Налетевший с моря ветер принес с собой дождь. Капли дождя падали на пологие склоны холмов Суссекса и сбегали с них многочисленными ручейками в канавы вдоль дорог. Ветер, словно радуясь ненастью, заставил раскачиваться вершины деревьев, посаженных вдоль дороги и оживлявших окрестности Алфристауна.

Старый и неуклюжий дом Аллардайсов под названием «Темная роща» располагался почти на вершине холма, нависая над деревушкой Хай-энд-Овер, которую местные жители, пользуясь игрой слов, окрестили «Хэнтовером», что означает «похмелье». Усадьба была окружена высокой изгородью, местами поросшей мхом. На мгновение она осветилась слабым светом фар: какой-то автомобиль приближался к «Темной роще».

Старинные часы, стоявшие у стены, пробили восемь, когда в холл вошла Виола Аллардайс. Высокая и стройная девушка с копной пшеничных волос, отливающих медью в неярком свете ламп, отличалась изысканной грацией и неизменно притягивала к себе взгляды мужчин.

Виола пересекла холл и остановилась у лестницы, ведущей в прихожую, в задумчивости постукивая изящной туфелькой. Она была одета в белую шелковую блузку и черную бархатную юбку. Черные бархатные полоски перехватывали кружевной воротничок блузки и такие же манжеты. По всему было видно, что девушка чем-то взволнована: темные круги под глазами и плотно сжатые губы выдавали ее. С тревогой посмотрев на дверь, выходившую в сад, она резко повернулась и сделала несколько шагов к выходу из холла в гостиную, но тут кто-то вошел в дом.

Обернувшись, Виола увидела свою среднюю сестру. Корина Аллардайс являла собой полную противоположность хрупкой и нежной Виоле. Она была тоже красива, но это была теплая красота итальянского типа: темные волосы, живые глаза, более плотная фигура, некоторая резкость в движениях.

— Добрый вечер, Корина! — приветствовала ее сестра каким-то напряженным голосом.

— Привет, Виола! Ну и дождина! Думала, утону, пока добиралась по саду от гаража до дома, — проговорила Корина, отряхивая плащ. Она посмотрела на сестру насмешливым взглядом. — А как твои дела, радость ты наша?

— Не злорадствуй, Корина, мне сейчас очень тяжело…

Корина, не отвечая, повесила плащ, уселась в кресло перед маленьким столиком, достала сигареты и зажигалку. Она глубоко затянулась и, пуская кольца дыма, заговорила ни к кому не обращаясь:

— Интересно, почему некоторые люди с удовольствием совершают ошибки и думают, что другие с таким же удовольствием кинутся им сочувствовать? Я понимаю, что тебе сейчас не до шуток, — повернулась Корина к сестре, — но это твое личное горе, и я не собираюсь утирать твои слезы.

— Я на это и не рассчитываю, — печально сказала Виола.

— Разве? По-моему, ты всю жизнь гонялась за утешениями…

— Я повторяю, что не ищу твоего сочувствия, а просто хочу знать, что происходит.

Корина снизу вверх со снисходительным презрением посмотрела на сестру — та была бледна и неподвижна, как мраморная статуя.

— Так ты, моя дорогая, очень хочешь знать, что происходит? Наверное, ты хочешь знать и то, что тебя ожидает в обозримом будущем? К сожалению, не могу сказать тебе ничего приятного: наш друг, по-прежнему, несговорчив, и у меня такое впечатление, что он становится все менее покладистым…

— О, Господи! — простонала в отчаянии Виола.

— Какой смысл взывать к Богу в данных обстоятельствах? Хотя, впрочем, что тебе еще остается и что ты еще умеешь делать? Но жизнь — тяжелая штука, ангелочек ты наш, так что готовься к тому, что платить придется по-прежнему и ставки не упадут. Скорее всего, они даже могут подняться независимо от того, выразишь ты восторг по этому поводу или нет…

Виола тряхнула головой, и какие-то проблески решимости промелькнули на ее лице.

— Временами мне кажется, что у меня есть единственный выход — покончить с собой… Ты ведь этого добиваешься?

Корина цинично рассмеялась:

— Каждый сам волен распоряжаться своей жизнью. Что касается меня, то нынешнее положение вещей меня тоже устраивает. Если правда откроется, то хуже будет только тебе…

— Но его требования становятся просто нестерпимыми…

— Тебе пора бы уже знать мужчин, — съязвила Корина, — они всегда хотят больше, чем имеют. Но что это ты так разнылась? Ты пока что достаточно богата и…

Тут Корина замолчала и уставилась на что-то за спиной Виолы. Виола оглянулась — по боковой лестнице в холл спускалось странное создание: с трудом передвигая ноги на трехдюймовых каблуках, в туфлях, которые были велики по меньшей мере на два номера, в ярко-красном обтягивающем платье с немыслимым декольте, с прической а-ля Вероника Лейк на соломенных волосах. Лицо этого экзотического создания было напудрено, как у Арлекино, и сквозь пудру чернели глаза, истинный цвет которых трудно было определить из-за толстого слоя туши на веках и ресницах. Рот полыхал алой помадой…

Это существо было третьей сестрой Аллардайс — семнадцатилетней Патрицией. Она вызвала грустную улыбку на губах Виолы и шипение Корины.

— Ах ты, маленькая сучка! Сколько раз тебе повторять, чтобы ты оставила в покое мою одежду! Сейчас же поднимись наверх и переоденься, да смой всю штукатурку с физиономии, а то ты похожа на низкосортную шлюху.

Нарочито назидательным тоном, в котором угадывались озорство и желание позлить сестру, и некоторый детский страх перед ней, Патриция произнесла:

— Если хочешь знать, Корина, во всякой женщине должно быть что-то от шлюхи. Надо читать побольше, об этом писано не раз…

— О чтении мы побеседуем на досуге, а в данный момент этого «что-то» у тебя 100 процентов, потому немедленно умойся и переоденься, — с угрозой сказала средняя сестра.

— Разрази меня гром, если я подчинюсь тебе и сделаю это, — отпарировала Патриция, приняв позу, позаимствованную у Вероники Лэйк в одной из ее ролей.

— Будет гораздо хуже, если не сделаешь. Кстати, подумай, что произойдет, если Жерваз случайно увидит тебя в таком виде.

— Меня это нисколько не волнует, — с гордостью королевы ответила Патриция, опять изображая кого-то. — Стревенс, посыльный мясника из деревни, на днях сказал мне, что я живое воплощение Греты Гарбо.

— Копия, — с сарказмом согласилась Корина, — но, насколько я понимаю, двумя или тремя днями раньше разносчик газет говорил, что ты двойник Ланы Тернер. Дебилка! Я устала от твоих набегов на мой гардероб и постоянного кривлянья.

Патриция спустилась на несколько ступенек и с большим чувством собственного достоинства произнесла:

— Корина, не надо называть мои манеры кривляньем, если на самом деле ты им завидуешь. — Патриция, не дожидаясь ответа онемевшей от возмущения Корины, величаво проследовала через холл в гостиную.

— Эта кретинка действует мне на нервы, — прошипела Корина, обернувшись к Виоле. — Всю дорогу она кого-то изображает.

— Она еще ребенок, — заступилась за сестру Виола, — пусть позабавится, с возрастом это пройдет. — Она горько рассмеялась. — Большинство людей всю жизнь играют такую роль…

— Это ты о себе? — съязвила Корина. — Я никогда не играю, вероятно, поэтому мне кажется, что я единственный нормальный человек в нашей семье.

Она насмешливо посмотрела на Виолу.

— По крайней мере, мне не надо ничего скрывать. — Со стороны столовой донесся звук гонга.

— Переоденься и ты, Корина, — сказала Виола, — Жерваз бывает страшно недоволен, когда пренебрегают традициями. Зачем нам обострять отношения? Они и так уже обострены больше чем достаточно.

— Что верно, то верно, — кивнула Корина. — Хотя мне порядком надоели причуды отчима. Послушать его, так нам нечего делать, как только переодеваться с утра до ночи.

Она стала подниматься по лестнице, но наверху, где несколько коридоров сходились, образуя смотровую площадку, обернулась:

— Не вешай нос, Виола, с тобой все будет в порядке, по крайней мере до тех пор, пока ты платишь. Увидимся за обедом.

Корина скрылась в своей комнате, а Виола неподвижно стояла в холле, чувствуя себя несчастной и покинутой. «Жизнь — сложна и безжалостна, — думала она. — Обстоятельства заставляют идти на компромиссы, а на твои благие намерения всем наплевать».

Виола готова была заплакать, но неожиданно для себя, что нередко случается с женщинами, чьи поступки определяет скорее ситуация, нежели логика, повернулась и двинулась в сторону, противоположную гостиной. Она торопилась, опасаясь, что приступ решительности быстро пройдет…

Девушка остановилась перед дверью в конце коридора и тихонько постучала.

— Кого еще там принесло? — раздался раздраженный голос отчима. — Сумасшедший дом, да и только, ни на минуту в покое не оставят… Ну, в чем дело?

Виола уныло пожала плечами.

— Извините… Это уже не важно. Простите, что побеспокоила вас.

Глотая слезы, она добралась до своей комнаты на первом этаже, бросилась лицом на кровать и разрыдалась.

Теперь нам предстоит познакомиться с полковником Жервазом Стенхарстом, в прошлом — офицером колониальных войск в Индии, а в настоящем — сквайром и формальным главой клана Аллардайсов и остатков клана Ваймерингов. Спешу заметить, что говоря «формальным», я именно это и имею в виду. Полковник сидит во главе длинного дубового стола, слишком большого для немногочисленного семейства, хмуро и подозрительно наблюдая за членами семьи.

Полковника Стенхарста можно назвать представителем «старой школы». Он может блеснуть превосходными манерами, особенно в присутствии посторонних, очень обходителен с прекрасным полом, большой любитель виски и хороших сигар. Слабость к сладкой жизни также ему не чужда, но превыше всего он ставит мир и спокойствие в собственном доме, чтобы иметь возможность в полной мере пользоваться удобствами своего положения, и если для окружающих полковник — желчный, раздражительный человек, не желающий считаться ни с кем и ни с чем, то для себя он не враг и не любит отказывать себе ни в чем. Жерваз знает, с какой стороны и кем намазан его бутерброд, но не торопится оповестить об этом других и проявить благодарность.

Полковник бесподобен — в свои шестьдесят два года он обладает еще и непомерным тщеславием. А когда человек в его возрасте наделен подобным качеством, то это, как правило, никому не приносит радости. Если к этому добавить, что он склонен замечать чьи угодно слабости, кроме своих собственных, то портрет окажется вполне совершенным.

В конце стола, робко посматривая на окружающих, сидит мисс Онория Ваймеринг — сестра покойной миссис Стенхарст, а по первому браку Аллардайс, матери трех сестер. В ее голубых глазах, все еще ясных и привлекательных, несмотря на годы, застыло озабоченное выражение. Она чувствует, что атмосфера в гостиной накалена до предела и малейшей искры будет достаточно, чтобы снова вспыхнула одна из безобразных ссор, слишком уж многочисленных в последнее время.

Мисс Ваймеринг немного располнела, но сумела сохранить некоторую привлекательность. Глядя на нее, можно в полной мере оценить обаяние женщин этой семьи, их необыкновенное очарование. Внешность трех сестер также несет наследственную черту Ваймерингов — красоту: утонченную — у Виолы; яркую и несколько грубоватую — у Корины; пленительную и озорную — у Патриции. Впрочем, младшая из сестер заслуживает нескольких дополнительных слов. Патриция совсем не глупа. Если отбросить раздражающее окружающих пристрастие к драматическим эффектам и подражание звездам кино, что вполне, естественно, учитывая ее богатый опыт посещения кинотеатров, она в обычных обстоятельствах была достаточно наблюдательной и в высшей степени здравомыслящей девушкой. Патриция обладала необыкновенной способностью «стелить уши», особенно в тех случаях, когда разговор интересовал ее, а ее глаза, казалось, обладали особенностью видеть события, происходящие в соседней комнате. Обладая независимым характером, она скрывала свое презрение к отчиму и была нежно-всепрощающа по отношению к тете. Она умело прятала свой страх перед Кориной, которая, вопреки отрицаниям Патриции, все-таки обладала способностью нагнать страху на эту молодую особу, и столь же хорошо маскировала свою любовь к Виоле, единственному существу женского пола, которым она восхищалась в этом доме.

Итак, семья за обедом. Изящно держа ложку, мисс Ваймеринг ест суп. Ее глаза перебегают от полковника к Виоле, от Виолы к Корине и от Корины к Патриции. Что-то опять не так, думает она, интересно, что именно? Но в глубине души пожилая леди довольна, что не знает этого, так как не без оснований считает, что неведение — настоящий подарок судьбы.

Но все-таки ей неспокойно. Она украдкой бросает взгляд на Виолу. «Вот прекрасная девушка, — думает мисс Ваймеринг, — жаль только, что она выглядит такой утомленной: темные круги под глазами слишком заметны». Несомненно, что-то гложет Виолу. Мисс Ваймеринг пытается припомнить свои чувства и страхи в тридцатилетнем возрасте и вздыхает. Временами ей хочется набраться смелости и поговорить с Виолой. Но смелости у нее нет и взяться ей неоткуда. В конце концов, если у Виолы появится такое желание, она сама все расскажет, успокаивает себя старая леди.

Ее взгляд переходит на Корину: у этой-то на лице полное удовлетворение, оно сменяется брезгливой миной лишь тогда, когда взгляд Корины останавливается на Патриции. Та, конечно, не сняла красное вечернее платье сестры, невообразимо раскрашена и нелепа с прической кинозвезды. Выражение лица Патриции соответствует ее представлению о полном и совершенном пренебрежении к мнению присутствующих. Она отлично знает, что Корина может взорваться в любую минуту, и со злорадством ждет этого, репетируя в уме свою роль и подбирая достойные ответы на предполагаемые выпады со стороны сестры. Но Корина выглядит очень довольной собой. «Как кошка, проглотившая канарейку», — думает мисс Ваймеринг и начинает волноваться при мысли о том, кто может оказаться в роли той канарейки, которую Корина собирается проглотить в следующий раз…

Мисс Ваймеринг поднимает глаза на Патрицию и вздыхает, выражая крайнее неодобрение. Девочка ведет себя непозволительно, ей позволяют слишком много. Мисс Ваймеринг прекрасно видит, что на Патриции надето одно из вечерних платьев Корины, которое, конечно, взято без спроса, что прическа скопирована у какой-то кинозвезды — очередном увлечении Патриции, что лицо ребенка (а любой человек моложе двадцати все еще ребенок для мисс Ваймеринг) раскрашено ужасно. Остается надеяться, что Жерваз не обратит на это внимания или по крайней мере не будет слишком груб в своих замечаниях.

Саллинс — дворецкий Фердинанда Аллардайса, начавший свою службу в семье еще ребенком, а ныне седовласый старик, томится у дальнего конца стола в ожидании перемены блюд. Саллинс чувствует себя неуютно. Он слишком долго прожил в семье и понимает, что тучи сгущаются и взрыва страстей можно ожидать в любую минуту. Но ему остается только делать вид, что ничего не происходит. Саллинс достиг того возраста, когда человек, если только он окончательно не выжил из ума, поневоле начинает задавать себе вопрос — для чего же, в конце концов, он живет? Разгадка смысла жизни для него сейчас важнее атомной бомбы и печеночных колик полковника Стенхарста. Старому человеку жизнь напоминает хроническую болезнь со всеми ее привычными неприятностями. Он обходит стол, собирая тарелки из-под супа. Старик прихрамывает на левую ногу — результат удара копытом пони мисс Виолы, когда той было пять лет от роду. «Да, были деньки, — думает он, — хорошее было время. Мистер Аллардайс был настоящим хозяином «Темной рощи», не то что эти господа, но миссис Аллардайс оказалась настолько глупа, что снова выскочила замуж… Да, что было, того не вернешь».

Скандал вспыхнул внезапно. Когда Саллинс подал котлеты и удалился, чтобы проследить за приготовлением десерта, Корина дожевала кусок баранины, положила нож и вилку на стол и с угрозой в голосе обратилась к Патриции.

— Кажется, я просила тебя, чтобы ты сняла мое платье. Почему ты никогда не делаешь, что тебе говорят, дура!?

Патриция прекратила жевать и подняла глаза на Корину.

— У меня нет желания говорить в таком тоне, сестренка, — произнесла она холодно, стараясь побороть страх перед сестрой. — До обеда ты посмела назвать меня сучкой… Ха — сучкой!

— Что ты сказала, черт побери? — рявкнул полковник. — Как… как она назвала тебя?

— Сучкой, приемный папочка, — с притворной готовностью повторила Патриция, — ну самкой собаки.

Полковник задохнулся от возмущения.

— Не волнуйся, Жерваз, — сказала Корина. — Сейчас мы все уладим. — Она обратилась к Патриции:

— А ты сразу же после обеда поднимешься к себе и снимешь мое платье, или я выверну его наизнанку вместе с тобой. После этого ты умоешься и причешешься, как приличная девушка, и перестанешь изображать из себя шлюху.

— Боюсь, я разбираюсь в шлюхах только теоретически, да и то не очень, — Патриция изобразила светскую улыбку. — Ты сегодня не в настроении, дорогая, не так ли? Знаете, приемный папочка, когда Корина разойдется, она становится похожа на уличную девку…

— На кого похожа? — поперхнулся полковник. — Что ты сказала?

— Ну, на девушку, у которой нет ни дома, ни семьи, — сыграв наивность, объяснила Патриция.

Полковник обратился к свояченице, требуя сочувствия:

— Боже мой, Онория, на что уходит ваше время, хотел бы я знать? Послушайте, как эта девочка разговаривает со мной, с приемным отцом! Такое поведение омерзительно, да и ее сестры хороши. Не понимаю, почему я должен терпеть все это, тратя на них свои силы и здоровье? — Лицо полковника побагровело, и он бросил нож на стол.

— Что-что, Жерваз? Вы не знаете, почему терпите все это? — спросила Корина. — Не лукавьте, это знают все, и вы в том числе.

— Корина… — мисс Ваймеринг умоляющим жестом остановила ее, — ты не должна так разговаривать с отчимом. И вообще, девочки, не надо ссориться за обедом. Слуги все слышат, а это так ужасно.

Полковник саркастически рассмеялся:

— Прекрасно, эта фраза о слугах просто великолепна… Милая моя, слышат не только слуги, но и вся деревня. Пожалуй, пришло время поговорить с нашими девушками. — Он взглянул на Патрицию. — Корина назвала тебя дурой? Что ж, она недалека от истины. Все время ты тратишь на походы в кино, на подражание кинозвездам и на то, чтобы изуродовать свою внешность. Ты не имеешь даже отдаленного представления о том, как должна вести себя настоящая леди. Меня тошнит от одного взгляда на тебя…

Патриция снисходительно улыбнулась:

— Какое совпадение, приемный папочка! Наши чувства обоюдны. Кстати, у вас очень нездоровый цвет лица. Вы не опасаетесь, что вас хватит удар?

Лицо полковника побагровело еще больше.

— Черт побери! — взревел он. — Я по крайней мере сто раз просил не называть меня «приемным папочкой»! Чего ты добиваешься?

— Очевидно, она называет вас так, потому что вам не нравится, — предположила Корина. — Может быть, она считает, «отчим», вы слишком много возомнили о себе?

— Корина, не говори так, — робко попросила мисс Ваймеринг, — это дурной тон.

Наступила тягостная тишина, которую нарушила Виола.

— Извините меня, Жерваз, — сказала она, — мне лучше подняться к себе.

— Успеешь! — рявкнул полковник. Он рассвирепел не на шутку. Его губы вытянулись в тонкую ниточку, а глаза яростно сверкали. — Успеешь, — повторил он. — Мне есть, что сказать тебе с Кориной, и будьте любезны внимательно выслушать меня.

Виола удивленно взглянула на отчима.

— Звучит очень интригующе, — с вызовом сказала Корина. — Я просто сгораю от любопытства.

Мисс Ваймеринг умоляюще переводила взгляд с одного лица на другое.

— Жерваз, дорогой, — примиряюще сказала она, — не кажется ли вам, что лучше поговорить с девушками после кофе? Во всяком случае, Саллинс тогда не будет нас слышать.

Полковник рассмеялся.

— Уверяю вас, моя дорогая Онория, что это не имеет никакого значения: любой слуга в этом доме, во всей деревне да и каждая собака в Алфристауне знает не хуже нас с вами, о чем пойдет разговор.

— Господи, о чем же? — спросила мисс Ваймеринг, тревожно глядя на полковника.

— В любой деревне не могут жить без сплетен, — холодно заметила Корина. — «Кусок навоза в барской карете» — так, кажется, это у них называется? Видно, нашу карету основательно потрясет…

— Не мешай мне говорить, — прервал ее полковник, — уже достаточно долго в нашем доме все идет вверх дном, и мне это не нравится. Патриция ведет себя вызывающе, Корина вообще самая грубая девушка, которую я когда-либо встречал, а теперь еще прибавАились проблемы с Виолой…

— Но, Жерваз, что могла сделать Виола? — храбро заступилась за племянницу мисс Ваймеринг.

— Сегодня разговор не о том, что она сделала, — отмахнулся полковник. — Она и Корина это знают.

Мисс Ваймеринг приподняла брови.

— Нет, объясните, в чем дело, Жерваз?

— В деревне и в Алфристауне ходят отвратительные слухи, — поморщился полковник. — Они донеслись даже до Истбурна. Имена Виолы и Корины связывают с именем одного чрезвычайно неприятного джентльмена с сомнительным прошлым и весьма скверной репутацией. Этот человек имеет отношение к одному из самых отвратительных притонов Брайтона, и мне неприятно, черт возьми, выслушивать намеки от членов моего клуба — а у них создалось впечатление, что мои старшие приемные дочери ведут себя, как дешевые проститутки, а младшая, ребенок семнадцати лет, как деревенская дурочка.

Патриция встала и всплеснула руками.

— Тетя Онория, — сказала она, — сегодня Корина назвала меня шлюхой, ладно, что с нее взять? Но я не понимаю, как меня можно сравнивать с деревенской дурочкой, хотя, возможно, по отношению к кому-то, — продолжала она, взглянув на полковника, — это сравнение уместно.

Ее лицо стало печальным.

— Я пойду к себе, как только поем. Мне надо побыть одной, — томно сказала она, а затем уселась на свое место и с удвоенной энергией принялась за котлету.

— Вам не кажется, что вы были слишком резки с нами? — обратилась Виола к полковнику. — Прежде чем бросаться подобными обвинениями, надо хорошенько подумать. Ваши слова чудовищны.

— Конечно, — издевательским тоном добавила Корина, — обязательно стоит подумать прежде, чем оскорблять членов семьи, особенно Виолу: ведь все мы знаем, что вы имеете только две с половиной сотни в год как один из наших опекунов по материнскому завещанию, а дополнительную тысячу фунтов вы получаете из средств Виолы, по ее желанию. Неумно кусать руку, которая тебя кормит…

Полковник произнес, задыхаясь:

— Вы… Вы… Да вас убить мало!

— Конец первой серии… Серия вторая… — с восторгом прошептала Патриция.

— Жерваз, — вмешалась мисс Ваймеринг, — сейчас придет Сэллинс, этот разговор немедленно должен быть прекращен, а все подумают над услышанным. Если у вас есть претензии к девочкам, то выскажите их в другом месте.

— Меня оскорбили, — замотал головой полковник. — Может быть, я неразумный отчим, но я еще и опекун поместья и, до тех пор пока я не сложу свои полномочия, я требую, чтобы девушки вели себя надлежащим образом. И если здесь не место и не время для этого разговора, то довожу до сведения Виолы и Корины, что я собираюсь предпринять. Что касается Патриции, то я поручаю ее вам, Онория. Тешу себя надеждой, что вам удастся научить ее приличным манерам и вбить в ее голову хоть немного здравого смысла.

Полковника начал душить приступ кашля. Справившись с ним, он продолжал:

— Несомненно, что девушек втянули в темные делишки, грозящие их репутации, и никого из вас уже не волнует то обстоятельство, что ваша семья живет в этих местах несколько сотен лет. Ради того, чтобы доставить себе сомнительные удовольствия, вы готовы втоптать в грязь честь своей семьи, и я радуюсь, что я не ваш отец, но моя обязанность вывести вас на чистую воду и, если для этого мне придется нанять частного детектива, я пойду на это. Можете быть уверены, если я взялся за дело, то доведу его до конца.

Виола поднялась со своего места.

— Извините, тетя, я выпью кофе у себя в комнате. — Она вышла из столовой.

— Похоже, у нас начинается интересная жизнь, — заметила Корина. — Вам бы следовало знать, Жерваз, что Виоле скоро тридцать, да и мне уже двадцать семь. Не кажется ли вам, что мы достаточно взрослые, чтобы вести себя так, как мы считаем нужным?

— Есть люди, которые до старости не удосуживаются обзавестись элементарным здравым смыслом. Это не моя прихоть — обратиться к детективу, меня толкаете на это вы, — назидательно сказал полковник, обращаясь к Корине. — Если вы объясните мне, что связывает вас с упомянутым человеком, я буду удовлетворен, если же нет, я поступлю так, как считаю нужным.

— На вашем месте я вела бы себя поосторожнее. Если вы собираетесь нанять детективов для слежки за Виолой и мною, вам придется оплачивать их из своего кармана. Надеюсь, вы не думаете, что Виола будет оплачивать слежку за собой из семейного бюджета? — Корина усмехнулась. — Ну и обед, — заметила она. — Даже Саллинс сбежал. Спокойной ночи, тетя. — Корина повернулась к отчиму:

— Спокойной ночи и вам, Жерваз, и послушайтесь моего совета: замените рюмку виски порцией брома, это пойдет вам на пользу.

— Кажется, представление окончено. До скорого, ребята, — шутовским тоном сказала Патриция.

Корина прошла через боковую дверь в коридор, ведущий в холл. Она приоткрыла дверь за собой, оставив узкую щелку между створками. Толстый ковер на полу заглушал звук шагов, и, встав за дверью, Корина услышала, как мисс Ваймеринг сказала:

— Вам не кажется, что вы подымаете шум из-за пустяка, Жерваз? Подумайте сами. Я могу поверить, что Корина способна совершить глупость, но Виола… Вы уверены, что это не сплетни? Имеются ли какие-то факты, доказательства?

— Я знаю, о чем говорю, — отрезал полковник. — Заявляю вам совершенно ответственно, что мы, как опекуны, должны разобраться в этом деле. Я знаю, как действовать. Мне рекомендовали одного человека в Лондоне. По отзывам, он вполне надежный и опытный детектив. Я собираюсь нанять его, потому что хочу знать правду.

В комнату вошел Саллинс и начал собирать тарелки.

— Не подавайте десерт, Саллинс, — сказала мисс Ваймеринг. — Мисс Аллардайс и мисс Корина собираются пить кофе у себя в комнатах.

Полковник встал из-за стола.

— А я не буду пить кофе, — объявил он. — Принесите мне виски с содовой в мою комнату. Вечернюю почту уже принесли?

— Только что, сэр, — кивнул Саллинс. — У меня еще не было возможности просмотреть ее. Принести вам письма?

— Нет, — сказал полковник, — я сам захвачу их по дороге.

Корина осторожно прикрыла дверь и быстро спустилась по лестнице. Она слышала ворчание полковника, пока он сортировал почту, лежавшую на медном подносе, и подождав, пока он уйдет, спустилась в холл.

Она стояла, прислонившись спиной к темным дубовым панелям, и с улыбкой поглядывала на телефон. Через некоторое время аппарат на столике в холле чуть слышно звякнул.

Корина вынула из портсигара сигарету и закурила. По ее расчетам, мисс Ваймеринг сейчас вышла из столовой через главный вход и направилась в свою комнату, сетуя на семейные неурядицы. Теперь она могла не волноваться, что ее застанут за подслушиванием. Оставалось еще немного выждать, пока полковника соединят с человеком, которому он звонит.

Прошло пять или шесть минут, и Корина вновь услышала слабое позвякивание. Наверху полковник взял трубку параллельного телефона. Она осторожно подняла свою и услышала голос отчима:

— Мне нужен мистер Кэллаген. Меня зовут полковник Жерваз Стенхарст, я звоню из усадьбы «Темная роща» в Хэнтовере, это в окрестностях Алфристауна. Дело очень важное.

Голос на другом конце провода ответил:

— Вы знаете, который час? Половина девятого. Мистер Кэллаген не работает так поздно, точнее говоря, работает, но не часто. Но если дело спешное и вы не можете отложить его до утра, то попытайтесь найти его в «Найт Лайт Клаб». Звоните в течение получаса. Номер Мэйфэйр, 43-276.

— Благодарю, — сказал полковник, — я попытаюсь, но в любом случае я буду в его офисе завтра утром, мне нужно переговорить с ним по срочному делу.

Голос ответил:

— О'кей. Но я не могу точно сказать, будет он с утра или нет. С мистером Кэллагеном трудно быть в чем-то уверенным, во всяком случае попытайтесь. Всего хорошего.

Корина услышала, как полковник положил трубку. Она сделала то же самое и постояла некоторое время в раздумье, потом решительно подошла к вешалке, надела плащ и вышла в мокрый сад через боковую дверь.

Кэллаген вошел в «Найт Лайт Клаб». Он положил свою мягкую черную шляпу на маленький столик справа у двери, прошел к стойке, присел на высокую табуретку и заказал двойную порцию виски с содовой.

Одет он был в двубортный костюм и голубую шелковую рубашку с темно-синим галстуком. У него были серые глаза с кустиками добрых морщинок, квадратный подбородок с ямкой посередине и темные вьющиеся волосы. Такие лица вызывают уважение у мужчин и привлекают женщин.

Кэллаген проглотил первую рюмку и повторил заказ, теперь он пил не торопясь, поглядывая на окружающих. «Найт Лайт Клаб» был заурядным местом, одним из тех, которые, как грибы после дождя, наводнили за последнее время Лондон, предлагая посетителям отдохнуть от бомб, снарядов и прочих неудобств войны. Среди посетителей клуба преобладали люди в военных мундирах из всех стран Содружества, но в эти часы завсегдатаев было немного. Ночная жизнь питейных заведений Лондона, по мнению Кэллагена, ничем не отличалась от реальной: начиналась под звон фанфар, переходила в фазу «упоения» и заканчивалась похмельем.

Постепенно клуб заполнялся посетителями, большинство из которых заходило в бар. Рядом с Кэллагеном оказалась сильно надушенная дама, и он слегка отодвинул в сторону свой табурет, освобождая место, и, подумав, заказал еще одну порцию виски с содовой.

У дальнего конца стойки зазвонил телефон и О'Шонесси — бармен клуба, одетый в безукоризненно белый жилет, снял трубку.

— Вас просят, мистер Кэллаген, — сказал он, — подойдете к телефону?

— А кто звонит, Патрик? — спросил Кэллаген, отпив виски.

— Какой-то мужчина. Он не назвал своего имени, но просил передать, что речь идет о важном и срочном деле.

— О'кей, я иду, — Кэллаген встал с табурета! и не очень твердой походкой направился к телефону. Закрыв за собой дверь, он прислонялся к стене, не в силах поднять трубку. Вдруг она на глазах у Кэллагена стала расти, заполняя все пространство, стены комнаты закружились, по глазам резануло острой болью, и все утонуло в тумане.

Последним усилием Кэллаген оторвался от стены и упал на телефонный аппарат, подался назад, ударился о другую стену и упал лицом к двери, ведущей в мужской туалет. Ползком добрался до туалета, ударился о край унитаза и потерял сознание. Дверь сама по себе медленно закрылась за ним.

Когда Кэллаген пришел в себя, то первое, что он увидел, было круглое лицо О'Шонесси, склонившееся над ним.

— Что случилось, мистер Кэллаген? — сочувственно проговорил бармен. — Выпейте-ка вот это. Вам уже лучше?

О'Шонесси подхватил Кэллагена под мышки, помог ему подняться и прислонился к стене. Кэллаген глотнул жидкость, протянутую барменом, — вкус у нее был отвратительный. Он облизнул сухие губы, как будто обработанные наждаком.

— Как долго я пролежал здесь? — спросил Кэллаген, с трудом шевеля языком.

— Минут двадцать — двадцать пять, — прикинул О'Шонесси. — Вы пошли к телефону, но так и не поговорили. Один из посетителей случайно обнаружил вас в туалете. Что все-таки произошло?

— Тебе лучше знать, — ответил Кэллаген, все еще с трудом выговаривая слова. — Черт бы побрал последнюю порцию виски, что ты мне дал. Это что, разбавленный шампунь для собак?

— Побойтесь Бога, мистер Кэллаген, — оскорбился О'Шонесси. — Мы в клубе не занимаемся подобными вещами. Виски было что надо. Я многим наливал из той же бутылки…

— Тогда какого хрена я свалился? — возразил Кэллаген, с трудом принимая вертикальное положение.

— Согласен, на вас это не похоже, — пробормотал бармен, приводя в порядок костюм Кэллагена. — Может быть, вы до этого съели что-нибудь несвежее?

— Может быть, — поморщился Кэллаген. — Забудем об этом, О'Шонесси. Все в порядке, можешь идти.

Бармен удалился.

Кэллаген вымыл лицо холодной водой, напился из-под крана, закурил сигарету и вернулся в бар. Народу сейчас было немного. Два человека в углу обсуждали результаты недавних стачек.

— Пожалуй, мне не повредит еще одно двойное виски, Патрик, — сказал Кэллаген, — открой новую бутылку.

О'Шонесси кивнул и открыл другую бутылку. Кэллаген не торопясь выпил виски, закурил еще одну сигарету, расплатился и, взяв шляпу, вышел на улицу. Он не торопясь шагал в направлении Беркли-сквер, где размещалась его контора.

Было около половины девятого, когда он добрался до нее. Поздоровавшись с ночным сторожем Уилки, Кэллаген прошел к лифту. Остановив лифт у дверей конторы, он вошел и увидел свет в своей комнате.

Николлз, постоянный помощник Кэллагена, сидел в кресле, закинув ноги на стол, и внимательно читал книгу с интригующим названием «Как повелевать женщинами». Пустая бутылка из-под виски стояла на полу рядом.

— Привет, Винди, — сказал Кэллаген. — Как дела? Были какие-нибудь письма, звонки?

— Да, вечером звонил один клиент, назвался полковником Жервазом Стенхарстом из «Темной рощи» в Хэнтовере, что неподалеку от Алфристауна. Очень жаждал тебя видеть, и я посоветовал ему позвонить в клуб.

— Ну и названьице для поместья — «Темная роща»… Хэнтовер… — усмехнулся Кэллаген.

— Да, так и веет мокрухой, — согласился Николлз. — Ну, что будешь делать? Отправишься на встречу с клиентом?

— Нет, — мотнул головой Кэллаген и закурил сигарету. — Нет, — повторил он задумчиво, — я не возьму это дело.

Он вышел из конторы, хлопнув дверью. Николлз надел шляпу, вытащил из кармана пачку «Лаки Страйк», закурил и медленно пошел к лифту.

— Какая, к черту, разница! — подумал он вслух.

В три часа Кэллаген позвонил к себе в контору. Его секретарша Эффи Томпсон была на месте.

— Добрый день, мистер Кэллаген, надеюсь, вы хорошо выспались?

— Вполне, Эффи, — ответил Кэллаген. — Есть что-нибудь новенькое?

— К сожалению, ничего интересного.

— Звонил кто-нибудь?

— Так, по пустякам…

— Ну и ладно, — сказал Кэллаген. — Я появлюсь через полчаса, если нужно, приготовьте бумаги на подпись. И еще — я собираюсь кое-куда съездить, позвоните в гараж и закажите машину на четыре часа.

— Будет исполнено, шеф, — с шутливым подобострастием отозвалась Эффи и, выдержав паузу, спросила: — Не надо ли кому-нибудь позвонить или послать телеграмму?

— Да вроде нет, — задумался Кэллаген, — а на кого вы намекаете?

— Ну, например, на миссис Дэнис, — осторожно заметила Эффи.

— Да вы просто клад, Эффи, — воскликнул Кэллаген. — Спасибо, что напомнили. Пошлите телеграмму миссис Дэнис, номер — Вэверли 78-945. Передайте миссис, что я надеюсь сегодня пообедать вместе с ней.

— Записала, — официальным тоном ответила Эффи и положила трубку. — Чертова баба, — вырвалось у нее.

Немного погодя, Эффи набрала нужный номер и принялась диктовать текст телеграммы.

Она уже заканчивала, когда в дверь постучали. Эффи открыла дверь и замерла в восхищении. На пороге стояла Виола Аллардайс.

— Добрый день. Чем могу служить? — спросила секретарша.

— Добрый день, — ответила посетительница. — Мое имя Виола Аллардайс, и мне нужно поговорить с мистером Кэллагеном, если возможно, то немедленно.

Эффи вежливо улыбнулась:

— Я вас вполне понимаю, теперь все торопятся! К сожалению, мистер Кэллаген не из тех людей, с кем можно встретиться в любой момент. Сейчас его тоже нет. Может быть, вы оставите записку ему? Видите ли, он редко встречается с клиентами без предварительной договоренности.

— Я не клиентка мистера Кэллагена, — официальным тоном сказала Виола Аллардайс. — Встреча со мной отвечает его интересам, Не могли бы вы сказать мне, когда он вернется? Встреча со мной избавит его от лишних трудностей в ближайшем будущем.

Эффи задумалась. В какое еще опасное предприятие втянули Слима? От него всего можно ожидать. Девушка, похоже, не из тех, кто виснет на ее шефе, и возможно, говорит правду, хотя на памяти секретарши многие красивые женщины начинали с подобных заявлений.

Что-что, а память у Эффи Томпсон была хорошая.

— Присядьте, пожалуйста, — предложила она. — Я попытаюсь связаться с мистером Кэллагеном.

— Благодарю вас, — кивнула мисс Аллардайс и села, скрестив ноги. При всем своем критичном уме Эффи Томпсон не могла не признать, что лодыжки мисс Аллардайс так же, как и чулки и туфли, самого высшего качества.

— Извините, пожалуйста, — сказала Эффи. — Мне необходимо ненадолго отлучиться. — Она прошла в кабинет шефа и прикрыла за собой дверь. Подойдя к столу, Эффи подняла трубку телефона и набрала номер привратника.

— Добрый день, Уилки, говорит мисс Томпсон, соедините меня, пожалуйста, с квартирой мистера Кэллагена. Срочно.

— Одну минуту, мисс Томпсон.

Очень скоро она услышала голос своего шефа.

— Есть новости, — объявила Эффи. — В приемной сидит некая леди, настаивающая на встрече с вами. Она заявила, что хочет уберечь вас от лишних неприятностей, сообщив кое-что. Похоже, она говорит правду.

— Да ну? — Кэллаген хмыкнул. — Подумать только, какая забота. Ну и как она?

— Очень красива, — призналась Эффи, — по-настоящему красива. Выглядит, как аристократка, но чем-то расстроена. У меня создалось впечатление, что она не особенно симпатизирует вам. Одета с большим вкусом: шелковые чулки, туфли ручной работы, из украшений — брошь, бриллианты с рубинами — наверняка стоит кучу денег. Носит автомобильные перчатки. Приехала, вероятно, одна.

— Все? — спросил Кэллаген. — Как ее зовут?

— Она представилась Виолой Аллардайс.

— Звучит слишком красиво, — заметил Кэллаген. — Но, судя по описанию, ее должны звать «Ангелом небесным». Очень интересно, но попросите ее зайти в другое время.

— Думаю, вам лучше встретиться с ней сейчас, — возразила Эффи. — По-моему, у нее важное дело. Судя по ее манерам, она не разменивается на пустяки.

— Полагаете, это должно меня волновать? — спросил Кэллаген.

— Решайте сами, — ответила Эффи. — Я подумала, что вы могли видеть ее где-нибудь раньше. Кроме того, она в вашем вкусе…

— И что из этого? — язвительно спросил Кэллаген. Эффи обиделась.

— Вам виднее. Но на вашем месте я бы с ней увиделась, хотя бы из любопытства, а вдруг…

— В таком случае передайте ей, что через пять минут я буду в конторе, и проводите в мой кабинет.

— О'кей, — сказала Эффи, положила трубку на рычаг и вернулась в приемную.

— Я только что разговаривала с мистером Кэллагеном, — сообщила она. — Он примет вас через пять минут. Будьте любезны, пройдите в его кабинет.

Эффи проводила посетительницу и предложила ей удобное кожаное кресло, положив рядом сигареты и зажигалку.

— Можно курить, если хотите, — сказала она. Секретарша вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Вернувшись к своему столу, она показала язык пишущей машинке:

— Прощайте навсегда, миссис Дэнис, — пропела Эффи и вернулась к прерванной работе.

Она чувствовала себя отомщенной.

Сидя в кабинете Кэллагена, Виола Аллардайс думала о том, что такое частный детектив. Без сомнения, это не самый приятный сорт людей. В ее представлении частные детективы были садистами, находящими сомнительное удовольствие в слежке за нормальными людьми и копании в грязном белье в поисках улик. (Она слышала, что так решаются дела о разводе.) Они очень пронырливые, но далеко не самые храбрые люди. Виола представила себе Кэллагена: пожилой полноватый господин с одутловатым лицом и плешью, во рту торчит изжеванная сигара…

Кэллаген вошел в комнату, прервав ее размышления. Он любезно поздоровался и сел у стола. На нем были новый твидовый пиджак, замшевый жилет, шелковая рубашка песочного цвета и подобранный в тон галстук. Его худое лицо было чисто выбрито, оно было мужественно и привлекательно. Кэллаген взял сигарету из портсигара, закурил, откинулся в кресле и приготовился слушать посетительницу.

— Мистер Кэллаген, — произнесла Виола, — у меня мало времени, поэтому позвольте сразу перейти к делу.

— Конечно, — кивнул Кэллаген. — К сожалению, большинство женщин, которые были в этой комнате, тратили слишком много времени на болтовню. Очень рад, что вы не следуете их примеру.

Он мягко улыбнулся Виоле.

— Прошлой ночью, — начала Виола, — один из моих опекунов, полковник Стенхарст, звонил вам. Я сочла необходимым встретиться с вами прежде, чем предпринимать дальнейшие шаги, связанные с делом, о котором шел разговор.

Кэллаген мало что понял, но кивнул, поощряя посетительницу продолжать.

— К сожалению, я не знаю в точности как тех сведений, которые полковник Стенхарст сообщил вам, — продолжала мисс Аллардайс, — так и того, какое поручение он возложил на вас. Но предупреждаю: я твердо решила воспрепятствовать любому вмешательству в мои личные дела.

Кэллаген глубоко затянулся. Разговор, казалось, доставлял ему большое удовольствие. Он вытянул губы и пустил дым. Два превосходных кольца поплыли по комнате. Сыщик заинтересованно наблюдал за ними, будто сейчас это было самое важное для него.

— Не кажется ли вам, что вы ставите телегу впереди лошади? — Кэллаген улыбнулся. — Сначала вы заявляете, что не знаете, какие сведения сообщил мне полковник Стенхарст и какое дело поручил вести, а потом требуете отказаться от поручения полковника, да еще и угрожаете. Должен сказать, ваши методы напоминают мне некоего Адольфа Гитлера… —  Виола нетерпеливо подалась вперед.

— Мистер Кэллаген, — вспылила она, — мне кажется, вы издеваетесь надо мной.

— Я никогда не издеваюсь над людьми. Во всяком случае, я не собираюсь оскорблять вас, мисс Аллардайс. Я просто пытаюсь найти в ваших словах некоторый смысл. Итак, — продолжал он, — если вы не желаете, чтобы я выполнил задание вашего отчима, то, может быть, вы хотя бы кратко объясните мне, чего я не должен делать?

— Насколько я понимаю, мистер Кэллаген, — сухо сказала Виола, — вы пытаетесь убедить меня, Что не разговаривали с полковником Стенхарстом и понятия не имеете, о чем идет речь?

— Послушайте, мисс Аллардайс, — уклончиво сказал Кэллаген, — давайте поставим точки над «i». Я частный детектив. Допустим, я имел беседу с полковником Стенхарстом, и этот джентльмен поручил мне вести какое-то дело. Как вы считаете, могу я обсуждать его поручение с кем бы то ни было без его специального разрешения?

Наступила пауза. Кэллаген опять занялся пусканием дымных колец.

— Разрешите мне внести предложение, — наконец нарушил он молчание. — Видите ли, мисс Аллардайс, я всегда был уверен, что правда — самое надежное средство от недоразумений. Для меня совершенно очевидно, что между вами и полковником Стенхарстом возникли какие-то трения, поставившие вас в трудное положение. Почему бы вам честно не рассказать мне обо всем? Это в значительной степени облегчило бы и мое и ваше состояние.

— Неужели? — Виола насмешливо подняла брови. — Боюсь, что я не разделяю вашего оптимизма, мистер Кэллаген. Кроме того, могу повторить, что я приехала на встречу с вами с другой целью, а именно предостеречь вас от участия в этом деле. Ввязавшись в него, вы можете оказаться в еще более сложном положении, чем я.

— Премного благодарен, — с сарказмом поклонился Кэллаген. — Обещаю вам сделать все от меня зависящее, чтобы избежать этого. Разумеется, если вы так боитесь полковника Стенхарста…

— Что вы хотите этим сказать? — холодно спросила Виола.

Кэллаген пожал плечами.

— Нетрудно догадаться, что вы чем-то серьезно расстроены, не так ли? Давайте мыслить логично. — Он откинулся на спинку кресла, радуясь возможности заняться построением версий. — Полковник Стенхарст столкнулся с какой-то проблемой, послужившей причиной семейного конфликта. Он собирался встретиться со мной с намерением поручить мне провести некое частное расследование. Я ничего не знаю о событиях, заставивших его принять такое решение, но могу предположить, что вы узнали о намерении вашего отчима и решили предупредить его действия, убедив меня отказаться от ведения дела. В результате вашего визита, мисс Аллардайс, я, напротив, заинтересовался им.

На щеках Виолы выступили красные пятна. Чувствовалось, что она с трудом сдерживает себя.

— Знаете, — продолжал Кэллаген невозмутимо, — мне кажется, что теперь единственный выход для меня — немедленно отправиться в «Темную рощу» и выслушать историю полковника Стенхарста. Может быть, после этого у нас с вами состоится более предметный разговор.

Виола резко встала.

— Мистер Кэллаген, — ледяным тоном произнесла она, — продолжение нашей беседы потеряло всякий смысл. Но на прощанье я постараюсь более точно сформулировать суть дела. Прошедшим вечером за обедом полковник Стенхарст, мой отчим и опекун по завещанию моей матери, объявил, что он мной недоволен и готов нанять частного детектива для наблюдения за мной. Я не могу допустить подобного и не потерплю присутствия частного детектива в поместье, владелицей которого я являюсь. Я не позволю никому шпионить за мной. Как вам известно, в нашей стране существуют законы, способные защитить мои права. Если вы примете предложение полковника Стенхарста, я обращусь с жалобой в полицию.

Кэллаген кивнул и аккуратно загасил свою сигарету о край пепельницы.

— Без сомнения, это создаст весьма странную, даже комическую ситуацию. Судя по названию, ваше поместье расположено в сельской местности? Представляете, какие поползут сплетни, если вы обратитесь в местную полицию, мисс Аллардайс? Ситуации могут возникнуть, как в кино. Представим на минутку такую картину, — Кэллаген уставился в потолок. — Служащие частного «Сыскного агентства Кэллагена» сопровождают мисс Аллардайс по холмам и оврагам Суссекса, а за ними неотступно следует деревенский констебль, конечно на велосипеде. Неплохое зрелище, а? Не кажется ли вам, что мы могли бы придумать что-нибудь получше, чтобы не стать посмешищем всего Алфристауна.

Виола встала.

— Мистер Кэллаген, уймите свою фантазию, — заметила она, — я сказала все, что хотела. Помните, вы предупреждены.

Кэллаген сделал испуганное лицо, затем рассмеялся.

— Мисс Аллардайс, — сказал он, — разумеется, я предупрежден и не на шутку испуган. Весьма благодарен вам за то, что вы нашли время для личной встречи со мной.

Виола двинулась к выходу. Кэллаген открыл перед ней дверь кабинета.

— Всего хорошего, мисс Аллардайс, — раскланялся он. Виола взглянула на него, и Кэллаген подумал, что никогда еще столь прекрасные глаза не глядели на него так гневно.

— Всего хорошего, мистер Кэллаген. — Виола пересекла прихожую, открыла дверь и вышла.

Эффи Томпсон краешком глаза наблюдала за Кэллагеном. На этот раз она воздержалась от комментариев, сделав вид, что всецело поглощена печатанием на машинке.

— Ну что скажешь, Эффи? — спросил детектив.

— Я сейчас подумала, мистер Кэллаген, — пробормотала Эффи, — что, может быть…

— Ну что, что?

Эффи заискивающе улыбнулась.

— Вы все еще собираетесь отправиться в Вэверли? — Кэллаген рассмеялся.

— Вы, как всегда, правы, Эффи. Пожалуй, я откажусь от этой поездки. Будьте любезны, отправьте еще одну телеграмму миссис Дэнис. Сообщите, что важные дела задерживают меня в городе, но я свяжусь с ней при первой же возможности.

— Будет сделано, мистер Кэллаген.

— И пришлите ко мне Николлза, Эффи, — попросил Кэллаген, закрывая за собой дверь кабинета.

— Без дураков красотка, правда? — сказал входя Николлз. — Я был в коридоре, когда она шла к лифту и как шла… Если вы не обратили внимание на ее походку, то много потеряли. Надеюсь, она наша новая клиентка?

— Пока нет, — ответил Кэллаген, — но может ею стать.

Он откинулся на спинку кресла.

— Винди, что ты можешь сказать о полковнике Стенхарсте, который звонил вчера ночью?

— Если судить по голосу, это старый хрен и зануда, — сказал Николлз. — Похоже, в этот вечер ему нужно было спустить пары. Твердил, что хотел бы поговорить с мистером Кэллагеном по важному делу. Повторил это несколько раз.

— А что еще? — поинтересовался Кэллаген.

— Ну, — вспомнил Николлз, — он, кажется, упоминал о каком-то письме — начал рассказывать, но остановился.

— Итак, он получил письмо, которое или заинтересовало, или рассердило его, — задумался Кэллаген.

— Я подумал, что это, может быть, стоящее дело и вы им займетесь, — сказал Николлз, — поэтому посоветовал ему позвонить в клуб. Он записал номер.

— Понятно, — кивнул Кэллаген. — Странно, что он не появился сегодня.

Николлз пожал плечами.

— Всякое бывает, — заметил он. — Может быть, утром он выспался и успокоился.

— Попробуй-ка дозвониться до него сам, — решил Кэллаген.

— О'кей, шеф. — Николлз подошел к телефону. Кэллаген услышал, как он просит справочную сообщить номер полковника Стенхарста.

Кэллаген расслабился в кресле и ждал, разглядывая потолок. У него из головы не выходила Виола Аллардайс.

Прошло несколько минут, в кабинете появился Николлз.

— Я навел справки, — сообщил он. — Алфристаун, 76-421. Но Эффи никак не может дозвониться. Похоже, неполадки на линии.

— Бывает, — согласился Кэллаген и встал из-за стола.

— Позвони в гараж и попроси немедленно прислать автомобиль, — сказал он, — затем возьми справочник и выбери подходящий маршрут в Хэнтовер. Не думаю, что это слишком далеко. Я поднимусь к себе и соберу вещи. Попроси привратника уложить их в машину. Пусть Эффи телеграфирует полковнику Стенхарсту, что я буду у него сегодня вечером.

— О'кей, — усмехнулся Николлз. — Берете быка за рога?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Кэллаген. Он вышел в приемную и обратился к секретарше:

— Эффи, пометьте в своей записной книжке имя — Стенхарст. Сегодня уже слишком поздно наводить справки, но завтра с утра отправляйтесь в отдел записей гражданского состояния и найдите завещание покойной миссис Стенхарст. Имя достаточно редкое, найти будет несложно, ищите его в записях за последние двадцать лет. Завещание составлено в пользу Виолы Аллардайс.

— Будет исполнено, мистер Кэллаген.

— Имейте в виду, там у них не любят делиться сведениями, а мне нужна копия, поэтому для отвода глаз закажите несколько других завещаний и, пока они будут разыскивать их, незаметно застенографируйте завещание миссис Стенхарст. Все ясно?

— Вполне, мистер Кэллаген, — ответила Эффи.

— Постарайтесь сделать это до десяти утра, — добавил Кэллаген, — потом расшифруйте и отпечатайте копию завещания и передайте ее Николлзу. Пусть он срочно привезет ее мне. А пока дайте-ка мне адресный справочник отелей.

Эффи принесла книгу, и Кэллаген стал отыскивать в ней что-то. Захлопнув справочник, он сказал:

— Передайте Николлзу, что он может найти меня завтра в отеле «Два монаха» в Алфристауне часа в четыре.

— Хорошо, мистер Кэллаген, — Эффи сделала пометку в блокноте и добавила: — Телеграммы я отправлю прямо сейчас. Кому отправить первую — миссис Дэнис или полковнику Стенхарсту?

— Разумеется, миссис Дэнис, — ехидно ответил Кэллаген. — Чему только вас учили, Эффи? Разве вы не знаете, что леди всегда уступают дорогу и они проходят первыми?

Улыбаясь, он вышел из конторы и направился к лифту.

В пять часов вечера Кэллаген медленно ехал в открытом автомобиле по Беркли-стрит. Он размышлял над странным поведением полковника Стенхарста. События последних суток не оставляли сомнения, что кто-то был заинтересован в том, чтобы его разговор с полковником не состоялся. Допустим, сегодня линия на Алфристаун повреждена, но разве в наши дни так уж сложно позвонить из другого места? Если дело срочное и важное, полковник Стенхарст обязательно должен был использовать любую возможность, чтобы связаться с Кэллагеном, но он этого не сделал. В подобных случаях трудно удержаться от подозрений. С другой стороны, в таких поселках живет не так уж много людей, и разговор с почты или из другого общественного места трудно сохранить в тайне. Может, из-за этого полковник предпочитает подождать, пока можно будет воспользоваться собственным телефоном? Кто знает? — Кэллаген пожал плечами.

В десять минут шестого Кэллаген остановил автомобиль у входа в «Найт Лайт Клаб» и вошел в клуб. В помещении было пусто, лишь в дальнем углу посапывал какой-то рано захмелевший тип. О'Шонесси был на месте.

— Добрый день, мистер Кэллаген, — сказал он. — Рановато вы сегодня.

— Пришел для проверки, — усмехнулся Кэллаген, — возможно, я был не прав вчера, плохо отозвавшись о твоем виски, Патрик.

Бармен широко улыбнулся.

— Хотите рискнуть еще раз, мистер Кэллаген? — Кэллаген кивнул.

— Давай.

О'Шонесси наполнил бокал виски, слегка разбавив содовой, и Кэллаген сделал большой глоток.

— Я, конечно, ошибся, — сказал он. — Вполне приличное виски.

Он достал из бумажника две фунтовые банкноты и протянул О'Шонесси.

— Сдачу оставь себе, Патрик. Кстати, вчера вечером, перед тем, как меня позвали к телефону, рядом со мной сидела какая-то женщина. Я не рассмотрел ее, помню только ее духи — густой, тяжелый запах. Не знаешь, кто она такая?

— Кто ж ее не знает, мистер Кэллаген? Это Ла Валери.

Кэллаген удовлетворенно кивнул.

— Имя настоящее? — О'Шонесси ухмыльнулся.

— Так она называет себя в данный момент. Прибабахнутая дама.

— Может, ты адресок знаешь, Патрик? — спросил Кэллаген, скорее в шутку, ничуть не надеясь на положительный ответ.

— Она снимает квартиру недалеко отсюда, на Мэйфилд-стрит. Сейчас я скажу более точно. — О'Шонесси сунул руку под прилавок и достал регистрационную книгу клуба, перевернув несколько страниц, он с торжеством протянул ее сыщику:

— Вот, я не ошибся. Пожалуйста: Мэйфилд-стрит, 14, телефонный номер — Риджент, 55-443. Соединить вас? — он вопросительно взглянул на Кэллагена.

— Спасибо, в другой раз, — ответил Кэллаген, простился и вышел. Он сел в автомобиль, завел двигатель и спустя несколько минут был уже на Мэйфилд-стрит.

Дом номер четырнадцать представлял собой обычный многоквартирный дом, фасадом выходящий в переулок. Кэллаген взглянул на список жильцов, висевший в холле: мисс Ла Валери жила на первом этаже. Кэллаген нашел ее дверь и нажал кнопку звонка. Довольно долго никто не отвечал. Наконец дверь распахнулась, и Кэллаген убрал палец с кнопки. В дверях стояла мисс Ла Валери. Она была не совсем причесана, одета второпях. На ней было длинное черное кимоно, расшитое серебряными драконами, и туфельки на босу ногу. Кэллаген машинально отмстил маленькие ноги хорошей формы.

— Черт возьми, что вы так трезвоните? — проворчала она. — Что произошло? Дом горит или вас режут?

— Надеюсь, что нет, — невозмутимо ответил Кэллаген. — Просто я очень спешу.

— Да ну? — Ла Валери иронично улыбнулась. — Вы спешите, а я должна слушать трезвон на весь дом. Знаете, что за это полагается?

— Не нужно объяснять, — остановил ее Кэллаген, — лучше разрешите войти. Мне надо срочно поговорить с вами.

Она хотела возразить, но Кэллаген предостерег ее:

— Будьте благоразумны, если вы послушаете меня, то вам же будет лучше.

— Что за черт?! В чем дело? Ну, заходите, только поскорее.

Впустив Кэллагена в небольшую гостиную, она выжидающе посмотрела на него.

— Теперь объясните, что вам нужно, быстро выкладывайте свои проблемы и выметайтесь, у меня дел по горло.

— Это не займет много времени, — заверил Кэллаген. — Прошлой ночью вы подсели ко мне в клубе. Помните?

— Почему я должна это помнить? — ядовито спросила она. — Красавец какой нашелся…

— Тем не менее вспомнить придется, — сказал Кэллаген. — Вы сели рядом преднамеренно. Не знаю уж, каким образом, но вас предупредили, что мне должны позвонить в клуб. Времени у вас было немного и приходилось действовать быстро. Вы должны были вывести меня из строя. В тот момент, когда О'Шонесси позвал меня к телефону, вы подсыпали какой-то дряни в мой бокал с виски и превратили мою выпивку в отраву. — Он скривился, вспоминая свое состояние. — Надо отдать вам должное, коктейль был силен. Я едва успел дойти до телефона, как полностью отключился. Разговор не состоялся. А теперь вы расскажете мне, зачем проделали это.

— Я не могу понять, что за чушь вы несете, — ответила Ла Валери.

— Очень хорошо, — сказал Кэллаген. — Тогда послушайте, что я вам скажу. Меня зовут Кэллаген. Я частный детектив. У меня неплохие отношения с полицией, там меня хорошо знают. Так что решайте: будете говорить сейчас или прогуляетесь со мной в участок?

— Бред какой-то, — мисс Ла Валери продолжала хорохориться, но в глазах у нее появился испуг.

— Бред так бред, — Кэллаген пожал плечами. — Может быть, в участке на Сэквил-стрит вы кое-что вспомните, там умеют освежать память, — он широко улыбнулся. — Внутренний голос подсказывает мне, что вы там известны, хотя, вероятно, и под другим именем. Ну как?

Мисс Ла Валери сразу сникла:

— Черт с вами, — махнула она рукой. — Конечно, я доверчивая дура, но жить-то надо. Не везет, так не везет.

— Сколько вам заплатили? — спросил Кэллаген.

— Пять фунтов, — угрюмо призналась она.

— Если будете разумны и ответите честно на мои вопросы, получите десять. Кто приказал вам сделать это?

Ла Валери задумалась, но через секунду опять махнула рукой.

— Ладно, можно подумать, мне больно хочется отдуваться за всех, — сказала она. — Меня уговорил мой знакомый, он был вышибалой в той дыре, где я раньше работала. Крутой мужик. Конечно, он не вдавался в подробности, сказав только, что дело шуточное, а я как раз была на мели, вы, может, сами знаете, каково это.

Кэллаген достал бумажник и вынул две пятифунтовые банкноты.

— Фамилия и адрес приятеля? — спросил он, не выпуская деньги из рук.

— Гриллин, Макклисфилд-стрит, Грэй Мэнтекс, 24. Но смотрите в оба, парень этот не промах и хорошим манерам его не обучали… И еще… надеюсь, вы не будете ссылаться на меня?

— Разумеется, — успокоил ее Кэллаген и протянул деньги.

В половине шестого Кэллаген позвонил у дверей квартиры Гриллина на третьем этаже дома на Грэй Мэнтекс, 24.

Снаружи здание выглядело не лучшим образом, а внутри было еще хуже: грязно, штукатурка со стен местами обвалилась. Казалось, здесь никто не живет, тем не менее, через несколько секунд Кэллаген услышал голос за дверью:

— Входите, не заперто.

Кэллаген вошел. Комната, в которой он оказался, служила одновременно и гостиной, и спальней, в зависимости от потребностей владельца. В данный момент она представляла собой спальню. Немытый тип с черными волосами и заросшим подбородком лежал на кровати, с любопытством разглядывая посетителя.

— Че надо? — буркнул он. — Я думал, это Страби…

— Вы ошиблись, моя фамилия Кэллаген. А вас, кажется, зовут Гриллин?

— Как бы ни звали, — огрызнулся тип. — Вам что до этого?

— Интересуюсь на всякий случай, — ответил Кэллаген, — потому что у меня есть данные, что вчера вечером один из ваших знакомых позвонил вам и сообщил, что я буду в «Найт Лайт Клаб». Он попросил вас сделать так, чтобы я не смог поговорить, по телефону с человеком, который будет разыскивать меня там: кто-то хотел потянуть время. Вы согласились, позвонили своей знакомой, некой мисс Ла Валери, которая, как вам было известно, является членом клуба, и поручили ей это дело. Я хочу знать, от кого получено указание и с какой целью, если она вам известна.

Гриллин с презрением и ненавистью взглянул на Кэллагена.

— Слушай, вали-ка отсюда, — просипел он, приподнявшись на локте. Вид у него был угрожающий.

Кэллаген быстро пересек комнату и, очутившись рядом с постелью, взял Гриллина за воротник грязной пижамы левой рукой, размахнувшись правой, он ударил его локтем в подбородок. Раздался какой-то деревянный звук, голова Гриллина откинулась назад, а сам он упал на кровать.

— Говори, стервец, если не хочешь, чтобы я свернул тебе шею, — сквозь зубы произнес Кэллаген.

Гриллин протянул руку к грязному носовому платку, лежавшему на тумбочке у кровати. Он вытер кровь с губы и пощупал языком шатающиеся зубы.

— Зря вы так, — укоризненно заметил он. — Откуда мне было знать, что вы так обидитесь?

— Не валяй дурака, — нетерпеливо сказал Кэллаген. — Кто тебе приказал? Отвечай быстро, пока я не взялся за тебя всерьез.

— Че вяжешься? — проворчал Гриллин. За этим последовал набор слов, отсутствующих в словаре. Внезапно он вскочил с кровати и бросился на Кэллагена с силой пушечного ядра. Если бы удар Гриллина достиг цели, то Кэллаген бы вряд ли поднялся, но тот промахнулся, так как Кэллаген отпрыгнул в сторону, а потом развернулся и в тот момент, когда Гриллин намеревался повторить бросок, провел мощный свинг в голову парня и нанес короткий удар в область живота. Гриллин издал булькающий звук, но это не остановило Кэллагена: свингом слева он ударил в челюсть, а правой рукой врезал в зубы, вызвав стон одновременно с заключительным тычком, удалившим шатавшиеся зубы.

Гриллин рухнул на постель.

— Хватит, ваша взяла, — промычал он. — Похоже, сегодня я не в форме. — Он подобрал многострадальный платок и повторил операцию со своим лицом.

— Видно, ты прав, — согласился Кэллаген, — поэтому начинай говорить, Гриллин, не стесняйся.

Гриллин несколько раз вздохнул, перемежая вздохи отборными ругательствами и сплевыванием.

— Мне позвонил один приятель, — наконец сказал он, — метрдотель из «Марден-клаба», недалеко от Брайтона. Он предложил двадцать фунтов, если вам помешают говорить по телефону. Я согласился. Что было дальше, вам известно лучше меня.

— Это неважно, — кивнул Кэллаген. — Я хочу знать его цель. Кому понадобилось помешать телефонному разговору? Откуда твой приятель мог знать, что звонок не повторится?

Гриллин пожал плечами.

— Это уж не мои проблемы…

Он скривился, ощупывая рот. Кэллаген закурил сигарету.

— Как зовут твоего приятеля?

— Чарли Мейсон. Хороший парень и к тому же оказал мне небольшую услугу, черт возьми, я же должен быть благодарным…

— Хорошее качество, — подтвердил Кэллаген. — А теперь прими в подарок совет от меня: занимайся своими проблемами и не суй нос в дела, которые тебя не касаются. Это гарантия сберечь остальные зубы.

Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Оставшись один, Гриллин попытался поудобнее устроить голову на подушке, проклиная боль и превратности жизни.

Кэллаген уверенно вел машину в направлении Южного Кенсингтона. Он сидел за рулем в свободной позе, упиваясь ветром, трепавшим его волосы, и чувствуя, как в нем растет интерес к полковнику Стенхарсту, Виоле Аллардайс и остальным обитателям «Темной рощи». Пока не было ничего определенного, кроме того, что какой-то человек представляет собой опасность и в ближайшее время может стать гораздо агрессивнее. Интересно, каков его враг?

Где-то неподалеку на деревенской церкви зазвенели колокола. Мелодичный перезвон наполнил покоем вечерний воздух. Кэллаген остановился у поворота на частную дорогу, идущую вдоль высокой каменной ограды. Он выключил фары, оставив задние огни, и двинулся пешком по направлению к воротам. Было уже восемь часов.

Кэллаген продолжал думать о Виоле и полковнике Стенхарсте. Очевидно, в течение ближайшего часа-двух все прояснится, но и так ясно, что Виола Аллардайс не испытывает особой симпатии к своему отчиму и опекуну и вполне вероятно, что их чувства обоюдны. Что ж, это рядовое явление. Набор взаимоотношений опекунов и наследников — пастбище для частных детективов.

Кэллаген шел по аллее, любуясь кустами рододендронов, растущими по ее сторонам, и думал, как прекрасна должна быть аллея в пору цветения. Он поднялся по ступеням дома и позвонил в колокольчик.

Прошло две-три минуты, прежде чем одна из дверных створок открылась. На пороге появился дворецкий. Детектив отметил аккуратность вечернего костюма, старательно завязанный черный сатиновый галстук и благородство тонкого лица старика. Определенно, перед ним находился один из последних представителей вымирающего племени старых семейных слуг.

— Мое имя — Кэллаген, я служу в фирме «Сыскное агентство Кэллагена», — представился детектив. Я хотел бы видеть полковника Стенхарста.

— К сожалению, его нет дома, сэр, — ответил Саллинс.

— А как скоро он вернется? — спросил Кэллаген. Саллинс достал из кармана своего черного жилета большие золотые часы.

— Сейчас чуть больше восьми, сэр, — сказал он, — Обычно семья обедает в девять, но полковник вернется пораньше, чтобы успеть переодеться к обеду. Будете ждать, сэр, иди зайдете позднее?

— Думаю, будет лучше зайти позднее, — Кэллаген раскланялся и уже собирался уйти, когда за спиной Саллинса раздался голос мисс Ваймеринг.

— В чем дело, Саллинс? — спросила она.

— Этот джентльмен, отрекомендовавшийся мистером Кэллагеном, желает видеть полковника, мэм. Я только что сообщил ему, что полковник вернется около девяти.

— Скорее всего, — согласилась мисс Ваймеринг со стариком и обратилась к Кэллагену:

— Мистер Кэллаген, если не возражаете, дождитесь полковника здесь. Не думаю, что мой свояк задержится. А пока я хотела бы сама поговорить с вами. Я — мисс Ваймеринг.

— Буду очень рад, — поклонился Кэллаген и прошел мимо Саллинса, отступившего в сторону, в коридор, ведущий в холл. Следуя за мисс Ваймеринг, он миновал еще несколько коридоров, пока не оказался в небольшой комнате со стенами, обшитыми дубовыми панелями.

— Мистер Кэллаген, — начала мисс Ваймеринг. — Я рада возможности поговорить с вами до вашей встречи с полковником. Садитесь, пожалуйста. Если будете курить, я принесу сигареты.

— Вы очень любезны, мисс Ваймеринг, — настраиваясь на ее церемонный тон, отвечал Кэллаген. — Прошу вас, не беспокойтесь. Сигареты всегда со мной. — Он достал портсигар, закурил и, улыбнувшись мисс Ваймеринг, сказал: — Вас что-то беспокоит, не так ли? Но, право, не принимайте ничего слишком близко к сердцу.

Мисс Ваймеринг внимательно посмотрела на собеседника. Он производил благоприятное впечатление, а его улыбка вызывала доверие. На такого человека можно было положиться, по крайней мере, она надеялась на это.

— Мистер Кэллаген, — начала леди, — я буду краткой, так как полковник Стенхарст может вернуться с минуты на минуту. Между нами, его характер мм… — тут она замялась, — оставляет желать лучшего. Он долго служил в колониальных войсках в Индии, так что сами понимаете… — она смущенно улыбнулась. — У большинства отставников его возраста начинает пошаливать печень, и это вызывает излишнюю раздражительность… Мне бы не хотелось, чтобы Стенхарст превращал муху в слона, иначе он может оказаться в трудном положении и ему придется сожалеть о необдуманных действиях и словах…

— Разумеется, я это учту, — сказал Кэллаген, — вы можете полностью на меня положиться. Я считаю, что деликатность — одно из важных достоинств в профессии частного детектива.

— Я очень рада слышать это, — заулыбалась мисс Ваймеринг. — В общих чертах я обрисую положение. Моя сестра, вторым мужем которой был полковник Стенхарст, имела от первого брака трех дочерей — Виолу, Корину и Патрицию. Она оставила несколько странное завещание, хотя, может быть, и не столь неожиданное, так как твердо знала, чего хочет. Условия завещания ставили полковника в сложное положение. Всего опекунов трое — он, я и наш адвокат. Виола — основная наследница и пожизненная владелица поместья, И вот недавно полковнику стало известно, что она и Корина встречаются с кем-то подозрительным из Брайтона. Естественно, ему это не понравилось и вчера за обедом он решил поговорить с девушками на эту тему. К сожалению, разговор не получился…

— Ваши племянницы были недовольны? — предположил Кэллаген.

— Еще как, — покачала головой мисс Ваймеринг, — они возмутились, но признаться, у них были для этого серьезные основания. Судите сами: Виоле уже под тридцать, да и Корине двадцать семь… и теперь молодые девушки далеко не те, какими они были в молодые годы их отчима, поэтому они расценили слова полковника как вмешательство в их личную жизнь и покушение на независимость…

— Все понятно, — сказал Кэллаген, — ваши племянницы оскорбились и не стали сдерживать своих чувств, а это привело к скандалу. Я угадал?

Мисс Ваймеринг кивнула.

— И он уже не первый… Я в отчаянии, мистер Кэллаген, — продолжала она. — С каждым днем все хуже. Полковник Стенхарст по завещанию имеет всего двести пятьдесят фунтов в год, не считая своей пенсии. В наши дни это не деньги, особенно если вспомнить о налогах, поэтому Виола предоставляет ему дополнительную тысячу фунтов в год. Видите, какая сложная ситуация, мистер Кэллаген? Очень сложная…

— Да, скверно, — задумался Кэллаген. — Ведь как я понимаю, мисс Аллардайс может лишить полковника этой дополнительной тысячи в любой момент, когда захочет?

Мисс Ваймеринг кивнула:

— Вы правильно все поняли.

— Мисс Аллардайс намекала на это? — спросил Кэллаген.

— Пока нет.

Кэллаген аккуратно стряхнул пепел в пепельницу.

— Как я понимаю, взбунтовались только две старшие сестры, а третья не участвовала в ссоре?

— Даже не знаю, как вам ответить… Дело в том, что Патриции всего семнадцать лет и у нее есть одна странность. Девочка слишком часто ходит в кино и помешана на кинозвездах и разных сценах. Для нее все происходящее — спектакль. Она путает жизнь и сцену.

Кэллаген улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что она с интересом наблюдала за происходящим и, может быть, даже наслаждалась острой ситуацией.

— Пожалуй, — с горечью согласилась мисс Ваймеринг. — Наверное, вы выразились правильно. Видите ли, ей нравятся драматические сцены, она представляет себя в них главным действующим лицом, а тихая жизнь ей скучна. Но в целом она, конечно, просто зритель.

— А что вы можете сказать о Виоле и Корине? — спросил Кэллаген.

— Виола — замечательная девушка, — искренне восхитилась племянницей мисс Ваймеринг. — Нехорошо, конечно, иметь любимчиков в семье, но должна признаться, она всегда была моей любимицей. Впрочем, все любят Виолу, она тихая и нежная девочка с ровным характером. Правда, мне кажется, что с некоторых пор она чем-то обеспокоена, а может, просто нервы шалят, ведь она не склонна жить и смотреть на вещи так легкомысленно, как это свойственно теперешним девушкам ее возраста. Виола все принимает близко к сердцу.

— Понятно, — сказал Кэллаген. — А как насчет Корины?

— Корина полная противоположность Виоле, — покачала головой мисс Ваймеринг. — Она бывает груба и жестока, если что-то ее не устраивает. Многие считают ее непостоянной, капризной и предпочитают с ней не связываться.

— Но, может быть, это просто способ самозащиты, — добавила мисс Ваймеринг, стараясь сгладить резкость своих слов. — Война — тяжелое испытание для молодых девушек, а Корина много работала в военном госпитале. По-моему, ей просто необходима разрядка, как и большинству других людей. Время ее вылечит.

— Возможно, вы правы, — согласился Кэллаген. — Итак, подведем итоги: Виола — очень серьезная женщина, не склонная к рассеянному образу жизни, который ведут большинство современных молодых людей.

Исключение составляет история в Брайтоне, к которой имеет какое-то отношение и Корина. Вы, конечно, не имеете представления, что это за история, мисс Ваймеринг?

— Нет, — она покачала головой. — Полковник ничего не сказал об этом, хотя намекал, что он что-то знает.

— Ясно, — сказал Кэллаген, — но знаете, что меня удивляет больше всего? Вчера поздно вечером полковник Стенхарст позвонил в мою контору и разговаривал с моим помощником. Он сказал, что хотел бы увидеться со мной по важному срочному делу, настаивал на встрече, упомянул о каком-то письме. Мой помощник вынужден был дать телефон клуба, где меня можно застать по вечерам, хотя это и не в его правилах. Кто-то действительно звонил мне в клуб, возможно, это был полковник Стенхарст, к сожалению, разговор не состоялся. Но, если дело столь важное, логично ожидать, что он повторит свою попытку сегодня. Тем не менее, его звонка не было.

— Ну, это нетрудно объяснить, — сказала мисс Ваймеринг. — У нас была повреждена линия. Ее исправили только в полдень.

— Будем считать, что так, мисс Ваймеринг. Ну, а чего вы ждете от меня?

— Я полагаю, что вы готовы выполнить все, что вам поручит полковник. Но вряд ли Виола согласится с такой постановкой дела. Видите ли, разговор идет не больше и не меньше чем о слежке за Виолой и Кориной! Они, естественно, будут активно препятствовать этому. Один Бог знает, чем все это кончится. Полковник по сути не способен представить последствия своих поступков. Я прошу игнорировать то, что он собирается вам сказать, мистер Кэллаген, не относитесь к его словам слишком серьезно.

Кэллаген улыбнулся: мисс Ваймеринг нравилась ему все больше и больше.

— Большое спасибо, мисс Ваймеринг, — сказал он. — Выслушав полковника, я непременно поговорю с вами еще раз.

Мисс Ваймеринг улыбнулась. Ее доверие и симпатия к Кэллагену возрастали.

— Полковник будет метать громы и молнии, если узнает о нашем разговоре.

— В таком случае встретимся где-нибудь вне дома, — предложил Кэллаген. — Я остановился в отеле «Два монаха» в Алфристауне. Вы можете навестить меня, и мы подробно обсудим наши проблемы после того, как я выслушаю, что от меня хочет мистер Стенхарст.

— Да, это будет лучше, — согласилась мисс Ваймеринг.

Кэллаген посмотрел на часы.

— Сейчас четверть девятого, — сказал он. — Наверное, лучше будет позвонить полковнику после обеда. Я сообщу ему, как меня отыскать в Алфристауне, и договорюсь о встрече.

Мисс Ваймеринг просияла:

— Благодарю вас, мистер Кэллаген. Теперь я уверена, что конспирация будет соблюдена.

Кэллаген пожал руку старой леди, заметив, что ее пальцы слегка дрожат.

— «Что это с ней? Неужели, она так боится полковника?» — подумал он.

— А где вы оставили свой автомобиль? — спросила мисс Ваймеринг.

— Ярдах в шестидесяти от поворота на частную дорогу, ведущую к поместью, а что?

— Если вы не хотите встретиться с полковником, — быстро проговорила она, — то вам лучше пройти через боковую дверь и идти дальше по тропинке через сад, там увидите в стене зеленую калитку, она находится всего в нескольких ярдах от того места, где вы оставили машину, если я правильно представляю, где вы ее оставили.

— Спасибо за совет и еще раз до свидания. — Кэллаген вышел из комнаты, спустился в холл, взял шляпу и через боковой коридор по тропинке, освещенной северным лунным светом, неторопливо зашагал к калитке. Вечер был прекрасен, а воздух свеж и напоен ароматами сада.

Наслаждаясь им, Кэллаген подумал, что семейная жизнь здесь далеко не так безмятежна, как природа, и к ней вряд ли подходит слово «идиллия».

Он дошел до калитки и хотел было отпереть щеколду, но в этот момент услышал за спиной быстрые шаги. Кэллаген оглянулся и увидел старого дворецкого. Саллинс пытался бежать за ним, но ему мешала хромота.

— Что случилось? — сухо спросил Кэллаген. Дворецкий остановился, хватая воздух ртом, и то ли от бега, то ли от волнения не мог издать ни звука.

Картина могла показаться забавной, но Кэллаген почувствовал недоброе.

— Успокойтесь, — прикрикнул он, — и возьмите себя в руки. Что случилось? Луна падает на землю?

Дворецкий с трудом обрел дар речи:

— Когда вы вышли с мисс Ваймеринг, сэр, — начал он, — я заметил, что шляпа полковника лежит на полке. Он всегда носит одну и ту же мягкую коричневую шляпу. Это меня удивило, но я подумал, что он в саду, и решил разыскать его, чтобы сообщить о вашем приезде. В саду есть летний домик, мы зовем его пагодой, — он указал в сторону тропинки, — и я заглянул туда: полковник лежит там мертвый. — Наступила долгая пауза.

— И вы можете что-нибудь сказать о причине смерти? — спросил Кэллаген, нарушая наконец молчание.

— Мне кажется, что он застрелился. Рядом лежит пистолет… Ужасное зрелище, сэр, — добавил потрясенный дворецкий.

— Да уж, — буркнул Кэллаген. — Кстати, как вас зовут?

— Меня зовут Саллинс, сэр, — поклонился старик. — Я прослужил в «Темной роще» всю жизнь и никогда не думал, что здесь могут произойти подобные вещи…

— Успокойтесь и послушайте меня, Саллинс. Возьмите себя в руки, вернитесь в дом и позвоните в полицию. Далеко отсюда полицейский участок?

— Констебль живет в Алфристауне, сэр, — сказал дворецкий.

— Значит позвоните в полицию Алфристауна и сообщите о том, что произошло. Кстати, вы уверены, что полковник мертв?

— Несомненно, сэр.

— Я хочу взглянуть на него сам, — сказал Кэллаген, — а вы делайте то, что я вам сказал.

Он зашагал по тропинке в указанном направлений, и она привела его на поляну, где стоял небольшой летний домик в псевдокитайском стиле.

Кэллаген поднялся по деревянной лестнице и открыл дверь. Лунный свет освещал круглую комнату, всю обстановку которой составляли несколько садовых стульев и стол. Полковник Стенхарст лежал на полу, на левом боку, вытянув правую руку. В пяти или шести футах от него валялся пистолет 38-го калибра полицейского образца. Кэллаген наклонился над телом: зрелище было действительно не из приятных — половина головы была снесена выстрелом, а на сохранившейся части лица уже лежал суровый оскал смерти. Кэллаген выпрямился и тут заметил что-то белое рядом с трупом. Он щелкнул зажигалкой и в ее свете разглядел маленький кружевной платок: подойдя к окну, сыщик прочел вышитые в углу инициалы В. А.

Он вернулся к трупу и дотронулся до него: труп почти остыл, значит прошло не менее тридцати-сорока минут с момента смерти.

Кэллаген вышел из домика, аккуратно закрыв за собой дверь, и остановился в раздумье. Истина обычно скрыта от глаз, но со временем многое раскрывается и иногда самым неожиданным образом. Бывает, что она всплывает и вовсе случайно…

Кэллагену опять показалось, что он слышит звук шагов. «Вероятно, — подумал он, — Саллинс возвращается в дом». Кэллаген вернулся в круглую комнату, вытащил из кармана свой носовой платок, поднял пистолет и тщательно вытер рукоятку. Держась за рукоятку, обернутую платком, он приподнял левую руку полковника и прижал его пальцы к дулу пистолета. Затем положил пистолет на пол рядом с вытянутой рукой, и вложил носовой платок в скрюченную правую руку полковника.

После этого Кэллаген вышел из пагоды и зашагал по тропинке к зеленой калитке. «Жизнь — странная штука, — думал Кэллаген. — Часто вы совершаете какой-то поступок интуитивно, а если вас спросят, не можете ответить, зачем вы это сделали, но подсознательно вы всегда предвидите результат…» Он пожал плечами.

Кэллаген повернул щеколду зеленой калитки, открыл ее и остановился, придерживая дверцу — по другую сторону калитки на грязной дороге стояла Виола Аллардайс. В нескольких ярдах тускло светились огни автомобиля Калла гена.

— Добрый вечер, мисс Аллардайс, — сказал он, кланяясь.

Виола гневно посмотрела на него, но, когда она заговорила, ее голос звучал ровно:

— Сегодня днем я дала вам дельный совет, мистер Кэллаген. Очень жаль, что у вас не хватило ума воспользоваться им.

Кэллаген нашел в кармане портсигар, вынул сигарету и, закуривая, посмотрел на молодую женщину поверх пламени зажигалки.

— Я никогда не пользуюсь чужими советами, мисс Аллардайс: мнение посторонних людей не представляет интереса для меня. Я из тех, кто предпочитает учиться на собственных ошибках. — Он добродушно улыбнулся.

— Меня не интересуют ваши привычки, мистер Кэллаген, — сказала Виола звенящим от напряжения голосом, — черт с вами, учитесь на своих ошибках, но только не в моем доме и не в моих владениях. Если я увижу вас здесь еще раз, то прикажу выбросить вон. Вы меня поняли?

— Очень даже, — засмеялся Кэллаген. — Но позвольте спросить, кто будет осуществлять эту акцию — Саллинс, ваш престарелый дворецкий, или вы сами с сестренками? В любом случае поднимете много шума, а я предпочитаю исчезнуть незаметно…

Виола вошла в калитку и остановилась. Она стояла так близко, что Кэллаген мог уловить легкий запах ее духов, удивительно соответствующих ее облику.

— Хочется надеяться, что вы серьезно отнесетесь к моим словам, мистер Кэллаген, — сказала она. — Знайте, теперь я прикажу слугам не впускать вас на территорию усадьбы. Вы не вызываете во мне симпатий, мистер Кэллаген.

— Жаль, — улыбнулся Кэллаген, и его улыбка могла обезоружить кого угодно. — Вы не знаете, кого теряете в моем лице…

— Я сказала все, — враждебно заявила Виола, — а вас слушать не желаю. Я ясно выразилась?

— Яснее некуда, — ответил Кэллаген. — Бог с вами, поступайте, как знаете, но перед сном подумайте над тем, что я вам сейчас сообщу: вчера в 9.30 вечера ваш опекун позвонил мне из этого дома, но не застал. Ему, однако, сообщили номер телефона клуба, где можно было меня поймать. Он позвонил туда, но не смог поговорить со мной, так как какая-то сволочь, знавшая о его намерениях, подмешала какую-то дрянь в мое виски, и я отключился прежде, чем взял трубку. Из этого следует, что кто-то из живущих в этом доме подслушал разговор полковника с моим помощником и поспешил принять необходимые меры.

Этот же человек предвидел, что сегодня днем полковник опять попытается связаться со мной, поэтому вывел из строя телефонную линию. Кто-то пытался помешать встрече полковника со мной, в надежде, что случится что-то такое, что исключит мое вмешательство в дела вашей семьи…

Сегодня днем вы пришли ко мне с намерением убедить меня отказаться от встречи с полковником. Сначала вы предупредили об отказе оплачивать счета полковника, а когда это не подействовало, стали угрожать вмешательством полиции. Это рождает некоторые подозрения…

Кэллаген швырнул окурок на дорогу и раздавил его.

— Обдумайте все хорошенько, мисс Аллардайс, и мы еще раз поговорим. Если после всего сказанного вы предпочтете обратиться в полицию — что ж, дело ваше. Но я думаю, что у вас хватит разума не делать этого. Тогда мы и встретимся, и, если я правильно сужу о вас, а я редко ошибаюсь в людях, наша новая встреча состоится очень скоро.

Кэллаген вышел из калитки и оглянулся: Виола стояла неподвижно.

— Спокойной ночи, мисс Аллардайс, — ласково сказал Кэллаген. Он помахал ей шляпой, подошел к машине и сел за руль. Включив зажигание, он отъехал назад к калитке: Виола не тронулась с места. Кэллаген медленно отъехал от усадьбы. Выбравшись на шоссе, он поехал в сторону Алфристауна, насвистывая какую-то мелодию.

Был полдень, когда Кэллаген миновал Хай-стрит и въехал на площадь перед «Двумя монахами». Площадь была окружена старыми домами, а посредине ее росло огромное дерево, окруженное решеткой.

Кэллаген поднялся в свой номер и сразу прошел к шкафу, где у него хранилась бутылка виски. Он налил виски в бокал и со смаком выпил, потом закурил и, нахмурившись, подумал, что пить до обеда — гиблое дело. Это несколько испортило ему настроение, и чтобы исправить его, он со вздохом налил в бокал новую порцию.

В спальне зазвонил телефон — звонила мисс Ваймеринг.

— Мистер Кэллаген, — сказала она, — вы говорили, что я могу позвонить вам, если в этом будет необходимость. Такой момент настал. Могу я встретиться с вами?

— Конечно, мисс Ваймеринг. Где вы сейчас находитесь?

— В телефонной будке в конце Хай-стрит.

— Значит вы видите перед собой гостиницу. Пройдите через боковой вход и поднимитесь на второй этаж прямо в мой номер.

Повесив трубку, Кэллаген в нетерпении принялся ходить по комнате — его очень интересовали события в «Темной роще». Что там еще случилось? Может быть, Виола Аллардайс выслушала тетку и, узнав о трагедии (если не узнала о ней раньше), решилась на разговор с ним?

Могла ли она не узнать о смерти полковника? Что ж, если ей это было известно, значит она умеет ловко пустить пыль в глаза при необходимости, а Кэллаген ценил это качество в женщинах.

Несомненно, при таком самообладании, если она прикончила полковника, следы были заметены со всей мыслимой предосторожностью…

Если бы Кэллаген узнал, что Виола — убийца, его бы это не очень удивило: оснований для этого у нее было гораздо больше, чем у других членов семьи. Завися от нее материально, старик осмелился угрожать ей и даже, вопреки ее желанию, грозил нанять детектива, то есть его, Кэллагена, чтобы следить за племянницей…

Сыщик вспомнил платок с инициалами Виолы, найденный им у трупа, и, усмехаясь, подумал, что сам уже стал преступником… Его коллега и соперник — инспектор полиции Гринголл — как-то высказался в том смысле, что цель его фирмы — добиться результатов, а какими средствами — это их дело… Это был не очень корректный путь…

В дверь постучали, и Кэллаген ввел в номер мисс Ваймеринг. Глядя на нее, легко было представить, какой красивой женщиной она была в свое время. Даже сейчас ей нельзя было отказать в привлекательности, а ее глаза остались ясными и добрыми.

— Присаживайтесь, мисс Ваймеринг, — мягко сказал Кэллаген. — Закуривайте и рассказывайте обо всем, но прежде всего о том, что вас так встревожило?

— Сначала проинформируйте меня, — отвечала мисс Ваймеринг, затягиваясь сигаретой, — могу ли я умалчивать о некоторых вещах в разговоре с полицейским инспектором?

Кэллаген вопросительно поднял брови.

— Вы хотите сказать, что среди вопросов были такие, на которые вы не хотели бы отвечать?

— Даже не знаю, как ответить, — смутилась мисс Ваймеринг. — Когда полицейские прибыли вчера вечером, они были очень предупредительны. С ними был полицейский врач. Он долго осматривал тело, а после этого мне задали массу вопросов, которые, как нетрудно догадаться, сводились к одному.

— Их, по-видимому, интересовало, были ли у кого-либо из членов семьи основания желать смерти полковника? — предположил Кэллаген.

Мисс Ваймеринг кивнула.

— Вы правы, все так и было.

— И, кроме того, — продолжал Кэллаген, — их, вероятно, интересовало, с кем полковник ссорился в последнее время?

— Именно так, — кивнула мисс Ваймеринг.

— Вы полностью удовлетворили их любопытство?

— Мне трудно судить… Среди них был один инспектор, мне сказали, что он из Центрального отдела расследований в Брайтоне. Он был чрезвычайно любезен. Когда он спросил, были ли у полковника враги и с кем он ссорился в последнее время, я честно ответила, что мой шурин не был любимцем семьи, так как был вспыльчив, раздражителен и ни с кем не считался…

— Инспектора интересовали подробности? — спросил Кэллаген.

— В высшей степени: он спрашивал о людях, живущих в доме, о слугах… Хотел все знать досконально, хотя я сказала, что нет оснований подозревать слуг, они живут с нами в течение многих лет. Когда врач закончил осмотр тела, он и инспектор уехали вместе. Они сделали фотографии, а само тело увезли сегодня утром. Инспектор предупредил меня, что, вероятно, зайдет снова или пришлет другого офицера полиции.

— Он собирался зайти уже сегодня? — спросил Кэллаген.

— Точно не знаю, — пожала плечами мисс Ваймеринг.

— Как мне кажется, — продолжал Кэллаген, — больше всего вас беспокоит вопрос о том, как подробно вы должны рассказать о ссоре между покойным и вашими племянницами за последним обедом?

— Думаю, что это не связано со смертью моего шурина, — сказала мисс Ваймеринг. — Ведь это был пустяк, буря в стакане воды.

— Как сказать, — заметил Кэллаген, — на моей памяти немало смертей в результате того, что вы называете бурей в стакане воды. Кстати, не припомните ли вы, как началась ссора?

— Как большинство ссор — из-за пустяка. Патриция повела себя вызывающе: она без спроса взяла одно из вечерних платьев Корины и надела его к обеду. Корина обнаружила это еще до обеда и приказала немедленно переодеться, но, как это и раньше бывало, Патриция не послушалась. Корина пришла в ярость. Началась перепалка на том ужасном жаргоне, на котором часто изъясняются мои племянницы. Это и послужило поводом для ссоры.

— Понятно, — улыбнулся Кэллаген. — Теперь давайте вернемся к более серьезным вещам. Скажите мне, когда мисс Аллардайс вернулась вчера вечером, она виделась с вами?

— Да, она сразу прошла в мою комнату.

— И что же? — поинтересовался Кэллаген. — Мисс Ваймеринг вздохнула:

— Виола была в ярости, вы чем-то разгневали ее. Она отпустила несколько грубых замечаний в адрес полковника, вам тоже досталось. Похоже, у нее необоримое отвращение к частным детективам, не знаю уж почему, но что есть, то есть.

— Насколько я понимаю, все это произошло еще до того, как она узнала о смерти полковника?

Мисс Ваймеринг кивнула.

— Да, — подтвердила она, — мне было очень непросто сказать ей об этом, учитывая ее состояние. Я попыталась подготовить ее, но, видимо, мне это плохо удалось: она была просто потрясена. Честно говоря, я не ожидала такой реакции.

— Ну, это можно понять, — заметил Кэллаген. — Естественно, после ссоры, происшедшей между ними, ей было трудно примириться с мыслью, что полковник умер раньше, чем они успели объясниться…

— Возможно, — согласилась мисс Ваймеринг.

— Что же было дальше?

— Мы пообедали в полной тишине. Грех сказать, никто из нас не испытывал особых симпатий к полковнику, пока он был жив, но мы привыкли видеть его сидящим во главе стола, привыкли к его ворчанию… И мысль, что этого уже никогда не повторится, очень тяготила нас. Все-таки уход из жизни любого человека так печален…

— Да, конечно, — согласился Кэллаген. — А после обеда состоялся разговор с полицией?

— Да.

— Они разговаривали еще с кем-нибудь, кроме вас? — спросил Кэллаген.

Мисс Ваймеринг покачала головой.

— Нет. Возможно, они собирались сделать это сегодня.

— Сегодня или завтра, это не имеет значения, — сказал Кэллаген. — Я просто думаю, мисс Ваймеринг, что лучше не рассказывать полиции о ссоре за обедом, В конце концов вы сами пришли к выводу, что вся эта история не стоит выеденного яйца…

— Мистер Кэллаген, а вы не шутите? — недоверчиво спросила мисс Ваймеринг.

Кэллаген ободряюще улыбнулся.

— Да нет, я серьезно думаю, что вы должны забыть об этом.

— Хорошо, — проговорила она. — Значит и вы считаете, что ссора не имеет отношения к смерти полковника? — спросила она с надеждой.

— Мисс Ваймеринг, — сказал Кэллаген, — в этом деле пока много неясного: например, настойчивость полковника накануне вечером — и ни малейшей попытки связаться со мной на другой день, когда я специально ждал его звонка…

— Но я же говорила, что что-то случилось на линии, — напомнила мисс Ваймеринг.

— А вам не приходит в голову, что кто-то сознательно испортил ее? — спросил Кэллаген.

Мисс Ваймеринг широко раскрыла глаза и замахала руками:

— Господь с вами, мистер Кэллаген, как вы могли подумать…

— Я не думаю, — возразил Кэллаген. — Я точно знаю, не надо обладать сверхсильным умом, чтобы понимать, что проделки с телефонным проводом отложат нашу встречу с полковником, но не отменят ее… Итак, вопрос: кто мог предвидеть самоубийство Стенхарста?

— Вы всерьез считаете, что такие вещи можно предвидеть? — недоверчиво протянула мисс Ваймеринг.

Кэллаген пожал плечами, как бы удивляясь наивности этой почтенной леди.

— Мистер Кэллаген, я не могу представить, что кто-то из девочек… — губы доброй женщины задрожали.

— Давайте не будем ничего представлять, а будем исходить из простой схемы: полковник получает встревожившее его письмо — раз, пытается обратиться по его поводу к детективу — два, ему мешают — три, в результате он мертв — четыре. Кое-что смогла бы прояснить мисс Аллардайс, но мы с ней пока не нашли общего языка.

— Мистер Кэллаген, — поспешно сказала мисс Ваймеринг, — я думаю, что это поправимо. Виола была вне себя из-за вашего непрошеного визита, пока я не сообщила ей о смерти полковника, но позднее, после отъезда полиции, она снова пришла ко мне и согласилась, что вела себя несдержанно по отношению к вам.

Кэллаген усмехнулся:

— Выходит, у меня еще будет шанс объясниться с мисс Аллардайс?

— Безусловно, — заверила мисс Ваймеринг.

— Почему вы так уверены? — поинтересовался Кэллаген.

— Видите ли, вы мне раскрыли глаза на то, что дело не только в характере полковника, по-видимому, у него были какие-то серьезные подозрения.

Вы догадываетесь, как трудно пожилому старомодному человеку, вроде меня, понять поведение молодых девушек в наши дни. Если подозрения моего шурина справедливы и то, что он говорил о людях, с которыми Виола и Корина встречаются в Брайтоне, правда, что тогда? В конце концов, у молодых девушек больше самонадеянности, чем ума. И если бы вы могли…

— Вы хотите, — мягко прервал Кэллаген, — попросить меня сделать то, о чем не успел договориться покойный полковник, правильно я вас понял? Хотя он руководствовался совершенно иными мотивами: в основе его поступков лежали гнев и подозрения, вами же руководит желание помочь племянницам. Прекрасно, я сделаю все, что в моих силах.

Мисс Ваймеринг поднялась со стула.

— Вы очень добры, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы знали: я полностью доверяю вам, мистер Кэллаген. Я рада, что мы так хорошо понимаем друг друга, меня смущает только вопрос оплаты ваших трудов…

— Не будем об этом сейчас, — сказал Кэллаген, предостерегающе подняв руку. — И давайте договоримся: когда я узнаю что-нибудь новое, то обязательно сообщу вам. Если вы — то, вам известно, где меня найти. В мое отсутствие вы всегда можете поговорить с Николлзом, моим помощником. Он скоро должен приехать сюда.

— До свидания, мистер Кэллаген, — сказала она. — Не могу выразить, как я вам благодарна. К сожалению, я не богата, и…

— …и вряд ли сможете убедить Виолу оплатить счета фирмы, занимающейся расследованием ее поступков, — докончил за нее Кэллаген. — Что ж, поживем — увидим.

— Благодарю вас, мистер Кэллаген, — повторила она.

Проводив мисс Ваймеринг, Кэллаген запер дверь и закурил новую сигарету. Он пришел к выводу, что ему очень нравится эта леди. Знать бы точно, сказала ли она ему всю правду. По его мнению, мисс Ваймеринг была более озадачена судьбой двух своих старших племянниц, чем хотела показать.

Дверь открылась, и на пороге появился Николлз.

— Как доехал? — спросил Кэллаген вместо приветствия.

— Приятная поездка, — ответил тот. — И машина попалась отличная, и погода что надо. Я всегда любил сельскую местность, под ярким солнышком я расцветаю.

— В самом деле? — похлопал его по плечу Кэллаген. — Ладно, давай о деле. Ты достал завещание?

— А как же? — сказал Николлз. — Вот оно. — Кэллаген взял листок, протянутый Николлзом, подошел к окну и начал читать.

Кэллаген сложил бумаги и положил во внутренний карман.

— Ну, и как тебе это завещание? — спросил он Николлза.

— Сдается мне, что покойная леди не слишком жаловала полковника, — ухмыльнулся тот. — Будь она довольна своей судьбой, ей бы в голову не пришло, что кто-то в будущем может поживиться за счет ее дочерей. У женщины бывают настоящие заскоки по этому поводу. Думаю, она вбила себе в голову, что полковник, женился на ней из-за денег.

— Похоже, что так, — задумчиво сказал Кэллаген.

— Поэтому она и оставила ему всего двести пятьдесят фунтов в год. Держу пари, что он был взбешен и характер у него от этого не улучшился: за любой мелочью обращаться к своей падчерице — это слишком…

Николлз пошарил в кармане, достал смятую пачку «Лаки Страйк» и закурил.

— У меня есть для вас еще одна новость, — сказал он многозначительно. — Только не упадите.

— Ну? — спросил Кэллаген.

— Как вы думаете, кого я встретил по дороге сюда? Кого увидел на площади у дерева с трубкой в зубах? Даю вам четыре попытки, — игриво сказал Николлз.

— Не воспользуюсь ни одной. У меня сейчас нет желания отгадывать загадки, — буркнул Кэллаген, — говори сразу.

— Главного инспектора Гринголла собственной персоной! — с торжеством объявил Николлз.

— Меня это не удивляет, — пожал плечами Кэллаген. — Все-таки труп в наличии имеется…

— Но зачем приперся Гринголл? Расследованием занимается местная полиция. Что-то подозрительно.

— Тем интереснее для нас, — ухмыльнулся Кэллаген. — Ясно, что местная полиция связалась по такому случаю с Брайтонским отделом расследований, там засомневались в том, что полковник покончил жизнь самоубийством, обратились в Скотланд-Ярд — и вот результат.

— Меня не удивит, если Гринголл захочет увидеться с вами, — сказал Николлз.

— Меня тоже, — усмехнулся Кэллаген и серьезным тоном продолжал: — Для тебя, Винди, тоже есть работа. Как ты знаешь, опекунов всего трое: полковник, который умер, мисс Ваймеринг — с ней я уже успел познакомиться, и, наконец, Джон Гэлшинз — вероятно, адвокат миссис Стенхарст. Попробуй разузнать о нем побольше. Возможно, мне придется встретиться с ним.

— О'кей, — сказал Николлз. — Кстати, что говорят в округе о смерти полковника?

— Пока что все молчат, — ответил Кэллаген. — Думаю, люди из Брайтонского отдела расследований предупредили всех в «Темной роще», чтобы они держали язык за зубами. Но эти предупреждения действуют на них очень короткий срок, и скоро у местных сплетников будет о чем поговорить.

— Да, — засмеялся Николлз, — и иногда из этих сплетен можно выловить кучу полезных вещей.

— Еще одно, — сказал Кэллаген. — В ближайшее время займись «Марден-клабом» Брайтона. В клубе работает официантом некий Чарли Мейсон. Выясни все, что сможешь, об этом парне и о клубе, да не затягивай с этим…

— О'кей. До скорого. — Николлз вышел из комнаты.

Когда главный инспектор Гринголл вошел в бар отеля «Два монаха», Кэллаген, сидя в углу, пил виски с содовой. Он сразу заметил Гринголла и теперь исподлобья наблюдал за тем, как инспектор заказывает виски и набивает табаком свою вересковую трубку.

«Значит, они считают это убийством, — подумал Кэллаген, — иначе Гринголл не появился бы здесь, вероятно, брайтонская полиция приняла версию об убийстве с самого начала».

Кэллагену не терпелось узнать подробности медицинского заключения, и он стал смотреть на Гринголла в упор, чтобы привлечь его внимание.

Джорджу Гринголлу по кличке Джиггер было около пятидесяти, и его можно было принять за кого угодно, только не за инспектора полиции: мягкое доброжелательное выражение не сходило с его лица, держался Гринголл скромно, но с достоинством. И эти мягкость и скромность часто сбивали с толку тех, кто имел дело с инспектором. Он представлял собой тип инспектора, который, несмотря на все усилия авторов детективов, остается образцом полицейского во всем мире.

Гринголл любил прикинуться эдаким ограниченным полисменом, долго подыскивал нужное слово, сосредоточивал внимание на малозначащих и очевидных вещах, часто переспрашивал что-нибудь. Все это было частью отработанной годами тактики общения с людьми: успокоить, внушить чувство собственного превосходства над тупым капом — и поймать потерявшего бдительность простака.

Гринголл подождал, пока бармен нальет ему, взял свой бокал и подошел к Кэллагену.

— Хэлло, Слим, — сказал он. — Рад видеть вас здесь.

— Я тоже, — кивнул Кэллаген. — Как дела? Давненько мы не виделись.

— Да, — согласился Гринголл. Затем, выдержав небольшую паузу добавил: — Знаете, Слим, в последнее время мы несколько раз перебегали друг другу дорогу — взять хотя бы дела Вайдена или Дэниса. Я думаю, что наша работа шла бы куда успешнее, если бы с самого начала мы были в хороших отношениях.

— Это верно, — усмехнулся Кэллаген. — Что ж, если мы оба пришли к такому выводу, то давайте попробуем работать вместе…

— Я рад, — сказал Гринголл. — Для начала не станем делать вид, что наша сегодняшняя встреча случайна: я знал, что вы были в «Темной роще», и сделал вывод, что вы работаете на кого-то из членов семьи. Цель моего визита вам, надеюсь, понятна?

Кэллаген пожал плечами.

— Очевидно, суссекская полиция попросила вас заняться делом о самоубийстве полковника?

Гринголл поднял брови.

— Вы считаете это самоубийством? Подобная мысль мне и в голову не приходила…

Кэллаген хмыкнул:

— А мне не пришло в голову ничего другого…

— В самом деле? — спросил Гринголл. — Знаю вас, Слим. Вы всегда предпочитаете молчать о своих делах, не говоря уж о делах клиентов. Но в этом случае вам придется отказаться от своего правила. Ваш клиент мертв.

— Разве? Почему вы так думаете?

— Ну а разве не так? — мягко спросил Гринголл. Кэллаген задумчиво отхлебнул виски.

— Все зависит от того, кто является моим клиентом, не так ли? Вам не кажется, что мы ходим вокруг да около вместо того, чтобы прямо перейти к делу?

— Ладно, — сказал Гринголл, — могу первым выложить карты. Насколько мне известно, за обедом накануне смерти полковника произошла крупная семейная ссора: полковник Стенхарст был очень недоволен поведением своих падчериц — по крайней мере старших. По-видимому, он не стеснялся в выражениях…

— Откуда ваши сведения, инспектор, — Кэллаген сделал удивленные глаза.

— Ну, в доме достаточно людей, и некоторых я уже успел допросить. Таким образом, мне удалось установить, что полковник собирался нанять частного детектива, который бы выяснил кое-какие вопросы, касающиеся его падчериц, с которыми у него в последнее время возникли разногласия. Поэтому вечером после обеда он позвонил вам, но не застал, а впоследствии просил телефонистку соединить его с другим номером, опять-таки я думаю, в надежде переговорить с вами.

— Стойте, стойте, Гринголл. Позвольте мне узнать, как расценивать сказанное вами — как версию или как изложение фактов?

— Разумеется, как изложение фактов: все это я выяснил у телефонистки, дежурившей в ту ночь, — у нее оказалась хорошая память.

— Ну что за курочки сидят на наших линиях! Знают все, даже то, что я и сам не знаю. Наверняка она подслушала и разговор? — ехидно поинтересовался Кэллаген.

— Нет, о чем шла речь, она не знает. Но вы зря отпираетесь, Кэллаген. Если вы не получили приглашения от полковника, то чего ради вы здесь? Чтобы уберечь вас от соблазна сказать мне, что вы случайно оказались в «Темной роще», я сам отвечу на свой вопрос: вы увидели в Стенхарсте потенциального клиента, на котором можно заработать, ведь за свои услуги вы берете немалые денежки, хотя, Слим, вынужден признать, что вы их честно отрабатываете. — Гринголл улыбнулся, довольный собой, и спросил:

— Надеюсь, теперь вы признаетесь, что говорили с полковником или нашли его записку у себя в конторе?

— Вы допрашиваете меня официально, Гринголл, или…

— Нет, нет, пока это только частная беседа, — заверил Гринголл, — но я был обязан поговорить с вами, Слим.

— Да, действительно, хотя бы потому, что я оказался вторым, кто увидел труп — первым был Саллинс. Ну что ж, Гринголл, я расскажу, как все было, — медленно проговорил Кэллаген, соображая, что, если полицейский допросил Саллинса, то тот уже успел доложить, что в день смерти отчима Виола надолго уезжала из «Темной рощи» днем. Так или иначе, Гринголл со своей дотошностью выяснит, что она в тот день встречалась с Кэллагеном.

— Я сообщу вам в точности, что произошло, этим я выполню свой гражданский долг, и никто не посмеет упрекнуть меня в «сокрытии информации от полиции» или в «обструкции официального лица при исполнении им служебных обязанностей», — Кэллаген лучезарно улыбнулся, впрочем, он всегда был неотразим, когда ему приходилось лгать.

— Полагаю, Слим, что вы поступаете очень благоразумно, — согласился Гринголл. — Надеюсь, это избавит вас от лишних неприятностей в будущем.

— Вот и замечательно, — сказал Кэллаген. — Итак, полковник Стенхарст позвонил мне позавчера после девяти вечера: неудивительно, что меня не оказалось в конторе. Трубку взял Николлз. Он выслушал полковника, который торопился встретиться со мной, и решил, что дело вряд ли меня заинтересует, но, прикинув, что у нас в данный момент напряг с работой, предложил полковнику перезвонить мне в клуб, куда я собирался пойти вечером.

Гринголл кивком дал понять, что продолжает внимательно слушать.

— Действительно, кто-то звонил мне в клуб, и очевидно это был полковник, но я не подошел к телефону, так как у меня есть причины скрываться от одной назойливой дамы, у старых холостяков иногда возникают такие ситуации, — простодушно сознался Кэллаген, — мне и в голову не пришло, что клиент может звонить мне в клуб в такое время.

— И тем не менее вы все-таки здесь… — напомнил Гринголл.

— Не торопитесь, — сказал Кэллаген, — позвольте мне закончить. На следующее утро, когда я пришел в контору, Николлз рассказал мне о звонке Стенхарста, но я ответил, что не хочу иметь никаких дел с отставными полковниками, и вот тут произошло событие, изменившие мои планы.

— Вот как? — спросил Гринголл. — Что же случилось?

«А ты еще ничего не знаешь», — подумал Кэллаген и продолжал:

— Я так мало заинтересовался звонком полковника, что собирался отправиться по личным делам в Эверли, но тут ко мне явился посетитель: это была мисс Виола Аллардайс.

Гринголл поднял брови.

— Это становится интересным, — протянул он.

— Вот-вот, — подхватил Кэллаген. — Те же самые слова я сказал себе: дело становится интересным. Поэтому-то я здесь.

— Следовательно, — уточнил Гринголл, — ваше появление в «Темной роще» объясняется не звонком полковника Стенхарста, а встречей с мисс Аллардайс.

— Вы совершенно правы, — сказал Кэллаген. — После разговора с ней, я утвердился в мысли, что не буду работать на полковника.

Он замолчал.

— Как же тогда понимать ваш приезд, — настаивал Гринголл, — если вы приняли такое решение?

— Очень просто, я решил, что моим клиентом будет мисс Виола Аллардайс, — Кэллаген улыбнулся. — Вы ведь знаете, что она владелица «Темной рощи» и весьма богатая женщина.

— Понимаю, — протянул Гринголл, — кажется, понимаю.

— Как вы уже знаете, позавчера за обедом в «Темной роще» произошел неприятный инцидент, во время которого полковник вел себя далеко не лучшим образом. Он был очень придирчив к падчерицам. Если вы говорили с мисс Ваймеринг, то понимаете, что я имею в виду. Его выходка испортила его отношения с мисс Аллардайс, которая до этого относилась к нему вполне терпимо. Полковник, согласно завещанию, является ее опекуном. У мисс Аллардайс могли появиться вполне обоснованные сомнения в его способности заниматься делами опекунства. Она великодушно не желала предпринимать ничего такого, что могло бы нанести ущерб полковнику до вчерашнего обеда, когда дело дошло до того, что он стал угрожать, что установит слежку за девушками. По ее мнению, заявление полковника — полный вздор. Она уполномочила меня переговорить со своим отчимом, подробно ознакомиться с ситуацией и посоветовать, какие шаги ей следует предпринять.

— Понятно, — сказал Гринголл, — итак, мисс Аллардайс решила поставить полковника «на место»?

— Да, и можно удивляться ее долготерпению, ведь вы знаете, что представляют собой отставные офицеры колониальных войск: больная печень, скверный характер, вечная раздражительность…

Гринголл вновь принялся раскуривать трубку.

— Значит, вы не видели полковника? — спросил он.

— Не успел, — пожал плечами Кэллаген. — Когда я добрался до «Темной рощи», его, по словам домашних, не было в усадьбе. Мисс Ваймеринг предложила позвонить ему после обеда, но я снова не успел: когда я шел к машине, то встретил Саллинса. Он нашел тело полковника.

— Вы решили пойти и сами взглянуть на тело?

— Не совсем так, — сказал Кэллаген. — Я предложил Саллинсу немедленно позвонить в полицию, но затем мне пришла в голову другая мысль. Я должен был убедиться в смерти полковника, а не поднимать шум без необходимости. Я предложил Саллинсу, подождать, пока я вернусь. Старик чувствовал себя скверно: он был испуган и крайне возбужден, поэтому я пошел один. Осмотрев полковника, я убедился, что он мертв. Единственное, что оставалось сделать, позвонить в полицию.

Гринголл кивнул.

— Все понятно, кроме одного: почему вы решили, что полковник совершил самоубийство?

Кэллаген удивленно взглянул на него.

— Повторяю, у меня не возникло никаких сомнений. Полковник лежал на полу, рядом валялся пистолет, явно выпавший из его руки… Естественно, я подумал о самоубийстве.

— Я буду откровенным с вами, Слим, — сказал Гринголл. — Кое-что вызывает у меня подозрения. Если полковник совершил самоубийство, на пистолете должны остаться отпечатки пальцев.

— А их нет? — поинтересовался Кэллаген.

— Нет, — развел руками Гринголл.

— Давайте искать разгадку этого, — предложил Кэллаген. — Насколько я помню, в правой руке полковник держал носовой платок. Возможно, он обернул рукоятку платком?

— Чего ради? — Гринголл недоверчиво посмотрел на Кэллагена.

— Может быть, он не хотел, чтобы его отпечатки были на рукоятке пистолета.

Гринголл недоуменно поднял брови.

— С какой стати? — Кэллаген задумался.

— Можно предположить, что на рукоятке оставались отпечатки пальцев многих людей, а полковник, понимая, что полиция обязательно проведет экспертизу, не хотел впутывать в это дело невинных. Естественно, он воспользовался носовым платком. Попробуем представить себе, как это было. Он вытер ствол, держа пистолет за рукоятку. Затем взял пистолет за ствол и вынул другой рукой носовой платок. Будучи аккуратным человеком, полковник не желал бросать платок на пол, так же, как и класть его в карман. На платке, вероятно, остались следы ружейного масла. Ему оставалось только одно — обернуть платок вокруг рукоятки, придерживая пистолет за дуло, и затем выстрелить в себя, но в этом случае на оружии должны были остаться отпечатки его пальцев на стволе. — Гринголл кивнул.

— Да, вы правы: отпечатки его пальцев сохранились на стволе. Но все равно это вызывает у меня недоверие…

— И поэтому вы ищете человека, — спросил Кэллаген, — у которого были основания желать смерти полковника? Я не думаю, что кто-то так серьезно относился к Стенхарсту, более правдоподобно его желание покончить с собой. Подумайте сами, человек, привыкший к власти и повиновению, не видит даже элементарного уважения в семье. Более того, готов держать пари, что все окружающие — в деревне и где угодно — не пылали к нему особой любовью. Из-за его самодурства вся семья восстает против него, в гневе он звонит мне, но наутро понимает, что оказался в очень неприятном положении и, если я соглашусь на его предложение, это еще больше осложнит все его дела. Полковник чувствует усталость и безысходность. Его удручает то, что он никому не нужен… В таких ситуациях люди часто уходят из жизни… Мне такое объяснение кажется убедительным.

— Возможно, — задумчиво проговорил Гринголл и встал из-за стола.

— Выпейте еще, Гринголл, — предложил Кэллаген. Инспектор покачал головой.

— Спасибо, в другой раз. Вы знаете, теоретически все у вас сходится и я бы согласился с вами, если бы не одно обстоятельство…

— Какое же? — насторожился Кэллаген.

— Насколько я знаю, полковник звонил в вашу контору с аппарата, находившегося в его комнате. Но во второй раз он позвонил из телефонной будки по дороге в Алфристаун.

— Ну и что? — спросил Кэллаген. — По-видимому, он вышел прогуляться.

— Я хочу сказать, что раз уж мисс Аллардайс на следующий день приехала на встречу с вами, она должна была доподлинно знать, что полковник позвонил вам и просил приехать в «Темную рощу». В противном случае ее поведение необъяснимо. Иными словами, кто-то подслушал первый разговор полковника. Попробуйте объяснить, кому и зачем это понадобилось?

— Не могу представить, — признался Кэллаген.

— И я тоже, — сказал Гринголл. — Ну ладно, доброй ночи, Слим.

— Доброй ночи, — ответил Кэллаген. Гринголл вышел из комнаты.

— Итак, Гринголл считает, — думал Кэллаген, — что Стенхарст был убит, будет рыть землю носом, чтобы доказать это.

Его мысли вернулись к полковнику. Значит, вторично Стенхарст звонил из телефонной будки по дороге в Алфристаун, о причинах догадаться не сложно: тот, кто подслушивал первый разговор, принял меры, чтобы помешать полковнику позвонить еще раз. Выходит, телефонная линия «Темной рощи» была повреждена не на следующий день, а сразу после первого звонка полковника.

Вздохнув, Кэллаген еще раз заказал виски с содовой.

Уже начало темнеть, когда Кэллаген свернул с Хай-стрит на проселок и двинулся вверх по склону холма в сторону Хэнтовера. Интуиция подсказывала ему, что должны произойти какие-то важные события, причиной которых послужило письмо, полученное полковником Стенхарстом, вызвавшее его гнев и заставившее немедленно искать встречи с Кэллагеном. Выходит, что в письме было что-то и важное, и срочное.

Он свернул на узкую дорогу, окружавшую высокие стены усадьбы. Дорога вилась сквозь заросли, здесь было совсем темно. Занятый своими мыслями, Кэллаген не заметил, как дошел почти до калитки. Он остановился, чтобы закурить, и тут услышал незнакомый голос.

— Добрый вечер, мистер Кэллаген.

Кэллаген поднял голову и увидел совсем юную прелестную девушку. Она была одета в строгий костюм из твида, на голове красовалась маленькая фетровая шляпка. Лицо юной леди расплывалось в улыбке.

— Добрый вечер, — холодно ответил Кэллаген. — С кем имею честь говорить?

— Я — Патриция Аллардайс, — картинно представилась девушка. — А хотите скажу, кто вы? Вы — частный детектив. И это просто замечательно, что я познакомилась с вами.

— Я рад, что хоть кому-то знакомство со мной может показаться замечательным, мисс Аллардайс, — иронично заметил Кэллаген.

— Пожалуйста, зовите меня Патрицией, — попросила она, — и знайте, что я могу быть очень полезной для вас. Вы очень быстро убедитесь, что у меня есть все необходимые качества, чтобы стать первоклассной шпионкой.

Кэллаген насмешливо сказал:

— Прекрасно. Но почему вы думаете, что мне сейчас нужны услуги первоклассной шпионки?

Патриция очаровательно склонила головку и промурлыкала:

— О, я совершенно уверена в этом!

— О'кей, — согласился Кэллаген. — И чем же «первоклассная шпионка» может помочь мне?

— Пока не знаю, но чувствую, что пригожусь, — ответила Патриция. — Неужели вы думаете, что разберетесь во всем без помощи того, кто живет в этом доме?

«Забавная девушка, — подумал Кэллаген, — но совсем не глупа».

— Я вам помогу разобраться во всем, — продолжала Патриция. — Начнем со скандала за обедом. Совершенно очевидно, что у Жерваза были основания подозревать в чем-то Виолу и Корину. Он угрожал проследить за ними, но никому не сказал о намерении поручить сделать это именно вам.

— Как же об этом узнали все? — спросил Кэллаген.

— Вот именно, как? — как эхо повторила Патриция. — А дело в том, что полковник всегда звонил по спаренному аппарату, который находится наверху, в его комнате, а параллельный телефон стоит на столике в холле, поэтому кто угодно мог поднять трубку и подслушать разговор.

— Ясно, — сказал Кэллаген. — Но давайте вернемся к ссоре: она, конечно, была грандиозной?

— Да нет, самая рядовая. По правде говоря, Жерваз всегда был чем-то или кем-то недоволен. Но обычно это касалось меня или Корины, ее он действительно не любил, прямо терпеть не мог, но к Виоле он чувствовал симпатию, по крайней мере до этого злосчастного обеда. Виола такая замечательная девушка…

— Итак, он недолюбливал Корину, — вернул разговор в нужное русло Кэллаген. — По-видимому, для этого были основания?

— Между нами, — сморщила носик Патриция, — Корина — зловредная тварь и эгоистка до мозга костей, проще говоря, — настоящая стерва. Иногда я просто боюсь ее, но это между нами. В Корине есть что-то от итальянских мафиози, и я не удивлюсь, если это она убила Жерваза.

— А зачем ей это понадобилось? — поинтересовался Кэллаген.

Патриция пожала плечами.

— Спросите о чем-нибудь попроще, — вздохнула она. — Я не понимаю, кому он мог так уж сильно насолить, что его прикокнули. Конечно, мне не следовало бы плохо говорить о покойнике, но в сущности это был просто выживший из ума старик, который не мог принести особого вреда. По крайней мере, именно так мне всегда казалось.

Кэллаген кивнул.

— А теперь вспомним: во время ссоры был разговор о каком-то клубе, куда ходили Корина и Виола?

— Да, он говорил об этом, — подтвердила Патриция, — но это было потом, а началось все из-за меня. На самом деле, — сказала она с известной долей гордости, — большинство ссор в нашей семье начиналось из-за меня. Это вносило хоть какое-то разнообразие в нашу жизнь, ведь других развлечений в нашем доме явно маловато.

— Понятно, — улыбнулся Кэллаген. — Итак, как же все началось?

Патриция оживилась.

— Мне пришло в голову взять одно из вечерних платьев Корины — красное с глубоким вырезом. Корина увидела меня еще до обеда и просто взбесилась. Она вообще охраняет свой гардероб, как львица детенышей.

— Ну, если вы это преодолеваете, то я верю, что обладаете всеми качествами шпионки самого высокого класса, — рассмеялся Кэллаген. — А ей не приходило в голову просто напросто запереть свой гардероб?

Патриция снисходительно усмехнулась.

— Она пыталась, и много раз. По крайней мере, она запирала свою комнату. Откуда ей было знать, что у меня есть запасные ключи? — самодовольно добавила Патриция. — Думаю, у меня найдутся ключи ко всем замкам, которые может запереть Корина.

— А зачем они вам? — поинтересовался Кэллаген.

— Не знаю. Наверное, потому что я всегда не доверяла Корине, а тут, чувствую, что она задумала что-то против Виолы. Я очень люблю старшую сестру. По-моему, она — прелесть. Все любят ее, все — кроме Корины, эта никого не любит, я уверена. Так вот, я никак не могу понять, в чем дело, и последнее время стараюсь не спускать глаз с этой стервы. Вам это не кажется опасным?

— Я ничего не могу вам ответить: мне неизвестны их отношения, но, может быть, вы все слишком драматизируете, насмотревшись детективов?

Патриция покачала головой.

— Может и так, все говорят, что я слишком увлекаюсь кинофильмами.

— Послушайте, Патриция, — сказал Кэллаген, — хотите помочь мне?

Она энергично кивнула:

— С удовольствием. Что я должна сделать?

— Меня интересует вот что: вечером накануне своей смерти полковник получил письмо и собирался поговорить со мной об этом. Сейчас, когда полиция заполонила весь дом, мне не слишком удобно заниматься поисками письма, а вы вполне можете это сделать.

— Ну, конечно, — согласилась Патриция. — Я проберусь в комнату отчима. Может быть, оно находится у него в столе.

«Иногда риск вполне обоснован, — подумал Кэллаген. — И это, кажется, именно такой случай». Вслух он сказал:

— Патриция, я полностью полагаюсь на вас и знаю, что вы не подведете меня и не проболтаетесь.

— Будьте спокойны, — заверила она. — Кстати, как вас зовут? Просто удивительно, но у меня такое ощущение, что я знаю вас уже сто лет.

— Меня зовут Слим.

— Отличное имя Слим.

— Я полагаю, — Кэллагена развеселили ее слова, но погасив улыбку, он продолжал: — Я полагаю, что Корина подслушала разговор вашего отчима: на следующий день Виола посетила мою контору, значит, кто-то рассказал ей о намерениях полковника, если только не она сама подслушивала…

— Исключено, — заявила Патриция. — Я знаю, что она поднялась в свою комнату. Теперь я уверена: это была Корина.

— Возможно, — согласился Кэллаген. — Если это была Корина, то, узнав о письме, она заинтересовалась его содержанием, решив, что оно касается не только Виолы, но и ее самой. Если полковник собирался поручить мне проследить за обеими, ей было просто необходимо заполучить письмо.

Патриция секунду подумала.

— Скорее всего, так оно и есть.

— В таком случае, — сказал Кэллаген, — узнав о смерти полковника, она первым делом должна была попытаться завладеть письмом. Может быть, оно уже у нее.

— Вы хотите сказать, — догадалась Патриция, — что в первую очередь я должна обыскать комнату Корины?

Кэллаген кивнул.

— Это проще простого, Слим. Если письмо у нее в комнате, считайте, что оно в наших руках.

— Но вы должны быть осторожны, — предупредил Кэллаген. — Если она застанет вас у себя, то это может плохо кончиться.

— Можете не беспокоиться, — успокоила его Патриция, — Корина ничего не узнает.

— Хорошо, — сказал Кэллаген. — Вы сообразите, как нужно действовать. В случае удачи звоните мне в «Два монаха», но назовитесь другим именем.

— Ну, конечно же, — улыбнулась Патриция. — Я буду мадам Икс.

— Пожалуй, это тоже не подойдет, — усмехнулся Кэллаген, — назовите себя мисс Браун.

Патриция послушно кивнула.

— Вот что еще, — добавил он, — я хотел бы переговорить с Виолой, но не у вас в доме.

— Что же, я могу передать ей это. Думаю, она сможет незаметно выйти из дома после обеда и встретиться с вами, скажем, без четверти десять.

— Это было бы прекрасно, — сказал Кэллаген. — Для Виолы наш разговор очень важен.

Патриция сделалась серьезной.

— Значит, ее дела плохи? — спросила она. Кэллаген кивнул.

— Хорошо, Слим, я сделаю все, что смогу, а сейчас мне лучше вернуться домой, пока они не начали меня разыскивать.

Она протянула ему маленькую руку.

— Потрясающе, — прошептала она. — Подумать только, я работаю с настоящим детективом! Это даже интереснее, чем в кино.

— Очень рад, что вы так считаете, — улыбнулся Кэллаген.

— Если письмо у Корины, я найду его, — клятвенно повторила Патриция, — хотя, наверное, не очень здорово обыскивать комнату сестры.

Патриция вздохнула, но тут же опять улыбнулась.

— Я сделаю это в память о полковнике, ведь он был так несчастен.

Она тряхнула головой.

— Ну, пока, Слим. Скоро встретимся.

Кэллаген с теплой улыбкой смотрел, как она удаляется по тропинке.

В комнате Корины царил полумрак, яркий свет торшера выхватывал из темноты только саму хозяйку, сидевшую перед зеркалом в красивом шелковом пеньюаре. Красный цвет очень шел ей, подчеркивая белизну кожи и блеск темных волос.

Глядя на Корину, сразу можно было сказать, что эта девушка в стиле Борджиа. Женщины этого знаменитого семейства, как известно, оставившего кровавый след в истории в связи с астрономическим числом подкупов и убийств, славились красотой и коварством. Знаменитые отравительницы средневековья признали бы Корину своей сестрой: та же безупречность кожи, томность бездонных глаз и чувственность рта.

Схожие облики — схожие чувства. А может и поступки? Корина долго разглядывала себя в зеркале — нет, для недовольства своей внешностью у нее не было причин, и излишней скромностью она не страдала.

Что же тревожит ее? Как и у большинства решительных людей, всякая неопределенность вызывала у нее раздражение, так как мешала действовать. Сейчас предметом неопределенности было анонимное письмо, полученное полковником. Кто мог послать его и с какой целью? Ей были известны только два человека, которые знали вполне достаточно, чтобы написать письмо… Конечно, в последнее время она сама вела себя до глупости неосторожно, ну да прошлого не вернешь, теперь-то она будет вести себя умнее. Корина знала, что себя она всегда способна держать в руках, другое дело Виола…

Эта дура напугана до такой степени, что вот-вот выложит все свои сомнения тетке, которая никогда не отличалась избытком ума, а после всего случившегося, похоже, и последний растеряла… Ее сестрица верит в покаяние и отпущение грехов — ну прямо новоявленная Магдалина! Она того и гляди расколется, а это будет катастрофой всех планов Корины…

И весь дом кишит полицейскими… Даже если верить прочитанным детективам и считать полицейских тупоумными, надо признать, что только глухой и слепой не заметит, что творится в «благородном семействе» обитателей «Темной рощи». Да, еще Кэллаген… Частные сыщики, насколько ей известно, не очень разборчивы в средствах, для них важны результат и деньги, которые им платят. Этот не будет так любезен и предупредителен, как инспектора полиции, и, похоже, его не очень-то смутит незаконность, некоторых действий, если за это хорошо заплатят. Интересно, сколько он стоит? Ведь, если события сложатся неблагоприятно, ей придется обратиться за помощью к нему… Что ж, Корина надеется, что с ним у нее проблем не будет: она достаточно хороша, чтобы соблазнить десяток сыщиков, лишь бы заставить их работать в ее интересах, а именно — найти того кто написал письмо.

Да, жизнь — забавная штука. Никогда не знаешь, какой сюрприз она готовит. Надо же было старику выступить на этом злосчастном обеде! Кончилось все тем, что он отошел в «мир иной». Похоже, что полиция что-то подозревает. Предварительная версия о самоубийстве их не удовлетворяет, и копы ищут новые улики.

Правда, Гринголл, который у них за главного, успокаивает всех домашних, что дальнейшее расследование — чисто процедурный вопрос, и ему все ясно, но она не настолько наивна, чтобы верить полицейским. Кого они могут подозревать в сложившихся обстоятельствах? Конечно, в первую очередь Виолу. Ведь эта кретинка, ничего не обдумав, помчалась к Кэллагену и стала угрожать ему всеми силами небесными, если он примет предложение полковника! А ее поведение во время последней ссоры с Жервазом? Попробуй теперь докажи, сестренка, что ты не пылала ненавистью к несчастному старику, который жизнь был готов отдать за трех бедных девочек-сироток.

Сочтет ли полиция эти улики достаточными, чтобы подозревать Виолу в убийстве отчима?

Почему бы и нет? Теоретически это возможно. Ясно, что вся семья кинется защищать нашу невинную овечку, но ведь всем известно, что близкие убийцы всем фактам вопреки не верят, что он способен на такой поступок. Но из-за этого убийца не перестает быть убийцей.

Что ж, если ее сестрице придет в голову облегчить свою душу рассказом обо всем происшедшем тетушке, то ей, Корине, придется решительно остановить этот приступ раскаяния. О, это будет несложно, — при мысли о мягком характере сестры и ее стремлении к добродетели Корина жестко усмехнулась. Такую публику ничего не стоит согнуть в рог, стоит только слегка припугнуть. Другое дело такие люди, как она сама…

Размышления Корины были прерваны стуком в дверь. В комнату вошла Виола.

— Привет, дорогая, — обернулась к ней Корина. — Да ты чудесно выглядишь! А твое черное платье — просто шедевр искусства. Ну-ка повернись. Но что ты такая бледная? Устала или что-нибудь стряслось?

Виола закрыла за собой дверь и подошла к сестре.

— Я ужасно встревожена, — с тоской в голосе проговорила она. — Полиция не удовлетворена первыми результатами и ищет свидетельства насильственной смерти Стенхарста. Откуда такие подозрения? Кому была нужна смерть старика?

Корина зевнула.

— Да кому угодно, — заявила она. — Мне самой нередко хотелось прикончить старого козла, только мне не хватало смелости, потому что не было серьезных оснований. Может быть, существовали и другие, у которых возникло такое желание. Например, люди из его прошлого. Непонятно, почему это так волнует тебя?

Виола поежилась.

— У тебя твердый характер и холодный ум, Корина. Бедный Жерваз, несмотря на его ворчливость, был не злым человеком, а теперь он мертв. Нам не следует быть злопамятными.

— Перестань, — фыркнула Корина. — Слава Богу, что у меня такой характер. Много ли пользы принесло твое малодушие? Послушай меня, моя радость, брось переживать из-за Жерваза и подумай о себе.

Наступило непродолжительное молчание. Первой не выдержала Виола.

— Корина, когда Жерваз разговаривал по телефону с детективом, он упоминал о письме?

«Кажется, сыщик слишком болтлив, — подумала Корина. — Пора остановить его, иначе положение станет опасным».

Вслух она сказала:

— Знаешь, я не запомнила всего, что говорил старик, потому что в голове осталось главное: он хотел поручить частному сыщику шпионить за нами. Сама понимаешь, я бы это пережила достаточно легко, но у тебя бы возникли серьезные проблемы.

— Почему ты не сказала мне сразу, — упрекнула сестру Виола, — куда ты исчезла после разговора Жерваза с Лондоном?

— Твои упреки неуместны, каждый человек должен собраться с мыслями, чтобы решить, как поступить в подобном случае. Во всяком случае, я всегда обдумываю, что можно предпринять, а не воздеваю руки к небу, как ты. Дело ведь касалось не только твоих интересов, оно затрагивало и меня. Я вышла в сад, побродила, собралась с мыслями и пришла к тебе, а ты что подумала?

— Я не помню, что подумала, — призналась Виола.

— Но, надеюсь, ты не собираешься отмочить какую-нибудь глупость? — дружелюбно поинтересовалась Корина. — Не преувеличивай опасность, будь уверена, что все образуется. Через несколько дней полицейским надоест это занятие, и они оставят нас в покое. Им придется примириться с мыслью, что Жерваз покончил жизнь самоубийством, что, по-моему, и было на самом деле. А вот нам надо что-то предпринять, чтобы побыстрее избавиться от этого назойливого детектива, который сует нос во все дырки, пытаясь нажить несколько фунтов на нашем несчастье, а затем приняться еще за кого-нибудь.

— Знаешь, — задумчиво проговорила Виола, словно не слыша сестру, — я собираюсь все рассказать тете Онории.

— Да ну? — насмешливо сказала Корина. — Дело твое, но имей в виду — радости от этого не получишь, скорее всего, наоборот почувствуешь себя еще более несчастной. На мой взгляд, это идиотская мысль: напряги воображение и попробуй представить, что произойдет, если ты признаешься тетушке? Произойдет скандал, какого, пожалуй, у нас не было.

— Я не хочу думать о последствиях, — вздохнула Виола. — Дело зашло слишком далеко. Я не уверена, что и дальше смогу вынести это.

— И это все из-за того, что тебе жалко денег? — презрительно заметила Корина. — Может быть, если бы не надо было платить, твоя совесть не мучила бы тебя?

— Не смей так говорить, Корина.

— Я говорю, что хочу, — резко ответила Корина. — О'кей, раз ты так решила, ступай к тете Онории, но я думаю, что ты быстро пожалеешь об этом.

— Почему ты так считаешь? — Виола вопросительно посмотрела на сестру.

Корина подошла к камину, взяла сигарету и закурила. Она стояла спиной к огню, насмешливо изучая свою сестру и не торопясь с ответом.

— Послушай, Виола, я думаю, настало время, когда ты должна, наконец, реально оценить свое положение, раз уж не удосужилась сделать этого раньше. Пойми, что если все выплывет наружу, ты очень проиграешь.

— Но почему? — вырвалось у Виолы. — Я ничего не понимаю. Ты сама так хотела и всегда говорила мне, что…

— Да, я и теперь хочу, чтобы все оставалось по-старому, поэтому не втягивай тетушку Онорию в наши дела и не думай, пожалуйста, что я поддержу твою историю.

— Господи, ты же не хочешь сказать, что… — оторопела Виола.

— Объясняю для непонятливых: мне придется сказать Онории, что я первый раз слышу об этом. Расхлебывать возможные последствия придется тебе одной. Я не знаю ничего о том, что ты обманывала нас все эти годы. А если я буду стоять на своем, кто сможет опровергнуть мои слова? Не думаешь ли ты, что наш общий приятель поддержит тебя, а не меня? У него свои интересы в этом деле.

— Бывают моменты, Корина, — медленно произнесла Виола, — когда ты кажешься мне человеком без сердца и без чувств.

— Меня вовсе не интересует, что ты обо мне думаешь. Теперь ты знаешь, какую позицию я займу, и поведешь себя благоразумно. Откровенно говоря, меня раздражают люди, которые сами осложняют себе жизнь, а потом ищут сочувствия и понимания, — с холодным презрением заявила Корина.

— Ты на самом деле сделаешь так, как сказала? — недоверчиво переспросила Виола, пропустив мимо ушей едкую фразу сестры, явно относящуюся к ней.

— Можешь не сомневаться, — заверила Корина. — И ради тебя самой, Виола, я требую, чтобы все оставалось, как есть. Последуй моему совету: не буди спящих собак. А теперь извини — я иду переодеваться к обеду.

Несколько мгновений Виола смотрела на сестру, потом повернулась и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.

Кэллаген сотый раз мерил шагами свой номер в «Двух монахах». В голову не приходило ни одной умной мысли по поводу того, как отвлечь внимание Гринголла от Виолы. Эта старая лиса не верит в самоубийство Стенхарста, он уверен, что полковника убили. Но для убийства нужны серьезные мотивы, а единственным человеком, у кого могли оказаться такие мотивы, оставалась Виола.

Рано или поздно это должно было прийти в голову и инспектору Гринголлу, если уже не пришло.

Кэллаген постарался восстановить в памяти сцену трагедии. Почему у него создалось впечатление, что обстановка в пагоде — хорошо продуманная декорация? Может быть, потому, что оружие находилось строго в пределах досягаемости руки покойного, а уголок носового платка с инициалами В. А., недвусмысленно указывающими на Виолу Аллардайс, выглядывал из-под тела полковника ровно настолько, чтобы не остаться незамеченным? Все это было слишком подчеркнуто, за всем чувствовалась рука опытного постановщика. По-видимому, это и явилось одной из причин, побудивших Кэллагена нарушить замысел неизвестного режиссера. Наивно было думать, что смена декораций окажется не замеченной противником и в ответ на это не последует новых акций, цель которых будет та же: привлечь внимание Гринголла к личности Виолы Аллардайс.

Как отреагирует Гринголл? Кэллаген достаточно хорошо знал методы главного инспектора, чтобы предсказать это: скорее всего, Гринголл сделает вид, что ничего не произошло, и попытается обмануть преступника своей мнимой бездеятельностью. Гринголл считал, как, впрочем, и Кэллаген, что, если дать человеку веревку достаточной длины, он не успокоится, пока не совьет удавку для себя. Поэтому Гринголл будет ждать новых шагов противника, спровоцированных мнимой бездеятельностью инспектора. Результаты предсказать нетрудно.

Зазвонил телефон, и Кэллаген поднял трубку. Раздался голос Николлза:

— Это я. Как идут дела, шеф?

— Все нормально, — бодрым голосом ответил Кэллаген. — Я надеюсь, что у тебя есть новости.

— Достаточно, — заверил его Николлз, — иначе я бы не был вашим недремлющим оком… Сначала расскажу про «Марден-клаб». Шикарное местечко. Я немного поплутал, полагая, что он расположен на другой стороне Брайтона, а он оказался сразу же за Роттингеном. Надо повернуть направо от моря, миновать деревушку, а от нее начинается жуткая дорога, которая и приведет вас на место. Здание находится примерно в двух милях от побережья.

— Понятно, — сказал Кэллаген. — Что тебе удалось узнать о Мейсоне?

— То, что требовалось. Помните дыру под названием «Желтый якорь»?

— Ну.

— Так вот, там работал один парень по имени Тони Эмпли. Кажется, в должности старшего официанта. Позднее его посадили по обвинению в продаже наркотиков. Припоминаете?

— Да.

— О'кей. Так вот, этот Чарли Мейсон не кто иной, как Тони Эмпли.

— Как тебе удалось это узнать?

— Очень просто и неожиданно: я слонялся вокруг клуба и со скуки разговорился с одной кошечкой, которая, как выяснилось, работает там машинисткой, а попутно исполняет обязанности секретаря при боссе. Оказалось, что мы уже встречались с этой крошкой в старом «Мэйфлауэрс-клаб». Пока я болтал с ней, поблизости появился Тони Эмпли. Он не заметил меня, но важно, что я заметил его и узнал. Я спросил мою крошку, что это за тип, не сомневаясь, что Эмпли изменил свое имя. Она сказала, что его зовут Чарли Мейсон. Ты удовлетворен?

— Думаю, что да, — согласился Кэллаген. — А ты и дальше паси такую ценную подружку.

— Наши мысли по этому поводу совпадают, — засмеялся Николлз, — во всяком случае, я назначил ей свидание, сегодня вечером мы встречаемся в Брайтоне, и еще до утра я узнаю о ней все, включая размер бедер и наличие родимых пятен ниже талии. Естественно, расходы на представительство — за счет фирмы.

— Как обычно, но смотри не переусердствуй. Мы не не знаем, кто будет оплачивать наши счета.

— Вот как? — удивился Николлз. — На вас это не похоже. Значит, самое время поискать нового клиента.

— Я подумаю над этим, а пока скажи, Винди, кому принадлежит клуб?

— Одному типу по имени Люсьен Донелли. Судя по всему, крутой парень. Содержит свое заведение по высшему разряду, но с первого взгляда, ни к чему не придерешься. Все о'кей: спиртное что надо и никаких неприятностей с налоговым управлением. Крошка, которую я снял, утверждает, что все просто боготворят его. Везет же некоторым — и клиенты платят, как надо, и бабы вешаются на шею…

— Не точи себя завистью, — прервал его Кэллаген, — лучше скажи, ты выяснил еще что-нибудь?

— А вы сомневались? — хмыкнул Николлз. — Я не теряю зря времени. Две наши дамочки, Виола и Корина, появляются здесь. Корина — член клуба, а Виола посещает клуб в качестве ее гостьи. Корина здесь свой человек. Моя приятельница намекала, что между Кориной и Донелли что-то вроде романа: Корина без ума от Донелли, да и он выделяет ее среди прочих.

— Отлично, — похвалил его Кэллаген. — Совсем неплохо для начала. Кстати, тебе удалось узнать, где живет прислуга и сам Донелли?

— Такие вопросы даже слушать смешно, — сказал Николлз. — Вся обслуга — официанты, повара и прочие — обитают в Брайтоне. Они возвращаются в город последним вечерним рейсом роттингенского автобуса. В особых случаях Донелли предоставляет им свою машину. Сам он живет при клубе в квартире на втором этаже. Кстати, и офис, в котором работает моя крошка, тоже там!

— Спасибо, Винди, — сказал Кэллаген. — Продолжай свой роман и вытяни из подруги все, что она знает. Смотри, только не испугай ее.

— За кого вы меня принимаете? — голос Николлза звучал обиженно. — Вы всегда недооценивали мои способности. Ладно, Бог с вами. Сегодня я освобожусь поздно, поэтому увидимся завтра.

Он повесил трубку.

Кэллаген налил себе виски, закурил сигарету. «Николлз прав, — подумал он. — Сейчас самое время подумать о новом клиенте».

Свернув с шоссе на дорогу, ведущую в Хэнтовер, Кэллаген взглянул на свои часы: без четверти десять, спешить нечего. Детектив сбросил скорость.

Ночь была превосходная. Приближаясь к проселку, огибающему «Темную рощу», он поехал еще медленнее, в свете фар он заметил фигуру, двигавшуюся ему навстречу, и узнал Виолу Аллардайс.

Кэллаген остановил машину у обочины и двинулся навстречу молодой женщине. В свете луны ее лицо было особенно прекрасным и загадочным, и он подумал, что не часто встречал таких красивых женщин. Если у нее ума столько же, сколько очарования, то она, несомненно, неординарная штучка.

— Добрый вечер, мисс Аллардайс, — приветствовал девушку Кэллаген, снимая шляпу. — Я очень рад, что вы откликнулись на мою просьбу. Давно пора обсудить наши дела.

Виола промолчала, кутаясь в бобровую шубку.

— У нас не так много времени, — продолжал Кэллаген, — поэтому не будем его терять. Я думаю, вы и сами догадываетесь, что среди вашего окружения есть человек, который по каким-то причинам желает вам зла и небезуспешно строит козни.

— В самом деле? — с холодной иронией осведомилась Виола.

— Я уверен в этом, — сказал Кэллаген, — и сейчас объясню, почему. Когда Саллинс сообщил, что ваш отчим мертв, я поспешил в пагоду, чтобы увидеть все своими глазами, и убедился, что полковник Стенхарст не покончил жизнь самоубийством, его убили. Хотя оружие и лежало в нескольких футах от его руки, на ране не было ни малейших следов пороха, неизбежных при выстреле с близкого расстояния.

— Понимаю, — протянула Виола.

— Пойдем далее. Если допустить, что я веду расследование в ваших интересах, то моей прямой обязанностью является известить вас, что кто-то совершенно сознательно пытался вызвать у полиции подозрение в вашей причастности к убийству полковника Стенхарста.

Виола недоуменно посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Этого не может быть. У кого могла возникнуть такая дикая идея?

Кэллаген пожал плечами.

— Пока я этого не знаю, могу только догадываться. У вас ведь были достаточные причины не любить отчима. Последняя ссора и желание установить слежку за вами усугубили положение.

— Но это смешно, — возразила Виола. — Даже если допустить, что я ненавидела его, разве это может служить основанием для убийства?

— Это отвлеченный разговор, — прервал ее Кэллаген. — Я повторяю, что кто-то убил полковника и сделал все, от него зависящее, чтобы подозрения в убийстве пали на вас.

— Господи, неужели это правда? — прошептала Виола.

— Вспомните, что вы делали в тот вечер после разговора со мной? — спросил Кэллаген. — Вы вернулись домой или отправились еще куда-нибудь?

— Насколько я помню, я оставила машину у дороги, вошла в дом и поднялась в столовую выпить чаю.

— Что было потом? — настаивал Кэллаген.

— Потом я решила подышать свежим воздухом и отправилась в рощу.

— Чтобы выйти за пределы усадьбы, вы воспользовались зеленой калиткой?

— Да.

— И кто-нибудь видел вас? — Она покачала головой. — Так, а что вам известно о местонахождении остальных членов семьи в течение этого дня?

— Практически ничего, — призналась Виола. — Мне показалось, что, когда я вернулась, никого не было дома. Но я не могу утверждать наверняка: настроение у меня было неважное и мне необходимо было успокоиться перед предстоящим разговором с отчимом. Возвращаясь, я встретила вас. Остальное вы знаете.

— Так, — произнес Кэллаген. Он опустил руку в карман, достал носовой платок, найденный у тела полковника, и протянул его Виоле.

— Это ваш? — спросил он.

— Да, — подтвердила Виола. — Но я не понимаю, как он оказался у вас.

— Я нашел его под телом вашего отчима, — сказал Кэллаген.

Виола негромко вскрикнула. На этот раз она была не на шутку испугана. Ее лицо еще более побледнело, и темные круги под глазами стали отчетливо заметны.

— И вы взяли его? — прошептала она.

Кэллаген кивнул.

— Да, я убрал платок и, кроме этого, произвел еще кое-какие изменения в пагоде.

— Зачем вы сделали все это? — спросила она.

— Не могу сказать наверняка, — пожал плечами Кэллаген, — вероятно, по двум причинам. Во-первых, у меня вызвало внутренний протест то, что сцена убийства словно нарочно была построена таким образом, чтобы у полиции не осталось и тени сомнения, где им следует искать убийцу, и этому платку была отведена вполне определенная роль. Кто-то был, по-видимому, неплохо осведомлен о ваших разногласиях с полковником и попытался извлечь из этого максимальную выгоду для себя. Возможно, это было чисто субъективное впечатление. Но, так или иначе, я решил рискнуть…

— И вовлекли себя в скверную историю, — задумчиво сказала Виола.

Кэллаген, промолчал.

— Должна ли я вернуть вам платок?

— Пусть пока он останется у меня, — решил Кэллаген. — Кроме того, я думаю, что нам не стоит оставаться здесь: кто-нибудь может проехать по дороге и увидеть нас вместе, а мне бы этого не хотелось.

— Как вам угодно, — согласилась Виола. Она повернулась и направилась в сторону деревьев. Кэллаген шагал рядом.

— Вы ничего не рассказали о второй причине, мистер Кэллаген, — напомнила она.

Кэллаген улыбнулся в темноте.

— Она мне и самому пока не совсем ясна, поэтому давайте поговорим об этом в другой раз, а сейчас я попрошу вас соблюдать предельную осторожность, даже в разговоре с хорошо известными вам людьми будьте начеку.

— Вы убеждены, что кто-то сознательно пытается использовать меня в своих целях? — переспросила Виола.

— Таково мое впечатление. А вы после всего услышанного думаете иначе?

— Не знаю, — покачала головой Виола. — Я устала думать, мистер Кэллаген, наверное, у меня мало мужества, и все происшедшее убивает меня. Но теперь, я уверена, что мы вернемся к нашему разговору, и, вы сможете помочь мне. Это придает мне силы.

— Наш клиент мертв, поэтому фирма открыта для новых предложений, — невесело пошутил Кэллаген.

— Понимаю, — холодно сказала Виола. — Для вас все равно, на кого вы работаете. Были бы оплачены ваши счета.

— Не всегда, — возразил Кэллаген, — расплачиваться можно по-разному.

— Подразумевается, что я должна быть благодарна вам, мистер Кэллаген?

— Не знаю, поживем — увидим, тем более, что ждать осталось недолго. Я неплохо знаю Гринголла. Он закончил опрос свидетелей и выяснил все, что мог. Но это не удовлетворило его, поэтому инспектор продолжает расследование и рано или поздно доберется до истины… Чтобы я мог помочь вам, постарайтесь уяснить для себя, что между детективом и его клиентом должна быть только полная открытость, это единственный способ достичь положительного результата.

Виола недоуменно посмотрела на него.

— Что вы хотите этим сказать? — Кэллаген усмехнулся.

— Дело в том, что я сочинил небольшую историю для Гринголла, — пояснил он. — В общих чертах она звучит примерно так. В последнее время у вас возникли определенные разногласия с вашим отчимом, вы обратились ко мне и настояли на моем приезде в «Темную рощу» для установления наблюдения за полковником:

Кэллаген достал сигарету, закурил и продолжал:

— Не Бог весть как умно придумано, но в какой-то степени согласуется с версией о самоубийстве вашего отчима. За неимением лучшего кормлю Гринголла этой липой. Долго ли мне придется выкручиваться, зависит от многих факторов, в том числе от того, как скоро вы согласитесь рассказать мне всю правду. Надеюсь, что это произойдет в самое ближайшее время. Поверьте, я хочу помочь вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, — заметила Виола. — Должна сказать, что вы разрушаете все мои представления о частных детективах, мистер Кэллаген.

— Что вы о них можете знать, — усмехнулся тот.

— Мистер Кэллаген, — продолжала Виола, — мне показалось, что у вас на сегодня были и другие планы, кроме встречи со мной. Когда вы освободитесь?

— Вот уж чего я не знаю, того не знаю, — вздохнул детектив. — Может быть, я освобожусь к половине двенадцатого или немного позднее.

— Очень хорошо, — сказала Виола. — В таком случае, я буду ожидать вас без четверти двенадцать у зеленой калитки. Надеюсь, нам никто не помешает. К этому времени все в доме, как правило, уже в постели.

— Вот и договорились, — согласился Кэллаген, — к этому времени я буду здесь.

Он прикоснулся рукой к шляпе и исчез среди деревьев.

Кэллаген свернул с шоссе, протянувшегося вдоль морского берега. Теперь, в соответствии с указаниями Николлза, его автомобиль двигался в сторону от побережья. Минут через пять среди деревьев заброшенного парка он увидел одиноко стоящий дом.

Кэллаген поставил автомобиль в тени деревьев и медленно двинулся к дому. Гости еще не все разъехались, и до него доносились звуки граммофона, смех, обрывки разговоров. В парке не было ни души.

Он обошел здание, решив, что оно использовалось в качестве загородного дома, и, остановившись справа от входной двери, закурил.

Прошло примерно полчаса, и в ярко освещенном проеме входной двери появились мужчина и женщина. Они обогнули теннисный корт и направились к автомобильной стоянке. Кэллаген слышал их голоса, постепенно затихающие в отдалении. Прошло еще около десяти минут, и на пороге показался одинокий мужчина в хорошо сшитом дорогом пальто. Он был высок ростом и хорошо сложен. Его лицо скрывала тень от мягкой черной шляпы. Хорошо можно было разглядеть только небольшие черные усики. Несколько мгновений мужчина стоял не двигаясь, насвистывая протяжную мелодию. Затем достал портсигар, закурил сигару и зашагал в сторону стоянки. Кэллаген быстрыми шагами настиг мужчину прежде, чем тот успел свернуть за угол.

— Добрый вечер, Тони, — сказал он.

Человек остановился и невозмутимо оглядел детектива.

— Вы, вероятно, ошиблись, мистер, — вежливо заметил он. — Моя фамилия Мейсон.

— Я никогда не ошибаюсь, — возразил Кэллаген. — Вы — Тони Эмпли, и мне надо поговорить с вами.

— Но мы не знакомы, о чем же мы будем говорить?

— Держу пари, что вы быстро меня вспомните, — усмехнулся сыщик.

— Вы так полагаете? — насмешливо спросил Эмпли.

— Да. Меня зовут Кэллаген, — представился он. — Впрочем, к чему эти формальности между старыми знакомыми. Мы уже встречались, Тони. Вы не забыли «Желтый якорь», не так ли?

Эмпли пожал плечами.

— Какое мне дело до злачных мест, где вы, вероятно, любите бывать.

— Я могу просветить вас на этот счет, — пояснил Кэллаген. — Там случилась история, которая весьма заинтересовала полицию. К сожалению, в то время многие детали остались для нее неизвестны, но сейчас я с удовольствием посвящу в них инспектора.

— Какое мне дело до всего этого? — повторил Эмпли.

— А вы послушайте, — предложил Кэллаген. — В то время полиция разыскивала одну весьма привлекательную девушку, внезапно исчезнувшую из дома. Кажется, ее звали Карлота Имес. У нее была странная привязанность к «Желтому якорю», там она оставила письмо, адресованное ее родителям, в котором сообщала, что ей опротивела эта страна, и она собирается уехать за границу. С тех пор ее никто не видел. Ходили слухи, что она вышла замуж.

— И какое отношение имеет эта история ко мне? — спросил Эмпли нетерпеливо.

— Сейчас узнаете, — обнадежил его Кэллаген. — Дело в том, что она написала еще одно письмо, три месяца спустя. Оно пришло из Буэнос-Айреса. Когда я ознакомился с ним, я не счел возможным показать его ее родителям, полагая, что им легче считать дочь умершей.

— А я то здесь при чем, — огрызнулся Эмпли, но уже не так уверенно.

— А при том, — объяснил Кэллаген, — что в этом письме бедная девушка упомянула о некоторых фактах, имеющих непосредственное отношение к вам. Напомнить их?

Эмпли погрузился в долгое молчание.

— И что вы хотите от меня, чтобы это письмо забылось? — спросил он наконец.

— Попробую объяснить, — сказал Кэллаген. — Надеюсь, вы слышали о полковнике Стенхарсте, скончавшемся недавно? Накануне этого печального происшествия он позвонил в мое агентство и, не застав меня на месте, предупредил, что собирается позвонить еще раз. Он исполнил свое обещание, но мне не удалось поговорить с ним: одна особа подсыпала кое-что в мое виски, и я оказался не в состоянии говорить по телефону. Эта женщина утверждает, что ее услуги оплатил человек, получивший задание от вас. Так вот, утолите мою любознательность и скажите, кому принадлежала эта идея?

Эмпли молча смотрел на Кэллагена, и взгляд не сулил ничего доброго.

— Нет смысла упорствовать, мой милый, — предупредил его Кэллаген, — могу предсказать, что ожидает вас в этом случае: я передам письмо Карлотты главному инспектору Гринголлу, и он быстро установит связь, существующую между вами и персоной, о которой говорится в письме. Вероятно, после этого он сам захочет побеседовать с вами. Мне не надо объяснять, чем это кончится, поэтому я рассчитываю на ваш здравый смысл, тем более, что мне от вас надо совсем немногое.

Эмпли пожал плечами.

— Черт с вами, — сказал он. — Можно подумать, что мне чужая шкура дороже собственной. Я сыт по горло всем этим делом. Вы правы, это я позвонил Гриллину и сообщил, что, если ему удастся помешать разговору, то он хорошо на этом заработает. Но вас, наверное, больше интересует, кто платил мне?

— Пожалуй, — согласился Кэллаген. — Правда, я догадываюсь, что твой нынешний босс поручил тебе провести эту маленькую операцию.

— Догадка правильная, — подтвердил Эмпли, — а зачем ему это было надо, можете узнать у него самого.

— Всему свое время, — отвечал Кэллаген, — а сейчас выслушай мой совет по поводу того, что тебе надлежит теперь делать.

— Кто же в наши дни откажется от доброго совета? — скривился Эмпли.

— В таком случае, я тебе его дам: бери ноги в руки и впереди паровозного свиста мотай из этих мест. Мне бы не хотелось столкнуться с тобой здесь еще раз. В этом случае тебя ожидают крупные неприятности, Эмпли.

— Сукин ты сын, Кэллаген, — выругался Эмпли.

— Человека, который уверен в своей матери, не оскорбишь, обозвав сукиным сыном, — возразил тот. — Может быть, ты не только хочешь обозвать меня, но и возмечтал воткнуть мне нож между ребер, но на твоем месте я бы воздержался от этого, а делал то, что я тебе посоветовал. Повторяю, если я увижу тебя снова, пеняй на себя. А теперь исчезни.

Эмпли несколько секунд разглядывал Кэллагена. Затем грязно выругался и скрылся в темноте.

Кэллаген некоторое время оставался стоять, прислонившись спиной к ограде теннисного корта. Затем закурил сигарету. Настроение у него заметно улучшилось.

Сыщик, стараясь держаться в тени деревьев, вернулся на место, где оставил машину, уселся в салон и задумался о Корине. Эта красотка давала немало поводов к размышлению. Похоже, что она большой мастер интриги и умеет первоклассно манипулировать людьми и событиями, может, Корина и есть пружина, движущая всеми действиями?

Кэллаген попытался собрать воедино отдельные куски мозаики, имеющиеся в его распоряжении, попробовал придать смысл отдельным необъяснимым пока эпизодам происшедших событий и решил, что к этой истории надо подходить аналитически: сначала надо найти «х», а выяснив, кто скрывается за «х», можно говорить о мотивах его поступков. А вот как раз мотивы были весьма неопределенны или только представлялись таковыми, пока не собрано достаточно информации. Они вполне могли лежать на поверхности, если знать, кто же скрывался за этим «х».

Но кое-что, допустим, он уже знал. Во всяком случае, было известно, что сразу после ссоры Корина спустилась в холл. Она знала о намерении отчима позвонить в контору детектива и не упустила возможности подслушать разговор полковника с Николлзом, значит, ей было известно и о предложении Николлза позвонить мне в ночной клуб.

Девушка времени не теряла и немедленно поставила в известность о происшедшем своего друга Люсьена Донелли. Она предупредила его, что, вероятно, в течение ближайшего часа ее отчим сделает попытку дозвониться до Кэллагена. Она объяснила Донелли, что этот разговор не должен состояться, так как может представлять смертельную опасность для них обоих. Надо полагать, Донелли согласился с нею и тоже не стал медлить. Он переговорил с Эмпли, который, в свою очередь, вспомнил о Ла Валери, состоявшей членом того же клуба. Эмпли отыскал Гриллина, а тот позаботился обо всем остальном. Валери подбросила наркотик в его выпивку и сорвала этим разговор с полковником. Оставался вопрос — на кой черт все это было нужно? Какими мотивами руководствовалась Корина? Если она была автором плана, а, скорее всего, так и было, у нее должны были быть более чем веские основания для этого. Корина не могла не понимать, что рано или поздно полковник осуществит свое намерение. Следовательно, за это время должно было произойти какое-то серьезное событие, которое снимало опасность, или… Она была уверена, что к вечеру следующего дня полковник будет мертв и, таким образом, мое внимание исключается.

Второй вариант был, по мнению Кэллагена, более вероятен, но вовсе не исключалось, что Корина старалась выиграть время ради того, чтобы выяснить, что за бомба заключена в письме, адресованном полковнику.

Она слышала, как ее отчим говорил об этом: в разговоре с Николлзом после фразы о необходимости встречи с Кэллагеном, он обронил несколько слов о письме, содержание которого вызвало гнев, если не сказать больше. Корине нетрудно было догадаться, что существовала прямая связь между содержанием письма и намерением полковника обратиться к детективу, чем угрожал Стенхарст во время обеда. Следовательно, письмо содержало сведения о Виоле или Корине, а скорее всего, о них обеих. Собиралась ли Корина, не останавливаясь ни перед чем, ознакомиться с письмом прежде, чем у полковника появится возможность переговорить с Кэллагеном?

Это, по мнению Кэллагена, было достаточно правдоподобно. Известно, что, когда вы находитесь в полном неведении относительно чего-то, что должно взорваться и принести вам крупные неприятности, вы не очень стесняетесь в выборе средств.

Луна скрылась за облаками. Стало совсем темно. В тишине ночи до Кэллагена отчетливо доносился шум моторов: гости один за другим покидали клуб и сворачивали на дорогу, ведущую к Брайтону. Вероятно, на сегодня веселье закончилось.

Пришло время действовать, решил Кэллаген, он ведь сделал свой выбор. И даже в случае осечки у него останется право на новую попытку.

Он включил мотор и направил автомобиль к аллее, ведущей к клубу. У входа в клуб он остановился, вылез из автомобиля, поднялся по широким ступеням и нажал на кнопку звонка. Его лицо под лихо сдвинутой на затылок черной шляпой выражало полное довольство собой.

Дверь приоткрылась, и Кэллаген увидел обширный холл, по-прежнему ярко освещенный: не хватало только музыки, дом готовился ко сну. Человек, одетый в шерстяной альпаковый костюм, стоял на пороге. На широких плечах крепко сидела крупная, как арбуз, голова. Пустые рыбьи глаза не выразили ни малейшего интереса к позднему посетителю. Типичный профессиональный вышибала рядового ночного заведения.

— Я хотел бы повидать мистера Донелли, — вежливо сказал Кэллаген.

Человек пожал плечами.

— Слишком поздно, мистер… Знаете, который сейчас час? Клуб закрыт. Шеф уже поднялся к себе. Вы ничего не имеете против того, чтобы подождать до завтрашнего утра?

— Абсолютно ничего, — ответил Кэллаген добродушно. — Впрочем, как и против того, чтобы встретиться немедленно. Ступай и скажи Донелли, что мистер Кэллаген хочет поговорить с ним. И давай пошевеливайся.

Человек в шерстяном костюме прислонился к притолоке двери и снисходительно улыбнулся. Можно было подумать, что он наслаждается ситуацией.

— Очень спешишь, кореш, — поинтересовался он. — Считаешь себя важной птицей? Привык, что занятые люди срываются с места по одному твоему слову? Может быть, так оно и есть. Но объясни, какой мне-то резон торопиться?

— Деловой вопрос, — согласился Кэллаген. — На него необходимо ответить. Только я не знаю, на каком языке с тобой разговаривать, может быть, вот так.

Выпустив клуб дыма прямо в лицо своему оппоненту, он отступил назад и подкрепил свои слова мощным ударом ногой в живот. Вышибала мешком рухнул на пол. Кэллаген вошел в холл, аккуратно закрыв за собой дверь.

— Еще вопросы есть? — спросил он. — Имей в виду, что я твердо намерен встретиться с Донелли, причем именно сегодня, даже если ради этого мне предварительно придется пожертвовать твоими зубами.

Мешок с трудом принял вертикальное положение. Он оглядел Кэллагена с ног до головы, возможно, оценивая его с профессиональной точки зрения, и решил на всякий случай быть повежливее.

— Ну что ж, раз ты такой прыткий, я передам шефу твою просьбу. Но, если он не согласится, я вернусь, и тогда мы посмотрим, на самом ли деле ты такой твердый орешек, каким стараешься себя представить.

Вышибала повернулся, пересек холл и исчез в тускло освещенном коридоре. Кэллаген бросил окурок и приготовился ждать.

Прошли две-три минуты, и вновь появился старый знакомый, а за его спиной высилась подтянутая стройная фигура нового действующего лица. Оба находились в двух-трех шагах от Кэллагена, когда вышибала произнес:

— Вот этот тип. Никогда не приходилось его видеть. Ручаюсь, что он не член клуба и наглец отменный.

Его спутник рассмеялся.

— Мистер Кэллаген, — сказал он, — уж не знаю почему, но ваше имя кажется мне знакомым. Будьте снисходительны к моему помощнику, подозрительность у него в крови, и он терпеть не может, когда лица, не являющиеся членами клуба, оказываются поблизости. Я Донелли. Как я понимаю, вы настаиваете на встрече со мной.

«Да, Донелли хорош, — подумал Кэллаген, — но вряд ли он тот, за кого себя выдает». Великолепная гибкая фигура, пластичность, редкая для таких высоких мужчин. Лицо, если не считать своеобразного жесткого выражения глаз, на редкость красивое. Рот, подбородок, небольшие скулы как будто, изваяны резцом скульптора. Черные вьющиеся волосы, тонкая ниточка усов завершали почти совершенный облик идола местных красавиц. Только бледно-голубые глаза слишком холодны и ничего не выражают…

— Да, у меня срочное дело, — улыбнулся Кэллаген. — Впрочем, полагаю, что вы не возражали бы против встречи со мной, зная, что я друг Корины Аллардайс.

Донелли пожал плечами.

— Это несколько неожиданно, так как она до сего времени не упоминала вашего имени.

— Возможно, — согласился Кэллаген. — Возможно, так как я один из тех друзей, о которых не вспоминают без крайней необходимости. Тем не менее, я ее друг. Не берусь судить, хорошо это или плохо…

— Пусть будет так, — холодно перебил его Донелли. — Но не могли бы вы перейти непосредственно к делу?

— О'кей, но зачем нам присутствие этого идиота? — Кэллаген кивнул на человека в альпаковом костюме. — Я по крайней мере в нем не нуждаюсь. Если уж он не может покинуть клуб, мы найдем место получше.

— В самом деле? — поинтересовался Донелли. — Что же это за место?

— Например, Центральный отдел расследований полицейского участка Брайтона, — предложил Кэллаген, приятно улыбаясь. — Пожалуй, неплохое местечко.

— Что я говорил, шеф? — скривился вышибала. — Так и есть — дешевый лягаш. Я их за милю чую.

— Заткнись, Джордж, — остановил его Донелли. — Мне начинает нравиться наш гость, и если у него есть, что сказать, я предоставлю ему эту возможность. Пожалуйста, пройдемте со мной, мистер Кэллаген.

Он повернулся, пересек холл и пошел по застеленному ковром коридору. Кэллаген следовал за ним. Они вошли в роскошно меблированную комнату. В камине, уставленном недешевыми безделушками, весело полыхал огонь.

«Марден-клаб» — дорогое место, отметил про себя Кэллаген. — Требуются большие деньги, чтобы содержать его. Интересно, откуда берутся эти деньги?

Донелли подошел к буфету.

— Виски с содовой? — предложил он. — Сожалею, что Джордж был не очень-то гостеприимен. У него предубеждение против поздних посетителей: случается, что некоторые бедолаги, не являющиеся, естественно, членами клуба, пытаются раздобыть здесь выпивку, а это чревато неприятностями с полицией, что не может вызывать восторга моего помощника.

Он передал бокал Кэллагену, устроившемуся в кресле, тот не заставил себя упрашивать. Детектив внимательно присматривался к Донелли. Ничего не скажешь, умен, красив, обаятелен. Манеры, как у лорда. Надо будет вплотную заняться его прошлым и выяснить, чем он занимался до того, как война сделала его летчиком.

Тем временем Донелли приготовил напиток для себя и устроился напротив.

— Что же, выпьем за наше знакомство, хотя, судя по вашему виду, оно может принести мне неприятности.

— Постараюсь быть кратким, — сказал Кэллаген. — Я — частный детектив. В Алфристаун прибыл по приглашению полковника Стенхарста, у которого была для меня работа. Сейчас, как вы знаете, его нет в живых. Тем не менее, я продолжаю работать для семьи и в процессе работы появились некоторые сомнения, которые вы, надеюсь, поможете мне разрешить.

— Итак, вы работаете для семьи, — уточнил Донелли. — Что конкретно это означает?

— Это не столь важно, — ушел от ответа Кэллаген. — Что бы это не означало, существуют факты, требующие объяснения. Надеюсь, они заинтересуют вас. Итак, во вторник поздно вечером полковник Стенхарст позвонил в мою контору. Он настаивал на личном разговоре со мной. Насколько я понимаю, он собирался убедить меня в необходимости срочно приехать в «Темную рощу». Ему объяснили, что меня нет на месте, но, если дело настолько важное, он может попытаться найти меня по другому телефону немного позднее.

Разговор полковника подслушивали. Подозреваю, что этим человеком была мисс Корина Аллардайс. Она поняла, что полковник добьется своего, и по причинам, известным ей одной, решила помешать осуществлению этого намерения или по крайней мере задержать его. Скорее всего, она пыталась выиграть время. Затем Корина Аллардайс либо сама приехала сюда, либо позвонила вам по телефону и попросила предпринять что-нибудь. Она назвала телефон клуба, данный моим помощником, и переговорила с Тони Эмпли, в настоящее время известным как Чарли Мейсон, а тот через своих друзей отыскал мисс Ла Валери, которая являлась членом того же клуба и в данный момент остро нуждалась в деньгах. Далее события развивались следующим образом. Ла Валери сумела подмешать наркотик в мое виски. Результат вполне очевиден. Надеюсь, я еще не утомил вас?

— Нисколько, — любезно отвечал Донелли. — В вашей истории пока нет погонь и убийств, но надеюсь, они появятся. Пожалуйста, продолжайте. Я нахожу все необычайно захватывающим.

— Рад это слышать и воспользуюсь вашим приглашением. На следующий день выяснилось, что телефонная линия в «Темной роще» повреждена. Полагаю, что она была перерезана. Поскольку я не смог поговорить с полковником по телефону, я решил лично навестить его. К сожалению, переговорить с ним все равно не удалось: ко времени моего приезда полковник был мертв.

— Не хотите ли вы сказать, что он предпочел самоубийство встрече с вами, мистер Кэллаген? — с убийственным сарказмом спросил Донелли.

— Почему вы считаете, что полковник покончил жизнь самоубийством? — осведомился Кэллаген.

— А разве существуют основания сомневаться в этом?

— К этому мы вернемся потом, — пообещал Кэллаген. — А пока меня интересует другое: кому принадлежала идея помешать полковнику переговорить со мной? Вам или Корине Аллардайс? Простите уж мне мою настырность и любопытство.

— Излишнее любопытство может далеко завести, — с насмешливой нравоучительностью изрек Донелли. — К сожалению, я не могу удовлетворить его, так как не могу понять, о чем вы говорите и почему пришли с этим вздором именно ко мне? Где вы раскопали эту абсурдную историю?

— У Ла Валери, а также у некоего Гриллина, которому позвонил Эмпли, и, наконец, у самого Эмпли, — сообщил Кэллаген терпеливо. — Не далее как сегодня вечером Эмпли признался мне, что действовал на основании ваших инструкций. Так что же?..

— Эмпли — довольно безответственный тип, — заметил Донелли. — Мне придется серьезно поговорить с ним. Хотите еще виски?

— Спасибо, нет, — отвечал Кэллаген. — И вряд ли вам удастся еще раз поговорить с Эмпли. Мне кажется, он решил завязать с этим местом. — Он добродушно улыбнулся Донелли.

Донелли вернулся к буфету и смешал себе очередной коктейль. На его лицо легла тень.

— У меня было, чем припугнуть Эмпли, — объяснил Кэллаген, — набралось вполне достаточно, чтобы отправить его в камеру. Он, конечно, не блистал безупречным пошлым, но люди, подобные вам, как правило, не гнушаются такими молодчиками для своих целей. Я предупредил Эмпли, что, если я увижу его еще раз здесь, у меня не будет выбора, и он предпочел не искушать судьбу.

Донелли прислонился к буфету.

— Это, по-видимому, следует понимать как предупреждение? Мистер Кэллаген может действовать круто, если пожелает. Вы ждете, что я испугаюсь? — поинтересовался Донелли, улыбаясь одними уголками рта.

— Дело хозяйское, — улыбнулся в ответ Кэллаген и с видимым удовольствием затянулся сигаретой. — Я могу быть крутым, если ничего другого мне не остается. Пока же я еще даже не начал. Но если вы пожелаете действовать таким образом…

Донелли допил свое виски.

— Ваше усердие, с которым вы вмешиваетесь в мои частные дела, мистер Кэллаген, похвально, но на вашем месте я бы не стал так перенапрягаться…

— В самом деле? — ехидно спросил Кэллаген. — И как же вы поступите, если я не воспользуюсь советом?

— Там будет видно, замечу только, что я не люблю полумер, — в голосе Донелли появились стальные нотки, — с вами сделают то, что потребуют обстоятельства. Я не собираюсь позволять всякому сукину сыну, даже если он называет себя частным детективом, совать нос в мои дела в надежде выжать из клиента немного денег.

Кэллаген промолчал, он пускал замысловатые кольца сигаретного дыма и, казалось, целиком был поглощен этим процессом.

Донелли подошел к камину и позвонил в колокольчик. Появился вышибала в альпаковом костюме.

— Джордж, — сказал Донелли, — вы, кажется, хотели поговорить с этим молодым человеком? — он указал на Кэллагена. — Он готов для общения с вами, а потом выкиньте его вон.

Джордж издал довольное ворчание.

— Давно бы так, шеф. Говорил же я вам, что он дешевый лягаш. Пошли, приятель.

Он надвинулся на Кэллагена, и тут события стали совершаться с калейдоскопической быстротой. Джордж протянул свою лапу, чтобы схватить Кэллагена за воротник, в ответ Кэллаген незаметным жестом сцепил свои пальцы на запястье противника. Джордж напрягся и издал звук, напоминающий бычье мычание. По-прежнему не вставая с кресла, Кэллаген усилил давление захвата. Мычание перешло в рев, и струйка пота побежала по лицу вышибалы. Его колени подогнулись. Кэллаген встал. Он отпустил запястье Джорджа и прежде, чем тот успел понять, что происходит, нанес ему короткий удар в живот. Джордж судорожно дернулся вперед, и тут же получил мощный удар в челюсть. Лишившись двух зубов, с разбитыми губами вышибала рухнул на пол и отключился.

— Не повезло Джорджу, Донелли, — заметил Кэллаген. — Надо уметь вовремя оценить противника, рынок полон крепких ребят.

— Думаете, что вы чертовски умны и вышли победителем, мистер Кэллаген? — насмешливо спросил Донелли, сохранявший спокойствие во время драки.

— Мне и так приходится думать черт знает о скольких вещах сразу, чтобы оценивать себя в подобных обстоятельствах. Главное, я узнал то, что хотел узнать. Спокойной ночи, Донелли. — Он перешагнул через неподвижное тело Джорджа, дорогой костюм которого был теперь покрыт пятнами крови, открыл дверь и вышел в коридор. Кэллаген без помех выбрался из клуба, дошел до автомобиля и не спеша тронулся с места. Он ехал в сторону Алфристауна.

Ночь была холодной, но луна, выскочившая из пелены облаков, ярко освещала дорогу, и ехать было легко и приятно. Лунный свет приукрашивал окружающую местность и придавал ей вид рождественской открытки.

Спидометр отсчитывал милю за милей, но Кэллаген был поглощен не дорогой, а мыслями о Донелли. Надо признать, что у парня крепкие нервы и котелок варит, как надо, хотя он пока и не заставил, его работать на полную катушку.

Выслушав Кэллагена, он мог придумать тысячу объяснений истории с подсыпанным в виски наркотиком, и все они были бы вполне правдоподобны. Поведение Корины он тоже мог оправдать, подкинув детективу пару фактов, которые трудно быстро проверить. Но он не снизошел до оправданий, не стал утруждать себя ложью, чтобы выкрутиться. О чем это говорит? Скорее всего о том, что Донелли уверен в своей неуязвимости. Видно, у парня много козырей на руках, но он не торопится пускать их в дело.

Неужели его позиция в самом деле настолько неуязвима, что Кэллагену не удастся найти в ней хоть маленькую щелочку, чтобы проникнуть через нее и разрубить броню невозмутимости на холеном лице Донелли?

Нет, пора торопить события и спровоцировать этого типа хоть на какие-то действия. Пусть для начала это будет такой пустячок, как звонок Корины.

Снова и снова Кэллаген строил планы, размышлял и оценивал действующих лиц этой непростой истории. Он и не заметил, как добрался до отеля.

Часы показывали начало двенадцатого, когда он, поднявшись на второй этаж, открыл дверь своего номера.

В кресле рядом с камином, дожидаясь его, сидела Патриция Аллардайс. Ее строгий туалет соответствовал важности ситуации: белая блузка и хорошо сшитый твидовый костюм ладно сидели на ее стройной фигуре. Изящная шляпка была сдвинута на один глаз, точь-в-точь как он это видел в одном из последних мелодраматических фильмов. Позу она позаимствовала там же. Просторный плащ девушки был небрежно брошен на ручку кресла.

— Какой приятный сюрприз, — приветствовал Патрицию Кэллаген. — Давно ты здесь? И как тебе, удалось проникнуть в номер?

— Я приехала до того, как они закрыли черный ход, — заговорщицким тоном сообщила Патриция, — и сразу проскользнула в вашу комнату. Я знала, что у них всего один парадный номер, и решила, что вы предпочтете именно его. Мне оставалось только ждать, что я и сделала… Я готова была прождать всю ночь, потому что случилось такое…

— В самом деле? — спросил Кэллаген. — Что же произошло?

— Слим, — прошептала она, — я нашла письмо!

— Отличная работа, — похвалил ее Кэллаген. — Где ты его нашла? У Корины?

Патриция кивнула.

— Письмо было у нее. Это бомба, Слим. Я даже не представляю, что произойдет, если все это окажется правдой. Но…

— Где было письмо? — прервал ее Кэллаген. — И как тебе удалось его найти?

— Корина куда-то намылилась сегодня, — сообщила Патриция. — Я сторожила у окна и засекла ее, когда она вывела свою машину из гаража. У нее «форд» десятой модели — подарок Виолы ко дню рождения. В баке было около галлона бензина, но она прихватила еще канистру, я сделала вывод, что сестрица уезжает надолго… Мне можно закурить, Слим? — прервала она свой рассказ.

Кэллаген протянул ей сигареты! Захлебываясь дымом, Патриция продолжала:

— Одним словом, я сразу отправилась в спальню Корины, я уже говорила вам, что у меня есть свой ключ. Осмотр начался с небольшого старенького бюро, стоящего в углу. Там всего два ящика, но в одном из них имеется потайное отделение. Это я обнаружила давно. Мне случалось проверять его и раньше, но на этот раз оба ящика оказались запертыми. Хорошо, что у меня был уже опыт, и с помощью ножа для разрезания бумаги я сумела быстро их открыть. Письмо лежало в потайном отделении за замшевой стенкой. Оно было адресовано Жервазу и отправлено из Брайтона в прошлый понедельник. Когда я его прочла, меня чуть не хватил удар. Говорю вам, это бомба, Слим!

Патриция открыла свою кожаную сумочку, достала конверт и передала его Кэллагену.

— Убедитесь сами, — сказала она тоном, полным трагизма.

Кэллаген осмотрел конверт. Патриция не упустила ничего существенного: письмо действительно отправлено из Брайтона в прошлый понедельник, это следовало из даты на штемпеле. Адрес был напечатан на машинке: полковнику Жервазу Стенхарсту, «Темная роща», Хэнтовер, Алфристаун.

Кэллаген открыл конверт, вынул сложенный листок белой бумаги и прочел письмо. Оно было совсем коротким:

Детектив откинулся на спинку кресла и, задумавшись, уставился в одну точку.

— Ну, что я вам говорила? — нарушила молчание Патриция. — Будет ужасно, если бомба взорвется, не так ли?

— Готов согласиться с тобой, — кивнул Кэллаген. — А пока отдохни минутку.

Он прошел в спальню и спустя минуту возвратился с портативной пишущей машинкой и сильным увеличительным стеклом. Он положил анонимное письмо на стол и взял в руки лупу. На листочке бумаги он отмечал характерные особенности машинки, на которой было напечатано письмо. Буква «а» имела небольшой дефект с одной стороны, «с» было отпечатано несколько ниже уровня остальных букв, наконец, «в», «л» и «р» отличались от остальных букв незначительным наклоном.

Этот процесс занял всего несколько минут. Затем Кэллаген вставил лист чистой бумаги в свою машинку и сделал копию письма. После всего этого он вложил письмо обратно в конверт и возвратил его Патриции.

— А теперь, девочка, мчись домой. Ты должна успеть положить письмо на место до возвращения Корины. Не стоит объяснять тебе, насколько это важно, ты ведь читала его. Постарайся положить конверт так, как он лежал, чтобы твоей сестре не пришло в голову, что эта бумажка успела побывать в чужих руках.

Девушка торопливо накинула плащ.

— Я все сделаю, как надо, — сказала она, — а вы, ради Бога, приглядывайте за Виолой: бедняжка влипла в скверную историю. Подумать только, сколько лет прошло, а никто из нас даже не догадывался ни о чем…

— Сделаю все, что смогу, — пообещал Кэллаген, провожая Патрицию до дверей.

У двери Патриция снова остановилась.

— Знаете, если все это правда, Виоле конец: она никогда не оправится от такого позора, кроме того, у нее не останется ни гроша, нечем будет даже заплатить вам.

— Не волнуйся, — успокоил ее Кэллаген. — Фирма Кэллагена работает не только за деньги. Во всяком случае, не поднимает из-за них шума. — Он ободряюще улыбнулся. — Позвони мне завтра утром, но не из дома, ладно?

— Конечно, Слим. До скорого.

Патриция ушла, а Кэллаген подошел к шкафчику и достал оттуда бутылку виски. Он сделал солидный глоток и закурил сигарету.

Ну и вечерок выдался! У нормальных людей столько событий и за год не наберется.

Часы на церквушке Хэнтовера пробили без четверти двенадцать, когда Кэллаген толкнул зеленую калитку. Прикрыв ее за собой, он по тропинке пошел в сторону сада, но, сделав всего несколько шагов, почти столкнулся с Виолой Аллардайс. Девушка была одета в меховое пальто, на голову она накинула широкий прозрачный шарф, придававший ее облику романтичность.

«Плохи твои дела, красавица, — подумал Кэллаген. — Теперь, когда ты почувствовала, что ловушка скоро захлопнется, ты стала более земной и сговорчивой и перестала гнушаться частными детективами. Интересно, как это ты решилась на тайное замужество? Или Шэрфем был исключительной личностью, или знал о тебе кое-что, что должно было оставаться тайной для окружающих, а он не гнушался шантажом. Правда, существует еще одно «или», если уж додумывать все до конца… Или ты просто глупа, а я боюсь это признать».

Кэллаген грустно улыбнулся. В любом случае, если не повезет, бедняжке самой предстоит расплатиться за все.

— Добрый вечер, — приветствовал Кэллаген молодую женщину. — Посмотрите, какая сегодня волшебная ночь. Такой ночью многое может случиться.

— Даже слишком многое, — ответила Виола. — Может быть, нам войти в дом? Мне необходимо о многом поговорить с вами.

Они вошли в дом через боковую дверь, миновали холл и оказались в той самой комнате, где он совсем недавно беседовал с мисс Ваймеринг.

— Пожалуйста, виски и сигареты, — предложила Виола. — Чувствуйте себя как дома.

Она сбросила пальто и подошла к камину.

Кэллаген, закуривая сигарету, бросил на свою собеседницу осторожный взгляд поверх огонька зажигалки.

«Замечательная женщина, — подумал он. — Держится молодцом. Конечно, как бы она ни старалась, волнение все равно заметно. Чертовски жаль ее».

— Ну, мисс Аллардайс, с чего начнем? — доброжелательно спросил он.

— Я устала от лжи и недомолвок, — сказала Виола, — и не знаю, что делать. Кажется, можно сойти с ума от всего, что пришлось вытерпеть за последние дни.

— А вы присядьте и попробуйте расслабиться, — посоветовал Кэллаген. — Что бы ни произошло, впереди может поджидать еще худшее, поэтому силы надо беречь.

Виола покачала головой:

— Я не думаю, что когда-нибудь мне будет хуже, чем сейчас. Мое положение ужасно. Обиднее всего то, что оно — результат моей собственной ошибки и выхода из него я не вижу.

— Что ж, люди не обращаются к частным детективам, если они рассчитывают выбраться из ловушки своими силами. А когда они видят, что найти выход сами не могут, на сцене появляются такие люди, как я.

Виола утомленно откинула голову на спинку кресла, и помимо своей воли Кэллаген залюбовался ею.

Виола смотрела на детектива и молчала.

«Она снова колеблется, — подумал Кэллаген. — Ее пугает возможность оказаться в еще более сложной ситуации, когда я буду знать все».

Он подошел к камину, облокотился на него и улыбнулся девушке, как бы приглашая ее к разговору.

— Мистер Кэллаген, — решилась наконец начать Виола, — я должна что-то предпринять. Смерть отчима не оставляет мне выбора. Но что я могу сделать, если в голове у меня полный сумбур? Я не в состоянии больше думать, я устала от бесконечных размышлений. Мне не остается ничего другого, как полностью положиться на вас. Не знаю, правильно ли я поступаю. Я даже не уверена, могу ли доверять вам.

Кэллаген усмехнулся.

— Я понял вас так: вы не знаете, можно ли мне довериться, но положение таково, что поневоле приходится рисковать. Тем более что никому другому вы не можете сказать всю правду.

— Что вы имеете в виду? — Кэллаген пожал плечами.

— Да то, что если бы я был старым другом семьи, достойным вашего доверия, то вы вряд ли смогли бы полностью открыться мне. Мы почти незнакомы, однако вам известно, что я не остановлюсь ни перед чем, чтобы помочь вам, для меня просто не существует трудностей морального свойства, которые показались бы непреодолимыми старым друзьям семьи. Поэтому мы сидим сейчас здесь и мирно беседуем.

— Может быть, вы и правы, — согласилась Виола. — Я знаю, что тетя Онория верит вам. Вы сумели понравиться ей. А я… не все ли равно, как я к вам отношусь?

Кэллаген улыбнулся и бросил окурок в камин.

— В самом деле, — сказал он, — это не имеет никакого значения. Хотя… кто знает. Сейчас куда важнее то, что вы нравитесь мне.

Виола не ожидала услышать это, но не выказывая удивления спросила:

— Почему же это так важно?

— Потому что, если бы вы мне не нравились, я бы не стал рисковать ради вас своей репутацией, а, может быть, и чем-то большим. Вы ведь ведете себя так опрометчиво, что невольно привлекаете внимание полиции. Впрочем, кто из женщин время от времени не совершает глупостей? Я это легко прощаю, так что давайте перейдем к делу.

Виола вздохнула и начала свой рассказ.

— В 1939 году, незадолго до войны, я проводила каникулы в Лондоне. Вам трудно представить, как действует большой город и свобода на девушку из провинции, жившую в тепличных условиях. Лондон опьянил меня, и я закружилась в столичной карусели.

Вскоре я встретила Руперта Шэрфема. Он не походил на наших знакомых и очаровал меня с первого взгляда. Конечно, теперь я понимаю, что это не было любовью, но тогда Шэрфем стал для меня всем — я жила от встречи до встречи с ним. Через неделю после нашего знакомства мы поженились. Это случилось в полдень, а через час он уже провожал меня домой: мои волшебные каникулы заканчивались, я должна была возвращаться в «Темную рощу». Мы решили пока все сохранить в тайне от родственников, а через две недели опять встретиться в Лондоне.

— Скажите мне вот что, — прервал ее Кэллаген, — когда вы выходили замуж, знал ли Шэрфем, что вы наследница большого состояния и в один прекрасный день получите кучу денег?

— Нет, этого я ему не сказала, — ответила Виола.

— Могу я узнать, почему?

— Видите ли, — задумчиво сказала она, — моя мать была не слишком счастлива во втором браке. Думаю, ее никогда не покидало ощущение, будто отчим женился на ней ради денег. Это сделало ее недоверчивой и циничной. Она часто говорила, что для молодой девушки иметь деньги — большое несчастье. Деньги всегда привлекают непорядочных мужчин.

— Понятно, — произнес Кэллаген. — Вы надеялись, скрыв свое материальное положение, проверить, насколько искренни его чувства?

Она кивнула.

— Что было потом? — спросил Кэллаген.

— Больше я его никогда не видела. Спустя неделю началась война. Мой муж имел диплом пилота и немедленно был мобилизован Королевскими Воздушными Силами. Он погиб в 1941 году — через две недели после смерти матери.

— Следовательно, когда ваша мать умерла, вы были замужем? — уточнил Кэллаген.

Виола опустила глаза и кивнула. Кэллаген задумчиво разглядывал тлеющий огонек сигареты.

— Можете не продолжать, — сказал он. — Я знаю условия завещания. Я прочел его. Фактически вы незаконно наследовали поместье, так как в момент, с которого завещание вступало в силу, вы состояли в законном браке. То, что ваш муж погиб две недели спустя, значения не имеет.

Виола вздохнула.

— Да, и это выставляет меня в самом неприглядном свете.

— Хорошего мало, — согласился Кэллаген.

— Не думайте обо мне слишком плохо, а попытайтесь понять. Я уже сказала, что была глупой девчонкой. По условиям завещания в случае моего замужества состояние должно было перейти к Корине, мне оставалось лишь триста пятьдесят фунтов в год. Сразу же после смерти матери, узнав об условиях завещания, я написала мужу, находившемуся к тому времени в плену в Италии. Я сообщила ему о создавшемся положении и просила совета.

— Вы получили ответ на свое письмо?

— Нет. Больше я не слышала о Шэрфеме. Через месяц я получила извещение, что он был убит при попытке к бегству.

— Вы представляете своего мужа бескорыстным человеком, — заменил Кэллаген, — но был ли он таким на самом деле?

— Что вы имеете в виду? — не поняла Виола.

— Я допускаю, — пояснил Кэллаген, — что, когда вы познакомились, Шэрфем уже знал о вас все или почти все. Он надеялся, что со временем вы станете обладательницей значительного состояния. Держу пари, ему не слишком приятно было прочесть о том, что именно благодаря браку с ним, вам не достанется практически ничего.

— Мне трудно судить. Я почти ничего не знала о своем муже.

— Вот именно, — сказал Кэллаген. — Так или иначе, после смерти вашей матери был убит и ваш муж, но вы предпочли умолчать обо всем, решив не испытывать судьбу, и вступили во владение «Темной рощей» в качестве законной наследницы. Так?

— Не совсем так, — возразила Виола, подняв на детектива глаза, в которых стояли слезы. — Разумеется, вы вправе думать, что только ради собственного интереса я сознательно умолчала о своем браке, что только меркантильные интересы двигали мной.

— А разве это не так? — иронично осведомился Кэллаген. — Важны не слова, а факты. Разумеется, — он бросил на нее косой взгляд, — у вас могли быть и другие мотивы, чтобы скрывать от опекунов свое замужество, но сейчас это не имеет значения.

— Вы ошибаетесь. Я сообщила об этом. Точнее, поставила в известность одного из опекунов…

Кэллаген помотал головой, стараясь осмыслить услышанное.

— Объяснитесь, — потребовал он.

— Я рассказала все тете Онории, которая вместе с полковником Стенхарстом и адвокатом моей матери была назначена опекуном поместья. Я сообщила ей о своем браке и о лишении прав на состояние, которое должно было отойти Корине. Моя тетя в курсе этого.

— Представляю, в какой столбняк вы ее вогнали, — заметил Кэллаген. — И что же она сказала на это?

— Тетя посоветовала мне молчать, — спокойно сказала Виола. — Она была убеждена, что поместье и деньги должны принадлежать мне. По ее мнению, несмотря на то, что юридически я состояла в браке, фактически я никогда не была замужем. К тому же, если бы мой муж был убит чуть раньше, чем умерла мать, поместье перешло бы ко мне на законном основании. Были и другие причины, заставившие тетю просить меня ничего никому не говорить…

— Какие же?

— Главным доводом для тети было поведение Корины.

— А как она себя вела?

— Корина всегда была взбалмошна и неуправляема, — пояснила Виола. — Она была не такая, как мы, а главное — она слишком интересовалась мужчинами. Ей не раз случалось попадать в разные истории с сомнительными субъектами. Тетя Онория очень переживала из-за этого, но не могла ничего поделать. Ей становилось просто нехорошо при мысли, что усадьба и деньги могут оказаться в руках Корины.

— Пожалуй, я могу ее понять, — усмехнулся Кэллаген. — Иными словами, мисс Ваймеринг достаточно хорошо знала Корину и опасалась, что, заполучив наследство, она даст волю своим дурным наклонностям и при этом станет недосягаемой для критики. Последствия этого представить нетрудно.

— Да, — сказала Виола. — Именно так она и думала. По мнению тети, сокрытие моего замужества со всеми вытекающими отсюда последствиями было наилучшим выходом для всех нас, включая саму Корину, которой при необходимости я могла бы выделять дополнительные средства. Собственно, так я и поступала, — горестно продолжала Виола. — Корина имела все: деньги, машину, красивую одежду. Я свято верила, что действую во благо своих близких, но теперь очень сожалею об этом.

— Говорят, дорога в ад вымощена благими намерениями, — вздохнул Кэллаген. — Я готов признать, что в основе поступков лежали вполне достойные мотивы, но вся беда в том, что они вошли в противоречие с законом. Интересно, что сказала бы Корина, узнай она правду? Вероятно, она обвинила бы вас в обмане, в том, что вы благоденствуете за ее счет, и потребовала бы перемены положения.

— Вы снова ошибаетесь, — глухо произнесла Виола. — У нее не возникло такого желания. Вы ведь еще не дослушали мой рассказ, потому не торопитесь делать выводы.

Кэллаген швырнул окурок в камин.

— Одну минутку. Вы не будете возражать, если я что-нибудь выпью?

Он подошел к буфету, смешал для себя виски с содовой и вернулся к камину.

— Теперь я готов слушать дальше, — сказал он, — на трезвую голову ваши откровения хоть кого сведут с ума.

— В марте 1945 года, то есть примерно год назад, — продолжала Виола, — Корина вернулась домой сильно взволнованная — если допустить, что она вообще способна на сильные чувства. Последние годы войны она работала в одном из реабилитационных центров для офицеров и случайно встретила там человека, побывавшего в том же лагере для военнопленных в Италии, что и мой муж. Он совершил побег вместе с Шэрфемом, но, как известно, мой муж был убит. Этот человек сообщил Корине, что я была женой Руперта Шэрфема. По-видимому, ему было известно все об обстоятельствах нашего брака и о завещании матери. Он просил Корину передать мне, что, если я не заплачу ему требуемую сумму, он обратится к опекунам и представит доказательства моей непорядочности.

Кэллаген выпустил кольцо табачного дыма.

— И какова была реакция Корины?

— Сказать по правде, ее поведение поразило меня, — сказала Виола. — Я ожидала крика, скандала, обвинений — всего, чего угодно. Но, напротив: пожалуй, впервые в жизни она была необычайно внимательна ко мне. Как бы ни повернулось дело, заявила она, этого человека следует остановить. Она ничего не имеет против, чтобы я сохранила поместье и деньги, так как я всегда была необыкновенно великодушно по отношению к ней. По ее мнению, нам прежде всего следовало избежать скандала. Если бы отчим узнал обо всем, наша жизнь могла бы превратиться в сущий ад.

— И вы начали платить шантажисту?

Виола молчала, устремив взгляд на языки пламени. Кэллаген снова заметил слезы в ее глазах, и ему стало немного неловко, будто он подглядывал в щель за чем-то сугубо интимным.

— Да, я начала платить, — с вызовом сказала Виола, — и продолжаю платить по сей день. Деньги он получает через Корину, она же передает его требования. В последнее время запросы моего мучителя непомерно возросли. Я всегда опасалась, что рано или поздно это может произойти. Случилось так, что накануне смерти отчима еще до скандала за ужином Корина поставила меня в известность, что этот человек снова требует огромную сумму денег. Я объяснила сестре, что мне надоела вся эта история, грозящая разорением семьи, и пришла пора признаться отчиму. Я даже дошла до двери его кабинета и попросила разрешения войти, но у него оказалось на редкость дурное настроение, поэтому пришлось отложить разговор. На следующий день он умер. Тогда я снова поговорила с Кориной. Я сказала, что дело зашло слишком далеко, и я твердо намерена обсудить мои дела с тетей Онорией. Как я уже объяснила, Корина не знала, что тете Онории все давно известно. Реакция Корины меня очень удивила.

— Что же она сказала?

— Корина сказала, что лично ее ситуация вполне устраивает и она не желает никаких перемен. Более того, если я все-таки решусь на разговор с опекунами, то она, Корина, станет утверждать, что ей ничего не было известно о моем замужестве. Я не могу понять ее позицию.

— Что ж, возможно, ее на самом деле полностью удовлетворяет существующее состояние вещей. Но это осложняет ваше и без того нелепое положение.

Кэллаген допил содержимое своего бокала и снова прислонился к каминной решетке.

— Тем не менее, я доволен, что вы наконец решились рассказать мне всю правду, — сказал он. — Вы помогли восполнить немало пробелов.

Виола удивленно посмотрела на него.

— Значит, вы что-то уже знали? Но откуда? — Кэллаген опустил руку в карман и достал копию письма.

— Разговаривая с моим ассистентом накануне своей смерти, полковник упомянул о каком-то письме, полученном им. Нетрудно догадаться о существовании связи между письмом и последующей ссорой. Очевидно, оно пришло вечерней почтой, и он взял его со стола в холле по пути в свой кабинет. Мне удалось ознакомиться с содержанием письма. Я оставил себе копию. Хотите взглянуть? — Он протянул Виоле листок бумаги.

— Господи! — прошептала Виола. — Значит, он все знал…

— Да, знал, — сказал Кэллаген, — но не успел ничего предпринять, кроме звонка в мою контору. Теперь никто не скажет, поверил ли он тому, что было написано в письме.

Виола настороженно посмотрела на детектива.

— Но как вам удалось получить копию письма, мистер Кэллаген? — спросила она.

Кэллаген не считал большим грехом ложь в интересах дела и при этом проявлял незаурядный актерский талант. Его искренность не вызвала у Виолы ни малейшего подозрения.

— Полковник был умнее, чем полагали окружающие, — сказал он. — После второй неудачной попытки связаться со мной Стенхарст положил письмо в конверт и направил по адресу моего агентства. Я получил письмо на следующее утро.

— Значит, оригинал у вас?

— Да, в моем сейфе, — не смущаясь, опять солгал он. — Теперь понимаете, в каком положении вы оказались? Я имею в виду не только завещание.

— Вы хотите сказать…

— Совершенно верно, — подхватил Кэллаген, — письмо дает повод всякому, кто знает о его существовании, думать, что вы желали смерти полковника. При условии, конечно, что вам было известно содержание письма.

— Но я же ничего не знала! Откуда я могла знать, что было в письме?

— Я верю вам, но другие могут и не поверить, — заметил Кэллаген. — Судите сами, логично предположить, что первым делом после получения письма полковник обратился за разъяснением непосредственно к вам. — Он улыбнулся. — Похоже, я все-таки разумно поступил, убрав ваш носовой платок с места преступления.

Виола встала, всматриваясь в его лицо.

— Но сами вы не думаете, что я могла… — медленно произнесла она.

Кэллаген отрицательно покачал головой.

— Нет, я так не думаю, но что подумает Большое жюри?

Она покачнулась. Кэллаген быстро подошел к буфету, смешал виски с содовой и подал Виоле.

— Выпейте это! — приказным тоном сказал он. Виола послушно сделала глоток.

— Я принял решение, — заявил Кэллаген, — отныне я работаю на вас при условии, что вы будете следовать моим советам. Мы должны действовать очень осмотрительно, иначе скоро окажемся в еще более скверной ситуации, чем сейчас. Прошу вас без моего ведома ни с кем не разговаривать.

— Но что же будет, мистер Кэллаген?.. Что?.. — Кэллаген улыбнулся.

— Я надеюсь, что судьба будет милостива к нам и подкинет два-три козыря. Я вообще-то везучий.

Его оптимизм передался Виоле, она даже попыталась улыбнуться.

— Что должна сделать я, чтобы умилостивить фортуну?

— Я предвижу, что события сейчас начнут разворачиваться с калейдоскопической быстротой, я постараюсь подталкивать их в нужном направлении, насколько это возможно, а ваша задача — сохранять спокойствие. И не платить больше ни пенни шантажисту, чем бы он ни угрожал вам. Если Корина будет уговаривать вас уступить, не соглашайтесь.

— Я охотно последую вашему совету, но что если мистер Икс попробует осуществить свою угрозу? Что случится, если он заговорит?

— Он не заговорит, — уверенно произнес Кэллаген. Минуту или две Виола хранила молчание.

— Но что это даст в итоге? Что бы вы не предприняли, рано или поздно правда всплывет.

Кэллаген кивнул.

— Правда всегда рано или поздно выходит наружу, но мы постараемся, чтобы утопленница всплыла в подходящее для нас время.

— Но когда это произойдет, мистер Кэллаген, — с горечью сказала Виола, — мне нечем будет заплатить вам. Полагаю, вы очень хорошо оплачиваемый детектив.

— Само собой, — подтвердил Кэллаген. — Я беру много за свои услуги, мисс Аллардайс.

— Как же вы поступите в моем случае?

— Что ж, — улыбнулся Кэллаген, — иногда приходится рисковать. В крайнем случае спишем расходы на неиспользованный отпуск. Я же говорил, что симпатизирую вам.

— Это мило с вашей стороны, — кивнула Виола, — я хочу ясности, а ваш ответ туманен.

Кэллаген нежно взял ее за подбородок, приподнял голову и крепко поцеловал в губы.

— Пусть это будет задатком, — сказал он. — Спокойной ночи. И не волнуйтесь: агентство Кэллагена никогда не оставляет своих клиентов в беде… По крайней мере в большинстве случаев.

Он вышел из дома. Она слышала, как дверь тихо закрылась за ним.

Некоторое время Виола стояла неподвижно, положив руки на каминную решетку и глядя на огонь. Беседа с детективом потребовала от нее много сил, но одновременно пробудила надежду на то, что кошмар, в котором она пребывала, скоро закончится. С уходом Кэллагена она почувствовала новый приступ отчаяния, опустилась на стул и зарыдала.

Было около десяти часов утра, когда Кэллаген открыл глаза. Некоторое время он продолжал лежать на постели, закинув руки за голову и разглядывая потолок. Затем он взял с туалетного столика портсигар и зажигалку, закурил сигарету. Выпустив несколько колец табачного дыма, Кэллаген с удовлетворением наблюдал, как они медленно тают в воздухе.

Мысли его были заняты происшествием в «Темной роще». Получалось, что банальная ссора за семейным столом привела к убийству и вызвала целый поток событий, которые будут рассматриваться, если ему не удастся воспрепятствовать этому, в Большом зале Центрального суда. Причем, если дело дойдет до этого, «Сыскному агентству Кэллагена» предстоит держать ответ как тривиальному правонарушителю.

Конечно, ему и раньше приходилось жертвовать своими интересами ради понравившейся женщины, но все имеет меру. Есть такие ссоры, которые ввергают вас во все новые и новые неприятности, и тут надо остановиться и подумать, а стоят ли они этого?

Чем Корина хуже Виолы? Интересная женщина, скучать не дает. Красивая, обладающая всем, о чем можно только мечтать, и все-таки чужая в собственной семье. Человек, к которому, по словам Патриции, мало кто испытывает симпатию. Что послужило причиной этого?

Может быть, слишком ранний и неудачный жизненный опыт? Что ж, подобное случается часто. Девушка из хорошей семьи попадает в лапы к далеко не лучшему представителю сильного пола. Она проходит через боль и разочарование, утрачивает иллюзии и становится циничной или, если характер слаб, ищет утешение в вине и наркотиках. Наиболее интересным Кэллаген считал то обстоятельство, что в роли посредника между шантажистом и сестрой выступала Корина, которая, казалось бы, должна была быть особенно заинтересована в восстановлении справедливости.

Ох уж, эта загадочная Корина! Какая же она без маски? Патриция утверждает, что Корина ненавидит всех и вся, однако, как тогда объяснить ее благородное отношение к Виоле? Корине представился превосходный случай свести счеты со старшей сестрой, достаточно было поставить опекунов в известность о ее замужестве. Виола немедленно лишилась бы наследства, не говоря уж о неизбежных моральных потерях. Тем не менее Корина не воспользовалась такой возможностью. Может быть, и у Корины есть свои достоинства? И под внешней грубостью она скрывает любовь к сестре?

Кэллаген встал с постели и некоторое время прогуливался по спальне в серой шелковой пижаме, наслаждаясь, утренним солнцем, ярко светившим в открытое окно.

Раздался стук в дверь.

Вошел Николлз. Закрыв за собой дверь, он страдальчески огляделся вокруг.

— Есть здесь что-нибудь выпить? С утра какая-то непонятная слабость в ногах.

— Еще бы, — сказал Кэллаген. — Поищи в стенном шкафчике.

Николлз подошел к буфету, извлек бутылку и щедрой рукой наполнил стакан. Сделав глоток, он удовлетворенно вздохнул.

— Теперь совсем другое дело. Если бы вам вчера пришлось потрудиться столько же, сколько мне, вы бы чувствовали себя не лучше.

— Возможно, — миролюбиво согласился Кэллаген. — Тебе удалось разговорить свою подружку?

Николлз самодовольно ухмыльнулся. Он опустился в мягкое кресло, извлек мятую пачку «Лаки Страйк» и закурил.

— Да, я доволен ей. Моя малютка знает, как использовать свои локаторы и иллюминаторы. Должность гардеробщицы в лондонском ночном клубе — прекрасная практика для кого угодно. По ее словам, в «Марден-клабе» творятся веселые дела.

— Меня больше интересует Донелли, — напомнил Кэллаген.

— У нее нет определенного представления о нем, — признался Николлз. — В целом она симпатизирует этому парню, но временами не может избавиться от ощущения, что его окружает какая-то тайна. Денег у него — куры не клюют: он умеет вести дела, ну а про его женщин рассказывать — суток не хватит. Парень быстро находит с ними общий язык.

— Может она кого-либо выделить?

— Да, — сообщил Николлз. — Корину Аллардайс. Наша красотка сходит с ума по Донелли и не скрывает, что ради него она пойдет на все.

— А твоя девушка ничего не сказала о другой богатой клиентке Донелли, ты знаешь, кого я имею в виду?

— Нет, насчет Виолы она ничего не знает, но ей пришлось признать, что Донелли демонстрирует не всех своих красоток. Возможно, у этого малого одна или две неучтенные кобылки в Брайтоне для воскресного променада. В этом деле он своего рода спортсмен…

— Ладно. А теперь скажи, твоя подружка работает по утрам?

— Да, — сказал Николлз. — Она появляется в клубе без четверти десять, обрабатывает поступившую корреспонденцию и проверяет счета предыдущего дня. Донелли появляется только около двенадцати.

Кэллаген взглянул на часы.

— В таком случае попробуй связаться с ней. Попроси ее срочно напечатать что-нибудь для тебя.

— О'кей, — согласился Николлз. — У тебя на примете пишущая машинка, которая нуждается в проверке?

— Угадал, — кивнул Кэллаген. — Я видел анонимное письмо, отправленное Стенхарсту. Оно вполне могло быть напечатано на машинке Донелли.

— О'кей, — повторил Николлз, он подошел к телефону и набрал нужный номер.

Кэллаген вышел в ванную. Из-за закрытой двери до него доносились слова Николлза.

— Хэлло, это ты, малышка? Как твое самочувствие? О'кей… Побольше бы таких ночей… Да, но что делать… После нескольких двойных виски я всегда в форме… Я рад, что тебе это пришлось по вкусу… Одна итальянская графиня, с которой я встречался несколько лет назад, любила повторять в таких случаях… Что, я уже рассказывал тебе об этом? Ну, не буду повторяться. Послушай, не могла бы ты кое-что сделать для меня? Пустяки… Один малый в Брайтоне задолжал мне немного, и мне необходимо напечатать формальное извещение о необходимости возврата денег в течение четырех или пяти дней. С обычной мурой относительно адвоката и всего прочего. Где я нахожусь? «Два монаха» в Алфристауне. Пиши адрес: Уильямсу Стривесу, эсквайру, 1214, Кинг-роуд, Брайтон… «Уважаемый мистер Стривес! Этим письмом я извещаю вас, что если вы не возвратите мне к следующему четвергу 37 фунтов, взятых в долг в июне, то буду вынужден связаться со своим адвокатом на предмет возбуждения против вас официального дела. Искренне ваш…»

Напечатай это для меня, золотце… конечно, необходим и конверт. Оформи по высшему разряду и перешли эти бумаги по моему адресу, когда пойдешь завтракать. Их необходимо подписать и отправить сегодня вечером. Спасибо, дорогая.

Николлз порывисто задышал в трубку, что, по его мнению, должно было создать впечатление непреодолимой страсти, но на деле больше смахивало на дыхание больного астмой кита, выброшенного на сушу. Когда его прокуренные легкие притомились, он продолжал разговор:

— Знай, детка, я все время думаю о тебе. После прошедшей ночи я совсем потерял голову, конечно, мы встретимся. Я позвоню завтра утром… Всего хорошего, дорогая…

Повесив трубку, он подошел к двери ванной и уже нормальным голосом произнес:

— Я договорился, шеф. Она напечатает письмо для меня, оно будет здесь около полудня.

Кэллаген вышел из ванной.

— Винди, бери свою машину и двигай в сторону Лондона. Достань мне хоть из-под земли Фрика, Джона Эллиота, Стивенса и Лулфорда. Лулфорд, по-моему, только что уволился из армии. Надо сделать одну вещь, а эти ребята способны на многое, если задать нужное направление. Дело в том, что 23 августа 1939 года в магистрате на Мэрлос-роуд, в Кенсингтоне, Виола Аллардайс оформила свой брак с человеком по имени Руперт Шэрфем. — Николлз присвистнул.

— Ха! И при этом она умудрилась унаследовать поместье вопреки завещанию! Не так уж плохо для начала. Эта девушка далеко пойдет.

— Слушай дальше, — прервал его Кэллаген. — В начале войны Шэрфем вступил в Королевские Воздушные Силы, так как у него был диплом пилота, но парню не повезло — он попал в плен и, видно, был убит при попытке к бегству где-то в Италии. Пусть ребята проверят эту информацию, а если подкинут что-то новое, за мной не заржавеет, я хочу знать подноготную этого парня. Все, что сохранилось в архивах. Цена не имеет значения, самое главное — скорость.

— Будьте спокойны, — заверил его Николлз.

— Еще вот что, — продолжал Кэллаген, — постарайся встретиться с Эксфордом: у него связи в министерстве авиации. Пусть он достанет полное досье на Шэрфема, а ты снимешь копии со всех документов. И не тяни, Винди.

— Конечно, шеф, вот только незадача: я назначил своей подружке свидание на завтра и не представляю, что с ней будет, если…

— Что будет, то будет, — отрезал Кэллаген. — Умрет от тоски — найдешь новую, а сейчас двигай, куда сказали…

— Работа, прежде всего, — сказал Николлз, разводя руками, но у двери он опять задержался:

— Не помню, кто первый сказал, что разлука заставляет сердца биться быстрее. Очень поэтично. Надеюсь, этот чудак был прав. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то старался за меня, пока я буду бегать по Лондону.

— Сейчас побреюсь и пойду сторожить твою красотку, — с угрозой в голосе пообещал Кэллаген, почти выталкивая своего молодого и ретивого во всех отношениях помощника.

После его ухода Кэллаген закончил одеваться, налил себе в бокал на четыре пальца неразбавленного виски, выпил, поругал себя за скверную привычку пить натощак и налил новую порцию.

С бокалом в руках он уселся в удобное кресло и постарался представить себе Шэрфема, потом Виолу, потом их вместе. Шэрфем мог с одинаковым успехом быть романтичным парнем, потерявшим голову от красоты и обаяния юной девушки и предложившим ей руку и сердце, не спрашивая о ее материальном положении, а мог оказаться опытным хмырем, заранее узнавшим о богатстве Виолы Аллардайс и целенаправленно искавшем знакомства с ней… Учитывая то обстоятельство, что после женитьбы Шэрфем не очень-то рвался к своей молодой жене, предположим второе: он женился ради денег, но парень не подозревал, что с выходом замуж доход Виолы автоматически сокращался до трехсот пятидесяти фунтов в год, ведь условий завещания никто знать не мог, они стали известны только после смерти матери Виолы.

Кэллаген усмехнулся. Нетрудно было представить реакцию Шэрфема, когда в итальянском лагере для военнопленных он получил письмо Виолы, лишавшее ее надежд на богатство.

Зазвонил телефон. Кэллаген узнал голос Патриции, звучавший сегодня вполне жизнерадостно.

— Доброе утро, Слим! Какие задания на сегодня?

— Мадам Икс? — спросил шутливым басом Кэллаген. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно! Жизнь становится удивительной, если рядом такой человек, как вы. Вы — чудо, Слим. В вас есть что-то от Джорджа Рафта или от Кларка Гейбла. Не могу точно сказать.

— Спасибо, Патриция, — поблагодарил Кэллаген. — Однако, если вы не против, я предпочел бы сохранить свою индивидуальность. Теперь о деле… Что нового в «Темной роще»?

— Ничего особенного, — с сожалением вздохнула Патриция. — Разумеется, я помню ваш совет и звоню из автомата, поэтому могу сказать, что у меня сложилось впечатление, что Корина заинтересовалась вами… немного.

— Не может быть, — скромно заметил Кэллаген. — Почему вы так думаете?

— Ну… например, она была необычайно мила со мной сегодня утром. Расспрашивала о вас. Она знает, что вы нашли тело Жерваза. И еще она знает, что вы занялись этим делом. По-моему, ее это встревожило.

— Может быть, она просто любопытна? — предположил Кэллаген.

— Не думаю, — сказала Патриция. — Мне кажется, она хочет поговорить с вами. Ей известно, что вы остановились в «Двух монахах», наверное, она видела вас. Корина пыталась выяснить у меня, чем вы занимаетесь, где бываете, в общем, напрашивается вывод, что она ищет встречи с вами. Я словно ненароком проболталась, что около полудня вы обычно отправляетесь по Харстмонс-роуд в трактир «Корона», чтобы выпить рюмку-другую. Или она будет в трактире в указанное время, или я пока ничему у вас не научилась.

— Отличный ход, Патриция, — одобрительно рассмеялся Кэллаген.

— Тогда я скажу еще одну вещь, Слим: если вам придется разговаривать с Кориной, не увлекайтесь и не забывайте об осторожности, помните: она красивая гадюка.

— Я буду, осторожен, — пообещал Кэллаген. — Но объясните, чего я должен опасаться?

— Как чего, Слим? — всполошилась Патриция. — Да в ней хитрости и изобретательности больше, чем у целого вагона мартышек! Кроме того, она очень красива и умеет быть дьявольски обаятельной. Если она захочет соблазнить кого-то, думаю, ей это раз плюнуть. Мне кажется, — продолжала она светским тоном, — в ней есть что-то от Ингрид Бергман в фильме «Сундук из Саратоги». Не знаю, видели ли вы его, но Ингрид там действительно неподражаема — необычайно привлекательна и в высшей степени соблазнительна.

— Я учту все это и буду начеку, — поблагодарил Кэллаген. — Кстати, как поживает мисс Ваймеринг?

— Насколько я могу судить, вполне нормально. Да и все наше семейство чувствует себя неплохо.

— Вот и хорошо, — сказал Кэллаген, — а что сегодня собиралась делать Корина?

— Если не ошибаюсь, она хотела отправиться в Брайтон. Она обычно выезжает около полудня и возвращается к обеду. Я нередко задумывалась над тем, где она бывает? Корина объясняет свое отсутствие любовью к автомобильным прогулкам.

— Если сестра уедет сегодня, оставьте зеленую калитку открытой, чтобы в случае необходимости я мог проскользнуть незаметно.

— Превосходно, — сказал Патриция, обрадованная тем, что может чем-то помочь детективу. — Мы сегодня еще увидимся, Слим?

— Только не с утра, — ответил Кэллаген. — Это удовольствие я приберегу на вторую половину дня. Итак, если Корина уедет, оставьте калитку открытой.

— Это понятно. А что еще?

— Достаточно на сегодня, а то скоро мне самому нечего будет делать, — засмеялся Кэллаген.

Патриция попрощалась и повесила трубку. Кэллаген готов был поклясться, что он ее разочаровал.

Было чуть больше полудня, когда Кэллаген свернул с пригородного шоссе и зашагал по изуродованному колесами автомашин проселку, ведущему к трактиру «Корона». Оправдается ли прогноз Патриции? Кэллаген не сомневался, что если Корина действительно стремится встретиться с ним, то лишь по одной из двух причин: либо ей было необходимо что-то узнать от него, либо она решила заставить его поработать в свою пользу. Интерес к себе как к мужчине со стороны Корины Кэллаген полностью отвергал.

По мнению детектива, ближе к истине было предположение о том, что красавица остро нуждается в какой-то информации.

Он вошел в длинную комнату с низким потолком, подошел к стойке в углу и заказал двойное виски с содовой, С бокалом в руке Кэллаген направился к окну.

— Доброе утро, мистер Кэллаген, — прозвучал рядом с ним приятный, голос.

Кэллаген обернулся: Корина сидела у окна, скрытая от него выступом балки. Ее выразительное лицо, обращенное в его сторону, светилось лучезарной улыбкой.

Кэллаген снял шляпу и поклонился, одновременно отметив, что место выбрано Кориной со знанием дела: завсегдатаи предпочитали другой конец зала.

— Доброе утро, мисс Аллардайс, — сказал он. — Очень рад вас встретить здесь. Сказать вам правду, я как раз думал о встрече с вами.

— Какой приятный сюрприз. Если не секрет, почему?

Кэллаген оценивающе взглянул на свою собеседницу: Корина была полной противоположностью Виолы. И какой противоположностью! Великолепные черные волосы и огромные зеленовато-серые глаза производили сильное впечатление, но кроме красоты было еще нечто, чего и в помине не было у Виолы. Говоря грубо, это было желание сразить мужчину наповал, вызвать в нем вожделение. Об этом свидетельствовала и некоторая экстравагантность одежды. Легкое меховое полупальто из шкуры снежного барса было большой редкостью и выглядело очень эффектно, а цвет бархатного платья повторял цвет глаз. Даже искушенному человеку было непросто отыскать хотя бы малейший дефект в блестящей внешности Корины и в ее одежде. Кэллаген сказал почти искренне:

— Я и раньше слышал о вас, как об очень интересной девушке, но не мог ожидать, насколько реальность превзойдет воображение.

Корина удовлетворенно рассмеялась.

— Вы очень любезны. Не скрою, что, когда я впервые услышала о вас, моим первым ощущением было чувство страха, а теперь, когда вы так близко, я совершенно не боюсь вас. Вы очаровательны. Садитесь сюда и давайте выпьем за знакомство.

— Спасибо за приглашение, — сказал Кэллаген, усаживаясь рядом с ней на дубовую скамью.

— Какая приятная неожиданность, что вы оказались здесь сегодня, — продолжала Корина. — Я собиралась поговорить с вами с тех пор, как узнала, что вы появились в наших краях, но не отваживалась. Давайте сделаем это сегодня, если у вас нет возражений.

— Какие могут быть возражения, — галантно отвечал Кэллаген, — я с удовольствием выслушаю вас.

— Тогда я хотела бы узнать, действительно ли вы работаете на нашу семью? Если вы сейчас не очень заняты, я хотела бы попросить вас выполнить небольшую работу лично для меня.

— С удовольствием, — ответил Кэллаген. — Что конкретно я могу для вас сделать?

«Чертовски обаятельна и умна, подумал Кэллаген. Она не тратит лишних слов, а переходит прямо к делу. Можно не сомневаться: все, что она скажет, будет очень правдоподобно. Корина — достойный противник!»

Она повернулась к нему и положила свою маленькую руку на его плечо, словно желая показать, что ищет его поддержки.

— Вы внушаете мне симпатию, и я чувствую, что могу доверять вам. Мои близкие утверждают, что я очень импульсивна и принимаю решения слишком опрометчиво. Вероятно, они правы, однако сейчас я чувствую, что поступаю правильно.

— Вы очень добры, — сказал Кэллаген. Он сделал глоток виски и закурил сигарету. — Но прежде, чем вы начнете свой рассказ, я хочу предупредить вас. Старая поговорка гласит, что нельзя лгать врачу, своему адвокату и управляющему банком. Со своей стороны, я добавил бы сюда и частного детектива.

Последние слова он сопроводил одной из самых очаровательных своих улыбок.

— Об этом можно не говорить, — улыбнулась в ответ Корина, — у меня и в мыслях не было ничего подобного. Да я и не смогла бы лгать вам: разве вы не знаете, что в вас есть нечто такое, что поневоле располагает к искренности?

Кэллаген промолчал.

«Еще пара минут, — подумал он, — и она начнет незаметно внушать мне мысль, что я единственный человек в мире, которому можно довериться. И черт меня побери, если она не сумеет подать все так, что я начну верить в это. Патриция была права: Корина обойдет на скачках всех конкурентов».

— То, что я собираюсь сообщить вам, — продолжала Корина, — разумеется, не подлежит огласке. Я хочу попросить вас об одной услуге. Может быть, это будет просто, а может быть — нет. Я знаю, что это в ваших силах. У меня нет сомнений в ваших способностях, поэтому с самого начала я оговорю самую высокую ставку для оплаты ваших услуг, согласны?

— Благодарю вас. Разумеется, я согласен, — улыбнулся Кэллаген, — конечно, при условии, что я смогу выполнить эту работу.

— Тогда перейдем к делу. Вам известно, что в тот самый вечер, когда мой отчим попытался дозвониться в вашу контору, у нас произошел инцидент, — голос Корины был четок и спокоен. — Полковник Стенхарст был при жизни достаточно старомодным и, не побоюсь этого выражения, весьма ограниченным человеком. В его представлении Виола и я были, вероятно, чем-то вроде двух искательниц приключений, склонных проводить все свое время в обществе сомнительных людей. Вы слышали об этом?

— В самых общих чертах, — сказал Кэллаген.

— Надо сказать, мой отчим вел себя не самым достойным образом. Например, он угрожал установить наблюдение за Виолой и за мной. После обеда, когда он поднялся в свой кабинет, я случайно оказалась в холле и услышала, как кто-то поднял трубку параллельного аппарата. Я догадалась, что это отчим, выполняя свою угрозу, звонит в детективное агентство. — При этих словах она одарила Кэллагена обворожительной улыбкой. — Он действительно пытался связаться с вами.

— Почему вы так решили? — осведомился Кэллаген.

Она одарила его еще одной улыбкой.

— Признаюсь, что какой-то бес толкнул меня поднять трубку и подслушать. Таким образом я услышала разговор полковника с вашим ассистентом. Особенно меня заинтересовало то, что отчим говорил о каком-то письме…

— Эти слова пробудили ваше любопытство?

Корина кивнула. Она встала, взяла со стола пустые бокалы и направилась к стойке. Ее движения были легкими и грациозными. Минуту спустя она вернулась.

— Я взяла себе двойной мартини, а вам повторила двойное виски с содовой, — сказала она. — Давайте выпьем за мое предложение отбросить официальность, называйте меня просто Кориной. С вашего позволения я тоже буду звать вас по имени. Такое обращение создает впечатление длительного знакомства и облегчает разговор.

— Вполне согласен с вами, Корина. Меня зовут Слим.

— Прекрасное имя, — заметила она, — звучит очень мило. Итак, Слим, на чем я остановилась? Ах да, на письме. Услышав о нем, я была чрезвычайно, заинтригована. Почту в наш дом обычно доставляют во второй половине дня и разносят по комнатам, поэтому каждый имеет возможность просмотреть свою корреспонденцию, пока переодевается к обеду. Но в этот день почтальон опоздал, и Саллинс, наш дворецкий, оставил письма на столике в холле. Отчим, по-видимому, успел взять письмо, когда шел к себе, во всяком случае на столике я его не видела. Услышав о письме, я, естественно, связала его с ссорой за обедом и угрозами установить наблюдение за Виолой и мной. Вы меня понимаете, дорогой Слим?

— Да, да, — кивнул Кэллаген, невольно вновь восхищаясь ее умом и предусмотрительностью.

«Она сообщает мне ровно столько фактов, сколько необходимо, чтобы я верил ей в дальнейшем»,— сказал он себе.

— Меня возмутило намерение Жерваза обсуждать с кем бы то ни было личные дела, и я решила, что должна узнать содержание письма, так как допускала, что в нем может содержаться нечто такое, о чем Виоле и мне следует знать.

Ее голос стал мягче и нежнее.

— Ради того, чтобы спасти Виолу, я готова на все, решительно на все, — произнесла Корина и замолчала.

— Продолжайте же, — сказал Кэллаген, — ваша история необычайно интересна.

— Первое, что мне необходимо было сделать, — помешать отчиму говорить с вами по телефону. Пришлось перерезать телефонные провода, — Корина улыбнулась виновато и вместе с тем лукаво, как ребенок, уверенный, что ему все простят, и продолжала:

— Только после этого я почувствовала себя в относительной безопасности и могла подумать о том, что еще нужно предпринять.

— Не сомневаюсь, — вставил Кэллаген. — У вас появилось время на размышления.

— Да, дорогой Слим, — благодарно согласилась Корина. — Как хорошо, что вы все понимаете с полуслова. Мне требовалось время на размышление.

— Вы ограничились только этим, я имею в виду манипуляцию с проводами, или предприняли другие шаги, чтобы помешать отчиму связаться со мной? — спросил ровным голосом Кэллаген.

Она с недоумением взглянула на него широко раскрытыми зеленовато-серыми глазами, прозрачными и невинными.

— Конечно, Слим, а что я еще могла предпринять? — Кэллаген согласился, что других вариантов, пожалуй, не было.

— Второе, что я должна была сделать, — ознакомиться с письмом. Я подождала, пока в доме все уснут, а потом пробралась в кабинет полковника, решив найти письмо во что бы то ни стало. Мне повезло: оно лежало в ящике для писем на рабочем столе Жерваза. Когда я его прочла, то испытала настоящий шок. Я была настолько потрясена, что всю ночь не могла заснуть.

— Это оказалось настолько серьезно?

— Не то слово, Слим. Не знаю, слышали ли вы что-нибудь о завещании нашей матери, но смысл его заключается в том, что любая из дочерей, выходящая замуж, теряет все права на наследство, помимо ежегодного содержания в триста пятьдесят фунтов. Виола, естественно, была наследницей как старшая по возрасту, но никто из нас не подозревал, что она уже была замужем.

— Господи, — воскликнул Кэллаген, — неужели это правда?!

— Во всяком случае, так утверждал автор письма. Видите ли, это было анонимное письмо, подписанное «Друг семьи» и сообщавшее, что Виола вышла замуж еще в 1939 году. Следовательно, с той поры в нарушение условий завещания она пользовалась наследством, принадлежащим по праву мне.

Кэллаген присвистнул.

— Неприятная история, — сказал он.

— Отвратительная, — согласилась Корина. — Совершенно не похоже на Виолу, не так ли? Неудивительно, что Жерваз был взбешен и бросился искать частного детектива, готового заняться этим делом.

— Что же, по-вашему хотел выяснить полковник, Корина? — спросил Кэллаген.

Она пододвинулась к нему поближе.

— Для меня совершенно очевидно, что он хотел поскорее выяснить, кто написал письмо, потому что опасался скандала, абсолютно неизбежного, если бы содержание письма стало известно. Естественно, он решил сначала проверить достоверность приведенных сведений, а затем найти автора письма. Только в этом случае у него оставалась надежда избежать скандала.

— Предположим, что сведения подтвердились и автор найден. Что, по-вашему, в таком случае предпринял бы полковник?

— Я могу только догадываться, — пожала плечами Корина, — но скорее всего он попытался бы купить молчание автора письма, дабы побыстрее замять это дело. Скандалы отчим не любил.

— Но такой финал вряд ли бы устроил всех, — усмехнулся Кэллаген. — В конце концов, как бы полковник ни относился к вам, он не мог лишить вас законного права на наследство. Раз уж Виола вышла замуж, права на поместье по закону переходят к вам.

— Вы ошибаетесь, дорогой Слим, — сказала Корина. — Разве вы не понимаете, что я так люблю Виолу, что готова простить ей все и удовлетвориться существующим положением вещей.

— Допустим, — согласился Кэллаген, — но полковник ничего об этом не знал, не так ли? А вам самой не приходило в голову, что Виола могла выйти замуж? Я имею в виду — до того, как вы увидели письмо?

Корина покачала головой и округлила глаза.

— Никогда, Слим. Разве такое, может прийти в голову ни с того ни с сего?

— Пожалуй, — признал Кэллаген. — И нетрудно представить, как эта новость взволновала вас.

— Как хорошо, что вы меня понимаете, — прошептала Корина. — По-моему, здесь кроется какая-то романтичная история.

Корина вздохнула.

— Но все равно я не нахожу себе места после того, как прочла Это проклятое письмо, потому что ужасно беспокоюсь за Виолу.

— Вы рассказали ей о письме?

— Что вы! — воскликнула Корина. — Я решила, что не должна тревожить сестру из-за письма какого-то негодяя. В конце концов совершенно ясно, что раз Виола все эти годы жила вместе с нами, то между нею и ее мужем существовали серьезные разногласия.

Кэллаген понимающе кивнул.

— Может быть, все бы уладилось, но на следующий день полковник покончил с собой…

— Да, — печально подтвердила Корина. — Это было ужасно, но я могу понять его: старый чудак, всю жизнь избегавший даже намека на скандал, вряд ли был способен пережить подобное. Бедный, бедный Жерваз…

Крупная слеза скатилась по ее щеке. Корина аккуратно вытерла ее маленьким надушенным носовым платком.

— И что вы теперь собираетесь делать? — спросил Кэллаген.

— Спасать сестру. Узнав о смерти полковника, я поняла, что помочь Виоле могу только я. Я рассуждала примерно так: Жерваз не смог поговорить с вами о письме, так как я перерезала провод, никто из членов семьи тоже не знает о нем. Следовательно, содержание письма известно троим — Жервазу, который уже мертв, автору письма и мне. Если я успею забрать его из комнаты, то никто о нем и не узнает. К счастью, письмо находилось на том же самом месте, я взяла его, и оно до сих пор у меня. Никто не знает о письме, Слим.

— Кроме вас и его автора, — уточнил Кэллаген.

— Правильно, — кивнула Корина. — Моя просьба и заключается в том, чтобы вы отыскали его и помешали ему компрометировать Виолу. Письмо со мной, оно отпечатано на машинке, на конверте штемпель Брайтона. Слим, дорогой, отыщите автора письма! Тогда Виола будет в безопасности, а ко мне вернется покой.

— У вас имеются какие-нибудь соображения? — поинтересовался Кэллаген. — Кто мог быть автором письма?

Корина печально покачала головой и задумалась. Минуту спустя она сказала:

— Конечно, это только догадка, но есть один человек, которого я подозреваю. Это владелец клуба недалеко от Брайтона, его имя — Люсьен Донелли. Несколько раз, когда я бывала в клубе вместе с Виолой, мне приходило в голову, что это коварный человек, способный на любую пакость. Когда я увидела письмо, то против воли подумала о нем… Возможно, я слишком доверяю своей интуиции… Что вы думаете об этом, Слим?

— Трудно сказать, — ответил Кэллаген, — но любая зацепка лучше, чем ничего. Дайте мне письмо, Корина.

Она достала письмо и протянула Кэллагену. Внимательно прочитав его, он положил письмо в конверт, который сунул в карман.

— Первым делом я попытаюсь установить, где отпечатано письмо, — сказал Кэллаген, — хотя это весьма деликатная работа.

— Я не сомневаюсь, что вы справитесь с ней, Слим. Мы найдем негодяя и поможем Виоле.

— Поможем ли? — усомнился Кэллаген. — Каким образом?

— Мы придумаем что-нибудь, должны придумать. Но сначала надо убедиться в справедливости наших подозрений.

Она поднялась с места.

— Мне пора, Слим. Меня ждут. Если вам понадобится найти меня, позвоните в «Темную рощу». Скажите, что звонят из «Уоннеса», из Брайтона. Это местный магазин, где я делаю покупки.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — пообещал Кэллаген.

Корина достала второй конверт.

— Здесь немного денег, Слим. Чтобы было с чего начать. Если потребуется, дайте мне знать… До встречи.

Она вышла, и Кэллаген услышал шум отъезжающего автомобиля.

Детектив подошел к стойке и заказал двойное виски с содовой. Поставив бокал на столик, он открыл второй конверт: внутри находилось пятнадцать пятифунтовых банкнот.

Кэллаген ухмыльнулся.

— «Ну и дела, — подумал он. — Ну и дела, черт меня подери!

Кэллаген свернул с Хай-стрит в сторону Хэнтовера. Полуденное солнце только начало припекать, и он наслаждался прохладным ветерком и прелестным сельским пейзажем, который навевал мечты об отдыхе на природе. Увы, думать об отпуске было рановато — он пока мало продвинулся в расследовании и его клиентке грозили серьезные неприятности, впрочем, слово «неприятности» не очень подходило к обозначению того, что грозило Виоле Аллардайс.

Чего же добивался автор анонимного письма? Кэллаген вновь и вновь пытался реконструировать ход его мыслей, но не мог найти никакой логики. Неужели все было просто, как устройство умывальника: он всего-навсего хотел осложнить жизнь Виолы?

Как тогда он должен был поступить, узнав, что полковник Стенхарст, которому он передал информацию, умер? Очевидно, сообщить сведения, находившиеся в письме, другому лицу. Но кому? Насколько легче была бы жизнь, если бы на все возникающие вопросы можно было так же просто получить ответы, как и поставить их!

Кэллаген попытался посмотреть на дело с другой стороны, предположив, что автором письма двигало не желание насолить Виоле, а меркантильные соображения, что, по его мнению, было более вероятно. Допустим, размышлял детектив, что автором письма является Донелли. Что о нем известно? Хитрый, умный, храбрый человек, к тому же в данный момент уверен в неуязвимости своей позиции, поэтому держится очень независимо. К сожалению, Кэллаген не до конца понимал, что связывает Донелли с Кориной.

Подружка Николлза утверждает, что Корина без ума от Донелли и готова для него сделать все возможное. Тогда зачем же Корина подставила любимого человека под удар, высказав детективу подозрения, что Донелли является автором анонимного письма? Хотела, чтобы детектив подтвердил или опроверг ее подозрения, так как не могла сделать это сама? Допустим, что ее подозрения верны, как она себя поведет?

Вопросы, вопросы… Придется немало поработать, чтобы ответить на них. Все-таки главный вопрос сейчас — это мотивы, которыми руководствовался Донелли, отправив письмо, если, конечно, это сделал он.

На первый взгляд ответ напрашивался сам собой: лишить Виолу права на владение деньгами и усадьбой, в результате чего Корина станет намного богаче, чем сейчас. Но мог ли Донелли рассчитывать на то, что получить деньги от Корины будет проще, чем от Виолы? Вряд ли! Корина могла оказаться куда более несговорчивой, чем Виола, которая худо-бедно до сих пор платила по первому требованию.

Зеленая калитка была не заперта, и Кэллаген через нее вошел в сад. На знакомой тропинке, покрытой гравием, его уже ждала Виола. Подойдя ближе, Кэллаген снял шляпу и приветствовал ее.

— Я еле дождалась вас, — призналась Виола. — Бездействие начинает угнетать меня. Виола медленно прошла в глубь сада, Кэллаген следовал за ней.

— Насколько я понимаю, — продолжала она, — условия завещания в сумме со сведениями, сообщенными в письме, позволяют подозревать меня в убийстве отчима. После того, как Жерваз узнает о моем замужестве, между нами происходит ссора, в результате которой я убиваю его. Примерно так это должно звучать в устах обвинения, не так ли?

— Приблизительно так, — согласился Кэллаген. — Но ведь вы не виделись с полковником после возвращения из Лондона, поэтому я не могу представить, когда вам удалось бы убить его.

— Очень мило с вашей стороны пытаться успокоить меня, но, к сожалению, никто не знает, что я не встречалась с Жервазом. Как я уже говорила, после приезда из Лондона я отправилась прогуляться в парк, но меня никто не видел, поэтому некому подтвердить мое алиби. Доказать, что у меня были основания желать смерти полковника, гораздо легче.

— Не впадайте в панику, — мягко сказал Кэллаген и ободряюще улыбнулся Виоле. — Давайте не будем понапрасну терзаться по поводу вашего алиби на момент смерти. Вы не убивали его, этого достаточно.

— Приятно слышать ваши слова, — горько усмехнулась Виола. — Что же вы собираетесь предпринять, чтобы заставить поверить в это полицию?

— Прежде всего, меня интересует, был ли у вас инспектор Гринголл? Какие вопросы он задавал? Расспрашивала ли полиция кого-нибудь еще?

Виола покачала головой.

— Следствие снова отложено — больше мне ничего не известно.

«Несомненно, это работа Гринголла, — подумал Кэллаген. — Его не удовлетворяет ход расследования, и он продолжает собирать факты».

Вслух он сказал:

— Пока вам не о чем беспокоиться, я абсолютно уверен в этом.

— Хотелось бы надеяться, но, к сожалению, мне кажется, что неприятности только начинаются. Больше всего меня настораживает поведение Корины. Оно просто ставит меня в тупик.

— Не думайте о ней и ничего не предпринимайте без консультации со мной, — предостерег Кэллаген, — а сейчас помогите мне найти Саллинса.

— Должно быть, он у себя в комнате, — предположила Виола. — Поднимитесь по парадной лестнице. Комната Саллинса расположена справа от холла. В это время он обычно отдыхает.

— Благодарю. Надеюсь скоро увидеться с вами, — сказал детектив и зашагал к дому.

Саллинс лежал на постели, когда Кэллаген открыл дверь. Он выглядел усталым и очень старым. Рядом с ним на туалетном столике лежали карандаш и листок бумаги.

— Не вставайте, Саллинс, — с порога сказал Кэллаген. — Отдыхайте, у вас очень усталый вид. Я задам лишь несколько вопросов.

— Да, сэр, — ответил старый слуга, — должен признаться, я немного устал. Никак не могу справиться с собой, сэр. Все это так ужасно и неожиданно…

Кэллаген кивнул.

— Полиция уже допросила вас, не так ли?

— Они были очень внимательны ко мне, сэр, но боюсь, что я мало чем помог им. Мне почти нечего было сказать.

— Вы и не подозреваете, Саллинс, как много выводов может сделать полисмен даже из одной подсказанной детали. Как вам понравился инспектор Гринголл?

— В высшей степени достойный джентльмен, сэр, — сказал старый слуга. — Очень любезный и тактичный. Полагаю, он склонен думать, что полковник покончил жизнь самоубийством. Ужасная вещь, сэр, но я, скорее, готов поверить в это, чем в то, что кто-то убил его.

Кэллаген усмехнулся: он ни на минуту не сомневался в том, что Гринголл не верил в возможность самоубийства, поэтому пустил в ход все свое очарование, чтобы выведать что-нибудь у дворецкого. Что удалось узнать Гринголлу?

— Послушайте, Саллинс, — начал Кэллаген, — не могли бы вы вспомнить, каковы были ваши действия после того, как вы встретили меня в саду и сообщили о смерти полковника? Вы сразу позвонили в полицию или сначала сообщили кому-нибудь из членов семьи о случившемся?

— Я все рассказал мисс Ваймеринг, сэр, — сказал Саллинс. — Я как раз шел к телефону, когда увидел ее на площадке парадной лестницы. Мисс Ваймеринг — храбрая женщина. Она решила немедленно отправиться в пагоду, чтобы узнать, можно ли как-то помочь полковнику. Когда она ушла, я позвонил в полицию.

— Непонятно, как я мог разминуться с ней, — задумчиво произнес Кэллаген. — Если она сразу пошла к пагоде, она не могла пройти мимо меня.

— Она пошла другой дорогой, сэр, — объяснил Саллинс. — Во время нашего разговора она стояла на верхней площадке, потом повернулась и прошла коридором второго этажа. Она должна была выйти в сад через черный ход и пройти к пагоде по другой тропинке.

— Теперь понятно, — сказал Кэллаген. — И после этого вы позвонили в полицию?

— Да, сэр. Сразу после этого.

— Благодарю вас, Саллинс. Всего хорошего. — Кэллаген вышел из комнаты, осторожно прикрыл за собой дверь и медленно спустился по лестнице.

«По-прежнему топчусь на одном месте, — рассердился он на себя. — Каждый раз кто-то опережает меня, а это до добра не доведет».

Кэллаген уже собирался выйти из дома, когда голос Патриции, прозвучавший с верхней лестничной площадки, остановил его. На этот раз девушка была одета в скромное домашнее платье. В этом наряде и без косметики она выглядела совсем ребенком.

— Спускайтесь вниз, Патриция, — сказал Кэллаген. — Я хочу поговорить с вами.

Патриция послушно начала спускаться, когда ей осталось пройти две или три ступеньки, она остановилась и взглянула на детектива преданным взглядом.

— Слим, — мягко сказала она, — вы так милы, что я все время думаю о вас.

— Приятно слышать, — улыбнулся Кэллаген. — А теперь скажите, Патриция, спрашивал ли кто-нибудь из полицейских, где была Виола в момент смерти полковника?

Патриция покачала головой.

— Я полностью разочаровалась в них, Слим, — заявила она. — Их практически ничего не интересовало. С равным успехом на моем месте мог быть любой деревенский идиот, не ведающий, что творится у него под носом.

— Бог с ними, — примирительно сказал Кэллаген. — Теперь скажите, можно ли откуда-нибудь из дома видеть тропинку, ведущую от калитки к подъезду? Ту, на которой мы с вами встретились?

— Да, прямо из окна моей спальни! Хотите взглянуть?

— Нет, спасибо. А припоминаете ли вы, — заговорщицким тоном произнес Кэллаген, — что видели Виолу, идущую по тропинке в тот день, когда умер ваш отчим, в промежутке между семью пятнадцатью и семью тридцатью вечера. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, Слим, — протянула Патриция.

Она спустилась по ступенькам, все еще разделявшим их, и подошла к нему совсем близко.

— Неужели вы думаете, что кто-то может заподозрить Виолу? — ее голос дрожал от подступивших слез.

— Пока я ничего не думаю, — успокоил девушку Кэллаген, — но нужно быть готовым ко всему. В любом случае я предпочитаю иметь лишний туз в рукаве. Вы сможете повторить, когда и где видели сестру?

— Конечно, Слим, — сказала она. — В день смерти Жерваза из окна моей спальни между семью пятнадцатью и семью тридцати я видела, как Виола шла от дома по тропинке, ведущей к калитке. Я это помню совершенно точно.

— Хорошо, — одобрил Кэллаген, — кстати, спасибо за организацию встречи с Кориной. Произошел небольшой, но содержательный разговор.

— Как интересно! Не правда ли, она очень красива и умна? Что она хотела от вас? Пыталась соблазнить?

— К сожалению, нет, — засмеялся Кэллаген. — Зато уговорила работать на нее.

— Вот это да! — воскликнула Патриция. — Кто бы мог этого ожидать?! Вы работаете на Корину — ну и дела!

— Послушайте, Патриция, — сказал Кэллаген, — вы должны мне помочь. Мне не очень нравится вести дела за спиной у Виолы, но, боюсь, этого не избежать. Если я посвящу ее в свои планы, то не исключено, что она испортит мне весь сценарий, потому что совершенно бесхитростна и доверчива, к тому же и нервы у нее пошаливают…

— Я знаю, — Патриция энергично кивнула. — Что я еще должна сделать?

— Вы знаете номер счета Виолы? Случалось ли вам получать для нее деньги?

— Много раз, — ответила Патриция.

— Тогда слушайте задание. Зайдите завтра утром в банк и скажите, что Виола потеряла несколько банкнот из последнего получения. Узнайте, сохранились ли в банке записи с номеров этих банкнот. Если да, запишите их. И постарайтесь, чтобы Виола ничего не узнала.

— Хорошо, — сказала Патриция. — Я знаю кассира, он простой парень, поэтому ручаюсь, что он ничего не заподозрит, Это как раз такое дело, какое можно поручить только мне.

— Если узнаете номера, запишите их, положите в конверт и оставьте у администратора в «Двух монахах». Попытайтесь сделать это с утра, но, ради Бога, будьте осторожны и не навлеките на себя подозрений!

— О'кей, шеф! Считайте, что номера у вас в кармане, если, конечно, они записаны.

— Честное слово, не знаю, что бы я делал без вас, — вполне искренне сказал Кэллаген. — До встречи, Патриция.

Он вышел через боковую дверь, а девушка посмотрела ему вслед и глубоко вздохнула.

Пожалуй, она была влюблена, но не так, как это бывало с ней много раз прежде. Это была большая, ни с чем не сравнимая любовь. Хорошо будет сидеть в своей уютной комнате и, доедая вчерашние конфеты, думать об этом необыкновенном человеке.

Около шести вечера Кэллаген сидел в пустом баре и разглядывал старую спортивную афишу, висевшую на противоположной стене. Афиша принадлежала тем прекрасным далеким временам, когда существовали только полицейские с Боу-стрит. Не было ни полицейских лабораторий, ни частных детективов, ни хитроумных инспекторов…

Это был метод Гринголла, с которым Кэллаген уже не раз сталкивался. Он заключался в том, чтобы заставить свидетеля все время думать о происшедшем, так как перед его глазами все время находились карандаш и лист бумаги со значком полицейского управления в верхнем левом углу. Саллинс добросовестно вспоминал и записывал все, приходящее в голову, на эту бумагу, которую нельзя было подменить, если бы кому-то не понравились эти записи.

Кэллаген допил виски и направился к себе в номер, но задержался у полки для писем — он обнаружил здесь конверт на имя Николлза с напечатанным на машинке адресом и телеграмму.

Кэллаген забрал корреспонденцию, поднялся в номер, уселся в кресло и вскрыл письмо от подружки Николлза. В конверте лежал листок машинописного текста.

Кэллагену достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что анонимное письмо, полученное полковником Стенхарстом, было отпечатано в «Марден-клабе» на той же машинке.

Итак, подозрения Корины оправдались: Донелли оказался той самой иголкой в стоге сена, которую подрядился искать Кэллаген. Он спровоцировал скандал, стоивший полковнику жизни, и, по-видимому, не собирался останавливаться на достигнутом.

Кэллаген закурил сигарету, взял телеграмму, отправленную Николлзом, и прочел ее.

Кэллаген поднялся с места и вновь начал мерить шагами комнату, рассеянно мусоля потухшую сигарету. Итак, портрет Шэрфема вполне ясен: провинциальный бонвиван с красивой физиономией, с хорошими манерами и средствами, полученными от дам, которых он одаривал своей любовью. Но для Виолы — красавец с романтичной профессией пилота, умный и бескорыстный. Неудивительно, что этот опытный авантюрист легко поймал в свои сети нашу птичку… Женщины есть женщины: они не требуют досье на своего избранника и редко интересуются источником его благосостояния.

Кэллаген пожал плечами.

Он поднял телефонную трубку и набрал номер своего агентства в Лондоне. Через несколько секунд он услышал голос Эффи Томпсон.

— Хелло, Эффи, — сказал Кэллаген. — Как идут дела?

— Все хорошо, мистер Кэллаген, благодарю вас, — ответила Эффи. — Надеюсь, у вас тоже все в порядке?

— Более или менее. А теперь возьмите свой блокнот, Эффи, и запишите следующее…

— Одну минуту, — попросила Эффи и, достав принадлежности, сообщила о своей готовности.

— Свяжитесь по телефону с Кейптауном, Южная Африка, — диктовал Кэллаген. — Сделайте срочный вызов, в этом случае вас должны соединить в течение трех-четырех часов, и попросите Джона Фрике. Его адрес в записной книжке. Если его не окажется на месте, передайте мою просьбу его жене Элеоноре: любой ценой получить для меня возможно более полную информацию о деятельности Руперта Шэрфема, работавшего в 1938 году учителем танцев и платным танцором в заведении под названием «Роузхилл Данс Холл» в Кейптауне. Скажите ему, чтобы не стеснялся в расходах, и напомните, что он в некотором смысле остается моим должником. Он поймет, что я имею в виду. Пусть разобьется в лепешку, но добудет для меня эти материалы и незамедлительно свяжется с вами. Все понятно?

— Конечно, мистер Кэллаген, — ответила секретарша. — Я немедленно займусь этим.

— Благодарю, Эффи, — сказал Кэллаген и повесил трубку.

Швырнув окурок в камин, он закурил новую сигарету и возобновил свою ходьбу по комнате.

Прошло примерно полчаса. Кэллаген был настолько погружен в свои мысли, что не услышал стука в дверь. Случайно подняв голову, детектив увидел, что на пороге стоит старший инспектор Гринголл. На его лице играла улыбка, в руках он держал свою неизменную коричневую фетровую шляпу. Некоторое время они внимательно смотрели друг на друга.

— Хэлло, Слим, — сказал Гринголл.

— Какой приятный сюрприз, — отозвался Кэллаген. — Входите, Гринголл. Чем могу быть полезен?

Гринголл аккуратно закрыл за собой дверь, бросил шляпу на столик и уселся на стул.

— Я в затруднении, Слим, — начал Гринголл. — Не знаю, сможете ли вы мне помочь, может быть, дадите какой-нибудь совет.

— Вы достаточно хорошо меня знаете, — сказал Кэллаген. — Я всегда готов к вашим услугам. С чего начнем?

— Много неясностей с показаниями свидетелей, в частности, Саллинса, дворецкого из «Темной рощи». Для старика случившееся было сильным ударом, поэтому он мог что-нибудь напутать…

— В чем конкретно вы сомневаетесь? — спросил Кэллаген.

— Дело в том, — пояснил Гринголл, — что когда я показал ему фотографию тела полковника — одну из тех, что мы сделали, прибыв на место, — старик сильно удивился.

— Что же его удивило?

— Видите ли, обнаружились кое-какие неувязки. Я бы сказал, что они полностью меняют положение дел…

— Это интересно, — заметил Кэллаген. — Каким образом?

— Они показывают, что мы опоздали, — сказал Гринголл. — К моменту нашего появления тело полковника находилось уже не в том положении, в каком его нашел Саллинс. Старик был просто ошарашен, увидев носовой платок в руке полковника. Он твердо убежден в том, что, когда он обнаружил тело, в руке полковника ничего не было. В то же время он заявил, что видел другой платок, находившийся рядом с телом. Наконец, по его мнению, пистолет лежал на некотором расстоянии от трупа, а не рядом с ним, как на фотографии.

— Он уверен в своих показаниях? — Гринголл утвердительно кивнул.

— Вполне. Более того, я склонен верить ему, что рождает у меня определенные сомнения в отношении вашего предполагаемого клиента.

— Могу я узнать, почему? — поинтересовался Кэллаген.

— Ну, судите сами, Слим. Обнаружив труп, Саллинс поспешил домой. По дороге он встретил вас и рассказал о смерти полковника. Вы, в свою очередь, пошли взглянуть на тело, а Саллинс вернулся в дом. Заметив мисс Ваймеринг, стоявшую на верхней площадке лестницы, он рассказал о случившемся ей. После этого мисс Ваймеринг, пройдя по коридору второго этажа, спустилась вниз и через черный ход вышла в сад. Таким образом по меньшей мере три человека побывали у трупа до прибытия сотрудников местной полиции, остававшихся на месте происшествия до нашего приезда. Больше никого в пагоде не было. Вывод напрашивается сам собой, не правда ли?

— Не слишком ли рано делать выводы? — спросил Кэллаген. — Вы же сами признаете, что не располагаете достаточным количеством фактов.

— Тем не менее, вывод, что по каким-то причинам, известным лишь ей, мисс Ваймеринг сдвинула с места оружие, вложила платок в руку полковника, предварительно стерев с рукоятки отпечатки пальцев, и убрала другой носовой платок, замеченный Саллинсом, напрашивается сам собою. Все это могла сделать только она. Не могу же я подозревать вас, Слим: слава Богу, вы абсолютно незаинтересованный человек.

— Я согласен с вами, — сказал Кэллаген, — только непонятно, зачем это сделала мисс Ваймеринг?

— В этом-то все и дело, — вздохнул Гринголл. — У меня нет никаких доказательств, что мисс Ваймеринг могла желать смерти полковника. Но она могла решиться на преступление, желая выгородить кого-то из членов семьи.

— Не понимаю, к чему вы клоните? Кого она должна была выгораживать и почему? — спросил Кэллаген с выражением неподдельной искренности на лице.

Гринголл достал свою короткую вересковую трубку и принялся аккуратно набивать ее. Казалось, его внимание было полностью сосредоточено на этом. Закончив работу, он закурил, с удовольствием затягиваясь табачным дымом.

— Понимаю ваше недоумение, Слим, — наконец сказал Гринголл. — Признаюсь, я утаивал от вас кое-какие сведения. Насколько я знаю, вам так и не удалось поговорить с полковником, не так ли?

Кэллаген кивнул.

— Да, я не успел, — подтвердил он, — об этом я уже говорил.

— Совершенно верно, говорили. Учитывая, что разговор не состоялся, я поясню, почему у полковника были весьма серьезные основания настаивать на немедленной встрече с вами: я думаю, полковник получил письмо, потрясшее его.

— Письмо?

— Анонимное, — уточнил Гринголл, — содержащее информацию, которая подействовала на него как удар грома средь ясного дня. Полагаю, он собирался поговорить с вами именно об этом письме.

— Хотелось бы знать, что в нем написано, — сказал Кэллаген.

— Ну, это не секрет. Я знаю содержание письма.

— Вы знаете?!

На этот раз удивление Кэллагена было неподдельным.

— Откуда, черт возьми, вы можете это знать?!

— Все очень просто, — объяснил Гринголл. — По-видимому, человек, пославший первое анонимное письмо, был не очень обрадован смертью полковника. Возможно, у него были другие планы. Поэтому он изготовил копию письма и послал ее мне.

— Ну и дела! — воскликнул Кэллаген, с трудом приходя в себя. — Что же говорилось в письме?

— Весьма странные вещи: в письме сообщалось, что Виола Аллардайс вышла замуж в 1939 году и, таким образом, не имела права наследовать состояние своей матери.

Кэллаген пожал плечами и рассмеялся.

— Вероятно, кто-то просто пошутил. Вы же знаете авторов анонимных писем: для них самое большое удовольствие — причинить кому-нибудь неприятности, поэтому они не гнушаются ложью.

— Это не тот случай, — возразил Гринголл, чиркнув спичкой. — Я проверил информацию, она соответствует действительности. Вот что я имел в виду, когда говорил о своих сомнениях насчет вашего клиента.

— Допустим, это правда, — сказал Кэллаген. — Но, тем не менее, я не понимаю, какое отношение мой клиент может иметь к анонимному письму?

Гринголл вынул трубку изо рта.

— Не валяйте дурака, Слим. Я попросил отложить слушание дела, поскольку у меня не было достаточных улик, чтобы передать дело Большому жюри. С самого начала я не верил, что полковник совершил самоубийство. Он был убит. А для убийства необходимы мотивы, и мне нужно было найти их. Факты, сообщенные в письме, могут служить достаточным поводом для убийства.

Кэллагену нечего было возразить. Стараясь сохранить внешнее спокойствие, он подошел к окну и выглянул на улицу. Голова его судорожно работала.

Похоже, худшие опасения начинали сбываться. Необходимо было что-то срочно предпринять.

— Автор анонимного письма обладал взрывной информацией, — размышлял вслух Гринголл, — поэтому он и написал письмо полковнику. Затем, когда полковника не стало, он решил, что не добился своей цели, и снова взялся за перо. Возможно, он сообщил обо всем мисс Ваймеринг. Если мои рассуждения верны, странные происшествия с телом полковника получают объяснение.

— Вы имеете в виду, что мисс Ваймеринг попыталась выгородить Виолу Аллардайс, которая, судя по всему, имела мотивы для убийства?

— Пока я не стал бы этого утверждать, — спокойно возразил Гринголл. — Моя работа — найти и представить все имеющиеся улики, а решать, как умер полковник, — это дело коронера и Большого жюри. Окончательный вердикт выносят они, а я обязан сделать все, что в моих силах, чтобы помочь им.

— Вы правы, — согласился Кэллаген. — Но мне кажутся абсурдными ваши рассуждения по поводу Виолы Аллардайс.

Гринголл пожал плечами.

— Я встречал немало убийц обоего пола, которые были очень приятными людьми. Думаю, то же самое можно сказать и про вас, Слим. В нашем деле никто ничего не может знать наверняка. А факты говорят сами за себя.

— Согласен, — кивнул Кэллаген. — Факты — упрямая вещь, но важен способ их подачи… Что же вы собираетесь делать теперь?

— Есть только один способ разрешить мои сомнения, — задумчиво сказал Гринголл. — Я отправлюсь в «Темную рощу» и попробую откровенно поговорить с мисс Ваймеринг. Я передам ей показания Саллинса и покажу наши фотографии, а потом, как об установленном факте, спрошу, что заставило ее изменить первоначальное положение оружия и носового платка? Я сообщу ей, что мы знаем о замужестве Виолы Аллардайс и постараюсь объяснить, что заинтересован только в одном — в установлении подлинных обстоятельств гибели полковника Стенхарста. Какое мне дело до того, кто и когда вышел замуж? Я не адвокат их семьи, а инспектор полиции, расследующий дело об убийстве. Если у нее хватит здравого смысла, она ответит мне, зачем изменила местоположение оружия и носового платка. Больше всего меня интересует платок: платки могут рассказать о многом. Нередко на них имеются инициалы владельцев, они могут сохранять запах духов или следы губной помады…

Гринголл замолчал и опять сосредоточился на своей трубке.

«Удобная вещь для подобных случаев, — подумал Кэллаген, — не обзавестись ли и мне трубкой?»

Гринголл прервал затянувшееся молчание:

— Итак, Слим, надеюсь, что вы уже поняли, что я намерен довести до конца начатое расследование. Я быстро выясню, прав ли я, подозревая мисс Ваймеринг. Но даже если я ошибаюсь относительно ее, у меня остается еще одно лицо, за которое я возьмусь по-настоящему. Вы, конечно, догадались, кого я имею в виду? В связи с этим я призываю вас довести до моего сведения любую информацию, касающуюся этого дела. Может быть, вы что-то забыли мне сообщить или какие-то сведения показались вам недостойными моего внимания?

Гринголл умолк и бросил на Кэллагена пронзительный взгляд, от которого тому сделалось не по себе. Куда девался добродушный дядька со старомодной шляпой в руках, совсем недавно переступивший порог его номера? Сейчас перед Кэллагеном сидел умный противник, но он решил довести свою игру до конца.

— К сожалению, должен вас разочаровать, инспектор, ничего нового я сказать не могу.

Сыщик вложил в эту фразу весь свой актерский талант, стараясь, чтобы она прозвучала убедительно, но старую лису трудно было обмануть.

Гринголл покачал головой.

— Что ж, дело ваше, — сказал он. — Я знаю, Слим, вы достаточно умны, чтобы не портить отношения с полицией. Пару раз вы достаточно близко подошли к опасной черте, но каким-то образом вам это сходило с рук. На сей раз речь идет об убийстве. Если вы встанете на моем пути, то вам придется плохо, какими бы благородными порывами вы не руководствовались…

— Ну что ж, — улыбнулся Кэллаген, — по-моему, мне уже приходилось слышать подобные слова. Хотите еще что-нибудь добавить?

— Пока хватит и этого, — буркнул Гринголл. — Мне нет нужды напоминать вам, Слим, о привлечении к ответственности за умышленное сокрытие информации. Если вам известно нечто такое, что может помочь полиции, то вы обязаны сообщить мне об этом.

Кэллаген вздохнул.

— Если бы я что-то знал, то, разумеется, сказал бы вам.

Инспектор поднялся, подошел к камину, аккуратно выколотил трубку о каминную решетку и спрятал ее в карман. Затем резко повернулся и посмотрел в глаза Кэллагену. Выражение его лица немного смягчилось.

— Вы умный человек, Слим, — сказал он, — но иногда вы меня ставите в тупик. Честно говоря, я никогда не могу до конца понять вас. Мне известны ваши методы, и я знаю, что в девяти случаях из десяти вы избираете кратчайший путь к цели. Вы отчаянно рисковали в деле Вендейнов, и вам в конце концов повезло. Один неверный шаг — и вы были бы у меня в руках. Но я знаю, почему вы пошли на такой риск. Одри Вендейн — красавица, а вы любите красивых женщин…

— Кто их не любит, — рассмеялся Кэллаген.

— Все любят, — кивнул Гринголл, — но не все теряют голову. Как бы в один прекрасный день цена за красоту не оказалась чрезмерной.

Кэллаген вздохнул.

— Вы когда-нибудь слышали о жестокости янычар, Гринголл? — спросил он. — Вам они никого не напоминают? Ну, да Бог с вами. Как насчет того, чтобы опрокинуть стаканчик на дорожку?

Гринголл откашлялся.

— Хорошо, Слим, — согласился он. — Можно один, на посошок.

Кэллаген наполнил бокалы и вместо тоста произнес речь о том, как тяжело живется людям, которые никому не верят.

Гринголл поставил на столик пустой бокал и насмешливо сказал:

— Будьте здоровы, мистер Джордж Вашингтон, спасибо за гостеприимство.

Он направился к двери.

— Может быть, через неделю-другую нам придется разговаривать через решетку, — с оптимизмом висельника произнес Кэллаген. — До встречи, Гринголл.

Когда послышался звук мотора отъезжающей машины, Кэллаген подошел к телефону. Он набрал номер и улыбнулся, услышав голос Патриции.

— Здравствуйте, мадам Икс! Я влип и нуждаюсь в помощи. Где сейчас мисс Ваймеринг?

— Тетя уехала в Истборн, — ответила Патриция. — Она вернется к обеду.

— Отлично! — воскликнул Кэллаген. — Тогда слушайте меня внимательно: инспектор Гринголл направляется в «Темную рощу» для разговора с вашей тетей. Когда он появится, будьте поблизости и скажите ему, что мисс Ваймеринг отправилась навестить больную приятельницу, или придумайте что-нибудь другое в этом роде, но убедите его, что она не вернется раньше завтрашнего утра. Мне необходимо выиграть время. Понятно?

— Понятно, Слим, — отвечала Патриция, — но сомневаюсь, что он поверит мне.

— Придется рискнуть, — сказал Кэллаген. — Даже если и не поверит, что из этого? Не будет же он сидеть на крыльце и ждать ее возвращения.

— О'кей, — согласилась Патриция. — Постараюсь убедить его. Что еще?

— Надо узнать, где Корина?

— И так знаю: в своей комнате. У нее разболелась голова, если она не врет.

— Сходите к ней и попросите подойти к телефону, — попросил Кэллаген. — Скажите, что с ней хочет поговорить представитель компании Уонесс из Брайтона.

— О'кей, не кладите трубку.

Спустя некоторое время Кэллаген услышал голос Корины.

— Корина, — сказал он, — это Слим. У меня мало времени. Мне нужно увидеться с вами сегодня и поскорее. Есть важные новости.

— Вот как? — Корина помолчала. — Знаете местечко Крумбиз? Там есть здание, которое называется Офицерский дом. Его легко узнать по четырем каминным трубам.

— Я бывал там, — вспомнил Кэллаген, — неплохое местечко. Несколько лет тому назад человек по имени Мэхон выбрал его, чтобы отправить на тот свет свою приятельницу.

— Совершенно верно, — сказала Корина. — Обойдите дом и по тропинке выйдете к морю. Там найдете моторную лодку под названием «Майская бабочка». Я буду ждать вас у причала в десять часов, обещаю приятную морскую прогулку.

— Договорились, — ответил он. — Итак, «Майская бабочка», причал неподалеку от Офицерского дома, десять часов. А теперь возвращайтесь в свою комнату: скоро в доме появится Гринголл, а вы, я думаю, не хотите встречаться с ним.

— Не имею ни малейшего желания, — подтвердила Корина. — До свидания, дорогой Слим.

— До встречи, — сказал Кэллаген и повесил трубку. Несколько секунд он стоял, задумчиво разглядывая телефонную трубку. Затем наполнил бокал, залпом осушил его и закурил сигарету.

«По крайней мере, в одном Гринголл прав, — подумал сыщик. — Много лет я разгуливал по тонкому льду. В один прекрасный день лед может не выдержать, и тогда мне придется плохо. Сегодня лед был тонок, как никогда».

Кэллаген подошел к автомобилю, припаркованному на обочине в нескольких шагах от отеля, и сел за руль.

Закурив сигарету, он с трудом справился с приступом кашля и, проклиная свое пристрастие к табаку, повел автомобиль в сторону Харстмонса. В семь» тридцать его машина остановилась у оздоровительного центра Королевских Воздушных Сил. Что принесет этот визит?

У старшей сестры, дежурившей в тот день, было добродушное открытое лицо. Ее волосы, слегка тронутые сединой, выбивались из-под белой шапочки.

Кэллаген улыбнулся сестре широкой улыбкой простака, которую обычно использовал в тех случаях, когда собеседнику предстояло выдать солидную порцию вранья.

— Мадам, — начал он, — я буду предельно откровенен с вами. Мое имя — Кэллаген, профессия — частный детектив. В настоящее время я расследую небольшое дело, подробности которого не имеют значения. Мне нужна ваша помощь. Согласны ли вы ответить на несколько вопросов?

Женщина внимательно посмотрела на него. Впечатление было благоприятным: Кэллаген выглядел честным малым, внушающим доверие.

— Помогу, если сумею, — сказала она. — В чем дело?

— Вы помните Корину Аллардайс, которая работала здесь в последние годы войны?

Женщина кивнула.

— Хорошо помню, очень красивая и незаурядная девушка.

— Несомненно, — подтвердил Кэллаген. — Тогда, может быть, вы припомните и Донелли, Люсьена Донелли — офицера Королевских ВВС? Он лечился здесь после ранения и был очень дружен с Кориной.

— О да, — сказала сестра, улыбнувшись. — Мы все принимали в них участие. Казалось, они так любят друг друга. До тех пор, пока…

Она замолчала.

— Продолжайте, прошу вас, — сказал Кэллаген.

— Видите ли, мистер Донелли был обходительным и привлекательным мужчиной с превосходными манерами, к тому же он был очень хорош собой. Все мы полагали, что у него серьезные намерения, но после автомобильной катастрофы… Надо сказать, мистер Донелли несколько легкомысленно относился к управлению автомобилем. Однажды он предложил Корине Аллардайс съездить в Брайтон. Насколько я помню, они собирались сходить в кино. По-видимому, за ленчем он позволил себе некоторые излишества в употреблении спиртного, что вполне простительно для человека, вернувшегося с войны. В результате он не справился с автомобилем и врезался во встречную автомашину. Авария была достаточно серьезной, и брайтонская полиция предъявила ему в обвинение в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии. Представители полиции были здесь и разговаривали с Кориной. Ей пришлось признать, что мистер Донелли был не вполне трезв, — мисс Аллардайс не оставалось ничего другого, так как нашлись другие свидетели, показавшие это. Корина была вызвана в суд как свидетельница, что чрезвычайно ее расстроило. Я полагаю, она слишком близко приняла к сердцу это в общем-то заурядное происшествие.

— Ее можно понять, если, как вы говорите, она была влюблена в Донелли, — заметил Кэллаген.

— Может быть, — согласилась сестра. — Хотя, на наш взгляд, она слишком уж переживала. Как бы то ни было, в конце концов она заявила в полиции, что не намерена давать показания в суде. После этого Корина быстро успокоилась. Инспектор Мэнсон, возглавлявший следствие, с пониманием отнесся к ее заявлению, и показания Корины не фигурировали в деле, чем она осталась очень довольна.

— Понятно, — сказал Кэллаген. — А что было потом?

Женщина улыбнулась.

— На этом роман неожиданно закончился. После аварии отношение Корины к мистеру Донелли абсолютно изменилось. Возможно, в его натуре было нечто такое, что не соответствовало ее представлениям о спутнике жизни. Их отношения стали более прохладными, а вскоре она покинула нас. Что касается мистера Донелли, то, насколько я знаю, он остался в наших краях и теперь владеет клубом поблизости от Роттингена. Боюсь, что это все, что я могу сообщить вам, мистер Кэллаген.

Кэллаген встал.

— Затрудняюсь сказать, насколько эта информация поможет мне, но я очень благодарен вам, мадам, за то, что вы уделили мне столько времени.

Возвращаясь к машине, Кэллаген проанализировал полученную информацию и решил, что она никак не улучшит практического положения, в котором он оказался.

Сейчас детектив не поставил бы и пенса против фунта на свою удачу. Он не раздобыл пока козыря для игры с Гринголлом, который, конечно же, ничуть не сомневается, что это Кэллаген изменил положение оружия и подменил платок. Для вида он поговорит с мисс Ваймеринг, а потом перейдет к решительным действиям. Если Кэллагену не удастся выкрутиться и на этот раз, его агентству придет конец. Сыщик вздохнул, но потом рассердился сам на себя. Что толку вздыхать там, где надо действовать? Теперь счет времени пойдет не на дни, а на часы, поэтому надо торопиться.

Кэллаген нажал на акселератор, и машина рванулась с места. Когда вдали показались окраины Брайтона, он сбросил скорость до пятидесяти миль в час. Было начало девятого вечера.

Рабочий день уже закончился, но Кэллаген без колебаний узнал адрес инспектора Мэнсона и отправился к нему на квартиру.

— Меня зовут Кэллаген, — представился он, когда Мэнсон открыл дверь. — Я частный детектив и работаю для семейства Аллардайс. Я занимаюсь расследованием причин смерти полковника Стенхарста. Возможно, вы слышали обо мне.

Мэнсон указал ему на кресло и пододвинул пачку сигарет.

— Да, я слышал о вас, — сказал он. — Инспектор Гринголл, возглавляющий расследование, побывав здесь, упоминал ваше имя. Чем могу быть полезен?

— Гринголл попросил меня выяснить один небольшой вопрос. Думаю, вы сможете помочь мне.

Мэнсон кивнул.

— Конечно, если это в моих силах.

— Может быть, вы помните дело офицера Люсьена Донелли? Он был слегка навеселе и врезался во встречную машину. Мисс Корина Аллардайс, которая в это время работала в оздоровительном центре Харстмонсе, находилась в автомобиле вместе с ним. Вы собирались вызвать ее в качестве свидетельницы, однако не сделали этого. Насколько я понимаю, причиной отказа явилось то, что Аллардайс была женой мистера Донелли и, следовательно, освобождалась по закону отдачи показаний против своего мужа?

— Вы правы, — подтвердил Мэнсон. — Абсолютно правы, хотя мне и непонятно, как вам удалось это узнать. Или Корина Аллардайс сама вам сказала? Впрочем, это неважно. Ведь вас интересует смерть полковника.

Кэллаген поднялся.

— Да, это не более чем эпизод, — сказал он. — Но Гринголл просил меня уточнить его. Благодарю за помощь.

Они обменялись рукопожатием, и Кэллаген удалился.

Оказавшись на улице, он сел в автомобиль и двинулся в сторону Алфристауна. На этот раз он не сбрасывал скорость и насвистывал какую-то простенькую мелодию, что указывало на то, что Кэллаген был доволен собой.

Итак, новый сюрприз: Корина была женой Донелли! Какого черта он тогда написал анонимное письмо полковнику, а позднее переслал его копию Гринголлу?

Интересный расклад!

Кэллаген оставил автомобиль в гараже отеля, поднялся к себе и возобновил свою привычную ходьбу из угла в угол номера. День заканчивался. Чего же он добился? Цельной картины не получалось. Очевидно, какое-то звено было упущено.

Кэллаген снова подумал о Виоле Аллардайс. Он обещал ей обуздать того, кто окажется автором анонимного письма. Автор найден — Донелли, но Кэллаген оказался бессилен что-либо предпринять, и копия письма попала к Гринголлу.

Гринголл предупреждал его, что рано или поздно он погорит из-за желания помочь очередной красотке, но что делать, если неприятности чаще всего случаются именно с ними? Женщины, имеющие ноги кавалеристов и фигуры, напоминающие тыкву, редко попадают в какие-нибудь истории…

Что же он сделал для Виолы? Практически ничего. Ее положение после всех его ходов не только не улучшалось, оно стало угрожающе опасным.

Кэллаген вздохнул: дорога в ад и в самом деле вымощена благими намерениями, но сдаваться он не собирался.

Смешивая себе очередную порцию выпивки, он услышал, что зазвонил телефон. Кэллаген узнал голос Эффи Томпсон.

— Николлз только что принес копию доклада Эксфорда по делу Руперта Шэрфема, — сообщила она. — Все материалы завтра будут у вас. Обычное досье на офицера Королевских ВВС: длинное и довольно скучное. Я записала наиболее существенные моменты. Зачитать их вам?

— Умница, — похвалил он секретаршу. — Читайте, я внимательно слушаю.

— Записи в основном касаются отчетов о полетах, медицинских справок и служебных характеристик. Шэрфем, по-видимому, был неплохим офицером. Он был дважды ранен, прежде чем попал в плен. Первый раз трассирующая пуля попала ему в плечо в начале 1942 года, вторично в конце того же года он был ранен в кисть правой руки.

Ему ампутировали мизинец и на шесть месяцев освободили от боевых вылетов. К этому времени он был в чине лейтенанта. В 1943 году его назначили командиром эскадрильи. Вы слышите меня?

— Да-да, — сказал Кэллаген. — Продолжайте.

— Николлз полагает, что вас должно особенно заинтересовать следующее обстоятельство: в 1944 году, когда самолет Шэрфема был сбит над Италией во время разведочного полета, с ним находился второй пилот. Его имя — Люсьен Донелли. При аварии самолета Шэрфем отделался небольшими ушибами, но Донелли пострадал куда серьезнее: была сломана правая рука, разбита челюсть и нос, повреждены глаза. Какое-то время существовала опасность, что он может остаться слепым. Однако, по-видимому, в лагере находился хороший хирург, который спас ему зрение. После выздоровления Шэрфем и Донелли бежали из лагеря, но при переходе через линию фронта Шэрфем был убит осколком снаряда. Донелли же добрался до своих и его эвакуировали в Англию. После выздоровления он был направлен в реабилитационный центр для офицеров в Харстмонсе. Это, пожалуй, все. Николлз надеется передать вам досье завтра утром.

— Скажите ему, что он может не торопиться, самое важное я уже узнал. Есть какие-нибудь новости из Кейптауна?

— Пока нет, — сказал Эффи. — Я разговаривала с Фриком, он обещал связаться со мной, как только будут получены первые сведения.

— Сразу же звоните мне, договорились? Всего хорошего, Эффи.

Кэллаген повесил трубку.

Что ж, очевидно, теперь дело сдвинется с мертвой точки, получены очень важные сведения.

Кэллаген взглянул на часы: половина десятого. До встречи с Кориной оставалось совсем немного времени.

Кэллаген взялся за бутылку. Рано или поздно с выпивкой придется завязывать, решил он, но, слава Богу, это произойдет не сегодня. Он наполнил бокал, выпил, надел пальто, взял шляпу и вышел на улицу.

Сев за руль, Кэллаген весь сосредоточился на предстоящей встрече с Кориной.

Было немногим более десяти часов вечера, когда Кэллаген, припарковав машину у обочины, двинулся по тропинке, ведущей мимо домиков старой таможенной службы в сторону моря. Вечер был чудесен, и Крумбиз, так назывался этот заброшенный район с одинокими коттеджами, выглядел мирно и привлекательно. Ярдах в тридцати от Кэллагена высился Офицерский дом — некогда солидное строение с четырьмя каминными трубами. Его останки вызвали у детектива неприятные воспоминания.

Именно здесь Патрик Мэхон, известный в округе и достаточно Богатый ирландец, убил женщину, разрезал ее на куски и сжег. Несколько недель спустя ребенок, игравший рядом с Офицерским домом, нашел обгоревшую человеческую руку. Колеса закона пришли в движение, и Патрик Мэхон окончил свои дни на виселице.

Кэллаген миновал это страшное место и начал спускаться к пляжу. Почти сразу он увидел Корину, сидевшую на носу одного из яликов, вытащенных на берег. Позади нее он мог различить очертания моторной лодки, привязанной к пирсу длинной веревкой.

Заметив его, Корина встала и пошла навстречу. Ее туалет, состоявший из широких брюк, шерстяного жакета и шелкового кашне, был тщательно продуман и вполне соответствовал прохладному летнему вечеру. В лунном свете она выглядела эффектно и загадочно.

Протянув сыщику руку, она сказала:

— Слим, вы образец пунктуальности. Честно говоря, я думала, что вы намного опоздаете.

Кэллаген улыбнулся.

— Это не входит в число моих скверных привычек. Кроме того, не забывайте, что вы — мой клиент и оплачиваете мою точность.

— Не надо говорить так официально, — попросила Корина и, взглянув в сторону моря, продолжала:

— Чудесная ночь. Не хотите ли прокатиться на лодке?

— С удовольствием, — ответил Кэллаген.

Она села в ялик, Кэллаген оттолкнул его от берега и, перепрыгнув через узкую полоску воды, присоединился к ней. Корина взяла в руки весло и несколькими уверенными движениями направила ялик в сторону пирса. Они приблизились к моторной лодке, которую скорее можно было назвать катером. Пока Кэллаген привязывал ялик, Корина запустила мотор, и он перебрался к ней. Катер был изящен снаружи, но снабжен мощным двигателем, как вскоре убедился он.

— Катер принадлежит вам? — поинтересовался Кэллаген.

Она покачала головой.

— Нет, его владелец — Люсьен Донелли, мой поклонник. Это я убедила его приобрести катер, потому что люблю море, чего не скажешь о Люсьене. Иногда мне удается убедить его составить мне компанию, но, как правило, я езжу одна.

— Вы любите одиночество? — спросил Кэллаген.

— Скорее всего да, — ответила Корина.

Они миновали черту прибоя и находились теперь примерно в четверти мили от берега. Корина умело и ловко управляла катером.

— А из вас получился бы неплохой моряк, — заметил Кэллаген. — Но для моря этот катер, пожалуй, узковат. У него плохая устойчивость. Скорее всего, это судно сделано для речных прогулок.

— У него зато отличная скорость, и им легко управлять. Правда, нужен некоторый опыт, иначе недолго и перевернуться. Хотите попробовать?

Она резко вывернула руль, поставив судно бортом к волне. «Майская бабочка» вздрогнула и дала резкий крен. Корина рассмеялась и выровняла судно.

— Заметьте, — сказала она, — у «Майской бабочки» женский нрав, поэтому с ней надо обращаться осторожно, а то не миновать неприятностей.

Кэллаген достал портсигар.

— Хотите закурить? — спросил он.

— Нет, спасибо. Скажите, Слим, зам удалось что-нибудь выяснить насчет письма?

Голос Корины не выражал повышенной заинтересованности.

— Да, я узнал, кто его автор. Ваша догадка оказалась правильной: письмо написал Донелли.

Немного помолчав, как будто осмысливая услышанное, Корина сквозь зубы произнесла лишь одно слово:

— Подонок!

— Для вас это неожиданность? — спросил Кэллаген.

Опять последовало молчание.

— Пожалуй, нет, — наконец сказала она, — по правде сказать, я не очень поражена. Знаете, Слим, дайте мне все-таки сигарету, она помогает думать.

Кэллаген придвинулся к Корине, достал сигарету и помог ей прикурить, защищая рукой легкий язычок пламени. Ветер крепчал, и катер подбрасывало на волнах. Море показывало свой непростой характер.

Корина курила, и прошло несколько минут прежде, чем она заговорила вновь.

— Полагаю, Слим, вы неплохо разбираетесь в людях, — сказала она.

Кэллаген пожал плечами.

— Не думаю, что кто-нибудь может чувствовать себя уверенно, когда разговор идет о человеческой психологии. Каждого мужчину и каждую женщину надо рассматривать индивидуально. А почему вы подняли этот вопрос?

— Хотела бы знать, что вы думаете о Люсьене Донелли и о наших отношениях? Объясните, почему я не могу оставить человека, которого презираю?

— Кто-то уже давно сказал, что от любви до ненависти — один шаг, — заметил Кэллаген.

— Да, пожалуй, — согласилась она. — Мужчина и женщина — антиподы, но не могут жить друг без друга, очевидно, в этом и заключается борьба и единство противоположностей. Вам это покажется невероятным, но, несмотря ни на что, я продолжаю до безумия любить Люсьена.

— Вы должны были испытывать очень сильные чувства, раз уж рискнули выйти за него замуж.

— Господи, так вы и об этом знаете? — Корина издала короткий хриплый смешок. — Слим, а вы действительно неплохой детектив. Как вам удалось это раскопать?

— Я был в реабилитационном центре Харстмонс, — сказал Кэллаген, — и разговаривал со старшей сестрой. Она рассказала мне об аварии, в которую вы попали вместе с Донелли, и о том, что полиция, собиравшаяся допросить вас как свидетельницу, отказалась от этого. Нетрудно догадаться, что причина могла быть только одна: вы к этому времени были замужем за Донелли, и воспользовались своим правом не давать показаний против мужа.

— Я начинаю испытывать благоговейный ужас перед вашей проницательностью, — сказала она. — Я говорю правду, Слим. До сих пор об этом не знал никто, кроме нас двоих, чиновника магистрата, где мы поженились, и полицейского, которому я была вынуждена сказать правду. Кому понадобилось выдавать меня? Между прочим, если я сейчас переверну лодку, и вы утонете, наш секрет утонет вместе с вами…

Корина насмешливо посмотрела на Кэллагена, но увидела на его лице улыбку, а не испуг. Сейчас девушка была похожа на красивую ведьму: косынка сползла ей на плечи, и она сидела с распущенными волосами и горящими глазами. Но ее узкая рука не дрожала на рулевом колесе.

— Скорее утонете вы, — любезно заметил Кэллаген. — К вашему сведению, я неплохой пловец. Но даже если бы мне пришлось отправиться на дно, будьте уверены, я захватил бы вас с собою.

— Пожалуй, я верю в это, — усмехнулась Корина. — Может быть, не стоит вас топить… Скажите лучше, Слим, как, по-вашему, зачем Люсьен написал это письмо? И как вы узнали, что именно он сделал это?

Кэллаген закурил новую сигарету.

— Я раздобыл у секретарши Донелли образец шрифта пишущей машинки, стоящей в его конторе, — сказал он, — впрочем, секретарша не знала моих намерений. Все особенности машинки, на которой было напечатано анонимное письмо, полностью соответствовали полученному нами образцу. Письмо написал Донелли, можете не сомневаться.

— Допустим. Но вы не ответили на другой вопрос: зачем он это сделал?

— Сначала я тоже не мог понять: вся затея казалась бессмысленной, но теперь кое-что начинает проясняться.

Детектив замолчал.

— Ну, говорите же! — потребовала Корина.

— Вот моя версия, — начал Кэллаген. — Учтите, пока она не подкреплена достаточным количеством фактов. Вы встретились с Донелли в реабилитационном центре и увлеклись им, — кто может упрекнуть вас в этом? Привлекательный человек с хорошими манерами, боевой летчик, пострадавший от войны, и молоденькая сестра милосердия, — сколько было таких встреч! Но к этому времени Донелли уже знал, что Виола вышла замуж за Шэрфема в 1939 году, так как был у него вторым пилотом. Последний полет они совершали вместе, но им не повезло: они попали в плен. В лагере для военнопленных в Италии Шэрфем получил письмо от Виолы. Она сообщала, что по условиям завещания замужество лишает ее прав на значительное состояние. Шэрфем поделился своим горем с Донелли. После того, как Донелли более или менее оправился от ранения, друзья решили бежать из лагеря. Сначала им повезло, но при переходе через линию фронта Шэрфем был убит. Остальное вам известно, не правда ли?

— Продолжайте, — мрачно сказала Корина.

— Хорошо, продолжу, чтобы избежать неясностей. Обладание подобной информацией сулило большие деньги, и Донелли решил не упускать свой шанс… Он не случайно оказался в Харстмонсе, а сам попросил направить его туда: его интересовало, что происходит в «Темной роще». Узнать это не составило труда. Ему стало известно, что Виола, несмотря на замужество, осталась хозяйкой усадьбы и владелицей состояния. Я думаю, что Донелли преднамеренно познакомился с вами, хотя, возможно, его чувства к вам были вполне искренними: вы — красивая женщина, к тому же с вашей помощью открывался доступ к постоянному источнику дохода. Донелли далеко не глуп, но неразборчив в средствах достижения цели. Впрочем, это относится и к вам.

Корина хрипло рассмеялась.

— Вы правы: мы были достойной парой.

— Итак, вы увлеклись Донелли, и когда он предложил вам выйти за него замуж, согласились. Полагаю, что несмотря на ваш богатый опыт общения с мужчинами, он оказался первым человеком, который действительно покорил вас. После свадьбы Донелли рассказал уже знакомую историю, и вы были вынуждены молчать. Какой смысл вам был разглашать тайну Виолы? Деньги перешли бы к Патриции, поскольку вы тоже состояли в браке, а она могла быть не столь щедрой. Бьюсь об заклад, Донелли очень веселило это обстоятельство.

Корина прошипела сквозь зубы какое-то ругательство.

— Да, черт возьми! — призналась она. — Он смеялся, да еще как! Если бы вы слышали, как он смеялся!

Кэллаген глубоко задумался.

— Дальнейшие события вам известны лучше, чем мне, — сказал он. — Донелли объяснил, что самое выгодное в создавшейся ситуации — шантажировать Виолу, и для вашей старшей сестры наступили черные дни. Виола с самого начала открыла тете всю правду о своем замужестве. В сущности, это мисс Ваймеринг посоветовала ей молчать — из тех соображений, что Виола фактически никогда не была женой Шэрфема, который к тому же давно мертв. Но, поступив так, Виола нарушила закон.

Вы же сообщили Виоле, что встретили человека по имени Донелли, который знает всю правду, и уговорили сестру уступить его требованиям. Она начала платить шантажисту за молчание.

— Все так и было, — безучастно подтвердила Корина. — Некрасивая история, правда?

— Да, красивого мало, — согласился Кэллаген. — И все же меня интересует, почему вы согласились на это?

— Честно говоря, не знаю, — ответила Корина и задумалась.

После паузы она продолжала:

— Вероятно, было несколько причин. Во-первых, моя безумная любовь к Донелли. И вся беда в том, что с тех пор ничего не изменилось: я по-прежнему без ума от него, несмотря на приступы ненависти. Во-вторых, Виола сама виновата. В ней всегда было нечто такое, что приводило меня в бешенство. Да, я знаю, что вы скажете, — с горечью продолжала она. — Виола лучше меня. Она приличная, честная достойная женщина. Все время, пока продолжалась эта история, я чувствовала себя законченной дрянью. Она давала мне все, что я просила, — деньги, машины, меха… А я все более ожесточалась. По-видимому, хороший кнут мне милее, чем сладкий пряник, — Корина хрипло рассмеялась.

— Единственным человеком, по достоинству оценившим это, оказался мой муж. Это первоклассный специалист по втаптыванию людей в грязь.

— До сих пор все ясно, — сказал Кэллаген. — Но чего Донелли добивается сейчас? Зачем он послал второе письмо, копирующее первое?

— Он и в самом деле послал копию? — недоверчиво спросила Корина. — Ну и хитер! Замечательный артист, с крепкими нервами. В детстве такие обычно отрывают крылья бабочкам и интересуются внутренностями лягушки. Интересно, часто ли встречаются подобные типы? Настоящий мерзавец, пробы ставить негде… Кому же он послал второе письмо — тете Онории или Джону Гэлшинзу, третьему опекуну?

— Не угадали: он послал его старшему инспектору Скотланд-Ярда Гринголлу, возглавляющему расследование. Инспектор сам рассказал мне об этом.

— Все достаточно просто, Слим, — сказала Корина. — Не так давно я говорила с Донелли и предупредила, что Виола сыта по горло его все возрастающими притязаниями, он, ко всему прочему, страшный мот, а «Марден-клаб» не приносит практически никакого дохода. Ему просто нравится считаться владельцем клуба, так как это дает ощущение власти. Там он может встречаться с женщинами, которые ему по вкусу, — она невесело рассмеялась. — Я не тешу себя надеждой, что я у него единственная, и могу понять его: будь я мужчиной, я вела бы себя точно так же.

Кэллаген закурил новую сигарету.

— Корина, вы так и не объяснили, зачем Донелли послал второе письмо. Все ходите вокруг да около и углубляетесь в море. Моя жизнь снова в опасности?

— Ну что вы, дорогой Слим, — рассмеялась она, — я же предупреждена… Ладно, держитесь. Мы возвращаемся.

Она развернула лодку по широкой дуге, и холодные брызги полетели в их лица. Катер понесся к берегу.

— Полагаю, Донелли трезво оценил ситуацию: Виола не хочет больше платить. Он неплохой психолог, поэтому всегда понимал, что может настать такой момент, когда Виоле все надоест и она пошлет его ко всем чертям. На этот случай имелся запасной вариант. Донелли знает, что я не смогу довольствоваться малыми деньгами, поэтому я у него в руках. Если Виола будет лишена наследства, поместье автоматически перейдет ко мне, конечно, при условии, что никто не догадается о моем замужестве. А кто может догадаться? Никто, кроме членов семьи и адвоката матери, не знает условий завещания. Донелли не сомневается, что я буду молчать и не откажусь от денег, а тогда и он сам получит их, ведь он любимый муж…

Наступило молчание. Кэллаген уже мог различить полоску пляжа, за которой поднимались неясные контуры зданий. Корина выключила мотор, и «Майская бабочка» плавно подошла к берегу.

— Бросайте якорь, Слим, мы остановимся здесь. Пожалуйста, сядьте рядом, я собираюсь кое о чем попросить вас.

— Слушаюсь, капитан, — ответил шутливо Кэллаген.

Он бросил якорь за борт и сел рядом с Кориной. Она доверительно положила руку ему на плечо.

— Слим, я хочу, чтобы вы сделали для меня одно дело, и на этот раз говорю вполне искренне. Я не знаю, согласитесь ли вы, но выполнить мою просьбу под силу только вам.

— Начало загадочное, но обещаю сделать все, что смогу, — сказал Кэллаген, — на этот раз я верю в вашу искренность.

— Я хочу, чтобы вы поговорили с Донелли как мужчина с мужчиной, Я хочу, чтобы вы отправились в клуб, нашли его в этой дыре и как следует отделали. Если вы сделаете это, я не останусь в долгу.

— Как же вы собираетесь отблагодарить меня? — иронично поинтересовался Кэллаген.

— Не будем говорить об этом раньше времени, но обещаю, что вы останетесь довольны, — сказала Корина, — если, конечно, справитесь с Донелли. Вы должны это сделать, Слим, ведь вы ничего не потеряете, — она искоса взглянула на него и добавила: — Тем более Виолу.

Наступила тишина, нарушаемая только шумом прибоя.

— Вас же интересует Виола, не так ли? Она как раз в вашем вкусе, вот и расплатитесь за нее.

— Дело в том, — сказал Кэллаген, — что агентство Кэллагена никогда не поступает подобным образом.

— Расскажите этой своей бабушке, — отпарировала Корина. — Но если уж вы так щепетильны, то сделайте это для меня. В конце концов, я — ваш клиент и заплатила вам 75 фунтов. Ну как, договорились?

Кэллаген улыбнулась.

— Я и забыл об этих деньгах, — признался он. Ситуация была достаточно комичной. Кэллаген не сомневался, что Корина заплатила ему из денег, переданных Виолой для Донелли. В любом случае это были деньги Виолы.

— Я не испытываю симпатии к Донелли, — заявил он. — Этот тип доставил мне массу неприятностей, и в том, что полиция наступает мне на пятки, есть и его заслуга. Благодаря ему, шансов выйти сухим из воды, у меня, говоря откровенно, не слишком много, поэтому я, пожалуй, соглашусь и завтра вечером нанесу визит нашему другу. Посмотрим, как ему это понравится!

Она протянула руку.

— Спасибо, Слим, большое спасибо. Обещаю, вы не пожалеете о своем решении.

— Там увидим, — буркнул детектив.

Он выбрался из лодки и начал подниматься по склону.

Лучи утреннего солнца пробились через неплотно занавешенные окна, высветили рисунок ковра и упали на лицо Николлза, сидящего в углу комнаты с бокалом виски в руке.

— Дело дрянь, — признал он. — Судя по всему, на этот раз мы влипли основательно, и я ничуть не удивлен этим, потому что всегда подозревал, что в один прекрасный день найдется красотка, которая снимет скальп с нашей фирмы. Странно, что этого не случилось раньше. Теперь, похоже, пора бить отбой. Что будем делать?

Кэллаген, удобно расположившийся в кресле у камина, лениво пожал плечами.

— Да, дела плохи, — согласился он. — Фирма закончит свое существование, если только не произойдет ничего совсем уж непредсказуемого, а на это рассчитывать не приходится. Вчера мне удалось придержать Гринголла: Патриция сказала ему, что мисс Ваймеринг якобы уехала навестить больную подругу или что-то в этом роде. Но это всего лишь отсрочка. Инспектор увидится с ней сегодня или завтра. Он торопится, поэтому, скорее всего, — сегодня.

— Да, он возьмет ее в оборот, — задумчиво сказал Николлз, прихлебывая виски.

— Круг сужается, — констатировал Кэллаген. — Мисс Ваймеринг, естественно, будет утверждать, что у нее и в мыслях не было трогать платок и оружие, и Гринголл с радостью примется за меня…

Николлз кивнул.

— И вышибет из вас мозги в соответствии с законом. Ответственность за манипулирование уликами — страшное дело. Все честно и благородно, никакой личной антипатии к частным детективам.

Кэллаген отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — эта хитрая лиса поступит иначе. Он понимает, что если обвинит меня, то я буду молчать, как рыба, пока меня не заставят давать показания под присягой, а ему нужно другое…

— Что же, черт побери, он сделает? — спросил Николлз.

— Гринголл попробует вступить со мной в переговоры, — ответил Кэллаген. — Он ведь точно знает, что это я передвинул оружие, стер отпечатки пальцев с рукоятки и убрал платок, но ничего не сделает нам при условии, что я объясню, почему мне пришлось так поступить. Но если я скажу ему правду, это будет равносильно признанию того, что наша клиентка Виола Аллардайс виновна в смерти своего отчима… Этого-то он и добивается. Тогда у него будет достаточно оснований рекомендовать коронеру передать дело на рассмотрение Большого жюри.

— Не слишком веселая участь ждет нашу клиентку, — согласился Николлз. — Будет скверно, если вам придется открываться Гринголлу, но вряд ли…

Он поморщился и замолчал.

— Что — «вряд ли»? — спросил Кэллаген.

— Сами знаете. Вы ничего не скажете инспектору, потому что питаете слабость к красивым женщинам. Значит, вы будете молчать и предпочтете получить оплеуху, но не допустите, чтобы мисс Аллардайс оказалась в пиковом положении. Так уже не раз бывало.

— Разве это не справедливо? — отозвался Кэллаген. — Виола Аллардайс — наша клиентка, а мы никогда не оставляем клиентов в беде.

— Господи, — взмолился Николлз, — не изменяет ли мне слух? Когда я припоминаю некоторые номера, которые вы выкидывали с некоторыми нашими клиентами, мне становится не по себе.

Он вздохнул.

— Впрочем, может быть, игра стоит свеч… если она хорошо заплатит.

Кэллаген улыбнулся.

— Она не заплатит нам ничего, — объявил он. — Единственный гонорар за это дело пока что поступил от Корины.

Николлз пожал плечами, наполнил бокалы и передал один Кэллагену.

— Мы работаем бесплатно на весь мир! — шутовски выкрикнул он. — Мы альтруисты! Зачем нам деньги, если нам обоим предстоит скоротать остаток дней в тюрьме?

— Бывает и хуже, — философски заметил Кэллаген, отхлебнув виски. — Лучше подумай, где сейчас может находиться твоя приятельница — та самая, что работает секретаршей у Донелли?

— Это проще простого — у меня есть ее адрес. Думаю, сейчас она сидит дома.

— Отлично, — сказал Кэллаген. — Садись в свою колымагу и поезжай к ней. Пригласи ее на ленч и постарайся выяснить, чем сегодня занимается Донелли. Особенно меня интересует вечернее время. Узнай, когда он обычно появляется в клубе, и вообще выясни все, что возможно.

Николлз встал, поставил на стол пустой бокал и поискал в кармане сигареты.

— Ладно уж, — проворчал он, — до встречи под виселицей. Если узнаю что-нибудь интересное, — сообщу немедленно. Если нет, — буду не раньше завтрашнего утра.

Дверь за помощником захлопнулась, и Кэллаген закурил новую сигарету. Его мысли возвратились к Корине. Удивительная женщина, думал он, чувственная, очаровательная, но, вместе с тем, глубоко порочная, да еще с ярко выраженными садистскими наклонностями. Вместе с Донелли она составляет страшную пару, по сравнению с которой семейство гремучих змей — приятная компания. Донелли, в конце концов, — обычный негодяй, хотя и с незаурядными способностями. Корина по всем статьям превосходила его. Она могла лгать с таким невинным видом, словно само небо вещало ее устами. Кэллаген хорошо помнил, что она говорила ему при первой встрече в баре «Корона». Казалось, он все еще слышал ее низкий, завораживающий голос, нанизывающий одну ложь на другую, как бусины на нитку: ах, она никогда не подозревала, что Виола была замужем… ах, что бы ни случилось, она должна сделать все, чтобы спасти Виолу… ах, он должен обязательно найти автора письма и помешать этому мерзавцу шантажировать Виолу… Господи, чего она только не говорила!

Кэллаген усмехнулся: а чего стоили ее сегодняшние признания! У нее хватило духу выслушать его и раскрыть все свои карты. Она призналась во всем: в том, что вышла замуж за Донелли, в том, что ненавидела Люсьена, но не могла порвать с ним, наконец, она косвенно признала, что ненавидит Виолу. Кэллаген готов был предположить, что она питает ненависть и к себе самой…

Этому брачному союзу могли бы позавидовать самые отпетые мошенники! С такой спутницей, как Корина, Донелли мог рассчитывать на многое. Он увидел в ней родственную душу и, вступив с ней в брак, без всякого труда уговорил шантажировать собственную сестру. Но похоже, что Корина и ему преподнесет сюрприз.

Теперь Кэллаген начинал понимать, почему Онория Ваймеринг уговорила Виолу сохранить свой брак в тайне. Тетка, похоже, неплохо знала свою среднюю племянницу и отдавала себе отчет в том, что произойдет, если Корина станет владелицей поместья и состояния матери. Нетрудно было представить, что бы из этого вышло. Правда, прозорливость мисс Ваймеринг не смогла уберечь Виолу от беды.

Кэллаген попытался восстановить в памяти детали своей прогулки с Кориной. Он отчетливо вспомнил ее красивые узкие руки, уверенно удерживающие рулевое колесо, ее большие задумчивые глаза, невинное выражение, которое она как маску надевала на лицо. Он вспомнил, как изменился ее голос, когда она заговорила о своем муже: он стал злобным и выражал ненависть и бессилие. Да, страшная женщина…

И она еще требовала, чтобы Кэллаген задал хорошую трепку ее муженьку… Впрочем, это желание не казалось ему странным: после бесконечных издевательств Донелли ее, безусловно, манит идея физической расправы над ним. Садистские наклонности, ранее направленные на Виолу, она сейчас готова обратить против собственного мужа, чтобы потом выразить ему свое сочувствие, если, конечно, удастся скрыть радость…

Дьявол, а не женщина!

И все-таки Кэллаген не мог временами не восхищаться ею. Прошлой ночью он не раз поражался ее незаурядностью. Много ли на свете найдется женщин, которые, как Корина, ничего не будут отрицать и не попытаются оправдаться, когда неприятная правда брошена им в лицо? Вместо этого она рискнула обратиться к нему с просьбой. Если Кэллагену удастся проучить Донелли, то, по ее мнению, он совершит добрый поступок. Добрый поступок, подумать только!

Что, черт побери, по ее мнению, добро, а что зло?

Кэллаген пожал плечами, снял ноги с каминной решетки и подошел к окну.

— Что размышлять на эту тему, — сказал он вслух, — надо признать, что Корина — загадка природы, и перестать думать об этом.

В это время позвонила Эффи Томпсон.

— Доброе утро, мистер Кэллаген, — усталым голосом сказала она. — Надеюсь, вы хорошо провели ночь?

— Замечательно, Эффи, благодарю вас, — ответил Кэллаген. — А вам как спалось?

— Не очень хорошо, учитывая то обстоятельство, что мне пришлось спать на кресле в вашем кабинете в ожидании звонка Джона Фрика.

— Вы просто молодчина, — похвалил ее Кэллаген. — Кстати, когда я вернусь, не постесняйтесь напомнить мне о прибавке к жалованью, вы ее заслужили. Считайте это официальным заявлением, если, конечно, я не попаду за решетку.

— Мне уже доводилось слышать о прибавке к жалованью, — сухо заметила Эффи. — Слава Богу, у меня хватило здравого смысла не воспринимать ваши слова всерьез. А почему вы собираетесь попасть за решетку, мистер Кэллаген?

— В наши дни надо быть готовым ко всему, — философски заметил Кэллаген.

— Неужели дела настолько плохи? — обеспокоено спросила Эффи, оставив свой холодный тон.

— Все может быть, — сказал Кэллаген. — Но вы еще ничего не сказали о новостях из Кейптауна.

— Джон Фрик позвонил сегодня утром, — доложила Эффи. — Я пыталась связаться с вами сразу после его звонка, но линия была занята.

Руперт Шэрфем, работавший одно время инструктором танцев в «Роузхилл Данс Холл» — действительно тот человек, которого мы ищем. Фрик сообщил мне результаты его медицинского освидетельствования. Сравнив их с данными, приведенными в досье, вы убедитесь, что они идентичны. Я имею в виду родимое пятно у левой подмышки и несколько других примет.

— С этим все ясно. Продолжайте, Эффи.

— Шэрфем разыскивается кейптаунской полицией по двум обвинениям. В начале 1938 года он женился на Эрнестине Росслайер, брак зафиксирован в бюро записи гражданских актов Кейптауна. Его жена жива и работает на ферме Эрманос в провинции Кейптаун. Там против Шэрфема возбуждено дело об уклонении от уплаты алиментов. В чем его обвиняет родезийская полиция, пока не известно. Это все, что Фрик имеет на сегодня, но он продолжает поиски новой информации.

— Передайте ему, чтобы успокоился, — сказал Кэллаген, — мне вполне хватит и этого. Отправьте ему телеграмму с просьбой переслать заверенную копию записи о бракосочетании. Она мне нужна срочно, поэтому пусть пошлет авиапочтой.

— Будет сделано, — сказал Эффи. — Вы еще не знаете, когда вернетесь? Здесь скопилась масса корреспонденции, кроме того, мисс Ваймеринг по меньшей мере дважды пыталась разыскать вас.

— Ничего не могу поделать, — вздохнул Кэллаген. — Мне придется задержаться здесь еще минимум на день. Постарайтесь как-нибудь продержаться до моего возвращения.

— Выбора у меня все равно нет, — заметила Эффи. — Что же, удачи вам, мистер Кэллаген, и пожалуйста, постарайтесь не попасть за решетку.

— Спасибо, — сказал Кэллаген. — Буду стараться изо всех сил.

Кэллаген повесил трубку. Несколько минут он сидел как истукан, все еще не веря в свою удачу.

— Ну и дела, черт побери! — наконец произнес он.

Кэллаген подошел к шкафчику, вынул бутылку виски, отвинтил пробку и сделал королевский глоток. Повод для этого был достаточный.

В дверь постучали.

Это Гринголл, подумал Кэллаген, а с ним и неприятности.

К счастью, он ошибся. Это пришла Патриция, очаровательная в своем красном твидовом костюма, в начищенных до блеска коричневых деревенских туфельках и коричневой фетровой шляпе, кокетливо надвинутой на глаза.

— Добро пожаловать, — весело сказал Кэллаген. — Что новенького?

— Я достала списки банкнот, Слим, — сообщила Патриция и вытащила листки из кармана жакета. — Держите. Никаких затруднений. В банке все прошло как по маслу.

Кэллаген положил листки в карман.

— Спасибо, Патриция, — сказал он. — Вы мне очень помогли. Хотите сигарету?

— Не откажусь, — ответила Патриция. — А как дела у вас, Слим?

— Не так хорошо, как хотелось бы, потому что я ожидаю новых осложнений с Гринголлом.

Кэллаген достал пачку сигарет и протянул ей.

— Где тетя Онория? — спросил он.

— Она вернется примерно через полчаса, ходит где-то по магазинам. Мистер Гринголл ждет ее: он уже два раза звонил нам сегодня утром. Боюсь, уже ничего нельзя сделать. Это очень плохо, Слим?

— Ничего, бывает и хуже, — успокоил ее Кэллаген улыбнувшись. — Это немного усложнит дело, вот и все. А где Виола?

— Дома. Хотите поговорить с ней?

— Да, и как можно скорее, — сказал Кэллаген. — Когда вернетесь, передайте ей, что нам надо встретиться. Скажем, около трех часов, только пусть не очень опаздывает. Я буду ждать ее у зеленой калитки.

— Будьте спокойны, — заверила Патриция и встала. — Мне пора. Не рискуйте понапрасну, Слим, вы же знаете, я буду беспокоиться о вас.

— Я буду предельно осторожен. Патриция улыбнулась.

— Вы настоящий мужчина, Слим, в вас есть изюминка, я уверена в этом.

— Я тоже, — улыбнулся Кэллаген, — только не знаю, где она зарыта. До встречи, Патриция.

После ухода Патриции Кэллаген достал из кармана список, переданный ею. Вытащив из бумажника несколько банкнот, полученных от Корины, он сравнил номера: они совпадали, как он и думал.

Кэллаген улыбнулся: Корина обманывала не только сестру, но и Донелли. Детектив не сомневался, что банкноты, лежащие перед ним на столе, были из последнего платежа Виолы. Корина оставила их себе, в этом, по-видимому, и заключалось объяснение «возросших» требований Донелли.

Кэллаген положил банкноты и список в карман, спустился в гараж, сел за руль машины и не спеша, поехал по пустынной дороге в сторону Хэнтовера. Он пытался проанализировать события последних дней и с удовлетворением отмстил, что из разрозненных кусочков мозаики стала вырисовываться общая картина.

Без пяти минут три Кэллаген припарковал свой автомобиль у опушки небольшого леса, окаймляющего склон холма между «Темной рощей» и шоссе, ведущего на Истбурн. Он пошел по тропинке вверх по склону холма мимо знакомой стены, окружающей усадьбу.

Виола Аллардайс ждала его у калитки. Солнечные лучи, оживлявшие унылый пейзаж, окрасили светлые волосы в золотистый цвет, который подчеркивал тон легкого верблюжьего пальто, накинутого на плечи.

«Что за женщина, — восхитился Кэллаген. — Ради нее не жалко никаких усилий».

Когда он подошел поближе, лицо Виолы озарилось улыбкой.

— Добрый день, — сказала она. — Вы неизменно действуете на меня как оазис в безводной пустыне на путешественника.

— Меня впервые называют оазисом, — рассмеялся Кэллаген. — Но я с благодарностью принимаю этот комплемент, что бы он не означал. У меня есть для вас несколько важных сообщений — надеюсь, приятных. Я хочу, чтобы вы знали истинное положение вещей на тот случай, если мне придется неожиданно уехать.

Виола подняла брови. Кэллаген готов был поклясться, что никогда в своей жизни он не встречал таких восхитительных глаз. Их сияние ослепляло его.

— Но вы не навсегда покидаете нас? Мне горько бы было слышать это.

— В самом деле? — спросил Кэллаген, подумав, что единственной причиной, которая могла бы заставить его уехать, была опасность в лице инспектора Гринголла, но он не стал распространяться об этом. — Расскажите мне, почему мой отъезд пугает вас? — Виола повернула голову, бросила отсутствующий взгляд поверх калитки на пустынные поля и тихо произнесла:

— Знаете, я не могу этого объяснить. Я слишком долго чувствовала себя одинокой и несчастной. Вы принесли мне надежду, и единственные светлые мысли у меня сегодня связаны с вами.

Кэллаген улыбнулся.

— Мои акции растут, — пошутил он. — Я уже не просто оазис в пустыне, но и источник светлых мыслей. Могу я надеяться, что ваша неприязнь ко мне с недавних пор поубавилась?

Все еще продолжая смотреть в сторону, Виола сказала:

— Зачем сегодня вспоминать об этом?

— О'кей, — согласился Кэллаген. — А теперь приготовьтесь к потрясению: вы никогда не были миссис Руперт Шэрфем. Более того, вы никогда юридически не были замужем и, таким образом, никогда юридически не нарушали завещания вашей матери. Вы законная владелица «Темной рощи» и всего состояния. Что вы на это скажете?

Виола недоуменно посмотрела на него.

— Что вы хотите этим сказать? Может быть, вы просто смеетесь надо мной?

— То, что вы слышали, — правда. Все не так скверно, как кажется. Вам повезло, что война началась сразу же после вашей так называемой свадьбы. Если бы Шэрфем не вступил в Королевские ВВС, вам пришлось бы жить вместе. Боюсь, это не доставило бы вам радости.

— Послушайте, — сказал Виола, — объясните толком, что значат ваши слова? Вы понимаете, какое это имеет для меня значение?!

— В 1938 году, — объяснил Кэллаген, — Руперт Шэрфем работал танцовщиком в заведении под названием «Роузхилл Данс Холл» в Кейптауне. Тогда же он женился на женщине по имени Эрнестина Росслайер.

У нее есть ребенок от этого брака, и она до сих пор разыскивает Шэрфема. Ныне она работает на ферме в местечке Эрманос, провинция Кейптаун. Следовательно, женившись на вас в 1939 году, Шэрфем уже нарушил закон. У человека не может быть двух жен.

— О, Господи! — воскликнула Виола и прислонилась к стене.

Кэллагену показалось, что она упадет в обморок, но Виола справилась с собой.

— Это замечательно, — тихо сказала она. — Вы возвращаете мне жизнь!

— Да, спасительное известие, — согласился Кэллаген. — И весьма своевременное: одним махом снимает все вопросы.

— Теперь все будет в порядке? — спросила Виола. — Я так счастлива!.. Вы вполне уверены в своих словах?

— Полностью, — успокоил ее Кэллаген. — Я получил полное досье на Шэрфема, включая результаты служебного медицинского обследования и подробное описание его деятельности в Кейптауне. Инструктор танцев из «Роузхилл Данс Холл» и пилот Руперт Шэрфем — одно и то же лицо! Мой агент на днях пришлет копию свидетельства о браке. Когда оно окажется у нас в руках, мы потребуем расторжения вашего брачного контракта. Так или иначе, вы остаетесь мисс Аллардайс.

— Я начинаю думать, что вы добрый волшебник. — Кэллаген вздохнул.

— Боюсь, найдутся люди, которые не разделят вашу точку зрения.

Виола пристально посмотрела на него.

— Меня не интересует чужое мнение. Я навсегда останусь при своем… навсегда.

— Ну что ж, весьма похвально с вашей стороны. Теперь перейдем к менее приятным новостям. Боюсь, они покажутся вам не столь радостными.

Ее лицо вновь стало серьезным.

— Новые осложнения? — спросила она.

— И да, и нет. Они не касаются непосредственно вас, — сказал Кэллаген. — Речь идет о Корине. Должен признать, хотя она и является моим клиентом, но мне ее общество не доставляет большого удовольствия.

— Я и не подозревала, что Корина — ваш клиент, — сказала Виола после непродолжительной паузы.

— Вы и не могли этого знать, — добродушно согласился Кэллаген. — Иногда люди обращаются ко мне за консультацией, и я обычно стараюсь не разочаровывать их. Корину интересовало авторство анонимного письма. У нее были соображения на этот счет, и она хотела их проверить. Она подозревала Донелли и заплатила 75 фунтов, чтобы я проверил ее предположение.

— Ну, и что же? — поинтересовалась Виола.

— Полагаю, вы имеете право узнать результат, тем более, что эти 75 фунтов были частью тех денег, которые вы недавно передали ей для Донелли. Многообещающая молодая особа, не правда ли? Готова обмануть родную сестру. Кстати, сколько вам пришлось заплатить?

— Четыреста фунтов, — сказала Виола.

— Вероятно, сотню она оставила себе, — предположил Кэллаген. — Так или иначе, эти деньги были частью последнего платежа. Я проверил номера банкнот, между прочим, с помощью Патриции. Она славная девушка, ваша сестра.

— Патриция — просто чудо, — согласилась Виола. — Значит, она помогала вам?

Кэллаген кивнул.

— Получается, пока вы работаете на нашу семью, семья, в свою очередь, работает на вас. — Виола рассмеялась. — Неплохое разделение труда. Скажите, есть ли среди нас кто-то, кто не был бы вашим клиентом?

— У меня достаточно широкие плечи, — весело сказал Кэллаген. — Чем больше клиентов, тем лучше. Но подождите, я еще не сказал самого сенсационного: Корина — замужняя женщина, уже долгое время она является женой Донелли.

Виола снова прислонилась к стене. На этот раз она была потрясена еще больше. Ее лицо побледнело.

— Вы хотите сказать… — начала она.

— Да, да. В общих чертах это выглядело так: Руперт Шэрфем, ваш мнимый супруг, и Люсьен Донелли служили в одном полку. Они вместе летели в самолете, который был сбит над Италией. В результате катастрофы серьезно пострадал один Донелли. Они попали в плен к итальянцам и были помещены в лагерь для военнопленных. В таких условиях мужчины быстро находят общий язык. Спустя некоторое время Шэрфем получил письмо, в котором вы сообщили о смерти матери и о завещании. Шэрфем посвятил Донелли в свои дела, умолчав лишь о своей первой женитьбе в Южной Африке. Через какое-то время Шэрфем и Донелли решили бежать из лагеря. При переходе через линию фронта Шэрфем был убит, а Донелли вернулся в Англию, обладая весьма ценной информацией. После госпиталя он попросил направить его в реабилитационный центр Харстмонсе, поближе к «Темной роще» Пока все ясно?

Виола молча кивнула.

— Здесь ему повезло, — продолжал Кэллаген, — он встретил Корину, и вы легко можете представить, что произошло дальше. Конечно, Донелли — негодяй, но, увы, он необычайно привлекателен для женщин. Короче говоря, Корина влюбилась в него, и они быстро нашли общий язык. Но Донелли не хотел рисковать, ему нужна была полная власть над вашей сестрой. Женившись на ней, он приобрел такую власть. Не знаю при каких обстоятельствах, но свадьба состоялась. Вскоре после этого, убедившись, что Корина не слишком любит вас, он доверил ей свою историю. Его расчет оказался верным: Корина с удовольствием согласилась помогать ему. В некотором роде это было семейное предприятие, но Донелли недооценил Корину: она не довольствовалась ролью посредницы и ни в чем не уступала ему. Корина начала обманывать и своего мужа: часть ваших денег она оставляла себе. В конце концов у Донелли появились подозрения. Он перестал доверять Корине и начал подумывать об усовершенствовании своего метода добывания денег.

— Следуя своему плану, — продолжал Кэллаген, — он написал анонимное письмо. Нетрудно было представить себе, какое впечатление должно было произвести это письмо на вашего отчима. Полковник Стенхарст должен был принять меры, в результате которых вы лишались наследства, и состояние автоматически переходило к Корине. Вспомните: никто, за исключением одного-двух полностью незаинтересованных людей, не подозревал, что Корина была замужем. Если бы замысел Донелли осуществился, Корина снова оказалась бы в его руках. В любой момент он мог сыграть с ней ту же шутку, которую уже опробовал на вас. Иными словами, он намеревался всю жизнь оставаться тайным владельцем «Темной рощи». Должен признать, это неплохой план. Тем не менее он не сработал.

— Звучит почти фантастически, — прошептала Виола.

— Правда часто звучит фантастически, — сказал Кэллаген, — но от этого она не перестает быть правдой. Теперь в этом деле многое стало понятным, но до его окончания еще далеко.

— Вы удивительный человек, — повторила Виола. — Какая досада, что я не сразу поняла вас.

Кэллаген улыбнулся.

— Излишняя доверчивость тоже до добра не доводит, и у меня нет претензий к вам. Я верю, что ненависть и любовь всегда живут рядом.

Он закурил и стал прощаться.

— Что вы собираетесь теперь делать? — спросила Виола. — Посвятите меня в ваши планы.

Кэллаген улыбнулся еще шире.

— Моя ближайшая задача — держаться подальше от инспектора Гринголла. В данный момент он не слишком расположен ко мне. А мне бы хотелось иметь руки развязанными, чтобы довести расследование до конца.

— Что же вы натворили, Слим? — обеспокоилась Виола.

— Ничего особенного, — сказал Кэллаген. — Просто у полицейских существует предубеждение против лиц, сознательно манипулирующих уликами, особенно в случаях со смертельным исходом. Да и к частным детективам они не испытывают симпатии… Кто их осудит за это? Во всяком случае, не я. Мои пути и пути Гринголла пересекались и ранее, и у нас уже возникали напряженные ситуации. Вся беда в том, что у Гринголла хорошая память.

— Понятно, — протянула Виола. — Значит, сейчас снова возникла напряженная ситуация?

— Дело не в том, как это назвать. Просто Гринголл недоволен ходом расследования и подозревает, что я где-то поставил ему подножку. Вообще-то он очень хороший и честный полицейский, именно на таких, как он, и держится полиция. Но, раз уж так случилось, самое лучшее для меня — какое-то время не попадаться ему на глаза. Я останусь поблизости, просто перейду на нелегальное положение.

— Новые неприятности, — вздохнула Виола. — Может быть, я смогу чем-нибудь помочь? Постарайтесь держать меня в курсе событий.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Кэллаген. — Я найду способ связаться с вами. А пока — до свидания.

Виола протянула ему руку.

— До свидания, мистер Кэллаген. Да поможет вам Бог!

Кэллаген рассмеялся.

— Если вы будете продолжать разговор в том же духе, я не удержусь от слез.

Пожав ей руку, он медленно пошел по тропинке.

Виоле очень хотелось, чтобы он обернулся, но, к ее огорчению, этого не произошло.

Когда Кэллаген вернулся в отель, Николлз сидел в баре. Он проворно встал с места, подошел к стойке, заказал двойное виски с содовой и принес шефу.

— Мне нравится провинция, — доверительно сообщил он. — Виски наливают сколько хочешь, воздух тоже пьянит… Что еще человеку надо? Знай себе пей да пой песни. Я дитя природы, простой деревенский парень… Здесь я это понял.

— Тебе не хватает только соломы в волосах, — с сарказмом заметил Кэллаген.

— Появится и солома, — заверил Николлз, — зачем торопиться? Кстати, я едва не отдал Богу душу, и все из-за сна, который приснился мне прошлой ночью. Паршивый сон. Будто бы вас упрятали за решетку… Хотя не исключено, что виновато виски.

— И я надеюсь, что это виски, а не озарение свыше… — усмехнулся Кэллаген. — Ты лучше доложи, что у тебя нового?

— Сегодня в клубе намечается большое шоу, — быстро сменил тему Николлз. — Окончится не раньше полуночи. Моя куколка уверена, что Донелли к финалу обязательно появится, хотя бы для того, чтобы собрать деньги и чеки. Но учтите, это всего лишь ее предположение.

Кэллаген кивнул и отхлебнул виски.

— Полагаю, у тебя уже назначено свидание на сегодняшний вечер? — спросил он.

— Да, — признался Николлз. — Нечто в этом роде, если вы меня правильно понимаете. Но если у вас есть для меня дело…

— Все в порядке, — успокоил его Кэллаген. — Ничего существенного. Но утром ты мне наверняка понадобишься. Скажем, в десять часов.

— О'кей, буду ровно в десять, — обрадовался Николлз и направился к двери.

Кэллаген допил виски, вышел из бара и начал медленно подниматься по лестнице. Им овладело беспокойство, предчувствие, что должно что-то произойти. В сложившейся ситуации это могло быть все, что угодно.

Он открыл дверь, ведущую в гостиную — и увидел Гринголла. Инспектор стоял у камина с неизменной короткой трубкой в зубах и выражение его лица не обещало ничего хорошего.

— Вот оно, — подумал Кэллаген. — Представление начинается, Бог знает, чем оно закончится. С Гринголлом трудно будет договориться.

— Хэлло, Слим, — мрачно поздоровался Гринголл. — Как видишь, я поджидаю тебя, у меня было предчувствие, что ты скоро возвратишься. Может быть, выпьем для начала?

— Минутку, — сказал Кэллаген.

Он открыл стенной шкафчик, достал бутылку, сифон и приготовил напитки.

— Кажется, я должен извиниться перед тобой, Слим, — продолжал Гринголл.

Он с удовольствием отхлебнул виски с содовой.

— А в чем дело? — поинтересовался Кэллаген. Гринголл выбил трубку и положил ее на каминную доску.

— Все скромничаешь, Слим. Ты отлично знаешь, что я подозревал тебя в умышленном манипулировании уликами и не верил ни одному твоему слову. Ты прекрасно понимал, что я никогда серьезно не подозревал мисс Ваймеринг. Я ждал только ее показаний, чтобы окончательно припереть тебя к стене. Я очень прозрачно намекнул тебе на это…

— Правильно, так оно и было. Но, честно говоря, я не принял вашего замечания всерьез, — сказал Кэллаген.

Гринголл сделал еще один глоток.

— Ты, видимо, раньше меня заподозрил, что Патриция Аллардайс приложила здесь свою руку, усовершенствовав сцену преступления по своему вкусу.

Кэллаген улыбнулся, подумав о Патриции с необычной теплотой. Что за девушка! Настоящее чудо. Вслух он произнес:

— Теперь многое проясняется, а как вы догадались об этом?

— Если бы я не был занят другими проблемами, я давно бы подумал о такой возможности. Видишь ли, по вполне понятным причинам я обязан был заняться изучением всех членов семьи, но я упустил это милое дитя из виду, не подумав, что Патриция обожает всевозможные театральные эффекты, и у нее развилась мания переносить сценические трюки в повседневную жизнь. То, что случилось, — вполне в ее стиле. Глупость, конечно, но что с нее взять?

Кэллаген укоризненно покачал головой.

— Значит, она призналась? — спросил он.

— Призналась, — проворчал Гринголл. — Между нами говоря, она сама до смерти напугана неожиданными последствиями своего поступка. А выяснилось все вот как. Сегодня днем я отправился в «Темную рощу» и имел продолжительный разговор с мисс Ваймеринг. Я попросил ее во всех подробностях припомнить события того дня. Как я и предполагал, она была потрясена случившимся и в считанные минуты поспешила покинуть место трагедии. О том, чтобы прикоснуться к трупу не могло быть и речи. Все, что она сумела припомнить, это чувство страха, охватившее ее при виде тела полковника, распростертого на полу. Кстати, она не сомневалась в его самоубийстве.

— Разумеется, — сказал Кэллаген. — Смерть полковника была для нее тяжелым ударом, а при мысли, что кто-то из близких приложил к этому руку, бедняга сошла бы с ума.

Гринголл допил виски, аккуратно поставил стакан на стол, взял трубку и принялся набивать ее.

— Я намекнул ей, — продолжал он, — что кто-то, по-видимому, попытался изменить сцену преступления и, возможно, имел серьезные основания для этого. Я добавил, что после Саллинса к телу подходили только вы двое, причем в разнос время. Следовательно, кто-то из вас лгал мне. Извини меня за ошибку, но согласись, что основания для подозрений были немалые. Не секрет, что тебе и прежде случалось баловаться с уликами только потому, что они по какой-то причине не укладывались в твою схему. Однако мисс Ваймеринг решительно отвергла подобную возможность, заявив, что не понимает, какую цель ты мог бы преследовать подобными действиями. Я возразил, что факт остается фактом: кто-то по-своему усмотрению изменил сцену трагедии. И если она отрицает свою вину, то подозрения падают на тебя…

— Логично, — пробормотал Кэллаген. — Что же произошло потом?

Гринголл рассмеялся.

— Дверь неожиданно открылась, — сказал он, — и на пороге вся в слезах появилась Патриция Аллардайс, бледная, как полотно. Жуткая пародия на Теда Бара в каком-то старом фильме. По-видимому, она с самого начала подслушала наш разговор и, естественно, перепугалась не на шутку. Она мямлила и заикалась, но под конец призналась, что убрала платок, лежавший у тела полковника, потому что это был ее собственный платок с инициалами, который она одолжила полковнику примерно неделю назад, когда старику потребовалось протереть очки. Потом она вспомнила, что много раз держала в руках и пистолет, когда отчим демонстрировал его членам семьи. Она, видите ли, опасалась, что на рукоятке могли сохраниться отпечатки ее пальцев. Маленькой идиотке было невдомек, что к этому времени все прежние отпечатки были перекрыты более поздними. Короче, она решила, что ее могут заподозрить в убийстве, и прибежала в беседку. Она вытерла пистолет и забрала носовой платок. Ясное дело, она была слишком напугана, чтобы распространяться о своем подвиге, но, услышав о моих подозрениях, пришла в еще больший ужас и решила, что лишь чистосердечное признание сможет облегчить ее участь.

Я прочел ей небольшую лекцию на этот счет, но решил оставить ее поступок без последствий. В итоге моя задача еще более осложнилась.

— Ясно, — задумчиво сказал Кэллаген. — Фактически, вы вернулись к исходной точке.

Гринголл уныло кивнул.

— К сожалению, ты прав, хотя, может быть, еще не все потеряно, если ты захочешь помочь мне. Ответь, почему ты сказал Мэнстону из полиции Брайтона, что работаешь на меня, когда наводил у него справки о Корине Аллардайс?

— Надеялся, что это поможет мне побыстрее получить нужную информацию, — ответил Кэллаген. — Мои надежды оправдались: я узнал, что Аллардайс вышла замуж за человека по фамилии Донелли, ныне владельца «Марден-клаба» неподалеку от Роттингена.

Произошло это достаточно давно. Донелли тот самый человек, который послал анонимное письмо полковнику, а затем и его копию на ваше имя.

— Что ж, я не против, когда мое имя используется для добрых дел. Но знай, трудолюбивая пчелка, что я раньше тебя установил факт замужества Корины Аллардайс, так как Мэнстон уже рассказал мне об этом, когда я сам наводил справки о семействе. Вот почему он был так поражен, когда появился ты и начал задавать вопросы по поводу Корины, якобы по моему поручению. Мэнстон заподозрил неладное и позвонил мне сразу же после твоего отъезда. А теперь скажи, как тебе удалось установить автора письма?

— Машинка, на которой оно было напечатано, обнаружена в конторе Донелли. Мы сравнили шрифт с образцом, полученным от секретарши Донелли. Интересно, что Корина с самого начала подозревала своего мужа и попросила меня проверить ее предположение.

— Следовательно, вы работали и на Корину Аллардайс? — не без иронии спросил Гринголл. — Похоже, тебе пришлось побегать, Слим.

Кэллаген усмехнулся.

— Да уж, — признался он. — Кстати, даже если бы я не работал на нее, мне бы пришлось проверить машинку Донелли по собственной инициативе. Честно говоря, я недооценивал Корину. Донелли — достаточно мерзкий тип, но на ней негде пробы ставить…

— Ты недалек от истины, — сказал Гринголл. — Подозреваю, что это она перерезала телефонный провод накануне убийства полковника.

— Она сама призналась мне в этом, — усмехнулся Кэллаген.

— Как ты думаешь, зачем она это сделала? — поинтересовался Гринголл.

Кэллаген пожал плечами.

— Корина объяснила это тем, что подслушала разговор полковника с Николлзом и решила предотвратить появление частного детектива в «Темной роще» или, по крайней мере, оттянуть его прибытие до тех пор, пока она не узнает все о письме, полученном Стенхарстом.

— Ее интересовало содержание письма?

— Совершенно верно. Во всяком случае, такова ее версия.

— Ты не поверил ей? — поинтересовался Гринголл.

— Ни единому слову.

— Но почему? Ее объяснение звучало достаточно правдоподобно.

— Чушь, — сказал Кэллаген. — Впрочем, судите сами. Допустим, она подслушивает разговор полковника и узнает о существовании какого-то письма и о том, что Стенхарст намеревается поздно вечером предпринять новую попытку связаться с частным детективом. На что, собственно, может рассчитывать Корина, перерезав провод? Если полковник действительно очень хочет поговорить со мной, не так уж трудно найти другой телефон. Для этого нужно лишь выйти за ворота усадьбы, что Стенхарст и сделал: второй раз он попытался связаться со мной из телефонной будки рядом с дорогой.

— Твои слова не вызывают у меня возражений, но ты забыл о письме. Возможно, Корина рассуждала так: старик ночью не решится выходить из дома, значит я получу отсрочку, чтобы придумать какой-нибудь выход. Если же он все-таки отправится звонить, она надеялась воспользоваться его отсутствием, чтобы узнать содержание письма.

— Чушь, — повторил Кэллаген. — При всех своих странностях полковник был далеко не глуп. Как можно было надеяться, что полковник оставит письмо, содержащее информацию, способную изменить жизнь семьи, в таком месте, где всякий сможет его найти? Корина вряд ли рассчитывала на такую удачу.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Гринголл, — но у Корины могли быть в запасе и другие способы ознакомиться с содержанием письма. Невозможно в точности проследить за ходом ее мыслей.

— Хорошо, — сказал Кэллаген. — Допустим, существовал какой-то гениальный способ. В конце концов это ничего не меняет. Вернемся к перерезанным телефонным проводам. Зачем Корина так настойчиво утверждает, что их перерезала именно она? Да затем, что по каким-то соображениям ее устраивает, чтобы мы думали так, а не иначе.

— Но провода действительно были перерезаны, — возразил Гринголл.

— Разумеется, — согласился Кэллаген. — Но возникает вопрос: кто был больше всего заинтересован в этом?

— Для частного детектива мозги у тебя работают совсем неплохо, Слим, — заметил Гринголл.

— Мозгами шевелят иногда и полицейские, — заметил Кэллаген. — Просто иногда частный детектив находится в лучшем положении, чем они. Он располагает возможностями, которые недоступны простому полицейскому. Для него не существует официальных правил ведения расследования. Он может льстить, подкупать, угрожать. Словом — делать все, что не нарушает границы дозволенного, ибо в этом случае сам рискует оказаться в когтях закона.

— Прекрасная речь, — сказал Гринголл и снова взялся за трубку. — Я с удовлетворением принимаю комплимент в адрес полиции, но меня больше интересуют твои соображения по поводу того, зачем и кем был перерезан телефонный провод?

— Помилуйте, — ухмыльнулся Кэллаген. — Вы же сами навели меня на мысль о том, что это не проделки Корины.

— Перестань ухмыляться и объясни все толком, — сердито сказал Гринголл.

— Пожалуйста. Если припомните, вы в прошлый разговорили, что телефонистка подслушала часть разговора полковника с моим помощником. Значит, телефонная будка на дороге Хэнтовер-Алфристаун не имеет автоматической связи с Лондоном, следовательно, приходится соединяться через оператора в Брайтоне. Чего это ради старик протопал ночью полмили, чтобы сделать вторичный звонок? Если бы ничего не случилось, он мог бы дождаться утра… А почему не поднял на ноги весь дом, обнаружив перерезанные провода? При его характере это выглядит странно.

Выводы напрашиваются сами: шума Стенхарст не поднял… потому что сам перерезал провода. А со мной спешил связаться из-за того, что почувствовал опасность.

Я не могу описать детали происшедшего, но, очевидно, схема событий была близка к той, которую я себе нарисовал.

Кэллаген собирался было налить по новой порции виски с содовой, но Гринголл нетерпеливо остановил его.

— Подожди с выпивкой, Слим, ты меня слишком заинтриговал.

Кэллаген послушно вернулся на свое место и продолжил рассказ.

— Итак, Корина подслушала разговор отчима и решила, что пора ввести в игру Донелли, Со слов Виолы, ее сестра выходила из дома. Наверное, она направилась к уже известной нам телефонной будке, чтобы связаться с ним, но по дороге сообразила, что будка не оборудована автоматической связью, и ей придется делать заказ телефонистке, сидящей на коммутаторе. Корина прекрасно знала здешние обычаи: скучающая на ночном дежурстве телефонистка вполне способна запомнить содержание беседы, поэтому предпочла не рисковать. Она возвратилась в дом и позвонила Донелли по телефону, установленному в холле. И тут происходит самое интересное.

— Я понял, — рассмеялся Гринголл, — теперь полковник подслушал ее разговор.

— Правильно, — согласился Кэллаген. — Он услышал слабый звук, возникающий при использовании параллельного аппарата, поднял трубку и услышал, как Корина сообщает Донелли о случившемся, и тот обещает предпринять что-нибудь, чтобы обезвредить Стенхарста. Вы понимаете, что должно произойти дальше?

— Догадываюсь.

— Корина считала, что Стенхарст мирно спит в своей постели. Сама она не смыкала глаз в ожидании ответного звонка. Но полковник слишком разозлился, чтобы заснуть. У него и так дурной характер, а теперь он просто взбешен. Он принимает решение помешать Корине вторично поговорить с Донелли и перерезает провода, затем выходит из дому, чтобы снова позвонить мне теперь уже из телефонной будки. Как известно, ему не повезло. Донелли не откажешь в быстроте действий: когда полковник дозвонился до моего клуба, я уже отключился. Неизвестный доброжелатель подсыпал какую-то дрянь в мое виски.

— Понимаю, — подмигнул Гринголл, — специфические условия работы частного детектива.

— Смейтесь, сколько хотите, — сказал Кэллаген, — Разумеется, у полицейских условия работы куда безопаснее для здоровья.

— А теперь давайте поговорим о следующем дне, — предложил Гринголл, — о дне убийства. Полагаю, тебе известно имя убийцы?

— Думаю, да. Но об этом еще рано говорить, и бесполезно давить на меня, Гринголл, — вы ничего не услышите.

— Я и не думал давить на тебя, — заверил Гринголл, — просто надеялся узнать твое мнение.

— Так я и поверил, — сказал Кэллаген. — Но кое-что я все-таки скажу. Дело подошло к критической точке. Ни одному мошеннику еще не удавалось совершить преступление, не оставив после себя хоть каких-то следов. Чем больше они стараются избавиться от улик, тем активнее действуют. Вот на этой активности мы их и поймаем. Я всегда доверял своему чутью, а оно сейчас говорит мне, что развязка приближается. Не пройдет и двадцати четырех часов, как случится нечто такое, что поставит точку в этом деле. Нам остается только спокойно сидеть и ждать.

— Очень хорошо, — сказал Гринголл. — Я готов посидеть и подождать. Но почему ты считаешь, Слим, что развязка уже близка?

— Да потому, что мой опыт в таких делах подсказывает, что когда мошенники начинают грызться между собой, развязка не за горами… Потерпите немного, Гринголл, и не торопите события. Поверьте, все разрешится само собой.

Гринголл положил трубку в карман и взялся за шляпу.

— Я не собираюсь торопить события, — сказал он. — Я отправляюсь в Брайтон повидать свою престарелую родственницу. Я не видел ее много лет. Может быть, мы встретимся завтра, тогда и поговорим — официально, при свидетелях.

Кэллаген улыбнулся.

— Буду очень рад встретиться с вами, — сказал он. — Я очень надеюсь дожить до завтра.

Кэллаген сидел в полупустом баре Королевского отеля «Суффолк» в Брайтоне. Он только что покончил с седьмой порцией двойного виски с содовой и, проклиная свое пагубное пристрастие к этому чертову напитку, подошел к стойке, чтобы заказать его в восьмой раз. Держа бокал в руке, он вернулся к своему столику.

Настроение у него было паршивое, поэтому он никак не мог напиться до полного кайфа. Ему удалось достичь лишь первой стадии опьянения. Выпитого оказалось недостаточно, чтобы почувствовать умиротворение, возбуждение или просто потребность поговорить с кем-нибудь. Хуже того: чем больше он пил, тем больше впадал в депрессию. Видно, пришла пора осуществить давнишнее намерение и покончить с нездоровой наклонностью к неумеренному употреблению виски и сигарет. Кроме экономии денег, это, возможно, избавит его от паскудного утреннего кашля, приступы которого мучили в последнее время. Хорошо бы заняться каким-нибудь спокойным делом, которое будет тебе по душе, тогда намного легче отказаться от выпивки и сигарет, но почему-то такие дела редко попадали в поле зрения «Сыскного агентства Кэллагена».

Был еще один вариант — стать менее снисходительным к себе в отношении спиртного, но он не очень нравился частному детективу, поэтому он заказал новую порцию. Но оказалось, что даже лошадиная доза виски не в силах заставить его не думать о Гринголле. Кэллагену было совершенно ясно, что имел в виду инспектор, говоря об официальной беседе при свидетелях: мудрый коп ни на минутку не поверил Патриции, точно так же, как в свое время версии о мисс Ваймеринг. После допроса этой достойной леди он знал, что она заперла дверь пагоды, и никто не мог войти туда вплоть до прибытия полиции. Когда Гринголл говорил о том, что помимо тетушки Онории никто другой, кроме Кэллагена, не может нести ответственность за манипулирование уликами, он подразумевал именно это. Но инспектор был не прочь сделать вид, что принимает историю Патриции за чистую монету, чтобы дать ему, Кэллагену, еще немного времени на тот случай, если у детектива еще оставались в запасе какие-то козыри.

Но всякие отсрочки когда-нибудь заканчиваются, и придет час, когда Гринголл соберет всех свидетелей и определит местонахождение каждого к моменту прибытия полиции. Вот тогда держись, Слим!

И Гринголл будет прав. Он с самого начала не сомневался, что по вине Кэллагена была уничтожена часть улик. В дальнейшем из-за новых ухищрений того же Кэллагена полиция фактически лишилась последнего шанса провести расследование надлежащим образом. Что оставалось в этой ситуации инспектору? Он предпочел дать Кэллагену возможность заплатить по счету, предложив следствию эквивалент уничтоженных им улик. И этот эквивалент, по прикидке Кэллагена, должен быть очень весомым, если ему не удалось таковой раздобыть, тем хуже для него. Гринголл найдет способ привести в чувство зарвавшегося детектива. В этом можно было не сомневаться.

Его мысли переключились на Корину. Чего же этой суке не хватает? Судьба щедро одарила ее красотой, здоровьем, богатством, но ей этого мало, надо топтать всех, кто встретится на ее пути. Одна ее идея проучить Донелли руками Кэллагена чего стоила! Да уж, чистый образец садистки-любительницы, не в пример своей старшей сестре…

При одном воспоминании о Виоле у Кэллагена потеплело на сердце. Он не видел в этой женщине ни одного изъяна, все в ней было прекрасно и гармонично. Ему нравился ее голос, походка, фигура, а нежность и беззащитность Виолы сводили его с ума… А что стоило ее умение при любых обстоятельствах оставаться самой собой? Он знал много красивых женщин, которые, в зависимости от обстоятельств, могли быть чопорными и надменными или льстивыми и заискивающими, а Виола была выше этого.

Удивительные все-таки женщины в этой семье! Кроме Виолы и Корины существовала еще мисс Ваймеринг — очаровательная, хорошо воспитанная и приятная во всех отношениях пожилая леди. Была, наконец, Патриция — юная, великодушная, славная девушка. Патриция когда-нибудь вырастет в потрясающую женщину, думал Кэллаген. Но Корина… Корина — это ужас. Другого определения для Корины у него не было.

Бармен выразительно взглянул на Кэллагена: кроме него в баре никого не было.

— Мы закрываемся через три минуты, сэр, — вежливо сообщил он. — Желаете еще порцию на дорожку?

Кэллаген поднялся.

— Почему бы и нет? — сказал он.

Он подошел к стойке, взял протянутый барменом бокал, одним глотком осушил его.

— Где здесь ближайший телефон? — спросил он, положив фунтовую банкноту на стойку.

— В конце коридора, сэр.

— Спасибо. Сдачу можете оставить себе. — Кэллаген вышел из бара, прошел по коридору до телефонной кабины и набрал номер «Марден-клаба». Часы показывали ровно одиннадцать.

На другом конце линии кто-то поднял трубку.

— Вас слушают, — раздался высокий капризный голос.

«Голубой», решил про себя Кэллаген.

— Можно попросить мистера Донелли? — сказал он. — У меня важное дело к нему.

— Его нет в клубе. Он вернется около двенадцати, но никого не собирается принимать. Сомневаюсь, что он согласится подойти даже к телефону.

— Так или иначе, ему придется поговорить со мной. Меня зовут Кэллаген. Сообщите ему о моем звонке. Я перезвоню позднее.

— Будет сделано, — в трубке раздалось хихиканье. — А ты лихой малый, не так ли? Мужик с головы до ног, со всеми положенными причиндалами!

— Да, у меня все, как положено, — выразительно сказал Кэллаген. — Вам что, это в диковинку?

Он повесил трубку и вышел из бара. Ветер с моря приятно освежал лицо. По небу плыла полная луна. Торопиться было некуда. Кэллаген обогнул здание отеля, подошел к машине и сел за руль. Он просидел неподвижно минут пятнадцать, затем включил мотор и повел автомобиль по направлению Истбурн-роуд.

Церковные часы Хэнтовера пробили двенадцать, когда Кэллаген вышел из машины у знакомой телефонной кабины. Он бросил в прорезь аппарата две монеты и сообщил оператору номер клуба.

У телефонистки был приятный голос. Интересно, может быть, она принимала последний заказ полковника Стенхарста? Похоже, маленькая красная кабина на пустынной провинциальной дороге займет свое место в истории местечка. В криминальной истории, во всяком случае.

Тот же самый высокий язвительный голос ответил на его вызов.

— Хэлло, надо полагать, это опять настойчивый мистер Кэллаген, не так ли?

— Возможно, — ответил Кэллаген. — Ну как, появился Донелли? Передайте ему, чтобы подошел к телефону.

— Сию минуту, — сказал голос, — только не надо хамить.

Прошла минута-другая. Кэллаген терпеливо ждал. Наконец он услышал голос Донелли.

— Хэлло, Кэллаген! Очень мило с вашей стороны, что вы объявились. Как ваши дела? Я всегда рад разговору со старыми друзьями.

— А я рад узнать об этом, — сообщил Кэллаген светским тоном. — Мне надо встретиться с вами.

— Вообще-то я собирался ложиться спать, у меня был нелегкий день, — заколебался Донелли. — Но, если вы настаиваете… Я всегда рад повидать вас Приходите, выпьем вместе.

— Благодарю, — сказал Кэллаген, — мое дело не терпит отлагательств, кроме того, у меня есть кое-какие деньги для вас.

— Неужели? — со смешком спросил Донелли, и Кэллагену было нетрудно представить себе его самоуверенную физиономию. — Что же это за деньги?

— Открою небольшой секрет: это деньги, которые Корина позабыла передать вам в последний раз. Около семидесяти пяти фунтов, каким-то образом затерявшихся в ее сумочке.

Донелли рассмеялся снисходительным смехом человека, которому хорошо известны все слабости человеческой натуры.

— Однако, это становится интересным, — сказал он. — Итак, эта маленькая сучка решила поживиться за мой счет?

— Вам виднее, — заметил Кэллаген. — В конце концов, будьте снисходительны, сумма не столь уж велика. К тому же она очень раскаивается в этом.

— Вы знаете, иногда мисс Аллардайс бывает почти настолько же умна, насколько красива. Когда мне вас ждать?

— Буду у вас минут через двадцать.

— Хорошо, — сказал Донелли. — Жду.

Кэллаген повесил трубку и вышел из телефонной кабины. Он сел в машину и не спеша повел ее в сторону Алфристауна. Ему следовало хорошенько прочистить мозги перед решающей схваткой. Еще немного — и все будет решено. Эта мысль заставила его прибавить скорость.

Было около половины первого, когда Кэллаген остановил машину на обочине дороги несколько в стороне от «Марден-клаба». Он запер автомобиль, вышел на шоссе и зашагал к клубу. Его движения были свободны и раскованны. Он не торопясь поднялся по ступеням, позвонил в колокольчик. Прошла минута-другая, и дверь отворилась.

Улыбающийся Джордж стоял на пороге.

— Никак это наш знакомый легаш, мистер Кэллаген! Позвольте узнать, как идут дела, сэр? — его улыбка была вызывающей.

— Благодарю, неплохо, — вежливо сказал Кэллаген. — Где Донелли?

— Он ожидает вас. Прошу сюда, — продолжая улыбаться, Джордж запер дверь, задвинул засов и направился в глубь здания. Кэллаген последовал за ним.

Донелли поджидал его в кабинете. Он сидел за письменным столом и курил сигару. Владелец клуба был облачен в черный бархатный пиджак и белую шелковую рубашку с муаровым бантом. У камина, прислонившись к стене, стоял молодой человек высокого роста, широкоплечий, с удивительно бледным лицом и накрашенными губами. На его физиономии сияла довольная улыбка.

— Добрый вечер, Донелли, — сказал детектив.

— Добрый вечер, Кэллаген, — отозвался Донелли. — Рад вас видеть. Позвольте представить вам моего помощника, мистера Эусташа Вилли. Для друзей — просто Эусташа.

— Полагаю, что это и есть то самое существо, что разговаривало со мной по телефону? Эусташ, вас следует научиться быть повежливее с незнакомыми людьми, иначе рано или поздно вы нарветесь на неприятности, — голос сыщика звучал ровно и спокойно.

— В самом деле? — переспросил тот язвительно. — Не хотите ли вы сказать, что мне следует опасаться вас?

— Может быть, — пожал плечами Кэллаген. — За два пенса я разорву вас на куски.

Эусташ засунул руку в карман и протянул двухпенсовую монету.

— Успокойся, Эусташ, — произнес примирительно Донелли. — Стоит ли горячиться из-за пустяков?

— Этот тип действует мне на нервы, — пожаловался мистер Вилли. — Кем, черт возьми, он себя считает?

Кэллаген закурил сигарету.

— Джордж, — спохватился Донелли, — не стойте как столб. Принесите нам что-нибудь выпить. — Он широко улыбнулся Кэллагену. — Наш клуб никогда не оставляет без внимания своих гостей.

Его слова прозвучали слишком многозначительно, и детектив опытным глазом оценил свою позицию и отодвинулся вправо. Джордж наполнил бокалы.

Наступила небольшая пауза. Затем Донелли спросил:

— Ну, так в чем дело, Кэллаген?

Тот отпил примерно половину содержимого своего бокала. Это был добротный мужской глоток. Он поставил бокал на камин позади себя.

— Мне не понадобится много времени, Донелли, — заявил Кэллаген. — Мы прекрасно знаем, о чем пойдет разговор. Во время нашей прошлой встречи я сообщил вам, что являюсь другом Корины Аллардайс и работаю на нее.

— Как интересно! — усмехнулся Донелли.

— Еще бы, — согласился Кэллаген.

Он вынул бумажник и отсчитав пятнадцать банкнот достоинством в пять фунтов каждая, положил их на стол перед Донелли.

— Эти семьдесят пять фунтов ваша жена отхватила из последнего платежа. Я устраняю эту несправедливость, так как считаю, что даже в отношениях между мошенниками должна существовать своя этика.

Донелли беззлобно рассмеялся. Можно было подумать, что слова Кэллагена доставляют ему удовольствие.

«У этого человека не нервы, а стальные канаты, — сказал себе Кэллаген. — Крутой парень. С ним не просто будет справиться».

— Итак, вы знаете, что мы женаты? — осведомился Донелли.

— Я знаю много разных вещей, — неопределенно заметил Кэллаген. — У меня есть основания считать вас весьма гнусной парочкой, но у вас есть одна черта, внушающая определенный оптимизм: вы достаточно умны.

Донелли развел руками. Он положил наполовину выкуренную сигарету в пепельницу, отхлебнул из бокала, снова поднес сигарету ко рту и с наслаждением затянулся.

— Могу я расценивать ваши слова как комплимент? Причем, готов признать, что действительно неплохо поработал в паре с Кориной.

— Да, у вас есть основания гордиться собой, — насмешливо заметил Кэллаген. — Большую часть своей жизни я имел дело с различными жуликами и знаю, что рано или поздно они совершают роковые ошибки. Насколько я могу судить, вам пока удалось избежать этого, а вот ваша жена допустила небольшую промашку…

— С женщинами это случается поздно или рано. — Донелли пожал плечами. — Видите ли, Кэллаген, у них начисто отсутствует свойственная нам логика.

— Ну, я бы не отказал в логике Корине, — усмехнулся детектив.

Наступила небольшая пауза, которую нарушил Донелли.

— Что ж, благодарю вас за эти семьдесят пять фунтов. Было очень любезно со стороны Корины вернуть их мне. — Он улыбнулся. — Вы уверены, что это была ее инициатива? Может быть, вы решили подсунуть мне эти деньги по каким-то другим соображениям?

— Вы очень прозорливы, Донелли, — признался Кэллаген. Инициатива, действительно, принадлежала не Корине, а мне. Ваша жена предложила мне эти деньги в качестве вознаграждения за установление автора письма, исправленного полковнику Стенхарсту. Это было еще до того, как копия этого письма оказалась у инспектора Гринголла. Я выполнил ее поручение, но посчитал, что лучше отказаться от этих денег.

— Какое проявление альтруизма с вашей стороны! Могу ли поинтересоваться, что побудило вас принять такое решение? Надеюсь, вы занимаетесь сыском не ради поправки своего здоровья, или я ошибаюсь?

— О нет, у меня действительно другие цели, — рассмеялся Кэллаген. — Но я пришел к выводу, что эти деньги слишком сильно пахнут, я бы даже сказал — смердят…

— О чем вы, любезный? — прервал его Донелли. — Деньги никогда не пахнут! Замечательная вещь. За деньги можно купить все.

— У меня странное предчувствие, — задумчиво сказал Кэллаген, — что лично вам ничего не придется покупать в течение весьма длительного времени.

— В самом деле? — с сарказмом спросил Донелли, откидываясь на спинку кресла. — Объясните мне, почему?

— Ваша лучшая и последняя ставка — ваша жена. Если кто-нибудь обвинит вас в том, что вы в течение длительного времени шантажировали Виолу Аллардайс, вам легко будет отвести это обвинение. Вы будете утверждать, что ничего общего с Виолой не имели, а деньги получали от своей жены. В конце концов, что странного в том, что жена помогает собственному мужу? Вы можете сказать, что догадывались, что эти деньги исходили от Виолы Аллардайс. Но, опять же, что в этом особенного?

Эти деньги составляли часть суммы, которую Виола регулярно давала Корине как своего рода компенсацию за отошедшую к ней часть наследства Корины. Не так ли?

— Вы удивительно догадливы, — похвалил детектива Донелли.

— Разумеется, вы не станете говорить о том, — продолжал Кэллаген, — что, еще находясь в Италии, узнали от Шэрфема о его браке с Виолой и о том, какой сюрприз таило в себе завещание. Прибыв в Хартмонс с намерением выяснить на месте состояние дел, вы продуманно и настойчиво стремились к браку с Кориной, дабы через нее шантажировать Виолу. Об этом вы тоже не станете распространяться? — Донелли рассмеялся.

— Разумеется, нет, — подтвердил он. — Тем более, что это неправда. Ваше первое объяснение более убедительно.

— Оно будет убедительным только в том случае, если Корина подтвердит его. В противном случае никто не даст за ваши слова и пенса.

Эусташ, до этого стоявший у стены, сделал шаг к Кэллагену.

— В конце концов, это становится утомительным, — заметил он своим высоким голосом. — Я начинаю терять терпение.

Донелли бросил на него косой взгляд.

— Потрудись держать свою пасть закрытой, — посоветовал он. — Когда я сочту нужным дать тебе слово, я сообщу об этом.

Эусташ замер на месте. Джордж по-прежнему стоял в дальнем углу комнаты, прислонившись к буфету и сложив на груди свои огромные лапы.

Донелли еще раз отхлебнул из своего бокала. Улыбка словно прилипла к его лицу.

— Вы полагаете, что Корина может решиться на это? — осведомился он.

— Я это знаю совершенно точно, — заверил его Кэллаген.

Про себя же он подумал: интересно, сообразит ли он, что я беру его на пушку? Удастся ли мне извлечь из этого что-нибудь полезное для себя?

Донелли поднялся с места. Он обошел вокруг стола, уселся на его край и аккуратно положил сигару в пепельницу.

— Вам явно недостает целеустремленности, Кэллаген, — надменно заявил он. — Вы пытаетесь блефовать, но плохо представляете, что вам это дает. Другими словами, вы напоминаете человека, у которого на руках два или три фрагмента мозаики и который обманом пытается выманить еще какой-нибудь кусочек, который, может, ему вообще не пригодится.

— Поживем — увидим, — сказал Кэллаген равнодушно.

— Хорошо, давайте подождем, — согласился Донелли, — а пока позвольте рассказать вам кое-что о моей любимой жене. Я знаю, что иногда в ее сердце пробиваются небольшие ростки ненависти ко мне, однако это бывает эпизодически. В какой семье не случается ссор? Обычно же я вижу ее самую пламенную любовь. Не обманывайте себя, мистер Кэллаген: вам никогда не удастся обратить Корину против меня. Она никогда не скажет и, тем более, не сделает ничего такого, что могло бы повредить мне. С этой стороны мне нечего опасаться. Вы не хуже меня знаете об этом. И уж совсем не волнует меня возможная реакция мисс Виолы Аллардайс. — Он улыбнулся. — Или, может быть, лучше сказать, миссис Шэрфем? Что бы ни произошло, это никак не отразится на мне. Я принял неплохие меры предосторожности. Чего, кстати, нельзя сказать о вас. Вы влипли в скверную историю, Кэллаген.

— Мне кажется, вы забыли кое о чем, Донелли…

— О чем же, например?

— Хотя бы об убийстве полковника Стенхарста. — Донелли пожал плечами.

— Меня эта история интересует менее всего, — сказал он. — Лично я придерживаюсь мнения, что старый осел покончил жизнь самоубийством. По-моему, это общепринятая версия. В любом случае, — покончил он жизнь самоубийством или был убит, — какое мне до этого дело?

Донелли взглянул на Эусташа.

— Знаешь, Эусташ, — сказал он, — я готов поверить, что через минуту он обвинит меня в убийстве моего бывшего тестя.

Эусташ, в свою очередь, покосился на Кэллагена.

— Эта дешевая наемная ищейка еще и глупа, — процедил он сквозь зубы и сплюнул.

— Когда-нибудь, — сказал Кэллаген, — я напомню тебе эти слова, Эусташ.

— Давайте не будем опускаться до угроз, — предложил Донелли. — Мы так сердечно беседовали до сих пор. Зачем же омрачать нашу встречу?

Кэллаген промолчал. Донелли взял свою сигару и с удовольствием затянулся несколько раз, после чего с недоумением обратился к сыщику:

— Не понимаю, какое я могу иметь отношение к смерти полковника? День, когда полковник покончил жизнь самоубийством или был убит, если последняя версия вам больше по вкусу, я провел в Брайтоне. По меньшей мере, тридцать человек смогут подтвердить этот факт. Вам никогда не удастся доказать мою причастность к этому событию.

— Возможно, но, тем не менее, его смерть еще доставит вам немало неприятностей.

— Это с какой же стати? — насмешливо спросил Донелли.

— Здесь замешана Корина, — коротко пояснил Кэллаген.

Донелли швырнул окурок сигары и враждебно сказал:

— Послушайте, вы, кажется, пытаетесь шантажировать меня, стараясь убедить во враждебных действиях моей жены. Повторяю специально для вас: Корина никогда не сделает ничего, что могло бы повредить мне. Она вас дурачит. Припоминаете, как в последнем разговоре с вами моя жена уговаривала вас заявиться сюда и задать мне основательную трепку?

Кэллаген промолчал.

— Так вот, в тот же вечер, — продолжал Донелли, — Корина позвонила мне и сообщила о разговоре с вами. Она допускала, что вы достаточно глупы, чтобы принять ее слова всерьез, и посоветовала принять необходимые меры, чтобы гарантировать вам такой ответный удар, после которого даже у вашей мамаши возникли бы немалые трудности в опознании собственного сына. Что делать, садизм — одна из слабостей моей жены… Но я теперь начинаю думать, что только после такого урока у вас пропадет охота совать нос в мои дела.

Донелли повернулся и занял позицию за письменным столом. Эусташ потер руки в предвкушении развлечения.

Кэллаген взял в руки бокал.

— Послушайте. Донелли, — начал он, — кто из нас не ошибается? Наверное, и я порой грешу этим. Тем не менее я не вижу причин для…

Не закончив фразы, он швырнул бокал, наполненный неразбавленным виски, прямо в лицо Эусташа. Тот издал отчаянный вопль и закрыл лицо руками. Его крик еще не успел смолкнуть, когда Кэллаген схватил чернильницу со стола Донелли и запустил ее через комнату в Джорджа, но тот успел пригнуться, и чернильница с грохотом разбилась о стену за его спиной.

Мгновение спустя Джордж, как буйвол, ринулся на Кэллагена. Детектив сделал шаг назад и, когда Джордж оказался в пределах досягаемости, выбросил вперед ногу. Удар поразил громилу в живот. Джордж взвыл и боком повалился на ковер, в этот же момент Эусташ с руганью кинулся на Кэллагена.

Кэллаген ожидал этой атаки и молниеносно упал навзничь. В тот момент, когда его спина коснулась ковра, он вскинул вверх колено. Эусташ всей своей массой обрушился на Кэллагена, получил мощный удар в живот, но успел, в свою очередь, нанести чувствительный удар правой в лицо соперника. Кэллаген, не желая оставаться в долгу, ударил его в висок, и Эусташ отлетел и сторону, что позволило Кэллагену встать. Джордж, одновременно с ним поднявшийся на ноги, готов был в любой момент возобновить атаку.

Кэллаген выпрямился, выплюнул сломанный зуб. Губы кровоточили, струйка крови стекала по подбородку. Эусташ, находившийся вне пределов досягаемости, тоже медленно поднялся и теперь стоял, ухватившись за каминную доску, и пытался восстановить дыхание.

— Как самочувствие, дитятко? — полюбопытствовал Кэллаген, одновременно поворачиваясь в сторону Джорджа.

Донелли закурил новую сигару и с улыбкой наблюдал за боем. Откинувшись на спинку кресла, он посоветовал:

— Спокойно, Джордж, спешить нам некуда, вспомни уроки дзюдо, лучше используй ноги.

Джордж начал наступать на Кэллагена. Тот слегка сдвинулся в сторону, стараясь продлить передышку, чтобы восстановить дыхание.

— Кстати о дзюдо, — заметил он, обращаясь к Джорджу, — что ты думаешь о таком приеме?

Он выставил вперед правую руку и пригнулся. Джордж отступил назад, приготовившись к защите. Кэллаген неожиданно развернулся и, на мгновение оставив спину незащищенной, ребром ладони нанес резкий удар в челюсть ничего не подозревавшему Эусташу. Раздался хруст. Эусташ, взвизгнув высоким фальцетом, схватился рукой за выбитую челюсть. Слезы побежали по его лицу. Кэллаген, уже успевший вернуться в исходное положение, нанес ему еще один удар левой чуть ниже коленной чашечки. Высокий фальцет Эусташа перешел в звериный вопль. Он свалился в камин и остался лежать там, истекая кровью и подвывая от боли.

— Твоя очередь, Джордж, — сказал Донелли.

Его голос слегка изменился, на этот раз в нем слышалось легкое беспокойство.

— Не спи, Джордж, — подбодрил соперника Кэллаген, выплевывая второй сломанный зуб и принимая классическую стойку боксера.

Джордж немедленно откликнулся на его вызов. Он сделал ложный выпад левой и, не теряя времени, выбросил вперед правую ногу, рассчитывая поразить Кэллагена в живот.

Тот был готов к этому и, мгновенно отступив назад, поймал ступню противника и резким движением послал того на пол. Джордж свалился на спину. Кэллаген сделал два коротких прыжка и оказался за головой Джорджа. В тот момент, когда упавший Джордж перевернулся на живот и попытался подняться на колени, Кэллаген нанес ему ужасающей силы апперкот, пославший соперника в нокаут. В это же время Эусташ, собрав остатки сил, схватил один из металлических брусьев, находившихся в очаге, и швырнул его в Кэллагена.

На этот раз Эусташу повезло: тяжелый брусок угодил в шею детектива, и тот рухнул на пол.

Теперь все трое лежали на полу. Первым пришел в себя Кэллаген, сумевший перевернуться на живот и с третьей попытки встать на колени. Схватка вступила в новую фазу.

Донелли встал, оттолкнув кресло.

— А ты неплохо умеешь постоять за себя, Кэллаген, — заметил он. — Очень даже неплохо. Но теперь мой черед. Я сотру тебя в порошок.

Кэллагену удалось подняться на ноги, но на него было страшно смотреть: левый глаз совершенно заплыл, шея распухла, одежда была разорвана и покрыта пятнами крови.

Необходимо было выиграть время, чтобы хоть начать восстанавливать силы. Когда Донелли вышел из-за стола, Кэллаген отступил назад, описывая полукруг по комнате. При этом он не забыл пнуть пару раз тела своих поверженных противников, не давая им прийти в себя.

Донелли наступал на него. Он был холоден и полон сил.

— На что ты надеешься? — презрительно бросил он. — Не проще ли смириться с неизбежным? У тебя не осталось ни единого шанса на успех. Ты и без моей помощи можешь отключиться в любой момент, болван…

Как бы в подтверждение его слов, Кэллаген сделал конвульсивное движение и застонал от боли. Он покачнулся и опустился на колени. Донелли сделал шаг вперед, готовясь нанести удар, но в это мгновение Кэллаген послал свое тело навстречу Донелли, захватил его ноги и, когда колени противника подогнулись, рванул его на себя.

Донелли оказался легкой добычей. Он ударился головой об угол стола и удержался на ногах только потому, что успел ухватиться за его край… Одна сторона его лица была разбита, глаза затуманились, как при глубоком нокдауне.

Кэллаген поднялся на ноги, тяжело дыша. Он осмотрелся: Джордж, лежавший на полу слева от него, пока не подавал признаков жизни, но Эусташ, чья голова по-прежнему находилась в камине, а ноги торчали наружу, начал приходить в себя. Бессвязные слова перемежались стонами и проклятьями. Кэллаген протянул руку к буфету, нащупал сифон и швырнул его в сторону Эусташа. Метательный снаряд угодил бедняге в лицо, отлетел в камин и разлетелся на мелкие куски.

Дышать стало немного легче, но одеревеневшая шея по-прежнему не позволяла повернуть голову. Видимость была ограничена возможностями наполовину закрытого правого глаза.

Кэллаген пошевелил кровоточащими губами.

— Ну, Донелли, продолжим?

Он двинулся вперед. Донелли, еще не вполне оправившийся от падения, шагнул ему навстречу.

Детектив бросился на пол, захватив ноги противниками рванул его в сторону. Потеряв равновесие, Донелли рухнул на тело Эусташа. Кэллаген перевернулся на бок и попытался нанести удар в челюсть соперника, но промахнулся. Прежде, чем он успел подготовиться к защите, Донелли взял в зажим его шею. Неимоверным усилием Кэллагену удалось перехватить правую руку Донелли и немного ослабить мертвую хватку. Теперь Донелли душил его только левой. Почти теряя сознание, Кэллаген ухитрился дотянуться до правой руки Донелли и впиться в нее зубами. Хватка мгновенно ослабла. Используя это, Кэллаген рванулся в сторону, увлекая за собой противника. Оказавшись теперь сверху, Кэллаген согнул руку и из последних сил ударил локтем в лицо Донелли. Этого оказалось достаточно для того, чтобы тот затих.

Кэллаген сделал попытку встать на колени, но, все поплыло перед глазами. Он потряс головой, как боксер, оказавшийся в глубоком нокдауне и прилагающий все усилия, чтобы подняться до окончания счета судьи. Стены комнаты замедлили свое движение, и сыщик поднялся на ноги, держась за край буфета. Протянув руку к полке, он нащупал бутылку виски, приложил горлышко к разбитым губам и сделал большой глоток.

Теперь нужно было оглядеться и оценить обстановку на поле боя.

Эусташ лежал в прежней позе, наполовину скрытый каминной доской, он не двигался. Джордж, к которому, видно, вернулось сознание, по-видимому, собирался еще раз испытать судьбу. Донелли не подавал признаков жизни.

Кэллаген попытался повернуть голову. Результат оказался плачевным: шея была как каменная, и любое движение вызывало боль. Он снова взял бутылку и, сделав второй глоток, разжал пальцы. Бутылка упала на пол и разлетелась на куски. Виски медленно впитывалось в ковер. В это время Джордж успел подняться на четвереньки и теперь пытался сконцентрировать свои усилия на том, чтобы расстаться с полом и встать на ноги.

— Позволь помочь тебе, кореш, — пробормотал Кэллаген.

Стараясь не делать резких движений, он опустился на одно колено рядом с Джорджем, оперся левой рукой о пол, а правой нанес удар в лицо громилы. Раздался глухой звук, как от удара колотушкой по мягкому дереву и Джордж вновь осел на пол.

Кэллаген поднялся на ноги, подошел к телу Донелли и остановился, разглядывая его. Небольшой предмет удлиненной формы, лежащий рядом с телом, привлек внимание детектива. Он долго смотрел на него и вдруг на его изуродованном лице появилась улыбка, которая, впрочем, сопровождалась болью.

— Черт меня побери, — пробормотал он, едва шевеля губами, распухшими, как у негра.

Он нагнулся, подобрал эту странную вещицу и положил ее в карман. Медленно, с трудом передвигая ноги, Кэллаген направился к двери, но на пороге задержался и взглянул еще раз на три безжизненные фигуры.

Входная дверь доставила ему немало хлопот. Когда ему удалось, наконец, одолеть ее, силы были на исходе, и он с трудом сошел с лестницы и добрался до машины. Свежий ночной воздух понемногу возвращал его к жизни.

Несмотря на боль во всем теле, разбитую голову, поврежденную ногу, распухшую шею и повторяющиеся приступы тошноты, он испытывал своеобразное чувство душевного подъема, полоса невезения не бесконечна. Рано или поздно удача улыбается вам, и тогда… Сегодня его день… Удача, и какая удача!

Держась за крыло автомашины, он выпрямился, вдыхая полной грудью ночной воздух. Голова работала все лучше. Кэллаген улыбнулся: как бы паршиво он себя ни чувствовал, Донелли, Джордж и Эусташ находятся в еще худшем состоянии. Эта не слишком достойная мысль, тем не менее, принесла ему жгучее удовлетворение. Она подействовала как тоник и придала ему силы.

На дорогу легла тень. Кто-то остановился рядом с ним.

— Слим… Слим… Что они сделали с тобой, мой бедненький…

Это была Корина.

Кэллаген бросил на нее косой взгляд, впрочем, какой еще взгляд может быть у человека, если один его глаз полностью заплыл. Он попытался улыбнуться, но это оказалось чересчур сложно.

— Ах ты… — сказал он беззлобно, — ты абсолютная и законченная сука.

— Я знаю, что имеешь право так говорить, но это неправда, Слим… Я должна была так поступить… Так было надо.

— Черта с два, — только и произнес он еле слышно.

— Я обещаю, что теперь все будет по-другому. Вот увидишь, Слим.

Она встала, подхватила его под мышки и с трудом оттащила немного в сторону. Распахнув дверцу автомобиля, Корина помогла сыщику расположиться на месте пассажира. Затем она обошла вокруг машины и села за руль, мягко приговаривая:

— Увидишь, мой дорогой… увидишь. Имей терпение. — Кэллаген выругался про себя.

Корина выехала на шоссе, свернула налево и погнала машину в сторону Истборна. Поездка не заняла много времени: автомобиль остановился на Пэвэнси-роуд, в четверти мили от домиков бывшей морской таможни. Припарковав автомобиль в тени кустов у обочины, Корина открыла дверцу со стороны Кэллагена.

— Пошли, Слим, — сказала она, — надо привести себя в порядок. У меня домик поблизости. Попробуй поверить мне еще раз.

На этот раз ему удалось улыбнуться.

— Я не против второй попытки, когда нет другого выхода, но не стану утверждать, что мне это доставляет особое удовольствие.

С помощью Корины он выбрался из машины. Каждое движение причиняло ему боль. Корина взяла его под руку, и они медленно двинулись по тропинке в сторону моря к домику, стоящему в отдалении.

Было около трех часов ночи, когда Кэллаген проснулся. Продолжая лежать, он попытался восстановить в памяти события прошедшего дня. Когда это ему удалось, он открыл глаза.

Корина сидела в кресле и наблюдала за ним. Рядом на маленьком столике стояли кофейник, сахарница и две чашки. Заметив, что он проснулся, Корина налила чашку крепкого черного кофе и пододвинула столик вплотную к постели. Кэллаген дрожащей рукой взял чашку и сделал несколько глотков.

Выпив кофе, Кэллаген присел на кровати и огляделся. Ему бросилась в глаза его разорванная, в пятнах крови одежда, валявшаяся в углу.

— Ну, и каковы твои дальнейшие намерения? — спросил сыщик.

Корина улыбнулась ему вымученной и усталой улыбкой.

— Послушай, Слим, — сказала она, — не торопись осудить меня. Донелли начал подозревать меня в двойной игре с того самого момента, когда ты впервые появился в клубе. Мне надо было что-то предпринять, чтобы вернуть его доверие, а это было совсем не просто. Поэтому я позвонила ему и посоветовала хорошенько подготовиться. Ну, конечно, я рассказала ему сказку о том, как я люблю его, как невыносима для меня сама мысль, что мой муж может плохо думать обо мне… это сработало: он снова поверил мне, и теперь все будет в порядке. Донелли сделает все, что я хочу.

— Ах ты, моя маленькая игрунья, — прохрипел Кэллаген. — Мое невинное созданье…

— Я понимаю, что ты ненавидишь меня. — Кэллаген усмехнулся.

— Ненависть — это не то слово, моя радость. Расскажи-ка лучше, мое сокровище, как же ты собиралась помочь мне? В чем заключалась твоя помощь?

— Узнаешь, Слим, — прошептала Корина, — уже совсем скоро.

Она подошла к нему вплотную, опустилась на колени перед кроватью и посмотрела ему в глаза. Кэллаген хмыкнул.

— Надо же быть такой идиоткой! Слов не найти, чтобы выразить, как мне тебя жаль.

Корина в гневе вскочила на ноги.

— Тебе меня жаль? — крикнула она. — Дурак! Я не нуждаюсь ни в чьей жалости!

— Да, пожалуй, ты права, — согласился Кэллаген, — потому что ты из породы классических идиотов, которые не знают, где у них право, где лево. Любой деревенский кретин рядом с тобой покажется профессором университета. Твой любезный Донелли прибрал тебя к рукам и водит на веревочке со дня вашей первой встречи. Как же он, наверное, смеялся, когда заставил тебя поверить, что женится на тебе.

Корина посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Что ты мелешь? — прошептала она. — Свихнулся после вчерашнего? Донелли женился на мне. Он любил меня.

— Чушь собачья, — сказал Кэллаген спокойно. — Он никогда не любил тебя. Если он вообще любил какую-то женщину, то эта сомнительная честь выпала на долю твоей сестры Виолы.

Глаза Корины чуть не сошли с орбит.

— Что ты хочешь этим сказать, ублюдок? — спросила она резким голосом. — Говори немедленно, на что ты намекаешь, сучье отродье?!

Кэллаген искоса посмотрел на нее. Со стороны этот взгляд выглядел комично: из-за заплывшего глаза казалось, что он заговорщицки подмигивает своей собеседнице.

Детектив повторил равнодушно:

— Донелли никого никогда не любил, кроме себя, так уж он устроен. Единственной женщиной, которая, может быть, была способна подвигнуть его на подобное чувство, была Виола. А ты лишь марионетка в его руках.

— Чушь, — крикнула Корина. — Он никогда даже не встречался с ней, он меня любил.

— Чушь? — передразнил ее Кэллаген. — К твоему сведению, он вовсе не Донелли, а Шэрфем, муж Виолы. Донелли погиб в Италии.

— О господи!.. — вырвалось у Корины. — Ты лжешь мне в отместку за… Но это неправда. Этого не может быть.

— Я тебе докажу. Скажи, есть у Донелли, вернее у человека, которого ты считаешь Донелли, родимое пятно у левой подмышки?

Она кивнула, не сводя с него полубезумного взгляда.

— Твой друг-хитрец перевернул все с ног на голову. Когда их самолет был сбит над Италией, это он, Шэрфем, получил тяжелые повреждения: у него были сломаны нос и челюсть. Но итальянский хирург сделал ему пластическую операцию в лагере для военнопленных. Там Шэрфем получил письмо от Виолы с неприятной новостью: выяснилось, что, выйдя замуж, Виола утратила все права на наследство. Представь сама, какое впечатление могло произвести это письмо на человека, уверенного в своем богатстве. Спустя некоторое время Донелли и Шэрфем задумали побег. При переходе через линию фронта Донелли погиб, причем лицо погибшего было настолько повреждено, что опознать его не представлялось возможным.

Основываясь на этом, Шэрфем и построил свой план. Он взял бумаги Донелли и под его именем вернулся в Англию. Сообщение о смерти Шэрфема было составлено со слов лже-Донелли. Оставалось использовать открывшиеся перед ним перспективы.

Все прошло, как нельзя лучше: никто не опознал его, когда он перебрался в Хартмонс, поближе к «Темной роще». Ему нужны были деньги, и тут ему несказанно повезло: он встретил тебя — бедную маленькую дурочку. Шэрфем сделал все, чтобы заполучить тебя, и ты, ослепнув от любви, попалась в расставленные сети. Тебе не помог весь твой богатый опыт общения с мужчинами: ты вышла за него замуж. Замуж за Шэрфема, Виолиного мужа. Что ты на это скажешь?

— Я не верю ни единому твоему слову, — выдавила из себя Корина. — Не верю!

— Отлично, — сказал Кэллаген, — тогда слушай дальше. Шэрфем был дважды ранен еще до последней катастрофы в Италии: один раз в плечо, другой раз в руку. В результате второго ранения ему ампутировали мизинец правой руки. Это я, как и многое другое, узнал из его медицинской книжки.

Вчера, когда Донелли начал душить меня, я укусил его за руку, и какой-то предмет оказался у меня во рту, но в пылу я не обратил на это внимание. Позднее я нашел этот предмет на ковре. Он оказался мизинцем сделанным из резины! Можешь взглянуть на него.

Он встал, порылся в карманах своего костюма и показал ей предмет, поднятый с ковра в кабинете Донелли.

— Мизинец Шэрфема, — прокомментировал Кэллаген, — один из предметов, при помощи которых ловятся такие дурочки, как ты. Весьма сожалею, что не могу оставить его тебе в качестве сувенира.

Корина сидела на постели, уставившись куда-то в пространство. На ее лицо было страшно смотреть.

— Уходите… пожалуйста, уходите, — проговорила она безжизненным голосом.

Кэллаген пожал плечами, собрал остатки своих вещей и пошел к выходу. У двери он задержался и спокойным голосом произнес:

— Спокойной ночи, Корина. Впредь помни: рано или поздно приходится платить по счетам.

Корина осталась одна. Довольно долго она сидела неподвижно, потом достала бутылку виски, наполнила стакан и выпила. Ее руки перестали дрожать.

Она подошла к телефону и набрала нужный номер.

— Люсьен, дорогой, знай, что я по-прежнему люблю тебя. Знаешь, я была у клуба прошлой ночью. Мне хотелось посмотреть на проклятого сыщика. Я удовлетворена: он получил то, что заслужил, и едва мог сесть в машину. Это было зрелище! Не знаю, удалось ли ему добраться до гостиницы.

Она выслушала ответные фразы, произнесенные на другом конце провода и продолжала:

— Дорогой, я хочу видеть тебя. Сегодня такая чудесная ночь. Давай встретимся у катера и совершим небольшую прогулку по морю. У меня есть, что сказать тебе… Да, я знаю, что уже поздно, но после прогулки мы сможем вернуться ко мне и отдохнуть, как следует. Мне не терпится поговорить с тобой… ради нашего будущего… Хорошо, через час я буду ждать тебя у причала, любовь моя.

Корина положила трубку и выпила еще виски, но это не помогло: у нее началась истерика. Она стояла посреди комнаты и смеялась, пока смех не перешел в рыдания.

Немного успокоившись, Корина прошла в ванную и привела себя в порядок. Она вернулась в комнату, села у стола, и на нее нахлынули воспоминания. Она вспомнила различные малозначащие, иногда глупые, иногда смешные события. Она вспомнила все хорошее и плохое, что произошло с нею много, много лет назад…

Вы совершаете проступок, за ним следуют другие, и, как бы вы потом ни пытались изменить свою жизнь, вам это никогда не удается. Исправить ничего нельзя. Вы погружаетесь все глубже и глубже в грязную трясину.

Только море бывает чистым, одно только море…

Корина подвинула к себе бумагу и перо, начала писать. Это заняло у нее несколько минут. Она перечитала написанное, положила листки в конверт, написала адрес.

Затем взглянула на часы. Надо было спешить.

Корина запечатала конверт. Вышла на улицу, вывела из гаража машину и запустила двигатель. Выехала на дорогу, ведущую в Алфристаун.

Кэллаген остановил машину у отеля, с трудом вылез из нее, пошатываясь, поднялся по лестнице и открыл дверь своего номера.

Николлз сидел в кресле и читал книгу «Как повелевать женщинами». Услышав шаги, он поднял глаза и увидел Кэллагена.

— Господи! — вырвалось у него. — Ну и дела! Где вас так разукрасили, шеф?

— Налетел на столб, — с полной серьезностью сказал Кэллаген, — бывает и хуже, Винди. Прибери-ка вот это.

Он вынул из кармана резиновый палец, и положил его на стол.

— Береги сей предмет, как зеницу ока. Хочешь — верь, хочешь — не верь, но теперь у нас появились доказательства. И эта штука — одно из самых важных.

Кэллаген вытащил портсигар, хотел, было закурить, но, прежде чем Николлз успел прийти ему на помощь, рухнул на пол.

Винди с удивлением смотрел на распростертое у его ног тело шефа.

— Бывает и хуже, кто спорит? — проворчал он, — только не надо, чтобы это становилось привычкой…

И пошел в ванную за кувшином холодной воды.

Кэллаген стоял у камина и курил сигарету. Видок у него был не для слабонервных: глаз закрывала марлевая повязка, на разбитую нижнюю губу наложен пластырь, правая щека и шея представляли собой один сплошной синяк. Впрочем, все это не портило его прекрасного настроения.

Войдя, Николлз невольно улыбнулся и сказал:

— Гринголл выехал из Истбурна в одиннадцать часов, так что с минуты на минуту он появится здесь.

Пошарив в карманах, он извлек пачку «Лаки Страйк» и закурил.

— Перед завтраком я всегда испытываю некоторую слабость, — пожаловался Винди, — подозреваю, что мне необходимо немного выпить для тонуса. В конце концов, у нас есть повод для этого.

— Пожалуй, есть, — согласился Кэллаген. — Поищи-ка новую бутылку в стенном шкафчике.

Николлз достал бутылку, сифон и бокалы и занялся приготовлением напитка.

— Любопытно, что делает сейчас Корина, — задумчиво сказал он. — Уж кто влип, так влип! Боюсь, что ей сейчас не до веселья.

— Думаю, что наша красотка выкрутится, — возразил Кэллаген. — Она не из тех, кого легко выбить из седла.

— Упаси нас Бог от таких дел, — вздохнул Николлз, — столько беготни и членовредительства даром. Даже несчастные семьдесят пять фунтов Корины перепали не нам, а мерзавцу Донелли или как его там… Одним словом, поработали ради прекрасных глаз. Альтруисты, рыцари с голым задом, черт побери! А то, что мы едва не угодили за решетку, никого не колышет… По-моему, это обидно. Где, в конце концов, высшая справедливость?

— Поезжай лучше в «Марден-клаб», — прервал ворчанье помощника Кэллаген, — может быть, твоя подружка еще на месте. Намекни, что она может без всякой боязни с твоей помощью пошарить в этой дыре. Да не забудьте заглянуть в сейф, она наверняка знает шифр. Может быть, это компенсирует тебе затраченное время.

— О'кей, — обрадовался Николлз. — А если дело дойдет до мордобоя? Ведь Донелли обыск может не понравиться.

— Кого сейчас интересует Донелли? — заметил Кэллаген презрительно. — Лучше не теряй времени, Винди.

Николлз с сожалением посмотрел на бутылку с недопитым виски и вышел из комнаты.

Кэллаген налил себе виски и подошел к окну, любуясь освещенными солнцем облаками.

В дверь постучали, и на пороге появился Гринголл.

— Доброе утро, Слим, — сказал он. — Что с тобой? У тебя такой вид, словно тебя переехал танк.

— Что бы вы сказали, если бы увидели тех троих, с которыми я сражался? — улыбнулся Кэллаген. — Хотите выпить, Гринголл?

— Спасибо, может быть, чуть позднее.

Гринголл достал свою знаменитую трубку и начал набивать ее табаком. Выполнив это почти ритуальное действие, он сказал:

— Сегодня утром, примерно полтора часа назад, тела Корины Аллардайс и Люсьена Донелли были выброшены на берег в двух милях к востоку от Крамблеса. Для тебя это неожиданность, Слим?

— Не совсем: утром мне принесли ее письмо. Но теперь я знаю, что она не захотела расстаться с Донелли. Вы знаете, Корина была его женой, но до вчерашнего вечера она не подозревала, что их брак является незаконным. Дело в том, что Донелли оказался вовсе не Донелли. Его настоящее имя — Руперт Шэрфем. Да, да, тот самый Шэрфем, который женился на Виоле Аллардайс в 1939 году. Кстати, и этот брак незаконен: у Шэрфема остались жена и ребенок в Южной Африке. Они до сих пор разыскивают его. Шэрфем женился на Корине, чтобы прочнее привязать красавицу к себе и безнаказанно шантажировать ее сестру.

Надеюсь, тела в хорошем сохранности, и результаты опознания не будут вызывать сомнений?

— Тела в полном порядке, — заверил Гринголл. — Распухли, но не слишком. А ты, я смотрю, потрудился как маленькая рабочая пчелка, не покладая крыльев.

— Не смейтесь надо мной, Гринголл. На этот раз, на долю «Сыскного агентства Кэллагена» достались лишь пинки да зуботычины. Никакого вознаграждения, если не считать перспективы оказаться за решеткой.

— Хочешь покаяться в своих грязных делишках, Слим? — поинтересовался Гринголл. — Между прочим, я ни на минуту не сомневался, что Патриция выгораживала тебя.

— Да, но я не жалею о содеянном. Самое главное, что моя уловка сработала, — сказал Кэллаген. — Вы получили все доказательства, какие хотели. Чего вам еще надо? Корина Аллардайс написала мне письмо вчера вечером. Она, вероятно, проезжала мимо и бросила конверт в почтовый ящик.

— А что относительно Стенхарста? — спросил Гринголл.

— Она убила его. Теперь ясно, что Корина была инициатором случившегося. В ту же ночь, когда полковник позвонил в мою контору, он случайно подслушал разговор Корины и Донелли. Полковник и наполовину не был тем недалеким человеком, за которого его принимали окружающие. Он уже давно заинтересовался Донелли и его клубом. По-видимому, ему удалось навести кой-какие справки. Собственно, из-за этого и произошел скандал. Когда же из анонимного письма он узнал, что и Виола замужняя женщина, это переполнило чашу, и старый чудак вышел из себя. Можете себе представить его состояние?

— Еще бы! — кивнул Гринголл.

— Скорее всего, на следующий день Корине удалось проникнуть в кабинет полковника и ознакомиться с содержанием письма. Естественно, она сразу же заподозрила Донелли и не ошиблась. Тем не менее, ей требовались доказательства.

На следующий день она снова пробралась в кабинет отчима, чтобы взять револьвер. Из того, что она зарядила его, можно сделать вывод, что разговор с Донелли предстоял серьезный. Корина была в ярости, и от нее можно было ожидать чего угодно. Донелли, на его счастье, не было в клубе: в этот вечер он развлекался с дружками в Брайтоне. Корина вернулась в «Темную рощу», не выполнив задуманного. Револьвер находился у нее в сумочке. В сад она попала через калитку и тут, я полакаю, наткнулась на совершавшего свой вечерний моцион полковника. Стенхарст пригласил ее для разговора в пагоду и при этом, по-видимому, не слишком стеснялся в выражениях. Он показал ей анонимное письмо, рассказал о подслушанном им разговоре с Донелли-Шэрфемом и потребовал объяснения.

Надо полагать, что. Корина послала его ко всем чертям. Тогда полковник сыграл ва-банк. Он сообщил, что знает о ее браке с Донелли.

Что оставалось делать Корине? Сказанное полковником обращало в ничто все тщательно продуманные планы, лишало ее возможности шантажировать Виолу. Воображаете, какой скандал она закатила Стенхарсту?

— Нетрудно представить, — сказал Гринголл. — Сцена, наверное, была впечатляющая.

— Держу пари, что так оно и было. В конце концов, Корина пустила в ход револьвер, лежавший у нее в сумочке, и полковник получил свое.

Но Корине мало было убийства отчима. Она вспомнила, что за несколько недель до этого, когда полковник по какому-то случаю демонстрировал им револьвер, тот побывал в руках у всех членов семьи. Вполне возможно, что Виола держала его последней, а если и нет, что с того? Так или иначе, ее отпечатки должны были оказаться среди прочих. За себя Корина была спокойна, в этот день она не снимала перчатки, и, следовательно, ей ничего не угрожало.

Она положила револьвер недалеко от трупа, подсунула носовой платок с меткой Виолы под тело полковника, незаметно выскользнула из сада и вернулась в Истбурн по другой дороге. Никто ее не видел. Сведения, которыми располагал полковник, больше не представляли для нее опасности. То обстоятельство, что подозрения в убийстве полковника могли пасть на кого-нибудь из членов семьи, не смущало Корину. Ее беспокоил лишь Донелли: требовались твердые доказательства того, что именно он был автором письма. Получи она их, можно было бы вычислить его намерения. Поэтому она предложила мне 75 фунтов, чтобы я нашел эти доказательства или опроверг причастность Донелли к анонимному письму. Корина полагала, что за 75 фунтов можно купить все…

— Только не мистера Кэллагена, — улыбнулся Гринголл.

— Не при таких обстоятельствах и не за 75 фунтов, — подтвердил смеясь Кэллаген. — Если «Сыскное агентство Кэллагена» когда-нибудь возьмется за сомнительное дельце, оно потребует за это очень солидное вознаграждение.

Он закурил новую сигарету.

— Итак, вернемся к письму Корины. Оно имеет для нас большое значение и написано толково, особенно, если принять в расчет ее почти безумное состояние. В своем письме Корина подтверждает все факты, которые мы добыли с большим трудом и, прямо скажем, риском. Она признается и в убийстве полковника, и в том, что была женой Донелли. Вероятно, после моего отъезда Корина позвонила ему и предложила прогулку по морю, надеясь, что после того, как она продала меня его компании, он легко попадется в расставленную ловушку, уверенный в неизменности ее чувств.

Расчет нашей красавицы был верен, а уж с моторкой она управляться умела, я сам недавно имел возможность убедиться в этом…

— А ты, хоть и не умел, опять вышел сухим из воды, — пошутил Гринголл.

— Фирма веников не вяжет! Если мы беремся за дело, то доводим его до конца.

Кэллаген, сияя улыбкой победителя, выложил на стол конверт.

— Здесь наш безвозмездный вклад в общее дело: письмо Корины, резиновый палец Шэрфема и мой отчет о расследовании, — пояснил он.

— Теперь есть повод для выпивки, — сказал инспектор. — Кстати, Слим, тебе придется задержаться здесь до слушания дела, оно состоится во вторник. Ты — мой главный свидетель. Что касается убийства полковника, я не сомневаюсь, что жюри вынесет вердикт «предумышленное убийство», а вот относительно душевного состояния Корины могут возникнуть вопросы…

Гринголл выпил виски, взял конверт и стал прощаться.

— Ну, мне пора, Слим. Спасибо за помощь.

— До скорой встречи, инспектор, — Кэллаген пожал Гринголлу руку и проводил его до двери.

В это время зазвонил телефон.

— Мистер Кэллаген, — раздался голос Эффи Томпсон, — вам снова звонила Одри Вендейн. Она просила напомнить, что Девоншир чудесен в это время года, поэтому приглашала провести у нее этот уик-энд или хотя бы следующий.

— Может быть, следующий: на этой неделе я не вернусь, Эффи. Слушанье дела состоится во вторник, до этого времени я буду находиться здесь.

— Что у вас во рту, мистер Кэллаген? — поинтересовалась секретарша. — Вы как-то странно разговариваете.

— Я рад, что моя речь вам кажется всего-навсего странной. Дело в том, что я лишился трех зубов, ну да Бог с ними… А мисс Вендейн передайте, что я позвоню ей в конце следующей недели.

— Все будет исполнено, — пропела Эффи и положила трубку.

— Джентльмены, — сказал в заключении председатель жюри, — мы затратили много времени на слушанье этого дела, и я понимаю ваше желание покинуть поскорее зал суда, но разрешите мне в вашем присутствии выразить нашу общую благодарность и благодарность представителя Скотланд-Ярда мистера Гринголла частному детективу мистеру Кэллагену за содействие полиции в расследовании обстоятельств трех смертей, по поводу которых вы только что вынесли свои вердикты. Джентльмены, вы свободны.

У выхода из здания суда Кэллаген столкнулся с Гринголлом.

— Ну и дела, черт побери! — вместо приветствия пробурчал Кэллаген. — С каких это пор полиция стала выражать свою признательность частным детективам?

— Обычный формализм, Слим. Числится за нами такой грешок… — отшутился Гринголл. — И позвольте мне на прощанье дать вам один совет: вы снова умудрились выйти сухим из воды, но не испытывайте больше судьбу, Кэллаген. Рано или поздно вас занесет далеко, и тогда вы нарветесь на крупные неприятности.

— В самом деле? Надеюсь, что вы меня не прогоните, если в этом случае я приеду к вам за советом, — рассмеялся Кэллаген. — Передайте от меня привет комиссару.

Гринголл печально покачал головой и зашагал вниз по улице, а Кэллаген сел в машину и неторопливо поехал в сторону Алфристауна. У него не было оснований сетовать на фортуну, все закончилось, как нельзя лучше.

У пересечения дорог Хэнтовер-Алфристаун он вновь увидел зеленую калитку в стене, окружающей «Темную рощу».

Когда машина почти поравнялась с калиткой, она открылась. Виола и Патриция Аллардайс вышли на дорогу.

Кэллаген остановился, и девушки подошли к нему.

— Доброе утро, Слим, — приветствовала его Патриция. — Мы с Виолой только что говорили о вас и обо всем случившемся. Я пыталась убедить ее, что нельзя заклиниваться на прошлом. Жизнь продолжается, и надо взять от нее как можно больше хорошего. Вы меня поддерживаете?

— Полностью. По-моему, просто грешно быть несчастной в такой день, как сегодня.

— Извините, я тороплюсь в деревню, а на прощанье скажу вам, что мы очень надеемся, что вы не откажетесь погостить у нас, ведь каждый человек нуждается в отдыхе, а нам всем приятно будет видеть вас в «Темной роще». Лично я думаю, что скучать вам не придется. Моя сестра Виола думает то же самое, хотя, конечно, ни за что не признается в этом: у нее утром начался приступ сверхскромности.

— Патриция, ты неисправима! Разве можно говорить такое?.. — попыталась остановить ее Виола.

— Ты меня плохо знаешь, — с детским озорством предупредила сестру Патриция, — я еще не такое могу сказать, если потребуется.

Она рассмеялась и удалилась, имитируя походку какой-то кинозвезды.

— Может быть, вы и в самом деле останетесь, Слим? — робко спросила Виола. — Оставайтесь, пожалуйста, а то я не знаю, как и отблагодарить вас. Мы так обязаны вам… Тетя Онория просила передать, что она никогда не простит вас, если вы не примете нашего приглашения.

— Этого я бы не пережил, — притворно вздохнул Кэллаген, — поэтому я остаюсь. Благодарю вас за приглашение, Виола, мне только придется предупредить моего секретаря. Садитесь в машину, я позвоню из телефонной будки у дороги.

Виола села рядом с Кэллагеном, тот развернулся, и машина исчезла за поворотом дороги.

Патриция вышла из укрытия, в котором пряталась после своего «ухода», пересекла дорогу и вернулась через калитку в сад. Мисс Ваймеринг шла ей навстречу.

— Ну как? — спросила она, — мистер Кэллаген принял наше приглашение?

— Готова держать пари, что он останется, — усмехнулась Патриция. — Сейчас он куда-то укатил с Виолой, но боюсь, что моя сестрица даже не осознает, как ей подфартило…

— Что ты хочешь этим сказать, Патриция? — строго осведомилась мисс Ваймеринг.

— Я хочу сказать, что Виола влипла, — тоном опытного человека объяснила Патриция. — Когда Слим первый раз появился у нас, Виола была чересчур крута с ним, даже угрожала выбросить его отсюда. А сегодня — взгляните на нее — кротка, как ангел, и прямо светится от счастья при взгляде на Кэллагена…

Патриция вздохнула.

— Ну, если он не остановит машину на опушке и не потребует соответствующей компенсации, ей Богу, я разочаруюсь в нем.

— Господь с тобою, Патриция, о чем ты опять говоришь? — пробормотала мисс Ваймеринг. — Мистер Блэнкинс послал ему вчера чек на тысячу фунтов, ты считаешь, что этих денег недостаточно?

— Деньги, деньги… Есть кое-что дороже денег, — пояснила Патриция. — В конце концов, не в них счастье.

— Боже мой, — догадалась, наконец, мисс Ваймеринг, — уж не намекаешь ли ты на то, что после всех наших бед и волнений Виола опять думает о браке?

— Ну, я не стану утверждать, что она сразу уж задумалась о браке, — уклончиво заметила Патриция. — Я думаю, что теперь Виола с этим спешить не будет… Но неужели вы, тетя, никогда не слышали песенки «Люби их всех, а там, что Бог подаст…»

Насвистывая мелодию этой песенки, Патриция направилась к дому.