу.
— Правильно сделали, — похвалил полковник молодого коллегу. — хотя сомневаюсь, что это даст какой–либо результат. Маленькую горстку драгоценностей легко спрятать. Обыск должен был бы длиться несколько дней подряд, чтобы ее обнаружить. Поэтому я думаю, что как только мы обнаружим убийцу, тогда легко нападем и на след спрятанных ценностей. Человек, который спланировал и совершил такое ловкое нападение, подумал наверняка, как укрыть свою добычу. Я уверен, что бриллианты спрятаны в таком месте, где никому из нас не придет в голову их искать. Другое дело, если бы мы уже знали, кто преступник. Тогда, идя по его следам, мы нашли бы и драгоценности.
— Боюсь, — добавил подпоручник, — что гости «Карлтона» наделают много шума, что мы провели обыск в их комнатах без санкции прокурора. Это ведь не обычные отдыхающие, среди них есть люди, разбирающиеся в праве. Но в этой ситуации я не могу ждать до утра, чтобы получить у прокурора санкцию.
— Разумеется. Однако, чтобы формальности были соблюдены, проследите за тем, чтобы прокурор уже завтра утвердил ваше решение об обыске. И еще, когда милиционеры приступят к обыску комнат жителей пансионата, пусть с ними, как свидетель, находится директор «Карлтона» либо кто–то иной из работников пансионата.
— В таком случае если пан полковник позволит, мы закончим допрос пани Рузи, а потом сразу вызовем портье, пана Яся, а затем директора. На этом мы закончим с показаниями работников пансионата и можем приступить к беседам с отдыхающими «Карлтона».
— Я здесь нахожусь неофициально, — еще раз подчеркнул полковник свою роль, — и вы, подпоручник, ведете следствие. Что касается снисходительности, с которой нужно подходить к гостям «Карлтона», то мне кажется, что с подобной деликатностью вы перебарщиваете. Виновный — это всегда виновный, и никакие связи не должны ему помочь выскользнуть из рук правосудия. Поэтому я не вижу оснований для излишних церемоний с этими людьми. Если кто–то будет выглядеть подозрительно, то к нему надо относиться так, как относятся к подозреваемому, не исключая ареста до выяснения дела.
— Этого я хотел бы избежать, — пояснил Климчак, — и задержать только настоящего виновника, если он, конечно, находится среди этих людей.
— Все указывает на это, — подтвердил полковник.
— Итак, сержант, — приказал подпоручник, — вызовите еще раз пани Рузю.
Пани Рузя снова заняла место за столом, напротив подпоручника. Он быстро просмотрел протокол предыдущего допроса.
— Мы закончили на том, что молоток лежал в холле на канапе, когда вы шли в семь часов давать сигнал на ужин.
— Точно лежал, — подтвердила панн Рузя.
— Расскажите нам, что происходило в то время, когда после ужина столовая опустела и вы там убирались. Видели ли вы кого–либо входящего или выходящего из «Карлтона»? А гости, они сидели в своих комнатах или тоже крутились по пансионату?
— Я за ними не следила, — защищалась горничная, — я уже говорила вам, что убиралась в глубине столовой. Оттуда не видны коридор и лестница.
— Но, может быть, вы случайно что–то видели или слышали?
— Только то, что в столовую вошла панн Медзяновская. Она возвращалась из кафе и пожаловалась, что тот, с кем она должна была встретиться, не пришел. Заглядывал ко мне директор, чтобы отдать распоряжения насчет завтрака. По–моему, на лестнице мелькнул Яцек. Но поднимался он или спускался, я не заметила.
— Какой Яцек?
— Яцек Пацына. Наш местный паренек из Закопане, лыжник, спортсмен. Бегает и прыгает.
— А к кому мог идти этот Пацына?
Горничная молчала.
— Я понимаю, что обслуживающий персонал в «Карлтоне» не должен вмешиваться в дела гостей. — полковник произнес эти слова как можно любезнее, — но, пани Рузя, сейчас идет речь об убийстве человека и краже драгоценностей на сумму миллион злотых. В таких обстоятельствах все иные соображения должны отойти на второй план.
— К пани Зофье Захвытович.
— Часто он приходил?
— Почти каждый день. Либо один, либо с Шафляром. Это его приятель, гид.
Подпоручник Климчак записал оба имени.
— А кроме этого вы что–нибудь заметили?
— Больше ничего. Кто–то, вроде бы, поднимался наверх, потому что я слышала, как скрипят ступени, но никого не видела. Наверное, кто–то из гостей, потому что шел тихо.
— Когда это могло быть?
— Наверное, сразу после ужина.
— Примерно в какое время?
— Я еще не отнесла все тарелки в лифт. Не позднее восьми.
— А может быть, кто–то разговаривал по телефону?
— Если бы был телефонный звонок, я бы услышала и подошла.
— Но, может быть, кто–то из гостей ходил звонить?
— Может быть, но я не видела и не слышала этого.
— А что делал директор? Откуда он пришел к вам в столовую?
— Он пришел снизу, из кухни. В то время, когда выдается пища, директор всегда находится в кухне и лично наблюдает, чтобы все было в порядке. Сразу после окончания ужина он отдает распоряжения повару и его помощникам. У нас повар и две помощницы, — объяснила пани Рузя.
— А после разговора с вами директор поднялся наверх?
— Нет. Он вернулся вниз. Я видела это, потому что в момент разговора стояла в дверях столовой. Потом, находясь у лифта, я тоже слышала с кухни его голос. Он обсуждал с поваром, что будет завтра на обед и ужин. А потом отдавал поручения Ясю.
— Ясь — это портье?
— Да.
— Он тоже был в кухне?
— Да. Мы вместе ужинали, только я спешила, потому что должна была идти поверх подавать ужин гостям, а он остался внизу. Когда все собирались смотреть «Кобру», я видела, что Ясь пришел снизу. Наверное, он все это время был на кухне. Повар и его помощницы могут это подтвердить.
Подпоручник дал знак сержанту, который прислушивался к показаниям горничной, и тот тихо вышел из комнаты.
— Больше ничего вы не заметили?
— Нет.
— Значит, последний раз пана Доброзлоцкого вы видели где–то около 7.40, когда после ужина он вышел из столовой?
— Нет, — возразила горничная, — позже пан Доброзлоцкий еще раз появлялся в столовой и напоминал мне, что я должна принести ему наверх чай.
Услышав эти слова, подпоручник аж подпрыгнул на стуле.
— Женщина! Я все время вас спрашиваю, кто приходил в столовую, а вы самого важного не сказали. Почему вы не сказали этого сразу?
— Но вы же меня не спрашивали о пане Доброзлоцком, поэтому я и не говорила, — спокойно ответила Рузя. — Вы все время спрашивали, кто входил в столовую, кто ходил по лестнице из гостей и из посторонних. Нужно было спросить именно о пане Доброзлоцком.
Подпоручник со злости даже покраснел.
— Все в порядке, — полковник понял, что нужно вмешаться. — Теперь мы выяснили этот вопрос. Как это было? Может быть, вы запомнили время, когда ювелир просил вас о чае?
— У меня уже вся столовая была убрана. Пан Доброзлоцкий не входил в комнату, он только остановился у двери и сказал: «Пани Рузя, вы помните о моем чае?» Он упоминал также, что спустился вниз, чтобы позвонить. Я ответила ему, что сейчас принесу, только накрою на столике чистые скатерти.
— А во сколько это могло быть?
— Не хватало двух минут до 8.45.
— Это точно?
— Точно. Я вспомнила, что посмотрела тогда на висящие в столовой часы.
— Прекрасно, — обрадовался полковник, — а может быть, вы также вспомните, пошел ли пан Доброзлоцкий к себе наверх?
— Да. Я видела, как он повернул из коридора на лестницу.
— После того как ювелир ушел, никто больше не входил в столовую?
— По–моему, из гостей никто. Не помню, может быть, директор заглядывал во второй раз. Знаю, что был, но не помню, когда. Никак не могу этого вспомнить.
Подпоручник, видя, что дальнейший допрос горничной не принесет уже ничего нового, зачитал ей протокол. Она подписала показания и спросила:
— Я уже могу идти к себе?
— А где вы живете?
— В соседней вилле, в «Соколике».
— Идите. В случае необходимости мы вас вызовем.
Горничная вышла. Сержант проинформировал обоих офицеров, что работники кухни подтвердили показания пани Рузи. Директор и портье были в кухне до того момента, когда нужно было уже идти смотреть «Кобру». Директор, правда, выходил один или два раза, но портье не покидал помещения кухни.
— Показания горничной для нас очень важны, — сказал полковник, — они сужают время, когда могло быть совершено преступление. Сначала мы предполагали, что преступник располагал промежутком времени между 7.40 и 8.55. А теперь мы знаем, что примерно без четверти девять Доброзлоцкий живой и здоровый стоял в дверях столовой. Значит, нападение на него было совершено между 8.45 и 8.55. Преступник располагал только десятью минутами. Установить, чем каждый из гостей пансионата занимался в течение этих десяти минут гораздо легче, чем выяснять их действия в течение целого часа.
— Нужно будет найти этого Яцека Пацыну, — заметил подпоручник.
— Думаю, что мы еще успеем это сделать. Это имя должно всплыть во время дальнейших допросов. Хорошо, что мы знаем об этом факте, и не будем преждевременно этого обнаруживать. Это будет своего рода проверкой правдивости некоторых показаний. Особенно той пани, которую молодой человек навещал. Как ее там?..
— Пани Зофья Захвытович.
— Именно ее. Если это она совершила нападение либо была сообщницей спортсмена, она будет скрывать его присутствие в вилле перед нападением.
— Как раз Яцек Пацына и мог подняться по приставной лестнице, а вниз сойти по обычной, — подпоручник все еще пытался как–то объяснить тот факт, что лестница стояла перед домом.
— А молоток?
— Его принесла наверх пани Захвытович и вручила своему сообщнику.
— Могло быть и так, — согласился полковник, — но я в этом сомневаюсь. Чтобы разбить голову ювелиру, не нужно было обязательно искать молоток на территории «Карлтона». Этот парень скорее всего принес бы орудие с собой. Разумеется, мы должны очень тщательно проверить и вашу гипотезу.
— Теперь вызовем портье, — решил подпоручник.
Пан Ясь, симпатичный блондин в возрасте около тридцати лет, показал, что работает в качестве портье в «Карлтоне» уже около шести лет. Живет в одной из подвальных комнат, около кухни. К его обязанностям относится делать утром закупки продовольствия, а потом держать в поле зрения входящих и выходящих из виллы, а также отпирать ночью дверь.
— Кто–нибудь входил или выходил из «Карлтона» после ужина? — спросил подпоручник.
— Я слышал стук входной двери, — объяснил пан Ясь, — выглянул в окно кухни и увидел, что вышла пани Медзяновская.
— Когда это было?
— Сразу после ужина.
— А кроме нее?
— Больше ничего не слышал.
— Вы были внизу, в кухне?
— Да. Все время.
— Значит, если потихоньку открыть входную дверь, можно было войти в «Карлтон» так, чтобы вы ничего не заметили?
— Ну, если кто–то специально постарался бы, то я мог и не заметить. Я, правда, сидел в кухне у окна, но мог и не заметить, — согласился портье.
Кроме того, пан Ясь подтвердил показания горничной, что из кухни он прошел прямо в салон, а на крик Рузи бросился наверх. Потом директор велел ему позвонить по телефону в милицию и «скорую помощь». Он звонил из «Соколика», потому что по телефону из «Карлтона» никак не мог с ними соединиться. Здесь телефон работает очень плохо. Они не раз жаловались на телефонную станцию, но пока безрезультатно. А в «Соколике» аппарат работает гораздо лучше. Потом по распоряжению директора он отворил въездные ворота и до того, как его вызвали, уже не выходил из салона.
— Когда вы бежали в «Соколик», дождь уже шел? — спросил полковник.
— Начинал накрапывать. А когда открывал ворота, шел уже довольно сильно.
— Вы видели когда–нибудь этот молоток? — в свою очередь спросил подпоручник.
— Это наш молоток. Он лежит обычно в чулане около кухни.
— А сегодня вы его видели?
— Нет, сегодня не видел.
— Откуда взялась лестница, прислоненная к балкону «Карлтона»?
— Я не видел никакой лестницы. Пан директор говорил, что преступник поднялся по лестнице, но я ее не видел.
— Припомните. Когда вы бежали в «Соколик», то не заметили лестницы, ведущей на балкон?
— Не заметил.
— Вы нервничали и торопились, чтобы как можно быстрее вызвать «скорую помощь». Но когда вы уже позвонили туда, куда собирались, то возвращались уже спокойнее, правда? И не заметили лестницу?
— Не видел, — уперся портье, — тогда я тоже спешил, чтобы сказать, что «скорая помощь» уже в пути. Ни молотка, ни лестницы я не видел.
И этого свидетеля подпоручник Климчак отпустил домой. Следующие показания давал директор. Он был в кухне. Потом на минутку поднимался в столовую, чтобы сказать несколько слов горничной. Уже около девяти часов поднялся по лестнице на второй этаж в свою квартиру, чтобы посмотреть, чем занимаются его сыновья. Когда услышал, что телевизор работает, спустился вниз, вместе с сыновьями.
— Когда вы вышли из своей комнаты, вы должны были пройти мимо комнаты, занимаемой ювелиром. Вы ничего не заметили?
— Нет. Иначе я не пошел бы в салон.
— А вы не обратили внимания, что кто–то спускался по лестнице перед вами или после? А может быть, вы что–то слышали?
Директор задумался.
— Это трудно вспомнить. Я вообще не обращаю внимания на такие мелочи. По–моему, кто–то что–то кричал или хлопал в ладоши на третьем этаже. По–моему… По–моему, передо мной вниз пошла пани Роговичова.
— Вы видели лестницу? Откуда она взялась?
— Это наша лестница. Она всегда стоит у торцовой стены «Соколика». Там я ее видел сегодня утром.
— А этот молоток?
— Это тоже наша собственность. Мои мальчики играли с ним днем.
— А в холле вы его не видели?
— Нет. Я заметил его только тогда, когда пан подпоручник показал мне на него.
— Вы видели эти украшения?
— Да. Пан Доброзлоцкий как–то пригласил меня в свою комнату и показал их, он работал над их завершением.
— Как вы думаете, сколько они могли стоить?
— Пан Доброзлоцкий оценивал их в сумму около 10 000 долларов.
— Еще одно. Вы недавно купили автомобиль «Москвич»?
— В этом нет никакой тайны. Я постоянно на нем езжу. Купил его в рассрочку.
— И сколько вы вносите ежемесячно?
— Три тысячи злотых.
— По–моему, это больше, чем ваша зарплата?
Директор покраснел.
— Вы меня подозреваете?
— Я всех должен подозревать. Прошу ответить на мой вопрос.
— Я по профессии архитектор. Время от времени я делаю гуралам, и не только им, проекты домов. Я хорошо изучил искусство проектирования в закопанском стиле. Работы у меня могло быть значительно больше, но я не принимаю заказов из–за недостатка времени, а также и потому, что у меня нет финансовых затруднений. Кроме того, моя жена также работает.
— Пока достаточно. Благодарю вас. Прошу вас, однако, не уходить из «Карлтона».
— Я буду у себя. Я только хотел бы обратить ваше внимание на то, что гости, сидящие в салоне, уже начинают нервничать. Их нельзя отпустить?
— Пока нет. Пусть ждут. Они должны понять, что дело слишком серьезное, чтобы принимать во внимание, что кто–то из них поспит этой ночью на несколько часов меньше. Дело идет о покушении на жизнь человека и краже стоимостью в миллион злотых. Объясните им это.
— Я считаю вполне правдоподобным, что виновным является директор, — сказал подпоручник после его ухода. — Когда ювелир вышел из комнаты, он проскользнул туда, а когда Доброзлоцкий вернулся, он шарахнул его по голове. Мотив преступления совершенно ясен. Нелегко выплачивать каждый месяц кредит в 3000 злотых, даже имея жену, которая зарабатывает полторы тысячи. Я случайно знаю размер зарплаты его супруги.
— А что с этой лестницей и с выбитым стеклом? — спросил полковник. — Что касается мотива, то при такой огромной стоимости украшений подобный мотив подходит ко всем, не исключая нас с вами. Нужно искать не мотив, а ответ на вопрос: кто и каким образом?
Это рассуждение было прервано приходом в столовую одного из милиционеров. Он подал подпоручнику листок бумаги, объяснив, что нашел его в коридоре на втором этаже. По–видимому, владелец не заметил этой потери.
Это было короткое письмо. Оно было написано, как стало ясно из содержания, сыном пани профессора. Зигмунт Рогович одолжил у приятеля автомобиль, на котором поехал на прогулку. В какой–то деревне под Плоцком он наехал на ребенка. Машина разбита, а у ребенка сломана нога. В деревне не было поста милиции, поэтому дело не приобрело официального характера, но селянин, отец ребенка, потребовал компенсацию в размере 20 тысяч злотых. Ремонт разбитой машины тоже влетит в копеечку, потому что у него поврежден кузов, разбит радиатор, не говоря уже о крыле, фарах и прочем. Отец ребенка угрожает, что если он не получит денег, то заявит в милицию. А так как у Зигмунта нет прав на вождение машины, то он стоит перед перспективой ареста и двух лет тюрьмы. В то же время владелец машины требует возмещения убытков. И сын умоляет мать о спасении и о том, чтобы она нашла деньги.
— Да, — серьезно сказал полковник, — я говорил, что мотив убийства может подойти к любому. Каждого из нас такая сумма обеспечила бы до конца жизни, потому что почти каждый из нас испытывает в большей или меньшей степени финансовые затруднения.
— Вы правы, — заметил подпоручник, — тем более что произошла еще одна странная вещь. Роговичова живет на первом этаже, а директор заметил, что к началу телепередачи она спустилась по лестнице. Впрочем, нам известно, что письмо она потеряла на втором этаже. Кроме того, она фармацевт и немного знает медицину. Хорошо рассчитала, каким образом ударить, чтобы убить или оглушить человека.
Полковник улыбнулся.
— Для этого не нужны какие–то особые знания. Достаточно взять тяжелый молоток и хорошо замахнуться. Тем не менее показания директора, как и найденное письмо, действительно, представляют интерес. Кто знает? Может быть, эта женщина в борьбе за свободу своего сына решилась даже на преступление?
— Сержант, — приказал подпоручник, — вызовите сюда Марию Роговичову.
В столовую вошла пани профессор, которую подпоручник попросил занять место напротив себя. Сбоку, у другого стола, сидел милиционер, ведущий протокол. Полковник Лясота устроился за подпоручником в некотором отдалении от стола и благодаря этому мог наблюдать как за молодым офицером, так и за допрашиваемой. Выбором такого положения полковник как бы подчеркивал, что находится в «Карлтоне» неофициально и ничем не хочет мешать младшему коллеге.
Пани профессор давала показания ровным, спокойным голосом.
— Мария Роговичова. Семейное положение: вдова. Сын 23 года, дочь 19 лет. Профессия: профессор фармакологии в фармацевтическом отделе Академии медицинских наук в Белостоке. Образование: высшее. Научное звание: доктор фармакологии. Возраст 46 лет. Место жительства: Белосток, улица Варшавская.
Пани Роговичова подтвердила ту часть показаний горничной и директора, которая касалась течения событий до того, как был обнаружен раненый Доброзлоцкий. Она наложила ему повязку. Рану продезинфицировала, стараясь остановить кровотечение. Врач «скорой помощи», который снял повязку и исследовал рану, признал, что и он, кроме укола для поддержания сердечной деятельности, на месте больше ничего сделать не может. Тела она не передвигала, только положила раненому подушку под голову. Около раненого она находилась все время до прибытия «скорой помощи», а потом милиции.
— Вы разбираетесь в медицине?
— Настолько, насколько в ней разбирается каждый фармацевт. В институте мы изучаем некоторые предметы из области медицины. Разумеется, не так обширно. Во всяком случае, студентов учат оказывать первую медицинскую помощь при несчастных случаях, накладывать повязки и тому подобное. Фармацевт, работающий на селе, разбирается в этом лучше, чем профессор академии. Ведь там, где нет врача, при несчастных случаях бегут именно в аптеку. Обычно я не сталкивалась с подобными случаями, как у пана Доброзлоцкого. Однако оказалось, и врач «скорой помощи» это подтвердил, что я все сделала правильно и, быть может, моя помощь спасла ювелиру жизнь.
— Перевязывая Доброзлоцкого, вы видели в комнате раненого этот молоток?
— Нет… Никакого молотка там не было.
— Но этот молоток вы видели раньше?
— По–моему, видела. Сейчас, сейчас… Я должна вспомнить. Да, когда мы возвращались с прогулки, какой–то молоток лежал на лестнице, но я не знаю, этот или другой. Пани Зофья Захвытович держала молоток в руках. Она потрясала им и говорила, что разбила бы голову своему мужу, если бы узнала, что Анджей ей изменяет.
— Она это говорила серьезно?
— Да нет, конечно, шутила! Мы вернулись с прекрасной прогулки и были в отличном настроении. Никто не мог предвидеть несчастья, которое вскоре нас настигло. За жизнь мужа пани Захвытович можно быть совершенно спокойным. Он совершенно порабощен своей супругой и находится у нее «под каблуком». Он вряд ли осмелится посмотреть на другую женщину. Скорее… — тут Роговичова оборвала фразу.
— Если я правильно понял вашу мысль, — вмешался полковник, — то скорее у пана Захвытовича был повод взяться за молоток. Не так ли?
Пани профессор усмехнулась.
— Я этого не говорила.
— Я видел в Закопане пани Захвытович. Впрочем, ее трудно было бы не заметить. Даже машины останавливаются, когда она идет по улице. Кто эти молодые люди, с которыми она всюду появляется?
— Какие–то местные жители. Я не знаю их имен.
— Прошу прощения, пан полковник, — вмешался милиционер, который как раз вошел в комнату, — вы говорите о той ненормальной, которая носит на палке плетеную корзинку, высокие голубые сапоги и рыбацкую шляпу?
— Именно так одевается пани Зося, — подтвердила Роговичова.
— Это местные ребята. Я их хорошо знаю. Один, Яцек Пацына, живет на Гурках, прекрасный лыжник. Бегает в «Старте». Второй, Хенек Шафляр, проводник из Фонда отдыха трудящихся. Оба они порядочные парни, удивляюсь, что они сопровождают эту бабенку. Все Закопане будет над ними смеяться. Когда мы ехали сюда, я видел, как они шли улицей к трамплину в сторону городка.
— Они были здесь, — пояснила пани Роговичова, — условились с пани Зосей вместе пойти на дансинг в «Ендрусь». Пани Зося, это было еще до несчастного случая, выражала неудовольствие от того, что они запаздывают. Они пришли перед самым вашим приездом, после того как раненого осмотрел врач.
— И так внезапно ушли?
— Редактор Бурский посоветовал им, чтобы они ушли до приезда милиции, если не хотят быть замешаны в этом деле.
— Бурский? Журналист из Варшавы? Автор криминальных повестей? И последней — «Преступление в Доме товаров»?
— Тот самый. Он живет в «Карлтоне» уже две недели.
— Что–то пан редактор слишком любезен и заботится, чтобы у нас не было слишком много работы. Надо поговорить с ним на эту тему. Но, возвращаясь к нашей беседе, вы больше не видели этого молотка?
— Пани Зося что–то с ним сделала. По–моему, принесла его в «Карлтон».
— Вспомните получше.
— Не помню. Я была очень взволнована.
— Чем? Ведь несчастный случай произошел только вечером?
— Это мои личные дела. Они не имеют ничего общего с тем, что произошло с паном Доброзлоцким.
— Вы видели его украшения?
— Да. Он показывал их нам всем сегодня после обеда. Старинные перстни, бриллиантовое колье с перстнем…
— Вы разбираетесь в драгоценностях? Вы знаете, сколько стоят эти камни?
— Разбираться не разбираюсь. У меня не было такой возможности. Я никогда не могла себе позволить покупку таких украшений. Но понимаю, что они очень дорогие. Пан Доброзлоцкий, впрочем, и не скрывал того, что это колье уникально. Он произнес нам по этому поводу целую лекцию.
— А как бы вы оценили стоимость драгоценностей?
— Откуда я знаю? Может быть, два миллиона злотых? А может, еще больше?
— Прошу вас, однако, напрячь память и вспомнить, где лежал этот молоток?
— Наверное, я не вспомню. Я уже два раза говорила вам, что не помню. Если бы знала, не стала бы окружать это тайной. А что, это так важно?
— Прошу вас, присмотритесь к этому молотку повнимательней. Вот тут, в самом начале рукоятки. Что вы видите?
— Два пятнышка, это, наверное, кровь?
— А здесь, на молотке?
— Волоски. Седые волоски. Такие были у пана Доброзлоцкого. Значит, этим молотком?..
— Да. Это орудие преступления. Я скажу вам, что мы нашли его на канапе в холле.
— Страшно. Это значит, что один… один из нас…
— Вот именно. Вы правильно поняли, что один из гостей пансионата решился на преступление. Вы подозреваете кого–нибудь?
— Нет. Никого! Я не могу в это поверить. Ведь там выбито стекло, а под балконом стоит лестница…
— Значит, по–вашему, преступник поднялся по приставной лестнице, выбил стекло, проник в комнату, оглушил молотком ювелира, забрал драгоценности, ушел тем же путем, а позднее был так любезен, что вошел в «Карлтон» и положил этот молоток на канапе?
Роговичова молчала.
— Расскажите нам, как обстояло дело за ужином. Кто первый встал из–за стола?
— Инженер Жарский. Он ушел раньше, чтобы отремонтировать телевизор.
— И потом пан Жарский все время был в салоне?
— Да. Он никуда не выходил. Мы слышали всякий писк и свист из телевизора. Сидя за столом, мы даже сомневались, что инженеру удастся исправить телевизор. Ведь он по образованию не электротехник, а механик. Работает на металлургическом заводе.
— Однако ему это удалось?
— Да. Но уже около девяти, за несколько минут до начала «Кобры».
— А кто следующий вышел из столовой?
— По–моему, пан Доброзлоцкий. Да, наверное. Он еще попросил пани Рузю принести ему наверх чай. Именно поэтому горничная нашла его лежащим на полу. Если бы не чай, его могли бы обнаружить только утром. Никто не заинтересовался бы его отсутствием, потому что ювелир редко вечерами спускался в салон. И он умер бы от потери крови. Этот чай спас ему жизнь.
— Вы больше не видели Доброзлоцкого? Разумеется, здорового?
— Нет. Не видела.
— А когда вы вышли из столовой?
— По–моему, сразу после ювелира. Нет, вначале пани Медзяновская, а потом я.
— Вы пошли в свою комнату?
— Да.
— И что вы там делали?
Мария Роговичова удивленно посмотрела на подпоручника, пожала плечами, но спокойно объяснила:
— Вначале я занималась своим гардеробом, потому что на ужин переоделась в другое платье, а потом читала.
— До самого выхода?
— До самого выхода.
— А вы не выходили из комнаты?
— Странный вопрос. Выходила один раз в ванную.
— Может быть, вы заметили кого–нибудь в коридоре?
— Нет, я никого не видела. — пани профессор заметно разозлилась. По выражению ее лица было видно, что эти мелкие вопросы она считает обычной придирчивостью милиции, которая «цепляется к порядочным людям».
Подпоручник, однако, не обращал внимание на недовольство Роговичовой и продолжал дальше:
— А инженер был тогда в салоне?
— Наверное, был.
— Вы его видели?
— Видела.
— Но ведь, проходя из вашей комнаты в ванную, невозможно увидеть телевизор. Аппарат стоит не против входа в салон, а несколько сбоку.
Пани профессор несколько опешила, но быстро нашла ответ.
— Когда я вышла из ванной, подошла к двери салона, потому что хотела спросить инженера, можно ли рассчитывать на сегодняшнюю «Кобру». Я видела, что пан Жарский стоит, нагнувшись над аппаратом, и что–то делает внутри.
— А что он ответил на ваш вопрос?
— Я его ни о чем не стала спрашивать. Увидела, что человек занят, и вернулась в комнату.
— А инженер вас заметил?
— Скорее, нет. Он был занят телевизором.
— Хорошо, — согласился Климчак, — перейдем теперь к другому. Минуту назад вы сказали, что после обеда были очень взволнованы. Можно узнать, чем? Видом украшений пана Доброзлоцкого?
— Вы шутите?
— Итак, что же вывело вас из равновесия?
— Это мое личное дело. Оно не имеет никакого отношения к краже. Я уже вам это сказала.
— К сожалению, я тоже должен вам объяснить, что для милиции, ведущей следствие по делу покушения на убийство и краже в несколько миллионов злотых, нет никаких личных дел. Тем более когда дает показания одна из подозреваемых.
— Вы утверждаете, что это я совершила нападение? Что за глупость!
— Это совершил один из вас. Может быть, вы, может, кто–либо другой, в этих обстоятельствах подозреваются все. Поэтому я повторяю вопрос: что вас так взволновало?
— Я отказываюсь отвечать.
— Это ваше право. Тогда поговорим о другом. У вас двое детей?
— Да.
— Оба находятся на вашем иждивении?
— Да.
— Они учатся?
— Дочка — студентка Медицинской академии.
— А сын? Неужели двадцатитрехлетний мужчина находится на содержании мамочки?
Роговичова покраснела и опустила глаза.
— У моего сына слабое здоровье, — ответила она, — он недавно вернулся из армии и долго болел. Теперь он ищет работу. Что–то для себя подходящее.
Подпоручник иронично усмехнулся.
— Я не знал, что в армию берут людей со слабым здоровьем. Аттестата у него тоже нет? Он был слишком слаб, чтобы учиться?
— Я протестую против таких методов ведения допроса. Это вас не касается!
— У вашего сына есть права на вождение автомобиля?
— Какое отношение к нашему делу имеет ваш вопрос?
— Вы сказали, что сын ищет для себя занятие. Водители автомобилей нужны постоянно. Как долго вы намерены содержать этого дармоеда?
— Прошу вас прекратить! — Мария Роговичова, бледная от злости и волнения, вскочила со стула.
— Сядьте, пожалуйста, — сухо сказал офицер. — Допрос не закончен. Вы признаетесь в покушении на убийство Мечислава Доброзлоцкого и в краже драгоценностей?
— Вы так разволновали меня, чтобы в конце концов задать этот вопрос? Вы рассчитывали на то, что замученная вами женщина признается в несовершенном преступлении? Я много слышала о методах такого рода, но не предполагала, однако, что мне самой придется с ними столкнуться. Но вам это не удастся. Я не убивала Доброзлоцкого и не брала драгоценности.
— Я не говорил об убийстве, а только о покушении на убийство. Значит, вы не признаетесь?
— Нет.
— А я скажу вам, как это было. Возвращаясь из ванной, вы увидели, что ювелир спускается по лестнице и направляется к телефонной кабине. Может быть, вы видели его, когда он шел в столовую, чтобы напомнить Рузе о чае. Тогда у вас возникла мысль о краже. Кинувшись наверх, вы увидели молоток, лежащий на канапе у входа. Вы схватили его и поднялись по лестнице. Ювелир вышел из комнаты ненадолго и, как вы и предполагали, не запер дверь на ключ. Вы встали за дверью внутри комнаты и ждали возвращения Доброзлоцкого. Он вошел в комнату и хотел включить свет. Вы нанесли ему удар молотком в то время, когда он стоял к вам спиной. Потом вы забрали драгоценности, а шкатулку выбросили с балкона, разбив при этом стекло. Сбегая вниз, вы подбросили молоток на канапе.
Слушая этот рассказ, Роговичова успокоилась. Только легкая дрожь пальцев рук, лежащих на столе, свидетельствовала о ее волнении. Когда она снова открыла рот, слова звучали медленно и спокойно.
— И какие у вас есть доказательства для подтверждения этой сказки? Я все же немного ориентируюсь в уголовном кодексе и знаю, что милиция должна доказать преступление.
— С одной стороны, доказательством являются ваши фальшивые показания. С другой — неожиданная потребность раздобыть большую сумму денег. Легче всего ее было раздобыть, поднявшись с молотком на второй этаж.
— Вам нужно писать криминальные романы, а не работать в милиции. Когда это я дала, как вы это назвали, фальшивые показания? И почему мне внезапно понадобились деньги?
— Сейчас я вам прочитаю, — подпоручник взял у сержанта протокол, быстро нашел нужный фрагмент разговора. — Прошу, вот дословно мои вопросы и ваши ответы. Вопрос: «Вы пошли в свою комнату?» Ответ: «Да». Вопрос: «Что вы там делали?» Ответ: «Сначала занималась своим гардеробом, потому что перед ужином переоделась в другое платье. Потом читала». Вопрос: «До самого выхода?» Ответ: «До самого выхода». Вопрос: «А вы не выходили из комнаты?» Ответ: «Странный вопрос. Вышла один раз в ванную». Мы верно запротоколировали ваши ответы?
— Да, я так сказала. В чем дело?
— Это не совпадает с правдой. У нас есть доказательства, что вы были на втором этаже, потом оттуда быстро сошли. Именно с драгоценностями, после того как оглушили ювелира молотком. Вас видели спускающуюся по лестнице.
— Да. Я припоминаю, что за несколько минут до девяти часов поднялась на балкон второго этажа. У меня немного болела голова, и я хотела подышать свежим воздухом, поэтому и вышла постоять на балкон. Разве я не имею права выйти на балкон?
— Но не каждый в это поверит. Темно, холодно, начинает накрапывать дождь, а кто–то в одиночестве мечтает на балконе. И это в то время, когда из своей комнаты этот человек может выйти на террасу, имеющую крышу. Неужели вы не могли придумать ничего более правдоподобного?
Лясота кашлянул, подпоручник обернулся и спросил:
— Пан полковник имеет какие–нибудь вопросы?
— Если коллега позволит… Я хотел бы, однако, сразу предупредить пани Роговичову, что нахожусь здесь неофициально, но подпоручник был так любезен, что позволил мне ассистировать при некоторых следственных мероприятиях. Поэтому вы можете вообще не разговаривать со мной и не отвечать на мои вопросы. Наш разговор мог бы иметь только наполовину официальный характер.
— Мне все равно, кто меня допрашивает. Я не чувствую за собой никакой вины. Прошу вас задавать вопросы. Все равно вы ничего не узнаете.
— Видите ли, пани, я старше, гораздо старше вас. У меня есть дети, и я знаю, что такое родительская любовь. Однако вы совершаете большую ошибку, пытаясь скрыть, что ваш сын принадлежит к числу паразитов, которые спокойно пользуются плодами материнских трудов и не испытывают по этому поводу никаких угрызений совести. Хотя они уже являются взрослыми, требуют от матерей, чтобы те их содержали и расплачивались за получаемые ими удовольствия. Вы не хотите об этом говорить и в результате оказываетесь в опасном положении. Дело очень важное, а против вас есть серьезные улики. И вместо того, чтобы выкручиваться, как ребенок, вам лучше сказать правду.
Мария Роговичова по–прежнему молчала.
— Мы знаем, что вам неожиданно потребовались деньги, — продолжал полковник, — если вы не найдете в ближайшее время сорока тысяч злотых, молодой человек отправится в тюрьму. Для нас, людей, постоянно имеющих дело с подобными вещами, все это достаточно просто. Мне кажется, что для вашего сына было бы лучше, если бы он получил урок сегодня за мелкое преступление, нежели если бы он попал в тюрьму за что–то более серьезное. Боюсь, что этот молодой человек ведет образ жизни, который в конце концов приведет его к серьезному конфликту с правом. Но я понимаю, что вы, как мать, все еще верите в своего сыночка и пытаетесь его спасти. Мы совершенно случайно нашли потерянное вами письмо от сына и знаем, что он требует сорок тысяч злотых для того, чтобы скрыть результаты дорожного происшествия. У нас также есть показания, как это сказал подпоручник, утверждающий, что около девяти часов вы спустилась по лестнице со второго этажа. Вы сами понимаете, что подобных улик коллеге Климчаку достаточно для вашего ареста, на что прокурор, разумеется, даст санкцию. Вас раздражает столь подробный допрос. Подпоручник просто хотел дать вам шанс.
— Если бы я совершила нападение на ювелира, позднее я не спешила бы к нему на помощь.
— Напротив. Именно подобная забота была бы вполне понятна, чтобы скрыть свою истинную роль в этом деле. Любому показалось бы странным, что единственный, более или менее сведущий в медицине человек в этом обществе не оказывает раненому никакой помощи.
— Клянусь, что я не пыталась его убить. Несмотря на мое тяжелое положение, о котором вы знаете, мне даже в голову не пришла мысль о поисках спасения в этих бриллиантах. Действительно, прочитав письмо сына, я задумалась, откуда взять деньги. Сумма очень большая, но в данном случае речь идет не только о сумме, но и о времени ее получения. Мое финансовое положение не самое лучшее, но и не такое уж плохое. У меня выходит научный труд. Я получу за него более десяти тысяч. Одновременно у меня есть заказы на статьи в специальные журналы как в нашей стране, так и за границей. Еще я провожу испытания нового вида антибиотиков — и за них тоже получу определенную сумму денег. Следовательно, я могла бы выбраться из затруднительного положения собственными силами, тем более что у меня имеются определенные сбережения, как говорится, «на черный день». Я не поколебалась бы воспользоваться всем этим, чтобы спасти сына. Это неправда, то, что вы о нем говорите. Он хороший мальчик. Может быть, немного легкомысленный, но, в сущности, неплохой. Это моя вина, что он не захотел учиться. Я не сумела как следует им руководить. А что касается работы, то он еще успеет наработаться в своей жизни. Пусть у него подольше продлится радостная, ничем не омраченная молодость.
Подпоручник хотел прервать эти наивные рассуждения взрослой и достаточно опытной женщины, но полковник дал ему знак молчать. Пани профессор, умеющая, наверняка, много требовать от своих студентов, не могла критически отнестись к собственному ребенку. И она продолжила:
— Это произошло перед началом Второй мировой войны. Я была тогда молодой девушкой, и у меня был жених. Наша большая любовь оборвалась с его мобилизацией. Во время войны жених попал в лагерь для военнопленных. Во время бомбардировки погибли мои родители, я осталась одна. Я получила работу в провинции как помощница в аптеке. Хотя я любила своего жениха, я не смогла его дождаться. Слишком трудно было в то тяжелое военное время оставаться совершенно одной, без семьи и без кого–то близкого. Я вышла замуж за аптекаря, у которого работала. Я уважала его, и была ему хорошей женой. Когда он умер в 1948 году, я старалась вырастить детей. Благодаря мужу я получила фармацевтическое образование. Потом передо мной появилась возможность научной карьеры. Я переехала в Белосток, закончила аспирантуру, написала диссертацию и в конце концов несколько лет назад получила кафедру. О моем бывшем женихе до меня доходили только случайные известия. Я слышала, что после войны он не вернулся в страну, а поселился в Англии. Там, вроде бы, женился. Случайно я встретила его здесь в пансионате. Он недавно вернулся в страну. У него есть жена, семья. Все обошлось без трагедий и разбитых сердец. Между нами возникла спокойная симпатия, основанная на взаимном уважении и старых воспоминаниях. Мы не афишировали наше знакомство. Нет, однако, ничего странного, что, получив это роковое письмо, я побежала к другу с просьбой о совете и помощи.
— Это пан Доброзлоцкий?
— Нет. Ежи Крабе.
— Вы были в его комнате?
— Да. Я пошла наверх минут через пятнадцать после ужина. Показала ему письмо и обрисовала свое положение. Пан Крабе обещал одолжить мне немного денег, чтобы я могла заплатить десять тысяч злотых отцу ребенка и уговорить его подождать остальную сумму. Пан Крабе посоветовал мне также поторговаться с этим человеком. В конце концов ему не будет никакой выгоды от того, что мой сын сядет в тюрьму. Когда он увидит наличные, будет более сговорчивым. Ежи обещал мне также, что займется разбитой машиной. У него есть приятель, у которого имеется авторемонтная мастерская. Возможно, машину удастся починить за меньшую сумму, чем оценивает приятель сына.
— Сомневаюсь, однако, — заметил полковник, — что десять тысяч злотых смогут покрыть все издержки. Если даже отец ребенка уступит, то все равно возьмет круглую сумму. Он ведь также отдает себе отчет, что держит в своих руках судьбу вашего сына.
— Я знаю, что этого не хватит, но это позволит мне выиграть время. Пан Крабе посоветовал мне обратиться в кассу взаимопомощи нашего союза. Он объяснил мне, что из этого источника я смогу получить еще десять тысяч. Я смогла бы выплачивать их по тысяче злотых ежемесячно. Тем временем подоспели бы причитающиеся мне гонорары. Пан Крабе завтра вечером возвращается в Варшаву и обещал мне, что на этой неделе отправится в Белосток.
— Пан Крабе живет в комнате, расположенной недалеко от комнаты ювелира. Вы не слышали ничего подозрительного в коридоре либо в соседнем помещении?
— Не помню. Хотя… Да. Несколько раз кто–то прошел по коридору. Пани Зося тоже не была одна в комнате. Мне показалось, что оттуда доносятся голоса и звуки открываемой балконной двери. Кто–то также ходил по балкону.
— Это были мужские шаги?
— Пожалуй, нет. Этот кто–то тихо прошел мимо балконной двери пана Крабе. Скорее всего, это была женщина, которая шла в мягкой обуви. Но шторы были задернуты, и я никого не видела.
Я даже испугалась, что кто–то увидит меня у Ежи. Пансионат всегда является рассадником всевозможных сплетен на тему «кто с кем». Я предпочла бы этого избежать. Я была очень довольна, что портьеры опушены, и не собиралась интересоваться, кто там ходит по балкону. Я тоже постаралась выйти бесшумно, чтобы меня никто не заметил.
Пани Мария Роговичова замолчала. Только красные пятна на скулах свидетельствовали о том. что эта исповедь была для нее нелегка. Подпоручник вопросительно посмотрел на полковника.
— Если бы вы с самого начала сказали правду, мы не потеряли бы столько времени. — заметил полковник. — Вы можете пойти в свою комнату, но вам нельзя, как и остальным жителям, покидать виллу. Прошу вас внимательно прочитать протокол, подписать на каждой странице, возможно, там имеются какие–либо ошибки или неточности.
Пани профессор быстро пробежала глазами исписанные листки, подписала их и вышла из столовой.
— Можно было бы ее арестовать. — сказал подпоручник. — я совсем не уверен, что мы услышали правду.
— Она сказала правду, — добавил полковник, — но всю ли правду. не умолчала ли о чем–либо? Не вижу, однако, необходимости задержать ее. Ваше решение отпустить ее нахожу совершенно правильным. Это не она совершила нападение на Доброзлоцкого.
— Но улики говорят против нее. Существует также мотив преступления. Была у нее и возможность его совершить: возвращаясь от Крабе, она могла зайти к ювелиру.
— Да, все это говорит против нее, кроме одной важной детали,
— Какой? — спросил подпоручник.
— Вы забываете о лестнице, прислоненной к балкону. Роговичова не могла этого сделать. Если мы разгадаем загадку: кто и когда принес лестницу, то найдем преступника.
Со второго этажа спустился один из милиционеров. Он был очень возбужден. В руке он держал маленький дамский носовой платок, в котором находились какие–то предметы.
— Пан подпоручник, — доложил он, — мы нашли украшения.
Он положил платок на стол и осторожно развернул. Перед глазами присутствующих предстала брошь и два кольца с цветными камешками.
— Это не те украшения. — разочарованно сказал подпоручник.
— Но точно такие же, только незаконченные, мы нашли в комнате ювелира!
— Возможно, — заметил полковник, — пан Доброзлоцкий изготовлял много безделушек на продажу. Это серебро и шлифованные камешки либо просто стекляшки. А украденные украшения сделаны из золота и бриллиантов. Найденные вами безделушки стоят самое большее несколько сот злотых. А драгоценности Доброзлоцкого оцениваются более чем в миллион злотых.
— Жаль, — сказал милиционер, — мы так обрадовались, когда нашли их в комнате этой чудачки.
— Зофьи Захвытович?
— Я не знаю, как ее зовут, — пожал плечами милиционер. — но это та, на которую оглядываются на улице. Она живет в комнате рядом с ювелиром.
— В таком случае, — решил подпоручник, — мы поговорим теперь с пани Захвытович. Пригласите ее сюда.
Пани Зося не вошла, а вступила в столовую с одной из самых лучезарных своих улыбок. Садясь напротив подпоручника, она так высоко приподняла платье, чтобы оно не помялось, что продемонстрировала не только фиолетовую нижнюю юбку, но и белые подвязки и кружевные фиолетовые трусики.
— Я так вам благодарна. — щебетала она, — что вы наконец меня вызвали. Я больше не могла там сидеть. Все превратились просто в мумии, никто рта не открывает, смотрят друг на друга так, как будто каждый из нас убийца.
— Я боюсь, что убийца действительно один из вас.
— Если кто–то из нас убийца, то это художник Павел Земак.
— Почему вы так думаете?
— Потому что это очень неприятный субъект. Постоянно молчит, а когда что–нибудь скажет, то только затем, чтобы досадить. Когда пан Доброзлоцкий показывал украшения, все их разглядывали и хвалили, а он молчал, только глаза у него горели, как у волка.
— Нельзя обвинить кого–то на том основании, что он выглядит симпатичным или неприятным, а также на основании зловредного характера. Обвинение строится на конкретных доказательствах.
— Но он был там!
— Где?
— В комнате пана Доброзлоцкого.
— Вы его видели?
— Видела, как он туда входил, а потом слышала разговор. Когда пан Земак волнуется, а он, право, постоянно чем–то взволнован, то говорит очень громко. Моя комната находится рядом с комнатой пана Доброзлоцкого, разделяющая их стенка довольно тонкая, и я невольно должна была услышать его голос.
— И что он говорил?
— Кричал на ювелира. Я различала только отдельные фразы: «это свинство», потом — «угождение инстинктам глупого быдла», «где настоящее искусство», «настоящий художник так не делает», «вы просто ремесленник»… И в конце концов хлопнул дверью так сильно, что всякие безделушки подскочили на моем туалетном столике.
— Вы слышали, что он вышел из комнаты ювелира?
— Я слышала, как он хлопнул дверью. Разумеется, он вышел. Ведь, когда Рузя принесла туда чай, его уже там не было, а Доброзлоцкий лежал на полу.
— В какое время, разумеется приблизительно, вы видели художника, входящего в комнату Доброзлоцкого?
— Я не смотрела на часы, сразу после ужина пошла в комнату. Я собиралась на дансинг и должна была немного освежиться.
— Прошу прошения, что прерываю вас, но когда вы вернулись в свою комнату? Может быть, вы помните, в какой очередности гости выходили из столовой после ужина?
— Первым вышел Адась, простите, пан Адам Жарский. Он пошел ремонтировать телевизор. Сразу после него пан Доброзлоцкий. Потом то ли пан Крабе, то ли пани Медзяновская. Она собиралась в город. Я вышла после них. Когда я была уже в дверях, пан Земак бросил мне вслед какую–то гадость. Но я не стала реагировать на это и пошла прямо наверх. Минут десять я была в своей комнате, а потом решила воспользоваться ванной. Я вышла в коридор, но вспомнила, что наша ванная испортилась, а вторую на этом этаже жена директора заперла на ключ и не позволяет пользоваться ею гостям пансионата. Поэтому я вернулась к себе в комнату и вот тогда увидела, что пан Земак спускается по лестнице с третьего этажа, где он живет, и входит в комнату моего соседа. Он не постучал, а просто открыл дверь и вошел.
— Вам знакомы эти кольца и брошь? — подпоручник показал пани Захвытович серебряные безделушки, найденные у нее в комнате.
Пан Зося совершенно не смешалась.
— Вижу, что наша доблестная милиция сразу приступила к работе. Вы делали обыск в моей комнате? Они лежали на туалетном столике.
— Откуда у вас эти безделушки?
— Они не мои. Мне одолжил их пан Доброзлоцкий.
— Как это произошло? Прошу вас рассказать об этом подробнее.
— После обеда пан Доброзлоцкий показывал нам свои украшения и по этому случаю прочел целую лекцию об одном фракийском короле, который обманул англичан или французов, и подобные любопытные истории. Но бриллианты были великолепны! Я примерила их. Это колье мне очень было к лицу. У меня вообще тот тип красоты, что драгоценности, особенно бриллианты, смотрятся на мне очень хорошо. А так как вечером я собиралась на дансинг, то попросила ювелира одолжить мне этот комплект, колье, перстень и серьги. Если бы в таком виде я вошла в «Ендрусь», то оркестр перестал бы играть, а все женщины скончались бы на месте от зависти!
— И вы не побоялись бы одеть такие дорогие украшения на танцевальный вечер? Ведь их стоимость около двух миллионов злотых.
— Ничего бы с ними не случилось, потому что со мной шли два местных молодых человека. Оба они спортсмены. Их называют «моя личная гуральская гвардия». Если бы ювелир согласился на мое предложение, то ничего бы с ним не случилось, потому что у него не было бы одной ценной части украшений и никто бы не совершил на него нападения.
— Но откуда у вас появились эти серебряные украшения?
— Я как раз об этом рассказываю, а вы постоянно меня прерываете. Вернувшись после ужина в свою комнату, я решила еще раз попросить пана Доброзлоцкого. Может быть, он отказал мне из–за того, что там было слишком много народа, а наедине он будет более сговорчивым? Я постучала и вошла к нему. Пан Доброзлоцкий читал книгу. Он пригласил меня сесть и угостил шоколадными конфетами. Он всегда носит с собой конфеты или шоколадки, потому что отвыкает от курения, и всех угощает. Я просила его одолжить мне колье, даже обещала, что… что его поцелую. Он, однако, объяснил, что бриллианты не являются его собственностью и он не может их одолжить, даже если бы пошел со мной на дансинг, потому что я ему предлагала и этот вариант. Зато он вынул другую шкатулочку, обычную, такую, как продают гуралы, выбрал два кольца и эту брошь, вручил их мне и сказал: «Это серебро будет красиво смотреться на фоне вашего красивого платья, а колечки как будто специально созданы для этих прелестных пальчиков». — В подтверждение своих слов пани Зося показала красивые руки.
— Значит, вы также были в комнате ювелира?
— Да, но до Земака.
— Это вы так говорите. А он, наверное, будет говорить обратное. Это вы зашли в комнату Доброзлоцкого позднее и, раздраженная его отказом одолжить драгоценности, ударили его молотком.
Несмотря на такое обвинение, пани Зося не утратила уверенности в себе.
— Прежде всего, молоток лежал внизу, на канапе в холле. Я сама его туда положила, возвращаясь с прогулки. Был он там и тогда, когда я возвращалась после ужина наверх. Кроме того, у меня есть свидетель, который подтвердит, что я была в своей комнате в то время, как пан Доброзлоцкий еще расхаживал по своей комнате.
— У вас есть свидетель? Кто он?
— Я говорила вам, что хотела пойти в ванную. Но ванная была испорчена, а спускаться вниз мне не хотелось. Поэтому я решила воспользоваться умывальником в своей комнате. Я вернулась к себе и именно тогда услышала, как пан Земак ругается с паном Доброзлоцким. В это время ко мне пришел Яцек.
— Кто?
— Яцек Пацына. Один из тех молодых людей, с которыми я должна была идти на дансинг.
— Прошу вас говорить правду. Мы знаем, что эти два молодых человека пришли в «Карлтон» перед приездом милиции. Редактор Бурский посоветовал им покинуть виллу, пока не началось следствие.
— Это правда. Они пришли тогда оба, но до этого у меня был только один Яцек.
— Зачем?
— Уговаривал меня, чтобы я не шла на дансинг, а осталась бы с ним в моей комнате. Он собирался сплавить Хенека.
— Но зачем?
Пани Зося посмотрела на подпоручника с жалостью. Как можно не понимать таких очевидных вещей, что молодой человек хочет остаться в комнате наедине с красивой женщиной вместо того, чтобы идти на танцы? Но совершенно спокойно пояснила:
—– Яцек влюблен в меня и очень ревнует к Хенеку. Он часто приходит ко мне вечерами. Это очень умный молодой человек, хотя и лыжник. Мы беседуем с ним о спорте, об искусстве, о литературе…
У подпоручника на лице было написано удивление, потому что он не представлял себе подобной ночной беседы эксцентричной актрисы с молодым, сильным, прекрасно сложенным гуралом. Зато полковник, совершенно не стесняясь, рассмеялся и подмигнул левым глазом. Пани Зося не осталась в долгу и тоже усмехнулась. Было видно, что она нисколько не нуждается в том, чтобы офицеры поверили в существование этих интеллектуальных ночных дискуссий.
— Хорошо, — согласился подпоручник, — но каким способом Яцек выходил ночью из «Карлтона»? Насколько я понимаю, дверь пансионата запирается в десять часов. Он будил портье?
— Нет, ведь он же спортсмен. Он просто выходил через балкон.
— По лестнице?
— Зачем? У Яцека рост метр восемьдесят пять. Если он ухватится руками за балюстраду балкона, ему остается не более полутора метров высоты, чтобы попасть на нижнюю террасу. Что это для него значит?
— Он и сегодня вышел таким же способом? А может быть, он приставил лестницу, чтобы попасть в вашу комнату?
— Нет. Он пришел через входную дверь и так же вышел.
— Вы проводили его вниз?
— Нет. Я на него рассердилась. Даже руки ему не подала.
— Почему?
— Потому что он кретин! Как можно уговаривать женщину, которая специально пошла к парикмахеру, чтобы она отказалась от танцевального вечера и осталась дома? А кроме того, он испортил мне все лицо!
— Не понимаю.
Панн Зося сердито пожала плечами.
— Я же сказала вам. что вернулась в свою комнату, чтобы освежить прическу и внешность. Я покрасила помадой губы, зеленой тушью сделала глаза в стиле Клеопатры. А этому болвану захотелось нежностей. Он стер всю помаду, а вдобавок принялся целовать меня в глаза. За это человека можно убить! Я вытолкала его из комнаты и пригрозила, что если он не вернется с Хенеком, то я пойду на дансинг одна либо с кем–нибудь, все равно с кем. Он ушел как побитый пес.
— Вы утверждаете, что ссора в комнате ювелира была в то время, когда у вас находился Яцек?
— Да. Яцек еще заметил: «Ну и ругаются, как бы не дошло до драки».
— После того, как хлопнула дверь, в соседней комнате было тихо?
— Я ничего больше не слышала.
— А в вашей комнате были слышны шаги ювелира?
— Нет. Был слышен только гудящий кран, когда пускали воду, и скрип при открывании дверцы шкафа.
— А разговоры?
— Когда они велись обычными голосами, их не было слышно. Я явно слышала крики пана Земака. но ответы ювелира до меня не доносились.
— Вы слышали какой–нибудь звон, стук?
Пани Захвытович задумалась.
— Я слышала, как хлопнуло окно. Но это было значительно позднее, но я не могу сказать, в какой комнате это было.
— А что делали вы после ухода Яцека?
— Мне пришлось снова накладывать грим. Это заняло у меня минут пятнадцать, даже больше. Когда я услышала, что Адась исправил телевизор, взяла плащ на руку и спустилась вниз.
— Перед тем как спуститься в салон, вы выходили из своей комнаты?
— Нет, я никуда не выходила.
— А все–таки? Постарайтесь вспомнить.
Первый раз за время допроса пани Зося была захвачена врасплох. Она нервно теребила носовой платочек.
— Я выходила на балкон.
— Зачем?
— Хотела посмотреть, какая погода, и проверить, не замерзну ли я в одном плаще.
— Дождь уже шел?
— Еще нет, но было пасмурно. Звезд не было видно.
— Вот видите, пани, — слегка насмешливо сказал подпоручник, — как мы хорошо освежили вашу память. А может быть, вы вспомните, что вы делали на балконе? На ногах у вас были мягкие, домашние туфли, правда?
— Откуда вы знаете? Да, действительно.
— Слушаю вас.
— Было достаточно холодно. Я решила, что возьму на дансинг теплую шаль. Пани Загродская всегда мне одалживала свою белую шаль из ангорской шерсти. Я вошла к ним в комнату и взяла из шкафа шаль.
— Их комната не была заперта?
— Нет. Пани Загродская никогда не запирает балкон на ключ. Уезжая в Чехословакию, она также оставила комнату открытой со стороны балкона, и я знала об этом.
— Вы взяли шаль без спроса? А если бы из комнаты пропало что–то более ценное?
— Загродская — моя приятельница. Это меня совершенно не беспокоило. Она тоже не раз брала мои вещи без спроса.
— Где теперь эта шаль?
— Лежит вместе с моим плащом в салоне. Я не имела возможности отнести вещи в комнату. Один из милиционеров запретил нам покидать салон.
— Во время пребывания на балконе вы не заметили там ничего подозрительного?
Пани Зося ехидно улыбнулась.
— Когда я проходила около двери комнаты пана Крабе, слышала, как он несколько раз повторил: «Не беспокойся, дорогая, мы справимся с этим, все будет хорошо». Мне было страшно интересно, кому он говорит эти слова, и я заглянула туда сквозь щелочку в портьере. Представьте себе, что это был наш литератор. Он держал в объятиях пани профессора, гладил ее по голове, а она плакала. Ведь это взрослые люди, достаточно умудренные жизнью. У нее двое взрослых детей… Я сразу заметила, что за ужином она сидела как оглушенная, а несколько дней до этого была удивительно взволнована и обеспокоена. Одно должна признать: они прекрасно скрывали свои отношения. Даже я не догадалась, что между ними что–то есть…
Тут полковник уже не выдержал и громко расхохотался. Пани Зося, думая, что офицер милиции разделяет ее точку зрения, тоже улыбнулась. Подпоручник повернулся к старшему коллеге:
— У вас будут вопросы, пан полковник?
— Я хотел бы спросить пани о некоторых мелочах. Во–первых, часто ли вы приезжаете в Закопане?
— Каждый год регулярно в октябре, иногда в зимние месяцы.
— Давно ли вы знаете теперешних гостей пансионата?
— О, да! Почти все они приезжают в октябре на «золотую осень» в горы. Пана Крабе я встречаю здесь уже четвертый раз. Редактор Бурский бывает здесь каждый год уже десять лет. Загродские приезжают постоянно. Адась тоже частый гость. Пан Земак появляется обычно в середине сентября и живет до середины октября. В этом году приехал немного позднее. Только пани профессор я вижу в первый раз.
— Возвращаясь после ужина наверх, вы видели инженера Жарского, ремонтирующего телевизор?
— Видела, потому что заходила в салон.
— Зачем?
— Хотела уговорить Адама, чтобы он пошел на дансинг.
— Но вы же условились с двумя молодыми людьми?
— Ну и что? С Адасем было бы еще веселей. Он очарователен в обществе и великолепно танцует. Те двое гораздо лучше чувствуют себя на лыжах, чем на паркете во время твиста.
— Вы говорили с инженером?
— Я предложила ему пойти с нами в «Ендрусь», но он только буркнул: «Зачем? У тебя есть твоя «гуральская гвардия». Я ответила, что хотела доставить ему удовольствие, и пошла к себе.
— Пан Жарский невежливо с вами обошелся.
— Он просто ревнует. В прошлом году мы с ним подружились, одна ведьма даже примчалась со своими сплетнями к моему мужу. Мне пришлось потом объяснять Ендрусю, что там не было ничего плохого, просто симпатия, основанная на взаимопонимании двух родственных душ. Адась думал, что в этом году будет то же самое, но тут появились Яцек и Хенек, поэтому инженер сердится на меня, делая вид, что его это совершенно не касается.
— Расскажите мне еще, как вы вели себя, когда обнаружили Доброзлоцкого?
— Когда пани Рузя сбежала сверху, крича, что ювелир лежит в луже крови, все побежали наверх. Когда я увидела большое красное пятно, мне стало плохо и я потеряла сознание. Помню, что меня подхватил Адась. Очнулась я уже в своей комнате. Там были пан Крабе и инженер. Инженер сразу вышел, а пан Крабе остался до тех пор, пока я не почувствовала себя лучше. Я выпила стакан воды и вышла в коридор. Пани профессор накладывала повязку на голову пана Доброзлоцкого. Потом все сошли вниз, и я вместе с ними. Наверху остались директор и пани Роговичова. В салоне инженер включил телевизор. Шла «Кобра», но никто ее не смотрел.
— Все были тогда в салоне?
— Да. Директор тоже пришел и спрашивал у Яся, позвонил ли он в милицию и в «скорую помощь», и сказал, что пан Доброзлоцкий жив и, наверное, будет жить. Потом пришли мои мальчики. Яцек и Хенек. Но, разумеется, уже и речи не могло быть о дансинге. Редактор посоветовал им поскорее уйти из «Карлтона». Вскоре приехала «скорая помощь», а через несколько минут — милиция. Один из милиционеров задержал нас в салоне.
— А до нашего приезда никто не выходил из салона?
— Выходили. Почти все. Мы были очень взволнованы. Это обычно проявляется определенным образом. Туалет пользовался большим успехом, все курили, некоторые принесли запасы курева из своих комнат.
— Вы помните, кто выходил из салона?
— Помню. Пан Крабе принес пачку «Вавеля», потому что в Закопане невозможно достать никаких хороших сигарет. Их, видимо, покупают чехи и венгры. Инженер также выходил за сигаретами, он живет на первом этаже. Пани Рузя выходила на кухню, она принесла нам горячий кофе.
— И последний вопрос: пан Доброзлоцкий поддерживал приятельские отношения с кем–то из лиц, находящихся сейчас в «Карлтоне»?
Пани Зося задумалась.
— Близких, по–моему, ни с кем, хотя всех давно знал. Меня он знал, самое малое, лет пять. Знаю, что всегда с большим уважением говорил о пане Крабе. Над паном Земаком он слегка посмеивался, но тоже считал его очень способным художником, хотя немного манерным и излишне стремящимся к оригинальности и современности. Знаю, что с редактором Бурским он поддерживал дружеские контакты в Варшаве. Они бывают друг у друга и играют в бридж. Инженера Жарского пан Доброзлоцкий тоже знал много лет. Не раз ему объяснял, что надо посвятить себя либо искусству, либо технике. Гоняясь за двумя зайцами, Адась, по мнению ювелира, ничего не поймает.
— Не понимаю…
— Жарский работает в металлургии, но как любитель он пишет песенки, поэтому он и принадлежит к обществу, членами которого мы являемся.
— А пани профессор?
— До этого я ее не знала, но с паном Доброзлоцким она встретилась как со старым знакомым. Может быть, они встречались в Варшаве в нашем обществе? Она тоже принадлежит к нему, так как пишет научные труды, издаваемые как в стране, так и за границей.
— Значит, вы все хорошо знакомы друг с другом?
— Конечно. Не представляю себе, как бы пан Доброзлоцкий рискнул взять с собой в «Карлтон» такие ценные украшения и демонстрировать их незнакомым людям.
— Словом, — усмехнулся подпоручник, — здесь были только свои, только приятели, только хорошие знакомые и, несмотря на это, дело дошло до нападения.
Пани Захвытович ничего на это не ответила.
— Что ж, — сказал полковник, — думаю, что мы не будем больше вас мучать. Вы можете вернуться к себе в комнату, но прошу вас не ложиться спать. Неизвестно, может быть, нам еще придется прибегнуть к вашей помощи. Вы прекрасно помните течение событий. и ваши показания облегчают нам работу.
— Как актриса, я должна быть наблюдательна, — заметила пани Зося и, очень довольная собой, покинула столовую.
— Я пошлю милиционеров в «Ендрусь». чтобы привели сюда этих молодых людей. Могу дать голову на отсечение, что они находятся на дансинге. Рассказывают приятелям и знакомым о сенсационном происшествии в «Карлтоне». Не знаю, впрочем, существует ли возможность сговора этого Яцека с пани Захвытович? Вышел через входную дверь, а потом вернулся и поднялся по приставной лестнице. Подождали в комнате пани Захвытович, когда закончится ссора между художником и ювелиром, а потом вдвоем обтяпали это дельце. Таким образом, становится ясно, зачем потребовалась приставная лестница.
— Сомневаюсь, — заметил полковник, — но нужно их допросить. И чем скорее, тем лучше. По моему мнению, пани Захвытович не похожа на заговорщицу. Зато она прекрасно информирована обо всем, что делается в пансионате, хотя некоторые факты объясняет достаточно превратно. Например, присутствие пани профессор у Крабе.
Вспомнив комментарий пани Зоси, оба милиционера фыркнули от смеха. Полковник продолжал:
— Существует, впрочем, одна небольшая возможность, что преступление совершил Яцек Пацына. Может быть, он действительно влюблен в эту актрисочку и хотел добыть для нее драгоценности, хотя это не кажется мне правдоподобным. По моему мнению, Яцек покинул пансионат еще до того, как Доброзлоцкий сошел вниз. Рузя говорила, что он разговаривал по телефону и напомнил ей о чае. Тогда Яцека скорее всего уже не было в «Карлтоне». Пани Захвытович, наверное, работала над своим лицом самое меньшее двадцать минут. Нужно установить, кому звонил ювелир за несколько минут до нападения. Это может быть важным фактом.
— В пансионате, — вмешался один из милиционеров, — ведется книжка, в которую каждый, кто пользуется телефоном, должен записать номер и время разговора. Поэтому можно проверить, кому звонил Доброзлоцкий.
— Очень важно также время, когда произошел этот разговор. Ведь это были последние минуты перед нападением, а точное время совершения преступления может очень пригодиться в раскрытии этого дела.
Милиционер принес в столовую большую черную книгу. В ней были графы: дата, час, кто звонил, по какому номеру (местность), время разговора. Последним в этой книге был записан Мечислав Доброзлоцкий. Час: 20.45. Телефон 8805. В то же время графа «время разговора» была пуста. Проглядев другие записи, подпоручник убедился, что никто из пользующихся телефоном не записывал время, в течение которого длился разговор, если речь шла о местных звонках, потому что это не имело значения при оплате.
— Я знаю этот номер, — сказал сержант, — это «Гранит», один из пансионатов Фонда отдыха трудящихся.
— Значит, можно предположить с точностью до трех минут, что нападение на ювелира произошло без десяти минут девять. Он разговаривал две–три минуты, потом заглянул в столовую, сказал несколько слов Рузе и пошел в свою комнату. Там преступник уже ждал его с молотком в руке.
— Думаю, — добавил полковник, — что завтра утром нужно будет узнать в «Граните», кому звонил Доброзлоцкий и каково было содержание их разговора. Телефонную трубку, очевидно, снял портье. Он должен помнить, кого именно вызывал к телефону.
— А что вы думаете, — спросил подпоручник, — о показаниях пани Захвытович? Кроме того, что у вас сложилось впечатление, что это не она совершила это нападение?
— Эта пани только играет роль эдакой эксцентричной актрисочки, над которой все смеются. В сущности, это умная и хорошо владеющая собой женщина. Ее показания — это верх мастерства. Ведь она не могла знать, что нам известно и о чем мы будем ее спрашивать. Однако она рассказала нам только то, что хотела. Когда видела, что мы чего–то не знаем, то об этом и не говорила. И наоборот, догадываясь о наших сведениях, искусно их подтверждала. Но таким образом, чтобы не бросить на себя подозрения.
— Да. Как будто ей даже в голову не приходило, что мы ее подозреваем, но сумела отбиться от любого обвинения.
— Она сразу поняла, что Яцек Пацына — это большой козырь в установлении ее алиби. И даже не пыталась скрыть несколько двузначную ситуацию с нахождением молодого человека в ее комнате.
— Однако ее показания для нас очень важны, — заметил подпоручник. — Хотя я допускаю, что она обвиняла художника не только для того, чтобы помочь справедливости.
— Конечно. Интересно, что на эту тему скажет нам пан Земак? Вряд ли это будут дифирамбы в честь нашей кинозвезды.
— Даже когда она упала в обморок при виде лежащего в луже крови ювелира, постаралась сделать это тогда, когда поблизости находился сильный мужчина, — пан Жарский. Эта женщина никогда не делает ничего необдуманно.
— Думаю, что эти ее одеяния и это афиширование своих отношений с молодыми гуралами только игра, а не флирт или чувства.
— Наверное, — согласился подпоручник, — поэтому я не могу так легко, как пан полковник, вычеркнуть эту пани из списка подозреваемых. Бабенка делает все, чтобы создать вокруг себя атмосферу чего–то необыкновенного. Я понимаю, что начинающей кинозвезде реклама необходима как воздух, но ведь ей также нужны и деньги. Делая карьеру, некоторые идут по трупам. Быть может, пани Захвытович как раз переступит через труп ювелира. Такие деньги — это хороший старт.
— Рассуждение ваше правильное, — признал полковник, — но факты этого все–таки не подтверждают. Во всяком случае, пани Зося дала нам в руки определенную путеводную нить, надо за нее потянуть. Ну что, вызовем на беседу этого художника?
— А я бы предложил оставить его пока в покое. Кое–что мы о нем уже знаем, может быть, другие показания прольют дальнейший свет на визит пана Земака в комнату ювелира. Не будем преждевременно обнаруживать наши знания, — предложил подпоручник,— может быть, лучше вызовем теперь инженера? Он все время был в салоне. Мог заметить что–либо интересное.
— Пожалуйста, — согласился полковник.
По его лицу было видно, что он удивлен самостоятельностью молодого офицера милиции. Ему казалось, что в этом деле он будет единственным авторитетом, но уже во время первых допросов подпоручник Климчак продемонстрировал, что является человеком, который хорошо знает, к чему стремится. Полковник Лясота не был недоволен этим обстоятельством, скорее, приятно удивлен.
— Этот инженер, — заметил сержант, — часто бывает в Закопане. Я не раз видел его в течение последних лет. Постоянно с какими–то бабенками. Каждый раз с другими. Знаю также от официантов из «Орбиса», что когда пан Жарский развлекается, то на широкую ногу.
— Пригласите сюда пана Жарского, — приказал подпоручник, — может быть, он нам расскажет что–то о других жителях пансионата.
— Теперь послушаем инженера Адама Жарского. Может быть, он сможет рассказать нам что–нибудь важное об этом деле. Он все это время был в салоне. Это хороший наблюдательный пункт.
Жарский назвал свои анкетные данные: инженер–механик, работающий на металлургическом заводе во Вроцлаве и проживающий там же. Возраст 32 года. Холост.
— Что вы могли бы рассказать нам о событиях, которые произошли в пансионате после ужина? — спросил подпоручник.
— Боюсь, что немного. Со вчерашнего дня изображение в телевизоре было отвратительным, а сегодня днем он окончательно испортился. В жизни «Карлтона» это маленькая трагедия, особенно в четверг, когда все ждут «Кобру». Поскольку я немного разбираюсь в телевизорах, я решил его отремонтировать. Быстро поужинав, не допив даже чай, я приступил к работе. Мне удалось наладить эту коробку только перед девятью часами. Но в результате оказалось, что я напрасно трудился, потому что так никто и не стал смотреть «Кобру».
— После ужина вы все время были в салоне до девяти часов?
— Два раза я выходил ненадолго.
— Зачем?
— Сначала ходил на кухню. Там есть чуланчик с разными инструментами. Мне нужны были плоскогубцы и отвертка. Я принес их в салон и начал действовать. Но отвертка была большая и не подходила к шурупам телевизора. Мне пришло в голову, что у пана Доброзлоцкого, наверное, есть долото. Я пошел к нему, но напрасно. Он ничем не мог мне помочь, поэтому я вынужден был действовать с помощью обыкновенного перочинного ножа.
— Когда вы были у Доброзлоцкого?
— Сразу после окончания ужина. Сначала я пошел в салон, снял крышку телевизора и пошел в подвал за инструментами. Попробовал воспользоваться принесенной отверткой. Но так как она не подходила, поднялся наверх.
— В столовой кто–то еще был?
— Я не заглядывал в столовую. Проходя по коридору, видел одну Рузю.
— Прошу вас рассказать подробно о вашем пребывании в комнате ювелира.
— Тут нечего особенного рассказывать. Я постучал и, услышав «прошу», открыл дверь. Даже не заходил внутрь. Пан Доброзлоцкий сидел в кресле и читал книгу. Я спросил, есть ли у него маленькая отвертка или маленькое долото. Ювелир ответил, что у него есть только резец для работы по металлу, но он не подойдет для отвертывания шурупов. Я извинился и закрыл дверь.
— Дверь на балкон была открыта?
— Я не заметил, но, наверное, нет, потому что был бы сквозняк. Я ведь стоял в открытой двери, но не чувствовал сильного движения воздуха.
— А шкатулка стояла на столе?
— Нет. Хотя, может быть. Нет, по–моему. Я точно помню. На столе стояла обычная шкатулка с гуральской резьбой. Она была открыта, и я заметил в ней какие–то украшения, вроде тех, которые пан Доброзлоцкий продал сегодня утром на вершине Гевонта.
— А сколько примерно было времени?
— К сожалению, я не смотрел на часы. Вообще, что касается времени, я не смогу дать вам никакой информации. Я торопился, чтобы как можно скорее исправить этот несчастный телевизор и ни на что не обращал внимания. Только после работы я взглянул на часы.
— Кто–нибудь был тогда у Доброзлоцкого?
— Нет. Он был один и читал книгу.
— А в кухне вы кого–нибудь заметили?
— Да. Там был повар и две помощницы. Мы перебросились несколькими словами насчет телевизора. Повар предложил принести аппарат из «Соколика», если мне не удастся исправить этот.
— Направляясь к Доброзлоцкому или возвращаясь от него, вы кого–нибудь встретили?
— Нет. Никого. Но это же был один момент. Я быстро поднялся на второй этаж и сразу вернулся в салон, чтобы не терять времени. Я боялся, что не смогу его починить и придется приносить другой аппарат, это бы затронуло мое самолюбие. Раз уж я взялся за эту работу, было бы стыдно ее не выполнить.
— Понимаю вас, пан инженер. А во время вашей работы к вам никто не заглядывал?
— Да, конечно. Один раз кто–то заглянул, но когда я поднял голову от телевизора, уже никого не было. Кроме того, заходила пани Зося.
— Что ей было нужно?
— Она собиралась на дансинг с двумя поклонниками. Но этого ей казалось мало, и она хотела и меня привлечь к своей свите.
— По–моему, вы давно знакомы?
— Раз или два мы встречались в «Карлтоне» в прошлые года.
— Я думал, что это старый флирт или старая любовь.
— Вы ошибаетесь. Я не люблю толкотни.
— Больше никто не заглядывал?
— Пани Медзяновская тоже заходила в салон. Мы перебросились несколькими словами, и она быстро ушла, чтобы не мешать мне работать.
— Пани Медзяновскую вы знаете тоже по «Карлтону»?
— Нет. Мы были знакомы до этого. Мы оба из Вроцлава. Ее брат инженер и работает со мной на одном заводе. Она до недавнего времени также работала во Вроцлаве. Только три года, как Медзяновская переехала в Варшаву и стала работать у американцев.
— Вы видели когда–нибудь этот молоток?
— Разумеется. Это молоток из чулана с инструментами в подвале. Сегодня пани Медзяновская чуть не сломала ноги, запнувшись об него. Потом пани Зося воинственно размахивала им, а затем бросила на канапе в холле.
— Когда вы шли к Доброзлоцкому просить отвертку, этот молоток лежал в холле?
— Я его не заметил. Но я, действительно, не обращал внимания на то, что меня окружало, потому что был полностью поглощен этим проклятым телевизором, но если бы он был на виду, то я наверное, его заметил бы. Он слишком бросался в глаза на красном фоне обивки канапе. Тем более что холл у нас небольшой и там горит сильная лампа. Скорее всего, его там не было.
— А видели вы Яцека Пацыну, входящего или выходящего из «Карлтона»?
— Входящего не заметил, выходящего тоже заметить было бы трудно, так как он имел обыкновение покидать некую комнату в позднее ночное время. И то не через дверь, как нормальные люди, а при помощи прыжка с балкона на террасу. Иногда он поднимается наверх очень романтично, как Ромео к своей Джульетте, по приставной лестнице. Мне даже жаль, что он не играет на мандолине и не поет серенад. Я бы тогда имел дополнительное удовольствие кроме внезапного пробуждения ночью от его прыжка на террасу. Я не раз срывался с кровати, уверенный в том, что началось землетрясение. Однако мне не хочется распускать ненужных сплетен, может быть, мы сменим тему? Я видел обоих поклонников нашей кинозвезды, но уже после трагедии. Они пришли в салон, чтобы забрать пани Захвытовыч на дансинг.
— А перед этим, около восьми часов, вы не видели Яцека?
— Я ведь уже объяснил, что нет. Что я мог увидеть, сидя в салоне над телевизором? С этого места не видна даже дверь в мою комнату, хотя она находится на расстоянии метра от входа в салон.
— Жаль. Вы единственный человек, который все время был на первом этаже. Если бы мы знали, кто и когда поднимался по лестнице, кто и когда спускался сверху и когда исчез этот молоток, то были бы близки к развязке.
— Мне очень жаль, но больше я ничего не могу сказать.
— А кого из гостей «Карлтона» вы знаете ближе?
— Прежде всего, как я уже говорил, пани Медзяновскую. Мы работали вместе с ней в одной организации.
— Какой?
— В одном из центров торговли с зарубежными странами.
— А что там делала пани Медзяновская?
— Официально она считалась советником. Занималась корреспонденцией на иностранных языках, потому что хорошо владеет английским, немецким, французским и даже чешским.
— А потом она оставила эту работу?
— Разумеется. Когда она завязала контакты с иностранцами, то перешла на работу в американский концерн, поставляющий Польше машины. Ей предложили там хорошие условия, потому что она уже неплохо разбиралась в этой отрасли. Американцы ей хорошо платят, но это им окупается. Они узнали, что мы вынуждены вести с ними переговоры, потому что без определенных американских машин мы не можем выпускать некоторую продукцию. Нет ничего странного, что до сих пор концерн США благодарен этой женщине и платит ей зарплату, хотя она, собственно, ничего не делает.
Полковник слегка улыбнулся.
— Хорошо устроилась. Можно позавидовать!
— И есть чему. Зарплата в долларах. Подарки и соответствующее положение.
— Она замужем?
— Разведена. Ее муж, говорят, воевал в Армии Крайовой и через год или два после войны смылся за границу. Оттуда он уже не вернулся, только прислал документ о разводе. Впрочем, и пани Бася не теряла даром времени. Только потом она связалась с иностранцами.
— А почему она сама не уехала за границу? При ее, как вы говорите, отношениях с иностранцами, это было бы нетрудно.
— Она снобка, но умная. Прекрасно понимает, что все ее положение основано на том, что она находится здесь.
— Не понимаю.
— Это же ясно. Когда сюда приезжают представители огромного концерна — американские миллионеры, пани Медзяновская первый человек рядом с ними. Она заключает контракты, ведет переговоры с министрами и директорами промышленных объединений. Кроме того, она возит их по стране и организует этим господам досуг, включая небольшой флирт. А если бы выехала в Англию или США, то оказалась бы там одной из многих служащих, которые главного директора видят раз в году, а разговаривают с ним раз в десять лет, а то и вовсе никогда. А пани Медзяновская умеет все рассчитать. Поэтому она до сих пор не замужем, хотя в кандидатах на ее руку недостатка не было.
— Но она могла бы найти богатого иностранца.
— Ох, — инженер насмешливо улыбнулся, — эти господа приезжают к нам совсем с другими намерениями. Они предпочитают улаживать такие дела скорее презентами. Дорогими, в нашем понимании, но ерундой, вписанной в дорожные расходы этих господ. Пани Бася знает, на что она может претендовать, и не заходит слишком далеко в своих желаниях. Теперь она как раз строит себе виллу на Мокотуве.
— Да? — удивился подпоручник. — Одинокая женщина и сразу целая вилла.
— Я не знаю всех подробностей. Знаю только, что пани Медзяновская хвалилась в «Карлтоне», что таких жилых помещений, какие будут у нее, найдется немного сегодня в Варшаве. Вроде бы, даже телефоны должны быть подобраны к цвету мебели и привезены из Швеции.
— Интересно! Ее доходы позволяют ей такую роскошь?
— Официально, наверное, нет. Больше я ничего не скажу, и так боюсь, что наговорил слишком много.
— Ох, нет, пан инженер. Сейчас мы разговариваем приватно, без протокола. Вы думаете, что она была бы способна взять этот молоток в руки и пойти с ним наверх в комнату ювелира?
— По–моему, нет. Она очень умная, даже хитрая, но умеет считать. Эти несколько тысяч долларов, которые она могла бы получить за эти украшения, имели бы для нее цену только здесь. Она отдает себе отчет в том, что за границей это слишком мало, чтобы устроиться там постоянно. А о своих удобствах она умеет заботиться. Не любит много работать. Она искала хорошей должности. Такой, где нужно работать лишь несколько часов в день или даже несколько дней в месяц. В конце концов она ее нашла, поэтому, скорее всего, будет за нее держаться.
— А эмоционально была бы она способна на такой поступок?
— Наверно. Хладнокровно размозжила бы чью–либо голову, если бы это укладывалось в ее расчеты. Именно поэтому, я думаю, что это не она.
— А пани Медзяновская не упоминала вам о своих планах выезда за границу на постоянное жительство?
— Она не раз рассказывала мне, какие великолепные предложения делают ей ее американские приятели: Италия, Англия или США на выбор. Но я в это не верю. Разумеется, концерн настолько велик, что мог бы устроить ее в любой стране, но на второстепенной должности. В Англии любой хорошо говорит по–английски, а в Польше знание этого языка является сильным козырем пани Баси. Это существенная разница.
— А кого из обитателей пансионата вы еще хорошо знаете?
— Что ж, остальные гости пансионата, кроме пани Роговичовой, постоянно живут в Варшаве. Я там бываю только время от времени. Тем не менее со всеми, кроме пани профессора, неоднократно встречался здесь, в «Карлтоне». Так получается, что одни и те же люди пользуются отпуском в октябре и проводят его в горах. Мало людей знают, что в Татрах в октябре чудесная погода — тепло и много солнца. Без преувеличения могу сказать, что знаю на вид всех приезжающих в этом месяце в Закопане. Кто хотя бы раз попробовал провести здесь свой отпуск, обычно через год возвращается. Таким образом и в «Карлтоне» подобралась группа людей, а мы называем себя «октябристами», которые встречаются здесь в это время года.
— Больше ничего вы нам не можете сказать об этих людях?
— Нет. Правда, мы встречаемся всегда в «Карлтоне», но меня не связывают ни с кем близкие отношения. Когда мы с этими людьми встречаемся вне Закопане, то после нескольких фраз даже не знаем, о чем говорить. Это понятно. Кроме воспоминаний о совместно проведенном отдыхе, нас ничего не связывает. Но поскольку эти наши встречи повторяются ежегодно, то мы вместе ходим на прогулки, играем в карты, развлекаемся, иногда даже ходим вместе в ресторан, каждый из нас достаточно много знает о других. Между нами возникла определенная, как бы это назвать, «отпускная симпатия», которая существует только в Закопане и не распространяется на другую территорию. Поэтому все гости пансионата прекрасно знают, что я инженер, работаю во Вроцлаве, а кроме этого в свободное время пишу песенки. Знают мой вкус, мой характер, мои пристрастия. И в то же время совершенно не ориентируются в моих знакомствах или в моем образе жизни в городе над Одрой. И наоборот. Я также знаю, чем занимаются теперешние жители «Карлтона», какие имеют доходы, какой пользуются репутацией профессиональной или дружеской, но не знаю даже ни одного из их варшавских адресов.
Подпоручник от дальнейших расспросов отказался.
Пока Жарский читал и подписывал протокол, полковник пошевелился на стуле и спросил:
— Какой марки телевизор в «Карлтоне»? Разумеется, это уже не для протокола.
— Чехословацкая «Тесла». Большой аппарат, приобретаемый обычно для клубов, с большим экраном. Когда–то он, должно быть, был хорошим, а теперь развалина. Каждый крутит его ручки и регулирует, независимо от того, понимает в этом что–нибудь или нет. При такой эксплуатации уже через три года телевизор выходит из строя.
— У меня старая «Висла», — продолжал полковник, угощая инженера и подпоручника сигаретами, — но несмотря на это, я ею очень доволен. А у вас какой телевизор?
— У меня вообще его нет. Холостяку он не нужен.
— Конечно, — рассмеялся полковник, — у холостяка есть другие, значительно более приятные развлечения, чем просиживание по вечерам около мерцающего экрана.
Инженер и подпоручник усмехнулись в ответ.
— У моей «Вислы» иногда подводит стабилизатор и звук. Это, по–видимому, характерно для всех подобных аппаратов. Тогда все трещит и пищит, аж в ушах звенит. Наверное, и здесь было то же самое?
— Аппарат в «Карлтоне» совершенно расстроен, мне пришлось проверить все узлы, подкрутить кое–какие винтики. Стабилизатор тоже вышел из строя.
— Я всегда завидую людям, которые умеют чинить всякие поломки. Я в этом смысле — пустое место. Даже с пробками у электросчетчика я не всегда справлюсь. Как–то начал их чинить и чуть не устроил пожар. А телевизор — это для меня «черная магия». Знаю только, что «Висла» имеет восемь ламп, умею их заменить и отрегулировать, если начинают мигать. А с любой другой ерундой должен идти к специалисту. И хуже всего, что такому пану приходится платить столько, сколько он запросит. При этом он полчаса рассказывает, сколько тут было работы, сколько деталей он заменил и как при этом замучился. А я вынужден верить каждому его слову… «Тесла», наверное, устроена более сложно? Ведь это двенадцатиламповый аппарат?
Инженер вежливо поддакнул.
— Разумеется, «Тесла» больше и имеет более сложное устройство. Но если человек понимает в чем суть, то нет никакой разницы в ремонте восьми или двенадцатилампового аппарата. Принцип ведь тот же самый.
— Не будем больше задерживать пана инженера. Уже поздно, а остальные гости теряют терпение.
Жарский встал из–за стола.
— У вас уже есть какие–то подозрения?
— Это не так просто, — быстро ответил полковник, — мне кажется, что дело выглядит довольно безнадежным. В конце концов ведь можно было войти и выйти из «Карлтона», не обращая на себя никакого внимания. Лучшее доказательство — это Яцек Пацына, о котором мы только случайно узнали, что он в этот вечер был в пансионате, к тому же в комнате, расположенной рядом с комнатой ювелира. Думаю, что кто–то вошел в «Карлтон» с целью ограбления. Заметил молоток и на всякий случай спрятал его в карман. На втором этаже он заглядывал поочередно во все комнаты, пробуя, какая из них открыта. Вошел к Доброзлоцкому, увидел на столе драгоценности, сказал ювелиру что–то о том, что дверь надо запирать, и вышел из пансионата. На улице уже было совершенно темно. Бандит приставил к балкону лестницу и стал ждать того момента, когда ювелир выйдет из комнаты. Тогда он выбил стекло, проник внутрь и добрался до шкатулки. Услышав шаги на лестнице, он понял, что Доброзлоцкий возвращается. Он спрятался за дверью с молотком в руке, потом ударил ювелира, выскочил в коридор и быстро сбежал вниз. Риск встретить кого–либо был минимальный. Впрочем, кто бы его остановил? В пансионате нет обычая спрашивать встреченных людей, к кому они идут и зачем. Выходя с драгоценностями в кармане, преступник бросил молоток на канапе в холле. Не успел, однако, убрать приставную лестницу, потому что, по–видимому, не хотел терять время, чтобы отнести ее на обычное место, к стене «Соколика».
— Интересная теория, — согласился инженер, — она логически объясняет течение событий. Но мне кажется, что преступников следует искать среди тех людей, которые хорошо знали, что у Доброзлоцкого находятся очень ценные украшения и знали место, где находится приставная лестница, потому что… уже не раз пользовались ей, поднимаясь на этот балкон. Если бы это я вел расследование, то прежде всего проверил бы этот след. Когда я увидел Доброзлоцкого, лежащего на полу с разбитой головой, я сразу подумал, что это не несчастный случай, а преступление. Меня не удивил даже некий обморок. Но… боюсь, что и так уж слишком много сказал.
— Прошу вас, не упрекайте себя в этом, пан инженер, — отвечал полковник. — Наши мысли идут по одному пути, мы как раз идем по этому следу. Благодарим вас за ценную информацию.
Инженер встал, легко поклонился и вышел.
— Что вы скажете об этих показаниях? — спросил полковник.
— Не много они нам дают, — сделал вывод подпоручник, — интересно, что он обвинил пани Зосю и ее друзей.
— На пани Медзяновской тоже не оставил сухой нитки.
— Любой человек, характеризуя своих знакомых в подобной ситуации, будет говорить больше плохого, чем хорошего. Это свойственно людям. Тем не менее даже в этой отрицательной характеристике пани Барбары выделяются ее отдельные черты. Это особа решительная, умеющая создать себе положение и бороться за то, чтобы его удержать. Предполагаю, что пан инженер — один из неудачных претендентов на руку и сердце хорошо зарабатывающей служащей американского концерна. Отсюда эти обвинения в промышленном шпионаже. Во всяком случае, мы узнали, что пани Медзяновская строит себе виллу на Мокотуве. Это дорогое удовольствие. Деньги могут быть ей нужны.
— А кому они не нужны? — рассмеялся полковник. — Вам? Мне нужны. Боже мой, миллион злотых!
— Интересно, — начал подпоручник, — его…
Однако молодой офицер не закончил свою мысль. Он провел рукой по лбу и сказал, оправдываясь:
— Мне пришла в голову одна глупая мысль. Но это не имеет значения. Думаю, что и инженер рассказал нам только то, что хотел сказать. Как и пани Захвытович. С этой точки зрения их показания похожи.
— Каждый из этих людей знает, что является подозреваемым. В меньшей или большей степени. Поэтому каждый говорит очень осторожно и как можно меньше говорит о себе.
— Инженер, собственно, не является подозреваемым, — заметил подпоручник. — Он сидел внизу в салоне, и все слышали, как он ремонтировал телевизор. Он мог бы быть более разговорчивым относительно своих сожителей. А он говорил только о двоих, притом о женщинах.
— Но зато очень зло.
— Однако Медзяновскую он явно не обвинил.
— Потому что сделал это по отношению к пани Захвытович и ее приятелям. Он слишком умен, чтобы в одно и то же время обвинять сразу двоих, которые наверняка не являются соучастниками. Но и так достиг того или, по крайней мере, ему так показалось, что, если мы перестанем подозревать пани Зосю, то следующей в списке подозреваемых будет Медзяновская.
— Настоящий пинг–понг.
— Каждый отбивает от себя мячик подозрения в совершении преступления. Ничего странного, что в этой ситуации каждый хочет подбросить его кому–нибудь другому. Однако, — подвел итог полковник, — я считаю, что показания инженера очень важны, и в нужное время мы к ним еще вернемся.
В эту минуту вошел сержант и доложил, что двое разыскиваемых, Пацына и Шафляр, найдены и доставлены в «Карлтон». Находятся в телефонной кабине, их охраняет один из милиционеров.
— Где вы их нашли? — заинтересовался подпоручник.
— Известно, сидели в «Ендрусе». Обещали каждому, кто им поставит выпивку, что расскажут ему такую «бомбу», что он свалится со стула. В любителях недостатка не было, потому что сейчас, в мертвый сезон, в Закопане не случается ничего интересного. Поэтому ничего удивительного, что вина было много и оба парня прилично навеселе.
— Давайте сюда сначала Шафляра, — решил подпоручник, — а тот, второй, пусть подождет, и чтобы ни с кем не разговаривал.
— Это понятно. Когда я посадил их в телефонную кабину, то оставил с ними милиционера и сказал им, что будет плохо, если они будут разговаривать. Теперь сидят там тихо, как мыши. Особенно тот, второй, Яцек Пацына — у него поджилки трясутся.
— Хорошо. Потом мы это проверим. А пока приведите Шафляра, а за Пацыной следите, чтобы он не пытался завязать контакт с кем–либо из жителей пансионата.
— Не беспокойтесь, — заверил его сержант, выходя из столовой.
Хенрик Шафляр, проводник по Татрам, работающий в одном из домов Фонда отдыха трудящихся, был хорошо сложенный молодой человек. Узкие брюки обтягивали его мускулистые ноги. Широкие плечи, жилистые руки, хорошо развитая грудная клетка позволяли увидеть в нем человека, тренированного в лазанье по горам и находящегося в прекрасной физической форме. Но с этим телосложением контрастировала удивительно маленькая голова. Светлые волосы на ней вились не без помощи парикмахера, а голубые глаза смотрели внимательно.
— Пан подпоручник опозорил нас на все Закопане. Вывести нас из «Ендруся» под конвоем, как каких–то бандитов?! Если бы вы нам сказали или позвонили, что нужно прийти, мы давно бы уже были тут.
— По–моему, вам не очень хотелось это делать. Когда мы ехали в «Карлтон», видели вас торопящихся как можно быстрее покинуть эту территорию. Пришлось послать вам приглашение и дать почетный эскорт, чтобы вас снова кто–нибудь не вернул по дороге. А теперь говорите всю правду, потому что мы и так все узнаем.
— Пан подпоручник сегодня в плохом настроении, но ничего не поделаешь, может быть, мы встретимся когда–нибудь в другом месте и в лучшее время. Скажу правду, потому что мне нечего скрывать. Что вы хотите знать?
— Во сколько вы пришли первый раз в «Карлтон»?
— Если считать этот раз за второй, то первый раз мы пришли в девять часов. Может быть, немного позднее. Как раз нашли этого ювелира с разбитой головой. Вроде бы он еще дышал. Он что, протянул ноги?
— Это вас не касается. Я спросил, когда вы приходили до этого?
— До этого мы вообще не были.
— Кто из вас поставил к балкону лестницу? Наверное, ты, потому что Пацыну видели, как он входил на крыльцо.
— Яцек был тут? Теперь понятно, почему я целый час ждал его в «Кмицице».
— Когда вы были в «Кмицице»?
— Я пошел туда прямо с работы. Поужинал в своем доме ФОТ, как обычно. Потом принимал заявки на прогулку. Завтра мы идем на Красные Вершины, должен был это объявить, собрать деньги на билеты на проезд по железной дороге. Вышел оттуда уже после восьми. Мы условились с Яцеком встретиться в «Кмицице», чтобы вместе пойти оттуда за пани Зосей, чтобы пойти в «Ендрусь». Ждал, ждал, а он пришел только через час и наплел мне, что встретил какого–то знакомого, которому должен был помочь в поисках квартиры. А сам хотел меня надуть! Мог бы сказать прямо, что не нуждается в моем обществе. Я совершенно ничего не имел против этого!
— Ну уж, это еще не известно. Красивая женщина, хорошо одета, киноартистка.
Проводник громко рассмеялся.
— Хорошо одета! Стыдно с ней по улицам ходить. Люди оборачиваются, машины тормозят, даже лошади смеются. А что до остального? Мало ли красивых девушек приезжают каждые две недели в наш дом отдыха? И не такие помешанные, как эта кукла. У нее явно не все в порядке с головой.
— Не преувеличивайте.
— Пан подпоручник не верит? Как–то встречает меня на улице и говорит, чтобы я обязательно пришел к ней вечером, но тайком, чтобы никто меня не видел. Говорю, что приду, и спрашиваю, во сколько. Говорит, что в девять, и чтобы я приставил лестницу к балкону и влез по ней, через балкон. Мне это не очень понравилось, но раз уж я пообещал прийти, то не мог выкрутиться. Отправился тогда в «Карлтон». Калитка с улицы была уже заперта, но как раз появился портье Ясь и впустил меня. Я рассказал ему, а мы хорошо знакомы, потому что вместе ходили в школу, что я должен по лестнице влезть на балкон. Думал, что он умрет со смеху. «Ты думаешь, — говорит, — что ты первый, кто будет по ней лезть? В этом году у пани Зоей мода на приставную лестницу, я уже не одному помогал ее двигать». Влез я по этой лестнице на балкон, а потом в ее комнату, а пани Зосенька начинает со мной разговор о фильме, о каком–то писателе, который умер во Франции, а перед этим жил в «Соколике» и когда–то хотел ее поцеловать. Я слушаю, меня все это мало интересует, а она все болтает и болтает. Мне уже спать хочется, потому что я замотался в этих горах, завтра снова у меня прогулка, а она все говорит и говорит. Наконец спрашиваю ее, зачем она меня пригласила, выясняю, что я парень простой и для подобных приключений не гожусь. Попрощался с ней, слез с лестницы и поклялся, что больше себя так наколоть не дам.
— Зачем же вы условились пойти с ней и Яцеком на дансинг?
— Я совсем не собирался этого делать, но она встретила нас обоих и стала просить, чтобы мы с ней пошли. Яцек к ней явно неравнодушен, поэтому он сразу согласился, а мне не слишком хотелось это делать. Но она сказала, что мы хорошо проведем время, что на ней будет нечто такое, на что все вылупят глаза.
— Она так сказала? Когда?
— Это было два дня тому назад. Сегодня позвонила мне, напомнила о дансинге и снова хвалилась, что когда она войдет туда, то другие женщины умрут на месте.
— Помните, Шафляр, что вы даете очень важные показания, — предупредил подпоручник. — Если это неправда, то у вас будут неприятности.
— Пан подпоручник, я говорю правду! Я могу поклясться в костеле перед главным алтарем. Чтобы мне попасть под первую лавину, если я лгу!
— Ну хорошо, хорошо. Все проверим. Кто–нибудь видел вас в «Кмицице»?
— Конечно, видели. Официантка Марыся первая может подтвердить, что я пришел сразу после восьми и сидел час. Мы вышли с Яцеком ровно в девять. Одна пани из «Карлтона» тоже меня там видела. Я пришел раньше, она через каких–нибудь десять минут после меня, только выпила кофе и сразу ушла.
— Какая пани?
— Я не знаю, как ее зовут. Она живет на третьем этаже. Вроде бы работает у американцев. Ходит в коричневой замшевой куртке.
— Пани Барбара Медзяновская, — подпоручник уточнил показания Шафляра.
— Мне кажется, что этот парень сказал правду, — заметил полковник после его ухода, — но я согласен с вами, что пока его нельзя отпустить домой. Пусть подождет.
— Я тоже думаю, что он не врал… Значит, все–таки пани Зося?
— Возможно, что она была бы способна даже на преступление, чтобы добыть драгоценности, но только в том случае, если могла бы их носить и производить впечатление на других. Она не стала бы этого делать только из–за их стоимости. Впрочем, я поверю, что это она, если вы сможете мне объяснить, каким образом и когда она поставила перед балконом лестницу.
— Да, — согласился подпоручник, — с этой лестницей и с молотком у нас больше всего проблем. Одно противоречит другому. Посмотрим, что скажет второй из поклонников кинозвезды.
В отличие от приятеля Яцек Пацына не пытался держаться вызывающе. Он был испуганный, тихий, вежливый и воспитанный, не взял предложенную сигарету, уселся на краешке стула. Показания давал тихим голосом.
— Во сколько вы пришли в «Карлтон»? Говорите о том, первом разе.
Лыжник еще больше смутился. После долгого молчания он с трудом выговорил:
— Должно быть, около пятнадцати минут девятого.
— Встретили кого–нибудь, поднимаясь на второй этаж?
— Нет. Только телевизор страшно выл, и я заглянул в салон. Инженер Жарский что–то в нем крутил, но он, по–моему, меня не заметил.
— Что вы делали в комнате пани Захвытович?
Яцек выглядел еще более смущенным.
— Я хотел ее уговорить, — выдавил он, — чтобы она не пошла на дансинг, чтобы мы остались у нее.
— Так любишь беседовать о фильмах и литературе? — съязвил подпоручник. — Ведь вы же уговорились с Хенеком Шафляром, что пойдете втроем.
— Да, но если бы она согласилась остаться дома, то Хенек бы не рассердился. Хенек — это хороший товарищ. Зося его не интересует. У него столько этих бабенок из дома отдыха, что он едва успевает от них отбиться.
— А на тебя они не хотят смотреть, конечно, — рассмеялся подпоручник.
Пацына покраснел.
— Может быть, и смотрели бы, но пани Зося мне очень нравится. Она такая оригинальная и интеллигентная. Никогда не знаешь, что она скажет или сделает. Настоящая артистка.
— А как там твои тренировки? Вроде бы тренер велел тебе заниматься поднятием тяжестей?
— Да! — обрадовался лыжник. — Откуда вы знаете?
— Поэтому ты так часто таскаешь лестницу?
Полковник громко рассмеялся. Выражение лица молодого лыжника очень к этому располагало.
— Когда я, — пытался он что–то сказать в свое оправдание, но замолк на середине фразы.
— Скажи, Яцек, а, может быть, ты вошел не через дверь, а, как обычно, приставил лестницу и влез по ней через балкон?
— Нет. Я пришел нормально, через дверь.
— Странно. А вышел тоже нормально или скакал с балкона на террасу?
Яцек был красный, как свекла. Он понимал, что подпоручник издевается над ним, но не мог понять, откуда офицер милиции обо всем этом знает.
— Ну говорите, Пацына, — подгонял его Климчак, — что у вас, язык в горле застрял?
— Я спустился по лестнице.
— А теперь, когда вы видите, что мы все уже знаем, говорите правду. Что произошло в комнате пани Зоси?
— Я уговаривал ее. Хотел, чтобы мы остались у нее. А она разозлилась и вытолкнула меня за дверь.
— Почему?
— Сказала, что я ей испортил все лицо. И тушь на веках тоже размазал.
— Видимо, в комнате было очень жарко, — хмыкнул подпоручник.
Милиционер, пишущий протокол, не выдержал и фыркнул, что окончательно сконфузило Пацыну.
— А когда ты размазывал эту тушь на глазах, не слышал случайно, был ли в своей комнате пан Доброзлоцкий?
— Был. Слышал.
— Один? Из тебя слова надо вытягивать клещами.
— Не один, потому что с кем–то ругался.
— Что ты еще слышал?
— Я не слушал. Был занят.
— Этим размазыванием туши? Долго они ругались?
— Нет, недолго. Тот, другой, вышел и так треснул дверью, что она чуть с петель не слетела.
— Ты узнал по голосу, кто это был?
— Не узнал.
— Пани Захвытович тоже тебе ничего не сказала?
— Она велела мне идти прочь и не возвращаться без Шафляра.
— А во сколько ты вышел?
— Я не смотрел на часы, был зол на Зосю. Но должно быть, было пять или десять минут после половины девятого. Из «Карлтона» я пошел прямо в клуб «Кмициц», там меня ждал Хенек. На часах в раздевалке было без десяти девять. А из «Карлтона» до «Кмишица» самое большее десять минут ходу.
— Пани Зося не просила тебя приставить лестницу к балкону?
— Пан поручник все время говорит об этой лестнице. Раз или два я ей воспользовался, а смеху на целый год.
— А зачем ты влезал по лестнице?
— Пани Зося говорила, что когда кто–то кого–то любит, то постарается даже ночью подняться по приставной лестнице. Рассказывала, что так делал кто–то в Испании. А может, во Франции?
— И научила тебя соскакивать с балкона?
— Да нет… Зачем же будить портье, когда там нет и двух метров?
— Слушай, Яцек, а почему пани Захвытович именно сегодня так хотелось пойти на дансинг в «Ендрусь»? Она говорила тебе об этом?
— Да. Говорила, что на ней будет такая брошь, какой никто еще в Закопане не видел. Ювелир должен был одолжить ей ее, чтобы попробовать, обратят ли люди на нее внимание.
— Когда она это рассказывала?
— Два или три дня тому назад. Мы шли вместе с Хенеком и встретили ее на улице. Потом я был у нее в комнате, и тогда она снова говорила, как будет рада нацепить эту брошку.
— А сегодня она говорила что–нибудь на эту тему?
— Ни слова.
— А может быть, показывала тебе серебряные перстеньки и брошь?
— Не показывала, но что–то в этом роде лежало на туалетном столике.
— Ты видел этот молоток?
Яцек Пацына с любопытством взглянул на показанный ему предмет и покачал головой.
— Не видел. Обычный молоток.
— Я напомню тебе. Он лежал в холле на канапе.
— Не видел. Я быстро прошел через холл и взбежал по лестнице. Возвращаясь, тоже не смотрел по сторонам.
— По дороге встретил кого–нибудь?
— На лестнице никого не было, но когда выходил от Зоси, то пан Крабе входил в комнату пана Доброзлоцкого.
— Это точно был пан Крабе? Ты хорошо видел?
— Хорошо, ведь в коридоре горела лампа. Когда я открыл дверь и выходил из комнаты пани Зоси в коридор, пан Крабе как раз закрывал дверь в комнату ювелира. Я узнал его, хотя он был ко мне спиной.
— Ты знаешь жителем «Карлтона»?
— По виду знаю всех, а по именам только некоторых. Знаю пана Жарского, он был и в прошлом году, мы с ним несколько раз ходили в горы. Знаю, что он из Вроцлава и работает на металлургическом заводе. Хорошо знаю редактора Бурского, потому что он не раз приезжал делать репортажи с лыжных соревнований. Кроме того, он каждый год бывает здесь, и мы не раз встречались. Знаю пана Доброзлоцкого…
— Откуда?
— В прошлом году пан Доброзлоцкий тоже жил в «Карлтоне» и много ходил по горам. Нас познакомила пани Зося, а ювелир спрашивал, не мог ли бы он принимать участие в прогулках, проводимых Хенеком Шафляром. Поэтому мы оба его знаем. Пани Захвытович была с ним в дружбе. Он не раз говорил, что любит ее, как собственную дочь. Он смеялся, что если бы это была его настоящая дочь, то он воспитал бы ее лучше и у нее не было бы так перевернуто все в голове.
— Пани Зося говорила вам, чем занимается пан Доброзлоцкий?
— Он сам говорил, что у него срочная работа, поэтому в этом году он не ходит на прогулки. Зося объясняла, что он делает какие–то вещи на выставку из золота и дорогих камней.
— А пани Захвытович говорила вам, сколько могут стоить эти украшения?
— Нет. потому что она сама их не видела. Ювелир не разрешал смотреть на свою работу. Она только говорила, что несколько дней назад вошла в комнату пана Доброзлоцкого и увидела великолепную брошь. Именно ее она собиралась взять с собой на дансинг.
— А что, пан Доброзлоцкий обещал одолжить ей эту брошь?
— Не знаю. Тогда он сказал, что брошь еще не закончена, и сразу спрятал ее в шкатулку. Зося не говорила, разговаривала ли с ним потом на эту тему. Но, наверное, она рассчитывала, что раз он ее так любит, то не откажется дать эту безделушку на вечер.
— Хороша безделушка, — вздохнул полковник и добавил: — У меня больше вопросов нет.
— Мы проверим ваши показания, — сурово сказал подпоручник, — и если все так, как вы сказали, то вернетесь домой, в пока вам придется подождать.
— Когда же мы пойдем домой? Доходит двенадцать, а завтра утром на работу!
— Не раз ты позднее выходил из этой виллы, и ничего.
Яцек Пацына замолчал, подписал протокол и вышел из столовой в обществе милиционера, который его сопровождал.
— Чертово дело, — простонал подпоручник. — Все выглядело, так, что один из них совершил это нападение. А после допроса вижу, что Хенека Шафляра нельзя принимать во внимание. Может, Яцек? Сам не знаю. Может, пани Зося? Оказывается, этот Крабе тоже навещал ювелира. Ничего не понимаю.
— Пока всех не допросим, у нас не будет полной картины того, что произошло в «Карлтоне» между семью тридцатью и моментом, когда горничная нашла Доброзлоцкого с раной в голове. Самые важные, впрочем, минуты с 20.45, когда ювелир закончил звонить по телефону и вернулся наверх, и 20.55, когда он уже лежал на полу. Прежде всего нам нужны эти десять минут.
— Яцек имел возможность подставить лестницу. Мог этим путем вернуться на балкон и украсть драгоценности. Ведь он же знал, что во время показа «Кобры» отдыхающие сидят у телевизора. Вошел на балкон и ждал удобной минуты. Комната ювелира как раз была пуста, и Яцек подумал, что Доброзлоцкий вернется наверх. Он не мог предвидеть, что ювелир пошел просто к телефону. Он выбил стекло, влез в комнату и, испуганный шагами возвращающегося ювелира, схватился за молоток.
— А что потом?
— Он забрал драгоценности и той же самой дорогой сбежал. Кинулся в «Кмициц», а нужно помнить, что этот парень прекрасный бегун, поэтому дорога заняла у него не больше пяти минут. Поэтому он мог прийти в клуб в то время, о котором говорил Шафляр. Вместе они вернулись в «Карлтон». Проходя через холл, Яцек подбросил на канапе взятый оттуда молоток. Сделал это для того, чтобы подозрение пало на кого–нибудь из жильцов «Карлтона». Таким образом, мы получаем разгадку лестницы и молотка.
— Это интересная версия, — признал полковник, — и правдоподобная. Хотя думаю, что составление такого хитрого и сложного плана несколько превышает умственный уровень этого молодого человека. Сомневаюсь, что пани Зося смогла так развить его интеллектуальность во время этих ночных бесед. Но во всем вашем рассуждении есть один слабый момент.
— Какой?
— Пани Зофья Захвытович призналась в том, что одолжила шаль в пустой комнате семейства Загородских. Она сделала это после ухода от нее Яцека и после исправления своей прически и макияжа, уничтоженного вследствие аргументов Пацыны, уговаривающего ее остаться дома. Поэтому она должна была проходить через балкон предположительно в то время, когда Яцек тайно ждал ухода ювелира из комнаты либо убегал из пансионата уже после кражи драгоценностей. Тем не менее пани Зося категорически утверждает, что приставной лестницы у балкона не было.
— Захвытович могла быть в сговоре с Яцеком.
— Повторяю, это не кажется мне правдоподобным. Зося, может быть, даже украла драгоценности, чтобы надеть их на дансинг и на другой день вернуть, как и шаль, но не склоняла бы Яцека влезть в чужую комнату. Это не сочетается с ее характером. Кроме того, я думаю что преступление совершил человек, у которого не было сообщников. Я не могу этого еще доказать, но мой нос мне это говорит. Если бы у ювелира было сто либо двести тысяч наличных, я поверил бы, что их украл этот лыжник. Но украшения? Что он будет с ними делать? Кому продаст?
— Не забывайте, пан полковник, что каждый год Яцек Пацына выезжает в зимнем сезоне за границу: в Австрию, Италию или Францию. Спортсмены, как показывают протоколы таможенной службы, имеют значительно большие способности к торговле, чем наши специалисты в Министерстве торговли. Они прекрасно знают, что где продать и что привезти. В любой стране у них есть торговые связи.
Полковник махнул рукой.
— Это все мелкие операции с контрабандой, не превышающие нескольких десятков или нескольких сотен долларов. А здесь речь идет о нескольких десятках тысяч долларов. Слишком крупное дело для спортсмена и для его сообщников. Я, конечно, могу ошибаться, и нужно внимательно исследовать эту версию, тем не менее у меня такое впечатление, что собака зарыта где–то в другом месте. А сейчас кого вы пригласите для беседы?
— Литератора. Пана Крабе. Яцек серьезно обвинил его своими показаниями. Посмотрим, что нам скажет следующий подозреваемый.
Ежи Крабе давал показания спокойно, говорил медленно, было видно, что он взвешивает каждое слово и старается рассказать слишком много.
Сразу после ужина он пошел в свою комнату. Зачем? Разговор за столом ее казался ему интересным. Каждый день одно и то же. Или идти пить водку в «Ендрусь», или смотреть телевизионную программу. В своей комнате у пана Крабе было несколько интересных книг. Поэтому он решил, что нет смысла рассиживаться в столовой, и поднялся на второй этаж. Впрочем, он всегда так делает. Разумеется, он знал, что пан Доброзлоцкий работает, но не отдавал себе отчет, что изготавливаемые им украшения стоят около миллиона злотых. Ювелира он знал с давних пор. Встречался с ним еще в Волденберге, где на протяжении военного времени находился в лагере для военнопленных. Позднее они не раз встречались на служебной и товарищеской почве. Оба они принадлежат к Обществу творцов. Оба также имеют обыкновение проводить сентябрь или октябрь в горах. Когда–то они одновременно лечились в Криницах, а также были на отдыхе в такое же время в Закопане. О дружбе между ними говорить не стоит. Они не были между собой на «ты». Это было скорее хорошее старое знакомство, основанное на взаимном уважении. Пан Крабе не выходил из своей комнаты до той минуты, когда услышал, что телевизор работает и что через несколько минут начнется «Кобра».
— Это все, что вы можете нам рассказать?
— Да, — ответил литератор.
— Вы располагаете таким ценным преимуществом, что даете показания в трезвом виде, но недостатком ваших показаний является их неправдивость.
— Пан подпоручник обвиняет меня во лжи?! — воскликнул допрашиваемый.
— Неужели действительно никто не навещал вас в вашей комнате между ужином и тем временем, когда вы сошли вниз? — спросил подпоручник. — Предупреждаю вас, что за ложные показания предусмотрено суровое наказание.
Крабе молчал.
— Я вижу, что вы рыцарь, — вмешался в разговор полковник, — но пани Роговичова уже рассказывала нам о своем визите в вашу комнату. Подтверждение этого факта не осложнит положения пани профессор, напротив, поможет нам установить, что эта женщина не имеет ничего общего с нападением. Я догадываюсь, что вы промолчали об этом только потому, что не хотели бросить никакого подозрения на старую знакомую.
Крабе вздохнул с облегчением.
— Искренне признаюсь, что не хотел говорить об этом именно из боязни вмешать Марию в эту историю. Кто может знать пути слепой материнской любви? Я не был уверен, что для спасения своего чада она не была способна взять в руки молоток и отправиться с ним в комнату ювелира. Ложно понятое чувство может довести мать даже до преступления.
— Итак, установим очередность событий. Когда к вам пришла Роговичова?
— Примерно через полчаса после моего возвращения с ужина.
— До этого к вам никто не заходил?
— Нет.
— Как долго пани профессор находилась в вашей комнате?
— Когда она выходила, было точно 20.45. Я посмотрел тогда на часы, чтобы сориентироваться, сколько времени осталось до начала «Кобры».
— Что вы можете нам рассказать об этом разговоре с Роговичовой?
— Она пришла ко мне с просьбой о помощи. Ей нужны деньги. Она была очень взволнована и плакала. Причиной этих волнений был ее сын, впрочем, вы, вероятно, уже знаете эту его историю с автомобильной аварией. Я не чувствую за собой никакой вины перед Роговичовой, у меня также нет по отношению к ней никаких обязанностей, однако, принимая во внимание старое знакомство, я хотел ей помочь. Я успокоил ее и пообещал заняться ее делами. У меня есть немного денег и есть возможность взять взаймы. Я предполагаю, что благодаря этим деньгам и той сумме, которой Мария располагает, удастся вытянуть из беды этого многообещающего молодого человека. Думаю, однако, что в будущем он еще причинит матери немало неприятностей.
— В то время, когда пани Роговичова находилась в вашей комнате, вы слышали какие–либо голоса или шум из комнаты, занимаемой ювелиром?
— Моя комната расположена не рядом с комнатой пана Доброзлоцкого, поэтому я ничего не слышал.
— А за стеной? У пани Зоси?
— Кто–то у нее был, но я не прислушивался.
— А на балконе?
— На балконе кто–то ходил. Хорошо помню, что Мария испугалась, что этот кто–то может нас увидеть и распустить сплетни Бог знает какие… ведь она была заплакана.
— Эти шаги вы слышали под конец визита пани профессор?
— Да. Через несколько минут после этого Мария спустилась вниз.
— Вы не выходили из комнаты после ее ухода?
— Нет.
— Это точно?
— Точно.
— Что–то у нас снова не совпадает. У нас есть показания свидетелей, утверждающие, что вы входили в комнату ювелира.
Литератор не утратил спокойствия.
— Это было не после ухода Роговичовой. Я вышел во время ее присутствия у меня в комнате.
— Зачем?
— Я знаю Доброзлоцкого много лет. Знаю, что это умный, опытный человек, располагающий множеством знакомств. Зная также его отзывчивость, я предложил Марии пригласить ювелира на наш совет. Пани Роговичова сначала бурно возражала, потом, однако, мне удалось ее убедить, что на деликатность ювелира можно положиться, и я отправился в его комнату.
— Вы видели кого–нибудь на лестнице или в коридоре?
— Нет. Никого не заметил.
— Почему вы промолчали относительно своего визита к ювелиру?
— По той причине, что никакого визита не было. Я постучал и вошел к пану Доброзлоцкому, но так как он был не один, то я извинился и вышел.
— Кто был у ювелира?
— Пан редактор Бурский. Они сидели и разговаривали, видимо, обсуждали какие–то серьезные дела, потому что пан Доброзлоцкий даже не сделал попытки меня задержать. Поэтому я заверил Марию, что поговорю с ювелиром на следующий день либо после сегодняшней «Кобры». Пани Роговичова немного успокоилась, попудрилась и ушла.
— Вы давно знаете пани Роговичову?
— Еще с довоенных лет. Мария, наверное, рассказывала об этом в своих показаниях, раз уж решилась объяснить, по какому делу пришла ко мне.
— Да, она вспоминала об этом, — подтвердил подпоручник, — тем не менее мы хотели бы услышать об этом и от вас.
— Это старая история. Такая еще юношеская любовь. Все закончилось, когда я был призван на военную службу. Находясь в лагере, я был очень обижен на нее, что она не сохранила мне верность и уже в течение первого года разлуки вышла замуж. Терзало меня и уязвленное самолюбие, потому что тот, за кого Мария вышла замуж, был человеком немолодым, больным, к тому же вдовцом. Он аптекарь из провинциального городка. Но время лечит такие раны. Теперь я смотрю на это совершенно иначе. У Марии, собственно, не было другого выхода. Жизнь во время оккупации была трудной. Что могла сделать молодая девушка, одна, без чьей–либо поддержки? Что она могла сделать, когда весь мир разлетелся, как карточный домик?
— Однако я знаю и таких, — заметил полковник, — которые и в этой трудной ситуации оставались верны данному слову.
Пан Крабе грустно улыбнулся.
— Наверное, были и такие, но к Марии это не относится. Она никогда не отличалась сильной волей. Мне трудно ее осуждать, потому что я не знаю, как бы я поступил в таких обстоятельствах. Нам, хотя и находящимся в лагере, было намного легче.
— Когда вы вернулись в страну?
— Только в 1951 году. Из Англии. Уже с женой. Я женился сразу после войны, еще в Бельгии, на польке, которая попала сюда после варшавского восстания. Я, разумеется, знал, что происходит с моей бывшей невестой. Время от времени мы переписывались. Это были обычные письма с поздравлениями и кое–какой информацией личного характера. Зная Марию, я был очень удивлен, что она получила высшее образование. Это, по–видимому, было влияние или даже решительный приказ мужа. В противном случае пани Роговичова никогда бы на это не решилась. Она была, как я уже говорил, слишком мягкая для такого долговременного усилия. Собственно, с жизнью она познакомилась только после смерти аптекаря, когда осталась она с двумя маленькими детьми.
— Однако это ее закалило. Она сделала научную карьеру.
— Этого я тоже никогда бы от нее не ожидал. Но здесь в игру вступила другая сила, которая заставила ее сделать такой шаг.
— Какая?
— Ее просто животная любовь к детям. Не из–за своих амбиций, любви к научным исследованиям или желания сделать карьеру Мария вступила на этот путь и стала профессором Медицинской академии. Единственным мотивом ее поступков была материнская любовь и желание обеспечить своим детям определенный материальный уровень и так называемое «положение в обществе». Вы должны знать, что Мария происходила из среды, в которой перед войной брак с каким–то там аптекарем считался мезальянсом и утратой определенного положения в обществе. Поэтому Мария со своим воспитанием и образом мышления не могла допустить, чтобы ее дети были просто «детьми аптекаря». Сын пани профессор — звучит совершенно иначе.
— Я не предполагал, — заметил подпоручник, — что в наше время еще есть люди, которые придают этому значение.
— Да, есть, — сказал полковник.
— После возвращения в страну вы контактировали с пани Роговичовой?
— Только иногда. За все это время мы встречались, по–моему, несколько раз.
— Пани Роговичова вдова?
— Да. Рогович — это фамилия ее мужа. Именно этого аптекаря. Я сначала удивлялся, что молодая и приятная женщина не вышла второй раз замуж. Кандидатов, думаю, хватало. Но Мария принадлежит к тем женщинам, которые живут только для детей. Но, к сожалению, хотя сама она является профессором, в собственном доме она не блещет талантом педагога. Особенно если речь идет о воспитании сына.
— Вы что–то знаете об этом?
— К сожалению, знаю. Молодой человек еще в детстве считался восьмым чудом света. Самый способный и самый прекрасный ребенок в мире! Ничего удивительного, что все у него в голове перевернулось. Даже аттестат зрелости не удалось ему выбить. Несколько раз он убегал из дома, полностью обкрадывая мать. Разумеется, Мария все это старалась сгладить. Его выгнали из четырех школ. В армии тоже больше месяца он не задержался. Говорили, что во время увольнения он заболел и ему пришлось делать какую–то операцию. Поэтому его демобилизовали по состоянию здоровья. Чувствую в этом руку любящей матери, которая не могла смотреть, как ее сынок мучается. В конце концов для профессора Медицинской академии получить свидетельство о непригодности к службе в армии не так уж сложно, а на свете нет такой вещи, которую она бы не сделала для своего ребенка.
— Даже ударила бы молотком по чьей–либо голове?
— Вы ловите меня на слове.
— Я только задаю вопрос.
— Если бы у нее не было другого выхода, эта безумная женщина могла бы решиться и на такой трагический шаг. Но она этого не сделала.
— Это ваше предположение?
— Нет. Уверенность. Во–первых, она не сделала этого потому, что обратилась за помощью ко мне и мы установили, какие шаги следует предпринять, чтобы вытащить ее сына из беды. Поэтому у нее не было повода. Кроме того, у нее не было и возможности сделать это, так как она была у меня и сошла вниз в то время, когда Доброзлоцкий живой и здоровый находился в своей комнате.
— Она могла вернуться еще раз.
— По приставной лестнице? — иронически заметил пан Крабе.
Подпоручник замолчал. Эта несчастная лестница постоянно всплывала при каждом допросе и всегда являлась так называемым «спасительным кругом» для всех подозреваемых.
— А дочь пани Роговичовой? — полковник постарался перевести разговор на более безопасный путь.
— Она никогда не была таким светом в окне, как сын, поэтому с ней гораздо меньше хлопот. По крайней мере, она хорошо учится.
— Вы давно знаете редактора Бурского?
— Несколько лет. Мы поддерживаем с ним товарищеские отношения, но не слишком близкие. Визиты по случаю именин и раз или два в год приглашение на бридж.
— Это, по–видимому, способный журналист?
— И еще в большей степени заносчивый, — ответил пан Крабе. — Особенно в последнее время, после успеха его книжки.
— Неплохой детектив, — заметил полковник.
— В нем нет ничего особенного. Попросту ловко написанная история. Бурский столько лет специализировался на репортажах из зала суда, что, наверное, смог набраться там разных фактов и сложить их в единое целое. Не знаю, сколько в этой книжке чернил и сколько клея и ножниц.
— Но роман имел большой успех.
— Детективный роман — это всегда спекуляция на низменных вкусах читателей. Я не завидую подобной известности пана Бурского.
— Интересно, будет ли эта книга переведена на другие языки?
— Бурский просто лезет из кожи вон, чтобы этого добиться, но я сомневаюсь в результате. На Западе подобный роман — это никакое не открытие. Там издательства имеют своих постоянных авторов, уже пользующихся спросом на книжном рынке, и не станут рисковать с дебютантом. Другое дело, если бы у Бурского были деньги и он смог бы финансировать издание своего романа и сам при этом рисковать.
— А сколько на это нужно средств?
— Легче всего это было бы сделать в Западной Германии, потому что их криминальная литература почти исключительно состоит из переводов. В любом случае, издание такой книги потребовало бы самое меньшее 20 тысяч марок, если не больше. Разумеется, если бы «клюнуло», прибыль была бы значительно больше. Я разбираюсь в этом, потому что сам работаю в издательстве.
— Но. по–моему, редактору Бурскому везет?
— Да. Но то, что он имеет, не может удовлетворить его амбиции. Его не так интересуют деньги, как слава великого писателя. Повторяю, он очень амбициозный, даже заносчивый.
— А что делали вы после ухода пани Марии из вашей комнаты?
— Я попытался читать, но не смог сосредоточиться. Нет ничего удивительного, что я был взволнован этим посещением. Мне было жаль Марию, а одновременно я был зол на нее, что она позволяет сыну так себя вести и допустила до подобной ситуации. Если бы у нее была более твердая рука и она не распустила бы так «бедного сиротку», сегодня ей было бы легче жить. Я бросил книжку и стал прохаживаться по комнате.
— В это время вы слышали какие–нибудь шаги на балконе?
— Нет, не слышал. Помню, что раздвинул портьеры и посмотрел через застекленную дверь на балкон, но никого там не заметил.
— А вы не заметили лестницу, прислоненную к балкону?
— Нет.
— Потому что было темно?
— Балкон был хорошо освещен, особенно в нашей части. На улице, как раз около балкона, находится фонарь. Кроме того, в трех комнатах: моей, пани Зоей и пана Доброзлоцкого — горел свет. Свет из застекленных дверей падал на балкон, и там было совершенно светло. В таких обстоятельствах трудно было бы не заметить лестницу. Тем более что я не раз видел ее в этом месте.
— Вижу, что о пути романтичного влюбленного в некую комнату, — усмехнулся подпоручник, — все в «Карлтоне» хорошо осведомлены.
— По той причине, что владелица этой комнаты совершенно не заинтересована в сохранении тайны. Напротив, она гордится тем, что к ней. как к шекспировской Джульетте, поклонники пытаются проникнуть даже этим путем. Чтобы обратить на себя внимание, эта девица не сомневалась бы, как леди Годива, проехать нагой на лошади через все Закопане. Что ж, кино, по–видимому, нуждается в рекламе.
— Вы с полной уверенностью утверждаете, что в тот момент, когда вы выглянули на балкон, лестницы там не было?
— Утверждаю.
— А сколько тогда могло быть времени?
— Я не смотрел на часы, но поскольку Мария вышла от меня без четверти девять, самое большее, на пять минут позднее.
— После восклицания инженера, что телевизор в порядке, вы сразу вышли из комнаты?
— Помыл руки и вышел.
— И всех застали уже в салоне?
— После меня пришла еще пани Зося и пани Медзяновская.
— Вы видели этот молоток?
— Да. Если не ошибаюсь, пани Захвытович положила его на канапе в холле, когда все общество вернулось с прогулки. Я не был с ними в горах и этого не видел, но помню, что пани Зося упоминала за обедом о лежащем на канапе молотке.
— Вы видели его или только о нем слышали?
— Я видел его, идя на ужин и возвращаясь к себе после того, как поужинал.
— А когда сошли вниз смотреть «Кобру»?
— Не помню. По–моему, лежал, но я не уверен в этом.
— Спасибо. Прошу вас подписать протокол.
— Я хотел бы еще добавить, — по собственной инициативе сказал пан Крабе, — что после того, как я сошел в салон, заметил отсутствие сигарет. Я вернулся в комнату и взял пачку «Вавеля» и спички и, «вооруженный», вернулся к телевизору. Тогда все уже были в салоне. Отдыхающие, директор с сыновьями, горничная и портье.
— Поднимаясь наверх и снова спускаясь по лестнице, вы не заметили ничего подозрительного и никого не встретили?
— Поднимаясь, я встретил директора и видел, как с третьего этажа спускается пани Медзяновская. А на обратном пути не заметил ничего примечательного и никого не встретил.
Когда Крабе поставил на протоколе свою подпись и вышел, полковник повернулся к подпоручнику.
— Эти показания разбивают вашу концепцию, что преступником может быть Яцек Пацына. Он должен был бы уже прятаться на балконе в то время, когда пан Крабе выглядывал через стекло. Если он не заметил лыжника, то лестницу–то должен был заметить.
— А, чтоб его! Каждый новый допрос еще больше запутывает это проклятое дело! Ведь у преступника было очень мало времени, чтобы спрятать украшения. Мы нашли бы их, если бы им был один из отдыхающих. Он не мог вынести их из «Карлтона», как не смог вынести молотка.
— Молоток он мог выбросить, — остался при своем мнении полковник, — так же, как выбросил шкатулку. Если он не сделал этого, значит, у него был какой–то план. Но какой? Разгадка этой загадки — молоток и лестница — укажет нам преступника.
— Зачем Крабе признался, что возвращался за сигаретами? Никто его об этом не спрашивал, и мы никогда не узнали бы об этом. А может быть, возвращаясь, он взял молоток, стукнул по голове ювелира, забрал драгоценности, а потом спокойно вернулся в салон, чтобы посмотреть «Кобру».
— Если бы он так сделал, — ему бы не хватило времени на укрывание своей добычи. Его отсутствие в салоне было очень коротким. Самое лучшее доказательство этого, что никто этого не заметил. Кто–то, правда, упоминал в своих показаниях, что литератор поднимался наверх за сигаретами, но у него сложилось впечатление, что это было позднее, после того, как преступление было обнаружено, и все, кроме директора и Роговичовой, вернулись в салон и ждали приезда «скорой помощи» и милиции. А кроме того, приставная лестница? Крабе не имел возможности приставить ее к балкону, потому что не покидал виллы.
— Во время каждого допроса, — вздохнул подпоручник, — мне кажется, что я уже знаю, кто преступник. Но показания каждого последующего разбивает эти улики и указывает новый след — только для того, чтобы и тот оказался ложным при следующем допросе. И так происходит постоянно.
— Это известно из математики, — заметил полковник, — задача как будто имеет несколько правильных решений. Но это только видимость, потому что настоящее решение только одно. Мы встретились в этом деле с подобным явлением, но разгадка только одна. Потом она покажется нам очень простой и легкой. А пока мы блуждаем по ложным следам. В эту минуту мы знаем, что за двадцать минут до происшествия в комнате ювелира находился редактор Бурский. Нам не остается ничего иного, как послушать его. Может быть, он подскажет нам какой–нибудь важный факт для решения этой задачи.
Подпоручник попросил пригласить в столовую редактора Анджея Бурского.
В противоположность большинству допрашиваемых Анджея Бурский хотел подчеркнуть своим поведением, что контакты с милицией для него вещь обычная и что допрос носит характер дружеской беседы. Поэтому с большой самоуверенностью он занял место напротив подпоручника, заложил ногу за ногу и осмотрелся вокруг.
— Как приятно, — сказал он, — что наконец–то я имею возможность лично познакомиться с опорой Главной комендатуры, известным полковником Эдвардом Лясотой. Я много слышал о вас от вашего общего приятеля, полковника Влоховича. Генерал также очень положительно отзывался о вас.
Полковник, не говоря ни слова, слегка кивнул головой.
— Как у вас идут дела? Уже есть какие–то следы? Признаюсь, что для меня, журналиста, это счастливое стечение обстоятельств — оказаться в самом центре такого важного дела. Некоторые мои коллеги дорого бы заплатили, чтобы оказаться на моем месте. Согласитесь, подпоручник, что вы не уделили бы никакой информации журналистам, кроме короткого сообщения о нападении и похищении ценных украшений? А тем временем я сижу здесь с вами, и мы вместе думаем над решением этой загадки. Это неслыханная удача. Я чувствую, что мой отчет будет бестселлером! Может быть, даже свою следующую повесть я посвящу этим событиям! Разумеется, соответственно приукрасив ее, потому что действительность обычно бывает слишком проста и легка для разгадки. А в настоящем детективе читатель должен от первой до последней страницы биться над поисками преступника, чтобы в конце убедиться, что все его предположения были ложными, потому что разгадка совсем иная. Кого вы подозреваете?
— Мы, собственно, пригласили вас сюда, — заметил подпоручник, — не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, а чтобы услышать ответы на несколько наших.
Бурский небрежно махнул рукой.
— К сожалению, я ничего не знаю, но зато у меня есть несколько интересных концепций. Вы же должны согласиться с тем. что прекрасная Зосенька замочила здесь свои пальчики?
— Вы так думаете?
— А как же иначе? Живет рядом. Прекрасно ориентируется в привычках ювелира. Была с ним в большой дружбе, а он питал к ней сентиментальные чувства. Она, впрочем, интересуется всем и должна знать, кто с кем и что делает. Подглядывание за другими, наряду с неразборчивостью в своих флиртах и желанием произвести впечатление на окружающих, является ее главным занятием.
— Вижу, что пани Захвытович не пользуется вашей симпатией?
— Чем мне может нравиться подобная… артистка?
— Но почему вы утверждаете, что это она похитила ценности?
— А кто еще мог бы это сделать?
— Например, вы. Вы, похоже, были последним человеком, с которым разговаривал ювелир перед нападением.
Бурский внезапно лишился дара речи, но постарался быстро преодолеть замешательство и неискренне рассмеялся.
— Панове в шутливом настроении.
— Напротив, я говорю серьезно. Вы один из подозреваемых, причем наиболее серьезно подозреваемых.
— Чушь, — журналист пожал плечами.
— В 20.40 вы находились в комнате ювелира. После вас никто не видел Доброзлоцкого до того момента, когда он был найден с разбитой головой.
— Никто его не видел? Но ведь пан Доброзлоцкий вышел из комнаты вместе со мной и пошел вниз. Сказал, что идет звонить по телефону и напомнить Рузе, чтобы она принесла ему чашку чая, чтобы запить лекарство. Спросите горничную, она должна это подтвердить.
— Что из того, что она подтвердит? Вы знали, что он вышел из комнаты только на минуточку. Вы могли затаиться там и ждать его с молотком в руках.
— Но я пошел наверх, — на лбу журналиста проступили капли пота, — в свою комнату. Это видела пани Медзяновская, которая как раз вышла из своей комнаты и пошла вниз.
— А кто поручится нам, что через полминуты вы не сошли на второй этаж? Может быть, именно тогда вы решились на убийство, вернулись наверх, чтобы взять молоток?
— Но молоток ведь лежал внизу. В холле на канапе. Все его там видели.
— Откуда вы знаете, что именно с этим молотком совершено нападение?
— Я провел столько времени в ожидании своей очереди, что невольно кое–какие сведения достигли моих ушей. Директор говорил, что милиция нашла молоток со следами крови. Потом пани Зося зашла за плащом и рассказала, как вы выпытывали ее об этом молотке, и заявила, что если бы она только могла предположить, что из этого выйдет, ни за что не подняла бы его со ступенек.
— Зачем вы пошли к ювелиру?
— Как посредник. Этот сумасшедший, я, разумеется, говорю о нашем художнике Земаке, не нашел ничего лучше, кроме как пойти к Доброзлоцкому и оскорбить его последними словами. Он так кричал, что было слышно на третьем этаже.
— Что между ними произошло?
— В том–то и дело, что ничего. Пан Земак представляет крайне современные взгляды на искусство. И старается также навязать их окружающим. Украшения, изготавливаемые по старым образцам, не могли понравиться художнику. Уже после обеда он сказал мне, что не понимает, для чего Доброзлоцкий занимается такими вещами, если у него есть возможность сделать из этого золота и бриллиантов нечто такое, чего никто еще никогда не видел — настоящее произведение искусства. Зная манию пана Земака, я не стал с ним спорить, только молча с ним соглашался. Однако художник не успокоился и после ужина побежал к ювелиру. Он заявил ему, что следует взять молоток и разбить все это свинство, а вместо этого создать произведения действительно достойные второй половины двадцатого века. А так как ювелир изо всех сил противился этим проектам, Земак вышел из себя и оскорбил Доброзлоцкого.
— Значит, единственной причиной этой ссоры были противоречия во взглядах на искусство?
— Да, это так. После устроенного скандала Земаку, как говорится, полегчало. Он вернулся в комнату, но вскоре начал жалеть о своем поведении. В сущности, это хороший малый, хотя и сумасброд. Он пришел ко мне, чтобы я уладил это дело. Я посоветовал ему пойти еще раз к Доброзлоцкому и извиниться перед ним, но художник застыдился и отправил меня, как посла.
— А что сказал ювелир?
— Он совершенно не сердился. Ведь он же хорошо знает художника. Признался, что редко когда так искренне потешался, как в тот момент, когда Земак с криком «ремесленник, обычный ремесленник» хлопнул дверью. Это действительно должно было смешно выглядеть.
— А, находясь в комнате ювелира, вы не заметили этот молоток? Может быть, Земак, отправляясь к Доброзлоцкому, в самом деле взял с собой молоток, чтобы разбить украшения?
— Не видел. Впрочем, Земак вряд ли взял с собой молоток, он не настолько наивен, чтобы поверить, что его аргументы могут произвести на ювелира такое впечатление, что он захочет уничтожить свою работу, создав взамен нечто во вкусе художника. Просто Земак побежал к Доброзлоцкому, чтобы устроить там скандал и разрядиться. Он был бы просто несчастен, если бы ювелир вдруг признал его правоту.
— А вы сказали Земаку, что ювелир не таит на него зла?
— Нет. Я хотел, чтобы художник немного помучился. Для него это было бы неплохо, потому что из–за своего поведения и склонности к скандалам он иногда бывает невыносим.
— Вы находитесь в дружеских отношениях с Земаком?
— Нет. Это просто мой хороший знакомый. Он часто делает какие–либо иллюстрации для редакции, в которой я работаю. Отсюда это знакомство.
— Что вы можете о нем сказать?
— Он очень способный художник. Только избрал для себя направление искусства, которое в Польше не очень хорошо оплачивается, — ультрасовременную живопись. Зарабатывая на этом, трудно прожить. Поэтому все знакомые и приятели уговаривают его, чтобы он занялся чем–то более доходным. Но он не хочет об этом даже слышать. Горячая голова и энтузиаст, всегда в ссоре со всеми, особенно с теми, кто мог бы ему помочь в его тяжелом материальном положении.
— Женат?
— Да. Четверо детей школьного возраста. Ему действительно тяжело живется. А кроме того, мне не хотелось бы сплетничать, но этот брак не кажется мне удачным.
— Нелегко, наверное, быть женой художника, — заметил полковник.
— Наверное, нелегко. Особенно такого, как Земак, неуравновешенного энтузиаста, совершенно не заботящегося о материальном положении, а детей нужно одевать и кормить. Поэтому пани Земакова бьется, чтобы как–то связать концы с концами, а помощи со стороны мужа почти никакой. Кроме того, не знаю, насколько это верно, но жена обвиняет его в том, что натурщицы не всегда являются для него только натурщицами.
— Это тоже известная история, — усмехнулся полковник, — с этой точки зрения спокойна была только жена Лясоцкого. Потому что он рисовал исключительно коров.
— Вы заметили, куда пошла пани Медзяновская?
— Нет. Я не видел этого. Судя по шагам, она спустилась на второй этаж. И постучала в чью–то дверь.
— И вошла внутрь?
— Я слышал скрип двери, но больше ничего, потому что закрылся у себя.
— И что было потом?
— Пожалуй, ничего. Сидел в комнате до тех пор, пока до меня не донесся голос Жарского, что телевизор исправлен. Помню, что кто–то крикнул ему в ответ. По–моему, «браво», и я сразу же сошел вниз.
— Вы заметили, что Крабе возвращался из салона наверх?
— Не помню. В салоне было достаточно темно, горела только маленькая лампочка за телевизором. Все устраивались поудобнее. Возможно, что пан Крабе выходил, но очень ненадолго. Я сразу заметил, что Доброзлоцкого нет, думаю, что длительное отсутствие литератора тоже не избежало бы моего внимания.
— А вы слышали звуки ремонтируемого телевизора?
— Я даже собирался сойти вниз и обратить внимание инженера, чтобы он приглушил хоть немного эту орущую технику. Выло и пищало так ужасно, что даже книгу невозможно было взять в руки.
— Пан Доброзлоцкий часто смотрел телевизор?
— Очень редко. Он или работал у себя, или выходил по вечерам на прогулку, или ходил в гости к знакомым. Он не скрывал того, что не любит смотреть телевизор, считал его плохой карикатурой на кинематограф и похитителем времени. Кроме того, он утверждал, что если он смотрит на экран дольше, чем полчаса, то у него начинают болеть глаза.
— Он собирался прийти сегодня на «Кобру»?
— Я этого не слышал.
— Значит, если бы он не появился, это никого бы не удивило?
— Наверное. В прошлый четверг он тоже не смотрел «Кобру». Если он приходил в салон, то чаще всего на телевизионные новости или чтобы услышать прогноз погоды, а потом возвращался к себе.
Подпоручник вопросительно взглянул на полковника. Тот дал знак, что хочет задать журналисту несколько вопросов.
— Вы автор детективных книжек?
— Да.
— Последняя «Преступление в Доме товаров»?
— Вижу, что пан полковник интересуется моим творчеством. Мне очень приятно.
— Если я не ошибаюсь, содержание этой книги следующее: в одной из примерочных кабин Дома товаров найден труп. У него разбита голова. Стенка, отделяющая одну кабину от другой, разрезана. В этой второй кабине милиция находит гирю, которая послужила орудием убийства, и брошенный портфель с выломанным замком. Этот портфель, содержащий важные документы, был у убитого, когда он входил в кабину, чтобы примерить купленный костюм. Исходя из таких улик, милиция подозревает человека, который пользовался соседней кабинкой и оставил в ней гирю. Тем временем оказывается, что убийцей был человек, который постоянно находился в поле зрения всех свидетелей. Они утверждали, что ни на миг не теряли его из виду. Однако он успел войти в кабину, убить свою жертву, сделать пролом в соседнее помещение. Пытаясь направить следствие на ложный путь, он именно там оставил портфель и гирю. А сам спокойно вышел из кабины. Он также первый заметил труп и поднял шум. Никто его не подозревал. Все подтвердили его алиби.
— Мне доставляет огромное удовольствие, что высшие офицеры милиции так внимательно читают мои книги и их даже пересказывают.
— Речь идет не об этом, редактор. Перевернем ситуацию. Перенесем действие из большого Дома товаров в средней величины пансионат. Вместо кабины — комната. Гирю заменим молотком. Не нужны нам также важные документы в портфеле. Достаточно бриллиантов. Ваш преступник мучился, прорезая стену между двумя кабинами. Разбить стекло и приставить лестницу к балкону значительно легче. Кто лучше сыграл бы роль преступника, чем автор книжки? Автор, который этот план внимательно обдумал, а потом подробно описал.
Бурский весь передернулся от возмущения.
— Подозревать меня в совершении преступления полнейшая чушь. Что из того, что дело носит черты сходства с содержанием написанной мною книжки? Подобное сходство я готов найти во многих преступлениях, описанных авторами детективных романов, изданных как в нашей стране, так и за рубежом. Автор, пишущий книгу, переносит туда определенные события, которые действительно происходили.
— Однако это сходство бросается в глаза.
— Нет. Есть одна существенная деталь, которая отличает эти преступления. Клянусь признаться даже в преступлении, если вы сумеете доказать, что это я приставил лестницу к балкону. В вашем понимании все здесь сходится. Действительно, я имел неосторожность зайти в комнату ювелира. Принести снизу молоток также не представляло трудности. Разбитое стекло и выброшенная на газон шкатулка — это создание ложного следа, чтобы ввести милицию в заблуждение. Но откуда взялась лестница? По «Карлтону» я мог бы передвигаться, не обратив на себя чьего–либо внимания, но если бы выходил на улицу, хотя бы на минуту, кто–нибудь должен был бы это заметить, хотя бы портье или горничная. Дорогая лестница, — добавил журналист, — спасает мою голову. Кроме того, еще вопрос драгоценностей. Я прошел по пути: моя комната — салон. Предполагаю, что весь этот путь был внимательно обыскан. В разных закоулках «Карлтона» можно спрятать значительно большую вещь, нежели несколько безделушек, так, что их никто не найдет, но на это необходимо время. Если допустить теоретически, что это я совершил преступление, то в течение нескольких минут, которыми я располагал, не мог бы передвигаться настолько свободно, так как жители пансионата начинали собираться в салоне на «Кобру» и не успел бы заняться ни лестницей, ни бижутерией.
— Да, — подумав, сказал полковник, — сразу видно, что вы пишете детективы. Вашим рассуждениям трудно возразить. В комплект улик, в чью бы сторону они ни были направлены, должна входить эта лестница. Одновременно следует исключить нападение, совершенное кем–то пришедшим извне, так как орудием преступления, без сомнения, послужил молоток, найденный в холле.
— Я не исключаю и нападения извне, — ответил Бурский, — несколько лет назад меня в «Карлтоне» обокрали. У меня из комнаты забрали несколько рубашек и брюки, висевшие в шкафу. Произошло это около часа дня. В это время все гости, включая и меня, загорали на террасе. Вор, никем не замеченный, прошелся по всей вилле, из столовой украл даже несколько ценных подсвечников, украшавших полку. Впрочем, история «Карлтона» полна таких примеров. Одной зимой была украдена в обеденное время дорогая шубка, висящая в коридоре. На Новый год, когда гости ужинали, взломщик выбил стекло на первом этаже и украл приготовленные к встрече Нового года мужской костюм, бальные платья и две шубки. При таинственных обстоятельствах исчез дорогой перстень с бриллиантом. Ни одного преступника так и не обнаружили. Быть может, это один и тот же человек, специализирующийся по «Карлтону». Схваченный за руку Доброзлоцким, он использовал молоток.
— Мы рассматриваем и эту гипотезу. Она действительно объясняет лестницу и выбитое стекло, но не подходит к молотку. Если преступник залез через балкон, у него не мог быть молоток, который все время лежал в холле. И наоборот, предположим, что он незаметно проскользнул через холл. В таком случае зачем ему понадобилась лестница? Одно с другим не сходится. Тем не менее совершенно определенно, что тот, кто напал на ювелира, хорошо рассчитал все свои ходы и обдумал каждый шаг. То, что он вернул молоток в холл и принес приставную лестницу, должно было иметь какую–то цель.
— Но какую? — буркнул журналист.
— Вы считаете, что преступницей могла быть пани Захвытович. На чем опирается ваше утверждение?
— Она живет рядом с ювелиром. Никто другой, кроме нее, не мог бы лучше знать его привычки. Только пани Зося знала, что Доброзлоцкий работает над ценной бижутерией. В разговорах с нами она несколько раз таинственно говорила об этом, но мы не верили ей, потому что знали, что ювелир изготавливает серебряные украшения для продажи через ювелирные магазины. Кроме того, для привлечения к себе внимания эта женщина не остановилась бы даже перед убийством. Занимая комнату, отделенную только одной стеной от ювелира, она могла войти туда, не обратив на себя никакого внимания. Это она принесла молоток в холл. Это она заметила, что он прекрасно подходит для того, чтобы разбить кому–нибудь голову.
— А каким образом вы объясните присутствие там лестницы?
— Эта лестница спасла меня от подозрений, но не подходит и к пани Захвытович. Ведь она не выходила из «Карлтона». Лестница вообще не подходит никому из жителей виллы. За исключением одного человека — пани Медзяновской. Только она выходила из пансионата после ужина. Возвращаясь, могла подставить лестницу под балкон, чтобы создать видимость прихода преступника со стороны. Это был бы очень хитрый ход с ее стороны.
— Но тогда она выбросила бы из комнаты не только шкатулку из–под бижутерии, но также и молоток или спрятала бы его вместе с драгоценностями. А ведь после нападения молоток вернулся на свое место в холле. Он же не сам туда пришел.
— Я бессилен что–либо объяснить в этом случае, — признал журналист.
— Мы также, — искренне сказал подпоручник.
— А что бы вы могли нам рассказать о пане Крабе? — задал вопрос полковник. — Вы, похоже, хорошо знакомы друг с другом.
— Тесные товарищеские отношения. Хотя знаем друг друга несколько лет.
— Значит, приятельские отношения?
— Нет. О приятельских отношениях говорить нельзя. Сомневаюсь, есть ли вообще у пана Крабе приятели.
— Почему?
— Это человек, преисполненный горечи. Немного злоязычный, немного завистливый, немного чудак.
— Результат пребывания в лагере?
— Возможно и это. И вообще пану Крабе в жизни не слишком повезло. Еще совсем молодым человеком он отправился на пять лет в лагерь. Он оказался как бы в стеклянной клетке. Для всех время шло, а для них оно остановилось на дате первое сентября 1939 года. К тому же его настиг еще один удар — потерял невесту, которая не захотела его ждать и нашла себе другого.
— Вы знаете ее?
— Нет. Но пан Крабе не раз с горечью говорил о женской неверности, приводя в пример свою любимую.
— Но сам он не облачился в траур, а тоже нашел ребе другую.
— Да. Он женился за границей, и у него очень милая жена. Тем не менее я уверен, что обида у него осталась. Да и дальше ему не везло так, как он рассчитывал или мечтал. Вначале он несколько лет жил в Бельгии, потом в Англии. Однако не сумел там устроиться и вернулся в страну. По–моему, в 1951 году. Здесь он начал делать карьеру. Быстро занял высокое положение. Был вроде бы директором департамента или главным директором какой–то организации. Находясь долгое время за границей, он не смог сориентироваться в царящих у нас в то время отношениях. Не знаю точно, что там произошло, но только Крабе с большим шумом вылетел со своего места и вроде бы целых два года даже отсидел.
— Какие–то злоупотребления?
— Наверняка не его. Тем не менее ему пришлось за все отдуваться. Когда он в конце концов сумел выкарабкаться из этой аферы, не было, разумеется, и речи о том, чтобы занять старое или подобное новое высокое положение. Какое–то время он вообще не мог найти работы, в конце концов зацепился в одном из издательств. Сам тоже пытал счастья — написал роман, который оказался совершенно неудачным, нечто психологическое. Он лежал несколько лет на полках книжных магазинов и в итоге пошел в макулатуру. Его исследование на тему романской литературы также не получило признания критики. Это все повлияло на то, что пан Крабе сегодня — это сама желчь. После успеха моей книжки отношение Крабе ко мне стало значительно холоднее.
Подпоручник поблагодарил редактора за показания, подсунул ему протокол для подписания и, как всех других, предупредил, что он может пойти в свою комнату, но пусть спать не ложится.
— Ну что ж, — заметил полковник, — круг замкнулся, литератор очернил журналиста, тот не остался перед ним в долгу. Что интересно, оба они рассказали друг о друге много правды. Люди гораздо лучше видят чужие ошибки.
— Но почему он подозревает пани Захвытович?
— Большинство допрошенных подозревало именно ее. Людей, которые ведут себя эксцентрично, обычно не любят. Тем более что, как мы знаем, у пани Зоей ее поведение вытекает из совершенно определенных побуждений. Кроме того, не забывайте, что артистка сама дала повод для подозрений. Она не скрывала, что хочет получить это колье и показаться в нем в «Ендрусе». Люди также знают о ее намерениях сделать карьеру за границей и о необходимости для этого большой суммы денег. Значит, если сложить это все, то пани Захвытович становится первой в списке подозреваемых.
— Она, на мой взгляд, больше всего подходит на роль преступницы, — признался подпоручник.
— Вот видите, а удивляетесь другим.
— Да, — согласился подпоручник, — по–видимому, и мои мысли идут тем же самым путем.
— Во всяком случае, — добавил полковник, — по мере допроса все новых лиц мы узнаем много интересного о жителях «Карлтона». Эти люди, известные нам только по анкетным данным, приобретают плоть и кровь. Мы узнаем их характеры, привычки, даже заботы или неприятности, равно как и амбиции, и желания.
— Что из этого, если дело совершенно не двигается вперед?
— Этого я бы не сказал. По мере того как накапливается материал следствия, появляются определенные гипотезы относительно преступника.
— Но каждая из этих гипотез немедленно разбивается в прах во время допроса следующего подозреваемого.
— Иногда только создается такое впечатление, — заметил полковник. Тон его голоса свидетельствовал о том, что опытный офицер милиции имеет уже какую–то концепцию, которой пока не хочет поделиться с молодым коллегой.
Впрочем, может быть, и подпоручник Климчак сделал какие–то наблюдения и пришел к выводам, которые в эту минуту хотел оставить при себе?
— Бурский, кроме пани Захвытович, обвинил и Медзяновскую.
— Скорее он обратил наше внимание на то, что это единственный человек, который выходил вечером из дома. Следовательно, она имела возможность приставить лестницу к балкону. Мы с ней еще не разговаривали. Посмотрим, что она скажет нам нового. Это единственный человек, которому можно прицепить лестницу. Зато это вступает в противоречие с тем, что она обнаружила молоток в холле, а также с теми показаниями, которые говорят о том, что фатальная лестница появилась у балкона уже после возвращения пани Медзяновской в «Карлтон».
— Ну что ж, — решил подпоручник, — допросим в таком случае пани Медзяновскую. Боюсь, однако, что и эти показания пойдут по тому же самому пути. Она будет как можно меньше говорить о себе, а больше о других.
— Это тоже неплохо.
— Да, но ведет только к тому, что один подозреваемый сменяется другим.
— Пани Медзяновская работала вместе с инженером Жарским, — напомнил полковник. — Она знает его лучше всех в этом обществе. Они оба из Вроцлава.
— Он не слишком хорошо о ней отзывается. Снобка, любящая общество иностранцев и умеющая использовать эти знакомства для собственной выгоды.
— Но одновременно даже эта пристрастная характеристика подчеркнула и достоинства этой пани — решительность, умение достигать поставленной цели, широкую образованность, знание языков. Такие характеристики нужно уметь читать с разных сторон.
— Но Жарский подчеркнул, что эта пани нуждается в деньгах, потому что строит себе виллу.
— Вы снова, подпоручник, возвращаетесь к мотиву преступления. А этот мотив подходит ко всем допрошенным. Одни имеют много, но хотели бы иметь еще больше. Другим, как, например, Земаку, живется трудно, и они тоже охотно поправили бы свое положение. На этом коне мы никуда не уедем.
— Значит, допросим Медзяновскую. Но сначала посмотрим, что у нее было обнаружено при обыске.
Милиционер, который проводил обыск на третьем этаже, обратил внимание на три письма. Одно — высланное из Парижа, два других — из Варшавы. В одном из них было официальное уведомление паспортного бюро Министерства внутренних дел, что «заграничный паспорт для гр. Барбары Медзяновской готов и будет выдан ей сразу же после внесения соответственной пошлины». Судя по ее размаху, паспорт был предназначен для выезда в страны Западной Европы.
Следующим было письмо из Парижа, оно было написано по–польски, но с некоторыми орфографическими ошибками и несколькими английскими словами. Было видно, что писал его иностранец, который научился польскому языку, либо поляк, давно живущий за границей. Письмо содержало ряд инструкций по вопросу о различных химикатах и машинах, которые могли бы послужить предметом импорта в Польшу. В нем подчеркивалась важность этих операций, и заканчивалось оно заверениями, что в случае успешного их завершения пани Медзяновская может рассчитывать на благодарность фирмы, а в случае ее выезда из Польши навсегда, в любой стране, где фирма имеет свои филиалы, ей будет предоставлена соответствующая работа. Кроме того, из письма следовало, что ближайший выезд пани Барбары за границу будет носить не только характер практики в одном из отделов фирмы, но также будет предусмотрен отдых и туристические поездки. Все расходы будут оплачены фирмой, как благодарность за работу, проделанную до сих пор.
Ей также будет возвращена сумма пошлины. Интересным было то, что письмо было написано не на фирменном бланке и подписано было только именем.
Третье письмо содержало уведомление строительной фирмы, что здание, строящееся в Мокотуве, подведено под крышу. Для продолжения работы владелице дома следует внести дальнейшую оплату, что, согласно подписанной договоренности, составляет 60 000 злотых.
Деньги должны быть заплачены до конца месяца, в противном случае работа будет остановлена.
— Вот прекрасный мотив совершения преступления, — с удовлетворением заметил подпоручник, — необходимость серьезной выплаты денег на строительство дома, возможность вывоза бижутерии за границу. А если в родной стране земля будет гореть под ногами, то возможно остаться там навсегда. Все подходит одно к другому.
— За исключении молотка и лестницы, — буркнул полковник.
— Могло быть так, как говорил редактор Бурский. Возвращаясь из клуба, пани Медзяновская имела возможность приставить лестницу к балкону.
— Это не сходится с показаниями Крабе и пани Зоси. Оба они не видели лестницы еще за четверть часа до открытия преступления.
— Время, названное этими людьми, не такое уж точное. А если они ошиблись минут на десять и Медзяновская вернулась именно десятью минутами позже, нежели говорит Рузя? Она могла приставить лестницу уже после пребывания пани Зоей на балконе.
— Оба они не могли ошибиться на десять минут.
— В таком случае послушаем, что скажет нам пани Медзяновская.
Войдя в столовую, Медзяновская сразу заметила письма, взятые из ее комнаты.
— Насколько мне известно, — сказала она, садясь на указанное ей подпоручником место, — милиция имеет право проводить обыск лишь на основании письменного разрешения прокурора. У вас было такое разрешение, когда вы входили в мою комнату?
— Мы действовали на месте преступления и собирали вещественные доказательства. У нас не было ни времени, ни необходимости связаться в этом случае с прокурором. Вы имеете право, раз вам это не нравится, подать жалобу в Главную комендатуру воеводства в Краков либо в местную прокуратуру. Во время обыска вашей комнаты, кроме милиции, там находился директор «Карлтона» в качестве свидетеля.
— Я подумаю и, возможно, обращусь с подобной жалобой.
— Мы узнали о ваших денежных затруднениях. Как вы собираетесь выйти из этого положения?
— Я могу это понять, как предложение помочь мне в этом и дать взаймы?
— К сожалению, милиция не занимается одалживанием денег. Однако часто интересуется, откуда люди добывают так необходимые им в какой–то момент средства.
— И к каким выводам приходит?
— Что иногда кто–нибудь, кому неожиданно потребовались деньги, хватается за молоток, и пытается таким способом выйти из затруднительного положения.
— Интересно. И этим кем–то, разумеется, могу оказаться я?
— Тем более что вы уезжаете за границу, где можете не только продать драгоценности, но и, как вытекает из содержания письма, остаться на постоянное жительство.
— И поэтому я строю себе дом на Мокотуве, что требует оплаты наличными. Прекрасное рассуждение. Трудно упрекнуть его в чем–то, кроме отсутствия логики.
— Логика тоже есть. Строительство дома вы начали еще до того, как у вас появился случай добыть состояние одним ударом по чужой голове. И письмо с предложением выбрать «свободу» пришло перед нападением. Расчет простой — дом на Мокотуве стоит самое большее несколько сот тысяч злотых. Цена же драгоценностей около миллиона. Окупятся даже вложенные в строительство деньги. Пусть дом останется в Польше, а вы с драгоценностями выедете за границу.
— Я с большим интересом слежу за полетом вашей фантазии. Может быть, еще узнаю, каким образом я совершила это преступление?
— Очень простым. После ужина вы специально вышли из дома, якобы на встречу со знакомой в клубе «Кмициц». Возвращаясь, а было это минут за пятнадцать до девяти, вы взяли приставную лестницу, стоящую около «Соколика», и принесли ее к «Карлтону», прислонив к балкону второго этажа. Направляясь в свою комнату, вы по дороге прихватили молоток из холла. Было не так уж трудно дождаться момента, когда ювелир на минуту вышел из комнаты, чтобы позвонить. Тогда вы быстро сошли этажом ниже и спрятались в уже пустой комнате ювелира. Когда тот вернулся и хотел зажечь свет, он получил сзади удар по голове. На то, чтобы спрятать бриллианты, выбросить наружу шкатулку, свидетельствующую о том, что убийца пробрался в «Карлтон» через балконную дверь, у вас было десять минут. Теперь требовалось только выждать, когда в коридоре никого не будет, и вы быстро вернулись к себе наверх. Спускаясь в салон на телевизионную передачу, вы подбросили молоток в холл.
— Великолепно! — заметила пани Медзяновская, которую это серьезное обвинение не смогло вывести из равновесия. — Вижу, что у редактора Бурского появился серьезный конкурент. Вам следует писать детективные романы, подпоручник. Вы губите свой талант, работая в милиции. С такой фантазией…
— Интересно, такое ли прекрасное настроение будет у вас тогда, когда по моему представлению прокурор подпишет приказ о вашем аресте и приступит к составлению обвинительного заключения?
— Уверяю вас, что на судебном процессе я появлюсь во всех этих драгоценностях, которые в вашем соображении я похитила у несчастного Доброзлоцкого. Кстати, как бедняга себя чувствует?
— Его прооперировали, — сказал сержант, ведущий протокол, — но в сознание он еще не пришел. Дежурный врач сказал, что состояние больного пока остается тяжелым.
— Очень мне его жаль. Я любила ювелира. Как он радовался сегодня, что на Гевонте продал два перстенька! С какой гордостью показывал каждому из нас эти четыре сотни! Однако вернемся к делу. Я хотела бы услышать, какими доказательствами располагает милиция, выдвигая против меня такие тяжелые обвинения?
— Вас видели спускающейся вниз и открывающей дверь в комнату ювелира. Было это без десяти девять. Вы будет возражать против этого?
— По–видимому, меня заметил редактор Бурский. Припоминаю, что, когда я вышла из комнаты, он как раз поднимался по лестнице. Нет, нет, я возражаю только против того, что это было без десяти минут девять. Не без десяти, а без пятнадцати. Я спустилась на второй этаж, постучала и открыла дверь в комнату ювелира. Там никого не было. Горел свет. Я закрыла дверь и вернулась. Тогда я встретила пани профессор, и мы вместе с ней пошли в мою комнату. Она принесла мне «Ле Монд», который я просила у нее за обедом. Пани Роговичова может подтвердить, что ни молотка, ни драгоценностей у меня в руках не было. Они вообще были пустыми. На мне было платье джерси, то самое, которое и сейчас. В нем нет никаких карманов. Традиционный тайник женщин — бюстгальтер также отпадает. Как бы я ни старалась, молоток там не уместился бы. Если пан подпоручник настаивает, мы можем провести испытание. Вы согласны?
Полковник слегка улыбнулся. Пани Медзяновская была худенькая брюнетка, по крайней мере, волосы имела черные. В настоящее время трудно быть уверенным в таких вещах… У нее была стройная, спортивная фигурка, бюст едва обозначался под облегающим платьем из джерси. Не только молоток, но даже драгоценности не могли бы там уместиться. Подпоручник, видя, что его искусно сконструированное обвинение провалилось, выглядел довольно озадаченно. Лясота решил помочь молодому коллеге.
— Мы проверим правильность ваших показаний. Я буду очень рад освободить вас от всех подозрений. К сожалению, ведущие следствие должны проверить каждую версию. Тем более что улики, свидетельствующие против вас, весьма серьезные. Вы единственный человек, а это бесспорно установлено, который выходил после ужина из «Карлтона». Следовательно, у вас была возможность взять лестницу от «Соколика» и поставить ее к балкону.
— Уверяю вас, что я этого не делала.
— Мы все проверим. Прошу вас теперь ответить нам на несколько вопросов, но без насмешек. Дело для этого слишком серьезное. Тяжело ранен человек, украдены драгоценности на сумму около трех миллионов злотых.
— Слушаю вас, пан…
— Полковник Лясота из Главной комендатуры.
— Я постараюсь дать вам как можно более подробные, обстоятельные ответы. Прошу вас задавать ваши вопросы, хотя, предупреждаю, что я знаю не много.
— Во сколько вы были в «Кмицице»?
— Я вышла из дома около 19.30. Дорога заняла у меня с четверть часа. В клубе я находилась где–то около получаса. Возвращение — двадцать минут. Значит, около половины девятого, может быть, минут на пять позже, я уже вернулась.
— Кого вы видели в «Кмицице»?
— Несколько знакомых. Кто конкретно вас интересует, пан полковник?
— Вы заметили Хенрика Шафляра?
— Этот проводник с маленькой головой? Отлично помню его. Он сидел там, когда я пришла, и оставался, когда я уходила. Я в этом совершенно убеждена. У этого молодого человека достаточно запоминающаяся внешность.
— А, возвращаясь домой, вы не встретили кого–либо из знакомых?
Медзяновская задумалась.
— На углу улицы к трамплину стоял этот неразлучный приятель проводника. Я не знаю его имени, но он часто приходит в «Карлтон».
— К пани Зосе. Иногда даже по приставной лестнице.
— Меня никогда это не интересовало. Это ее дело. Каждый ведет себя так, как ему удобнее.
— Скажите, а молоток лежал в холле после вашего возвращения в «Карлтон»? Подумайте хорошенько. Это очень важно.
— Наверное, лежал. Я проходила мимо него, когда шла в столовую. Хотела посмотреть, есть ли там еще кто–нибудь. Но кроме пани Рузи никого не было. Я перебросилась с ней несколькими словами и вернулась к себе наверх, я видела молоток. Хорошо это помню, потому что подумала еще, можно ли воспользоваться им для ремонта моих шпилек? У меня в одной туфле вылез гвоздик. Но я вспомнила, что инженер Жарский объяснял мне за обедом, что для этого нужно долото и что он сам починит мою несчастную туфлю. Поэтому молоток я не взяла.
— Вы хорошо знакомы с инженером Жарским?
По лицу Медзяновской пробежала тень, но она тут же взяла себя в руки и продолжала спокойным, холодным голосом.
— Да, мы знакомы около шести или семи лет. Мы оба из Вроцлава, вместе работали. Потом он перешел на металлургическое предприятие. Я также сменила место работы и переехала в Варшаву. Позднее у меня не было возможности поддерживать с ним контакты. Мы только случайно встречались в Закопане.
— Мне хотелось бы задать вам один вопрос личного характера. На отдыхе часто возникают маленькие и большие компании, симпатии и флирты. Это вполне понятно. Был ли у вас подобный флирт с инженером?
— Нет! — решительно запротестовала пани Барбара. — В прошлом это могло бы случиться, но я имела случай слишком хорошо его узнать. Этот тип, как говорится, порхающий с цветка на цветок. Даже если бы я стремилась к этому, то вряд ли имела бы какие–либо шансы. Пан Адам нашел себе хорошенькую барышню, отдыхающую в «Граните». Но, по–моему, и это знакомство уже в прошлом, потому что у него появилась новая симпатия. Два дня назад он познакомился в кафе «Америка» с какой–то девицей. Когда та девушка из «Гранита» вчера ему звонила, он велел горничной ответить, что его нет дома. Я как раз была в холле и случайно это слышала.
— Что вы делали после возвращения в «Карлтон»?
— Ничего. Просто вернулась к себе.
— А зачем вы пошли к ювелиру?
— Мне пришла в голову одна мысль. Вы знаете, что в следующем месяце я выезжаю за границу, в Италию, где у нашей фирмы имеется филиал. В программе моего пребывания там запланировано ознакомление с производимой продукцией, а также туристическая поездка по Италии. Американцы очень любят презенты, как давать, так и брать. Сколько бы раз представители нашей фирмы ни приезжали в Польшу, всегда привозили мне различные подарки. Это в значительной степени облегчает мой бюджет. Несколько лет я не покупаю чулок, белья и обуви. Не могу соревноваться с американцами по части стоимости подарков, но мне неудобно появиться в Италии с пустыми руками. Изделия пана Доброзлоцкого, я, разумеется, имею в виду те изделия из серебра, были бы очень оригинальны в качестве подарка.
— Но не слишком дешевы. Пан Доброзлоцкий получал по 200 злотых за перстень. Это не так мало за кусочек серебра и какой–то камешек.
— Такие мелочи стоят за границей, по меньшей мере, в четыре раза дороже. Согласно нашим таможенным правилам я могу провезти пять перстеньков. Это бы прекрасно окупилось. Мои американские друзья были бы невероятно рады этим подаркам и отблагодарили бы меня чем–либо гораздо более ценным. Мне особенно важно было бы расположить к себе руководство фирмы, потому что я собиралась просить их выплатить мне зарплату вперед. Мне очень нужны эти деньги.
— Но сразу 60 000 злотых? Сколько вы зарабатываете?
— Три тысячи пятьсот злотых чистыми. Фирма также платит страховку, хотя как иностранное учреждение не обязана это делать.
— Неужели?
— Да. Я прекрасно знакома с этими правилами. Страховка обязательна только для наших учреждений, а для иностранных это дело доброй воли. Если не хотят, могут не платить. Тогда служащий не пользуется общественным страхованием, и время работы в иностранной фирме не включается ему в пенсию. Моя фирма настолько любезна, что платит страховку.
— Это для них не такая уж большая сумма.
— Разумеется, для большого концерна это не отражается на бюджете, но все же сколько–то стоит, потому что выплачивает причитающуюся сумму за работу и страховку из расчета по 24 злотых за доллар. Если бы фирма согласилась выплатить мне в Италии причитающуюся мне сумму за полгода, я могла бы привезти эти деньги сюда и обменять в нашем банке. Я получила бы деньги по курсу в три раза больше.
— Это было бы нарушением валютных операций.
— Я так не думаю. Ведь валюта в полном размере поступила бы в государственную казну. Во всяком случае, я намеревалась обсудить такую возможность с юристом концерна. Потому что кроме меня в Польше работают от этой фирмы еще два сотрудника и адвокат, как постоянный юрисконсульт концерна.
— Эти дела к нашему следствию, пожалуй, не относятся.
— Я рассказала об этом для того, чтобы объяснить пану подпоручнику, что мне необязательно было хвататься за молоток, чтобы раздобыть деньги. Можно обвинить меня и в том, что 60 000 злотых я должна выплатить до конца октября, а за границу выезжаю только в ноябре. Но я собиралась одолжить эту сумму у нескольких моих приятелей. Ни один из них не смог бы, может быть, не рискнул бы одолжить мне сразу всю сумму, но по 15–20 тысяч злотых я смогла бы занять. В конце концов у меня есть немного ценной посуды и серебра. Я готова продать их. Квартира для меня важнее всего, потому что в течение пяти лет я вынуждена скитаться по квартирам или жить у моих дальних родственников. Я сыта этим по горло. Если бы у меня не вышло с квартирой, я бы вернулась обратно в Силезию.
— Это кооперативная квартира?
— Нет. Просто три семьи строят дом для себя. Каждый будет занимать целый этаж. Строители обещают нам, что Новый год мы будем встречать уже под собственной крышей. Я не слишком в это верю, но, однако, рассчитываю, что самое позднее в марте переселюсь в собственную квартиру.
— Вы сказали, что встретили на лестнице пани Роговичову и вместе с ней вошли в вашу комнату?
— Да, это было так.
— А когда вы заглядывали в комнату ювелира, дверь была заперта на ключ?
— Здесь сложилось так, что мы запираем двери и забираем ключи только когда выходим из «Карлтона». А если кто–то выходит из комнаты, но находится в пансионате, ключ оставляет в дверях, в крайнем случае, повернет его. Тогда у пана Доброзлоцкого также ключ торчал в двери, но повернут не был.
— Вы уверены в этом?
— Абсолютно. Если бы дверь была заперта, я вообще не вошла бы в комнату. Знала бы, что ювелира нет, а я постучала и отворила дверь.
— А видели вы шкатулку с драгоценностями? Может быть, она стояла на столе?
— Нет. Я особенно не осматривалась, но эту шкатулку заметила бы. На столе ее не было. По–моему, там лежали газеты и книга.
— Вы вернулись к себе с пани Роговичовой. Пани профессор не упоминала о своих неприятностях?
— Нет. Она только объяснила свое состояние получением плохого сообщения из дома. Поэтому она предполагала сократить свое пребывание в Закопане, но ничего не говорила о причинах своего волнения. Она извинилась за неожиданный визит, потому что никогда до сих пор ко мне на заходила, но сказала, что при своем нынешнем состоянии не смогла бы усидеть в четырех стенах своей комнаты одна. Я усадила ее за стол, угостила шоколадом, и мы побеседовали. Именно поэтому мне кажется, что я заходила к ювелиру значительно раньше, нежели утверждает пан подпоручник, потому что наш разговор длился не менее десяти минут, а, возможно, даже дольше.
— А в это время вы не слышали шагов на балконе второго этажа?
— Нет. Телевизор выл, как безумный, а тогда, по–моему, громче всего. У меня чуть не лопнули барабанные перепонки в ушах.
— А может быть, до вас донесся звук захлопываемой двери или звон разбитого стекла?
— Нет. Ничего похожего я не слышала.
— Вы вместе сошли в салон?
— Нет. Когда мы услышали голос инженера, что телевизор в порядке, пани Роговичова встала, еще раз извинилась за неожиданный визит и вышла. Я осталась еще на минуту, потому что взяла из шкафа кофточку. В салоне обычно–бывает достаточно холодно.
— Спускаясь вниз, вы не заметили чего–нибудь необычного?
— Мне не хотелось бы бросать необоснованных обвинений, но, когда я была на высоте второго этажа, из коридора вышел пан Павел Земак. Из правой стороны коридора. Разумеется, с правой стороны по отношению к человеку, спускающемуся сверху. Именно в той части здания находится комната пана Доброзлоцкого, около террасы, над салоном. У меня сложилось впечатление, что художник был чем–то смущен или взволнован. Он ни слова не сказал мне, только быстро обогнал меня и сбежал по лестнице, как будто кто–нибудь за ним гнался.
— Когда вы спустились в салон, все уже были там?
Пани Медзяновская задумалась.
— Инженер был, потому что еще делал что–то у телевизора. Пани Роговичова тоже была. Художник, дети директора, пани Рузя… Через минуту после меня подошла пани Зося с плащом на руке. После нее директор и пан Крабе. Последними пришли редактор Бурский и портье. А может быть, наоборот, портье и журналист. Помню, что редактор бросил фразу: «Мы все в сборе, кроме пана Доброзлоцкого». Тогда Рузя сорвалась со своего места и побежала отнести ювелиру чай.
— А что делалось потом, уже после открытия того, что произошло с ювелиром, когда часть общества вернулась в салон?
— На экране как раз началась «Кобра». Пан Жарский иронично заметил, что у нас у самих теперь своя «Кобра». Никто на экран не смотрел. Все были слишком взволнованны тем, что произошло.
Тянулся какой–то несвязный разговор, но кто о чем говорил, я не смогла бы повторить.
— Из салона кто–нибудь выходил?
— Наверх никто не поднимался, но из салона выходили почти все. В ванную, в столовую — выпить воды. Люди по–разному реагируют на подобные происшествия. Я тоже выходила в ванную.
— А может быть, кто–нибудь выходил во двор?
— Нет. Этого я не видела. Впрочем, ведь шел дождь. Люди все блуждали здесь. Только инженер и Роговичова, которые живут на первом этаже, пошли в свои комнаты, но и они быстро вернулись. Пани Роговичова, насколько я помню, накинула блейзер, а Жарский принес сигареты. Угощал присутствующих, даже я воспользовалась его угощением, хотя обычно не курю.
— Вы помните приход двух молодых людей?
— Да. Они пришли за пани Зосей, но редактор Бурский быстро их сплавил.
— А как они были одеты? Может быть, у них были грязные руки или следы грязи на одежде?
— Они были в синих нейлоновых плащах, какие теперь считаются самыми модными. Плащи были мокрые, потому что шел дождь. Но руки, по–моему, у них были сухие и чистые, потому что они здоровались с пани Зосей. Они не стали бы протягивать к ней мокрых, а тем более грязных рук.
— Как они реагировали на сообщение о происшедшем?
— Они были удивлены и озабочены. Просто не могли понять, как с паном Доброзлоцким могло случиться что–либо подобное.
— Может быть, они просто делали вид?
— Вряд ли они такие хорошие актеры.
— А потом?
— Не прошло и пяти минут, как приехала «скорая помощь». Я проводила врача наверх, а через минуту появились вы, остальное вы знаете.
— Вернемся еще ненадолго к особе инженера Жарского, — решил подпоручник, — вы его не любите?
— Люблю, не люблю… Он мне просто безразличен. Как прошлогодний снег.
— Однако мы хотели бы узнать, что он за человек. Вы работали вместе с ним в одной организации?
— Это ноль, абсолютный ноль. Не мужчина, а пустое место. Человек, лишенный всяких амбиций.
— Инженер занимает хорошее положение. Кроме того, немного артист.
— Какой там артист! Создатель тошнотворных мелодий, к которым подобные же графоманы сочиняют тексты!
— Но, наверное, он не лишен способностей?
— Он довольно способный. Может быть, даже на все. Только отсутствие амбиций не позволяет ему показать, на что он способен. Его профессиональное творчество — это путь по линии наименьшего сопротивления. У него была хорошая работа, дающая большие возможности на продвижение в будущем. Но там надо было нажимать на работу, и пан Жарский быстро перелетел на другую, хуже оплачиваемую, но без всякой ответственности и такую, где не нужно перерабатывать.
— Он имеет успех у женщин.
— Не знаю, что они в нем находят.
— Однако пан Жарский, — подпоручник делал вид, что защищает инженера, — умеет быть привлекательным в обществе, хорошо танцует и может развлекать как мужчин, так и женщин.
— О! Дамский угодник из него бесподобный. И любая для него хороша, только ненадолго. А в развлечениях, были бы только деньги, он разбирается превосходно.
— Однако у него есть деньги. Он часто бывает в Закопане, в ресторанах, а за это нужно платить. Женщины тоже, даже самые бескорыстные, обходятся довольно дорого.
— По–моему, — усмехнулась пани Медзяновская, — эти бескорыстные обходятся дороже всего.
— Да, люди опытные говорят, что это именно так. Однако инженеру на все хватает денег.
— Даже и на игру в карты.
— Он любит играть? Бридж или покер?
— Все, что угодно. Это вообще по природе игрок. Надо признать, что у него есть хладнокровие и умение рисковать. Получила известность его история, которая произошла лет шесть назад. У Адама тогда было столько долгов, что он вообще не получал зарплаты и был должен огромную сумму денег всем коллегам по бюро и другим своим знакомым. В то время его послали в Варшаву получить какую–то большую сумму денег, которые он взял из кассы, а это было около ста тысяч злотых, и поехал прямо на бега.
— И все проиграл?
— Наоборот, выиграл. Столько, что заплатил все долги и еще несколько недель сорил деньгами направо и налево. А ведь если проиграл бы, то вылетел бы с работы и отправился на несколько лет в тюрьму.
— Повезло ему.
— Ему всегда везет. В карты он преимущественно выигрывает. Во Вроцлаве по–разному говорили об этой его игре, но никто его за руку не схватил. Способности у этого человека есть, если бы только он хотел чего–то достичь, поднялся бы высоко. Но он ничего не желает, кроме вольной жизни.
— Он разбирается также в радиоприемниках, телевизорах?
— Об этих способностях Адама я узнала только сегодня. Однако нужно признать, что телевизор он исправил.
— Вы знаете фамилию или хотя бы имя той пани — симпатии инженера из «Гранита»?
— Нет, не знаю. Я только видела ее несколько раз. В кафе, даже здесь, в «Карлтоне», потому что она приходила к Адаму. Высокая, стройная блондинка Но это уже не важно. Теперь на повестке дня рыжая кошечка из кафе «Америка».
— А пан Доброзлоцкий знал эту блондинку?
Пани Медзяновская удивленно посмотрела на обоих офицеров. Вопрос показался ей совершенно неуместным.
— Пан Доброзлоцкий был серьезным человеком. Он приехал в Закопане, чтобы работать, а не гоняться за молодыми девицами. Быть может, он видел эту пани в коридоре пансионата, но, наверное, ее не знал.
— Может быть, это именно эта блондинка напала на пана Доброзлоцкого?
— Я ведь уже говорила, что в последнее время Адам ее избегал. Она уже не приходила сюда.
— Однако дорогу она знала и могла знать, что ювелир в своей комнате хранит дорогие украшения?
— Не думаю. Пан Доброзлоцкий нам об этом не рассказывал. Правда, пани Зося говорила что–то на эту тему, но никто этого не принимал всерьез. Не думаю также, что Адам тогда, когда интересовался этой пани, не нашел ничего лучшего, как рассказывать ей о пане Доброзлоцком. Принцип инженера — не тратить зря времени, быстро добиться цели и так же быстро исчезнуть.
— Вы могли бы нам рассказать еще что–нибудь?
— Нет. Я больше ничего не знаю и не догадываюсь, кто мог совершить нападение на ювелира, но это точно не я.
Выслушав сакраментальную инструкцию, каким образом ей надлежит подписать протокол, а также замечание о том, что она может пойти к себе наверх, но не должна еще ложиться спать, пани Медзяновская покинула столовую.
— Хитрая бабенка, — заметил подпоручник, — хладнокровна и не теряет власти над собой. Я сразу на нее насел, а она даже глазом не моргнула.
— Если она и в самом деле невиновна, то чего ей было бояться?
— В время допроса каждый из них невиновен. У любого есть алиби, ни один не мог этого сделать. Однако ювелир лежит в больнице, а его драгоценности неизвестно, где спрятаны. Один из этих невиновных раскроил ему голову. Но кто?
Этот вопрос подпоручника полковник оставил без ответа. Однако выражение лица старшего офицера свидетельствовало о том, что если он и не знает еще разгадку, то уже близок к этому.
— Я хотел бы попросить вас, подпоручник, — предложил полковник, — чтобы мы еще раз вернулись к таинственному телефонному звонку пана Доброзлоцкого. В нем может содержаться ключ к разгадке сегодняшнего происшествия. А если даже не ключ, то серьезный след. Посмотрим еще раз телефонную книгу «Карлтона».
Сержант, ведущий протоколы допросов, встал из–за стола и через минуту снова принес книгу, в которой отдыхающие записывали свои телефонные разговоры. Оба офицера внимательно изучили все записи за последние три недели, то есть с первого дня пребывания ювелира в Закопане.
— Доброзлоцкий ни разу не звонил в «Гранит». Только сегодня мы находим его запись о звонке по этому номеру. Вообще Доброзлоцкий никогда не вел местных разговоров. Все записи свидетельствуют о его разговорах с Варшавой. Повторяются два номера. По одному он звонил вечером, а по другому — в утренние часы. Нетрудно догадаться, что первый — это его домашний телефон, а второй — телефон какой–то организации, скорее всего Центрального управления, которое ювелир регулярно информировал о продвижении своей работы по изготовлению драгоценностей на выставку. Интересно, что только сегодня, за пятнадцать минут перед нападением, этот человек в первый раз позвонил кому–то в Закопане. Это должен был быть срочный и важный звонок, раз, как вспоминает редактор Бурский, во время его пребывания в комнате ювелира тот несколько раз смотрел на часы. Видимо, он должен был позвонить в «Гранит» в точно назначенное время.
— А может быть, горничная могла бы рассказать нам что–то об этом, — заметил подпоручник.
— Думаю, что желательно было бы спросить как Рузю, так и директора, и портье. Возможно, они могли бы дать нам информацию не только об этом телефонном звонке, но также и о привычках ювелира. Может быть, Доброзлоцкий никогда сам не звонил, а всегда звонили ему? Это не оставляет никаких следов в телефонной книге. Что нашли в его вещах в комнате?
Подпоручник показал несколько предметов, лежащих на столе и прикрытых платком.
— Кроме белья и одежды, комплектов инструментов и нескольких незаконченных перстеньков и брошек из серебра, остальное находится на столе. Я осматривал эти вещи перед приходом пана полковника, но не нашел ничего достойного внимания.
На столе лежал бумажник, кошелек, сберкнижка, две ручки, перочинный нож, набор бумаги и книжечка–календарик. Полковник потянулся к бумажнику и внимательно осмотрел его содержимое. Там было две пятисотзлотовых бумажки, восемь сотенных, несколько десятков злотых в меньших банкнотах и несколько почтовых марок. Офицер милиции раскрыл бумажник и открыл клапан, отделяющий его внутренний карман. Там было несколько долларовых банкнот и один русский рубль, на котором была написана дата пятилетней давности с дарственной надписью «на счастье» и какой–то неразборчивой подписью.
— Ничего интересного, — повторил подпоручник.
Затем полковник взялся за книжечку–календарик. При датах фигурировали заметки — часы, названия кафе, фамилии. Это, видимо, были записи для памяти об условленных встречах. Все записи кончились в сентябре. Рубрики октября были совершенно пустыми.
В конце календарика было место для записей и алфавитный список адресов и телефонов. Эту часть календарика полковник изучал особенно тщательно, но на его лице появилось разочарование. Адреса и телефоны были только варшавские.
Тем временем в столовую, сопровождаемые милиционером, вошли директор пансионата, горничная Рузя и портье Ясь.
— Прошу вас припомнить, часто ли пан Доброзлоцкий пользовался телефоном?
— Все телефонные разговоры записаны в книге, — пояснил директор.
— Но случается же, что рассеянные гости забывают записать какой–либо разговор, особенно местный, который вылетает из памяти сразу же после того, как положишь трубку на место.
— На пана Доброзлоцкого это непохоже. Он всегда был очень аккуратным, — защищала ювелира Рузя. — Другие, конечно, не раз забывали, особенно пани Зося и пан инженер. Пан Доброзлоцкий звонил только в Варшаву.
— Неужели ювелир, много лет приезжавший в Закопане, не имел здесь знакомых и приятелей?
— Имел, и много, — ответил директор, — но в этом году пан Доброзлоцкий просил меня сразу же после приезда, чтобы я никому не говорил о его пребывании здесь. Он хотел спрятаться ото всех, чтобы ничто не мешало ему в работе. Целыми днями ювелир не только не покидал виллы, но даже не выходил из своей комнаты, работая по четырнадцать часов в сутки, чтобы закончить украшения.
— И из города ему никто не звонил?
— Я никогда не отвечала на такие звонки, — заявила горничная.
— Я тоже, — добавил портье.
— В то время, когда пан Доброзлоцкий звонил по телефону, пани Рузя убиралась в столовой, а вы, — тут полковник повернулся к директору и портье, — были в кухне внизу. Телефонная кабина примыкает к столовой, ее отделяет от нее только тонкая внутренняя перегородка. Здесь же около кабины — лестница, ведущая в кухню. При таких обстоятельствах, я, конечно, не имею в виду подслушивания, нетрудно услышать содержание телефонного разговора. Я сам в этом убедился, когда сержант час назад звонил в больницу, чтобы узнать о состоянии здоровья пана Доброзлоцкого. Сидя на стуле около стены, я прекрасно слышал каждое слово, произнесенное в телефонной кабине. Поэтому, может быть, вы слышали хотя бы какой–нибудь фрагмент последнего разговора ювелира? Или хотя бы отдельные слова?
— К сожалению, я ничего не слышал, — сказал директор.
— Только когда пан Доброзлоцкий вошел в столовую и сказал мне о том, что он разговаривал по телефону, я об этом узнала, — проинформировала Рузя.
— Я тоже ничего не слышал, — добавил портье.
— Пан Доброзлоцкий записал в книге телефонных разговоров, что звонил в дом отдыха «Гранит». Кто–нибудь когда–либо звонил ему оттуда?
И в этом случае все ответы были отрицательными.
— В «Граните» работает портье Стасек Рубись, — заметил Ясь, — это мой старый приятель. Сейчас я пойду к нему и узнаю все. Если это он снял трубку, должен был запомнить, кого вызывали к телефону.
— Благодарю вас за желание помочь, — ответил полковник, — но сейчас уже доходит час ночи. Слишком поздно, чтобы будить жителей «Гранита». А с самого утра, если в этом будет необходимость, мы свяжемся с паном Рубисем. А может быть, из «Гранита» звонили кому–нибудь другому из жителей пансионата?
— А, постоянно звонила эта девица… — сказала Рузя.
— Какая?
— Та блондинка, которую пан инженер несколько раз приводил в «Карлтон». Но она ему уже надоела. Теперь, когда она звонит, пан Жарский все время отговаривается от нее отсутствием времени. Не раз просил и меня, чтобы я отвечала, что его нет дома. Сначала закрутил ей голову, а потом оставил. Но чего другого можно ожидать на курорте? Пани Зося говорила, а она всегда все знает, что инженер нашел себе другую симпатию. На этот раз рыжую, как морковка. Познакомился с ней в кафе.
— Только инженеру были звонки из «Гранита»?
— По крайней мере, я других не знаю. Мне на них отвечать не приходилось. А поскольку внизу живут только два человека: инженер и пани профессор, я принимаю телефонные звонки от самого ужина. А после ужина к телефону обычно подходит пан Ясь. Если кому–то и был телефонный звонок, так только пани профессор, которая сама могла подойти к телефону. Но, по–моему, это невозможно, потому что я ни разу не видела, чтобы пани профессор бегала к телефону…
— Мне тоже не приходилось отвечать на телефонные звонки из «Гранита» кому–нибудь из гостей.
— Директор «Гранита» — приятельница моей жены, она не раз звонила сюда, но сейчас моя жена в Чехословакии, и ее приятельница об этом знает, — добавил директор.
Полковник поблагодарил собравшихся. Когда все трое вышли из столовой, он довольно потер руки:
— Нам осталось допросить только одного человека.
— Да, — согласился подпоручник. — Сержант, давайте сюда этого художника.
Несмотря на моложавую внешность, Павлу Земаку оказалось 41 год, как он записал в своих анкетных данных. Он закончил Академию Искусств в Варшаве, где в настоящее время проживает. Женат, имеет четверых детей. На вопросы он отвечал спокойно, старался держать себя в руках..
— Расскажите нам, пожалуйста, о вашем пребывании в комнате пана Доброзлоцкого.
— После обеда пан Доброзлоцкий показывал нам украшения, которые он готовил к международной выставке во Флоренции. Во время учебы в Академии я интересовался изготовлением художественных изделий из металла. Какое–то время я даже хотел специализироваться в этой области, но в конце концов остановился на живописи. Во всяком случае, я в этом немного разбираюсь. При всех я не сказал ни одного критического слова, потому что эти дилетанты ничего не понимают в искусстве. Банда снобов и обычных мещан! Зато я все обдумал. Эти украшения были ужасны! При их виде хотелось выть от отчаяния. Подделки под эпоху Возрождения и обычные шаблонные безделушки для ношения на шее или в ушах снобками, подобными нашей Зосе, только имеющими больше денег, — это святотатство! А ведь из этого золота, бриллиантов и рубинов можно было создать действительно интересную вещь. Я даже сделал несколько эскизов. Особенно мне удался один.
Художник полез в карман пиджака, достал из него блокнот и показал подпоручнику рисунок, состоящий из перекрещивающихся линий, представляющих не то пирамиду, не то ежа.
— Вот это было бы действительно великолепно! У меня даже есть название для этого произведения — «Судьба человека».
— Был такой русский фильм.
— Ну и что из этого?
— А как это можно носить?
— Господи, пора уже наконец перестать так потребительски относиться к искусству! Искусство должно быть чистым, освобожденным от всяких дополнительных элементов.
— Рассказывайте, пожалуйста, дальше, сказал подпоручник, не давая возможности втянуть себя в дискуссию на неизвестную ему тему о «чистом искусстве».
— После ужина я вернулся наверх, еще раз обдумал мои проекты и решился на принципиальный разговор с ювелиром. В конце концов в определенной мере этот человек является художником, и он должен понять, что, фабрикуя эти ужасные вещи, он совершает страшное преступление. И я пошел к нему. Объяснил ему, что эти украшения необходимо уничтожить…
— Разбить молотком?
— Вот именно! Я даже употребил этот оборот. Показал ему свои рисунки и объяснил, каким образом воплотить это в жизнь. А пан Доброзлоцкий только усмехался и говорил: «А кто это купит?» Ничего удивительного, что подобное смешение искусства с деньгами привело меня в бешенство, и я сказал ювелиру, что я об этом думаю. Но он пропустил все это мимо ушей! Как можно связать искусство с деньгами?!
— Но ведь и вы на что–то живете? Вы работаете художником на одном из промышленных предприятий. Вы выполняете заказы разных организаций, пишете счета на оплату за свою работу.
— Я вынужден это делать, но я нисколько не горжусь этим. Жизнь принуждает художников делать то, что противоречит их желанию. Одно дело, когда я выполняю заказ для клиента, ставящего точно определенные условия, и другое, когда создаю произведение искусства. Я работаю над ним, не заботясь о деньгах. А если кто–то его покупает, то только доказывает этим наличие у него хорошего вкуса.
— Идя к ювелиру, вы взяли с собой молоток?
— Зачем?
— Чтобы разбить эти украшения.
— Нет, не брал. Я заранее предполагал, что Доброзлоцкий не использует того единственного шанса, который я хотел ему дать. Но моим долгом было сказать ему все то, что я сказал.
— Включая то, что вы назвали его ремесленником и хлопнули дверью, уходя оттуда?
Художник смутился.
— Ну… Да, признаю, что меня несколько занесло, потом я жалел об этом. У меня очень импульсивный характер.
— Что вы делали после того, как ушли от ювелира?
— Вернулся к себе, но от волнения ничего не мог делать. Тем более что Жарский ремонтировал телевизор и шумел. Я посидел минутку у себя в комнате, но больше не выдержал там и решил заглянуть к пани Медзяновской. Ее не было дома, поэтому я зашел к Бурскому. Рассказал ему о том, что произошло. Редактор объяснил мне, что я не должен сердиться на человека, который настолько меня старше. Он предложил мне свою помощь и сказал, что пойдет к Доброзлоцкому и передаст ему от моего имени, что я не таю на него обиды. Я согласился. Потом мы немного поболтали. Наконец я вернулся к себе, а Бурский спустился вниз.
— Вы больше не виделись с ним?
— Нет. Бурский не зашел ко мне после возвращения от ювелира, и я не знаю, говорил ли он с ним. Правда, мы сидели несколько часов в салоне, но в этой ситуации разговор не клеился.
— Я говорю не о Бурском. Я спросил, не виделись ли вы с паном Доброзлоцким?
— Нет, не виделся.
— Точно?
— Точно.
— В таком случае, к кому вы заходили за несколько минут перед тем, как спустились вниз к телевизору?
— Это было не за несколько минут до телепередачи, а непосредственно перед этим. Когда инженер оповестил нас, что телевизор уже в порядке, я пошел вниз. Решил по пути зайти к Доброзлоцкому и сказать ему, что я уже не сержусь на него и он может продолжать делать эти свои безобразия. Но ювелира не было в комнате, поэтому я сразу же сошел вниз.
— Ювелира не было в комнате?
— Я постучал к нему и, так как никто не ответил, нажал на ручку. Дверь была заперта на ключ. Ключ, правда, торчал в замочной скважине, но я его не трогал. Когда я стучал в дверь, из соседней комнаты вышла пани Зося. Я сказал ей, что ювелира нет у себя. Пани Захвытович ответила, что, по–видимому, он уже спустился вниз, и сама начала спускаться по лестнице. Я пошел за ней. И удивился, увидев, что Доброзлоцкого в салоне нет. Думаю, что в тот момент, когда я стучал в дверь, ювелир уже лежал без сознания.
— Когда вы сошли вниз, молоток лежал на канапе?
— Не видел. Я не обратил на это внимания.
— Что ж, допросили еще одного невиновного, — с сарказмом сказал подпоручник, когда художник подписал протокол и вышел из столовой. — Остается только признать, что пан Доброзлоцкий совершил самоубийство изощренным способом. Сначала приставил лестницу к балкону, потом разбил стекло, выбросил за окно шкатулку, драгоценности старательно спрятал, потом сошел вниз, принес молоток, шарахнул себя по голове и нашел еще в себе достаточно сил, чтобы отнести его на место. Вернулся в комнату и позволил себе потерять сознание только после того, как переступил ее порог. Да, ничего подобного мир еще не видел. С ума можно сойти!
Жалобы молодого коллеги вызвали улыбку на задумчивом лице полковника Лясоты.
— Да, — согласился он, — ситуация довольно сложная.
— И надо же, чтобы все это случилось со мной! Этим должен заниматься сам комендант или его заместитель. Вот незадача! Если я не найду преступника, то получу по ушам за то, что завалил дело.
— А если найдете, то вся заслуга будет принадлежать вам.
— Найду!.. Я скорее найду ухо от селедки. Каждый невиновен, у каждого есть алиби! Один оправдывает другого своими показаниями, и так по кругу.
— Предлагаю, пан подпоручник, теперь нам пройти по комнатам жильцов, выяснить и проверить некоторые подробности. Я хотел бы также взглянуть на комнату ювелира, осмотреть лестницу и ее обычное местонахождение. Потом посоветуемся относительно дальнейших шагов в этом деле.
— Пойдемте. Куда в первую очередь?
После стука в дверь, услышав голос инженера, полковник нажал на ручку двери. Жарский сидел около стола и читал книгу.
— Удивляюсь, какие у вас крепкие нервы, — заметил подпоручник. — в такой момент вы можете заниматься чтением.
— Это специальная книжка. Она незаменима, когда человек чем–то огорчен или взволнован. Позволяет на время оторваться от действительности.
— Пан инженер. — сказал полковник, — я хочу задать вам несколько маленьких вопросов.
Говоря это, офицер милиции достал из кармана блокнот и ручку.
— Пожалуйста. Если только смогу…
— Речь идет вот о чем. Мы установили, что пан Доброзлоцкий спустился вниз в 20.45 к телефону. Возвращаясь, он не зашел к вам?
— Может быть, и заходил, но я его не заметил. Я торопился закончить работу до начала «Кобры». Стоял за аппаратом, засунув туда голову.
— А потом, когда ювелир вернулся наверх, не слышали ли вы, чтобы кто–нибудь спускался вниз и выходил из дома?
— Я не знаю, когда пан Доброзлоцкий разговаривал по телефону. Я слышал какое–то движение на лестнице, но не могу ничего сказать на эту тему.
Полковник записал его ответ, но когда закрывал блокнот, ручка у него упала на пол и покатилась под инженера. Жарский хотел поднять ее. но офицер оказался проворнее. Он наклонился, нашел свою потерю и спрятал ее в карман.
— Можно уже ложиться спать? Доходит уже второй час.
— Мне очень жаль, но вам потребуется еще немного потерпеть. Дело, собственно, уже выяснено. Все следы указывают на нападение, но нам необходимо уладить некоторые формальности. Долго это не продлится. — Полковник поклонился инженеру и направился в сторону двери, а подпоручник вышел за ним.
— Ничего не понимаю, — сказал он в коридоре.
— У меня есть одна концепция, но поговорим о ней позднее, — остановил его полковник и постучал в комнату пани профессора.
Мария Роговичова лежала на своей кровати прямо в одежде.
— Нет, нет, не вставайте, — удержал ее полковник движением руки, — только одно слово.
— Слушаю?
— Выходя от пана Крабе, вы встретили пани Медзяновскую?
— Нет. Выйдя от Крабе, я спустилась вниз. Я была взволнована, и одиночество плохо на меня действовало. К счастью, я вспомнила, что пани Бася просила меня о «Ле Монд». Поэтому я взяла газету и пошла наверх. Я встретила пани Медзяновскую, выходящую из комнаты пана Доброзлоцкого.
— У нее было что–то в руках? Молоток?
— Нет. Ничего не было.
— Вы видели ювелира?
— Нет. Только пани Бася сказала, что комната его пуста.
— Благодарим вас. Предполагаем, что через полчаса вы все пойдете на заслуженный и долгожданный отдых.
На втором этаже полковник внимательно осмотрел комнату ювелира. Особенно его заинтересовало разбитое стекло.
— Взгляните, пан подпоручник, куски стекла находятся только на балконе. В комнате нет ни крошки.
— Абсолютное доказательство того, что стекло было выбито изнутри, — заметил подпоручник.
— Абсолютное? Этого я бы не сказал, тем не менее очень важное. В криминалистике не существует, по крайней мере, очень мало таких, как вы говорите, абсолютных доказательств. Одна из самых больших судебных ошибок в довоенное время — судебный процесс и обвинительный приговор, основанные как раз на том, что все осколки стекла находились снаружи. Позднее оказалось, что стекло на самом деле было выбито снаружи. Поэтому будем осторожны в формулировании утверждений.
— Пани Зося, — спросил полковник, входя в комнату киноартистки, — вы помните встречу с паном Земаком у дверей комнаты ювелира?
Пани Захвытович задумалась.
— Да. Я встретила его, собираясь спуститься вниз на фильм. Пан Земак стоял тогда перед дверью комнаты пана Доброзлоцкого. Он о чем–то меня спросил. Или «у себя ли ювелир», или сказал, что моего соседа нет в комнате. Я не обратила на это внимания, потому что не принадлежу к числу поклонниц этого художника.
— А когда вы спустились вниз, молоток лежал на канапе?
— Да. Я хорошо это помню. Но не там, где я его положила, а на другом конце канапе.
— А лестница стояла у балкона, когда вы шли к Загродским за шалью?
— Нет. Лестницы не было.
— Может быть, вы ее не заметили?
— Я не настолько рассеянна. Трудно не заметить эту лестницу. Вот посмотрите, — говоря это, пани Зося потянула за шнур от портьеры. За застекленной дверью балкона показалась балюстрада и прислоненная к ней лестница.
— Она стоит почти напротив моей двери. Я должна была бы ее увидеть, даже если бы была слепа.
— Действительно, ее трудно не заметить.
— А до вас не доносились никакие звуки из соседней комнаты минут за пять до того, как вы сошли вниз?
— Нет, я ничего не слышала. Я была зла, что мальчики еще не пришли. У меня есть маленький японский приемник, и от скуки и злости я крутила его настройку, пытаясь поймать какую–нибудь музыку. Вероятно, этот гудящий телевизор мешал приему, потому что слышался один треск. Я чуть не бросила его об пол. В конце концов я взяла плащ и шаль и вышла из комнаты, несмотря на то, что сначала хотела ждать мою гвардию именно здесь.
— Пан Доброзлоцкий только сегодня решился показать вам свои украшения, а вы уже несколько дней назад рассказывали Пацыне и Шафляру, что появитесь на дансинге в «Ендрусе» в новом колье. Вы даже обещали, что «всех женщин хватит удар» или что–то в этом роде. Вы говорили об этом?
Пани Захвытович совершенно не смутилась.
— Пан Доброзлоцкий меня очень любил. Я неоднократно навешала его и давно знала, что он выполняет какую–то таинственную работу. Впрочем, я думаю, ювелир говорил об этом, разумеется, по секрету, не только мне, но и другим жителям «Карлтона». Я не знала, над чем он работает, и не предполагала, что эта бижутерия настолько ценная. Тем не менее я знала, что это нечто из золота и дорогих камней.
— Вашим молодым людям вы говорили о колье.
— Именно это я и хочу объяснить. Четыре дня назад я зашла к Доброзлоцкому. Мне просто хотелось шоколада, а я знала, что у ювелира всегда есть всякие вкусные вещи, потому что врачи рекомендовали ему бросить курить. Когда я вошла в комнату, ювелир сидел у стола и держал в руках красивое бриллиантовое колье. Я видела его только один миг, потому что пан Доброзлоцкий немедленно спрятал его, говоря, что оно еще не готово. Однако я успела заметить, что это вещь удивительной красоты. Тогда мне пришла в голову мысль, чтобы надеть это колье на дансинг, и я тут же обратилась с этой просьбой к ювелиру.
— И пан Доброзлоцкий согласился?
— Во всяком случае окончательно не отказал. О рассмеялся и сказал, что мы вернемся к этому разговору, когда колье будет готово. Поэтому я мобилизовала свою гвардию и условилась пойти на дансинг.
— Не имея никакой уверенности в том, что колье будет вам одолжено?
— Я не представляла, что пан Доброзлоцкий окажется настолько плохо воспитанным, что откажет женщине в такой незначительной просьбе. Он, правда, дал мне очень красивые изделия из серебра, но вы сами понимаете, что это не одно и то же. Я была ужасно зла на него, когда вышла из его комнаты без колье, а только с этими серебряными безделушками. Когда я увидела его лежащего в крови на полу, то в первый момент подумала, что Бог покарал его за эту жадность по отношению ко мне.
— А может быть, это не Бог, а только вы сами от его имени взяли в руки молоток, чтобы покарать ювелира? — спросил подпоручник.
— Я охотно доставила бы вам удовольствие и призналась в этом преступлении, — с мрачным юмором сказала пани Зося, — но не могу. Вы и сами не верите в мое участие в этом нападении, не правда ли?
Подпоручник ничего не ответил, а полковник поклонился актрисе.
— Мы покидаем вашу гостеприимную комнату и отправляемся навестить пана Крабе. Скоро мы пригласим всех вас вниз, чтобы закончить это несчастное следствие. Еще немного терпения.
В соседней комнате полковник попросил литератора, чтобы он продемонстрировал, каким образом он выглядывал на балкон. Пан Крабе подошел к опущенной на дверях портьере и немного ее приоткрыл. Стоящий невдалеке уличный фонарь и свет, горящий в соседних комнатах, хорошо освещали балкон и лестницу, прислоненную к балюстраде.
— Вы сами видите, что лестницу нельзя было не заметить.
Следующий визит офицеры милиции нанесли редактору Бурскому, живущему на третьем этаже.
— Прошу прощения, у меня только два вопроса, — сказал полковник, заходя в комнату.
— Прошу вас! Я готов ответить и на большее количество вопросов, если это необходимо.
— Кто–нибудь входил к Доброзлоцкому во время вашего визита туда?
— Совсем забыл вам об этом сказать. На минуту зашел пан Крабе, но, видя, что ювелир не один, он извинился и сразу же вышел. У меня это совершенно вылетело из головы.
— А вы заметили, сколько было времени, когда вместе с паном Доброзлоцким вышли из его комнаты?
— Во время нашего разговора ювелир несколько раз смотрел на часы. Я даже спросил его, уходит он куда–нибудь или условился о какой–либо встрече. Он ответил, что никуда не уходит, но должен сделать один телефонный звонок. Обычно бывает так, когда один человек смотрит на часы, то другой машинально делает то же самое, и поэтому я хорошо помню, что мы вышли из комнаты без четверти девять.
Когда офицеры милиции вышли из комнаты журналиста, подпоручник с удивлением заметил, что полковник направился к лестнице, не заходя в другие комнаты.
— А эти двое — Медзяновская и Земак?
— Они нам больше ничего не скажут. Пойдемте во двор.
Дождь перестал, но было еще очень сыро. Полковник подошел к лестнице и осмотрел ее при свете фонарика, зажженного одним из милиционеров.
— Мы не найдем здесь ничего интересного. Лестница как лестница. Даже если бы преступник не пользовался перчатками, все следы смыл бы дождь. А где она обычно стоит?
Милиционер проводил офицера мощенной булыжником дорогой до соседней, совершенно темной виллы «Соколик». Они обошли фронтон пансионата и оказались на противоположной стороне, на площадке, поросшей редкими деревцами. Милиционер показал на стену около веранды.
— Вот здесь она лежала, опираясь боком о дом. Не подходите туда, пан полковник, потому что там глина и скользко. Мы искали следы, но их там слишком много. Во время дождя все было залито водой и нельзя понять, какие оставлены раньше, а какие позже, и лестницу также часто использовали.
Возвращаясь в «Карлтон», полковник еще взглянул на длинную террасу на южной стороне дома под балконом второго этажа. Действительно, для молодого человека, имеющего спортивную подготовку, не представляло никакого труда спрыгнуть на нее с балкона. С террасы четыре ступеньки вели к газону, окружающему виллу.
— Возвращаемся, — сказал Лясота.
В столовой он уселся поудобнее на своем стуле с выражением человека, которому удалось разрешить трудную и запутанную задачу.
— Дело уже совершенно ясное, — повернулся он к подпоручнику, — должен выразить вам благодарность. Вы прекрасно вели следствие. Допрашивая жильцов «Карлтона» и этих двух местных ребят, вам удалось все из них вытянуть. Вы жаловались на судьбу, а тем временем вы получите заслуженную похвалу.
Подпоручник с непритворным удивлением посмотрел на старшего коллегу. Он не мог понять, издевается полковник над ним или говорит серьезно. Тот тем не менее продолжал:
— Остается нам только одно — арестовать преступника и забрать драгоценности. У вас в комендатуре, наверное, есть какой–либо сейф, в который их можно было бы положить до того, как прокурор отдаст распоряжение о возвращении их владельцу, ювелирному центру. Надеюсь, что их все же удастся послать на выставку во Флоренцию. Жаль, что бедный Доброзлоцкий не сможет поехать туда вместе со своими произведениями. Он, наверное, еще долго пролежит в больнице. Впрочем, боюсь, что даже если бы он был здоров, вряд ли поехал бы в Италию. Наверное, любителей прекрасного путешествия за государственный счет там и так достаточно. Я тоже с удовольствием взгляну на эти штучки. В конце концов даже при нашей специальности не часто случается видеть драгоценности, которые стоят больше миллиона злотых, и вдобавок имеют такую историю. Вы, разумеется, точно знаете, кто преступник?
По лицу полковника было видно, что вопрос этот скорее риторический и он не рассчитывает услышать положительный ответ. Однако подпоручник, вопреки ожиданиям старшего коллеги, ответил:
— Я знаю, где спрятаны драгоценности.
— О! — брови полковника слегка приподнялись.
— Да. Знаю, где находится это колье. Правда, я дошел до этого скорее интуицией, чем разумом, но могу найти его в любую минуту.
— Зная, где находятся драгоценности, вы одновременно знаете, кто преступник?
— Да, — подтвердил подпоручник, — наверное, знаю. Знаю также, кто и когда поставил лестницу под балкон. Догадался, чего пан полковник искал, навещая по очереди подозреваемых. Знаю, в какой комнате вы нашли нужную вещь.
Полковник усмехнулся.
— И что это было?
— Глина. Маленький кусочек желтой глины.
Лясота перестал улыбаться. Во взгляде, которым он окинул молодого коллегу, было не только удивление, но и восхищение.
— Если вы знаете это, то вы знаете все, — сказал он.
— Наверное, знаю, — согласился подпоручник, — но скорее чувствую, чем знаю. Боюсь, что не смог бы этого доказать.
— Вам это только кажется. Эти показания…
— Именно эти показания больше всего сбивают меня со следа. Если исходить из них, то каждый подозреваемый в свете последующих объяснений оказывается невиновным. С одним исключением, так мне кажется.
— Однако эти показания дают нам подробную картину происшедших событий от ужина, то есть от 19.30 до минуты, когда пани Рузя нашла ювелира, лежащего на полу без сознания. Вы взгляните еще раз на все эти протоколы, поразмышляйте логически и вспомните еще раз содержание этих показаний. Тогда на место вашей интуиции заступит железная логика. Вывод напрашивается сам. Об ошибке не может быть и речи. Преступник полностью разоблачен. Самое время его арестовать.
— Я это дело распутывал скорее с конца, — рассмеялся подпоручник, — я знаю, где спрятаны бриллианты, следовательно, знаю, кто мог их там спрятать. Тот, кто спрятал, и есть преступник. Поэтому он воспользовался молотком и приставил лестницу. Поэтому у него на обуви есть небольшой комочек глины.
— Вы заметили его?
— Еще во время допроса. Это глина не давала мне покоя. Я не мог объяснить ее присутствие на обуви. Ведь дождь начался только после нападения. Когда ювелир уже лежал без сознания в своей комнате. Перед этим было совершенно сухо, потому что дождя не было, по крайней мере, дней пять. Только когда я заметил, что вы тоже что–то ищете, я убедился, что нахожусь на верном пути.
— Браво, — полковник склонил голову. В его голосе не было ни малейшей нотки зависти. Хотя, он, разумеется имел бы на нее право. И вот по какой причине: к расследованию сложного дела приглашается профессионал следственной службы из самой Главной комендатуры. Профессионал прибывает, ведет следствие и убеждается, что его присутствие было не так уж необходимо, потому что молодой подпоручник, имеющий едва ли месяц стажа работы, приходит к тем же самым выводам. Однако полковник Лясота смог найти верный тон в этой ситуации и ничем не показал перед младшим коллегой своего разочарования.
— Признаюсь, — продолжал подпоручник, — что, приглашая вас, я испытывал самые разные чувства. Боялся, что опозорюсь с этим делом и получу по ушам от коменданта. С другой стороны, имело место и самолюбие — придет кто–то из Главной комендатуры и все заслуги отнесет за свой счет, я — пустое место.
Полковник улыбнулся, слушая этот искренний рассказ.
— У меня есть приятель со школьной скамьи. Он пошел в летное училище. Он рассказывал мне, что уже хорошо умел пилотировать, но при условии, что инструктор сидел на заднем сидении, даже не касаясь рычагов управления. Достаточно было одного его присутствия. Совсем другое дело — первый самостоятельный полет. Мой приятель чуть не разбил машину при посадке, а в самом полете совершил массу наипростейших ошибок. Потому что инструктора не было на заднем сидении. Поэтому я очень благодарен пану полковнику за его присутствие во время моего первого следствия.
— Я выполнял роль инструктора?
— Один, не видя и не слыша пана полковника, я, наверное, совершил бы массу ошибок и скорее всего не нашел бы преступника.
— Вы должны, однако, признать подпоручник, что как инструктор я не часто пользовался рычагами управления.
— Тем более я вам благодарен.
— Ну что ж, я рад, что вы на меня не в обиде, и с удовольствием думаю о постели, которая ждет меня. Уже очень поздно. До свидания, подпоручник. Рад был с вами познакомиться.
— Пан полковник… — подпоручник скорее простонал, чем произнес эти слова.
Лясота, который приближался к младшему коллеге с протянутой рукой, остановился.
— Какие у вас еще сомнения, подпоручник?
— Сомнений никаких нет. Но есть огромная просьба.
— Слушаю вас.
— Нужно арестовать преступника. А я… я никогда еще этого не делал. Это такое серьезное дело. Я боюсь сделать что–нибудь не так, как нужно. Тем более что это все люди влиятельные и имеющие связи, я очень волнуюсь.
— И хотите, чтобы я сделал за вас эту грязную работу?
— Нет, не грязную. Ведь мы же арестовываем преступника. Но я, я… — подпоручник снова стал заикаться.
— Хорошо. Правда, я тоже не люблю арестовывать людей, но на этот раз сделаю это за вас. Но только при одном условии.
— Слушаю вас.
— Прошу вас, чтобы в составленном вами рапорте не упоминалась моя особа. Я нахожусь на отдыхе, оказался здесь только благодаря вашему любезному приглашению. Зачем мне нужны лишние хлопоты? Люди не любят, когда их втягивают в подобные дела, даже те, которые являются милиционерами. Вы согласны?
— Если пан полковник так хочет… Но ведь за раскрытие этого дела, наверное, будет объявлена благодарность, а может, даже денежная награда? Разве не было бы лучше, если бы пан полковник фигурировал официально, как ведущий следствие? — подпоручника все еще мучили сомнения.
— Дорогой коллега, эта благодарность мне уже ничего не даст, одной больше, одной меньше. Мой послужной список не такой уж плохой. А кроме того, я действительно не вел следствие, это делали вы. Я только сидел и прислушивался. А то, что я умом, а не интуицией, как вы, дошел до раскрытия этого дела, то это уже вопрос опыта. Если бы вы еще раз обдумали все, прочитали снова все показания, то перестали бы относиться к этому делу, как к головоломке, не поддающейся решению. Будет даже справедливо, если вся заслуга будет отнесена на ваш счет и на счет ваших людей.
Подпоручник был смущен.
— Не могу же я приписывать себе чужие заслуги.
— Да какие там заслуги!
— Я говорил, — вмешался сержант Лещинский, — что пан полковник — это золотой человек. Признаюсь теперь, что это я уговорил нашего подпоручника пригласить пана полковника. Подпоручник пана не знал и боялся, что пан не поможет, зато напишет рапорт, что в Закопане не могут сами распутать наипростейшего дела, вытягивают отдыхающих там людей из домов отдыха, чтобы они за них поработали.
Полковник усмехнулся.
— Меня не удивляют сомнения подпоручника. Люди есть разные, и в нашем аппарате также. Но теперь не возражайте, коллега Климчак, и закончим эту работу. Людям давно пора идти спать. Меня самого также тянет на подушку.
— Если пан полковник так хочет…
— Да, я именно так хочу. И последняя просьба: соберите всех в салоне. Если я должен объяснять, кто является преступником и каким образом он себя разоблачил, то жителям «Карлтона» и этим двум спортсменам следует определенная компенсация за пережитые ими волнения и бессонную ночь. Тем более что своими показаниями они помогли нам решить эту задачу. На всякий случай пусть двое людей станут во дворе под окнами салона. Остальные внутри и в коридоре. Осторожность никогда не помешает. Машина у вас есть?
— Есть, — рассмеялся сержант. — Ждет во дворе. Наручники тоже найдутся.
— Не люблю арестовывать, но ничего не поделаешь, сделаю эту работу за вас, пан подпоручник.
Офицеры милиции вошли в салон. На лицах собравшихся были написаны усталость, волнение, но одновременно и любопытство. Присутствовали все гости «Карлтона», директор, горничная и портье. Полковник поудобнее уселся в кресле и начал:
— В криминалистике существует понятие «идеальное преступление», которое остается безнаказанным. Совершается оно таким образом, что вины преступника доказать невозможно. Понятие «идеальное преступление», разумеется, такая же абстракция, как в математике понятие «квадратуры круга». Но иногда все же случается, признаю это, что в результате ошибок следствия, а люди ведь только люди и могут ошибаться, либо вследствие небольшого количества доказательств некоторые преступления какое–то время остаются безнаказанными. Но в конце концов иногда по прошествии многих лет преступника настигает рука правосудия. Проблема квадратуры круга решалась на протяжении двух тысячелетий. В конце концов самые великие математики пришли к выводу, что это невозможно. Но несмотря на это, в наше время люди по–прежнему занимаются этими расчётами, считая, что эту проблему можно решить. Хотя законы физики известны много веков, до сих пор находятся среди нас маньяки, засыпающие бюро патентов различными «перпетуум мобиле», машинами, берущими энергию из ничего.
Полковник уселся поудобнее и продолжил:
— Также и в Закопане нашелся преступник, который думал, что ему удастся совершить идеальное преступление. Он хорошо обдумал свой план действий и приступил к его реализации. Ему казалось, что он не совершил ни одной ошибки. Но это только по его мнению. Он все рассчитал, не было никакой импровизации. Каждый его шаг был хорошо обдуман, но он не смог предвидеть простой случайности.
С невероятным интересом все присутствующие слушали слова офицера милиции. Даже большая муха, путешествующая по стеклянной поверхности экрана телевизора, казалось, прислушивается к выводам следствия, потому что замерла на месте.
— Цель преступления была ясна. Речь шла о похищении бижутерии на сумму около миллиона злотых. В этом случае денежный интерес совершенно ясен. И подходит любому, даже мне. В нашей жизни миллион — это огромная сумма. Обеспечит каждого до конца жизни, избавит от забот и неприятностей. Поэтому каждый, кто в это время находился в «Карлтоне» либо мог там находиться, был отнесен нами к числу подозреваемых. Время преступления было выбрано исключительно удачно, все жители пансионата находились дома и либо сидели в своих комнатах, либо навещали друг друга. Впрочем, со стороны преступника это была просто страховка «на всякий случай», так как его основной план строился совершенно иначе.
Само время выполнения задуманного было выбрано старательно, это было точно назначенное время. Преступник знал, что ювелир на несколько минут выйдет из своей комнаты, сам просил его позвонить от его имени. Он прекрасно ориентировался, что жители «Карлтона», выходя из своих комнат, не забирают ключей, а самое большее лишь поворачивают их в замке и оставляют там. Преступник наверняка не раз убеждался, что ювелир поступает точно так же. Наблюдая за ним, любитель бриллиантов ждал своего часа. Случай представился сегодня, или, принимая во внимание, что уже два часа ночи, вчера. Доброзлоцкий закончил свою работу и продемонстрировал украшения жителям «Карлтона». Это послужило сигналом того, что обдуманный план следует как можно быстрее реализовать. Выгодным обстоятельством для преступника оказалось то, что дети директора вытащили из чулана молоток, а потом бросили его на ступеньках крыльца. Это дало возможность пани Захвытович принести будущее орудие преступления в холл и положить на видном месте в холле, на красном диванчике.
Глаза собравшихся устремились к пани Зосе. Она сразу покраснела и хотела что–то сказать. Встала со стула, но полковник дал знак рукой, чтобы ему не мешали.
— Как каждый классически продуманный стратегический план. — продолжал свой рассказ полковник, — так и этот, выстроенной нашим преступником, имел два варианта. Главный его пункт предусматривал, что на основании найденных реквизитов преступления следственные власти придут к убеждению, что преступник проник в «Карлтон» снаружи. В случае неудачи с этой версией преступник приготовил еще одну: подозреваемыми в большей либо а меньшей степени окажутся все обитатели пансионата, а меньше всех он сам.
Его алиби все в один голос подтверждают. Имея самое малое десять подозреваемых и ни одного виновного, милиция будет вынуждена в конце концов прикрыть дело. Ювелир даже не догадывался. что, показывая драгоценности, подписывает себе смертный приговор.
С той минуты преступник начал свою деятельность, последним аккордом был удар молотком… Собственно, не последним. Последним действием преступника было… Но об этом поговорим позже. Пока займемся решающими в выполнении этого плана десятью минутами между 20.45 и 20.55.
Преступник знает, что ювелир выйдет из комнаты и спустится вниз. Он ждет этого, слышит скрип открываемой двери и шаги ювелира на лестнице. Кроме этого, во всей вилле — тишина. Только из салона доносятся звуки ремонтируемого телевизора. Значит, что инженер Жарский лихорадочно работает, чтобы обитатели «Карлтона» смогли посмотреть сегодняшнюю «Кобру». Все идет согласно с тем, как предвидел преступник. Он берет молоток, заходит в комнату Доброзлоцкого, закрывает за собой дверь и гасит свет. Он даже не пытается искать драгоценности, чтобы их украсть.
Этот человек с молотком в руке настроен на убийство. Мертвые молчат, труп не сможет бросить на него даже тени подозрения. Только когда после получения удара ювелир падает на пол, преступник приступает к работе. Прежде всего, он запирает дверь на задвижку. Даже если теперь кто–то постучит к ювелиру, то отойдет, убедившись, что дверь заперта. Шкатулка находится в шкафу. Об этом преступник прекрасно знает. Через минуту она у него в руках, а через несколько секунд драгоценности, завернутые в замшу, находятся уже у него в кармане. Теперь преступник подходит к балконной двери и выглядывает наружу. На балконе пусто. Один удар по стеклу, и оно вылетает с тихим звоном. Один взмах руки, и шкатулка летит на газон. Он с минуту прислушивается, нет ли кого в коридоре, и выскальзывает из комнаты, не забыв повернуть ключ в замке. Только благодаря этому пан Земак не нашел раненого ювелира на полу. Он постучал, нажал на ручку, дверь не поддалась, и художник спустился вниз.
Взгляды присутствующих скользнули к канапе, где сидел художник Павел Земак рядом с редактором Бурским, пани профессор и Ежи Крабе.
Художник подтвердил.
— Да, это действительно было так!
— Много сложностей у нас возникло с телефонным звонком, — продолжал полковник. — Как могло случиться, что пан Доброзлоцкий, который за время своего пребывания в Закопане ни разу никому не звонил, внезапно, за несколько минут до нападения, спустился вниз и позвонил в дом отдыха «Гранит». Мало того, он с часами в руках ждет, чтобы позвонить туда в точно определенное время. Это совершенно не сочеталось с образом жизни ювелира. Потом пани Зося объяснила нам, что пан Доброзлоцкий был человеком аккуратным и пунктуальным. И эти черты своей жертвы убийца смог отлично использовать. Он мог точно реализовать свой план при том обстоятельстве, что в заранее установленное время ювелира в комнате не будет. Речь шла о том, чтобы преступник мог незаметно туда проникнуть и затаиться с молотком в руке. Будущий преступник находит прекрасный повод и просит пана Доброзлоцкого., чтобы тот позвонил в 20.45 по названному номеру, а именно в «Гранит». Он спокоен. Знает, что педантичный ювелир не опоздает ни на одну минуту. Тогда преступник берет орудие убийства и направляется на второй этаж, он идет убивать.
После этих слов офицера милиции в салоне наступила полная тишина.
— Повторяю, — продолжал полковник, — целью преступника было убийство. Если бы не случайность, ювелир был бы уже мертв. Преступник все хорошо рассчитал, он только не смог предвидеть, что пан Доброзлоцкий после того, как выпил чай за ужином, попросит горничную принести еще чашку чая в его комнату. Кто–то из присутствующих правильно заметил во время допроса, что чай спас ювелиру жизнь. Если бы не чай, пани Рузя не пошла бы наверх и не увидела бы этого ужасного преступления. Никого не удивило бы отсутствие ювелира на «Кобре». Он не любил телевизор и редко его смотрел. Следовательно, отсутствие пана Доброзлоцкого было бы замечено только за завтраком. Тогда кто–то из служащих пансионата поднялся бы к нему в комнату и нашел его мертвым. Он бы умер уже от потери крови. К счастью, благодаря чашке чая раненого обнаружили уже через несколько минут после совершения преступления. Именно наложенная пани профессор повязка и быстрый приезд «скорой помощи» помогли спасти человеку жизнь. После выздоровления пан Доброзлоцкий должен сделать золотую коробку для осколков разбитой чашки и беречь их, как самые ценные драгоценности, а пани Роговичову горячо поблагодарить.
Под устремленными на нее взглядами всех присутствующих пани профессор густо покраснела.
— Если бы тело было обнаружено только утром, милиция нашла бы лестницу, приставленную к балкону, и шкатулку на газоне. Но уже не нашла бы молотка. Он уже лежал бы вытертый на своем месте вместе с другими инструментами. Подозрения пали бы на определенных молодых людей, которые часто пользовались этой лестницей в целях, известных только им самим.
В салоне рассмеялись. Пани Зося смеялась громче всех. Зато ее «гуральская гвардия» имела выражения лиц, достойные сожаления.
— Быть может, преступник каким–либо способом, хотя бы даже путем подбрасывания одного, наименее ценного, кольца еще больше запутал бы этих молодых людей в дело об убийстве. Об этом теперь трудно говорить. А может быть, удовольствовался тем, что милиция поверила в какого–то неуловимого бандита, который поздним вечером или ночью вторгся на территорию «Карлтона». Потому что даже при точном установлении времени смерти милиция не смогла бы установить время совершения преступления. Сколько времени жил ювелир после того, как ему был нанесен удар? На этот вопрос не смог бы ответить даже самый лучший врач. Обитатели пансионата оказались бы вне всяких подозрений. Они посмотрели бы телевизионную программу, потом вернулись бы в свои комнаты и легли спать. Такой была первая версия нападения, которую преступник собирался предложить милиции. Но чашка чая перечеркнула эти расчеты. Автоматически пришлось включать в действие второй вариант, впрочем, тоже хорошо рассчитанный, я должен признать это как специалист. Не удалось вовремя спрятать молоток, поэтому подозреваемыми будут все обитатели «Карлтона», даже «гуральская гвардия» пани Зоси, появившаяся, как по заказу, через несколько минут после ужасного открытия. Кроме того, чего преступник вероятно не предвидел, пан Яцек Пацына появился в «Карлтоне» еще до нападения, чтобы уладить кое–какие свои личные дела, что позволило бросить на него подозрения дополнительно.
Лицо у Яцека было перепуганным, а пани Зося снова рассмеялась.
— Я должен вам пояснить, что преступник собирался позднее убрать орудие убийства. Молоток был бы хорошо вымыт и отправился бы на свое место. Поэтому преступник не оставил его в комнате и не выбросил вместе со шкатулкой из окна. Если бы пани Рузя не обнаружила так рано совершенного преступления, милиция никогда не смогла бы точно установить, чем был нанесен ювелиру смертельный удар. Но, пользуясь молотком, преступник должен был, однако, помнить о том, чтобы положить его назад на канапе. Преждевременное исчезновение этого предмета могло бы кому–то из вас броситься в глаза. Кроме того, преступник располагал очень коротким временем, ведь самое главное для него было хорошо спрятать драгоценности. Поэтому этот молоток пока вернулся на канапе, что потом позволило пану подпоручнику идентифицировать его как орудие преступления.
— А лестница? — заметил редактор Бурский. — Лестница ведь исключает участие жителей «Карлтона» в преступлении.
— Мысль о приставной лестнице была, пожалуй, самой гениальной в преступном плане. У этой лестницы была двойная цель. Одна — если милиция не заметит молотка, все еще лежащего в холле, тогда версия о том, что преступник пришел снаружи, будет самой правдивой. Другая — если молоток будет найден и будет установлено, что именно им разбита голова ювелира, лестница вызовет самые большие сомнения при ведении следствия. Просто будет неизвестно, что делать с этим фактом. Но и здесь преступник не смог предвидеть некоторых обстоятельств. Во дворе было темно, преступник не предполагал, что кто–то выйдет на балкон, а кто–то другой будет выглядывать на балкон через застекленную дверь своей комнаты. Этим способом милиция смогла установить, что в момент совершения преступления лестницы под балконом не было.
— Не было? Разве это возможно? Откуда эта уверенность? — раздались вопросы с разных сторон.
— Мы установили, что, вне всяких сомнений, во время совершения преступления лестницы под балконом не было. Это очень важное обстоятельство. Особенно для пани Медзяновской и двух спортсменов, так как это исключает их участие в преступлении. Факт, что лестницы под балконом не было, подтвердили два человека: пани Захвытович и пан Крабе. Это подтвердил также портье, который сказал в своих показаниях, что, когда он бежал на виллу «Соколик», чтобы вызвать по телефону «скорую помощь», лестницы он не заметил, хотя двукратно должен был бы мимо нее проходить: по дороге на соседнюю виллу и, возвращаясь в «Карлтон». Признаю, что сначала мы не обратили внимания на эту часть показаний.
— Лестницы наверняка не было! — согласился пан Ясь. — Я сразу хотел об этом сказать, когда пан директор вошел в салон и сказал, что милиция нашла лестницу, приставленную к балкону.
— Одновременно мы установили еще одну важную вещь. Было исключено совершение преступления в течение тех двух минут, которые прошли между встречей всех обитателей пансионата в салоне для просмотра «Кобры» и тем, как пани Рузя пошла наверх с чашкой чая. Потому что теоретически и такую возможность мы должны были принимать во внимание. Тогда все присутствующие в салоне имели бы железное алиби, не поддающееся никакому опровержению. Но убийство было совершено в другое время. Пани Зося показала, что когда она спустилась вниз, а она пришла в салон одна из последних, молоток лежал на канапе. Но не там, куда пани Зося его положила, а на другом конце канапе, следовательно, его уже использовали.
По мере того, как полковник говорил, интерес у присутствующих в салоне все возрастал.
Курящие не выпускали изо рта сигарет.
— Здесь страшно много дыма, вы позволите, я открою окна?
— Пожалуйста, — сказал полковник, — только не советую вам слишком высовываться из них, потому что внизу стоят милиционеры, которые могут неправильно понять ваше движение.
Инженер открыл окно, а полковник вернулся к прерванному рассказу.
— Итак, мы говорим о лестнице. Все факты говорят, что она была приставлена к балкону уже тогда, когда пани Рузя нашла раненого, а портье вернулся из «Соколика» после вызова милиции и «скорой помощи». Но кто мог поставить туда эту несчастную лестницу? Подозрение падает на четырех людей. Портье, который еще раз выходил из «Карлтона», чтобы открыть ворота. Директор, который мог незаметно выйти из дома через черный ход, ведущий из подвала во двор виллы. Два наших спортсмена, которые именно тогда направлялись в пансионат и, вероятно, находились поблизости. Поскольку этих двух человек мы уже исключили как непосредственных участников нападения, можно было предположить, что они приставили лестницу, действуя как сообщники. И тогда всем было бы ясно, что они являются сообщниками пани Зоси.
Все взгляды были направлены на этот раз в сторону артистки. Она даже побледнела.
— Это неправда! Я не убивала…
— Да. Это неправда, — согласился полковник. — Пан Земак показал, что видел, как вы вышли из своей комнаты и отправились вниз. Молоток тогда уже лежал внизу. Пан Крабе, живущий в соседней комнате, также не заметил, чтобы в критические часы пани Захвытович покидала свою комнату. Впрочем, в таком преступлении сговор, к тому же сразу с двумя помощниками, был бы огромным риском. Поэтому из списка подозреваемых мы должны исключить как пани Зосю, так и двух молодых людей как предполагаемых сообщников.
Было слышно, как эти трое облегченно вздохнули и зашевелились.
— Пан Ясь также имел возможность подставить лестницу, — продолжал Эдвард Лясота, — но тогда он не говорил бы, что перед этим ее не видел. Ведь в его интересах было утверждать, что по дороге из «Карлтона» в «Соколик» он заметил приставленную к балкону лестницу. Кроме того, зачем было портье приставлять лестницу? Ведь мы же точно знаем, что на ювелира напал не он. Он тогда находился на кухне, которую покинул только после известия, что телевизор отремонтирован. Точно таким же алиби располагает и директор пансионата. Он, как обычно, выдавал в кухне ужин, а потом пошел на второй этаж в свою квартиру, откуда пришел смотреть телевизор, вместе с сыновьями.
— Остается еще пани Рузя. На худой конец и она могла, воспользовавшись замешательством, царящим после открытия преступления, выскользнуть на минуту во двор и принести от «Соколика» лестницу. Но в ее действиях отсутствует логика. Если бы она была преступницей, не понесла бы чай наверх и не сделала бы шума. Скорее всего, она отнесла бы чай наверх, поставила чашку на стол, заперла дверь и, вернувшись в салон, сказала, что пан Доброзлоцкий работает и не придет смотреть «Кобру». Кроме того, все присутствующие показали, что пани Рузя после ужина не выходила из столовой, где убиралась, заменяла столовое белье и занималась разными хозяйственными мелочами. Прямо из столовой она пришла в салон.
Полковник замолчал на минуту, поправился в своем кресле, вздохнул глубоко и продолжал:
— Итак, мы пришли к парадоксу. Никто не мог выйти во двор, однако лестница оказалась под балконом. Она что, пришла туда сама? Чудес не бывает! В своих рассуждениях мы забыли о тех, кто находился в салоне. По словам, кажется, пани Медзяновской, все гости после открытия преступления вернулись в салон. Около ювелира остались только директор и пани Роговичова. В салоне обстановка была нервной и угнетающей. На сообщение об убийстве все реагировали по–разному. Одни курили сигареты, другие почувствовали непреодолимое желание посетить ванную комнату. Это совершенно естественное человеческое поведение в этих обстоятельствах, и смеяться тут не над чем.
Последние слова офицера милиции были направлены к двум молодым людям, которые при словах «посетить ванную комнату», громко рассмеялись.
— Во время этого замешательства один из вас вышел во двор и принес приставную лестницу. Он не воспользовался ни парадной дверью, ни черным ходом. Просто все комнаты, находящиеся на южной стороне здания, имеют дверь, ведущую на террасу. По ступенькам он спустился во двор. Большой неудачей преступника было то, что как раз начался дождь, а лестница лежала на глинистой земле. И следы этой глины остались на его обуви. Несмотря на старательное, но торопливое вытирание, они остались там.
После этих слов все присутствующие в салоне начали смотреть на обувь своих соседей.
— Не на что смотреть. Вы этого сейчас не увидите. Глины там слишком мало, она находится, главным образом, под каблуками. Наружную сторону своих туфель преступник вытер достаточно тщательно. Но даже если бы на его обуви и не было следов глины, он и так себя разоблачил.
— Чем? — спросила пани Зося.
— Тем, что не разбирается в телевизорах. Телевизор выл и пищал все время без перерыва. Вот здесь и находится разгадка этой загадки — не ремонтируют включенный телевизор. Можно не только сжечь лампы, но и получить удар электрическим током. Кроме того, телевизор вовсе не был испорчен. Ухудшился прием, особенно в последнее время, так как в Закопане построена новая вышка–ретранслятор, чтобы улучшить прием, но это обстоятельство значительно его ухудшило. Приступая к реализации своего плана, то ли утром, то ли после обеда инженер разрегулировал телевизор, создав миф о том, что он сломался. Может быть, он даже его и испортил, отвернув какой–нибудь винт или отключив один из конденсаторов. Во всяком случае, телевизор не работал, что позволило инженеру удалиться в салон непосредственно после ужина и заняться так называемым «ремонтом». В чем он заключался? Пан Жарский заставил телевизор выть и пищать и благодаря этому смог спокойно передвигаться по «Карлтону». Все были уверены в том, что он ни на минуту не покидал салона. Медзяновская также показала, что во время этих самых критических десяти минут телевизор выл громче всего. Таким образом убийца хотел заглушить шаги на лестнице и в коридоре, а также шум разбитого стекла.
— Это ерунда, — сказал инженер.
Говоря это, он сделал попытку улыбнуться, но вместо улыбки на его лице появилась какая–то странная гримаса.
— Ерунда, — повторил он.
— К сожалению, — произнес полковник, — это не ерунда, а печальная правда.
Тем временем подпоручник, до сих пор сидевший рядом со своим старшим коллегой, быстро передвинул стул, поставив его рядом с тем местом, где сидел инженер.
Стоящий в дверях сержант недвусмысленным жестом открыл кобуру.
— Я не строил бы такого серьезного обвинения, учитывая только то обстоятельство, что телевизор был все время включен. Я специально посетил комнату инженера и под предлогом поисков упавшей ручки осмотрел его обувь. Могу вас заверить, что на ней найдется достаточное количество глины. Анализ подтвердит ее идентичность с той, которая находится около «Соколика», там, где обычно лежит лестница. Но, возможно, и это не покажется вам особенно убедительным доказательством. Поэтому хочу проинформировать вас, что, допрашивая пана Жарского, я специально задал ему несколько вопросов из области устройства телевизионных приемников.
Я плел неслыханную чушь. Говорил, что в моей «Висле» чаще всего выходит из строя «стабилизатор звука». Инженер сразу же подтвердил, что и в этом телевизоре «стабилизатор звука» был не в порядке. Такая деталь и подобное название сразу же смутили бы специалиста в этой области. Также я сказал, что «Висла» имеет восемь ламп, а «Тесла» — двенадцать. На эту глупость пан Жарский тоже никак не отреагировал. Наоборот, пояснил мне, что при ремонте телевизора количество ламп не имеет никакого значения. Словом, он показал, что не имеет ни малейшего понятия об устройстве телевизионной аппаратуры. Каким же образом он мог его ремонтировать, к тому же при помощи отвертки и плоскогубцев, которые теперь лежат на рояле? Я даже знаю, зачем инженер принес инструменты в салон. Это давало ему возможность после окончания «Кобры» спуститься вниз и отнести их в чулан, находящийся рядом с кухней. При случае он прихватил бы и молоток из холла. Еще раз вытер бы его более основательно и очистил от следов крови. Нападение на ювелира совершил инженер! Только он и пани Роговичова выходили в свои комнаты после открытия преступления. А кроме того, у кого была возможность спрятать драгоценности так, чтобы милиция не смогла их найти? Мы обыскали все комнаты и мельчайшие закоулки и не искали только в одном месте.
— Телевизор! — воскликнул Анджей Бурский.
— Вы правы, пан редактор. Я совершенно уверен, что достаточно будет снять заднюю стенку телевизора, чтобы найти драгоценности.
Один из милиционеров подошел к «Тесле». Все напряженно наблюдали за ним. Он снял заднюю стенку и сунул внутрь руку. Через несколько мгновений он начал выкладывать на накидку, которой обычно был закрыт телевизор, маленькие замшевые сверточки. Все смотрели теперь на аппарат и на инженера, сидящего поблизости.
Жарский опустил голову и закрыл лицо руками.
Милиционер развернул один из сверточков. В свете электрических ламп всеми цветами засверкало прекрасное бриллиантовое колье.
Ежи Эдигей
Первым пришел Зигмунт, впрочем, как обычно. При виде его официантка в цветном убранстве щецинской мещанки улыбнулась.
— Будем приставлять второй столик?
— Разве я знаю? — задумался пришедший. — Последнее время что–то мало нас собирается. Я чувствую, что в один прекрасный день я буду торчать здесь один.
— Теперь как воскресенье, так льет с утра до ночи. Не каждому захочется выйти из дома в такой день, как сегодня. Жуткая погода!
— А в пятницу, — заметил Зигмунт, — было так хорошо! Как будто не ноябрь, а начало мая. Зато в праздник — дождь со снегом.
— О, вон уже идет панна Крыся, — официантка прекрасно знала всех девушек и молодых людей, которые всегда в воскресенье занимали перед полуднем один и тот же столик, расположенный в самом углу зала, с прекрасным видом на протекающий внизу Одер. Официантка работала в кафе Замка Щецинского уже четвертый год и знала, что в воскресенье обязательно появятся хоть три человека из этой компании. А иногда их приходило столько, что приходилось составлять вместе три столика. Это не были посетители, которые дают хорошо заработать обслуживающему персоналу. Наоборот, чаще всего они заказывали только маленькую чашку кофе. Иногда появлялись пирожные, редко — рюмка вина. Видимо, по какому–то особому случаю — как, например, именины.
Зато молодые люди были веселыми. Обслуживая эту часть зала, официантка всегда смеялась до слез. Приходили они, правда, только в воскресенье и сидели с одиннадцати до двух. В это время в зале кафе было много свободных столиков.
После Крыси пришел Стах. Сразу после него появился Метек.
Все они жили в районе Грюнвальдской площади: на улицах Бучка, Яромира, Ягеллонской, Великопольской или Аллее Народного Единства. Вместе ходили сначала в начальную школу, затем учились в одном классе в лицее. Еще в школе мальчики создали что–то вроде клуба или тайного общества — называли себя «Артель рыбаков». Известно, что Щецин, хоть и не лежит у моря, является морским портом, и всякие названия, связанные с морскими или рыбацкими традициями, здесь не были чужими.
Они и не заметили, когда в их жизни наступил первый великий день — вручение аттестатов зрелости. Это совпало с окончанием реставрации северного крыла Замка Щецинского и открытием в старых рыцарских залах первого в этом месте большого кафе. Итак, с аттестатами в кармане вся компания отправилась в замок, чтобы здесь за бутылкой вина достойно отметить пришедшую «зрелость».
Кто–то из них, по–видимому, Стах, предложил тогда, чтобы они всегда по воскресеньям встречались в замке за этим самым столиком. Предложение было принято с энтузиазмом и, что самое странное, выполнялось. Прошло уже три года, а компания хранила верность ему. Правда, только в воскресенье, но всегда в этот день можно было встретить здесь если не всю девятку, то, во всяком случае, большинство ее. А ведь даже самую крепкую школьную дружбу быстро развевает время.
Они приходили сюда одни или с друзьями. Девушки приводили и представляли компании молодых людей, с которыми в это время «ходили». Молодые люди хвалились девушками, которых, как им представлялось, «оторвали». Хотя известно, что чаще всего происходит обратное. Мышеловка действительно не бегает за мышами, но ведь это она их ловит…
— Мало нас сегодня, — заметила Ева, здороваясь с сидящими за столиком.
— Погода плохая, — подтвердил Метек.
— Данка, наверное, не придет. Ей не хочется тащиться в такой дождь из Жидовиц, — добавила Крыся.
— Но Ясь мог бы прийти с Ягеллонской.
— По–моему, это он, — Ева славилась лучшим зрением в классе. Стоя у доски, она без труда читала шпаргалки с четвертого ряда. — Минуту назад он мелькнул в гардеробе.
Девушка не ошиблась. Через несколько минут Ясь уже шел по мраморному полу зала, сопровождая свою симпатию — Эльжбету.
— Ханка снова не придет, — заявила Ева.
— Понятно. Оплакивает Анджея, — злобно бросил Зигмунт.
— Замолчи! — рассердилась Крыся.
— Однако, — сказал Стах, — этот Анджей — законченная свинья.
— Хуже, чем свинья. Просто трус и подлец, — заявила Ева, — Три года он ходил с Ханкой, они были просто неразлучны. Задурил ей голову, а потом закончил Политехнику, уехал в Силезию и не удосужился даже написать, хотя бы объясниться.
— Но что здесь можно объяснять, — Зигмунт был непримирим. — Негодяй и все тут.
— Мне он никогда не нравился. С самого начала я не скрывала, что не люблю его. Он совершенно нам не подходил.
— Ведь Ханка приводила его почти каждое воскресенье, — усмехнулся Стах, — а кто–нибудь из вас выпил хотя бы чашку кофе за его счет?
— Это он пил за наш! Помните? У него никогда не было мелочи, и Ханка все время за него платила.
— В прошлом году по случаю его именин Ханка тоже заплатила за вино и торты. Потому что Анджей «забыл» взять деньги из дома! Интересно, вернул он их ей?
— А ведь ему жилось совсем неплохо. У него была стипендия, а из дома ему посылали посылки и деньги.
— Его отец — директор лесопилки в Кошалине. Анджей был всегда одет лучше любого из нас.
— А мать Ханки только служащая в Городском совете. Лишних денег у них нет. Если бы мать Ханки сама ей все не шила…
— Знаешь, я должна попросить Ханку, чтобы ее мама сшила мне платье. Я купила шерсть. Очень красивую. По сто семьдесят злотых за метр.
— Какую? — заинтересовались остальные девушки.
— Цвет темного вина с белым волоском. Очень красивая. Я покажу ее вам. Специально принесла сюда, — Крыся полезла в сумку и вытащила оттуда сверток в серой бумаге.
— Конец света! — заметил Зигмунт. — Кафе превращают в модный салон.
— Сшей платье–костюм. Материала хватит? — посоветовала Ева, прикладывая к себе материал.
— Думаешь, мне будет хорошо?
— Только платье–костюм, — Стах сказал это с видом человека, который всю жизнь рассуждал на подобные темы.
— Мне бы очень хотелось, чтобы его сшила мама Ханки. У Ханки вещей совсем немного, но она одета лучше всех.
— Потому что старалась для своего Ендруся. Дура была. У нее было достаточно времени, чтобы его узнать, поэтому она могла бы догадаться, как все это закончится.
— Перестаньте сплетничать, тогда я вам что–то скажу. Невозможно вставить слова, когда вы начинаете болтать о тряпках.
— Ну знаешь, Метек! — Ева замолчала, притворяясь обиженной.
— Вчера в Политехнике я видел… Анджея.
— О–о–о!
— Да, Анджея, — подтвердил Метек еще раз, довольный произведенным эффектом, — я шел на лекцию, а он стоял перед деканатом.
— Ты разговаривал с ним?
— Нет. Я торопился на лекцию. Мы только поздоровались. Он был одет, как лорд. Новый черный плащ за три тысячи. Рубашка и галстук, великолепный костюм с иголочки. Словом, настоящий пан инженер.
— Видите, вы так его осуждали, а он приехал к Ханке, — Эльжбета совсем не знала Анджея.
— К Ханке? — иронически рассмеялся Зигмунт. — Бьюсь об заклад, что она даже не знает о его пребывании в Щецине. Наверное, он получал что–то в учебной части или приехал поговорить с профессором, потому что говорил о своем намерении писать диссертацию.
— А вот и Ханка! — Ева, как обычно, первая заметила нового посетителя.
— Сдала коллоквиум? — спросила она, когда Ханка была еще далеко.
— Наконец–то сдала, но только на тройку.
— Главное, что теперь можешь отдохнуть.
Ханка и Крыся вместе учились на четвертом курсе медицинского института.
— Испортила мне всю зачетку.
— Есть о чем переживать, — рассмеялся Метек. — У меня вообще кроме троек ничего нет. Лишь бы сдать, а остальное не имеет значения.
— В нашем доме вчера было совершено убийство! — Ханка уселась между Зигмунтом и Стахом.
— Что ты… На Бучка? В девятнадцатом доме?
— Да. В том же подъезде, где я живу, только на втором этаже. Кто–то убил пани Росиньскую. Мать Легатовой.
— Этот Легат работает в «Вулкане»?
— У него красный «вартбург»?
— А она такая яркая блондинка? Сколько раз приходила к тебе и все время встречала ее на лестнице.
— Это не ее убили. Ее мать. Учительницу из Голенова.
— Почему?
— А убийцу схватили?
— Наверное.
— Успокойтесь, — заметил Зигмунт. — Так мы ничего не узнаем. Пусть Ханка расскажет все по порядку.
Здание, стоящее на улице Бучка под номером девятнадцатым, — это большой шестиэтажный дом недалеко от площади Возрождения. На первом этаже находятся два магазина и пивная, а во дворе частная пекарня. В парадных подъездах были широкие лестницы из белого мрамора, тут и там тронутые неумолимым временем. Двери, ведущие в квартиры, были украшены коваными латунными ручками. А звонки в квартиру были выполнены в виде головы льва, держащего в пасти металлическое кольцо. Потолки в квартирах и на лестничных клетках были украшены лепкой.
Все это свидетельствовало о том, что дом был построен в конце девятнадцатого века и предназначался для богатого купечества и хорошо обеспеченных служащих.
Без относительно больших потерь дом этот пережил военное время. А с сорок пятого года наполнился новыми жильцами — с первого этажа до самой крыши. Именно здесь, на пятом этаже, в квартире, переделанной из пятикомнатной, в одной комнате с кухней жила пани Врублевская, вдова аптекаря, с дочерью Ханкой.
В этот же дом, в большую квартиру на втором этаже, вселился через два года после войны инженер Юзеф Легат. Вначале он работал в каком–то кооперативе, а когда началось восстановление верфи «Вулкан», перешел туда. Инженер, по–видимому, был хорошим специалистом и имел голову на плечах, потому что быстро продвигался по служебной лестнице и через несколько лет уже был руководителем одного из производственных отделов верфи. Он хорошо зарабатывал и слыл богатым человеком. Четыре года назад купил себе машину — красный «вартбург».
У Легатов было трое детей. Когда самый младший сынок семи лет от роду пошел в школу, Янина Легатова вернулась на работу. Как и ее мать, она была учительницей, преподавала математику в ближайшем лицее.
Ханка и вся ее компания закончили, правда, другую школу, но разве трудно познакомиться с человеком, с которым ты живешь в одном доме и ходишь по одной и той же лестнице. Легаты были очень милыми и гостеприимными людьми. Когда несколько лет назад они купили телевизор, наверное, первый во всем доме, часто приглашали к себе соседей. Позднее, когда на крышах домов появилось гораздо больше телевизионных антенн, соседские визиты прекратились. С одним исключением, потому что Ханку по–прежнему приглашали к Легатам и она охотно пользовалась этими приглашениями. К тому же телевизор, даже купленный в рассрочку, превышал, по мнению пани Врублевской, ее финансовые возможности. Люция Росиньска, мать Легатовой, была учительницей в ближнем Голенове, где и жила. В прошлом году она вышла на пенсию, но, несмотря на приглашения дочери и зятя, не стремилась выполнять обязанности бабушки. Не хотела жить, как говорила, на хлебах у дочери, предпочитала самостоятельность. Поэтому по–прежнему работала в своей школе в Голенове, только сократила нагрузку. Но теперь она имела возможность чаще приезжать в Щецин в гости к внукам.
В этот день, восемнадцатого ноября, Люция Росиньска не была занята в школе, поэтому уже утром появилась в Щецине. Она знала, что дома никого нет. Оба супруга на работе, а дети — в школе. Постоянная уборщица, Мария Попела, приходит только два раза в неделю: во вторник и пятницу. Поэтому Росиньска пошла к дочери в лицей.
Она встретилась с дочерью во время перемены, около десяти часов. Пани Янина дала матери ключи и попросила ее сделать несколько покупок. Уроки в этот день заканчивались в два часа, и она условилась с матерью, что самое позднее в половине третьего вернется домой. По дороге она должна была зайти в школьный клуб за младшим сыном. Старшие дети заканчивали занятия в два часа, впрочем, у каждого из них был свой ключ.
Когда, согласно уговору, Янина Легатова в двадцать минут третьего открыла дверь своей квартиры, перед ее глазами предстала страшная картина.
В длинном коридоре у дверей в ванную на паркете лежала Люция Росиньска. Голова у нее была как–то странно повернута. На полу около лежащей была большая лужа крови.
Легатова со страшным криком выбежала на лестничную клетку. На шум сбежались соседи. Кто–то взял на себя заботу о женщине, едва не лишившейся чувств. Кто–то другой позвонил в милицию и в «скорую помощь». Не прошло и десяти минут, как перед домом остановилась милицейская машина. После нее появилась машина «скорой помощи».
К сожалению, врачу здесь делать уже было нечего. Единственное, что он мог сделать, — это констатировать смерть. Его коллега, милицейский врач, который появился вместе с оперативной группой, установил, что смерть наступила в промежутке между 11.30 и 13.00. Причиной ее послужил удар по затылку каким–то тяжелым металлическим предметом, скорее всего, ломом или отрезком трубы. При такой силе удара смерть должна была наступить сразу. Нападение застало жертву врасплох, потому что ничто в прихожей не свидетельствовало о том, что здесь велась борьба между жертвой и убийцей.
Как установила милиция, по–видимому, Росиньска пришла в квартиру незадолго до нападения. Об этом свидетельствовали свертки, лежащие в кухне на столе, и пальто, висящее на вешалке в прихожей. Бандит, видимо, позвонил в дверь и под каким–нибудь предлогом вошел в квартиру. Воспользовавшись минутным невниманием Росиньской, он нанес ей смертельный удар, после чего обыскал всю квартиру.
Жилье имело плачевный вид, как будто по нему пронесся ураган. Содержимое всех шкафов валялось на полу. Даже скатерти и кухонные полотенца, лежащие в ящиках большого буфета, оказались выброшенными на паркет. Запертые на ключ ящики письменного стола бандит выламывал топором, который нашел на кухне. Содержимое ящиков также валялось на полу. Грабитель, видимо, взбешенный тем, что не может найти добычи, порвал и уничтожил часть документов, находившихся в столе.
Не пощадил он и книги. В комнате инженер Легата стояли два больших стеллажа, заполненных как специальной литературой, так и беллетристикой. Теперь все эти книги были свалены в большую кучу высотой около метра. Большинство из них были вырваны из обложек. С первого взгляда можно было понять, что здесь орудовал не только вор и убийца, но и вандал. Зачем он разбил зеркало в туалетном столике, и почему ценная картина Масловского оказалась вырванной из золоченой рамы, брошена под стол, а рама вся разбита?
Немного придя в себя после страшного происшествия, Янина Легатова позвонила мужу. Несколько минут спустя инженер на такси приехал домой. К трагедии убийства добавилась еще и материальная потеря. Как раз неделю назад он продал свой «вартбург» и все деньги — восемьдесят тысяч злотых — спрятал в одной из книг, стоящих на полке. Традиционный мужской тайник. Женщины же считают, что самое безопасное место для их ценностей в шкафу, на полке под бельем. Поэтому опытные преступники ищут наличные и ценности только в двух местах — в книгах и под бельем. Чутье редко их обманывает. Инженер Легат собирался покупать другой автомобиль, он считал, что на несколько дней не имеет смысла сдавать деньги в сберегательную кассу, Теперь этой проблемы уже не существовало. Деньги исчезли вместе с убийцей.
Бандит не оставил после себя никаких следов, видимо, орудовал в перчатках. Никто из жильцов большого дома не заметил никого чужого, входившего в него. Милиция смогла только установить, что Росиньска вошла в квартиру после одиннадцати. Именно в это время ее встретила на лестнице жена пекаря. Она спускалась с третьего этажа, шла в пекарню к мужу и несла ему кофе. Один из работников пекарни подтвердил, что жена «шефа» вошла туда около 11.40. Он хорошо это запомнил, потому что как раз посмотрел на часы и вспомнил, что сегодня их не заводил.
Милиция пробовала найти какой–либо след, спрашивая у Легатов, кого они могут заподозрить в этом преступлении. Но на этот вопрос те ответить не смогли. Среди жильцов дома все были, как говорится, «порядочными людьми». Никогда здесь ничего не пропадало. Единственным чужим человеком в доме была Мария Попела, которая убиралась в этой квартире вот уже восемь лет. Не раз на виду оставались и деньги и бижутерия, но никогда ни одна мелочь не пропадала.
Тем не менее милиция отыскала и допросила Марию Попелу. Узнав о несчастье, бедная женщина даже заплакала, потому что очень любила мать своей хозяйки. Но у уборщицы было алиби. В этот день она работала с восьми утра до трех часов в одной квартире на улице Ягеллонской. И как подтвердил владелец этой квартиры, в это время Попела ни на минуту не покидала ее. Милиция установила также, что Мечислав Попела, муж уборщицы, работающий слесарем–водопроводчиком в районном домоуправлении, в этот день работал как обычно. С семи утра он менял лопнувшую трубу в подъезде дома по улице Мазурской. Эта работа заняла у него весь день.
Кто знал, что инженер Легат продал свою машину и может держать дома большую сумму денег наличными?
Узнать это было делом совершенно несложным. Хоть инженер и не хвалился этим, но и не скрывал продажи красного «вартбурга». Кроме того, машина исчезла из гаража, находящегося во дворе дома. Это могли заметить много людей, особенно молодежь. А раз знают дети, то знают и их родители.
К тому же инженер Легат рассказывал своим приятелям о намерении купить другую машину. Советовался с ними, какую приобрести вместо «вартбурга». Далеко продвинулись переговоры с одним владельцем автомобиля «рено». Таким образом, круг людей, ориентирующихся в этой операции, был достаточно широк и, что самое худшее, его было трудно установить. Складывалось, впрочем, впечатление, что эти люди вне подозрений.
Однако факты утверждали другое. Убийца прекрасно знал о наличных, которые инженер получил после продажи автомобиля, и явно их искал. Об этом говорило прежде всего то, что он не взял из квартиры никаких других ценных вещей, хотя там было и дорогое серебро, а в шкафу висела шуба хозяйки. Бандит держал в руках и бросил на пол кусок английского материала, который инженер недавно купил у знакомого моряка. Он и убил, потому что знал, что где–то в квартире спрятана большая сумма денег. Их он искал и нашел. Ничто иное, кроме денег, его не интересовало.
Удивляло только одно. Квартира, как и все другие в этом доме, имела дверную цепочку. Трудно представить, что пани Росиньска, особа уже пожилая, открыла дверь без соблюдения средств предосторожности и впустила бандита в квартиру. Скорее всего, она сначала наложила бы цепочку и, открыв дверь, вела разговор через нее. Но на входных дверях не было никаких следов взлома. Это говорило о том, что мать хозяйки впустила в квартиру либо человека, которого она знала, либо такого, который внушил ей доверие. Это, например, мог быть почтальон, либо контролер за электричеством или газом, и даже… милиционер. Либо кто–то, кого умершая знала лично и питала к нему полное доверие.
Что касается почтальона, то он, как обычно, принес почту около десяти утра. В этот раз он принес несколько заказных писем, поэтому установить время его пребывания в доме на улице Бучка не представляло никаких трудностей. Также установлено, что разносчик писем вовремя обошел весь свой район. А разгром, произведенный в квартире, говорил о том, что бандит пробыл там не меньше часа. И должен был спешить, чтобы учинить такой беспорядок. Значит, если признать, что Росиньска впустила его через несколько минут после прихода в квартиру дочери, то есть около 11.30, он должен был покинуть дом самое раннее в час пополудни. Столько свободного времени во время обхода своего района почтальон не смог бы выкроить, да еще так, чтобы милиция не смогла этого установить.
Контролер за электричеством или газом? Тут сразу же напрашивается вопрос: а его визит в ноябре не возбудил бы сразу подозрений пани Росиньской? В этом районе города контроль за счетчиками проводится в четные месяцы. Кроме того, установлено, что в этот день контролер работал в совершенно иной части города, и это могли подтвердить несколько человек. Значит, и он отпадал.
Дворником в этом доме была уже довольно пожилая женщина, справляющаяся, впрочем, со своими обязанностями лучше многих молодых мужчин. Не была ли она способна нанести Росиньской такой сильный удар? Нет, этого быть не могло. Все говорило о том, что убийцей был мужчина.
Милиция покинула дом на улице Бучка только поздним вечером. Все жильцы дома были допрошены, некоторые даже двукратно. Был проявлен интерес к постоянным посетителям и клиентам пивной, аптеки, продовольственного магазина. Тем не менее, вернувшись в городскую комендатуру милиции, поручник Роман Видерский вынужден был доложить своему начальнику, что результат его работы равен нулю.
Хотя Ханка, которая доложила своей компании о ходе событий в этот трагический день, не присутствовала при разговоре поручника со «стариком», тем не менее она пришла к выводу, что милиция не располагает никакими следами, которые бы могли привести к быстрому обнаружению убийцы…
— Рано или поздно они все равно его поймают, заметил Стах.
— Если бы он взял из квартиры что–то, кроме денег, то мог бы и попасться, — возразил Зигмунт, — но раз он взял только их, то милиции не удастся ничего доказать. Все деньги похожи друг на друга. Даже если бы у этого типа нашли восемьдесят тысяч злотых, то как бы они могли доказать, что это именно те деньги, из квартиры на Бучка? Этот бандит хитер, как черт. Поэтому он не польстился ни на дорогостоящие вещи, ни на такие, которые помогли бы его разоблачить.
— Ловят и таких хитрецов. И даже более матерых, чем этот, — Стах, в противоположность Зигмунту, имел более позитивное мнение о работе следственных органов.
— Не их ловят, а они сами дают себя поймать! Каждый из них совершает какую–либо ошибку и в результате попадается. А те, которые не делают ошибок, ходят на свободе.
— Мне очень жаль пани Росиньскую. Это была такая милая старушка. Почему именно с ней должно было случиться такое? Когда я узнала об этом, то не могла сдержать слез. И подумать только, что я могла проходить около двери в их квартиру в то время, когда убийца совершал преступление!
— Ты?! — воскликнула Эльжбета.
— Я должна была сдавать коллоквиум в двенадцать часов, поэтому из дома вышла уже после одиннадцати. А может быть, даже в половине двенадцатого. До Академии от моего дома минут десять хода. Экзамен шел недолго. Около часа я уже пришла обратно.
— И ты никого не видела?
— Об этом меня уже спрашивала милиция. Но я ничего необычного не заметила и ничего не слышала, когда проходила около их двери на втором этаже.
— Но ведь когда он разбил зеркало на туалетном столике, не обошлось без шума.
— На лестничной площадке этого нельзя было услышать. У нас в квартирах толстые стены. Кроме того, сначала огромная прихожая, а из нее идет дверь в ванную. Дальше, по левой стороне, — небольшая комнатка, по правой стороне — другая, значительно больше. На другом конце коридора, напротив входной двери, находится большая комната. Только из нее ведет дверь в спальню Легатов, где и стоит туалетный столик. С лестничной площадки невозможно услышать, что делается в спальне, даже громкий звук разбитого стекла.
— А те книги, в которых были спрятаны деньги?
— Кабинет инженера находится в маленькой комнате около ванной. Там стоят два больших стеллажа. Кроме того, письменный стол, какой–то столик и пара кресел.
— А телевизор он не разбил?
— Нет.
— Это какой–то сведущий посетитель, — заметил Метек, который учился на отделении связи Щецинской Политехники. — Знал, что кинескоп мог бы с шумом взорваться и сильно его покалечить.
— А помнишь, Ханка, — припомнил Ясь, — как в восьмом классе ты поймала преступника, который выносил пальто из гардероба.
— Это не я его поймала, а сторожиха.
— Сторожиха поймала, но ты подала ей мысль, что надо спрятаться, и условилась с ней, каким образом ты подашь сигнал ей, когда преступник будет выходить с пальто. Если я хорошо помню, ты просидела там около трех часов.
— И, по–моему, даже несколько дней подряд, — добавила Крыся. — Я тебе тогда очень завидовала, что я должна сидеть на уроках, а ты — нет.
— Я только два дня охотилась на этого преступника, — уточнила Ханка, — и совершенно не по три часа. Там дежурили и другие девочки из соседних классов.
— Но придумала все ты. Этого ты не можешь отрицать.
— Но план был относительно простой. Поскольку вор проникал в гардероб только тогда, когда там никого не было, нужно было устроить засаду, чтобы он ее не заметил. В этом моя заслуга невелика.
— Но если бы теперь тебе удалось разоблачить убийцу пани Росиньской, это была бы сенсация! Я уже вижу заголовки в газетах «Умная медичка разоблачает убийцу», «Ханка Врублевская, студентка Медицинской Академии, — лучший детектив Щецина», — смеялся Зигмунт.
— Ты должна этим заняться, Ханка! — подтвердил Метек.
— Я? Почему? Ведь для этого существует милиция, — Ханку привели в замешательство слова Метека.
— Конечно, Ханка! — поддержали присутствующие.
— Вы говорите ерунду.
— Это совсем не ерунда, — переубеждал девушку Метек, — ведь у тебя явно есть к этому способности. Лучше всего это доказывает та история с вором в гардеробе. Как бы это ни было просто, но никому, кроме тебя, это не пришло в голову. Кроме того, ты живешь в том доме, где произошло убийство. Хорошо знаешь как семейство Легатов, так и всех остальных жильцов. Разговаривая с ними, ты сможешь узнать больше, чем милиция. Ведь с милицией разговаривают совсем иначе, чем с красивой соседской дочкой.
— Благодарю тебя за красивую дочку! Я рада, что через пятнадцать лет нашего знакомства ты наконец удосужился это заметить.
— Ты издеваешься, а я говорю совершенно серьезно.
— Тоже придумал! Даже если бы я и согласилась заняться этим делом, то ничего не стала бы делать без ведома и согласия милиции.
— Но ты не должна разгадывать эту загадку без согласия милиции. — Зигмунту тоже очень понравился проект Метека. — Напротив, завтра ты пойдешь в милицию и предложишь им нашу помощь.
— Нашу? — удивился Ясь.
— Но ведь в случае необходимости мы все будем помогать Ханке, — серьезно заявил Зигмунт.
— О да, — вставила Эльжбета. — Если будет нужно за кем–то следить, ты всегда можешь на меня рассчитывать, Ханечка!
— Особенно, если это будет какой–нибудь красивый парень, — добавил Метек.
— Ну, мне уже пора идти, — Ханка посмотрела на часы, — доходит два. Я обещала маме, что сегодня не опоздаю на обед.
— Значит, завтра ты идешь в милицию, — Метек не отступал.
— С ума сошел! Чтобы меня выбросили оттуда?
— Не выбросят. Они будут в восторге, что кто–то соглашается им помочь. Ты обязательно должна пойти.
— Да! Иди. Дай слово, что пойдешь.
— По–моему, вы все не в своем уме!
— Кто за то, чтобы Ханка пошла в милицию? — спросил Метек.
Семь рук одновременно поднялось вверх:
— Итак, проголосовано. Ты должна пойти, — с триумфом заявил Метек. В компании был обычай, что результаты голосования не обсуждаются.
— Хорошо, пойду, — согласилась Ханка, — но по–прежнему утверждаю, что вы все сошли с ума и что меня выгонят оттуда.
— Наверняка не выгонят. Они будут очень довольны. Ведь столько везде говорится о сотрудничестве с милицией при борьбе с преступностью.
Они совершенно не были в восторге! Когда Ханка вошла в здание коменды милиции, дежурный, старший сержант долго допытывался, по какому делу и с кем девушка хочет поговорить. Ханка понимала, что история об их компании, решение ее друзей, что она, студентка–медичка, должна предложить милиции свою помощи прозвучало бы здесь бессмысленно. Поэтому она только объяснила, что живет в доме, где совершено преступление, и хочет сообщить нечто важное ведущему следствие.
Сержант набрал по очереди несколько номеров, пока не попал на кого–то компетентного. После короткого разговора он сказал:
— Вы должны будете подождать минут десять.
Эти десять минут превратились в полчаса. Ханка уже собиралась уйти, когда, наконец, услышала голос сержанта.
— Идите на второй этаж, в комнату номер сто шестнадцать, к поручнику Видерскому.
Это была небольшая комнатка. В ней находились только стол и три стула, сбоку стоял металлический сейф. Единственным украшением стола был телефон. За столом напротив входной двери сидел офицер милиции в звании поручника. При появлении девушки он встал. Ханка заметила, что он выше среднего роста. Темные волосы с левой стороны разделял пробор аля Кеннеди. Ханке не нравилась такая прическа, она предпочитала волосы, гладко зачесанные назад. У поручника были светло–голубые глаза, тонкий прямой нос. Несмотря на ноябрь, его лицо еще сохраняло следы летнего загара. Он был худощав и производил впечатление сильного, спортивного мужчины.
В свою очередь офицер с интересом взглянул на входящую. Она была высокой и стройной, с красивыми ногами. Яркая блондинка, волосы коротко пострижены. Нельзя было бы назвать ее красивой: губы, если сравнивать с классическими образцами, были немного полноваты, носик чуть вздернутый. Самым лучшим украшением ее лица были глаза: не голубые и не зеленые, с каким–то как бы фиолетовым оттенком, большие и блестящие.
Одета она была достаточно скромно, но со вкусом. Из–под распахнувшегося плаща был виден светлый свитерок, прекрасно гармонирующий с юбкой в шотландскую клетку. Поручнику, однако, больше всего понравилось, что у нее не было «нарисованных» глаз. Он с удовольствием отметил, что брови и ресницы у нее чуть–чуть подкрашены, а на губах светлая помада.
— Прошу вас, садитесь, — он указал на стул по другую сторону стола.
Ханка уселась.
— Пани? Прошу прощения, я не записал вашего имени, когда мне позвонили снизу…
— Анна Врублевская.
— Ага, — офицер хорошо был знаком с делом, которое вел, потому что процитировал без заглядывания в папку, которую вынул из ящика: — Пани Врублевская. Вы живете на четвертом или пятом этаже в доме на улице Бучка номер девятнадцать? Вместе с матерью?
— Да. Я именно по делу об этом убийстве.
— Слушаю вас. Если я не ошибаюсь, следователь Кардась допрашивал вас обеих в субботу, правда?
— Да. Кто–то из вас разговаривал со мной даже два раза.
— И вы только сейчас припомнили что–то, что может нас заинтересовать? — поручник старался по возможности облегчить девушке начало разговора.
— Я… Я, собственно, ничего не припомнила. Я пришла… — Ханка запнулась. Она не знала, что говорить дальше, и была зла на себя за то, что согласилась втянуть себя в эту историю. Если она назовет причину своего прихода сюда этому симпатичному офицеру, в его глазах она будет выглядеть круглой идиоткой.
— Вы не волнуйтесь, — Видерский плохо понял замешательство девушки. Впрочем, он привык к тому, что люди, приходящие в милицию и дающие показания, которые могут кого–то обвинить, делают это всегда очень неохотно. Ничего странного, что она колеблется.
— Я не волнуюсь, просто не знаю, как вам это сказать.
— Может, сигарету?
— Благодарю вас, я не курю.
— Слушаю вас.
— Я… Я пришла сюда, чтобы вам помочь.
— Я очень рад. Мы всегда охотно пользуемся помощью при борьбе с преступностью. Ведь если бы не сотрудничество, милиция одна ничего бы не смогла сделать. Поэтому прошу вас честно рассказать обо всем, что вам известно об этом деле.
— Но я… Но я, — Ханка снова запнулась. — я, правда, ничего не знаю.
— Не понимаю. — Офицер уже начал терять терпение.
— Я вам все скажу. У меня есть несколько приятелей. Такая компания, которая держится вместе с первых школьных лет. Каждую неделю мы встречаемся в кафе в Замке. Вчера, — продолжала она, понимая, что для офицера ее слова звучат глупо и наивно, — когда я им рассказала об убийстве в нашем доме, они постановили, что я должна пойти в милицию и предложить нашу помощь для раскрытия преступления. Я, — она немного заколебалась, — однажды уже поймала вора. Он крал пальто в школьном гардеробе. Приятели утверждают, что у меня есть способности в этом деле.
Поручник слушал эти слова, весело поглядывая на девушку.
— Это очень мило с вашей стороны, — сказал он, — что вы хотите помочь милиции. Мы очень благодарны вам за добрые побуждения. К сожалению, я не вижу, в чем конкретно вы могли бы нам помочь?
— Я живу в том самом доме, — Ханка снова использовала известный аргумент.
— Да, но вы, как и другие жильцы, ничего не заметили в этот критический день.
— Я знаю всех жильцов этого дома. Знаю также многих людей из соседних домов. Вся наша компания живет в районе Грюнвальдской площади.
— Признаюсь, что не вижу в этом никакой связи с убийством.
— Убийца знал пани Росиньску. Поэтому она впустила его в квартиру. Отсюда вывод, что он должен жить где–то поблизости. Может быть, нам удалось бы найти такого человека, который не имеет алиби либо крутился поблизости, когда пани Люция возвращалась в квартиру.
— Наверняка пани Росиньска знала убийцу. Чужого человека она не впустила бы в квартиру. Но это не значит, что тот, кто ее убил, живет на улице Бучка или в районе Грюнвальдской площади. Он мог, например, приехать за своей жертвой из Голенова.
— Да, — Ханка признала правоту поручника.
— Вы сами чувствуете, что ваша помощь мало чем может нам помочь.
Ханке пришел в голову новый, важный аргумент. Она вспомнила слова Метека: «С красивой дочкой соседки разговаривают иначе, нежели с милицией. Люди стараются сказать милиции как можно меньше. Каждый опасается, что потом его вызовут как свидетеля или даже заподозрят в преступлении. Поговори с соседями, живущими в том либо соседнем доме. С тобой люди будут более искренними, и память у них станет лучше».
— Пан поручник, я могла бы, как будто случайно, заводить разговоры об этом убийстве. В этом не было бы ничего необычного. И так целых два дня на Бучка ни о чем другом не говорят. Может быть, мне удалось бы найти что–то интересное? Предположим, что я пришла к вам, потому что вспомнила что–то важное уже после официального допроса. Может быть, кто–то действительно что–то припомнил, но к вам с этим не придет, зато охотно поделится со мной такими сведениями. Что странного в том, что молодая девушка, живущая всего двумя этажами выше квартиры, где произошло убийство, интересуется этим и расспрашивает соседей.
Поручник задумался.
— Это достаточно убедительно. Но только не воображайте себе, что мы допросили жильцов и решили, что наша работа закончилась. У милиции есть много своих методов. Может быть, теперь мы занимаемся именно тем, что вы упоминали, а именно, секретным сбором информации? Поэтому мы очень благодарим вас и ваших милых приятелей, но, пожалуй, вашим предложением не воспользуемся.
Ханка была явно разочарована и немного зла.
— Понимаю, — сказала она, — если бы сюда пришел какой–нибудь старый гриб, но мужского пола, пан поручник разговаривал бы с ним иначе. Вы быстро пришли бы к согласию, и пан поручник был бы в восторге от его предложения. А поскольку я всего лишь женщина, к тому же молодая, к несчастью, поэтому вы подумали: «Дурочка, надо ее побыстрее сплавить». Типично мужская логика.
Поручник расхохотался.
— Хорошо. Вы не хотите со мной сотрудничать? И не надо! Но вы мне не можете запретить самой заниматься этим делом. Я докажу вам, что вы — мужчины — не являетесь самыми умными на свете и что молодая девушка тоже кое на что способна.
— Конечно, способна, — у поручника было прекрасное настроение, — к тому же, такая красивая. Вам очень идет этот гневный румянец.
— Вы ужасный человек!
В этот момент девушка действительно хорошо выглядела. Она понравилась поручнику гораздо больше. Особенно эти золотые огоньки в глазах…
— Прошу прощения… пани… Анна.
— Меня обычно называют Ханка, — моментально поправила его девушка.
— Прошу прощения, панна Ханечка, но ваши аргументы сокрушительны. Вы меня переубедили. Разумеется, я не могу вас пригласить к сотрудничеству или запретить вам заниматься этим делом самостоятельно. Но давайте заключим соглашение. Я не буду вам давать никаких поручений, но хотел бы знать обо всем, что вы будете делать. Поэтому я попросил бы вас меня ежедневно навещать и, назовем это так, отчитываться передо мной в своих поступках. Хорошо?
— А вы мне также будете говорить, чем занимается милиция, чтобы нам не дублировать работу?
— Боюсь, что я буду связан тайной следствия.
— Значит, сотрудничество, но только одностороннее?
— Так бывает и у нас. Когда мой шеф велит мне собрать какую–либо информацию, он никогда не говорит, зачем ему это нужно.
— Ничего не поделаешь. Я должна согласиться. Вы увидите, что я пригожусь вам больше, нежели все ваши следователи–мужчины.
— И снова вы ошибаетесь. В милиции работают и женщины.
— О, теперь я понимаю, почему и милиции иногда удается что–то открыть.
— А я начинаю понимать, что у медицинских работников очень острые язычки!
— Мы снова ссоримся, — заметила Ханка, — Когда я должна появиться у вас с докладом?
— Завтра. Около трех часов дня. Вас это устраивает?
— Раз я согласилась на сотрудничество, должно устраивать. Хорошо, я буду ровно в три.
— Внизу назовите только свое имя. Они будут предупреждены и немедленно вас впустят.
Поручник немного поколебался — поцеловать ли протянутую ему красивую руку. Остановился, однако, на дружеском пожатии. Когда за девушкой закрылась дверь, он глубоко задумался.
Дело действительно было чертовски трудным. Ни одной зацепки. Убийство и кража большой суммы денег. Как комендант, так и прокуратура будут настаивать на скорейшем раскрытии этого дела. Пресса уже тоже высказалась на эту тему. А тут никаких следов. Ни одной путеводной нити.
Это, собственно, была главная причина, по которой он в конце концов согласился на достаточно странное предложение этой сумасшедшей девчонки. Если другие способы отпадают, может быть, хоть этот что–то даст. Только бы найти какую–то зацепку. А кроме того, поручник признался себе, что девушка понравилась ему и была такой очаровательной. Этот факт повлиял на его решение. Если бы у нее был широкий нос или кривые ноги, разговор имел бы, наверное, совсем другое течение. Вечная истина, что красота и очарование никогда не помешают, нашла еще одно подтверждение.
— Но прокурор даст мне нагоняй, когда узнает об этой Ханке, — громко сказал он, вложил акты и вышел на улицу Самбора, в здание прокуратуры.
По распоряжению щецинской прокуратуры следствие по делу об убийстве на улице Бучка вел вице–прокурор Витольд Щербинский. Он пользовался репутацией одного из самых способных во всей воеводской прокуратуре. На его счету было уже не одно успешное дело. То, что именно ему было поручено вести это дело, свидетельствовало о том, какое значение придавали власти быстрому разоблачению преступника. Щербинский давно знал Видерского и также был доволен, что именно поручник будет заниматься таким запутанным преступлением. Он также считал, что Видерский, хотя и молодой, имел хорошую голову и так называемое «шестое чувство», необходимое работнику милиции.
— Ну, как дела? Что нового, поручник?
— Пока ничего нет.
— Это плохо. Сегодня был телефонный звонок. От прокурора воеводства. Это дело произвело слишком много шума.
— Чертовски много, — согласился поручник.
— Чем вы теперь занимаетесь?
— Послал в этот район следователей, сколько мог собрать. Мы стараемся получить информацию конфиденциальным путем.
— Боюсь, что это ничего не даст. Я не думаю, чтобы убийца происходил из преступного мира. Здесь, скорее, работа любителя.
— Но это очень ловкий парень.
— Да. Именно поэтому я и думаю, что это любитель. Профессионал не стал бы убивать. А кроме того, забрал бы из квартиры все, что представляло ценность. Этот же взял только деньги.
— Он пришел за деньгами, поэтому взял только их.
— Я получил тут одно странное предложение, — неуверенным голосом начал поручник. — Ко мне пришла одна студентка–медичка, которая живет в том же самом доме, и предложила сотрудничество.
Вопреки опасениям Видерского прокурор слушал с интересом.
— Это интересно. Нужно было одобрить это. В таком деле, как это, мы должны пробовать все возможные пути. Даже не совсем формальные.
— Я тоже так подумал, пан прокурор, и поэтому условился с девушкой, что она будет собирать сплетни на тему этого преступления и ежедневно мне о них докладывать.
— Ежедневно? — удивился прокурор. — Хорошо, что девушка красивая, это поможет ей получать информацию.
— У нее очень красивые синие глаза. С золотыми искорками, — сказал поручник и только теперь понял, что прокурор взял его «на пушку». Он хотел откусить себе язык, но было уже слишком поздно.
— Купили!
Прокурор смеялся.
— Да, удалось мне поймать поручника. Я сразу подумал, что с некрасивой девушкой вы бы не стали встречаться ежедневно.
Поручник засмущался.
— Пан прокурор пробует на мне всякие новые штучки, которые потом будет использовать при допросе подозреваемых.
— Однако, говоря серьезно, эта девушка может нам пригодиться. Если она достаточно ловкая и хитрая, сумеет вытянуть какие–нибудь сведения или сплетни от людей, от которых мы бы ничего не узнали.
— Вроде бы она достаточно хитрая. Еще в школе ей удалось поймать вора.
— Кстати. Нужно проверить, не случались ли в этом районе до этого подобные преступления.
— Убийства не было ни одного. Об этом я бы знал. Что касается всего остального, то не позднее завтрашнего утра у меня будут все сведения о том, что произошло в районе Грюнвальдской площади на протяжении последних пяти лет.
— Что ж, нам не остается ничего иного, как только ждать результатов наших поисков.
— Особые надежды я возлагаю на следователя Малиняка.
— Малиняк? Не слышал о нем.
— Это молодой парень. Работает у нас около двух лет. Большой ловкач. При этом настоящее «дитя Щецина». Сирота. Воспитывался в детском доме, после того как сбежал от своего опекуна. Воспитатели не мечтали с ним о легкой жизни. Пару раз и оттуда пытался бежать. Но в конце концов окончил школу и захотел пойти работать в милицию. Сегодня это наш самый способный следователь. По–моему, он знает в городе всех. Со всеми ухитряется быть в добрых отношениях, и, что интересно, даже с теми, кого он уже не раз сажал. Просто этого парня нельзя не любить. Со вчерашнего дня Малиняк бросил все другие дела, чтобы крутиться по городу и собирать сведения по делу об этом убийстве.
— То же самое должна делать эта ваша барышня с искорками.
— Малиняк — профессионал, а Ханка только любитель.
— Я постепенно вытягиваю из вас разные подробности. — прокурор был очень доволен своей хитростью. — Уже узнал, что божество с синими глазами носит имя Ханка. Может быть, мне удастся узнать и ее фамилию?
— Снова я попался, — поручник отнесся к этому с юмором. — Ничего не поделаешь, раз сказал «а», надо говорить и «б». Итак, Врублевская, дочь Яна и Ванды, родилась в 1945 году, студентка четвертого курса Медицинской Академии. Не замужем, к суду не привлекалась.
— Однако, эта Ханка произвела на вас впечатление! Что–то слишком много вы о ней знаете, — покрутил головой прокурор.
Первые попытки Ханки раздобыть какую–нибудь информацию об убийстве не принесли никакого результата, хотя завязать разговор об этом с соседями, в магазинах и в пекарне не представляло никакого труда. Люди говорили много и охотно, но ничего не знали. Один из работников пекарни сказал, что около двенадцати слышал наверху какой–то шум, но то же самое он сказал и допрашивающему его милиционеру. Милиция даже провела испытание, но результат его был негативным. Оказалось, что громкие голоса, стук и другие звуки из квартиры Легатов до пекарни не доходят. Следовательно, либо это была просто фантазия, либо этот человек слышал шум, доносящийся с улицы или со двора.
Сплетни, разумеется, кружили. В ближнем кафе (Ханка и туда зашла) официантка рассказала ей историю, от которой кровь стыла в жилах, как убийца гонялся за несчастной пани Росиньской по всей квартире и наконец убил ее тупым кухонным ножом. А встреченный знакомый студент рассказал о том, что была вырезана целая семья.
Ханка быстро пришла к выводу, что хлеб человека, ведущего расследование, не так легко достается, как она предполагала, а работа очень тяжелая. Она даже не пошла в Академию, все время охотилась за информацией, и результат — совершенный ноль. Ничего, с чем можно было бы отправиться в милицию.
Наутро Ханка позвонила в дверь квартиры Легатов. Она знала, что каждый вторник там убирается Мария Попела. Дверь открылась через цепочку, очень осторожно.
— А, это Ханечка, — обрадовалась Попела, — проходите, моя золотая!
Ханка невольно взглянула в сторону двери, ведущей в ванную, но там не было уже никаких следов трагедии. Паркет был натерт свежей мастикой.
— Да, как раз здесь она и лежала, бедняжка, — Мария Попела была разговорчивой женщиной. — Как будто спала.
— Вы ее видели?
— Боже сохрани, — воскликнула уборщица, — я не могла бы спать и не осталась бы одна в этой квартире. Когда я сюда прибежала, бедняжку уже увезли. А похороны будут завтра в одиннадцать на кладбище «К солнцу». Ах, бедняжка! Может быть, если бы она не пошла за покупками, ничего бы не случилось.
— За какими покупками?
— Пани учительница, когда приехала в город, пошла до пани инженеровой в школу, — объяснила уборщица, — а потом, возвращаясь, зашла в «Деликатесы» на углу Ягеллонской и Войска Польского, купила там курицу, ветчину, сосиски, масло и макароны. Все принесла и положила в кухне на столе. Так и лежало, когда я пришла. Хорошо, что преступник хоть этого не взял, а то дети сидели бы голодные и без обеда. Разве пани инженерова могла в такое время об этом думать! Только когда я прибежала и нашла все на столе, приготовила макароны с сосисками и дала бедняжкам. Съели все, хотя младший, Михась, такой привередливый. Но я сделала им томатный соус. Коробка с помидорами и сметана были в холодильнике. Пани только плакала и причитала: «Пусть Мария делает, что хочет». А пан был такой бледный!
— Такое несчастье и такая потеря.
— Вот именно, все деньги, подлец, забрал. Все, что пан инженер получил за машину!
— Он хорошо об этом знал.
— Но откуда? Пан инженер ведь никому не говорил. Я убираюсь здесь каждый вторник и пятницу и то ничего не слышала. А он знал, где искать.
— А почему вы сказали, что если бы она не пошла за покупками, то была бы жива?
— В «Деликатесах» всегда столько людей. Наверное, кто–нибудь ее приметил в очереди и пошел за ней. Там всякие бывают!
— Может быть, — Ханка не хотела спорить с уборщицей, хотя эта теория показалась ей малоправдоподобной. Если бы какой–нибудь бандит и пошел за ней, разве бы она впустила его в квартиру? Кроме того, откуда он мог знать о деньгах за проданную машину?
— Тот, кто это сделал, должен был хорошо выбрать момент, он прекрасно знал, куда идет, — заметила студентка.
— Конечно, выбрал, — согласилась Попела. — Мало ли тут разных ходит, разнюхивает. У меня ведь есть глаза, и я все вижу. И здесь, в доме, и в других местах, где работаю. Вертятся тут и только глядят, что бы украсть, а то, Боже сохрани, и убить!
— Так вы говорите, что и здесь ходили, разнюхивали?
— Конечно, ходили, и не далее, как в пятницу.
— В пятницу? — Ханка была заинтригована. — Ведь это за день до субботы, когда все произошло!
— В пятницу, золотая моя. Я убиралась, как сегодня. Слышу звонок. Подошла к двери, открыла. Смотрю, стоят две девчушки. Очень вежливые! Сделали реверанс и говорят: «Может, у вас есть бутылки или макулатура, либо апельсиновые корки». А у пана инженера всегда на стуле в кабинете лежат старые газеты, целая куча, которые никому не нужны. Ну я их и принесла. Они вежливо поблагодарили и пошли. А я дальше убираюсь. Потом приходит хозяйка и говорит: «Пани Мария, что это за газеты перед нашей дверью?» Вообразите себе, панна Ханя, что эти соплячки, как только я закрыла дверь, бросили всю макулатуру у порога. Зачем же они приходили, если не вынюхивать?
— А как они выглядели?
— Обычно, как все дети. Обеим было лет по двенадцать. Одна высокая, а другая пониже.
— С непокрытыми головами? Блондинки или брюнетки?
— Я больно–то к ним не приглядывалась. Вроде было что–то у них на голове. Эта высокая была в зеленом пальто, а другая — не помню.
Ханка попыталась вытянуть из своей собеседницы еще какие–либо подробности, касающиеся визита двух девчушек, но это не дало никакого результата, поэтому она сменила тему.
— У вас теперь много работы, — заметила она.
— Работы всегда много. А пани инженерова любит, чтобы все блестело, как зеркало.
— Этот бандит, говорят, все повыкидывал из шкафов и ящиков?
— Все, золотая моя. Все искал эти деньги. А нашел их в книжках у пана инженера в кабинете. Показать вам?
— Не знаю, может быть, пан инженер рассердится?
— На что сердиться? Ведь вы здесь как своя. Столько лет приходите или позвонить, или телевизор посмотреть.
Уборщица открыла дверь в кабинет. Книги уже находились на стеллажах. Бумаги были сложены в стол, который носил явные следы взлома топором.
— Тут были деньги, — Мария Попела показала на книжки, стоящие не левом стеллаже. — Но ту книгу, где они были спрятаны, милиция забрала с собой. Такая потеря. Пан инженер говорил, что восемьдесят тысяч!
Ханка еще несколько минут слушала рассказ Попелы. Но, видя, что ничего нового. больше не узнает, попрощалась, чтобы через минуту позвонить в квартиру Дублов, живущих напротив.
Дверь открыл сам хозяин.
— Здравствуйте, панна Ханечка! Чем могу служить?
— У меня такое глупое дело. В пятницу две девчушки собирали макулатуру. Мама дала им разные газеты, но не заметила что среди них был мой учебник, он, конечно, недорогой, но я не могу его достать. Я ищу тех девочек, чтобы узнать, что они, сделали с макулатурой. Может быть, мне удастся отыскать мою книжку. К сожалению, я их не знаю. Может быть, кто–то из вас знает их адрес?
— Прошу вас войти. Сейчас узнаем, — и пан Дубель позвал дочь.
В дверях появилась молодая симпатичная девушка немного моложе Ханки. Они были хорошо знакомы, потому что ходили в одну и ту же школу, только Ханка на два класса старше..
— В пятницу у нас были две девчушки, которые собирали макулатуру? — спросил отец. — Они по ошибке взяли учебник панны Ханны.
— Были. Я дала им две бутылки, — сказала Данка.
— Ты их знаешь?
— Они живут где–по поблизости. Я их часто вижу, они крутятся по Бучка и по Ягеллонской. Та которая повыше, носит зеленый плащ, ее зовут Ирка. По–моему, она ходит в нашу школу. Я встречала ее когда–то около спортплощадки.
Врублевская зашла во все квартиры на этой лестничной клетке. Девочки везде звонили и просили старые газеты, бутылки, апельсиновые корки. В трех квартирах повторилась та же история, что и в квартире Легатов. Получив макулатуру, девочки бросали ее возле дверей.
— Но я эту соплячку еще встречу, — заявила пани Сосновская. — Человек собирает, складывает, еще им веревкой обвязывает, а они все бросили на пол.
— Вы ее знаете?
— Знать не знаю, но не раз видела старшую, когда она выходила из дома на Ягеллонской. Из того дома, где комиссионный.
На Ягеллонской недалеко от этого дома жил Ясь. А Кристина занималась отрядом харцеров [2], в их бывшей школе. И могла под благовидным предлогом узнать в канцелярии фамилию девочки, которую зовут Ирка, которая ходит в зеленом плаще и живет в доме, где находится комиссионный. Полные энтузиазма Ясь и Кристина собирались заняться этим на следующий день. Ясь обещал, что около восьми утра будет ждать около дома, когда эта девочка выйдет из дома, и проследит ее до школы, чтобы убедиться, что она учится именно там.
Присутствуя на похоронах, Ханка задумалась, верно ли, что убийца всегда возвращается на место преступления или участвует в похоронах своей жертвы. Пани Росиньску в последний путь провожали ближайшие родственники, немного соседей из дома на Бучка и приехавшие из Голенова коллеги. Возвращаясь на трамвае домой, Ханка еще раз выслушала из уст Марии Попелы всю историю преступления, не исключая сосисок с макаронами. С удивлением она обнаружила, что водопроводчик, высокий блондин, который постоянно ремонтировал в их доме санитарное оборудование, является мужем пани Попелы. Девушка знала как водопроводчика, так и уборщицу уже около пяти лет, но никогда не видела их вместе, кроме как на похоронах несчастной учительницы. Но как Ханке, так и мужу уборщицы почти не удалось вставить ни слова в монолог болтливой женщины.
Крыся и Ясь уже нетерпеливо ждали Ханку.
Кристина гордо положила перед ней листок бумаги, на котором было написано:
«Ирена Бялас. Отец Хенрик. Работает на верфи «Вулкан».
Ясь доложил, как он утром проследил девочку до самой школы и даже заметил, в какой класс она вошла.
Имея эти данные, Крыся без труда узнала в канцелярии школы остальное.
Сделала это под предлогом, что Ирка хочет записаться в отряд харцеров.
— Бяласовна харцерка? — удивилась секретарша, пани Ядвига. — Это же самый отъявленный в школе хулиган в юбке. Месяца не проходит, чтобы ее родителей не вызывали в школу. В последнее время я слышала, она таскается вместе с другой такой же подружкой по квартирам и побирается.
— Они вроде собирают макулатуру, — сказала Крыся.
— Да уж. Еще никогда ни одной газеты она не принесла в школу. Не верьте в это. Того и гляди, начнет воровать.
— Именно поэтому мы и хотим обратить на нее внимание, — Крыся в самом деле решила заняться Иркой. Может быть, ее еще удастся спасти.
— Что ж, желаю успеха, — с сомнением сказала пани Ядвига.
Ровно в три часа Ханка Врублевская гордо вошла в комнату поручника Романа Видерского.
— Приветствую моего нового сотрудника, — этими словами встретил ее офицер. — Как дела? Вы уже знаете имя и все данные о преступнике? По вашему лицу вижу, что это так.
— Сейчас вы перестанете смеяться, пан поручник. Как только выслушаете мой рапорт. Я не прихожу с пустыми руками.
Поручник не прерывал рассказа девушки, даже попросил ее повторить некоторые подробности еще раз, чтобы поточнее записать их. Похвалил Ханку за оперативность и попросил о дальнейшем сотрудничестве. Сказал, что будет ждать ее на следующий день в это же время.
Сразу после ухода девушки он позвонил прокурору, чтобы предупредить его, что придет с новыми сведениями. И уже в прокуратуре повторил рассказ студентки.
— Да, это первоклассное сообщение, — признал прокурор. — Несомненно, убийца действовал наверняка и должен был вначале провести подробную разведку территории. Две хитрые девчушки вполне могли подойти для этой роли. Никто их ни в чем не заподозрил, они всюду могли зайти, не обращая на себя особого внимания, все услышать. Я знаю из собственной практики, что преступники часто пользуются детьми для подобных целей.
— Это возможно, тем более что отец одной из девочек работает на той же верфи, что и инженер Легат. Он мог услышать там о продаже автомобиля и наличности, хранящейся в доме.
— Возможно, это слишком далеко идущий вывод, — прокурор был более осторожен в своих подозрениях. — Если эта паненка действительно такая, как охарактеризовали ее в школе, она, скорее, работала для какого–то случайного типа. Во всяком случае, этот след надо внимательно изучить. Эта студентка тоже ловкая особа. Действуя самостоятельно, она сумела не только вытянуть из уборщицы сведения, о которых мы не знали, но и нашла эту девчонку.
— Они все живут в этом районе, все знакомы. Хотя Ханка этого не говорила, но я уверен, что она воспользовалась помощью и других молодых людей.
— Для нас это не имеет значения, поручник.
— Почему же все–таки девочки оставляли макулатуру на лестнице? Это было с их стороны непредусмотрительно!
— Не забывайте, поручник, что речь идет о детях, Тот, кто это поручил им, не мог предусмотреть всего, поэтому не сказал им, что макулатуру они должны выбросить где–нибудь подальше, а они предпочли избавиться от нее сразу. Взрослый человек этого бы не сделал, он бы взял бумагу с собой, и тогда пани Попела не обратила бы на это никакого внимания, и мы ничего бы об этом не знали. Тем хуже для них и лучше для нас. А как там искорки?
— Какие искорки?
— Вы говорили синие, а может быть, и золотые!
— Эх, пан прокурор, хорошо смеется тот, кто смеется последним.
— Вижу, пан поручник, что вы что–то еще прячете в рукаве. Я не ошибаюсь?
— Быть может, — сказал поручник и сделал таинственное лицо, — Мы тоже не спим, пан прокурор, не ждем информации, которую для нас добудут сыщики–любители. Можем тоже похвалиться если не успехом, то хотя бы намеком на него.
— Еще какой–то след, кроме этих двух девочек?
— Вроде бы иной, но связанный с той же самой особой, с Ханкой Врублевской.
— Так вы и ее подозреваете?
— Ну, это слишком сильно сказано, хотя и этого нельзя исключить.
— Зачем же она пришла в милицию и предложила свою помощь?
— Не знаю, — искренне ответил поручник. — Во всяком случае, согласно вашему распоряжению мы ведем расследование по всем возможным направлениям.
— Вы чересчур таинственны, но говорите интересные вещи, пан поручник.
— Просто я еще не знаю ничего конкретного. Этот след может быть фальшивым и привести в никуда. А возможно, уже завтра я смогу сделать вам подробный отчет в моих действиях, а при полной уверенности, возможно, попрошу отдать приказ об аресте одного молодого человека.
— Это ваш чудо–следователь, «дитя Щецина» что–то выкопал?
— Да. Это заслуга Адама Малиняка. Честно говоря, я очень на него надеюсь. Может быть, он как раз попал в десятку.
— Я был бы очень рад, если бы хоть один из этих следов оказался верным. Но предпочел бы не разочаровываться в честности этой студентки.
— Я тоже, — согласился Видерский. — Завтра я уже все буду знать. Мы поручили задержать и доставить к нам одного молодого человека, против него имеются некоторые улики. Но сначала мы должны его найти. Мы знаем, что в Щецине его нет, но адрес его, наверное, уже известен, а сам он, возможно, уже задержан, и завтра мы сможем с ним побеседовать. Если он не представит нам железного алиби, то это будет кандидат номер один. Как видите, пан прокурор, я не делаю из этого тайны, только еще слишком рано говорить о подробностях.
— А если это будет промах?
— Ничего не поделаешь. Тогда признаюсь в этом. Пока мне не хотелось бы внушать вам надежд на быстрое разрешение этой загадки.
Адам Малиняк решил действовать почти так же, как детектив–любитель Ханка Врублевская. Он понимал, что беседы с жителями дома ничего ему не дадут. Людям не захочется разговаривать с незнакомцем. Но совсем другое дело — случайные беседы в кафе, пивной или в магазине.
Поэтому с воскресенья Малиняк неустанно слонялся в районе Грюнвальдской площади и площади Возрождения. В каждом из тамошних кафе он выпил, по крайней мере, одну чашку черного кофе. А в иных пивнушках речь уже шла о фирменном блюде и рюмке водки. Для такой акции надо было иметь железное здоровье, но Малиняк был молод.
Однако во вторник, после полудня, когда он стоял, опершись о газетный киоск, на углу Бучка и площади Возрождения, он был в самом деле измучен. Пиво плескалось у него в желудке, к тому же съеденный бигос проявлял себя тоже не самым лучшим образом. Следователь купил газету и, облокотившись поудобнее на стенку киоска, ждал, пока к нему вернется хорошее самочувствие.
— Что это вы стоите у моего киоска, — спросила его киоскерша, — напился, пан, или что?
— Уж сразу и напился. Просто стою и дышу свежим воздухом, он вроде налогом еще не облагался. Смотрю на этот дом, — он показал на дом номер девятнадцать, — и думаю об этом типе. Столько денег сцапал. Сто пятьдесят тысяч!
— Не сто пятьдесят, а только восемьдесят, — поправила киоскерша.
— А я слышал, что сто пятьдесят, — упирался Малиняк.
— Раз я говорю восемьдесят, значит, знаю лучше! Ведь это все произошло почти на моих глазах. Пан Легат всегда у меня покупал газеты!
— Восемьдесят тысяч тоже неплохой куш! Повезло парню!
— Негодяй! Убил невинную женщину!
— А вы тоже могли бы заработать, если бы лучше смотрели. Мне говорил знакомый милиционер, что собираются назначить награду за сведения об убийстве. Десять тысяч злотых. Вот бы вам их получить! Сидите себе в киоске, все видите, что делается на улице, а денежки в кармане.
— Ну, вы моих денежек не считайте! Что я могла видеть? Ничего не видела, он ведь убил ее в квартире.
— В квартире? — удивился Адам. — А мне говорили, что на улице. У ворот стукнули бабку чем–то тяжелым по голове и цапнули сумку с деньгами.
— Что люди не придумают! Дома ее убили. Сама, бедняжка впустила убийцу в квартиру. А деньги были в книжке. Все восемьдесят шесть тысяч вложены в толстую книгу.
— Настоящий «Капитал».
Но киоскерша не поняла игры слов.
— Конечно, капитал. Пан Легат продал машину и хотел купить другую. Поэтому и держал их дома.
— Что ж, теперь будет ездить на трамвае.
— Хорошо вам смеяться. Такая потеря. И тещу убили.
— Как говорят, все, что ни делается — все к лучшему.
— Ишь ты, какой веселый! Видели его! — не на шутку разгневалась киоскерша, которая, по–видимому, сама была чья–то теща.
— А уж как бы мне пригодились эти десять тысяч! — Малиняк, почувствовав, что перегнул палку, сменил тему разговора.
— Мне бы тоже пригодились. Кому деньги не нужны?
— Тому, кто стащил восемьдесят тысяч. Только как его найти?
Малиняк наклонился к киоскерше и таинственно сказал:
— Раз уж вы сидите здесь целый день, вы должны были что–то заметить перед домом или на улице. Тот, кто пришел убивать, наверное, действовал не вслепую. Хорошо все обсмотрел.
— Конечно, обсмотрел.
— Вот именно. Крутился тут перед этим, ходил по улице, может, даже стоял у киоска. Стоит вам вспомнить, и деньги ваши.
— Правда?
— Мне говорил этот милиционер. Вряд ли бы он стал врать. Старший сержант не бросает слов на ветер. Десять тысяч — награда.
— Но я ничего не видела, — забеспокоилась киоскерша, — это тихая улица. Еще летом здесь есть народ, а в ноябре?
— А в день убийства? — не отставал Малиняк.
— В субботу? — припомнила киоскерша. — В субботу шел снег с дождем. Из окна мало что видно.
— А все–таки? Около одиннадцати?
— Погоди, — оживилась киоскерша, — стоял тут утром один… ну, тот, что ходил к той панне.
— Из этого дома?
— Да. Такая высокая студентка. Живет с матерью. Как только мать утром на работу, он — шмыг наверх к панне. Но последнее время я его не видела. Месяца два, а может, и больше.
— А в субботу снова был?
— Был. Теперь я вспомнила. Пришел еще до восьми.
— Вошел внутрь?
— В том–то и дело, что нет. Иначе я бы его не узнала. Такая погода, а он прогуливается по той стороне улицы, воротник у пальто поднял.
— И долго так ходил?
— Полчаса или больше. Потом, видимо, пожалел одежду и вошел в ворота.
— Девятнадцатого дома?
— Нет, напротив. Я за ним не следила, меня не интересуют чужие дочки и их кавалеры, но видела, что стоял там.
— А потом? Вошел в дом?
— Потом он исчез. Я посмотрела в ту сторону и увидела, что ворота пустые. Куда он делся, не знаю. И той панны тоже не видела. Снег шел густой, а я ими особенно не интересовалась.
Малиняк, который сам придумал историю с обещанной наградой, решил отступить. Иначе, как бы он выглядел, если бы киоскерша явилась в милицию.
— Наверное, этот парень ждал свою девушку. Мать была дома, и он побоялся подняться к ней. А девушка, как все они, обещала спуститься в восемь, а спустилась в половине девятого.
— Наверное, так и было. Он крутится около этой Ханки года два. — Старая Врублевская жаловалась, что вскружил девчонке голову, а она чувствует, что ничего хорошего из этого не выйдет.
— А больше вы никого не видели?
— Не видела. Такая была погода, что почти никто не подходил к киоску. Все старались побыстрее оказаться дома. Я вязала на спицах шапочку внуку. Так что особенно оглядывать всех мне было некогда.
Отходя от киоска, Малиняк уже знал имя и фамилию студентки, к которой приходил незнакомец. Чтобы не возбуждать подозрений киоскерши, он пошел в сторону Грюнвальдской площади. Там он свернул, и, описав круг, вернулся к дому по улице Бучка, но с другой стороны, с Мазурской. Женщина сидящая в киоске, не могла его увидеть.
Дом, который фасадом выходил на Бучка, со стороны Мазурской имел ворота, ведущие во двор. Там находилась и квартира дворника. Следователь постучал и вошел. Дворничиха или, как их еще называют, «хозяйка дома», готовила обед. Малиняк пришел к выводу, что дипломатия здесь излишня, потому что ей часто приходилось иметь дело с милицией, хотя бы со своим участковым, и поддержание хороших отношений с этой организацией было в ее интересах. Поэтому, представившись, он сразу спросил о панне Врублевской. В ответ услышал, что вдова вместе с дочерью живет на пятом этаже в комнате с кухней. Старшая работает в Городском совете, а младшая изучает медицину. По мнению дворничихи, это были спокойные жильцы, с которыми не было никаких хлопот.
— У младшей есть жених? — спросил милиционер.
— Какой там жених, — махнула рукой женщина, — задурил девке голову. Известно, молодая да глупая. На месте матери взяла бы тряпку да выгнала бы этого ухажера. Но нет, она только все жаловалась соседям, а дочке во всем уступала, потому что она «сиротка».
— Он тоже студент? Медицины?
— Нет. Он учился на инженера. А как закончил, зимой прошлого года, только его Ханка и видела. Все ходила с красными глазами а эта Данка из третьей квартиры — моложе ее, но умнее, потому что всеми парнями вертит, как хочет, так ее и называла «соломенная вдова». Весь дом смеялся.
— Но он, наверное, приезжает к ней?
— Где там! Ни разу не был. Двух слов не написал. А ведь до этого, когда уезжал на каникулы, всегда писал письма. По крайней мере, одно в неделю. Я хорошо знаю, потому что почтальон всегда у меня их оставлял, у них в квартире по утрам никого не было. Ханка каждый день приходила и спрашивала: «Пани Адамчик, есть что–нибудь для меня?» Теперь уж не спрашивает. Знает, бедняжка, что ему теперь не до этих писем. Наверное, уж давно нашел себе другую, да еще и богатую. А у этих Врублевских откуда могут быть деньги? Квартплату, правда, платят аккуратно, но даже телевизора не могут купить. Ханка все бегает по соседям.
Следователь не прерывал монолога дворничихи. По собственному опыту он знал, что больше всего можно узнать от людей, если дать им выговориться.
— А куда уехал этот молодой инженер?
— Куда–то в Силезию.
— Он был местный?
— Нет, жил в общежитии. Ханка когда–то говорила, что у его отца лесопилка под Кошалином.
— А как его зовут?
— Анджей, а фамилия… Забыла.
— Он окончил политехнический институт?
— Окончил в середине зимы, хорошо учился. Хотя и Ханка тоже неплохо. Старая Врублевская не раз говорила: «Зачем я буду вмешиваться в дела молодых? Лишь бы Ханка училась так же хорошо, как теперь».
Визит в политехнический Институт позволил Малиняку установить, что разыскиваемый им молодой человек носит имя Анджей Банашкевич. Он получал стипендию, учрежденную металлургическим заводом «Баторы» в Силезии, по окончании учебы поехал туда работать. Его постоянное место жительства — маленький городок в кошалинском воеводстве.
Следователь установил также, что Банашкевич не был зарегистрирован ни в одном из щецинских отелей, значит, либо он останавливался у знакомых, либо был в Щецине один день от утреннего до вечернего поезда. Что он делал в городе над Одрой?
Приезжал повидаться с девушкой? Виделся ли с ней? Был ли он причастен к трагическим событиям в квартире Легатов? На эти вопросы Малиняк не мог найти ответа.
Впрочем, он и не пытался ответить на эти вопросы. Он считал, что и так узнал достаточно много. Остальное — дело его начальства.
Почему молодой инженер, несмотря на дождь, почти два часа провел у ворот дома, напротив которого в это время было совершено убийство?
После возвращения в коменду Адам, согласно инструкции, написал обширный рапорт о всех своих действиях. Прочтя его, поручник Видерский вызвал Малиняка к себе и долго расспрашивал обо всех подробностях. Результатом этого был визит Малиняка и поручника в кабинет коменданта.
После этого разговора было отправлено две телефонограммы: одна в Силезию, другая — в Кошалин. Обе были идентичного содержания:
«Установить место жительства Анджея Банашкевича, инженера, работника металлургического завода «Баторы». Задержать Анджея Банашкевича и отправить в коменду народной милиции в Щецине. Дело очень срочное».
Через несколько часов был получен ответ из Силезии, что разыскиваемый Анджей Банашкевич попросил на заводе четырехдневный отпуск и выехал в неизвестном направлении. Спрашивалось, следует ли задержать Банашкевича после его возвращения в Силезию?
Чуть позднее пришло сообщение из Кошалина. Разыскиваемый Анджей Банашкевич был найден в месте своего постоянного проживания. Он задержан и ближайшим поездом будет доставлен в Щецин в распоряжение местной милиции.
Поручник Видерский посмотрел расписание поездов. По его расчетам, Банашкевич в четверг утром должен быть в Щецине.
Через четверть часа после этого в кабинет поручника вошла Ханка Врублевская, принесшая ему сообщение о двух девчушках, собирающих макулатуру и выбрасывающих ее тут же за порогом квартир.
Было несколько минут десятого, когда в кабинет поручника Романа Видерского был доставлен Анджей Банашкевич. Инженер был очень взволнован.
— Что это значит? Что это за фарс? Меня арестовывают в собственном доме без всякого приказа и под конвоем доставляют в Кошалин как какого–то преступника. В Кошалине держат несколько часов под замком и снова в сопровождении милиционера отправляют в Щецин. Такая у нас законность? А какой позор для моего отца, директора лесопилки! При всем народе приехала милиция и забрала его сына.
Поручник спокойно выслушал эти гневные слова. Задумался только над тем, что это: игра или искреннее возмущение невиновного человека?
— Прошу вас сесть, — Видерский указал на стул, — Я должен сразу вам возразить, что вы не были и до сих пор не арестованы. Просто нам необходимо было выяснить у вас определенный вопрос, поэтому нужно было как можно скорее доставить вас сюда. Отсюда те мелкие неприятности, с которыми вы встретились и о которых я сожалею. К сожалению, у нас не было иного выхода.
— Так не поступают с гражданином Польской Республики, — продолжал злиться инженер.
— Сейчас я все вам объясню, пан инженер.
В комнату вошла машинистка и заняла свое место за столиком.
— Прошу вас заложить бланк протокола допроса, — офицер немного поколебался, потом закончил, — …свидетеля.
— Ну знаете, — настроение Банашкевича нисколько не улучшалось, — теперь я должен быть свидетелем. Наверное, по какому–то дурацкому вопросу, который я вряд ли помню. Между тем, по капризу милиции меня притащили под конвоем за двести километров. Хорошо еще, что без наручников!
— Еще раз прошу вас успокоиться. Сейчас мы все выясним.
Инженер наконец уселся. Поручник внимательно к нему пригляделся. Это был красивый молодой человек, даже, может быть, слишком красивый. Он немного напоминал кого–то из известных актеров Голливуда. Рост около метра восьмидесяти, тонкая талия, тонкие черты лица, большие голубые глаза, румянец на щеках. Обращали на себя внимание длинные, как у женщины, ресницы. Многие девушки позавидовали бы такому цвету лица и ресницам. Черные, слегка вьющиеся волосы. Одним словом — красивый парень.
Одет он был исключительно элегантно. Черный плащ из какого–то импортного материала, темный костюм, сшитый по последней итальянской моде. Носки, подобранные в тон галстуку, плюс импортные туфли.
Несмотря на превратности судьбы, перенесенные им в последние часы, ночную поездку, пребывание под арестом в Кошалине, инженер Банашкевич был прекрасно выбрит и выглядел так, как будто за минуту до этого вышел из парикмахерской.
Начался допрос. Сначала прозвучали обычные вопросы, касающиеся анкетных данных. Банашкевич отвечал на них исчерпывающе, спокойным, ровным голосом. Потом поручник спросил:
— Зачем вы приезжали в Щецин в субботу? Восемнадцатого ноября.
— Это мое личное дело. Не вижу оснований посвящать в них кого–либо, тем более милицию.
— Хорошо. Мы к этому еще вернемся. Во всяком случае, вы не отрицаете, что в этот день были в Щецине.
— Я не собираюсь делать из этого тайну. Просто у меня появилось несколько свободных дней, и я выбрался домой, к родителям. По дороге, от поезда до поезда, я провел несколько часов в Щецине. Вас это устраивает?
Поручник сделал вид, что не замечает иронии.
— А вы знаете, что в этот день произошло в Щецине?
— Нет, не знаю. Щецин меня уже мало интересует. Я выехал отсюда, живу и работаю в Силезии.
— Мы знаем. На металлургическом заводе «Баторы».
— Вижу, — продолжал иронизировать Банашкевич, — что я являюсь очень важным свидетелем, раз вы так много обо мне знаете.
— Вы не ошиблись. Мы разыскивали вас и в Силезии. Вам повезло, что мы нашли вас в Кошалине, а не на заводе. Сенсация была бы куда больше, а путешествие более длительным.
— Может быть, я наконец могу узнать, о чем идет речь?
— Вы не читали газет в последние дни?
— Нет. Политика меня не интересует.
— Там пишут не только о политике. В последнее время очень много внимания уделялось одному убийству.
— Где?
— Вы ведь хорошо знаете, где. Вы стояли перед этим домом на улице Бучка в течение двух часов. Потом вошли внутрь. В соответствующее время. Когда мать Легатовой Люция Росиньска была уже в квартире и могла открыть вам дверь. Один удар по голове и все. Чем вы ее ударили?
Поручник увидел, как с лица молодого человека отхлынула кровь. Как это лицо стало бледным как мел, на лбу выступили большие капли пота. Банашкевич несколько раз пытался что–то сказать, но не мог. Складывалось впечатление, что воротничок сорочки душит его, потому что он ослабил узел галстука.
— Я… Это чушь. Я не входил туда. И не был на Бучка. Я был в институте. Мне нужно было решить вопрос с дипломом и с диссертацией.
— Неправда, — резко возразил поручник. — Мы знаем, что вы были на Бучка. С восьми часов утра вы прогуливались по тротуару этой улицы. Вы ждали прихода Росиньской. Вы прекрасно знали, что у пенсионерки–учительницы нет в субботу занятий в школе в Голенове и что она всегда приезжает в этот день в Щецин. В эту субботу она немного опоздала, потому что прямо с вокзала зашла в школу, где работает ее дочь, а потом делала покупки. Поэтому пришлось ждать дольше, чем вы предполагали. А так как шел дождь со снегом, вам пришлось укрыться в воротах дома напротив. Там вы дождались прихода Росиньской и пошли за ней наверх. У нас есть свидетели. Мы устроим очную ставку с ними, и они это подтвердят. И ваши возражения не помогут.
Инженер, даже не спрашивая разрешения, полез в карман и достал пачку сигарет и спички. Руки у него так дрожали, что он не мог зажечь сигарету.
— Это ложь, — он изо всех сил старался сохранить самообладание. — Это какое–то страшное недоразумение. Я не убивал этой женщины и не входил в этот дом.
— Но вы там были?
— Да. Признаю, что я был на улице Бучка. Я действительно прогуливался по тротуару по другой стороне улицы. И стоял в воротах, не знаю, как долго, а потом поехал прямо в институт.
— Такая хорошая была погода, что вам захотелось прогуляться, — на этот раз иронизировал поручник.
— Я не входил ни в какой дом. Стоял в воротах, потому что договорился о встрече. Но не дождался, этот человек не пришел, и я поехал в институт по своим делам.
— Странно. Вы договорились о встрече в восемь часов, а ждали целых два часа. Вместо того, чтобы подняться наверх. Мы проверили и это. Гражданка Анна Врублевская все утро была дома. И притом одна, потому что ее мать, как обычно, была на работе. Дорога на пятый этаж была вам хорошо известна. Даже если принять во внимание ваше утверждение, что вы условились с этой девушкой, то любой на вашем месте вместо того, чтобы ждать, проверил бы, дома ли она?
Анджей молчал. Он не знал, что сказать.
— А может быть, — продолжал поручник, — было иначе? Вы условились с Врублевской, что вместе обстряпаете это дельце. Она ждала внутри, а вы на улице. И кто из вас ударил Росиньскую?
— Нет, нет, это неправда. — Банашкевич вновь обрел голос и энергию, он решил защищаться. — Я ничего не знаю ни о каком убийстве. И не уславливался ни о чем с Ханкой, она не знала о моем приезде. Это какое–то ужасное совпадение случайностей.
— Что–то слишком много, пан инженер, этих странных совпадений. Для вас будет гораздо лучше, если вы скажете правду, отрицание не имеет смысла.
— Я скажу, скажу всю правду, — решился Банашкевич.
— Прошу вас. Только, пожалуйста, помедленнее.
— Я также хотел бы… Хотел бы, чтобы то, что я скажу, осталось в тайне.
— Для кого? Ведь вы даете показания в милиции по делу об убийстве.
— Я не хотел бы, чтобы об определенных фрагментах моих показаний узнала Хан… панна Анна Врублевская. Очень прошу об этом.
— Заранее я не могу вам ничего обещать. Сначала послушаем ваши показания. Разумеется, частные сведения, не имеющие ничего общего с причиной вашего допроса, могут остаться тайной.
— Спасибо. Это именно мои личные дела.
— Итак, я вас слушаю.
— Как вы, наверное, знаете, пан поручник, я учился в Щецине в здешнем, политехническом институте. Отец работает в Кошалине. Он немного мне помогал, я получал стипендию от металлургического завода «Баторы». Жил в общежитии, понемногу справлялся, хотя должен был себя во многом ограничивать. Три года тому назад я познакомился с молодой студенткой Медицинской Академии Анной Врублевской. Между нами завязались определенные отношения. Она истолковывала их несколько превратно, я же никогда серьезно к этому не относился. Просто, вы понимаете, пан поручник, молодой человек должен иметь девушку.
— Понимаю, — буркнул милиционер.
— Это было очень удобно, — Банашкевич говорил уже значительно свободнее, — мать работала, уходила утром из дома. Она не слишком меня любила, но меня это не особенно заботило. По крайней мере, до обеда матери дома не было, и я мог туда всегда прийти. Я даже занимался там, потому что в общежитии нас было несколько человек в одной комнате, это не всегда удобно.
— Что здесь общего с убийством?
— Ничего. Я же говорил, что я никого не убивал. Я хочу просто объяснить, почему я оказался в субботу на улице Бучка перед домом Врублевской.
— Продолжайте.
— Чтобы не давать повод слухам из–за своих посещений — вы понимаете, эта квартира перестроена из другой, большей, там существует общий коридор, — я обзавелся, разумеется, с согласия панны Ханки, ключом от их квартиры. Поэтому я мог войти туда в любое время и заниматься там даже тогда, когда она была на лекциях в Академии.
Инженер закурил следующую сигарету.
— Когда в марте прошлого года я получил диплом, то сразу стал думать о будущем. Я не собираюсь бедствовать всю жизнь. Для этого нужно хорошо устроиться. Поэтому, уезжая в Силезию, я оборвал эту бессмысленную связь. С моей стороны было бы идиотизмом связывать свою жизнь с девушкой, которой предстоит еще три года учиться, а затем перед ней перспектива работы в какой–нибудь больнице с зарплатой в тысячу злотых. Такая связь была хороша на время учебы в Щецине, и не больше. В Силезии передо мной открылись интересные перспективы: работа, возможность сделать карьеру. Я не хочу себя хвалить, но у меня есть способности, и мое начальство умеет это оценить. Я познакомился со множеством интересных людей. Теперь я решил жениться, обзавестись собственным домом. И стал подыскивать будущую спутницу жизни, такую, чтобы была на определенном уровне и не только не помешала бы моей карьере, но могла бы помочь. Я познакомился с одной девушкой, которая отвечает всем этим требованиям. Мы пришли к согласию как с ней, так и с ее родителями.
— И какое это имеет отношение к вашему приезду в Щецин?
— Сейчас я до этого дойду. Мои будущие родственники — люди, пользующиеся всеобщем уважением. Может быть, немного старомодные. Они богаты и решили помочь нам в первые годы нашего супружества. Мы получим квартиру, машину, моя жена будет получать определенную сумму денег на свои расходы и на туалеты. Вы понимаете, что в таких обстоятельствах я должен избегать любого скандала. А я боялся, что до этого может дойти. Ханка… панна Врублевская, такая неуравновешенная. Кроме того… Кроме того, у нее есть мои письма.
— Какие письма?
— Это была моя ошибка. Серьезная ошибка. Не могу себе этого простить до сих пор. Я поступил как идиот. За полгода до окончания института я был в Силезии на двухмесячной практике. Как раз на том заводе, где сейчас работаю. Я был тогда настолько легкомыслен, что написал панне Врублевской несколько писем. Разумеется, я ни словом не упомянул в них о нашей будущей свадьбе, но содержание и форма этих писем были таковы, что если бы они попали в руки моей невесты или ее родителей, то могли бы быть неверно истолкованы. Мне хотелось по возможности избежать недоразумений с семьей, в которую я хочу войти.
— Значит, вы боялись, что панна Врублевская будет вас шантажировать этими письмами. Так?
— Шантажировать, — инженер был осторожен, — это слишком резкое слово. Она не придавала особенного значения деньгам. Впрочем, после женитьбы, для собственного спокойствия, я был бы готов дать ей какую–нибудь сумму. Конечно, в разумных пределах. Вместо этого я хотел бы получить назад эти письма. Я боялся, что эта сумасшедшая, когда узнает о моей предполагаемой женитьбе, наделает шума. Наверняка нашлись бы «доброжелатели», которые сообщили бы ей о моих проектах. Ханку всегда окружали разные индивидуумы, которые охотно мне навредили бы, хотя бы просто со зла. Поэтому я боялся, что в один прекрасный день Врублевская, узнав обо всем, вложит эти письма в большой конверт и вышлет по адресу родителей моей невесты. И я решил вернуть эти столь важные для меня документы и поэтому приехал в Щецин.
— Повидаться с Врублевской и забрать эти письма?
— Нет. Я не хотел с ней встречаться. Я не настолько здоров, чтобы быть свидетелем чьих–то истерических выходок или рыданий. Благодарю за подобное удовольствие. У меня был ключ от квартиры, — тут Банашкевич полез в карман, вынул оттуда связку ключей, отцепил один и подал поручнику, — пожалуйста, вы можете проверить, что я не обманываю вас. Я решил войти в квартиру тогда, когда там никого и не будет, и забрать эти письма. Я знал, где они спрятаны.
— Но ведь это была бы кража.
— Ничего подобного, — обиделся инженер. — Я взял бы только письма, они мои. Я сам их написал. И имею право их забрать.
— Но зачем вы их писали?
— Я ведь уже сказал вам, что это было проявлением крайнего легкомыслия с моей стороны. Но ведь глупо было бы менять девушку за полгода до окончания учебы и в связи с переездом из Щецина. А именно тогда около панны Врублевской начал крутиться один молодой врач. Сегодня я прекрасно понимаю, что это была ошибка. Но ничего не поделаешь, так произошло. Она была очень удобна для меня и хотя не так уж красива, но имела свои достоинства. Говорю вам как мужчина мужчине.
— И вы вошли в пустую квартиру и забрали свои письма?
— В том–то и дело, что не вошел. Я утром приехал в Щецин. Позавтракал в кафе «Орбиса». Я всегда там питаюсь, прекрасная кухня. Официантка должна меня вспомнить, потому что я вошел туда сразу после восьми. Потом я пошел на улицу Бучка. Я знал, что в это время старая Врублевская уже находится в своем бюро. Но дочка должна была еще быть дома, потому что в квартире горел свет. В ноябре в восемь утра еще темно, и приходится пользоваться электричеством.
— Окна выходят на улицу?
— Да, три окна. Два окна комнаты и одно кухонное. Стоя на другой стороне улицы, я видел этот свет, а пару раз заметил даже силуэт панны Врублевской, когда она проходила по комнате. Я ждал, когда она уйдет, чтобы быстро войти в квартиру и забрать письма. Кто–то, видимо, меня заметил, потому что когда дождь усилился, я укрылся в воротах дома напротив. Ждал очень долго. Когда я уходил оттуда, было уже пятнадцать минут одиннадцатого.
— А почему вы решили больше не ждать?
— Я пришел к выводу, что у панны Врублевской, по–видимому, в этот день нет занятий, а в такую погоду ей вряд ли захочется выходить из дома. В одиннадцать часов у меня была назначена встреча с профессором в институте. А до этого я еще должен был зайти в деканат и получить свой диплом. После окончания учебы я не мог это сделать.
— Вы пошли прямо в институт?
— Я сел в такси и поехал.
— Во сколько вы были на месте? Вы помните номер такси?
— Номера не помню. Это был «опель–рекорд». Думаю, что такую машину можно будет легко найти. В институт я приехал около половины одиннадцатого.
— Кто вас там видел?
— Служащая в деканате, где я улаживал свои дела. Я встретил там также одного знакомого студента. Его зовут Мечислав Остаховский. Мы не разговаривали с ним, но поздоровались. Он торопился на лекцию. Наверное, он вспомнит этот случай. А ровно в одиннадцать я был в кабинете у профессора. Он немного опоздал и пришел минут в пятнадцать двенадцатого. Я ждал его и разговаривал с курьером. Беседа с профессором продолжалась почти до половины первого. Потом я опять зашел в деканат, где должны были приготовить мой диплом. Там мне тоже пришлось подождать. Всякие формальности и ожидание заняли время почти до двух часов. Потом я пообедал в «Орбисе» и ближайшим поездом выехал в Кошалин.
— Письма?
— Я подумал, что мне, возможно, повезет больше, когда я буду возвращаться назад в Силезию. К сожалению, теперь это уже не имеет значения. Боюсь, что я могу оказаться серьезно скомпрометирован. Это было бы фатально.
Поручник спокойно выслушал рассказ молодого человека. Отпечатанный текст своих показаний Банашкевич прочитал и подписал на каждой странице.
— Вы сами понимаете, что мы должны проверить ваши показания. До этого времени вы останетесь в нашем распоряжении.
— Под арестом?
— К сожалению, — слегка улыбнулся поручник, — у нас нет специальных помещений для таких людей, как вы. Но мы постараемся, чтобы все это длилось как можно меньше. Вы можете дать милиционеру денег, он купит вам что–нибудь из еды. Это все, что я могу для вас сделать в такой ситуации.
На этот раз Банашкевич не пытался даже протестовать. Тихий и спокойный, он вышел из комнаты, сопровождаемый милиционером.
— Вы не могли бы, пан поручник, сделать так, — сказала машинистка, собирая свои вещи, — чтобы подержать этого типа хотя бы несколько дней под арестом? Что за мерзкий тип! Как он говорил о своей невесте и о карьере, которую собирается делать! Я думала, что не удержусь от смеха.
— Я тоже охотно бы подержал его подольше, — согласился поручник. — Боюсь, однако, что мы будем вынуждены отпустить его через несколько часов. Росиньская, согласно утверждению медицины, была убита между 11.30 и 13.00. Если Банашкевич сказал правду и в это время действительно разговаривал в институте с профессором, то к такому алиби трудно придраться.
— А жаль, — вздохнула машинистка. — Этому негодяю пошло бы на пользу. Хотя бы на будущее послужило предостережением.
— Жаль, — согласился поручник.
Как и ежедневно, в четверг Ханка Врублевская точно в три часа вошла в кабинет поручника Романа Видерского.
— Приветствую моего самого лучшего сотрудника. Какие у вас сегодня открытия? — офицер сразу заметил, что девушка чем–то взволнована. — Прошу вас, садитесь.
— Несколько минут назад я виделась с Метеком.
— С каким Метеком?
— Простите. С Мечиславом Остаховским. С тем, к кому вы утром присылали милиционера.
— Ах так? — поручник сделал вид, что его не интересует это имя.
— Метек рассказал мне, что милиция спрашивала его об Анджее Банашкевиче, о его алиби в субботу.
— У этого Метека, прошу ему передать, слишком длинный язык. Ему когда–нибудь придется об этом пожалеть.
— Я понимаю. Вы подозреваете Анджея. А может быть, и меня. Как его…
— Бывшую знакомую, — закончил поручник.
— Я узнала от Метека, что Анджей был в субботу в Щецине. Наверное, хотел увидеться со мной. Возможно даже, что он был на улице Бучка, но не застал меня дома. Поэтому, видимо, встал вопрос о его алиби.
— У вас действительно большие способности, — усмехнулся поручник.
— Теперь я понимаю, почему вы согласились на мое сотрудничество с вами. А на самом деле я, по–видимому, была и есть главным подозреваемым. Вы меня арестуете?
— Еще нет, — поручник рассмеялся.
— Почему?
— Кроме прочего, еще и потому, что, как мы установили, в то время, когда было совершено преступление, вы были в Академии и сдавали коллоквиум. И получили тройку, что для такой хорошей студентки немного странно.
Ханка лишилась дара речи.
— Но он меня спросил… Я как раз только этого не знала.
— Вот видите, — Видерский был в гораздо лучшем настроении, — у милиции тоже имеются свои собственные способы получения информации. И речь не шла только о вас. Мы проверяли алиби всех жителей дома. И не только их. Этим же способом мы установили, что пан Банашкевич в этот день был в Щецине. Нужно было проверить и этот случай.
— Анджей арестован?
— Я бы этого не сказал. Просто он находится в нашем распоряжении. Разумеется, до того времени, как будут выяснены все сомнительные вопросы.
— Я догадываюсь, зачем Анджей хотел со мной встретиться. Вероятно, ему были нужны эти письма, — девушка вынула из сумочки большой серый конверт. — Вот они. Я давно бы их ему отослала, если бы знала его адрес. Может быть, вы ему их отдадите?
— Хорошо, я отдам их пану Банашкевичу.
— Наверное, это все. — Девушка встала.
— На сегодня. Надеюсь, что завтра получу от вас новые сообщения. А я, в свою очередь, смогу проинформировать вас о тех двух девчушках, о которых мы узнали благодаря вам. Мы работаем над этим. Вы понимаете, что мы должны действовать очень осторожно.
— Но наше сотрудничество, видимо, уже закончилось?
— Наоборот. Я считаю, что оно только начинается.
— Но вы меня подозревали?
— Может быть. Сначала подозреваются все. Освобождение людей от подозрений — именно в этом заключается наша работа. Поэтому я бы хотел, чтобы наше сотрудничество продолжалось.
Девушка улыбнулась.
— Я согласна. А Анджею, пожалуйста, скажите, что он давно мог забрать свои письма. Мне они не нужны.
Поручник сделал вид, что не заметил, как при этих словах чуть–чуть изменился ее голос.
— Итак, до завтра, до трех часов.
— Еще одно, панна Ханечка. Вы когда–то потеряли ключик. Мы нашли его и возвращаем вам. — Говоря это, поручник подал ей ключ, который забрал у Анджея Банашкевича.
Девушка взяла ключ, покраснела и молча вышла из комнаты.
— Промах, пан прокурор, — поручник подал прокурору Витольду Щербинскому протокол допроса Банашкевича.
Тот быстро прочитал документ.
— Мы все проверили. Этот тип располагает неопровержимым алиби. Мы должны его отпустить.
— Не слишком симпатичный тип. Эта ваша Ханка слишком легкомысленно доверила ему свои чувства. Вы проверили, у нее имеются эти письма?
— Она принесла их в милицию и попросила передать Банашкевичу.
— Вы их прочли?
— Я не мог читать чужую корреспонденцию без санкции прокурора.
— Ее вы не получите. Даже если будете просить об этом.
— Не буду.
Оба мужчины рассмеялись.
— Я отдам ему эти письма перед освобождением. Сегодня вечером, чтобы он успел на поезд до Катовиц.
— Бог с ним. А как наши дела?
— Сейчас у нас остался только один след — эти две девочки. Они находятся под наблюдением. Возможно, завтра дело дойдет до их допроса.
— Как они себя ведут?
— Сегодня вместо школы пошли в кино. Вчера Ирка не выучила математику и получила двойку. Кроме этого — ничего. Болтаются по улицам до позднего вечера. Никаких контактов со взрослыми не наблюдалось. Надеюсь, что завтра узнаем все подробности. У нас есть капитан Хелена Осиньская, специалист по разговорам с несовершеннолетними. Она их возьмет в оборот.
— А вы изучали преступления, совершенные в этом районе Щецина? — Прокурор помнил обо всем.
— Да. У нас уже есть результаты. Я как раз хотел вам об этом доложить. Это довольно спокойный район. Много лет здесь не было никаких преступлений. Встречались только кражи, большинство из которых раскрыто. Есть только одно интересное наблюдение. Время от времени случались довольно интересные кражи. Владельцы квартир замечали, что из их квартир таинственным образом исчезали драгоценности и деньги, и ничего больше. Причем потерпевшие даже не могли точно установить, когда их обокрали. Преступник проникал в квартиру, забирал наличные или золото, не оставляя никаких следов. Кража обнаруживалась только тогда, когда для чего–то требовались деньги или когда хозяйка, открыв шкатулку с драгоценностями, обнаруживала там пустоту.
— Интересно.
— Преступники найдены не были, хотя ущерб часто бывал довольно серьезным. Они не оставляли после себя никаких следов, отпечатков пальцев, также не было замечено, что кто–то подозрительный крутился поблизости. Весьма загадочные истории.
— А замки?
— Наши специалисты их исследовали: никаких царапин, повреждений, следов отмычек.
— Да. Квартирных воров трудно обнаружить.
— Мы тоже так думали. Но две кражи исключили эту гипотезу. Один раз кража произошла в квартире бездетных супругов. В другой раз кража произошла тогда, когда все семейство выехало в Закопане и дома оставался только один мужчина. Ни один из пострадавших не имел ни постоянной, ни приходящей прислуги. В течение пяти лет совершено семь таких краж. Последняя была в июне.
— Загадочная история, — согласился прокурор, — но вряд ли здесь есть какая–то связь с нашей. На улице Бучка преступник попал в квартиру, потому что жертва сама отворила ему дверь.
— Подобного преступления в этом районе не было.
На следующий день Ханка не пришла. Это было даже хорошо, потому что поручник был в плохом настроении. Согласно плану, на одной из улиц Щецина были задержаны две девочки и немедленно доставлены в коменду. Маленькие хулиганки сразу утратили весь свой апломб, хотя на улице при задержании вели себя не самым лучшим образом. Во время беседы с капитаном Осиньской они с плачем признались во всем. Поскольку девочки учились плохо, родители ограничивали их в карманных деньгах. И чтобы раздобыть немного денег на кино или на сласти, девочки ходили по квартирам и говорили, что собирают макулатуру, бутылки, корки от апельсинов. Корки покупал один кондитер, а бутылки они сдавали в магазин.
— А для чего выбрасывали макулатуру? — спросила пани капитан.
— Потому что она тяжелая, а нести ее надо далеко. И платят только злотый за килограмм. Это невыгодно. За каждую бутылку дают злотый в любом магазине. А за корки пан кондитер платит аж по тридцать злотых за килограмм. И еще может угостить пирожным. Но люди дают мало корок. Легче всего достать макулатуру. Когда не было бутылок, мы иногда брали и бумагу, но редко.
— Но зачем вы спрашивали макулатуру?
— Потому что если не скажешь, что мы собираем для школы макулатуру, то ни бутылок, ни корок люди давать не хотят. Поэтому начинать всегда лучше с макулатуры, — объяснила маленький психолог.
После долгой беседы специалист по несовершеннолетним пришла к выводу, что девочки сказали правду и больше ничего у них узнать не удастся.
Таким образом, после шести дней следствие вернулось к отправной точке. Никаких следов. Никаких подозрений. Напрасно поручник высылал на разведку «дитя Щецина» — Адама Малиняка и других. Все они вернулись ни с чем.
Прокуратура нервничала, а дело не трогалось с места. Убийца Люции Росиньской все еще ходил на свободе, а украденные восемьдесят шесть тысяч злотых канули, как камень в воду.
В субботу появилась Ханка Врублевская. Она была уже в хорошем настроении. Настроение же поручника Видерского было все еще подавленным. Он проклинал тот день, когда ему поручили вести это дело. У девушки тоже не было никаких новых сообщений. Однако она не считала себя побежденной. Теперь она сама начала задавать вопросы офицеру милиции:
— Вы приехали на Бучка сразу после известия о преступлении?
— Первым туда приехал патруль на радиомашине. Я приехал на десять минут позже вместе с оперативной группой.
— В квартире что–нибудь трогали?
— Пани Легатова сказала, что она вообще не входила в квартиру. А после прибытия милиции уже никто в нее не входил. Кроме того, никто ни к чему не должен был прикасаться до приезда оперативной группы.
— Вы видели на столе в кухне продукты?
— Видел.
— Что там было?
— Лежало масло, какая–то ветчина, курица. Если вам нужны подробности, можно посмотреть в протоколе. Эти продукты Росиньская купила по просьбе дочери.
— Они лежали на столе? Завернутые в бумагу?
— Ветчина была в бумаге или в бумажном пакете. Масло в фирменной упаковке. Курица в целлофане, как ее продают в магазинах.
— В чем это пани Росиньская принесла?
— В сетке. Сетку мы нашли сверху в ее сумочке.
— Это очень интересно.
— Не вижу в этом ничего интересного. А собственно почему вы меня допрашиваете?
— Узнаете в свое время, — таинственно сказала Ханка.
Напрасно поручник пытался выяснить у нее, что она видит в этом интересного, Ханка позволила себя пригласить на чашку кофе, но к этой теме больше не возвращалась. Впрочем, и поручник предпочел говорить о чем–нибудь другом.
В воскресенье в кафе в Замке было много народа. Компания молодежи тоже явилась в полном составе. Даже Данка приехала из Жидовиц.
Ханку приветствовали, как триумфатора. Однако когда Ханка рассказала приятелям, что след, ведущий к двум юным хулиганкам, оказался фальшивым, лица у многих вытянулись.
— Надо придумать еще что–нибудь, — решил Метек. — Ханка, пораскинь мозгами.
— Уже пораскинула. У меня есть одна, очень необычная версия. Но я должна провести один эксперимент. Поможете мне?
— Спрашиваешь!
— Сделаем это сейчас. Каждому из вас я опишу ситуацию, а вы искренне ответите мне, что бы вы сделали в этой ситуации.
— Хорошо. Начинай.
— Но с каждым из вас я буду разговаривать отдельно. Пусть никто не подслушивает. А кто вернется за столик, пусть не рассказывает, о чем я его спрашивала. Согласны?
Ханка уселась за один из свободных столиков вдали от компании. Девушки и юноши по очереди подходили к ней. Каждому из них она задавала один и тот же вопрос: «Ты входишь домой с сеткой, полной продуктов. В сетке лежат: курица в целлофане, кусок масла в упаковке, ветчина в бумаге и сосиски в бумажном пакете. Что ты будешь делать?»
Молодые люди отвечали по–разному. Некоторые пытались отделаться шуткой. Метек заявил, что сначала съел бы ветчину, закусил сосисками и не отказался бы от масла.
Ответы девушек, наоборот, были идентичными. Именно такими, каких и ожидала Ханка.
Когда детектив–любитель вернулась к столику, на нее обрушился град вопросов.
— Зачем тебе это нужно?
— Это что, какое–то вступление?
— Признайся, что ты нас просто разыгрываешь.
Девушка дала слово, что относится к эксперименту очень серьезно и что он прекрасно удался. Но ответить, зачем он понадобился, не захотела. Пообещала только, что, вероятно, через неделю сделает настоящее открытие и «утрет нос этому надутому поручнику». Он перестанет над ней смеяться!
— Я пришла к выводу, — сказала Ханка Врублевская, — что преступления можно разделить на две группы. Те, которые являются очень сложными и запутанными, я назвала бы женскими преступлениями. А те, которые примитивнее и проще, — мужскими.
— Разделение по половому признаку? Что ж, можно согласиться и с такой концепцией, — согласился поручник Видерский. — Признаю, что иногда женщина может совершить более изощренное преступление, чем мужчина.
— Нет. Речь идет не о поле преступника. Скорее о поле того, кто расследует преступление. Есть преступления, которых мужчина не раскроет, потому что слишком глуп, слишком примитивно и шаблонно мыслит. Он просто не замечает проблему и не может сделать нужных выводов из известных фактов. А некоторые из них даже не привлекали к себе его внимания. Только поэтому наша милиция такая бездарная. Если бы вы приобщали к своей работе больше женщин и не использовали их только в качестве машинисток, результаты вашей работы могли бы быть гораздо лучше.
Поручник весело слушал эти высказывания. Ну и малышка! Она все больше ему нравилась. Уже не в первый раз она кидалась в атаку на мужчин. Эта неприязнь к представителям противоположного пола явно была результатом истории с этим дураком из Силезии.
— У нас очень высокая раскрываемость преступлений, — заметила она. — Что ж, иногда и вам, мужчинам, что–то удается.
— Вы сегодня что–то очень враждебно к нам настроены. Считаете всех мужчин кретинами. Правда?
— Нет, может быть, не всех. Это было бы преувеличением. Но вы должны согласиться со мной, что женщина гораздо умнее и наблюдательнее. Впрочем, сейчас я вам это докажу.
Офицер милиции развеселился еще больше.
— Я весь внимание. Слушаю вас.
— Что вы делаете, пан поручник, когда возвращаетесь домой с сеткой, полной продуктов? У вас в ней лежат: курица в целлофане, ветчина в бумаге, сосиски в бумажном пакете и масло в фабричной упаковке.
— Ну, во–первых, я не ношу продуктов в сетке. Это бы прекрасно выглядело: офицер милиции в мундире и сетка с продуктами в руке. Я пользуюсь портфелем.
— Типично мужское рассуждение. Какая разница между сеткой и портфелем? Сетка даже удобнее, потому что пустую ее можно спрятать в карман. Но вы не хотите этого понять. Хорошо. Ваши покупки лежат в вашем любимом портфеле, и вы входите в квартиру. Что дальше?
— В моем холостяцком хозяйстве я редко покупаю кур. Ни в целлофане, ни без него.
— Но ветчину и сосиски, а также масло случалось вам хоть раз в жизни покупать?
— Ну… Да.
— Предположим, что в вашем портфеле лежит все это, кроме курицы. Что вы делаете, войдя в квартиру?
— Раздеваюсь.
— А портфель?
— Ставлю его куда–нибудь. В прихожей на столике или в комнате на стол.
— А продукты?
— Когда они мне понадобятся, тогда и выну их из портфеля.
— У вас есть холодильник?
— Да, такой маленький.
— Хорошо работает?
— Очень хорошо.
— Если бы эти же вопросы я задала женщине, например, той красивой в чине капитана, которую несколько раз встречала в этом здании, ответы были бы совершенно иными.
— Мы можем это сделать, — поручник снял телефонную трубку, набрал номер. — Очень тебя прошу, Хеля, зайди на минутку ко мне.
Через несколько минут дверь открылась, и на пороге появилась капитан Хелена Осиньская.
— Вы не знакомы, — поручник представил их друг другу.
Видя удивление Осиньской, поручник поспешил с объяснением.
— Панна Ханка помогает нам в деле об убийстве на улице Бучка. Это именно она нашла тех двух девчушек, с которыми ты беседовала. Теперь у панны Врублевской есть новая идея. Она пытается доказать, что все мужчины, во главе со мной, обычные тупицы.
— Разве это нужно доказывать? — Осиньская сразу включилась в шутливый разговор. — По–моему, достаточно на тебя посмотреть.
— Благодарю. Во всяком случае, панна Ханка проводит один эксперимент. Задала мне один вопрос. А теперь хочет задать его тебе.
— Пожалуйста.
— Вы возвращаетесь домой с полной сеткой продуктов. Там находятся: курица в целлофане, масло в обычной упаковке, ветчина в бумаге, сосиски в пакете. Что вы делаете дальше?
— Открываю холодильник. Распаковываю сетку. Помещаю продукты в холодильник, закрываю холодильник. Сетку кладу туда, где обычно она лежит,
— Вот! — обрадовалась Ханка. — Так сделает любая женщина! Но мужчины не понимают и не замечают этого. Пан поручник, у которого имеется холодильник, держит ветчину и масло в портфеле на столе. Он только что сам это сказал.
— Вы поймали меня. Разумеется, я спрятал бы продукты в холодильник.
— Эксперимент окончен? — спросила пани Осиньская.
— Да. Этот вопрос я задавала нескольким мужчинам. Каждый отвечал так же, как и пан поручник. Спрашивала также женщин.
Их ответы были всегда одними и теми же. Каждая женщина после прихода домой убирает продукты на место.
— Не понимаю, зачем это вам нужно, — улыбнулась пани капитан, — но вижу, что эксперимент удался. Ну, а я убегаю. Работа ждет.
— Я тоже не понимаю, почему вы задаете эти вопросы, — повторил Видерский после ухода Осиньской. — Из спортивного интереса? Шутки ради? Дело, которое я веду, совершенно не располагает к веселью.
— Как всякий мужчина, вы не умеете проигрывать.
— Оставим шутки. Дело очень серьезное. У вас есть что–то новое?
— Я не шучу. А новое? Как раз на него я вам и указываю. Я не видела пани Росиньской после трагедии, но бьюсь об заклад, что на ногах у нее были боты или сапоги. Да?
Поручник вынул из ящика стола конверт. В нем была пачка фотографий. Он достал одну из них и показал девушке. Это был снимок убитой женщины. Она была одета в юбку со свитером, чулки и высокие боты.
Ханка взглянула на фотографию и вернула ее офицеру.
— Я не ошиблась. На ногах у нее боты.
— Не понимаю, о чем идет речь.
— Ничего не поделаешь. Я вижу, что должна вам все подробно объяснить. Если бы на вашем месте сидела женщина, она давно бы уже поняла, к чему я веду.
— Благодарю. Вы сегодня очень язвительно настроены.
— Прошу вас представить себе: в квартиру входит пожилая женщина, хозяйка дома. На улице ужасная погода. Идет дождь со снегом. Эта женщина, приехала из маленького провинциального городка, где грязи еще больше, чем в Щецине. Потом она много ходила по городу. Теперь она отперла дверь и стоит на пороге. Мать знает, что ее дочь любит, чтобы в доме был порядок, чтобы паркет блестел, как зеркало. Что же она будет делать в квартире дочери? Вначале снимет испачканные боты. На снимке виден маленький коврик, лежащий у двери. По–видимому, от домашних требуется, чтобы они меняли обувь сразу после входа. Вы, без сомнения, найдете там целую коллекцию домашней обуви.
— Да. Припоминаю, что стояли там какие–то домашние туфли. Даже несколько пар.
— Ничего странного, ведь в доме живут пять человек, да еще мать часто приезжает. У нее также должны быть там домашние тапочки. И вас не удивляет, что Люция Росиньская погибла в тот момент, когда на ногах у нее были боты, между тем как продукты лежали в кухне на столе?
— Это прежде всего говорит о том, что убийца вошел в квартиру почти сразу же после нее. Было так: Росиньская открыла дверь, вошла в квартиру и в этот момент услышала звонок. Не успела ещё снять свои боты.
— Но успела уже пройти через всю квартиру, длинный коридор и всю кухню. Там она выложила продукты, оставила их на столе и вернулась обратно, чтобы открыть дверь тому, кто пришел? И все это сделала, расхаживая в грязных ботах по натертому паркету? Да, я забыла еще об одном, еще успела снять пальто и повесить его на вешалку в прихожей. Типично мужское рассуждение.
— Ну да. Что–то здесь не сходится, — офицер милиции серьезно заинтересовался рассуждениями девушки.
— Разумеется, не сходится. Вы же сами видите, что так быть не могло.
— Они могли войти вместе. Преступник ждал ее на лестнице. Она знала его, и они оба вошли в квартиру. Он, вероятно, как–то это объяснил. Хотя бы просьбой воспользоваться телефоном.
— Допустим, что вы правы, и события в квартире Легатов развивались именно так. Они входят вместе. Он идет к телефону. Аппарат находится в центре квартиры, в столовой. А Росиньская начинает свой путь на кухню и обратно. И все это в грязных ботах.
— Это мог быть человек незнакомый. Рассказал ей какую–нибудь сказку, например, что должен срочно вызвать «скорую помощь». Тогда понятно, почему Росиньская не стала разуваться, она не теряла из виду постороннего человека.
— В таком случае, она прошла бы через прихожую и остановилась в дверях столовой, ожидая, пока тот мужчина позвонит. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы она разрешила ему воспользоваться телефоном. В обоих магазинах в нашем доме есть телефоны, которыми можно воспользоваться. А за углом находится будка с телефоном–автоматом.
— А почему вы думаете, что это был мужчина?
— Об этом свидетельствует сила удара.
— Удар мог быть нанесен рукой молодой, сильной женщины.
— Например, Ханки Врублевской!
Видерский рассмеялся.
— Вы снова возвращаетесь к нашему разговору в четверг.
— Нет, я только хочу доказать, что в этом деле мужчина не может заметить всех фактов и сделать из них соответственных выводов. Впрочем, я докажу вам, что убийца наверняка был мужчиной.
— Пока я не могу понять, что дает нам анализ поступков Росиньской. Что из того, что она вела себя не так, как обычно ведут себя женщины? И не так, как она сама вела себя в квартире дочери? Это никак не меняет того обстоятельства, что она была убита, а из квартиры исчезла большая сумма денег.
— Да, — согласилась Ханка. — Этот факт действительно ничто не может изменить, но зато меняется очередность всех остальных фактов. Попробуйте, пан поручник, определить ход событий.
— Каких событий? Убийства? Ограбления? Что я должен определять?
— Вы сами признаете, что поведение Росиньской перед смертью было странным и нетипичным для женщины. Вот здесь вы и совершаете серьезную ошибку.
— Какую?
— Вы предполагаете, что в квартиру сначала вошла Росиньская, а потом ее убийца.
— Но это же очевидно!
— Нет. Поведение Росиньской нетипично. А если признать, что было наоборот и что это преступник первым пришел в квартиру, тогда все логично объясняется.
— Это невозможно!
— Это не только возможно, а совершенно точно. Предположим: преступник проникает в пустую квартиру Легатов. Не знаю, как он это сделал. Открыл замок отмычкой? Подобрал какой–то ключ? Это не так важно. Главное, что он оказался в квартире. Он ищет деньги, выворачивает ящики, вытаскивает из стеллажей книги. Знает, что деньги спрятаны где–то здесь. И вдруг он слышит, что кто–то пытается ключом открыть входную дверь. Что делает убийца?
— Прячется?
— Разумеется. Он встал сразу за дверью, так, чтобы входящий в первый момент его не увидел. В квартиру входит пожилая женщина. Может быть, он даже знал Росиньскую? Наверное, да. В прихожей всегда царит полумрак, и женщина не заметила преступника. А когда она стала запирать дверь, убийца нанес удар. Росиньская мертвой упала на пол. В руке она держит сумку с продуктами. Бандит снимает со своей жертвы пальто, вешает в прихожей. Берет сетку с продуктами, идет на кухню и выкладывает все на стол. Он мужчина, и ему даже не приходит в голову, что женщина поступила бы иначе и сразу спрятала бы все в холодильник. Затем он возвращается в прихожую и прячет сетку в ее сумочку. Где вы нашли сумочку?
— Она висела на вешалке, рядом с пальто.
— Еще одно доказательство моей версии. В доме своей дочери мать не повесит сумочку на вешалку. Женщины вообще не вешают сумочек на вешалку. Запомните это на будущее. О ботах убийца, вероятно, забыл. Мужчины очень неохотно меняют обувь, входя в квартиру. Наш преступник, видимо, не был исключением, поэтому не обратил внимания на ноги своей жертвы. Что вы можете мне возразить? Все те факты, которые вы также сочли достаточно странными, теперь получили свое объяснение.
— Да. Признаю, что все это звучит очень правдоподобно, но зачем преступнику было делать все это?
— Это легко объяснить. Причин могло быть несколько.
— Каких?
— Хотя бы вопрос алиби. Преступник, может быть, вышел сразу же после совершения преступления. Тогда ему достаточно было сойти вниз в пивную, опереться о прилавок и простоять в этом положении до половины второго. Вы бы его уже не смогли обвинить в убийстве.
— Но в момент совершения убийства он находился на месте преступления.
— Да, но только в тот момент. Зато, как известно, квартира была тщательно обыскана. Это должно было занять, по крайней мере, час. А на этот час наш предполагаемый убийца имел неопровержимое алиби. Любой суд бы его оправдал.
— Вы правы.
— Или предположим, что он хотел скрыть, что имеет ключи от этой квартиры. Я хорошо помню, что кроме обычного замка там есть еще засов–замок типа «ейл». Когда–то я читала о способах отпирания замков. И мне кажется, что в этом случае открыть дверь отмычкой было довольно трудно и заняло бы много времени.
— Замок в дверях и засов для хорошего специалиста не представляет никакой сложности, другое дело, замки, как вы сказали, типа «ейл». Их действительно почти невозможно открыть отмычкой. Разумеется, фабрики, выпускающие эти замки, используют только около двухсот вариантов, и поэтому, имея комплект ключей такой фабрики, этот замок можно было открыть.
— Но это требует времени. Трудно орудовать в чужих дверях и не привлечь внимания соседей. У нас в доме много жильцов, и по лестнице постоянно кто–то ходит. У убийцы должны были быть все ключи, поэтому он открыл дверь очень быстро.
— Если принять вашу гипотезу.
— А вы в ней еще сомневаетесь?
— Она довольно логична, признаю, но все же весьма фантастична.
— Если она логично объясняет все факты, значит, она правдива.
Ханка задумалась.
— Что ж, возможно, я могла бы доказать, что все произошло именно так, как я предположила.
— Каким образом?
— Не забывайте, что я будущий врач. И хотя, как вы успели заметить, по коллоквиуму я получила тройку, но по анатомии у меня всегда были пятерки. Так вот, удар был настолько силен, что это привело к травме черепа и мгновенной смерти, ему должно было сопутствовать значительное кровотечение. Впрочем, и на снимке видна лужа крови на полу. Нужно было бы проверить, остались ли на пальто убитой какие–нибудь следы крови, хотя бы микроскопические капельки. Что стало с этим пальто? Его осматривали?
— Нет, — поручник несколько замешкался. Если девушка права, милиция совершила ошибку.
— А где оно находится?
— После вскрытия тело было отдано родственникам. Так же поступили и с одеждой, которая была на ней в момент смерти. Пальто вообще во внимание не принимали. Оно осталось на вешалке. Надеюсь, что пани Легатова еще ничего с ним не сделала.
Поручник схватился за телефонную трубку и отдал распоряжение немедленно выслать машину в квартиру Юзефа Легата и привезти пальто, которое было на Люции Росиньской в день смерти.
— И как вы пришли ко всем этим выводам? — повернулся он к девушке.
— Это просто женская логика. Я ведь уже говорила вам, что преступления можно условно разделить на две группы. Первая, где и мужчинам удается что–то установить, и вторая, более сложная, где только женщина может что–то узнать. А отправной точкой для меня был кусок масла.
— Кусок масла?
— Да. Масла. В нашем доме очень тепло. Центральное отопление прекрасно работает. Кроме того, внизу работает пекарня. Стены всегда горячие, температура в комнатах колеблется от двадцати трех до двадцати пяти градусов. И в такой жаре кусок масла лежит на столе, когда рядом стоит холодильник? Ведь уже через два часа это масло было бы несъедобно. Я хорошо знала пани Росиньскую, часто бываю в квартире Легатов, и у меня не могло уместиться в голове, что пани Росиньская оставила масло на столе. Зачем? Вынуть масло из сетки и положить его на стол займет столько же времени, как и положить его в холодильник. Я долго думала над этим и постепенно пришла к своей гипотезе.
— Я просто восхищен. Вы меня убедили.
— Но я сама не была в этом уверена. И поэтому решила провести эксперимент. Мы с приятелями каждое воскресенье встречаемся в кафе. И в последний раз я всех по очереди спросила, что бы они сделали, принеся домой продукты. Молодые люди говорили всякую ерунду, так же, как и вы, пан поручник.
— Благодарю вас.
— Не за что. Это факт.
— С сегодняшнего дня я, приходя домой, сразу буду мчаться к холодильнику.
— Только, пожалуйста, не засовывайте туда весь портфель, а выньте из него продукты. Этого будет достаточно.
— Ну я попал вам на язык! Так что с вашим опросом?
— Про молодых людей я уже сказала. А вот девушки все сказали одно и то же. Положат продукты в холодильник. Это меня окончательно убедило, и я со своей теорией пришла к вам.
В комнату вошел следователь Кардась, которого поручник посылал на улицу Бучка. Девушка узнала его.
Это был тот самый милиционер, который два раза допрашивал ее в доме в день убийства.
Следователь держал в руках сверток. В нем было синее дамское пальто, уже довольно поношенное.
— Оно висело в шкафу, пан поручник, — докладывал Кардась. — Легатова уже собиралась подарить его этой Попеле. Уборщица просила ее об этом. Даже хотела купить.
— Но ведь пани Росиньская была маленькая и худая, а пани Попела, по крайней мере, раза в два толще, — удивилась Ханка.
— Это правда, но Легатова говорила, что Попела хотела его подарить своей племяннице. Говорила, что после перелицовки оно будет выглядеть, как новое.
Поручник взял пальто в руки. Все трое внимательно вглядывались в синюю ткань.
— О, — заметил Кардась, — вот тут, пониже воротника, продолговатое пятно. Что–то стирали мокрой тряпкой.
— Если это кровь, анализ это сразу покажет. На воротнике, сбоку имеются маленькие пятнышки. Как бы засохшие капельки.
— Пальто отправим на анализ. Если будет необходимо, отошлем его в Варшаву в Институт криминалистики, — добавил поручник.
— Не думаю, чтобы это потребовалось, — заметила Ханка. — Этих пятнышек здесь достаточно много, и они выглядят относительно свежими. При таких обстоятельствах даже я или мои коллеги по академии могли бы определить, кровь это или что–то иное, не говоря уж о ваших специалистах.
— Займитесь этим, Кардась, отнесите пальто на анализ. Пусть, если можно, установят и группу крови.
— Браво, панна Ханка! — после ухода милиционера поручник похвалил девушку, — Завтра у нас будут результаты анализов. Если они будут положительными, тогда я буду готов поверить даже в теорию о мужских и женских преступлениях, а также публично признать себя побежденным детективом–любителем.
— У меня в голове вертится еще какая–то мысль. Знаете, как иногда человек что–то вспоминает и не знает, приснилось ему это или существовало в действительности.
— А что вы вспоминаете?
— Это даже нельзя назвать воспоминанием. Это началось тогда, когда я уже окончательно убедилась в правильности моей гипотезы. И начинает меня страшно мучать.
— А что такое?
— Теперь мы знаем, что преступник вошел в квартиру до пани Росиньской. Экспертиза установила, что смерть наступила не раньше одиннадцати тридцати, значит, убийца находился на месте преступления раньше.
— При условии, что ваша теория верна, — заметил поручник.
— Голову даю на отсечение. Следовательно, убийца мог войти в квартиру значительно раньше.
— Вы думаете об Анджее Банашкевиче?
— Нет. Я не думаю, чтобы он был способен на это.
— Его алиби неоспоримо при любой концепции совершения преступления. В момент смерти пани Росиньской он находился в институте. Это мы знаем совершенно точно. С половины одиннадцатого до двух он не покидал здания института.
— Я согласна с вами, но вы еще не знаете, что я делала до ухода на экзамен. Около пятнадцати — двадцати минут десятого я спускалась вниз.
— Вы выходили из дома, и Банашкевич вас не заметил? Мы же знаем, что в это время он стоял у ворот.
— В том–то и дело, что я не выходила из дома. Я сошла только вниз, в пекарню, купила хлеб и вернулась наверх. Ни Анджей не мог меня заметить, ни я его.
— Вы видели кого–нибудь на лестнице?
— У меня такое впечатление, что между первым и вторым этажом я прошла мимо какого–то человека и что сразу после этого услышала звук ключа, поворачивающегося в замке.
— Это был мужчина или женщина?
— Я вообще не уверена, что там кто–то был, может быть, мне потом все это приснилось. Я не помню никаких подробностей, и только в моем воображении маячит силуэт человека, идущего по лестнице, и тихое щелканье замка.
— Если вы действительно кого–то видели и слышали, как этот кто–то потом отпирал двери, то он не мог подняться выше, чем на второй этаж. Прежде чем он дошел бы до третьего, вы были бы уже в пекарне. Это мог быть кто–то, идущий в квартиру напротив Легатов. Там живут… — поручник начал искать в протоколе.
— Семейство Дублей.
— Вот именно, — припомнил поручник, — он шатен, с большим носом, красивая супруга, две дочери. Мы допрашивали их.
— Когда меня начало мучать это… — Ханка не могла подобрать подходящего слова, — …видение, я зашла к Дублям и спросила, не приходил ли кто–нибудь к ним в это время.
— Никого не было?
— Пани Дубель прекрасно помнит, что в это время была одна в квартире. Муж и дочери, Дануся и Ева, уходят из дома около восьми утра. Пани Дублева работает с одиннадцати. Она категорически утверждает, что не выходила из квартиры и никто из домашних или посторонних к ним не приходил.
— Значит, вы видели убийцу! — сказал поручник.
— Или все это приснилось.
— И все это вы сами открыли? — Пани Попела не могла сдержать свои чувства. — Вот уж хозяева удивятся. Мне бы никогда ничего подобного…
— Только благодаря вам мне и пришла в голову эта мысль. Это же вы рассказали мне, что масло, ветчина и курица лежали на столе.
— И макароны тоже.
— Я совсем забыла об этих макаронах, — призналась Ханка, — но самое главное здесь было масло. Кто бы оставил масло в кухне на столе, когда там так жарко?
— Оно было уже совсем мягкое, когда я пришла. Еще немного и совсем бы растеклось, — признала уборщица. — Но как вы, панна Ханя, не побоялись пойти в милицию?
— А чего я должна была бояться? Там очень милые люди, — рассмеялась девушка, — а тот поручник, который ведет расследование, так даже очень красивый.
— Где там, какой уж он красивый! На человека смотрит, как на преступника. Я бы никогда сама к ним не пошла. Когда обокрали супругов Здановских, целые шесть недель не было ни одного дня, чтобы кто–нибудь из них не приходил и не мучал честных людей. А вызовы в милицию! Некоторых они вызывали даже по нескольку раз.
— Вы тогда работали у этих Здановских?
— Боже сохрани! Тогда бы они и мне не дали покоя! Ходила туда в тот дом убираться, как и у супругов Легатов.
— А этих преступников поймали?
— Поймали, — подтвердила Попела. — Конечно, поймали, но прежде чем их нашли, сколько перетаскали невиновных людей. А зачем?
— Пани Попела, вы так мне помогли тогда с этим маслом, может быть, и теперь нам удастся что–нибудь сделать. Как вы думаете, если этот бандит вошел в пустую квартиру, у него, наверное, был ключ?
— Хороший вор любой замок откроет. Когда обокрали Жонгилло, это было еще в Лиде, он спал в одной комнате, а воры обокрали все остальные. Все замки пооткрывали. Кусок проволоки и все!
— Милиция говорит, что это не так просто сделать. Эти замки в квартире Легатов нельзя открыть куском проволоки.
— Ну раз вошел, значит, открыл, — философски заметила уборщица.
— Открыл, потому что у него были ключи. А знаете, пани, по–моему, я видела этого преступника, когда спускалась в пекарню.
— Что вы говорите, панна Ханя! Вы должны в костеле поблагодарить Бога, что он и вас не убил!
— Это было на лестнице. Между первым и вторым этажами. На лестницах, вроде бы, пока людей не убивают.
— Это правда. А как он, проклятый, выглядел?
— Если бы я это помнила. Меня уж и милиция постоянно об этом спрашивает. Да я к тому же не знаю, может быть, мне это приснилось? Стараюсь вспомнить и ничего не припоминаю.
— Может быть, еще вспомните?
— Постараюсь. Но я все время думаю, ведь этот бандит должен был каким–то способом раздобыть ключи от квартиры.
— А как бы он это сделал?
— Не знаю. Я думаю, что пани Попела снова мне поможет!
— Я бы хотела, моя золотая, от всей бы души хотела. Но как?
— Сколько комплектов ключей имеется в доме?
— Четыре. Только четыре. Один — у пана инженера, второй — у пани Янины, а два других — у Збышека и Малгоси. У меня нет ключей, потому что мне они не нужны. Я прихожу на работу утром, пока пани инженерова еще не уйдет на работу. И никогда не заканчиваю до обеда. Четыре больших комнаты, пятая около кухни, маленькая, где сейчас спит Малгося, и кухня. Это все убрать, паркет натереть… Тут каждый день хватало бы работы. Малгося хорошая девочка, хотя бы в своей комнате убирает. Но Збышек и Михась? У них всегда как после битвы. И хотя пани инженерова и заставляет ходить в тапочках, но полы так загваздают, что и два раза в неделю можно натирать.
— В такой большой квартире, — дипломатично согласилась Ханка, — хватило бы работы и для четырех рук. Интересно, а где носит ключи пан Легат?
— У него есть такой кожаный футляр. Потянет за ремешок, и ключи сами спрячутся в середину. Збышек подарил отцу на именины.
— А пани инженерова, наверное, держит ключи в сумочке?
— Всегда в сумочке, — подтвердила Попела.
— А Збышек и Малгося?
— Малгося носит в портфеле с книжками, а если выходит из дома после школы, так тоже в сумочке. А уж Збышек, где придется, в карманах. Недавно, месяца два назад, кто–то звонит в дверь. Открываю, а это он. «Потерял, — говорит, — ключи».
— В школе?
— Нет. На искусственном катке.
— Но «Лодогриф» был заморожен только в октябре.
— Может, и в октябре. Я уж не помню.
— Ключи нашлись?
— Через два дня пан Дубель принес их. Этот пан Дубель такой старый, а еще ходит на каток, как мальчишка. А еще носит какую–то штуку, как для выбивания пыли.
— Ракетку. Пан Дубель играет в теннис.
— Вот именно. Старый, а строит из себя молодого. Никакого стыда! Дети уже взрослые…
Ханка с трудом сдержала смех.
— А откуда пан Дубель взял эти ключи?
— Когда Збышек их потерял, то ходил и искал их. Спрашивал о них всех, кто работает на этом катке. Они нашли их только через два дня и отдали пану Дублю. Он там бывает каждый день. Наверное, ему за это платят.
— Платят? Почему?
— Люди приходят на него смотреть. Волосы седые, а катается в штанишках на льду, наверное, каток от этого получает большой доход. — На этот раз Ханка не выдержала и фыркнула.
— Пан Дубель входит в правление теннисного клуба. И на льду он вовсе не катается в коротких штанишках.
— Раз он в правлении, — заявила пани Попела, — то тем более ему должны платить. Даром бы он не стал этого делать. Уж не такой он дурак. Немного помешан на этих… на этом спорте, но честный человек. А почему вы всем этим занимаетесь, панна Ханя? Какую–нибудь награду обещали?
— Никакой! Но я очень любила пани Росиньскую. Это была такая милая старушка.
— Ой, правда–правда, святая женщина. А этот поручник, что волком на людей смотрит, вам, панна Ханя, наверное, понравился? Потому хотите ему помочь?
Ханка даже покраснела.
— Ну что вы, — защищалась она, — он такой зазнайка! Я только хотела бы, чтобы этого бандита поймали. Раз он один раз убил, может убить и еще.
— В Катовицах есть такой вампир. Он, вроде бы, даже написал правительству, что убьет тысячу женщин. И вроде бы уже сотни две убил.
— Это все сказки, пани Попела.
— Ну я уж не знаю, люди так говорят.
— Да, — вспомнила девушка, — а ваш муж не замечал, что в нашем доме перед убийством крутился кто–нибудь подозрительный? Ведь пан Попела часто бывает в нашем доме.
— Когда нужно что–нибудь исправить, так и приходит, но не так уж часто. Он обслуживает целых два района. Домов много, а он один на все улицы. Нет дня, чтобы какая–нибудь труба не лопнула или кто–нибудь кран не свернул. Даже ночью покоя не дают. А что делать, когда вода льется? Должен вставать и идти.
Ханка знала, что сосед Легатов по лестничной клетке заканчивает работу в три и возвращается домой одной и той же дорогой. Как будто случайно она вышла ему навстречу. Когда они шли вместе в сторону дома, пан Дубель заметил:
— Я слышал, что вы очень интересуетесь этим убийством.
— Я любила пани Росиньскую и хотела бы, чтобы преступник был пойман. Мне даже удалось добиться небольших результатов.
— Да? Каких же!
— Я обратила внимание милиции, что они совершили ошибку, признав, что убийца вошел в квартиру после прихода туда пани Люции. На самом деле было наоборот.
Девушка рассказала, каким образом она пришла к такому выводу. Пан Дубель не мог скрыть своего удивления.
— Фантастично! У вас есть, как я вижу, способности в этой области. Вам надо было идти не в медицинский институт, а сразу поступать в милицию.
— Вот тогда бы я уж наверняка ничего не достигла. Сидела бы за столом с бумагами или, в лучшем случае, занималась делами несовершеннолетних.
— Там есть очень интересные проблемы.
— Благодарю вас, я предпочитаю медицину. Все расследования в милиции ведут мужчины. Я никогда не слышала, чтобы этим занималась женщина.
— Несмотря на равноправие, работающая женщина находится в худшем по сравнению с мужчинами положении.
— Поэтому я предпочитаю медицину.
— Зато в этой профессии, в основном, заняты женщины. Скоро мужчина–врач будет редкостью. Однако, возвращаясь к вашей теории, преступник мог попасть в квартиру при условии, что у него были ключи.
— Именно это наиболее загадочная часть этой истории, — согласилась Ханка, довольная тем, что разговор идет по тому плану, который она наметила. — Там целых три замка. Отмычкой их не откроешь. Такая операция длилась бы слишком долго. Вроде бы Збышек около месяца назад где–то потерял ключи.
— Подождите, подождите, — припомнил пан Дубель, — это же я принес Легатам эти ключи. Збышек потерял их на «Лодогрифе». Их нашел один из работников катка и отдал мне.
— Может быть, Збышек не потерял ключей, а просто кто–то их у него украл, чтобы сделать дубликаты.
— Такие способы добывания ключей, по–моему, встречаются только в криминальных романах.
— Во всяком случае, то, что бандит вошел в квартиру Легатов, — это факт.
— Да, — согласился Дубель. — Ключи нашли в раздевалке под шкафчиком. Наверное, они выпали у мальчика при переодевании и упали под шкафчик.
— Или кто–то украл их, а потом подбросил туда.
— Могло быть и так, — согласился мужчина, — но трудно найти того, кто это сделал. В это время на катке находится несколько десятков, если не сотен людей.
— Ключи забрал убийца.
— Или его сообщник. Однако я не возьму на себя его поиски. Оставлю это вам, панна Ханечка, и милиции.
Девушка поймала и Збышека. Мальчик подтвердил, что потерял ключи. По рассеянности положил их в дырявый карман. По–видимому, они выпали на пол в раздевалке, когда там было много народа. Их потом нашли под шкафчиком.
— А может быть, их у тебя кто–нибудь украл?
— Зачем? Ведь они же нашлись, — мальчик был удивлен. — Я всегда запираю шкафчик на замок, а ключ от него ношу с собой. Ничего никогда не пропадало, а ключи бы украли?
— А кто из знакомых был тогда с тобой на катке?
— Было несколько ребят из нашего класса. Девочки тоже были, но из десятого. Делали вид, что с нами незнакомы. Их несколько, но я их не знаю, только внешне, и не знаю, как зовут.
Больше Ханка от Збышека ничего не узнала. На другой день ключи нашлись, их принес пан Дубель и отдал мальчику.
Когда Ханка появилась в коменде милиции, поручник Роман Видерский выглядел несколько смущенным. Ему было стыдно признаться, что на пальто Росиньской найдены следы крови. Кровь была той же самой группы, что и у убитой, и не было никаких сомнений, что теория студентки Медицинской Академии подтвердилась. Пальто висело на вешалке, куда его повесил преступник уже после преступления. У него не было времени тщательно стереть с него пятна крови, поэтому он только протер воротник мокрой тряпкой. Он рассчитывал, что никто не будет проверять пальто убитой, раз оно висит на вешалке в прихожей. И не ошибся. Если бы не наблюдательность студентки и то, что он оставил масло на столе в кухне, никто не заинтересовался бы этим пальто.
— Ну что, Фома неверующий, убедились, что и женщины могут на что–то пригодиться, — торжествовала Ханка, — я и без результатов анализа была уверена, что не совершила ошибки.
— Пан прокурор Щербинский хотел бы с вами поговорить. Он звонил и просил, чтобы я вас привез к нему.
— В качестве подозреваемой?
— В качестве эксперта–консультанта.
— Что ж, приказ есть приказ. Поедем.
— Это не приказ, а только просьба пана прокурора.
— Не знаю я всех ваших условностей. Нечто подобное вы сказали и об Анджее. Что он не арестован, а просто находится в вашем распоряжении. Это ведь не изменило того факта, что он был на какое–то время лишен свободы.
Прокурор Витольд Щербинский произвел на девушку хорошее впечатление. Во–первых, потому, что не скрывал своего удивления ее открытием и, может быть, даже преувеличивал его значение для дальнейшего расследования.
— А теперь чем вы нас удивите? — допытывался он. — Я подозреваю, что у вас в запасе есть какая–то новая сенсация.
— Сенсации никакой нет, — смеялась девушка, — но я пытаюсь найти ключи.
— Какие ключи?
— Откуда убийца раздобыл ключи, с помощью которых проник в квартиру?
— А вы думаете, что у него были ключи?
— Так утверждает пан поручник.
— Я знаю эти замки. Осматривал их во время выезда на место преступления. Специалист высокого класса долго мог подбирать отмычки, чтобы проникнуть внутрь. А на такой людной лестничной клетке, — объяснял офицер, — это невозможно.
— Я выяснила, — сказала Ханка, — что существовали только четыре пары ключей. Один экземпляр находится у хозяина квартиры, и он никогда с ними не расстается. Другой экземпляр носит в сумочке пани Легатова. Также малоправдоподобно, что убийца имел доступ к ее сумочке. Остальные два экземпляра находятся у старших детей супругов Легатов — Малгоси и Збышека. Збышек учится в восьмом классе, Малгося — в десятом. Малгосю я хорошо знаю, это милая, аккуратная девочка. Ключи от дома она носит или в портфеле, или в сумочке. Совсем другая картина у Збышека. Как все ребята в этом возрасте, он немного взбалмошный и несобранный. Недавно он потерял свой комплект ключей на катке.
— О! — заинтересовался поручник. — Они меняли замки?
— Нет, потому что ключи нашлись на другой день. Упали под один из шкафчиков в раздевалке, и пан Дубель принес их и отдал мальчику.
— Кто это такой? — спросил прокурор.
— Ближайший сосед Легатов, живет на этом же этаже.
— Поинтересуйтесь им, — прокурор повернулся к Видерскому.
Поручник вынул блокнот и начал его перелистывать.
— У всей этой семьи есть алиби. Он не покидал бюро. Дочери тоже работали. Жена вышла из дома за час до убийства и, как обычно, была в магазине.
— Нельзя подозревать супругов Дублей, — возмутилась Ханка.
— Мы не подозреваем их, только хотим проверить алиби, как и остальных жильцов вашего дома, не исключая вас.
— Постарайтесь узнать, кто тогда был на катке? Может быть, это нам поможет.
— Не думаю, — заметила Ханка. — Ключи пропали почти месяц назад. Точной даты Збышек не помнит. На каток он ходит почти каждый день. Я спрашивала его о знакомых, но он замечает только приятелей из школы. И кроме того, утверждает, что у него дырявый карман и поэтому ключи упали на пол.
— Это выглядит правдоподобно, — согласился поручник. — Это преступление совершил не новичок. Преступник прекрасно знал домашний уклад семейства Легатов, знал о продаже автомобиля. Стало быть, он должен происходить из круга близких либо просто знакомых семьи. Если бы кто–то такой ходил на каток, мальчик наверняка бы его запомнил. Поэтому я склонен предполагать, что убийца воспользовался ключами Легата либо его жены.
— Это невозможно, — возразила Ханка. — Пан Легат носит их в футлярчике, который получил на именины от сына. И на этом кольце держит ключи не только от квартиры, но и все остальные: от стола дома и на работе, а раньше и запасной от машины.
— Для специалиста получить оттиски ключа — одна минута. Достаточно прижать его к куску пластилина. Пан Легат мог на минуту положить свои ключи на столе или даже оставить их в его замке. А преступник, несомненно, хороший специалист, потому что, как мы знаем, ключи сделал подходящие. А сделать ключ для замка типа «ейл» не такое уж простое дело.
— Еще легче преступнику было бы получить оттиски с ключей пани Легатовой, — заметил прокурор, — Женщины постоянно оставляют везде свои сумочки. Вынуть ключи, а потом подбросить их назад не представляет никакой трудности для человека, который вне всяких подозрений. А преступник, наверное, до сих пор пользуется в глазах обитателей улицы Бучка безупречной репутацией. Поэтому нашему расследованию так трудно найти, какую–нибудь зацепку, что, разумеется, нисколько не уменьшает успех панны Ханки.
— Вы совершенно правы, пан прокурор, — сказал поручник, — поэтому это дело нам так трудно дается, что преступник — любитель, который, впрочем, хорошо заметает следы и которого никто не подозревает в участии в преступлении.
— Что его никто не подозревает, с этим я согласен, — заявил прокурор, — но не думаю, чтобы он был таким уж любителем, как вы думаете. Напротив, благодаря открытию пани Ханки, я бы связал его со всеми этими таинственными кражами. Они несколько лет происходят в этом районе и до сих пор не раскрыты. Я считаю, что нам нужно к ним вернуться. Может быть, теперь мы найдем какую–то путеводную нить, которая тогда ускользнула из нашего поля зрения. Впрочем, чем больше преступлений такого рода, тем большим материалом располагает следствие. Нужно все это забрать из архива и заново изучить.
— Пан прокурор, вы предполагаете, что те преступники и этот убийца один и тот же человек? — удивился поручник.
— Каждый преступник обычно использует одну и ту же схему совершения преступления. И использует ее до тех пор, пока не попадется.
Поручник усмехнулся.
— Об этом мы, в милиции, хорошо знаем. Поэтому я и не могу связать убийство на улице Бучка с кражами, совершенными в этом районе.
— Почему? Ведь мы теперь уже знаем, что преступник попал в квартиру с помощью поддельных ключей. Это соответствует тому, что было и во всех семи случаях ограблений. Что до этого он никого не убил, это только стечение обстоятельств. Никто не мешал ему в работе. На улицу Бучка наш преступник также пришел без намерения совершить убийство. Он решился на это, видя, что оказался пойманным на месте преступления.
— Я согласен со всем этим, пан прокурор, — сказал поручник, — есть, однако, существенная разница в технике совершения преступления. Во время тех семи ограблений преступник старался не оставлять никаких следов преступления. Каждый предмет и каждый комплект белья лежали на своем месте. Жильцы этих квартир в течение иногда длительного времени не подозревали о том, что их обокрали. Это было сделано очень хитро. А на улице Бучка все было совершенно иначе. Преступник не только не пытался скрыть следы своей деятельности, но также с удивительным вандализмом уничтожал вещи хозяев. Стол открыл топором, совершенно не считаясь с тем, что приводит его в негодность, хотя того же самого результата мог бы достичь, отжав замок острием топора, без таких ужасных повреждений. Разбил зеркало. Вырывал из переплета книги. Поломал позолоченные рамы, в которых находилась дорогая картина Масловского. Разумеется, конверт с деньгами мог быть спрятан и там. Этот тайник довольно часто используют, но зачем уничтожать картину и ломать рамы? И это существенная разница.
— Наверное, он нервничал, что не может найти деньги. Искал их все более раздраженно. Возможно, этим можно объяснить его поведение, — вмешалась Ханка.
— А что ему было нервничать? О приезде Росиньской он не знал. Напротив, зная распорядок жизни живущих в этой квартире, а он должен был его знать, он мог быть совершенно уверен, что аж до двух часов он может спокойно хозяйничать в пустой квартире. Впрочем, уничтожение книг, картин, выбрасывание белья из шкафов занимает гораздо больше времени, чем спокойные поиски.
— Да, это правда, — признал прокурор.
— Кроме того, есть еще одно отличие. Тоже весьма значительное. Тот преступник или те преступники не брезговали никакими дорогими вещами. В двух квартирах забрали даже меха. В четырех прихватили серебро, не говоря уж о драгоценностях. Преступник с улицы Бучка охотился исключительно за наличными. Он оставил в квартире ценных вещей на много тысяч злотых.
— Однако я все–таки хотел бы познакомиться с документами, касающимися тех краж. Пришлите мне их, пожалуйста. Я их изучу.
— Завтра они будут у вас. Конечно, я тоже их просмотрю. Может быть, я действительно ошибаюсь? В этом деле я боюсь делать какие–то предположения. Особенно в присутствии панны Врублевской. Она готова разбить меня в пух и прах, чтобы доказать, что мы, мужчины, не годимся для ведения следствия.
— Хорошо, что вы это наконец признали! — рассмеялась Ханка, — Как детектив–любитель, как пан поручник меня постоянно называет, я хотела бы обратиться с одной просьбой. Не знаю только к пану прокурору или пану поручнику?
— Пожалуйста, о чем идет речь?
— Я хотела бы иметь список этих таинственных краж.
— Может быть, вы хотите прочитать протоколы следствия? — спросил прокурор. — Правда, это нарушение правил, но, во–первых, эти дела уже закрыты, а, во–вторых, вы оказали следствию такие большие услуги, что для вас мы можем сделать исключение.
— Благодарю вас, пан прокурор. Но в этом нет необходимости. Мне будет достаточно имен ограбленных, их адресов и дат ограблений.
— Вижу, что наш Шерлок Холмс женского рода снова что–то задумал, — рассмеялся прокурор. — Остерегайтесь, поручник.
— Может быть, все не будет так уж плохо и милиции что–нибудь удастся. А что касается списка, о котором идет речь, то завтра, когда мы увидимся, я вам его вручу.
Однако назавтра Ханка Врублевская не пришив в обычное время в кабинет, где ее напрасно ждал поручник Видерский. Девушка, как обычно, возвращалась домой во втором часу, прямо с занятий она спокойно поднималась наверх. На втором этаже перед квартирой Дублей кто–то стоял. Видимо, он только что нажал на кнопку звонка и ждал, пока откроют дверь. Мужчина не обратил ни малейшего внимания на проходящую мимо девушку и вообще стоял к ней спиной.
Ханка также не приглядывалась к нему, но, когда начала подниматься по ступенькам на третий этаж, услышала за собой тихие, легкие шаги. Тогда она резко повернулась, и это спасло ей жизнь.
Она увидела поднятую для удара руку с зажатым в ней предметом из светлого металла. Под шапкой не было лица, только что–то черное. Девушка страшно закричала и инстинктивно подняла руку, стараясь таким способом заслонить голову. В эту же самую секунду на нее обрушился удар. Она почувствовала ужасную боль и без сознания упала на ступени лестницы.
Первая услышала шум Дануся, дочка Дублей. У нее был как раз свободный день после дежурства. Она находилась в комнате недалеко от входной двери. Но когда она ее открыла, на лестничной площадке уже не было нападавшего. Не слышала она также, чтобы кто–то сбегал вниз либо поднимался на верхние этажи. Только у подножья лестницы, сразу у двери, ведущей в квартиру Дублей, лежала без сознания Ханка Врублевская.
Ее ужасный крик услышали и другие. С третьего этажа также прибежали жильцы этой части дома. Бесчувственную девушку внесли в квартиру Дублей и положили на диван. Женщина старалась привести ее в чувство. Один из мужчин позвонил и вызвал «скорую помощь». Машина приехала через несколько минут.
После беглого осмотра врач установил, что потеря сознания наступила вследствие сильного удара по голове. Девушку немедленно поместили в машину и отвезли в больницу, так как существовала опасность перелома черепной кости и сотрясения мозга. К счастью, рентген не подтвердил этих опасений. Поднятая рука и теплая шапка в значительной мере ослабили силу удара. Врач «скорой помощи», согласно предписаниям, сообщил об этом случае в милицию.
В коменде милиции имя Анны Врублевской благодаря ее сотрудничеству с поручником Видерским было хорошо известно, поэтому об этом случае ему сразу сообщили. Роман Видерский поехал в больницу и получил там информацию, что жизни девушки ничего не угрожает и что в течение полутора–двух часов она придет в себя. Из больницы поручник поехал на улицу Бучка, чтобы начать следствие по другому, к счастью, не удавшемуся преступлению.
К сожалению, и теперь нельзя было найти каких–либо следов, которые помогли бы милиции в обнаружении преступника. Пани Дублева, которая первой отреагировала на крик в коридоре и сразу поспешила туда, показала, что в момент, когда она открыла дверь своей квартиры, на лестнице царила полная тишина. Нанеся удар, он, по–видимому, молниеносно улетучился и, прежде чем девушка отперла замок двери, успел уже сбежать со второго этажа вниз.
Один из следователей отыскал несколько детей, которые в это время играли на тротуаре недалеко от дома. Маленькие свидетели категорически утверждали, что никто чужой не выбегал и не выходил из подъезда. Но преступник мог и не пытаться уйти этим путем. Стоило ему выйти во двор, пройти через него и выйти через ворота на улицу Мазурскую, чтобы затерять все следы.
Жители верхних этажей, которые появились почти одновременно с Данусей, никого подозрительного также не заметили.
С улицы Бучка поручник вернулся в больницу. Ханка уже пришла в себя. У нее немного болела голова, но больше ей досаждала разбитая рука. К счастью, и здесь кость была не повреждена. Девушка просилась домой, но врачи даже не хотели об этом слышать. Обещали, что через три–четыре дня после проведения тщательного расследования и при отсутствии осложнений согласятся выписать ее из больницы.
— Повезло мне, — храбрилась Ханка, — у детектива–любителя оказалась быстрая реакция, но рука чертовски болит.
— Как это произошло, панна Ханя? — допытывался поручник.
— Ха! Если бы я знала! Оказывается, гораздо легче быть наблюдательной в делах, которые тебя не касаются, чем в собственных, поэтому я ничего не знаю.
— Начнем с самого начала. Что вы делали утром?
— Вышла около девяти и пошла в академию.
— Вы не заметили, что кто–то крутится поблизости?
— Нет. Никого не было.
— Вы спустились по лестнице одна или с кем–нибудь?
— Одна. Передо мной сошел сосед с четвертого этажа, но я с ним не разговаривала. Я мало его знаю. Он живет здесь только около четырех лет, а мы с самого начала.
— Что было дальше?
— Лекции закончились без четверти час. Из академии я пошла прямо домой.
— И снова никого не заметили?
— Никого. Поскольку день был хороший, на улице играли дети. Некоторые из нашего дома, другие из соседнего. Их было человек десять.
— Встречали ли вы каких–нибудь знакомых?
— Нет. Никого.
— Хорошо. Что было дальше?
— Я вошла в подъезд и стала подниматься по лестнице наверх. На втором этаже перед квартирой Дублей стоял какой–то мужчина.
— Как он выглядел?
— Я не приглядывалась к нему. Он не бросался в глаза. Стоял ко мне спиной. По–видимому, ждал, когда ему откроют дверь. Я даже хотела ему сказать, что в это время в квартире Дублей никого нет.
— Были. У пани Данки Дубель был свободный день, она сидела дома, поэтому первая пришла к вам на помощь. Но утверждает, что к ним никто не звонил. Этот мужчина был высокий?
— Выше меня.
— Это мало о чем говорит. Для женщины вы достаточно высокая. Наверное, метр семьдесят пять…
— Даже семьдесят семь.
— Но мужчину такого роста мы считаем невысоким. Он намного был выше вас?
— По–моему, нет. Скорее всего, среднего роста.
— А комплекция?
— Не знаю. На нем был свободный плащ.
— Какого цвета?
— Темного. Может быть, коричневого?
— Может быть или наверное?
— Может быть.
— А цвет волос?
— Я не видела. У него на голове была шапка. Кепка. Наверное, темная, по–моему, черная. Еще одно, воротник у плаща был поднят.
— Он не обернулся, услышав ваши шаги?
— Нет, все время стоял спиной.
— А потом?
— Я прошла мимо него, не обращая на него внимания, и начала подниматься выше. И тогда услышала за собой шаги. Очень тихие. Именно поэтому я обернулась. Шаги были слишком осторожные, он просто крался.
— Вы увидели его?
— Когда я повернулась, он был уже около меня. Я сразу увидела поднятую руку. Он держал в ней что–то светлое.
— Топор? Молоток? Кусок железа?
— Скорее всего кусок железа, во всяком случае, не топор. Я подняла руку над головой и начала кричать. Я не смогла, однако, защититься, потому что получила и по голове, и по руке, она у меня болит больше. А дальше я уже ничего не помню. В глазах у меня потемнело, я почувствовала, что падаю. Очнулась уже на кровати в больнице.
— А лицо этого мужчины? Глаза?
— У него не было лица. Это было самое страшное. Под козырьком кепки было только какое–то черное пятно без глаз, без рта. Только смутный контур носа.
— Может быть, так?
Поручник вынул из кармана шелковый женский чулок и натянул его на лицо. Девушка вздрогнула.
— Да, именно так. Теперь я могла бы поклясться, что это был пан поручник, — принужденно рассмеялась она.
— К счастью, у меня есть алиби, — офицер сказал это наполовину шуткой, наполовину серьезно.
— У него был чулок на лице. Теперь я понимаю…
— Я думаю, — добавил Видерский, — что у бандита была маска. Когда вы прошли мимо него, одним движением он стянул ее со лба на лицо и, вынув лом или кусок железа из кармана плаща, бросился за вами в погоню. Но сделал это слишком шумно. Ему не пришло в голову снять ботинки. Если бы он был в одних носках, вы не услышали бы его шагов.
— Наверное, — согласилась девушка, — я обратила внимание именно на тихие шаги. Если бы он делал это более открыто, кто знает, обратила ли бы я внимание на то, что кто–то идет за мной?
— Ну что ж, в этой ситуации я даже не спрашиваю, могли бы вы его узнать.
— Нет.
— Я уже был на улице Бучка, чтобы по горячим следам о чем–нибудь узнать, но потерпел неудачу. Преступник как бы растворился в воздухе. Никто не видел, как он выходил из дома, никто не слышал шагов на лестнице бегущего вверх или вниз. Кстати, очень хорошо, что вы так закричали. Преступник побоялся закончить свое черное дело. Не стал рисковать, нанося второй удар, хотя, как видно, ему очень хотелось бы, чтобы вы отправились на тот свет.
— Именно этого я не могу понять. Почему он хотел меня убить? Ведь никаких ценностей я с собой не ношу. И дома у нас нет ничего ценного. Мама с трудом сводит концы с концами.
— Вряд ли мотив убийства носил корыстный характер, — ответил поручник.
— Значит, это месть за то, что я занялась этим делом и что–то смогла выяснить?
— Если даже предположить, что убийца знает о вашем открытии, месть малоправдоподобна. И поэтому, кстати говоря, меня интересует, говорили ли вы кому–нибудь о нашем сотрудничестве и о своих выводах.
— Об этом знает вся моя компания. Ведь это они заставили меня пойти в милицию. А о результатах я никому не говорила кроме пани Попелы и пана Дубля.
— Благодарю вас, достаточно! Итак, знают все. Тайна, доверенная двум, доверена тысячам. Мне не пришло в голову предупредить вас, что следует соблюдать полную тайну. Но разве я мог предположить, что вы можете быть такой наивной и легкомысленной? За что вы заплатили собственной головой, в буквальном смысле этого слова.
— Значит, это все–таки месть.
— Нет. Просто страх. Преступник либо опасается, что после первых открытий вы можете совершить следующие, которые уже могут привести к его разоблачению, либо опасается…
— Чего?
— Того, что вы назвали своим «видением». В день, когда произошло преступление, вы спускались по лестнице и встретили кого–то, поднимающегося наверх. А именно преступника. Он вас знает и живет под угрозой, что вы запомнили его или что можете вспомнить, кто это был. Поэтому он предпочел не рисковать.
— Да, это был сильный удар, — рассмеялась девушка, — но у меня, как видно, есть везение.
— Думаю, что есть. Его даже гораздо больше, чем ума.
— Нельзя обижать больных, — защищалась Ханка.
— Ладно, не буду. Но я теперь совершенно убежден, что это был не сон, а что вы действительно видели убийцу. И больше того, что вы должны его знать. Если бы вы могли вспомнить, кто поднимался тогда наверх, дело было бы окончено.
— Ничего не выйдет. Я столько раз уже пробовала. Безрезультатно.
— Попытайтесь еще раз. Здесь, в больнице. Несколько дней полного покоя могут дать необходимый результат.
— Сейчас «несколько дней»! Самое позднее завтра я отсюда выйду. Или еще сегодня вечером.
— Об этом не может быть и речи. В больнице вы в безопасности. Когда вы уйдете отсюда, Мы позаботимся о вас. В худшем случае дадим на несколько дней охрану.
— Охранника? Чтобы за мной ходил? Покорно благодарю, я не согласна.
— Как хотите. Не сомневаюсь, что прокурор Щербинский даст согласие на то, чтобы взять вас под стражу, — поручник говорил это почти серьезно. — Это будет даже лучше. Один раз этому типу не удалось вас устранить, кто знает, не попытается ли он еще раз.
— А мой список? — напомнила Ханка.
— Принесу его вам завтра. Сюда, в больницу. Теперь иду к прокурору, должен доложить ему обо всем, — сказал поручник и простился с больной.
Прокурор Витольд Щербинский внимательно выслушал рассказ офицера милиции о покушении на Анну Врублевскую.
— Это значит, — заявил он, — что убийца находится в кругу лиц, вращающихся поблизости от этого дома на улице Бучка. Это либо один из его жильцов, либо человек, присутствие которого там не внушает ни малейшего удивления. Кроме того, этот поступок явно свидетельствует о том, что наш преступник впал в панику. Он чувствует себя в серьезной опасности и боится, что в любой момент его могут разоблачить, и опасается, что ключ к этой загадке находится в руках девушки. Поэтому хотел заставить ее замолчать раз и навсегда.
— Мы должны будем обеспечить ей какую–нибудь охрану после выхода из больницы. Она, правда, не хочет об этом и слышать, мне пришлось даже припугнуть ее арестом, но я не думаю, что это ее окончательное решение.
— Разумеется, — подтвердил прокурор, — хотя я сомневаюсь, чтобы убийца захотел повторить нападение. Ведь это огромный риск с его стороны.
— В этой ситуации ему нечего терять. Если бы его поймали сразу после убийства Росиньской, у него могло быть оправдание, что он убил из–за страха, ведь она застала его на месте преступления. Он бы утверждал, что действовал в состоянии аффекта, не понимая, что делает. Теперь такие объяснения не помогут. Нападение на Врублевскую было хладнокровно спланированной попыткой убийства.
— Вы правы, — согласился прокурор, — он сжег за собой все мосты. Я рассчитывал на его следующие ошибки. Удивляет меня только то, что он смог так быстро оттуда исчезнуть. Никто его не видел, никто не слышал даже его шагов.
— А может быть, он и не пытался убежать.
— А что же? Растворился в воздухе? Поручник…
— Просто еще раз воспользовался ключами от квартиры Легатов.
— А вот это мне не пришло в голову.
— Я думаю так, — сказал поручник. — Когда преступник пришел к выводу, что необходимо убить Врублевскую, пришел утром на улицу Бучка. Я говорю «пришел», хотя не исключаю, что он живет в этом же доме. Здесь он открыл квартиру Легатов и вошел внутрь. Стоя у окна, он следил за девушкой. Увидел ее идущую по улице, вышел из квартиры Легатов, но не запер дверь, а только прикрыл. Встал у дверей соседней квартиры, делая вид, что только что позвонил туда, и ждал свою жертву. Он ударил ее и снова скрылся у Легатов, на этот раз заперев дверь. Переждал переполох в прихожей этой квартиры, а когда все были заняты спасением девушки, спокойно вышел из дома.
— Это был огромный риск с его стороны.
— Напротив. В этой ситуации это был наименьший риск, какой он мог выбрать. Он хорошо знал, что с утра до половины третьего квартира стоит совершенно пустая, за исключением того дня, когда там убирает Попела. Это прекрасный пункт наблюдения. На улице или на лестничной площадке его могли заметить и узнать. В квартире же он был в полной безопасности. А после нападения дорога до этой квартиры была самая короткая, всего два прыжка. Ничего удивительного, что пани Дубль, которая первой выбежала на лестницу, никого не увидела и не услышала шагов убегающего.
— Может быть, на этот раз он оставил в квартире Легатов какие–то следы, позволяющие выйти на него?
— Вы недооцениваете его, пан прокурор. Он слишком ловок и осторожен. Я посылал туда Кардася. Он ничего там не обнаружил. Все обитатели квартиры, Легаты и их дети, не заметили ничего, что свидетельствовало бы о чьем–то пребывании в их квартире.
— Им, однако, нужно сменить замки.
— Надеюсь, что Кардась убедил их в этом. Впрочем, это не сможет им помочь.
— Почему?
— Раз преступник уже один раз раздобыл ключи от их квартиры, то в случае необходимости сделает это и в другой. Ведь он принадлежит к числу знакомых Легатов и стоит вне всяких подозрений. Я уверен, что на улице Бучка его знает много людей, включая и панну Врублевскую. Это была основная причина нападения. Его никто не замечает, потому что все просто привыкли к его постоянному присутствию.
— Это необязательно. Он, возможно, знакомый Легата либо его супруги, хотя бы по работе. Это не исключено.
— Это не было исключено до минуты нападения на Врублевскую. А сейчас эта гипотеза отпадает, поэтому круг людей, среди которых может находиться убийца, значительно сузился. Я считаю положительным результатом его нападение. Ведь коллеги по работе Легата или его жены совершенно не знали пани Врублевской и могли не бояться, что она узнает их.
— Вы правы, поручник.
— И кроме этого есть еще один аргумент. Панна Ханка не нашла ничего лучшего, как рассказать о своих открытиях уборщице Попеле и соседу Легатов, Дублю. Известие, естественно, разнеслось по всему дому. Убийца почувствовал себя в опасности, когда узнал, что Ханка сотрудничает с нами. Отсюда вывод, что убийца либо живет в этом доме, либо поддерживает контакт с жильцами этого дома.
— Эта Попела рассказала об открытии панны Ханки прежде всего своим хозяевам. А те могли об этом рассказать и у себя на работе.
— Такая возможность существует, — поколебался поручник, — но коллега пана Легата или учитель из школы пани Легатовой не знают распорядка дня панны Врублевской, Они не знали бы, что девушка обычно возвращается домой в такое время, когда квартира на втором этаже стоит пустой и может служить вначале наблюдательным пунктом, а затем местом укрытия. Впрочем, мы проводили тщательное расследование. Как у Легата, так и у его жены есть алиби, которые на сегодняшний день мы снова проверяем.
В эту минуту зазвонил телефон. Прокурор поднял трубку и отдал ее офицеру милиции.
Видерский взял трубку, произнес несколько фраз и закончил разговор.
— Это звонили из коменды, — объяснил он. — Только что мне звонила Ханка Врублевская. Она хотела поговорить со мной. Когда узнала, что меня там нет, просила, чтобы меня отыскали и передали одно сообщение. Ханка вспомнила, что плащ, который был надет на мужчине, совершившем нападение на нее, является собственностью Юзефа Легата.
— Это просто неправдоподобно, — воскликнул прокурор, — хотя и не такое случается в этом не самом лучшем из миров. Обокрасть самого себя и убить тёщу. Ужасно!
— Нет, пан прокурор. Этого не могло быть. Мы проверяли также алиби Легатов. У обоих все в порядке.
Только через шесть дней Ханка Врублевская смогла покинуть больницу. Удар оказался очень сильным, а его результаты более серьезными, чем это показалось вначале.
Все это время поручник Роман Видерский лихорадочно вел расследование. Было установлено, что плащ, которым воспользовался. убийца, висел в квартире Легатов на одной из двух вешалок, стоящих в прихожей. В карманах плаща ничего не было обнаружено.
Поиски человека, который не имел бы алиби из числа жителей дома или коллег по работе супругов Легатов, тоже ни к чему не привели. Зато в это же самое время произошло нечто, что снова поставило на ноги всю милицию. На улице Мазурской одну из квартир занимали супруги Мария и Тадеуш Ивановские. Старший сын их год назад закончил юридическое отделение университета им. Николая Коперника, после чего уехал на стажировку в Гданьск. Младший, Гжегож, учился в одиннадцатом классе и готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Ивановский работал в Управлении порта. Его жена — в Городском совете.
В этот день Гжегож вернулся домой из школы около трех часов. Открыв дверь в квартиру, он заметил царящий там беспорядок. Все шкафы и ящики были вывернуты. Посредине одной из двух комнат возвышался маленький холм белья и одежды. Молодой человек заглянул в один из шкафов и заметил, что исчез его новый костюм, сшитый уже с перспективой на выпускной вечер.
Он немедленно позвонил матери, которая по приезде домой вызвала милицию. Потери были весьма значительные. Были забраны все лучшие вещи. К счастью, в доме не хранились наличные деньги, но вор польстился даже на старые, испорченные часы хозяина дома. Как было установлено позднее, вор или воры запаковали отобранные вещи в два больших чемодана, которые нашли в прихожей.
Уже при беглом осмотре квартиры можно было убедиться, что воры, хозяйничая в чужой квартире, совершенно не спешили. Каждую вещь внимательно рассматривали, после чего либо запаковывали в один из чемоданов, либо бросали на пол.
Но в поле зрения милиции прежде всего попал следующий факт. Когда Гжегож пришел из школы, квартира была заперта, как обычно, на оба замка. Пани Мария, которая последней уходила на работу, припомнила, что заперла дверь и, как обычно, проверила потом, закрыта ли она. Значит, снова загадка.
Для милиции было ясно, что преступник должен быть очень хорошим специалистом в своем деле. Открыть три замка, не оставив ни малейшего следа, было бы не под силу начинающему преступнику. Правда, на свете не существует замка, которого было бы невозможно открыть, но эта работа сложная и требующая определенного времени. Трудно предположить, чтобы взломщик мог на площадке большого многоэтажного дома спокойно копаться в замке в течение нескольких часов и чтобы никто не обратил на это внимания. Весь процесс подбирания соответствующих отмычек должен был длиться не более десяти — пятнадцати минут. Следовательно, обычный вор воспользовался бы скорее топором, чем сложными инструментами.
К тому же, замки в квартире Ивановских не принадлежали к тем, которые можно было открыть отмычкой или другим простым инструментом. Нужно было иметь или подобрать соответствующий ключ. Следовательно, напрашивался единственный вывод: вор имел комплект ключей от этой квартиры, так же, как и от квартиры на улице Бучка, где была убита Люция Росиньская.
В этой ситуации комендант, узнав о новой краже и способе ее совершения, поручил расследование Роману Видерскому.
Поручник появился на месте преступления через два часа после того, как пани Ивановская подняла тревогу. Оперативная следственная группа еще не закончила свою работу. За кухонным столом сидел специалист и через увеличительное стекло рассматривал все замки, вынутые из входной двери.
— Так же, как и на Бучка, поручник, — сказал он, — ни малейших следов отмычки или еще чего–нибудь. Этот негодяй должен был иметь настоящие ключи от всех замков. Я свое дело уже закончил. Сейчас вставлю их обратно и все.
— Насобирали всяких отпечатков до черта, — хвалился специалист по дактилоскопии. — Работы будет на целый день, хотя и на глаз видно, что это отпечатки здешних обитателей: супругов Ивановских и их сына. Посмотрим, может быть, найдем что–нибудь отличное от них.
— Пан поручник, есть ли какие–нибудь шансы? — допытывалась пани Мария.
Кража у Ивановских буквально поражала. Ущерб, достигающий двухсот тысяч злотых, был для них достаточно большим. Муж и сын остались буквально в том, что имели на себе. Женщине преступник оставил только летние платья. Он справедливо полагал, что в зимнее время их будет трудно продать.
— Не беспокойтесь, — утешил их поручник. — Мы сделаем все, чтобы найти преступника и отыскать украденное. Завтра базар в Старгардзе, пошлем туда одного из наших людей. Впрочем, у нас есть и другие способы. Вы лучше поточнее припомните, что именно украдено, и как можно подробнее опишите каждую вещь.
— Это уже сделано, — вмешался Кардась, — список уже готов.
— Имущество было застраховано? — поинтересовался офицер.
— К сожалению, нет. Все собирались и собирались, но так ничего и не сделали, — вздохнул Ивановский.
— Хорошо, что шубка осталась. У меня есть шубка из ондатры в хорошем состоянии. Сегодня я ее надела на себя. Какое счастье, иначе и ее бы забрали.
Пока следственная группа занималась сбором следов и беседовала с пострадавшими, поручник задумался над сходством и различиями обеих краж: на Мазурской и на улице Бучка.
Самым большим совпадением было то, что, во–первых, преступник располагал ключами ото всех трех замков и с их помощью проник в квартиру. Во–вторых, он выбрал квартиру, которая днем пустая, так как ее обитатели находятся либо на работе, либо в школе. В–третьих, ограбление совершено примерно в то же самое время. В–четвертых, преступник прекрасно ориентировался в привычках жильцов и хорошо знал, сколько времени можно хозяйничать в пустой квартире. В обоих случаях ничего не свидетельствовало о том, что он спешит.
На этом сходство закончилось. Существовали также и определенные различия.
Наиболее характерным из них было то, что на улице Бучка вор искал только деньги, с этой целью он и совершил взлом. Он пренебрег ценными вещами, не взял даже кусок английского материала, ничего из одежды жильцов. А ведь Легаты были обеспечены гораздо лучше, чем семья, живущая на Мазурской. Здесь, однако, взломщик забрал даже ношеные, хотя и в хорошем состоянии вещи. Это было странно. Если оба ограбления совершил один и тот же человек, то почему во второй раз он проявил такую алчность? Две недели назад он приобрел восемьдесят шесть тысяч злотых, зачем ему были нужны поношенные костюмы и рубашки? Кроме того, на улице Бучка преступник много вещей просто выбросил. Как будто хотел за что–то отомстить владельцу квартиры. На Мазурской вор внимательно осматривал каждую тряпку. Если она представляла хотя бы малейшую ценность, он откладывал ее в сторону. Летних платьев хозяйки из шкафа он вообще не вынимал.
Одним словом, техника совершения преступления та же самая, а исполнение совершенно иное. Может быть, преступник хотел ввести милицию в заблуждение, изменяя систему своих действий?
— Еще хорошо, что так закончилось, — сказала хозяйка дома. — Я читала в газетах, что какая–то пани пришла домой, когда вор искал там деньги, и была убита.
— Это было недавно. Поблизости, на улице Бучка, — уточнил ее супруг.
Говоря это, хозяин дома отворил дверцы большого буфета. Пани Ивановская заглядывала туда перед этим и с облегчением убедилась, что ничего не украдено. Мужчина, однако, заметил пропажу.
— Гляди–ка, мать, этот подлец выпил мою водку! У меня была поллитровая бутылка, а теперь осталось только на донышке.
— Прошу ничего не трогать! — предостерегающе закричал поручник и подбежал к буфету. — Какая бутылка?
Вопрос был совершенно излишним. В буфете находились разные коробки, но только две бутылки, одна из которых была с вишневым соком.
Специалист по дактилоскопии подошел к буфету. Осторожно, с помощью кусочка лигнина, он вынул оттуда бутылку с остатками водки и поставил ее на стол, распылил по стеклу белый порошок. В нескольких местах выступили характерные следы папиллярных линий. Теперь работник милиции перенес ее на листы специальной бумаги и осторожно положил в конверт, на котором написал: «Бутылка с водкой». Вся семья Ивановских с интересом следила за этой работой.
— Как будто другие, — сказал милиционер, — мне кажется, что подобных в квартире не найдено.
— Странно, — заметил следователь Кардась. — Я был уверен, что вор действовал в перчатках. Замки и ручки были совершенно чистые.
— Но в перчатках, к тому же толстых, нельзя вынуть пробку из бутылки, — рассмеялся один из милиционеров. — Пить тоже не удобно. Человек опасается, что стеклянная бутылка выскользнет у него из рук, разобьется и водка прольется.
— А из чего он пил? — поинтересовался поручник. — Может быть, в мойке есть рюмка или стакан?
— Там ничего нет, — заметил один из милиционеров. — Он пил из бутылки.
— Пил один. Если бы их было двое, выпили бы все до капельки.
В этот момент один из следователей привел в квартиру какого–то мужчину.
— Пан поручник, — доложил он, — у гражданина Мысловского есть для нас интересное сообщение.
Эдвард Мысловский работал машинистом на железной дороге. На этой неделе он работал в ночную смену, с десяти вечера до шести утра, поэтому днем был свободен.
— Что вы заметили? — прервал эти объяснения поручник, опасаясь, что добросовестный машинист расскажет ему всю свою биографию.
— Такая погода, что никуда мне не хотелось выходить. Только после обеда на прогулку с детьми либо с женой в кино. С семи до одиннадцати я отсыпаюсь, этого мне вполне достаточно. Только перед уходом на работу должен еще часа три отдохнуть.
Теперь поручник молча слушал. Он знал по своему опыту, что с болтуном ничего не поделаешь. Тем более с таким болтуном, который, располагая какими–то сведениями, считает себя героем дня.
— Но, — продолжал мужчина, — позавчера я вышел из дома около одиннадцати. Только за папиросами. Смотрю, а около дома крутится какой–то тип. Вчера жена просила, чтобы до полудня я забрал ботинки от сапожника. Тоже вышел из дома. А этот тип снова тут крутится. Как будто ждет кого–то или за чем–то следит.
— А сегодня? Вы тоже его видели?
— Вот именно, видел. Я вышел за газетой, потому что у меня голова болела, потом зашел, выпил пивка на Ягеллонской. Но больше ничего, пан поручник, — спохватился Мысловский, — я давно работаю машинистом и правила знаю. Только одну кружку. Возвращался по улице Народного единства, потому что хотел посмотреть в магазине брюки. Сыну нужно купить. Не дошел еще до Мазурской и вижу того самого типа, который тащит два чемодана. Такие коричневые, один перевязан веревкой, потому что замок сломан.
— Это наши, наверное, наши! — воскликнула Ивановская. — У большого один замок был сломан и нельзя его было закрыть.
— Как выглядел этот мужчина?
— Хромал на одну ногу.
— Сильно?
— Нет. Не очень. Но когда нес чемоданы, было явно видно. Помню даже, что на левую.
— А какой был? Высокий?
— Нет. Ниже меня.
— Это не такая уж редкость, — заметил поручник, потому что машинист был роста не ниже ста восьмидесяти пяти сантиметров.
— Был гораздо ниже, — поправил железнодорожник, — сантиметров на пятнадцать.
— А голова? Что у него было на голове?
— Кепка. Из ткани в елочку. Светло–коричневая, уже поношенная. Пальто на нем не было, только плащ, хотя сегодня морозно.
— А лицо? Видели?
— Лицо круглое. Около уха темное пятно размером с вишню. Я его хорошо видел, потому что прошел мимо него с той стороны. Пятно было на правой стороне, немного ниже уха. Точно такое же пятно было у моего двоюродного брата, но он умер. Лет пять назад…
Поручник признал в душе, что болтливый машинист отличается большой наблюдательностью. Впрочем, эта характерная для железнодорожника черта. Ведь они должны быстро реагировать на знаки, сигналы, огни, говорящие о том, что дорога свободна или, наоборот, занята. От реакции машиниста порой зависит не только его жизнь, но и жизнь сотен пассажиров.
— По этому описанию припоминается мне один тип, — заметил милиционер Леон Яник. — Его фамилия Барановский, а зовут Франтишек. Обычно его звали «баран» или «хромой».
— Баран или Барановский? — подхватил поручник. — Нужно проверить.
— Наверное, это не он, — заметил другой милиционер. — Об этом Баране и я слышал, но он получил четыре срока и, наверное, еще сидит.
— А родимое пятно? — допытывался поручник.
— Нет, — категорически возразил Яник. — Он был хромой, но на лице у него не видел никаких пятен и шрамов.
— Вы узнали бы его по фотографии? — повернулся офицер к железнодорожнику.
— Наверное, узнал бы. Я ведь видел его три дня подряд. Хорошо пригляделся к молодчику. Он сразу мне не понравился. У нас улица тихая, магазинов очень мало. Соседей, которые там живут, человек знает. Если не по имени, то хотя бы с виду.
Поручник посмотрел на часы, доходило семь.
— Если бы вы оделись и поехали с нами в коменду? — предложил он. — По горячим следам это было бы лучше. Мы покажем вам альбом преступников. Этот Баран или Барановский там, наверное, тоже имеется.
— Наверное, — засвидетельствовал Яник. — Это известный валютчик. Все время крутился в пивных, куда приходят иностранные моряки. Несколько раз был осужден, и не только за торговлю валютой. Однажды принял участие в ограблении и убийстве одного голландца.
— Значит, едем? Или вы предпочитаете завтра утром?
— Почему бы не поехать? На работу я успею, мне к десяти. Зайду только домой, чтобы жена приготовила мне кофе и что–нибудь из еды. Через четверть часа буду готов.
В милиции железнодорожнику показали богатую коллекцию снимков. Здесь был представлен почти весь преступный мир портового города. Мысловский просматривал альбомы очень внимательно. Над некоторыми фотографиями долго размышлял. Наконец через два часа просмотра подал офицеру милиции три снимка.
— Вот эти больше всего похожи, — сказал он, — особенно та, средняя фотография. Однако ни у одного мужчины нет такого пятна на щеке. А тот, который больше всего похож, слишком молод. Мой был постарше, потрепанный жизнью.
Снимок, который машинист выделил как наиболее похожий, был фотографией Владислава Барановского. Она была сделана в 1961 году, когда Барановского освобождали после отбытия наказания за участие в ограблении. Двое других были известными на территории Щецина преступниками. Однако они сочли это место не слишком гостеприимным и два года назад переехали на другой конец Польши.
Также оказалось, что Барановский уже около двух месяцев дышит вольным воздухом, за хорошее поведение ему уменьшили срок наказания. Он вернулся не только в город, но и к прежней профессии. Правда, он пока не попался на торговле валютой, но крутился в местах скупки иностранных товаров, где выступал в качестве «коня». Люди, имеющие много товаров иностранного происхождения, часто предпочитают не называть своих имен в пунктах скупки. За пятьдесят злотых либо за сотню их выручают «кони». Они продают товар под своим именем, в то время как истинный владелец ждет у магазина своих денег.
В классификации преступного мира портового города «конь» — это самая низшая ступень.
Уже на следующий день милиционер задержал Барановского около одного из пунктов скупки.
Сразу после доставки Владислава Барановского поручник Роман Видерский начал его допрос.
— Нехорошо, Барановский, — сказал он после записи анкетных данных, — вы снова к нам попали. А, выходя на свободу, клялись, что больше уж никогда мы с вами не встретимся, нехорошо.
— Каждый может встать перед витриной и рассматривать товары, которые там лежат. Я слышал об одном типе из Варшавы, который камнем вырезал стекло в витрине у «Ювелира». У меня не было никакого камня, да и на витрине никакого перстня не было.
— Вы это бросьте, Барановский! Мы оба знаем, о чем идет речь.
— Пан поручник, если человек иногда пару грошей заработает, что в этом плохого? Если кто–то не хочет идти в магазин с вещами, а просит об этом меня, это наше дело. А когда меня сцапал этот… — Барановский прикусил язык, чтобы не получить новое обвинение в оскорблении властей, — пан милиционер, то я вообще ничем не занимался. Даже не заглядывал в магазин.
— Вы прекрасно знаете, о чем идет речь. А откуда у вас это пятно на лице? Когда мы виделись в последний раз, еще перед тем как вас посадили, этого украшения у вас еще не было?
— Да это так, дружеская шутка, — объяснил Барановский. — У меня очень крепкий сон. Меня можно не только вынести из комнаты, но даже в воду опустить, а я не проснусь. И когда я спал, один ради смеха приложил мне к лицу горящую папиросу. Запахло паленым мясом, а я даже не проснулся, так крепко я сплю.
«Лжет, — подумал поручник, — но меня это не интересует». И продолжал спрашивать дальше:
— А что вы делали последние три дня на Мазурской?
— Я там никогда не был.
— Не был? Это странно. Вас видели там в утренние часы. А вчера вы тащили два тяжелых чемодана. С Мазурской на стоянку такси.
— Это был не я! Мало ли людей ходит по улицам с чемоданами в руках?
— Слушайте, Барановский, не делайте из меня дурака. Ничего не поделаешь, попались. Лучше говорить правду. Где находится товар?
— Я ни о чем не знаю, пан поручник.
— Хорошо, не хотите говорить, не надо. Только потом об этом не пожалейте. Вы слишком стреляный воробей, чтобы вам нужно было объяснить; что суд всегда принимает во внимание чистосердечное признание и возврат украденных вещей. Раз проиграли — надо платить.
— Не понимаю, о чем поручник говорит.
— Хорошо. Раз не понимаете, что было на Мазурской, мы постараемся освежить вашу память. Есть тут один человек, который вас видел и узнал.
Была устроена очная ставка. Барановского вместе с семью другими людьми поставили в ряд. Среди них были и работники милиции, и мелкая «плотва», задержанная при различных оказиях. Машинист Мысловский без колебаний указал на Барановского.
— Вот этот! Наверняка этот!
— Я первый раз вижу этого пана, — защищался Барановский.
— Неправда, — обиделся железнодорожник. — Я видел его три дня подряд, когда он крутился около нашего дома. А вчера он нес два тяжелых чемодана, свернул с Мазурской на улицу Народного единства, прошел мимо меня и чуть меня не толкнул.
— Ну что, Барановский? — спросил офицер милиции, когда они снова остались одни.
— Я ничего не знаю, — упрямился вор.
— Тогда, может быть, поговорим об улице Бучка?
— Что за Бучка?
— Не притворяйтесь, что не знаете, где находится улица Бучка. Ведь от Мазурской это два шага. Могу вам даже напомнить номер дома — девятнадцать. Квартира на втором этаже. Там вы тоже отворили дверь с помощью подобранных ключей. Росиньская помешала вам в работе, поэтому вы ее… Интересно только, чем вы ее ударили?
— А, вот о чем идет речь, — преступник принял удивленный вид. — Зря стараетесь. Это дело вы мне не пришьете.
— Кто знает, может и пришьем. Там вас тоже видели. Найдем свидетелей, которые вас узнают. На такой же очной ставке.
— Этот старый дурак врал, как собака, значит, и другие могут делать то же самое. Тем хуже для милиции. Над вами будут смеяться.
— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Если вы сегодня такой неразговорчивый, поговорим завтра. Может, у вас память немного освежится, когда посидите под арестом.
— Могу посидеть. Почему бы нет? Разве тюрьма не для людей? — Барановский до сих пор держался дерзко и надменно. Когда он говорил об улице Бучка, поручник почувствовал в его словах истинную уверенность в себе. Офицер был уверен, что после предоставления ему конкретных доказательств Барановский начнет говорить о краже на улице Мазурской.
«Неужели это были два разных дела? — задумался Видерский после того, как Барановского увели. — На улице Бучка было совершено убийство. Если бы он имел с этим что–то общее, не вел бы себя так. Лгал бы напропалую. А он явно не испугался угрозы еще одной очной ставки и даже говорил о том, что над милицией будут смеяться».
Для верности поручник велел фотографу сделать целую серию снимков Барановского в разных позах, кроме прочих, поднимающегося и спускающегося по лестнице. Когда через три часа фотографии были у него на столе, Видерский сунул их в карман и поехал в больницу к Анне Врублевской. Он не терял надежды, что девушка вспомнит ту таинственную личность, которую видела на лестнице в субботу 18 ноября, в день убийства Люции Росиньской.
— Нет, это не он.
— Точно? Вы не ошибаетесь?
— Точно.
— А какую разницу вы видите между ним и тем мужчиной с лестницы?
— Не знаю. Я не могу ответить на этот вопрос. Я только знаю, что это не тот человек. Ведь я же вообще не могла бы поклясться, что кого–то видела. Может быть, это все приснилось мне в какую–то ночь после убийства?
— Нет! Это был не сон, — поручник был уверен в этом. — Вы его видели, и поэтому он хотел вас убить. Когда вас выпишут из больницы?
— Наверное, завтра во второй половине дня. Сколько же можно держать в кровати здорового человека!
— Этот мужчина на лестнице был выше ростом? А может быть, иначе одет? Не в плаще, а в пальто? Или только в костюме?
— Никакие вопросы, поручник, мне не помогут. Я не могу вспомнить, много думала об этой настоящей или воображаемой встрече, но безрезультатно.
Когда поручник вернулся из больницы, его уже ждал Адам Малиняк. Зная практически весь преступный мир портового города, он с самого утра вращался в этих сферах. Принес целую кучу сведений о задержанном Баране, или Владиславе Барановском.
Когда Барановский вернулся из тюрьмы, где просидел три года, ни один крупный валютчик не хотел иметь с ним дела. В свое время, чтобы получить меньший срок, Барановский «сыпанул» одного из тузов щецинского черного рынка. К тому же милиция вроде бы нашла у Барановского значительно меньше денег, чем он получил от валютчиков на закупку партии долларов, во время которой он попался. Вначале его даже сочли «доносчиком». Только суд и суровый приговор отчасти реабилитировали его в глазах преступного мира. Во всяком случае после выхода из тюрьмы Барановский нашел все двери закрытыми. Он хотел работать один, но для этого нужно было располагать несколькими тысячами наличных либо иметь поручительство одного из банкиров. Иначе трудно было бы даже зацепиться, тем более когда конкуренция наступает на пятки.
Несмотря на это, Барановский старался крутиться в местах, где можно было купить у иностранцев доллары или другую валюту по курсу более низкому, чем в кассах «Орбиса».
Несколько раз ему намекали, чтобы он «отчаливал». Когда это не помогло, дело дошло до большой потасовки перед «Каскадом». Кто знает, может быть, на этом окончательно закончилась бы карьера Барана, если бы не милицейская машина, которая появилась в критический момент.
Поймали Барановского и еще двоих участников этой авантюры и привезли их в милицию. Там все они рассказали сказку о драке из–за какой–то девицы, и после сорока восьми часов, проведенных под арестом, все трое были выпущены.
Потасовка произошла в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое ноября. Всех пташек выпустили на свободу в субботу, восемнадцатого ноября, где–то около одиннадцати утра.
— Теперь я понимаю, — рассмеялся поручник, выслушав рассказ Малиняка, — почему Барановский совершенно не испугался, когда я говорил о преступлении на улице Бучка. У него было самое лучшее алиби, какое только можно иметь, потому что он сидел под арестом. Он хотел открыть это позднее, чтобы высмеять нас в глазах прокурора, когда тот будет его допрашивать.
— Это еще не все, — продолжил свой рассказ Малиняк. — Этот Барановский, прежде чем его посадили, имел в Щецине приятельницу, как они это называют «невесту», такая птичка второго сорта. Когда он вышел на свободу, то вернулся к ней. Она, правда, выгнала его, и он у нее не живет, но, видимо, они пришли к согласию и вместе орудуют, потому что в последнее время их видели вдвоем.
— А у девушки есть семья? Нужно сделать обыск у нее, у ее подруг и их покровителей. Вещи должны быть где–то спрятаны.
— Я набрал целый список имен, — похвалился Адам. — Думаю, что товар находится у брата этой птички в Грифине. Братик у нее тоже ничего. Уже два раза сидел. Иногда работает на стройках, последние два года без работы. Чем живет? Давно его ни на чем не ловили.
Через полчаса четыре милицейские «варшавы» выехали за город. Одна из них направилась в сторону Грифина. Там, в доме, занимаемом Брониславом Клюхом, на чердаке были обнаружены два чемодана. Один из них был перевязан шнуром. Клюх заявил, что ничего об этих чемоданах не знает: ни откуда они там взялись, ни что в них содержится. Поэтому, не теряя время на бесполезные разговоры, милиционеры забрали это все в машину. Там нашлось также место и для Бронислава Клюха. Не прошло и трех часов, когда вся экспедиция высадилась перед зданием коменды в Щецине. В чемоданах, как и предполагалось, были найдены все вещи, украденные в квартире на улице Мазурской.
Клюх, которого допрашивал поручник Видерский, несколько изменил тактику. Он сам признался, что сказка о чемоданах, которые неизвестно каким образом оказались на чердаке, звучит неправдоподобно. Поэтому он начал с другой стороны.
— Вчера вечером, — объяснил он, — приехал ко мне на такси один знакомый. Он рассказал мне, что поссорился с женой и ушел из дома. Просил, чтобы я спрятал эти чемоданы, потому что в них его личные вещи. Удалось ему забрать их из квартиры, когда жена ушла. А спрятать хотел для того, чтобы жена не нашла.
— А как зовут этого вашего знакомого?
— Как его зовут, я не знаю. Мы работали вместе на стройке дома на аллее Войска Польского. Там, где до этого были частные магазины.
— Такой мало знакомый человек и нашел вас аж в Грифине?
— А он был у меня летом. Приезжал ловить рыбу.
— Это интересно. Что, в Щецине ему было мало воды?
Клюх молчал и не знал, что ответить.
— Я покажу вам этого вашего знакомого, — поручник вынул из ящика стола последние снимки Барановского и положил на столе. — Это он?
— Нет. Это не он. Этого я первый раз вижу.
— Я так и думал. Ирена, ваша сестра, его тоже, наверное, никогда не видела. Кого вы хотите обмануть, Клюх? Барана не знаете?
Житель Грифина сделал удивленное лицо.
— Это был Баран? Я не узнал его! Как человек меняется в тюрьме!
— Вы тоже изменитесь, потому что эта афера с чемоданами украденного на Мазурской будет вам дорого стоить. Тем более, что вместо того, чтобы сразу говорить правду, вы лжете, но и обманывать нужно уметь. Вы сами себя закапываете. Барану уже ничего не поможет, потому что он уже сидит у нас. Его узнали свидетели, и он оставил свои отпечатки в квартире. Хотите тонуть вместе с ним, тоните. На вашем месте я сказал бы правду.
— Пан поручник, клянусь богом, я не знаю, откуда он взял эти чемоданы и что в них было. Только здесь я это увидел. Он попросил меня спрятать, я их спрятал. Откуда я мог знать, что этот идиот взялся за такую работу.
— Когда он это привез? Он или Ирена?
— Он. Один был. — Клюх решил, по крайней мере, сестру защитить, — приехал вчера около трех. Притащил чемоданы и попросил: «Бронек, спрячь мои вещи на пару дней, пока я не найду себе местечка в Щецине. Только спрячь, потому что тебя могут спрашивать».
— Кто должен был спрашивать?
— Я думал, что те, с которыми он раньше работал. Они были злые на него за то, что он взял у них пару тысяч и не отдал. Это было, когда он сел в тюрьму на три года.
— И вы спрятали чемоданы?
— Я сказал ему, что если он не хочет, чтобы они стояли на виду, пусть отнесет их на чердак. Он взял один и полез по лестнице, чуть не слетел оттуда. Потом попросил, чтобы я ему подал второй. Что он с ними делал, я не проверял.
—– Почему сразу не признались, когда милиция приехала и спрашивала, привозил ли вчера Баран какие–нибудь вещи?
— Я не думал, — честно сказал Клюх, — что вы об этом знаете и что найдете эти чемоданы на чердаке.
— Хорошо, что хоть теперь убедились, что милиция много знает и умеет искать. С самого начала нужно было говорить правду, тогда бы милиция оставила вас дома. А теперь будете объясняться перед прокурором.
— Пан поручник, отпустите меня!
— Вы сами знаете, что я не могу этого сделать. Вы слишком поздно поумнели.
— У меня жена и двое детей, — задержанный пробовал возбудить жалость к себе.
— Теперь вы о них вспомнили? Вы же не даете денег на их содержание. Если бы жена не зарабатывала сама, ваши дети голодали бы. Да и из этих скромных заработков вы еще забираете себе на водку. Почему вы не работаете? Впрочем, все это вы объясните прокурору. Будет так, как он решит, я вас освободить не могу. Не надо было делать глупостей.
Результаты дактилоскопического анализа подтвердили материалы расследования. Отпечатки пальцев на бутылке с водкой из буфета супругов Ивановских принадлежали Барановскому. Он еще не знал, что так хитро укрытые вещи милиция смогла отыскать, а брат его подруги находится по соседству с ним, и поэтому ни в чем не признавался.
— Послушайте, Барановский, — объяснил поручник, — не стройте из себя сумасшедшего. Это не имеет смысла. Вас узнал свидетель Мысловский. У нас есть также ваши отпечатки пальцев, найденные на улице Мазурской.
— Неправда. Я не был там. Никаких отпечатков у вас нет.
— Мы знаем, что вы работали в перчатках, наверное, в тех самых, которые мы нашли в вашем плаще. Но когда открывали бутылку с водкой, вам пришлось их снять. В шерстяных перчатках трудно отвернуть пробку, и бутылка может выскользнуть и упасть на пол. Была бы большая потеря, правда? Вот поэтому ваши пальчики и остались на стекле.
Барановский покраснел, но молчал.
— А что сделали с товаром? С этими двумя чемоданами, которые вы тащили, когда вас встретил Мысловский?
— Никаких чемоданов я не тащил, — упрямился Барановский.
— Может быть, вам их показать? Вы напрасно трудились, увозя их в Грифин. Жаль ваших трудов.
Говоря это, поручник отворил дверь в соседнюю комнату, где посредине стоял стол, а на нем чемоданы, привезенные из квартиры Клюха.
— Что, те самые?
— Никогда их не видел.
— Ох, Барановский, Барановский. Как хотите, можете и дальше лгать. Это ваше дело. Но подумайте, зачем это вам нужно? Лучше вам от этого будет или хуже? Как вы думаете? Ваш, как бы это назвать, вроде бы зять, Бронек Клюх уже взялся за ум и честно сказал всю правду. А вы продолжаете все отрицать. Зачем вам это нужно? Прочитать вам показания Клюха?
— Не надо.
— Клюх рассказал правду, и если прокурор решит отпустить его до суда, мы не будем возражать.
— Меня не отпустит.
— Конечно, не отпустит. На это даже не рассчитывайте. Но существуют смягчающие обстоятельства, которые суд примет во внимание, когда будет решать вашу судьбу. Вы никогда раньше не вламывались в квартиры. И этот замысел родился не в вашей голове. Кто–то навел вас на квартиру по улице Мазурской. Ключи тоже вам дал. Вы бы не смогли открыть эти замки. Без комплекта ключей вы до сих пор стояли бы там у дверей. А я вам скажу, кто вам дал ключи и для чего.
— Кто? — Барановский перестал бессмысленно опровергать доказательства.
— Тот, который на Бучке убил старую Росиньскую. Он хотел вас втянуть в это дело. Не я и милиция, а именно он. Техника проникновения в квартиру та же самая. То же самое время совершения кражи и тоже в пустой квартире, когда все на работе.
— Никто меня не впутает в дело на улице Бучка.
— Знаю. Вы сидели тогда под арестом. После драки у «Каскада». Но этот тип об этом не знал. Вы же ему об этом не говорили. Поэтому он предложил вам работу на Мазурской и думал, что свалит на вас и убийство на Бучка. Разве не так?
— Когда вы мне так задурили голову, я уж не знаю, что сказать.
— Я могу подождать. Если хотите, то возвращайтесь в камеру и подумайте. Возьмитесь за ум, захотите говорить, тогда побеседуем. Тогда я перевел бы вас в следственную камеру. Там лучше, чем здесь.
— Меня не купите, поручник.
— Зачем мне вас покупать, когда вы и так завязли по уши. Неужели у нас мало доказательств, чтобы хоть сегодня передать дело прокурору? Можно писать обвинительный акт, и в следующем месяце будет суд. Получите самое малое четыре года. Каждый адвокат вам это скажет. Впрочем, что я вам буду объяснять. Вам же не впервой. Ну так как, Барановский?
Арестованный молчал. Офицер милиции сделал движение, как будто хотел взяться за телефон, чтобы вызвать сопровождающего.
— А если я… — Барановский оборвал начатое предложение.
Поручник снял руку с аппарата.
— Ну говорите.
— Если вы говорите про смягчающие обстоятельства, то…
— Даю слово, что вас не обману. Подчеркнем это в протоколе, что признались и искренне рассказали обо всем.
— Теперь я вижу, что он действительно хотел меня втянуть…
— Я в этом совершенно уверен, — подтвердил поручник.
— Это было так, — начал свой рассказ Барановский. — Я сидел тогда первый раз. Дурак был. Вырвал у одной бабы сумочку и пытался сбежать, меня сцапали, и суд присудил десять месяцев, потому что до этого я был несудимый. Мне было только девятнадцать лет. Это было в пятьдесят восьмом году. После приговора меня поместили в тюрьму в Штуме. Там я познакомился с Золотой Ручкой, с Норковским. Пан поручник о нем слышал?
— Нет, — честно сказал офицер милиции.
— Это был самый лучший специалист по сейфам в Польше. Я сидел с ним в одной камере, — похвалился Барановский. — Сам начальник тюрьмы его уважал. Рассказывали, что когда в Гданьске пан воевода потерял ключи от сейфа, то присылали машину в Штум, за Норковским. И он за пятнадцать минут открыл ему сейф. Сам воевода поблагодарил Золотую Ручку и руку ему пожал.
Видерский не прерывал его, хотя хорошо знал истории такого рода. В каждой тюрьме кружит подобная сказка о гениальном специалисте, которого различные государственные власти приглашают для открывания сейфов с важными документами. В этих легендах не было ни слова правды. Но пусть Барановский говорит. В конце концов мог существовать какой–то известный специалист по сейфам Норковский и мог отбывать наказание в тюрьме в Штуме, одновременно с Барановским.
— Он работал в тюремной слесарной мастерской. Если кому–нибудь из стражников нужно было сделать ключи, они всегда обращались к Норковскому. Ему не надо было приносить весь замок. Ключ, который выходил из его рук, идеально подходил к нужному замку.
— А для замков «ейл» он тоже делал ключи?
— Для такого специалиста не было разницы, к какому замку делать ключи. Помню, однажды начальник отделения принес ему какой–то заграничный замок. Ключа к нему вообще не было. Золотая Ручка в два часа сделал аж три ключа. Такой специалист!
— Ну и что стало с этим Норковским?
— Ничего. Вышел на свободу. Когда меня привезли в Штум, он уже заканчивал свой срок. Мы сидели с ним неполных два месяца. Потом я его больше не встречал, только теперь в Щецине.
— Где?
— Мы встретились в Аллее Пястов. Я там ночевал у одного дружка.
Хорошо одет, при галстуке, как какой–нибудь служащий. Я не сразу его узнал. Не могу ничего сказать, вежливо со мной поздоровался. Пригласил в пивную, поставил рюмочку. Посидели, я рассказал ему о себе, а он вдруг говорит: «Знаешь, Баран, у меня есть для тебя хорошая работа, мог бы подзаработать».
Я в таком прогаре был, что, если бы не Ирка, не было бы и что в рот положить. Вы, наверное, знаете, меня отовсюду поперли. И перед Домом моряка тоже не мог показаться. Пришлось мне стать «конем». А что теперь «конь» заработает? Поэтому я подставил ухо и слушал, что Золотая Ручка мне говорит.
«Риска нет никакого, — объяснял Норковский, — квартира до трех часов стоит пустая. На лестнице тоже людей не бывает. Дом тихий. Взрослые работают, дети в школе. Войдешь в квартиру и пошукаешь. Там должны быть большие деньги и другое добро. Она ходит в мехах за восемьдесят тысяч».
Я выслушал его и говорю, что никогда так не работал. Не смогу открыть двери. Он рассмеялся.
«Конечно, не сможешь. Но это не твоя забота. Такие ключики тебе сделаю, что лучше будут поворачиваться в замках, чем настоящие. Чтобы не думал, что я тебя обманываю, дам тебе адрес, сам понаблюдай. Детская работа».
Я спрашивал его, почему он сам не идет, раз это так легко.
«Не могу, — объяснял Норковский, — там все меня знают. Если бы кто–нибудь меня увидел в доме или даже на Мазурской, считай все. А ты — другое дело. Никто тебя там не знает, никогда не видел. Я дам ключи, ты — работу. Поделимся пополам. Думаю, что тысяч по двадцать получим. А может, и побольше».
Так меня уговаривал, так убеждал, что я в конце концов согласился. Осмотрел этот дом. Место хорошее. Магазинов внизу нет, людей мало. Тогда меня этот железнодорожник и приметил. А я его даже не заметил.
— А когда вы получили ключи от Норковского?
— Мы условились с ним на среду, на тот день, когда я пошел в эту квартиру, на десять утра у Портовых ворот. Он уже ждал и дал мне ключи на шнурке. И еще мне приказал: «Делай все в перчатках. Бери только наличные, часы и драгоценности. А все, что висит в шкафах, вывали на пол. Если там будут книжки на полках, то тоже кидай их на пол. Порви и уничтожь побольше вещей. Не бойся и не спеши. У тебя много времени. Я очень зол на этих людей, не жалей их. Это он меня сыпанул пятнадцать лет назад. Как все сделаешь, на Аллее Народного Единства есть стоянка такси. Спрячь пока все у себя, вечером встретимся в восемь часов в «Сказке». Тогда я скажу тебе, что делать дальше, а ключи выброси».
— И что дальше?
— Пан поручник сам знает. Вошел в квартиру, ключики подошли. Никто меня по дороге не встретил. Вижу, что в халупе этой намного бедней, чем Норковский мне рассказывал. Конечно, немного барахла там было: какие–то платья, костюмы, но ни мехов, ни часов, ни денег. И я подумал, что надо брать, что есть. Нашел два чемодана, упаковал туда, что получше, и ходу. Еще водки выпил. Дурак был, снял перчатки, потому что неудобно было. Не думал, что кто–нибудь заметит.
— Но вы ведь ничего не уничтожили в этой квартире.
— А что я должен был уничтожить? Это же бедняки. Если бы я знал, что только это там найду, никогда бы на эту работу не согласился. Норковский мне совсем другое рассказывал. Говорил, что если получше поискать под бельем или в книжках, то и доллары можно найти. Зачем же мне им еще было вредить? Я пожалел их, даже если правда, что они засыпали Золотую Ручку.
— На встречу с Норковским вы не пошли?
— За кого вы меня принимаете, пан поручник? Разве я стал бы подводить старого товарища? Конечно, пошел. Хотел ему сказать, чтобы в другой раз наводку делал, потому что там, на Мазурской, мало что можно было взять.
— А что Норковский на это?
— Я был в «Сказке» еще до восьми. И ждал больше часа. Золотая Ручка не пришел.
— Еще одно, Барановский, расскажите нам, как этот Норковский выглядит? — поручник задал этот вопрос в конце беседы,
Владислав Барановский задумался.
— Не знаю, что сказать. Я уже говорил, что выглядит хорошо. Костюм, галстук. Черное пальто и шляпа. Когда встретил его в первый раз, у него был портфель. Как обычный служащий.
— А голова? Какие волосы? Когда пошли в пивную, он же не сидел там в пальто и шляпе?
— Ну… нет. Волосы у него ни темные и ни светлые. Чуть светлее моих. Зачесаны наверх. Он немного полысел с тех пор, как я сидел с ним в Штуме.
— Сколько лет ему теперь?
— Пятьдесят, наверное, стукнуло.
— Особых примет нет? Таких, как ваше пятно?
— Нет, — хотя Барановский сказал уже достаточно много, рассказывая о внешности Норковского, он обдумывал каждое слово. Было явно видно, что если бы он не боялся поручника, ничего бы больше не сказал.
— А какое у него лицо?
— Самое обычное.
— Я спрашиваю, круглое или продолговатое?
— Наверное, круглое.
— Ох, Барановский, вы явно хотите меня вывести из себя. Сидели с ним в одной камере, потом пили вместе в ресторане, а о том, как он выглядит, слова из вас не вытянешь. Раз узнали его в Щецине через столько лет, значит, хорошо его запомнили.
— Глаза голубые, нос немного вздернутый, лысина прикрыта волосами. Не слишком высокий, не слишком полный. Может быть, чуть повыше, немного полнее меня.
— А очки носит?
— Теперь нет. А в Штуме во время работы он надевал.
— Значит, у него дальнозоркость?
— Да. Дальнозоркость. На левой руке, высоко, что–то у него было вытатуировано.
— Ну наконец–то вернулась к вам память. Жена, дети были?
— О детях никогда не говорил. Несколько раз упоминал, что жена у него умерла и никто передач не приносит. А зачем ему были передачи? Сам зарабатывал, всегда имел деньги. Да и каждый угощал его всем, что имел. Уважали его в Штуме, был он вторым после начальника.
— А теперь не вспоминал о семье? Не говорил, где живет в Щецине?
— Нет. Вначале мы говорили обо мне и моих злосчастьях, а потом он предложил мне этот скок на Мазурской.
Поскольку Барановский больше ничего не знал либо не хотел сказать, поручник решил, что допрос следует прекратить.
В этот день прокурор Витольд Щербинский долго совещался с поручником Романом Видерским.
— Это описание ничего нам не дает, — утверждал прокурор, — людей, выглядящих так, в Щецине не меньше двадцати тысяч. Если не в два раза больше. Особая примета, татуировка, тоже весьма проблематична. В преступном мире почти у всех есть какие–то татуировки. Впрочем, эту Баран видел девять лет назад. Норковский давно мог ее вывести, сейчас это не представляет проблемы.
— И все же дело движется вперед.
— Вы проверили фамилию Норковский?
— Проверил немедленно. В городе есть несколько семей, носящих такую фамилию, но никого из них нельзя даже заподозрить в связи с убийством на улице Бучка.
— Отсюда вывод, что преступник либо выступает под другим фальшивым именем, либо не зарегистрирован в Щецине.
— Мы уже отправили телефонограмму в Главное Адресное Бюро в Варшаве. Получим информацию обо всех Норковских во всей стране. Посмотрим, может быть, этим способом что–нибудь найдем.
— Нам еще повезло, что наша Золотая Ручка не называет себя Ковальским или Каминьским. Ведь мы даже не знаем его имени.
— Оно будет у нас вместе с остальными анкетными данными. Я послал одного из наших людей в Штум. Он должен собрать все имеющиеся сведения о Норковском, который отбывал в этой тюрьме наказание и был выпущен на свободу в 1958 или 1959 году. Этим способом мы получим не только полные данные об убийце, но и его фотографию.
— Убийцы? Не вижу никаких доказательств, позволяющих утверждать это в настоящее время, — предостерег его прокурор.
— Пан прокурор очень осторожен. Даже в частном разговоре со мной. Ведь вы тоже уверены, что речь идет об убийце с улицы Бучка.
— Может быть, и уверен, — прокурор был строг, — но пока у меня нет ни одного, даже малейшего доказательства, я так говорить не могу.
— Показания Барановского являются таким доказательством.
— Совсем необязательно.
— Обратите внимание, пан прокурор, на то место его показаний, где Баран рассказывает, как Норковский велел ему в квартире Ивановских все выбрасывать на пол и ломать.
— И что из этого?
— Он явно хотел повесить на него убийство на улице Бучка. Тот же самый способ проникновения в квартиру, то же самое время дня и идентичное поведение в квартире. Бессмысленное уничтожение всего. Норковский даже предупреждал, чтобы его компаньон брал в доме только наличные, драгоценности и меха и не брал ничего иного. Он старался, чтобы те два преступления были как можно больше похожи. Я уверен, что если бы мы сами не поймали Барановского, Золотая Ручка каким–нибудь образом помог бы нам в этом деле. А тогда, при отсутствии алиби, валютчика ждали бы большие неприятности. Ведь ни вы, ни я, ни суд, никто не поверил бы в сказочку о добром дяде, который ходит по Щецину и раздает комплекты ключей от пустых квартир.
— Да, — признал прокурор, — Барановский оказался бы в неприятном положении. Но есть два обстоятельства, которые бы его спасли. Прежде всего отсутствие наличных. Человек такого типа не мог бы спокойно сидеть с восемьюдесятью шестью тысячами в кармане. Во–вторых, ключи. Следствие не смогло бы доказать, каким образом к нему попали два комплекта ключей от квартир совершенно незнакомых ему людей.
— Во всяком случае убийца, преподнеся нам Барановского на блюдечке, выигрывал очень многое. В течение долгого времени следствие было бы направлено на то, чтобы доказать вину этого валютчика. А истинный преступник получил бы свободу действий и возможность дальнейшего запутывания следов, а ему это необходимо.
— В этом вы правы, поручник. Это только гипотеза, но она звучит правдоподобно. Попытка убийства Ханки Врублевской, отправление Барановского в квартиру на Мазурской свидетельствуют о том, что убийца не чувствует себя в безопасности и пытается любой ценой поправить это положение.
— Понятно. Я представляю, в каком напряжении этот человек живет. Если кто–нибудь повнимательней посмотрит на него, убийце уже кажется, что его разоблачили. Я не завидую чувствам, которые он испытывает, проходя по лестнице мимо многих людей, которые его хорошо знают. А вид Ханки Врублевской, единственного свидетеля, потому что она, возможно, видела его на лестнице, вызывает у него панический страх. Ничего удивительного, что в такой ситуации трудно сохранять хладнокровие и вести привычный образ жизни. Ежедневно приходить на работу, здороваться и разговаривать со знакомыми. В те дни наверняка много говорили об убийстве. Подобную пытку редко кто может выдержать.
— Если принять вашу гипотезу, и я по–прежнему утверждаю, что это только гипотеза, именно Норковский — преступник с улицы Бучка, то вы совершили серьезную ошибку в первоначальном рассуждении.
— Какую? — удивился поручник.
— Вначале вы предполагали, что преступление это — дело рук любителя. Норковский — это профессиональный преступник, он привык к тому, что следственные органы разыскивают его. Нервное напряжение, о котором вы упоминали, у него значительно меньше, чем у человека, который впервые встал на этот путь.
— Да. Действительно, вначале я предполагал, что кража и преступление на улице Бучка дело рук кого–то из знакомых Легатов. Кто–то, кто до сих пор вел жизнь честного человека и поддался искушению в виде большой суммы денег, лежащей в квартире. Признаю, что это предположение было ошибочным. Я совершенно уверен, что убийца — это Норковский. Но я знаю также привычки профессиональных преступников, а люди профессии Норковского среди них числятся аристократами, чтобы утверждать, что это первое преступление такого рода, совершенное этим человеком. Профессиональные преступники никогда не берутся за мокрую работу. Поэтому все, что я сказал о нервном напряжении, относится к Норковскому. Он был бы совершенно спокоен, если бы речь шла только о краже. Теперь он в первый раз беспокоится о своей жизни, а это большая разница.
— Этот человек может принадлежать к кругу знакомых как супругов Легатов, так и Ивановских. Ему удалось добыть ключи от обеих квартир. Я готов поверить в тот фрагмент показаний Барановского, где он говорит о Норковском как о прекрасном специалисте в изготовлении всякого рода ключей. Тем не менее самый лучший специалист должен иметь либо замок, либо пластилиновый или восковой оттиск ключа.
— Специалисты теперь не пользуются воском. Пластилин гораздо лучше. Воск нужно долго мять, и, кроме того, он очень хрупкий, в нем могут образовываться комочки, которые могут исказить оттиск. А в точных замках это может послужить причиной того, что ключ не подойдет.
— Мне кажется, что нужно составить длинный и как можно более подробный список знакомых как Легатов, так и Ивановских. Меня интересуют люди, которых знают обе семьи. Это были бы потенциальные подозреваемые. Не подлежит сомнению, что оттиск ключей от обеих дверей мог получить только тот, кто знает жильцов обеих квартир.
— Вы правы, — признал поручник, — и мы пришли к тем же самым выводам. Прежде чем мы поймали Барановского, мои люди уже составили такой список. Ответ на вопрос «кого вы знаете», однако, весьма затруднителен для каждого человека. Эти списки никогда не будут исчерпывающими. Впрочем, и само понятие «знакомый» весьма относительно. Вносить ли в этот список человека, с которым я вместе работаю, или только тех, кого принимаю у себя дома? Можно ли назвать знакомым человека, хорошо известного мне по имени, но с которым я за всю жизнь однажды сказал пару слов? А почтальон или работники обувной мастерской? Я знаю этих людей, разговаривал с ними, но не имею понятия, как их зовут. Знакомые это или нет?
— Это все теоретические проблемы, — сказал прокурор. — Перед огромной массой людей таких проблем не стоит.
— Поэтому потерпевшие составили эти списки, о которых вы упомянули. Должен признать, что сделали это очень тщательно. Только некоторые имена там повторяются, например, руководителя Городского совета. Эти люди, повторяющиеся в списках, стоят вне всяких подозрений. Напротив, круг обычных знакомств у этих семей совершенно различен. Так что, к сожалению, этот метод, а я очень на него рассчитывал, нас подвел.
— Это удивительно. Ведь этот человек, располагавший оттисками ключей Легатов и Ивановских, должен быть хорошо знаком с обеими семьями. Он должен был быть человеком, который не возбуждает никаких подозрений, но в нужный момент имеет возможность незаметно приложить ключ к куску пластилина. Он должен был бывать в обоих домах. Безразлично, в качестве кого. Либо эта ваша новая гипотеза ошибочна, и эти кражи дело двух разных, не знающих друг друга людей.
— В моей гипотезе я совершенно уверен. Барановскому предложили работу на Мазурской, заранее предполагая, что он попадет в наши руки. Его явно хотели нам подставить, как человека, совершившего преступление на улице Бучка. Если бы действительно в нашем городе орудовали два специалиста по изготовлению ключей, эти кражи различались бы по способу их совершения. Впрочем, тот, второй, не посылал бы кого–либо на такую легкую работу и это дело на Мазурской провернул бы сам.
— Но вы ведь уже перед этим имели серию таинственных краж. Все, совершенные одним и тем же методом. Насколько я помню, вы сами, поручник, утверждали, что они не имеют ничего общего с преступлением на улице Бучка.
— Потому что предполагал, что убийство на улице Бучка дело рук любителя. Я же ничего не знал о Норковском. Теперь, когда следствие располагает уже большим количеством фактов, я вижу свою ошибку. Все эти кражи результат деятельности нашей Золотой Ручки.
— А разница в технике самих краж?
— Во всех предыдущих кражах преступник старался поступать так, чтобы его преступление обнаружилось как можно позднее. Как правило, он брал только деньги и драгоценности. Реже что–то ценное, например, мех. На улице Бучка он также искал и взял только наличные, но учинил в квартире разгром, выбросил вещи из шкафов, много предметов уничтожил. Я уверен, что у него был какой–то план. Ему было нужно, чтобы эту кражу мы не связывали с предыдущими.
— Вы думаете, что речь тут шла о милиции? Мне кажется, что скорее о Легатах либо о других жителях дома на улице Бучка.
— И я предполагаю, что введение в заблуждение милиции было, скорее, на втором плане, но мне постоянно кажется, что ключ к развязыванию этой загадки таится именно в этом доме. Преступник либо там живет, либо просто хорошо там известен. Если бы он поступил иначе, его быстро могли бы разоблачить. Я, правда, не знаю, каким образом, но, по–видимому, ему нужно было создать определенный микроклимат для этой кражи.
— Если бы преступник, этот наш Норковский, вошел в квартиру и забрал деньги, не оставив следов своего пребывания, Легаты, вероятно, еще какое–то время не заметили бы кражи. Поступок преступника можно было бы объяснить тем, что в ближайшее время он должен был появиться в квартире потерпевших. Быть может, как гость прийти по делу. Если бы Легат уже после его прихода заметил исчезновение денег, подозрение могло бы упасть и на него.
— Возможно, — согласился поручник. — Я спрашивал об этом и потерпевших. Но ни Легат, ни его жена не могли назвать мне ни одного возможного визитера.
— Они могли даже не ожидать этого визита. Предположим, что почтальон или инспектор по эксплуатации газового хозяйства или электричества, или кто–то еще.
— Инспектор и почтальон находятся вне подозрений, потому что располагают неопровержимыми алиби, так же как и уборщица Попела. Это не они. Нет, в наших размышлениях отсутствует какое–то зерно. Может быть, истина где–то рядом, но совершенно иная.
— Я изучил дела обо всех предшествующих кражах, — уточнил прокурор, — по технике исполнения они все идентичны. Не подлежит сомнению, что их совершал всегда один и тот же человек. В каждом случае он располагал искусно изготовленными ключами. Где он их раздобывал? От ответа на этот вопрос зависит обнаружение преступника. Следствие не смогло дать на это точный ответ. Потерпевшие не знали друг друга, не имели с собой ничего общего, у них не было общих знакомых, по крайней мере, таких, которых можно было бы заподозрить.
— Следователь, о котором я уже упоминал, Адам Малиняк, навестил сегодня этих людей. Он дал им описание внешности Норковского. Разумеется, того, которое нам дал Барановский. Никто из них не вспомнил, что знал кого–то похожего. Также ничего им не сказало имя «Норковский».
— Должен признать, — усмехнулся прокурор, — что милиция развила небывалую активность. Давно уж я не имел дело с таким тщательно проводимым следствием, к которому привлечены, наверное, все самые лучшие головы в вашей команде.
— Давно, — грустно сказал поручник, — при таких больших усилиях такого количества людей не получали мы таких ничтожных результатов.
— Подойдите к карте, поручник, — предложил прокурор.
Оба мужчины подошли к большому плану города, висящему на стене в кабинете.
— Вы видите эти булавочки? — показал Щербинский.
— Да. Их семь. Я догадался. Это места, где были совершены таинственные кражи.
— Вот именно, — заметил прокурор. — Если мы примем Грюнвальдскую площадь за центр, то наиболее отдаленная от нее кража произошла на улице Недзялковского, рядом с находящейся там школой. Если мы возьмем шнурок, на одном конце которого поместим булавку, воткнем ее в центр Грюнвальдской площади, а шнурок соединим с булавкой, воткнутой на улице Недзялковского, то получим радиус круга. Стоит очертить его, чтобы убедиться, что места семи краж находятся внутри него. Интересно, правда?
— Очень, — сказал офицер милиции.
— Мало этого. Преступление на улице Бучка и последняя, неудавшаяся кража на Мазурской, также вписываются в эту окружность. И ни одного преступления не совершено в большем отдалении от Грюнвальдской площади.
— Мы тоже размышляли, почему все кражи совершены в одном, небольшом районе нашего, довольно большого города.
— А все кражи совершены в районе не больше квадратного километра. Какой отсюда можно сделать вывод? Только один: наш преступник, предположим, что им является легендарный Золотая Ручка, Норковский, только на этой территории имеет возможность добывать ключи и делать оттиски.
— Несомненно, вы правы, прокурор. Мы в милиции уже обратили внимание на это. Мы проверили, эта территория не является участком работы почтальона. Инспектора по газу и электричеству имеют участки, расположенные вдоль улиц. Мы даже предположили, что преступником может быть один из участковых милиционеров. Грюнвальдская площадь — это место, с которым граничат целых три района. Но все наши проверки администрации домов, магазинов ничего не дали. До сих пор остается загадкой, почему наш специалист по открыванию дверей в чужие квартиры облюбовал себе именно эту часть города.
Прокурор долго смотрел на голубые головки булавок, воткнутых в план города.
— Почему именно здесь? — спросил он. — Когда мы ответим на этот вопрос, то найдем того, кто совершил эти кражи и убил Люцию Росиньскую.
Сообщения, которые поручник Роман Видерский получил из Штума и Центрального Адресного Бюро в Варшаве, были сенсационными, и офицер милиции немедленно провел долгое совещание с комендантом. Результатом этого разговора был подробный рапорт, высланный в Главную коменду Народной милиции в Варшаве. Рапорт, который в свою очередь вызвал там истинное изумление. Из него следовало, что человек может умереть и через много лет после своей смерти не только расхаживать по улице в виде призрака, но и совершать преступления, запутанные кражи и убийства.
Офицер милиции снова навестил прокурора.
— Мы получили, пан прокурор, подробный рапорт из Штума, — начал Видерский. — Показания Барановского подтверждаются. Действительно, после приговора, полученного в Щецине осенью 1958 года, он был отправлен в уголовную тюрьму в Штуме. Там он сидел в одной камере с неким Антони Норковским, отбывающим срок за кражу со взломом, совершенную в Текстильном центре в Лодзи. Добычей преступников тогда стал миллион восемьсот тысяч злотых.
— Я припоминаю что–то такое. Не знаю, может быть, речь шла о другом подобном деле, потому что это было значительно раньше. По–моему, в сорок девятом или пятидесятом году, не позднее.
— У пана прокурора прекрасная память. Кража произошла в августе пятидесятого года, наверное, последняя кража такого рода в Польше. Преступники, а теперь установлено, что в шайку входили пять человек, в том числе одна женщина, вырыли тридцатиметровый подкоп под улицей, ведущей от маленького магазинчика, принадлежащего этой женщине, прямо в здание Текстильного центра. Там они добрались до пустого в то время угольного склада, где обычно хранили кокс для центрального отопления. Попасть оттуда в помещение, где находился сейф, было уже относительно легко.
— Сейф открывал Норковский?
— Да. Это было его основным заданием. Он выступал как инициатор этой сложной операции. Правда, некоторые из позднее задержанных соучастников взлома вспоминали, что планы всей операции были разработаны какой–то женщиной, знакомой или любовницей Норковского, но следствие не смогло подтвердить эти сведения. Если она и существовала и была инициатором этого взлома, доказать этого не удалось. Норковский всю вину взял на себя. Сейф он открыл необыкновенно ловко, нет сомнений, что этот человек должен был прекрасно знать механизм замка. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Норковский, прежде чем встал на преступную дорогу, несколько лет работал на фабрике, производящей сейфы, в Варшаве. Это было еще перед войной, и тогда же он получил свой первый срок. Четыре года. Он не отсидел его, потому что уже наступил сентябрь 1939 года. Во всяком случае, Антони Норковский уже тогда был ассистентом известного специалиста по сейфам Цихоцкого, и старый мастер вроде бы предсказывал ему большое будущее.
Что Золотая Ручка делал в годы оккупации и сразу же после освобождения, неизвестно. Только в 1950 году он выплывает в Лодзи и организует подкоп под Текстильный Центр. После кражи были арестованы охранники, их заподозрили в связи с преступниками. Однако ничего доказать не смогли. Сейф был открыт без малейшего шума. Охранники, находящиеся внизу, не услышали ни звука.
— Но взломщик или взломщики должны были как–то попасть наверх, а следовательно, пройти через первый этаж.
— Это была самая гениальная часть плана. Дежурка, где сидели два охранника, находилась тут же, около лестницы. Дверь на лестницу была открыта, лестничная клетка освещена. Даже мышь не смогла бы там проскочить. Но в здании был лифт, не используемый много лет. Это и было огромным шансом Норковского. Через шахту лифта, по специально сконструированной веревочной лестнице, Норковский добрался на четвертый этаж, где находился сейф. На обратном пути он сначала спустил вниз деньги, а затем сам спустился дорогой, на которой каждую минуту мог сломать шею.
— Ничего не скажешь, ловко!
— Да. Тонкая работа.
— Как их поймали?
— Все было обговорено заранее до мельчайших подробностей. Каждый имел свою долю в добыче, а Золотая Ручка, как руководитель и главный исполнитель, две доли. Предполагалось, что эта вторая доля предназначена для этой таинственной женщины, о которой сообщники Норковского вспоминали на следствии как об инициаторе… На месте, в магазине, все деньги были пересчитаны. Каждый получил по триста тысяч. Норковский шестьсот тысяч злотых. Это были огромные деньги. Для всех уже были приготовлены укрытия. Только главарь знал эти адреса, остальные не имели о них понятия. Вместе с деньгами они получали железнодорожный билет и адрес, куда должны отправиться, где поселиться и что делать. Инструкция также гласила, что нельзя производить больших денежных растрат, чтобы не возбудить подозрений. Все было хорошо до тех пор, пока Норковский мог контролировать шаги своих людей. Когда же они разъехались, произошло то, что всегда происходит в таких случаях.
— Понятно. Люди не умеют скромно жить, имея в кармане огромные деньги.
— Первой поддалась искушению женщина. Норковский поместил ее где–то в маленьком городке. Она получила место служащей на кирпичном заводе. И вот эта женщина вдруг стала привлекать внимание всех своими нарядами. А когда она купила дорогой мех, стоящий, по крайней мере, ее двухлетней зарплаты, это возбудило столько подозрений, что даже милиция заинтересовалась этой пани. При обыске у нее были найдены еще сто пятьдесят тысяч злотых. На допросе она во всем созналась и назвала имя одного из членов банды. Единственное имя, которое она знала. И так по ниточке распутали весь клубок.
— А сам Норковский?
— Его взяли позднее, года через три после кражи. Он был единственным, кто ничего не сказал и ни в чем не признался, пока ему не представили бесспорные доказательства. Он также единственный сумел укрыть почти всю свою долю украденного. Объяснил это тем, что проиграл ее на скачках. Было установлено, что Золотая Ручка действительно был постоянным посетителем скачек в Варшаве, Лодзи и Сопоте. Но действительно ли он проиграл эти деньги? Этого никто никогда не узнает.
— Он получил шесть лет?
— Получил одиннадцать лет. Что–то ему снял Верховный Суд. Потом была амнистия. В сумме ему осталось шесть лет. Этот срок закончился как раз в Штуме в декабре 1958 года.
— И какова его дальнейшая судьба? — спросил прокурор.
— Умер.
— Вы шутите?
— Нет. Просто умер. Совершил самоубийство. В марте 1959 года. Где–то через четыре месяца после освобождения. Могу пану прокурору даже назвать точную дату смерти.
— Я начинаю понимать.
— После выхода из тюрьмы Норковский вернулся в Варшаву. Там он поселился у брата и начал работать в одной из слесарных мастерских. Я забыл еще рассказать, что в то время, когда Норковский находился в тюрьме, у него умерла жена от рака. Норковский не раз говорил коллегам по работе, что после смерти жены жизнь ему надоела. Грозил, что покончит с собой.
— Готовил общественное мнение.
— Несомненно. В противном случае, нам пришлось бы поверить в возможность воскресения умерших. И еще задолго до Страшного Суда, что даже религия исключает.
— А в марте 1959 года…
— В марте этого года был большой подъем воды в Висле, и на Гданьской набережной в Варшаве патруль милиции нашел пальто, туфли и костюм мужчины. В карманах были: часы, некоторая сумма денег, личные мелочи и документы на имя Антони Норковского. Пару месяцев позднее под Вышегродом был выброшен рекой труп какого–то мужчины в состоянии сильного разложения. Тем не менее родственники и знакомые опознали его как труп Норковского. На этом основании и был составлен официальный акт о смерти, и бывшего взломщика сейфов вычеркнули из списка живых.
— Это был очень ловкий ход.
— Как обычно у Норковского, тонкая работа, — согласился поручник.
— Я думаю, что родня была посвящена в эту тайну.
— Возможно. Если не вся, то, по крайней мере, ее часть. Остальные родственники и знакомые были уже заранее убеждены что утопленник — это Норковский. Тело пробыло в воде около двух месяцев, и в выловленном трупе легко было бы узнать любого.
— А дальнейшее продолжение истории?
— К сожалению, пока у этой истории нет продолжения. И нам с вами, пан прокурор, следует завершить этот захватывающий рассказ.
— Но ведь у человека должны быть какие–нибудь документы.
— Они наверняка у него есть. И самого лучшего качества. Я уверен, что они у него были уже готовы, когда он раскладывал на берегу Вислы свою одежду. По всем его поступкам видно, что Золотая Ручка планирует каждый свой шаг очень тщательно. Импровизация здесь неуместна.
— Тем более удивительно, что он пошел на убийство.
— Его погубила глупая случайность. Непредвиденный приезд Люции Росиньской из Голенова и приход ее домой с ключами, которые она взяла у Легатовой.
— А как Легатова попала в квартиру? Ведь у нее уже не было ключей, раз она отдала их матери? Это как–то ускользнуло от моего внимания.
— Мы проверили и это. Легатова в свою очередь взяла ключи у дочери, которая учится в этой же школе. Учительница объяснила, что не знала, не уйдет ли куда–нибудь ее мать. И она для верности запаслась ключами.
— Но он мог, однако, ее не убивать.
— Мог, но он понимал, что наступил конец всему. Всплывут не только его прежние кражи, но и симулирование самоубийства. Не знаем, что, кроме этого, было у него на совести. Но если бы он попался, ему бы грозил очень суровый приговор. Он не хотел возвращаться в тюрьму и предпочел убить.
— Но если бы он просто оглушил ее, то тоже сумел бы сбежать неопознанный, а ответственность разная.
— Это правда, пан прокурор. По–видимому, он потерял голову. Внезапно услышал звук ключа, поворачиваемого в замке. Он должен был молниеносно принять решение. Впрочем, кто знает? Может быть, он и хотел только оглушить, но ударил слишком сильно? Нужно принять во внимание, что пани Росиньской было уже за пятьдесят. Быть может, более молодого человека такой удар не убил бы.
— Но Ханку Врублевскую он явно хотел убить.
— Это уже результат паники и нервного напряжения, в котором теперь находится убийца. А кроме того, один раз он уже переступил границу, и терять ему нечего.
— Это правда.
— Из всего жизнеописания Норковского можно сделать еще один вывод. Этот человек два раза попадал в тюрьму. Один раз перед войной, второй раз уже после войны. Каждый раз сначала туда попадали его помощники и соучастники, и только по этим следам выходили на самого главаря. Золотая Ручка несомненно сумел сделать свои выводы из этих фактов. Он расстался с сейфами, потому что этот род преступлений требует обычно групповых действий. И перешел к ограблению квартир. Я абсолютно уверен, что он «работает» без единого сообщника. Поэтому его так трудно поймать.
— Я хотел бы увидеть его фотографию.
— Я тоже.
— Но ведь она должна быть в Штуме.
— Это удивительно, но ее там нет. Готовя самоубийство, Норковский, по–видимому, позаботился об исчезновении всех своих фотографий. Как в тюремных документах, так и в судебных, нет никакого снимка. Паспорта у Норковского тоже не было. В то время, когда у нас ввели паспорта, он сидел в тюрьме. После освобождения он не слишком торопился с формальностями. На месте его работы фотографии также отсутствуют.
— Может быть, его родственники располагают какими–то снимками.
— Наверное, как раз сейчас это устанавливает милиция в Варшаве. Но я готов побиться об любой заклад, что эти поиски ничего не дадут. Норковский должен был подумать и об этом.
— Невероятный хитрец.
— Я попросил бы пана прокурора, — поручник решил сменить тему, — о решении по поводу этих вещей, украденных с Мазурской. Барановский признался в краже, содержимое чемоданов сходится с описью украденного, которую составили Ивановские, поэтому я думаю, что их можно вернуть владельцам, не ожидая формального завершения следствия. Как вы считаете, пан прокурор?
— Разумеется, — согласился Щербинский, — отошлите им завтра эти вещи. Решение я пришлю вам вместе со всеми иными постановлениями. Для Ивановских это дело счастливо закончилось. Представляю себе их радость.
— Наверное, они довольны. Они ведь не слишком богаты, и эта кража должна была основательно сказаться на их бюджете.
— А что делает пани Ханка Врублевская? — прокурор задал этот вопрос дружеским тоном.
— Начинает очень мешать мне при ведении следствия. Если не перестанет этого делать, я должен буду принять меры. Она слишком интересуется этими давними кражами. Мои люди, которые ходили туда на разведку, заявили мне, что они не были первыми.
— Да?
— Разные молодые люди заходили к потерпевшим и задавали им вопросы.
— Они представлялись работниками милиции?
— Может быть, не делали этого так явно, но старались произвести такое впечатление. Их все принимали за следователей.
— Вы думаете, что это дело рук этой девушки с синими глазами?
— Она сама мне в этом призналась.
— Может быть, она смогла бы узнать что–нибудь новое? Как тогда на улице Бучка?
— Это исключено, — категорически запротестовал офицер милиции. — Любителю может один раз что–то удастся, но не постоянно.
Поручник Роман Видерский не мог отказать себе в небольшом удовольствии — лично отвезти два чемодана с украденными вещами на улицу Мазурскую в квартиру Ивановских. Когда они со следователем Кардасем втащили тяжелые чемоданы на четвертый этаж и позвонили в дверь, они испытали полное удовлетворение. Дверь открыла пани Ивановская. При виде милиционеров и знакомых чемоданов женщина вначале побледнела, потом покраснела и не могла произнести ни слова. Наконец она сумела воскликнуть: «Тадек, Тадек!» — и расплакалась от радости.
Это было очень приятно. Супруги Ивановские радовались, как дети. Они искренне признались, что не очень надеялись получить назад даже часть того, что было украдено. Их благодарность обоим милиционерам не знала границ. Тадеуш Ивановский даже пытался сунуть им в карман какие–то деньги, но поручник сделал вид, что очень рассердился. Денег они, разумеется, не взяли, но на этот раз не стали отказываться от кофе. Нашлось и немного коньяку, который был разлит в три рюмочки.
— А ты говорила, что милиция ничего не найдет, — смеялся над женой пан Тадеуш.
Через полчаса, отказавшись от еще одной чашки кофе, — а хозяин предлагал даже «сбегать за угол за чем–нибудь покрепче», — оба милиционера покинули квартиру на Мазурской. Следователь Кардась отправился по своим делам, а поручник пошел на встречу с Ханкой Врублевской.
Девушка не захотела даже слышать о какой–либо охране. После долгих дискуссий и под угрозой предохранительного ареста она в конце концов согласилась на компромисс. А именно: пообещала выходить утром из дома вместе с матерью, а в полдень возвращаться в обществе кого–либо из милиционеров. Как пункт встречи была назначена трамвайная остановка у Портовых ворот. По предположениям поручника, полуденные часы, когда в доме на улице Бучка наблюдается минимальное движение, были наиболее опасными. Впрочем, и нападение на Ханку было совершено именно в это время. По этой же причине офицер милиции потребовал, чтобы Врублевская в это время не ходила одна по улицам города, а на лестницу входила только под чьей–либо охраной.
Однако, как это ни удивительно, обычно получалось так, что у работников милиции в это время были важные дела, а на встречи приходил только Видерский. Ханка, известная своим острым язычком, на эту тему почему–то ничего не говорила.
И в этот день поручник шел с девушкой по улицам Щецина. Было холодно, от Одры дул резкий холодный ветер.
Когда они уже находились на Ягеллонской и проходили мимо одного из домов старой постройки, около них вдруг раздался грохот. Что–то тяжелое с силой ударилось о тротуар в полуметре от них. Раздался треск, и обломки оконного стекла осыпали как Ханку, так и поручника.
Офицер милиции схватил девушку за руку и одним движением отдернул ее с тротуара на середину улицы. В эту же самую минуту снова что–то рухнуло на плиты тротуара как раз в то место, где за секунду до этого находилась молодая пара. Если бы не молниеносная реакция поручника, они не смогли бы избежать второй опасности.
Видерский посмотрел наверх. В одной из квартир на четвертом этаже он увидел голый, белый оконный проем. И напротив на тротуаре лежали разбитые на мелкие куски две большие и тяжелые половинки рам.
— Звони в милицию! Пусть сейчас же пришлют машину, — Видерский второпях даже обратился к девушке на «ты». — Я бегу наверх. Может, еще успею схватить этого негодяя.
В подъезде офицер милиции вынул из кармана пистолет и с оружием в руках, перескакивая через три ступеньки, вбежал на четвертый этаж. Две двери вели в две квартиры.
«Это слева», — оценил ситуацию милиционер.
Он нажал кнопку звонка. Однако никто не открывал дверь. Поручник несколько раз ударил кулаком в дверь. Потом даже ударил в нее ногой. На шум из соседней квартиры выглянула какая–то старая женщина. При виде человека с пистолетом в руке она испуганно вскрикнула.
— Кто там живет?! — крикнул поручник.
Женщина сначала увидела пистолет, и только позднее заметила, что его владелец одет в форму милиции. Это ее несколько успокоило.
— Сейчас там никого нет. Это квартира инженера Уклевского. А что случилось?
— Из этой квартиры упали на улицу две оконные рамы. Они могли убить пешеходов.
— Оо, это, наверное, ветер. Там никого нет, — повторила женщина, — Я это точно знаю. Инженер работает в проектном бюро. А его жена с ребенком выехала к родителям. Вернется не раньше января, потому что ее мать больна. Живут тут еще какие–то молодые, Ковалевские. Снимают комнату. Они тоже на работе.
Появилась Ханка.
— Я позвонила в милицию. Машина сейчас приедет.
— По–видимому, в квартире никого нет. Посмотрим. Я так быстро сюда вбежал, что тот, кто сбросил на нас рамы, не мог успеть выбраться из квартиры. Я встретил бы его на лестнице, даже если он попытался бы спрятаться в какую–либо квартиру. А вы сойдите вниз и подскажите милиционерам, где я нахожусь.
— Это могла быть случайность, — заметила Ханка, которую все это обеспокоило меньше, — сегодня сильный ветер.
— Мы проверим эту случайность! Ну идите же вниз!
Вскоре подоспела помощь. Поручник поставил одного милиционера на пост около двери в квартиру. А сам, вместе с остальными, прошел по всем квартирам в этом подъезде. Были записаны анкетные данные всех присутствующих. В квартирах были только постоянные жильцы этого дома. Никого чужого не обнаружили. Никто также не заметил кого–либо незнакомого, который крутился бы поблизости от дома либо на лестнице, входящего в квартиру инженера Уклевского.
Появился дворник. Он также никого не видел и ничего не слышал.
— Пан поручник, — заметил один из милиционеров, — эту дверь легко открыть. Стоит только чуть приподнять ее автомобильным домкратом.
— Нет, — возразил поручник. — Я свяжусь по радио с комендой. Пусть другой машиной привезут сюда инженера.
Не прошло и пятнадцати минут, как появился владелец квартиры, инженер Францишек Уклевский. Он был очень напуган, но его испуг увеличился еще больше, когда он узнал, что произошло.
— Это невозможно, это невозможно, — повторял он и трясущимися от волнения руками вставил ключ в замок.
Милиция вместе с хозяином вошла внутрь. Квартира была пуста. Только через открытый проем окна в комнату врывался холодный ветер, развевающий занавески.
— Осмотритесь внимательно. Может быть, во время вашего отсутствия здесь хозяйничал кто–то другой?
— Нет, я ничего не замечаю. Все так, как я оставил, уходя на работу.
Выпавшее окно находилось в комнате, которая была спальней инженера. Кроме этого в квартире было еще две комнаты, одну из которых снимали какие–то далекие родственники инженера. На первый взгляд здесь тоже был порядок.
— Прошу вас проверить шкафы и ящики. Может быть, чего–то не хватает.
Инженер бросил взгляд на шкаф. Открыл письменный стол и заглянул в буфет.
— Нет. Все на месте, — заявил он.
Они перешли в кухню, где тоже ничто не свидетельствовало о чьем–то недавнем присутствии.
— А эта дверь? — спросил поручник.
— Это дверь на вторую лестничную клетку, — объяснил Уклевский, — но ей никто не пользуется. Лестница неудобная, крутая и плохо освещена. Мы ходим только по парадной лестнице.
— Дверь забита?
— Нет. Только заперта.
Поручник осмотрел замки. Один обычный. Кроме того, защелка и внизу засов, он был открыт.
— Засов открыт, — офицер обратил на это внимание хозяина. — Давно?
— Откуда я знаю? Я не заметил этого. Обычно он закрыт. Может быть, дочка, ей всего пять лет, отодвинула его, играя в кухне. Жены и дочери сейчас нет в Щецине. Они поехали к родителям жены.
— Где ключ от этой двери?
— Должен быть где–то здесь, — инженер открыл ящик кухонного буфета и вытащил из множества разных мелких предметов два ключа на тесемке.
— Наверное, это они.
Один из милиционеров попробовал ключи. Большой ключ легко отворил замок. Маленький же без труда открыл защелку.
— Когда вы последний раз пользовались этой дверью?
— Я не помню, чтобы мы ей вообще пользовались. Когда мы поженились с моей женой, то жили здесь вместе с ее родителями. Они занимали эту квартиру пятнадцать лет. Потом родители жены переехали в Познань, потому что тесть получил там хорошую работу и квартиру, а эту они оставили нам. На моей памяти никто этой дверью не пользовался. Да и зачем?
— А ваши жильцы?
— У них есть ключи только от входной двери.
— Для замков, которыми не пользовались в течение пятнадцати лет, они слишком в хорошем состоянии, — заметил милиционер, который отпирал дверь. — Если их открыть, то, бьюсь об заклад, что в середине обнаружится смазка. За столько лет она бы высохла.
Поручник вернулся в комнату, откуда было выброшено окно.
— Вы забыли закрыть окно?
— Я вообще этого окна не открывал с отъезда жены, — категорически возразил владелец квартиры. — По крайней мере, дней пять. Да и зачем бы я стал это делать? Сейчас декабрь, в квартире не так уж жарко. Окна еще не утеплены.
Милиционеры внимательно осмотрели оставшиеся окна. Они были заперты и открывались с большим трудом.
— Даже если бы окно было не заперто, — объяснил инженер, — ветер не мог бы его сорвать с петель. Он все же не настолько сильный. А кроме того, ветер дует перпендикулярно к фронтовой стене дома, поэтому он бы скорее мог захлопнуть его, нежели сорвать с петель. Да еще обе половинки одновременно!
— Во всяком случае, фактом является то, что обе половинки окна лежат на тротуаре и чуть–чуть дело не дошло до несчастного случая.
— Я этого не понимаю. Клянусь вам, что, когда я выходил из дома, окна были заперты. Голову даю на отсечение. — Инженер был в страхе. Он отдавал себе отчет в ответственности, которую ему придется понести.
В квартире больше было нечего искать. Поручник и его группа сошли вниз. Там их ждала Ханка. Поручник спросил:
— Когда я вбежал в этот дом, из него никто не выходил?
— Нет. Я звонила в милицию из магазина напротив. Все хорошо видела. Никто тогда не выходил из дома, и никто туда не входил. Несколько зевак остановилось перед лежащим на тротуаре разбитым окном.
— Он мог выйти тогда, когда вы прибегали наверх.
— Я хотела вам помочь. Вы были один.
— Вряд ли бы мне пригодилась ваша помощь. У меня ведь было оружие.
— Я хотела помочь вам, а вы на меня кричите.
— Я не кричу, а только констатирую, что, пока вы зачем–то бегали наверх, преступник мог спокойно ускользнуть.
— Вряд ли он так сделал, — пояснил один из милиционеров, — потому что в этом не было никакой необходимости. Этот двор, как и большинство по этой стороне Ягеллонской, проходной. Он сообщается с дворами домов по улице Народного Единства. Прошу вас сюда…
Говоря это, милиционер провел всю группу во двор, где они сами смогли убедиться в правоте его слов.
— Дальше идти незачем, там мы уж ничего и никого не найдем. Возвращайтесь в коменду. А я… — поручник задумался, — должен еще узнать у инженера одну вещь. По дороге отвезете пани на улицу Бучка, и пусть один из вас поднимется с ней наверх прямо до двери в квартиру.
— Нет! — запротестовала Ханка.
— Никаких «нет». Что нужно, а что нет, решает милиция. Вы видели, что произошло и что было бы, если бы первая половинка окна попала в цель или если бы мы не отскочили на середину улицы.
— Это была просто случайность, — упрямилась девушка.
— Несчастные случаи любят ходить парой. Чтобы не случилось следующего, машина отвезет вас домой. Я предпочел бы, чтобы вы сегодня вообще не выходили в город. Завтра, как обычно, перед Портовыми воротами.
— Для вашего удовольствия я должна сидеть дома, как в тюрьме.
— Два часа назад я слышал, как одна студентка Медицинской Академии рассказывала, сколько у ней сейчас занятий и что она должна готовиться к следующему коллоквиуму. Один день, проведенный в квартире, может оказаться спасительным.
Машина тронулась с места, а поручник снова поднялся наверх. Инженер Уклевский был занят окном, которое требовалось закрыть чем–то.
— Где мне теперь, черт возьми, сделать новое окно? — беспокоился он. — От того, которое вылетело, остались одни щепки.
— Я хотел бы спросить вас, ваша жена где–нибудь работает?
— Да. В одном из строительных предприятий. Чертежницей. Дочка ходит в детский сад. Но в связи с болезнью матери жена попросила отпуск и поехала в Познань.
— У вас есть домработница?
— Нет и никогда не было.
— А сколько комплектов ключей от квартиры у вас есть?
— Четыре. Жены, мой и два — у жильцов.
— Никто из вас не терял ключи?
— Нет. Ни с кем такого не случалось. Так вы думаете, что кто–то входил в квартиру? Зачем? Ведь ничего не пропало.
— Я предполагал, — поручник не собирался посвящать инженера в существо дела, — что преступник забрался в вашу квартиру, открыл окно, чтобы вылезть на улицу, и плохо его закрыл… Хотя у меня такое впечатление, что это вы, инженер, не закрыли окно, отсюда этот несчастный случай, который чуть не закончился трагически.
— Я абсолютно уверен, что окно было хорошо закрыто. Я не открывал его целую неделю. А ведь вчера и позавчера ветер был еще сильнее. Оно бы вылетело тогда, а не сегодня.
— Боюсь, — сказал Видерский, прощаясь с инженером, — что нам придется вызвать вас в милицию для дачи показаний.
Несколько позднее прокурор Витольд Щербинский выслушал рассказ поручника.
— Однако нельзя исключить возможность простой случайности, — заметил он.
— Если бы перед этим не было нападения на Врублевскую, и я бы подумал, что это просто случайность. Но я не верю в такое стечение обстоятельств. Сначала кто–то ударяет девушку ломом по голове, а через неполные две недели на нее падает окно с четвертого этажа. И не только это. Когда первая половинка не попала в цель, вслед за ней полетела вторая. В такие чудеса, пан прокурор, я не верю.
— Дом старый. Окна рассохлись, сгнили, петли ослабли, — прокурор пытался успокоить поручника.
— Если бы даже так было на самом деле, я не верю, что окно должно было выпасть как раз в тот момент, когда мы проходили мимо этого дома. Но пан прокурор ошибается. Дерево в оконных рамах еще очень хорошее. И петли держатся отлично. Их осматривал не только я, но и вся оперативная группа, которая приехала туда машиной. Другие окна держатся так плотно, что с трудом удалось их отворить. То, что эти две половинки выпали, можно отнести к чудесам. А здесь этих чудес было даже несколько.
— Например?
— Например, кухонная дверь. Внизу этой двери есть засов. Как утверждает инженер, этой дверью не пользуются уже лет пятнадцать. Несмотря на это, засов был открыт. Уклевский предположил, что это его пятилетняя дочь могла его открыть. Очень сомневаюсь в этом, потому что засов исключительно тяжелый. Это второе чудо. Третье: замки в этой двери, к которой также не прикасались пятнадцать лет, открываются легко и без малейшего скрежета, как будто только вчера с фабрики. Наконец, очередное чудо. Окно выпадает из квартиры, находящейся в доме, имеющем проходной двор с Ягеллонской на улицу Народного Единства. Хорошая коллекция чудес! Я забыл еще добавить, что они происходят в квартире, которая ежедневно до полудня стоит пустая.
— А как вы это объясняете, поручник?
— Просто это одна из квартир, к которой наш преступник сделал ключи.
— Это тоже было бы чудо. Что, наш взломщик имеет ключи ото всех пустых квартир в Щецине? — усмехнулся прокурор.
— Не от всех пустых квартир в Щецине, — поправил его поручник, — а только от определенного количества квартир, расположенных поблизости от Грюнвальдской площади. Я думаю, что этот человек пользуется любой возможностью сделать пластилиновый оттиск и изготовить ключи. Потом он выжидает нужный момент, когда можно будет обокрасть эту квартиру. Он не торопится, работает систематично, и поэтому у него всегда имеются в запасе несколько комплектов ключей от квартир, которые ждут своей очереди.
— Интересная теория.
— Но объясняющая как кражу на Мазурской, так и упомянутый несчастный случай на Ягеллонской.
— И что дальше?
— Преступник, именно этот наш фальшивый покойник, Антони Норковский, самой опасной для себя считает Ханку Врублевскую. Он все время боится, что девушка вспомнит, кого она тогда встретила на лестнице.
— Скорей бы уж она вспомнила!
— По–видимому, со дня убийства она не встречала больше этого человека. И он предполагает, что когда она его увидит, припомнит силуэт, мелькнувший на лестнице. Поэтому он считает, что устранение Врублевской — полная гарантия его безопасности. После первого неудачного нападения Норковский заметил, что девушка соблюдает осторожность и возвращается домой всегда в сопровождении милиционеров.
— Говорите уж точней, — поправил прокурор. — Офицера милиции. И, как я предполагаю, всегда одного и того же. Правда?
Поручник покраснел.
— Это неслыханные ситуации, пан прокурор. Убийца понял, повторяю, что другая попытка убийства на улице Бучка исключена. Однако он знал, что девушка возвращается из академии обычно самой короткой дорогой, то есть по улице Ягеллонской. На этой улице у него была одна квартира, приготовленная для ограбления, поэтому он решил для новой попытки воспользоваться ей. Он ждал нас наверху. Уже заранее он вынул рамы из петель и приготовил их. Когда он заметил нас, то бросил сначала одну половинку, а потом вторую, с таким расчетом, что если первая не попадет в цель, то вторая поправит дело. Если бы не моя реакция и то, что я не стал тратить время на то, чтобы посмотреть наверх, как делают другие, когда что–то упадет сверху, а схватил девушку за руку и отскочил в сторону, пан прокурор не разговаривал бы со мной, а только участвовал бы в осмотре наших трупов.
— Вы так думаете?
— Тяжелое, массивное окно, к тому же еще застекленное, сброшенное на голову человека с высоты около пятнадцати метров? Результат легко предвидеть. Дом старый, этажи высокие, теперь архитекторы уместили бы там шесть этажей. У меня нет никаких сомнений, что все закончилось бы трагически. Одним ударом Норковский избавился бы не только от главного свидетеля, но и от офицера, ведущего расследование.
— Может быть, вы и правы, — прокурор был не совсем в этом убежден.
— Больше всего меня злит, что я допустил роковую ошибку. Мне даже в голову не пришло, что квартира может иметь два выхода. Вместо того, чтобы бежать наверх, мне нужно было осмотреться и внимательно наблюдать за двором. Я схватил бы его тогда, когда он выходил с черного хода. Я уверен, что после сбрасывания своих «бомб» Норковский вышел из квартиры через кухонную дверь и через окно на лестничной клетке наблюдал, что будет дальше. Увидев меня вбегающего наверх по парадной лестнице, Золотая ручка спокойно спустился вниз и вышел на Аллею Народного Единства. Если бы я случайно направился именно к двери черного хода, тогда он открыл бы квартиру и вышел через переднюю дверь. Он ничем не рисковал. Мог попасться только в том случае, если бы я сделал засаду внизу, а не поднимался бы наверх. К сожалению, я действовал слишком быстро и не подумал, что могут быть две лестничные клетки. Снова он от нас ускользнул.
— Посмотрим, поручник, как это выглядит на карте.
Прокурор вместе с поручником подошел к плану Щецина.
— Какой это дом?
— Вот этот. Второй со стороны Аллеи Красной Армии.
Прокурор вынул из ящика новую булавку с голубой головкой и воткнул ее в указанное поручником место.
— Все совпадает, — сказал он.
Голубая точка находилась внутри большого красного круга, очерченного вокруг Грюнвальдской площади.
— Панна Ханка, я должен с вами серьезно поговорить, — поручник Роман Видерский произнес эти слова как можно более суровым тоном.
— Оо! — рассмеялась девушка. — Неужели вы хотите просить моей руки? Какая приятная неожиданность!
— Хватит шутить! — возмутился офицер. — Ваше поведение мне совсем не нравится. Дальше так продолжаться не может. В противном случае вы понесете суровое наказание.
— В чем же я так нагрешила? — Ханка Врублевская была в прекрасном настроении.
— Не делайте вид, что вы не понимаете, о чем идет речь. Не далее как вчера один из моих следователей, Малиняк, отправился в определенный дом по улице Недзялковского для сбора необходимой нам информации. И там он с удивлением услышал, что двумя часами раньше другой сотрудник милиции уже беседовал с жильцами этого дома. Я предупреждаю вас, за выдавание себя за работника милиции можно понести наказание, и серьезное.
— Пан поручник сегодня в плохом настроении.
— Я говорю серьезно, а вы смеетесь и устраиваете из этого какую–то забаву. А ваши друзья, которые выдают себя за милиционеров, могут понести серьезное наказание.
— Неправда, ни один из них никогда не говорил, что он из милиции.
— Но так себя вел, что люди принимали его за милиционера.
— Это их вина, что они не спросили у него служебного удостоверения.
— Ну что было, то было. Я в последний раз вас предупреждаю. Если это повторится, молодые люди будут привлечены к ответственности.
— Боже, какая страшная у нас милиция. Никаких контактов с обществом, которое хочет ей помочь.
— Ведением следствия у нас занимаются милиция и прокурор, а не молодые люди. Вы оказали нам определенные услуги, указали на факты, которых в тот момент мы пока еще не заметили, но на этом ваша деятельность должна была закончиться. А вы до сих пор ведете частное расследование. Если бы у вас имелись какие–то замечания и предложения, мы охотно бы выслушали их и все проверили. Именно принимая во внимание оказанные вами услуги, мы посвятили вас в определенные детали нашего расследования. Но это не значит, что мы допустим, что какой–то любитель будет вести расследование. Надеюсь, я выразился достаточно ясно?
— Так точно, повелитель! — девушка не собиралась прекращать шутливое препирательство с еще более рассерженным милиционером.
— Я прошу вас закончить эту игру.
— Приказ есть приказ. Клянусь, что никто уже не будет никуда ходить и не будет задавать никаких вопросов и изображать работника милиции.
— Я рад, что вы наконец–то поняли неуместность своего поведения и что мы в конце концов договорились.
— Они не будут ходить, потому что собрали уже всю информацию, которая была мне нужна.
— Что?! — поручник сорвался с места.
— Просто я закончила свое, как вы это назвали, «частное расследование».
— Вы искали следы Норковского?
— Кого? Кто такой этот Норковский? — Ханка не знала новых открытий следствия.
— Норковский — это имя убийцы Люции Росиньской.
— Браво! — похвалила Ханка. — Наша доблестная милиция, как вижу, работает превосходно. Но я не искала этого Норковского. Я даже не знала, что его так зовут.
— А кого же вы искали?
— Женщину.
— Женщину?
— Да, женщину. Сам этот замысел с изготовлением ключей и ограблением поочередно пустых квартир был слишком умным и тонким, чтобы родиться в голове мужчины. Поэтому я искала женщину.
— И нашли?
— Разумеется.
— Может быть, вы тогда знаете, кто совершил кражи, кто убил Росиньскую?
— Конечно, знаю, — Ханка сказала это как можно небрежнее, и бесцеремонно положила ногу на ногу. — Я не знала только, что его настоящее имя «Норковский». Но это только потому, что некий офицер милиции не слишком лоялен. Он хочет, чтобы ему рассказывали обо всем, а сам не считает нужным проинформировать об открытиях милиции своих лучших сотрудников.
— Ну, знаете, панна Ханка, это уже переходит границы…
— Я тоже так считаю. Поэтому на будущее потребую больших прав для себя.
— Не будет никакого будущего.
— Вы так думаете? — В глазах девушки снова появились золотые искорки, на которые Видерский никогда не мог долго смотреть.
— Закончим эти шутки, панна Ханка. Итак, вы сказали, что уже знаете убийцу?
— Да. А милиция?
— Мы установили, что когда–то его звали Антони Норковский и он был известным взломщиком сейфов. Есть у нас серьезные подозрения относительно одного человека. Но не хватает некоторых данных, чтобы связать все в единое целое. А вы?
— Знаю, кто был инициатором краж. Кто и каким способом добывал ключи. Знаю, почему в квартире Легатов был учинен такой погром. Припомнила также, кого, тогда в субботу, я встретила на лестнице. Мне не хватает только одного доказательства. Но я чувствую, что это доказательство находится в квартире на улице Бучка.
— Когда вы вспомнили, кто прошел мимо вас по лестнице?
— Это очень смешно, но в тот момент, когда вдруг раздался какой–то треск, а одновременно некий милиционер так ужасно схватил меня за руку, что я чуть не упала на мостовую. Вот именно тогда я молниеносно вспомнила, кто шел по лестнице.
— Если бы этот офицер милиции не был, как вы говорите, «ужасный», именно в эту минуту по улице «К солнцу», в сторону кладбища, направлялась бы небольшая похоронная процессия.
— Я надеюсь, что вы раздобыли бы какие–нибудь цветы, несмотря на декабрь.
— И кто это? Интересно, совпадает ли это с нашими предположениями?
— Самое трудное, — сказала Ханка, — заметить кого–то, кого ты видишь очень часто. Например, вы долго будете помнить какую–нибудь женщину в эксцентричной ярко–зеленой шляпе, но не заметите почтальона, которого встречаете ежедневно.
— У почтальона есть алиби, — пояснил поручник. — Тут вы промахнулись.
— О почтальоне я сказала только для примера. Убийца не почтальон.
— А кто?
— Об этом мы поговорим, когда найдем недостающее доказательство. В квартире Легатов на улице Бучка.
— Вы думаете, что именно там следует искать разгадку?
— Только там.
— Зачем же вы обходили всех ограбленных?
— Это дало нам определенные предпосылки, из которых я сделала выводы.
— Вы сами себе противоречите. Ведь вы же сказали, что знаете, кто поднимался по лестнице.
— Да. Но между «знать» и «доказать» существует длинный путь. Вы также знаете убийцу, но это только гипотеза, ничем не подкрепленная.
— Я бы так не сказал.
— Тогда почему вы его не арестуете?
— Потому что мне не хватает нескольких доказательств. Но это только вопрос времени.
— Бьюсь, что это не так. В ваших рассуждениях существует серьезная ошибка.
— Какая?
— Вы ищете мужчину, этого Норковского. Я не отрицаю, что он существует, но в этих преступлениях нужно доказать вину женщины, тогда и мужчина сразу найдется. Неужели вы не обратили внимания, что все кражи были совершены в относительно небольшой части города?
— Мы знаем об этом. В пределах кольца, центром которого является Грюнвальдская площадь.
— А почему?
— Вероятно потому, что там находится место работы Норковского. Мы стараемся найти, какая организация: городская, государственная или кооперативная расположена в этом районе. Когда установим это, найти Норковского будет уже не сложно.
— Вы знаете такую детскую игру с поисками предметов «тепло–холодно»? Если бы мы в нее играли, я сказала бы вам «тепло, но еще не горячо».
— А ваши поиски?
— «Горячо, очень горячо». Особенно на улице Бучка.
— Вы говорите загадками. Нам не остается ничего иного, как отправиться на Бучка.
— Я хотела бы получить ответ на один вопрос. Надеюсь, что на этот раз вы будете настолько любезным и дадите мне информацию, в какой книжке были спрятаны деньги.
— Вы не знали этого? — удивился офицер. — Я думал, что, бывая в доме Легатов, вы слышали об этом. Впрочем, здесь нет никакой тайны, я могу вам сказать. Инженер спрятал восемьдесят шесть тысячезлотовых банкнотов в первом томе «Капитала». Принимая во внимание ее толщину и название, такая «книга» прекрасно подходила для этой цели.
— Она у вас здесь, в коменде?
— Даже в этой комнате! Мы ее забрали, потому что надеялись, что на ней остались отпечатки пальцев убийцы. К сожалению…
— Я хотела бы ее посмотреть.
— Пожалуйста, — поручник подошел к шкафу и вынул из него толстую книгу в твердом переплете.
Ханка осмотрела ее со всех сторон, потом открыла ее примерно в середине и сильно, с шумом, захлопнула.
— Спасибо. Больше она мне не нужна.
— Вы что–нибудь узнали?
— Да. Очень многое. Впрочем, именно то, что предполагала.
— Не понимаю.
— Потому что вы, мужчины… Ну ладно. Все в свое время… Поедем на улицу Бучка.
В квартире Легатов поручник и Ханка застали всю семью. Инженер сразу спросил поручника, нет ли чего нового. Видерский объяснил, что следствие продвигается вперед и есть надежда, что будет благополучно завершено.
— Однако это не сможет воскресить мою тещу, а что касается денег, то я уже поставил на них крест.
— Думаю, что все окажется не так плохо, — вмешалась Ханка.
— Вижу, что панна Ханечка по–прежнему старается помогать милиции в разгадывании этой загадки. Я очень вам благодарен.
— Мы пришли как раз по этому делу. Панна Врублевская разработала новую теорию, и в связи с этим хотела бы получить от вас некоторую информацию.
— Я к вашим услугам.
— Может быть, вы пригласите нас в кабинет, — предложила девушка.
Инженер отворил дверь в соседнюю комнату и пропустил вперед Ханку и поручника. Сам он вошел следом за ними, закрыл дверь и предложил гостям удобные кожаные кресла, стоящие вокруг круглого столика.
Когда они заняли места, Ханка спросила:
— Пан инженер, кто знал, что вы продали машину?
— Я совсем не делал из этого тайны. Знали, разумеется, все домашние: жена, дети, пани Попела, которую мы считаем почти членом семьи. Она столько лет у нас работает. Кроме этого, дворник, которая была свидетелем того, как новый владелец забирал машину из гаража. Я разговаривал об этом с пекарем, а также с нашим соседом, паном Дублем. Наверное, и с другими людьми. Разумеется, каждый, кто узнавал о продаже «вартбурга», интересовался, какую сумму за него удалось получить. У себя, в бюро, я тоже не скрывал этого факта.
— Я так и предполагала, — сказала студентка. — А кто знал, что деньги вы спрятали в книжках?
— Никто. Даже жену я в это не посвящал.
— Спасибо. Это все.
— Все? Но на эти же самые вопросы, которые задавала мне милиция, я уже несколько раз отвечал, — инженер был слегка разочарован.
Ханка встала и подошла к стенке, у которой находились стеллажи с книгами.
— Люблю книги. Завидую вашей библиотеке, пан инженер.
Говоря это, девушка вынула одну книжку со средней полки.
Осмотрела ее и поставила на место. Потом потянулась ниже. Осмотрела также какую–то книгу с самой верхней полки. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.
— Однако обладание такой массой книг доставляет много хлопот, — заметила она. — Нужно постоянно вытирать с них пыль. Она все время на них собирается.
— Это правда, — признал инженер, — и это самое плохое. На это нужно массу времени. Теперь, после этой трагедии, я расставил их на полки и даже не разобрал. Возьмусь за это перед Рождеством, когда будет общая уборка. При случае очищу их и от пыли. Давно этого не делал. Последний раз, наверное, в мае.
— Прошу прощения, пан инженер, что забрала у вас столько времени. Пойдемте, пан поручник, — и девушка направилась к выходу.
Инженер любезно простился с ними и еще раз выразил надежду, что «милая соседка снова сделает какое–нибудь ценное открытие». Офицер милиции следовал за девушкой, до сих пор не понимая, зачем Врублевская приходила в эту квартиру и задала два банальных вопроса, которые милиция задавала инженеру, по крайней мере, десятикратно. Когда они оба оказались на лестнице, Ханка предложила:
— Пойдемте ко мне. Там мы сможем спокойно поговорить. Мамы дома нет. Прямо с работы она должна была поехать к своей старой приятельнице.
Поручник молча поднимался по лестнице.
— Правда, — продолжала студентка Медицинской Академии, — порядочная не приглашает незнакомых мужчин в квартиру, где кроме нее никого нет, но пан поручник и так собрал обо мне достаточно компрометирующей информации. Намного больше, чем есть на самом деле. В ваших глазах мне уже ничто не может повредить. Я не права?
Ошеломленный Видерский пробормотал в ответ что–то невразумительное. Ах, эта Ханка!
Большая комната на пятом этаже выглядела скромно, но уютно. Две тахты, у одного окна старомодный письменный стол, заваленный книгами, связанными с медициной, полка с книгами. В другом углу комнаты столик и удобные кресла, около них — торшер, на стенах — цветные репродукции. Через открытую дверь была видна кухня. Там все светилось чистотой и порядком.
— Садитесь и ждите. Через минуту будет кофе, — девушка оставила его одного и начала хлопотать в кухне. Запах свежего кофе вскоре разнесся по всей квартире.
— Итак, я слушаю вас, — поручник отпил глоток и отставил чашечку.
— Прежде всего я постоянно думала о том, почему преступник напал на меня. Я говорю о нападении на лестнице. Мне казалось странным, что он сделал это по истечении какого–то времени. Я начала вспоминать, что делала и говорила перед этим. Так у меня появились первые, еще неясные подозрения. Теперь я уже хорошо знаю, что попытка убить меня была вызвана одним разговором. Я слишком разговорилась с одним человеком, но и та, другая сторона, тоже нерасчетливо сделала два замечания. Одно правдивое, а второе было беззастенчивой ложью. Именно эта ложь и стала отправным пунктом для моего, как вы это назвали, «частного расследования».
— Пока я мало что понимаю, — признался поручник, — но прошу вас, говорите дальше.
— Так вот, мой собеседник солгал, что не знал о продаже Юзефом Легатом своей машины и что не слышал о деньгах, которые были получены после продажи. А кроме этого, в припадке болтливости, он рассказал мне, что некий водопроводчик работает в двух домоуправлениях. Эти районы, как я в этом убедилась, охватывают Грюнвальдскую площадь и все прилегающие к ней улицы.
— Теперь ясно! — воскликнул поручник. — А мы искали одну организацию!
— Я говорила «тепло, тепло, но еще не горячо».
— Правильно.
— А я, дура, сказала моему собеседнику, что видела убийцу на лестнице, но не могу вспомнить, кто это был. Тогда моя судьба была решена. Это чистая случайность, что я еще жива.
— Значит, вы знали убийцу? В этом мы не ошиблись.
— Я прекрасно его знала много лет. Он меня, впрочем, тоже знал. Я вам когда–то уже говорила, что труднее всего заметить того, кого постоянно встречаешь. Мы оба, и я, и преступник, не обратили друг на друга внимания. Не заметили друг друга на лестнице. Если бы он меня заметил, пани Росиньская жила бы до сих пор. Квартира была бы ограблена в другой день. И наоборот, если бы я вспомнила этого человека, то, вероятно, смогла бы доказать, что соучастник преступления именно он. И доказать это еще до того, как он поднял на меня руку, вооруженную ключом.
— Ключом? — удивился поручник.
— Да. Большим ключом для отвертывания гаек. Он еще называется «натяжка».
— Но почему вы сказали «соучастник преступления»?
— Может быть, даже не столько соучастником, сколько исполнителем. Преступления были слишком умно задуманы и очень безошибочно реализованы, чтобы их автором мог быть мужчина. Инициатором этого плана должна была быть женщина. Я подозревала это с самого начала. А теперь уже знаю точно. Только один раз мужчина оказался в такой ситуации, что должен был молниеносно принять решение, и он сразу наделал столько глупостей. Он убил пани Росиньскую, хотя ее достаточно было оглушить. Оставил боты у нее на ногах, а масло положил в кухне на столе. Перед тем и потом он уже точно исполнял все приказы своей руководительницы и поэтому его было так трудно обнаружить.
— Руководительницы?
— Если вы хотите, то можете назвать ее женой. Это несущественно. В каждом хорошем браке жена руководит своим мужем.
— Ну знаете! — обиделся поручник.
— Знаю, что вы холостяк и многого совершенно не понимаете. Ничего, найдется такая, которая вам объяснит… План был очень простым. Гениальным в своей простоте. Женщина нанимается для различной работы по дому. Чаще всего для уборки. Работая в каком–нибудь доме, завязывает широкий круг знакомств. Хотя бы при выбивании ковров во дворе. Сама говорит мало, зато умеет слушать и быстро выясняет, кто в этом доме зажиточный, а кому в жизни не слишком повезло. Чьи квартиры в какое время пустуют, а в чьих всегда кто–то есть. Эта женщина оказывает людям разные услуги. Вот хоть бы такие: идя за покупками, принесет хороший кусок мяса. А когда она уже пользуется репутацией хорошей знакомой, пользуется случаем, чтобы приложить ключ к куску пластилина, который всегда носит с собой. Ее муж, слесарь по профессии, по этим оттискам изготавливает прекрасные ключи.
— Он по профессии не столько слесарь, сколько взломщик сейфов. То есть специалист по наиболее сложным замкам.
— Вот и милиция на что–то пригодилась, — ядовито сказала Ханка. — Когда ключи бывают готовы, женщина находит какой–то повод, чтобы отказаться от работы в этом доме. И потом долго–долго ничего там не происходит.
— А потом вдруг кого–то обкрадывают, — добавил поручник.
— Вот именно. Однако, как правило, никогда не обкрадывали тех людей, у которых работала наша уборщица. Никогда преступник не орудовал в чужой квартире в то время, когда она приходила в этот дом. А вид водопроводчика, крутящегося в своем запятнанном комбинезоне в одном из этих домов, не пробуждал никаких подозрений. Этот водопроводчик десятки раз бывал в каждой из квартир, и никогда ничего не пропадало, даже мелочь. Нет, этот человек был вне всяких подозрений. Я предполагаю, что его имя вообще никогда не всплывало. Он был всегда и везде, значит его не было совсем.
— Вы правы.
— Только в одном месте уборщица работала много лет. Это была ее постоянная точка опоры. Ища новую работу в другом доме, на другой улице, эта женщина всегда могла сослаться на безупречную репутацию, которую она имела у пани Легатовой, и на то, что много лет пользуется там полным доверием. Поэтому в доме по улице Бучка никогда не происходили кражи, хотя тут есть много квартир, которые временами стоят пустые, и есть много семей, которые живут очень неплохо.
— Хороший вор не крадет в собственном доме. У нас даже есть такая поговорка.
— Так это длилось годами и продолжалось бы до сих пор, если бы пан Легат не продал машины и не похвастался бы, что получил за нее целых восемьдесят тысяч злотых. До сих пор все кражи давали ловкой парочке лишь четвертую часть этой суммы. И то не всегда наличными. Теперь перед ними открылась перспектива получения гораздо большей суммы. Не знаю, кто первый поддался искушению, мужчина или женщина.
— Наверное, женщина. Они падки на деньги.
Ханка пристально посмотрела на поручника, но ничего не сказала.
— Во всяком случае, было решено отступить от правил и обокрасть людей, у которых женщина работала. Чтобы на нее не пало никаких подозрений, кража должна была иметь другое, нетипичное течение. Вор должен был искать деньги во всех закоулках квартиры. Если бы эта сумма незаметно исчезла из книжки, стоящей на полке, прежде всего заподозрили бы уборщицу. Поэтому квартира была так основательно перетряхнута, да еще таким способом, чтобы это было как можно более заметно. Мужчина в своем усердии зашел слишком далеко: разбил зеркало, повырывал книги из обложек и уничтожил картину Масловского. Но, ничего не поделаешь, вы сами признали, что нельзя от мужчин требовать слишком много.
Поручник засмеялся. Ханка быстро взяла реванш за его шпильку относительно жадности женщин.
— Кража была запланирована на субботу, потому что уборщица пани Попела, имела в этот день железное алиби. Она была занята с утра до второй половины дня. Она только не предвидела, что пани Росиньская приедет так рано. Обычно она появлялась только около часа–двух или даже еще позднее. Случайность или маленькая ошибка в расчетах. Вор вошел в квартиру сразу после девяти. Тогда, когда я встретила его на лестнице. Он быстро нашел нужную книжку, вынул деньги, спрятал их в карман и начал все крушить. Он так увлекся этой работой, что она заняла у него много времени. Около половины двенадцатого он услышал, что кто–то пытается войти в квартиру, недолго думая, занятый своей работой, он встал сбоку входной двери и ударил гаечным ключом входящую женщину. Но ему пришла в голову мысль, что надо снять с нее пальто и занести продукты питания в кухню. Сразу после убийства он сбежал.
— Да, — признал поручник, — мы установили, что Болеслав Попела работал в тот день на Мазурской. С утра он там заменял в подвале лопнувшую трубу.
— Отличная мысль. Пришел утром, вошел в подвал, покрутился немного по двору, чтобы все его заметили, а потом ускользнул на два часа в соседний дом. После убийства вернулся к работе и постарался, чтобы его видело как можно большее число людей. Благодаря этому у нашей парочки было алиби.
— Я, однако, предполагаю, что все было несколько иначе, чем это представляется вам. Я согласен, что Болеслав Попела проник утром в квартиру Легатов, но погром, который он там учинил, был результатом поисков денег. Разумеется, согласно с разработанным планом, он не скрывал своих поисков, как делал это раньше в семи обкраденных квартирах, а делал все совершенно точно. Рвал книжки, разбил зеркало. Время шло, а он не мог найти тайника с деньгами. А что касается ваших обвинений, то у меня есть одно предостережение.
— Какое?
— Болеслав Попела не ушел от нашего внимания. Лучшее доказательство тому, что мы проверяли его алиби. Признаю, что мы упустили тот факт, что он работает в двух районах домоуправления, тем не менее этот человек является одним из тех, которые имеются в нашем списке подозреваемых, но нам не хватает конкретных доказательств. У вас их тоже нет. Все, что вы мне рассказали, это только гипотезы. Очень интересные, возможно даже правдивые, но… закон есть закон. По закону человек невиновен, пока не будет доказана его вина. А доказательств у нас пока нет. Вашего рассказа не достаточно будет прокурору ни для написания обвинительного акта, ни для постановления об аресте. Утверждение, что в каждом из ограбленных домов перед этим работала Мария Попела, и что в них санитарное оборудование ремонтировал ее муж, это только улика, но не доказательство вины. Скажу больше. Ваших показаний, что в девять часов вы видели на лестнице Болеслава Попелу, тоже недостаточно. Он может подтвердить это и объяснить свое присутствие в доме, по улице Бучка.
— Еще меня удивил вопрос с пальто. Я не раз его видела. У пани Росиньской было новое, очень элегантное осеннее пальто. Она купила его весной. Было также и старое, которое служило ей много лет. Она носила его только во время дождя и непогоды. Тогда как раз падал снег с дождем. Поэтому учительница приехала из Голенова в Щецин не в новом, а в поношенном пальто. А тут вдруг Попела хочет купить у пани Легатовой не новое пальто, а это старое барахло. Это еще один факт, который понятен только тогда, когда мы примем во внимание, что уборщица тоже принимала участие в преступлении на улице Бучка. Она пыталась добыть вещь, которая могла оказаться уликой против нее и ее мужа. Попела прекрасно знала, что пятна на воротнике — это следы крови. Она должна была получить пальто, чтобы его уничтожить.
— Это тоже не доказательство, — заметил поручник.
— Я прекрасно это понимала и поэтому попросила вас, чтобы вы пошли со мной в квартиру Легатов. Там я нашла нужные мне доказательства.
— Но ведь вы задали пану Легату два вопроса, на которые он уже многократно давал ответ.
— Да. Но он еще раз подтвердил, что Мария Попела знала и о продаже машины, и о сумме, за которую она была продана. А меня она убеждала, что ни о чем не знала.
— Это нельзя считать главным доказательством, хотя, должен признать, это обвинение.
— У меня есть и другое, более важное доказательство. Вы не раз его держали в руках, но…
— Какое?
— Книга, в которой были спрятаны деньги.
— Но на ней нет никаких отпечатков.
— Да. Но на ней также нет и пыли, как, впрочем, и на других книгах во всей библиотеке инженера. Именно для того, чтобы проверить это, я и снимала их с полок. Вы помните, как я резко закрыла «Капитал»? Он был совсем не запыленный.
— Ну и что?
— Инженер объяснил нам, что книги уже давно не очищались от пыли. С мая месяца. Он сказал, что собирается сам заняться этим во время генеральной уборки перед праздниками. И несмотря на это, на этих книгах нет ни малейшего следа пыли. А это потому, что Мария Попела вместо того, чтобы убираться в пятницу в квартире, искала там спрятанные деньги. Под предлогом вытирания пыли она поочередно осматривала каждую полку. И когда нашла, где они спрятаны, назавтра послала за ними мужа. А, вытирая пыль, она стерла также и следы своих пальцев. Поэтому дактилоскопия оказалась в этом случае бессильна. Мария Попела, по словам инженера, не знала, где спрятаны деньги. Она даже не знала, находятся ли они вообще в квартире, поэтому сначала она должна была их найти. Этого пану прокурору будет достаточно?
Поручник только склонил голову.
Первым пришел Зигмунт. Впрочем, как всегда. По дороге он купил в киоске все газеты, которые там были. Теперь, ожидая остальных членов компании, он разворачивал их и читал, хотя содержание интересующей его информации всегда было одним и тем же. В сообщении милиции говорилось о задержании опасных бандитов, Марии Попелы и ее мужа Болеслава. Собственно, не ее мужа Болеслава, потому что этот человек умер одиннадцать лет назад, а выступающего под этим именем, известного еще перед войной взломщика сейфов, Антони Норковского.
Преступная пара обокрала восемь квартир. Их добычу составляли около трехсот тысяч злотых. Значительную часть наличных и драгоценностей милиция обнаружила в различных хитро сконструированных тайниках. Были найдены также несколько комплектов ключей к разным квартирам Щецина, которые должны были быть ограблены в ближайшее время. Допрошенные милицией и прокурором Мария Попела и Антони Норковский признались во всех совершенных ими преступлениях, в том числе и в убийстве Люции Росиньской и двукратном, к счастью, неудачном покушении на жизнь Анны Врублевской.
В сообщении также подчеркивалось, что в разоблачении бандитской пары большое участие приняла молодая жительница Щецина, студентка четвертого курса Медицинской Академии Анна Врублевская. Коменда милиции в Щецине представила девушку к специальной награде Главного коменданта Народной милиции.
В то время как заголовки в газетах отличались друг от друга в зависимости от характера шрифта, находчивости и темперамента журналистов, в каждой из них слова «Ханка Врублевская» были набраны самыми большими буквами. В комментариях к сообщению девушке не жалели похвал и подчеркивали, что редко случается, чтобы какой–либо «детектив–любитель» одержал подобную победу.
В зал кафе Щецинского Замка подтягивались и другие члены компании, и каждый с газетой в руках. Молодые люди привели своих девушек, и девушки пришли с молодыми людьми. К столику в углу приставили еще три, но все–таки было тесно.
— Интересно, придет ли Ханка? — спросила Крыся.
— Сомневаюсь. Для такой знаменитой особы мы не такое уж хорошее общество, — съязвил Зигмунт.
— Однако у меня нюх! — хвалился Метек. — Ведь это мне пришла в голову мысль, чтобы Ханка занялась этим убийством. Если бы не я, она бы не заинтересовалась этим делом и преступники до сих пор ходили бы на свободе.
— Может быть, ты еще скажешь, хвастун, что и награда тебе принадлежит?
— Я совсем не обиделся бы, если бы и мне что–то там капнуло от генерала.
— Капнет тебе, но с носа, когда у тебя будет насморк.
— Теперь мне даже неудобно, — заметила Крыся, — идти к матери Ханки и просить ее сшить мне платье–костюм.
— Значит, ты все–таки решилась на платье–костюм?
— С ума можно сойти с этими женщинами! Такие важные дела, а они болтают о тряпках.
— А что мы должны делать, если вы не развлекаете?
— Еще вас развлекать!
— А как Ханка дошла до всего этого? — заинтересовался Зигмунт.
— Она должна будет все подробно рассказать…
— Теперь, наверное, у нее будут брать интервью. А может быть, она даже и по телевизору выступит?
— Внимание! Пришла! — Ева, как обычно, первая заметила Ханку.
— Где? Не вижу, — Ясь смешно щурил близорукие глаза.
— Я видела ее, она уже вошла в гардероб.
Все сорвались с мест и устроили девушке бурные овации. Какие–то пожилые дамы с неудовольствием смотрела на галдящую молодежь.
Ханка улыбалась и издали махала им рукой.
За ней, немного смущенный, шел молодой, красивый, высокий мужчина. У него были голубые глаза, тонкий прямой нос, волосы гладко зачесаны назад. Несмотря на зимнее время, его лицо еще хранило следы загара. Он был одет в темный костюм. Было видно, что это человек спортивный и сильный.
— Позвольте представить вам поручника Романа Видерского, — сказала Ханка, подходя к столику. И добавила, обращаясь к своему спутнику: — Наконец–то, Ромек, ты познакомишься с моими друзьями!
«Театр сенсаций «Кобра» — цикл телеспектаклей, выходивший с февраля 1956 по конец 1980‑х годов на польском телевидении.
Союз польских харцеров — польская национальная скаутская организация