— Нам остается, папа, только переселиться в Южную Америку! — серьезно сказал Том.

— Да, да! — поддержали Джек и Мери. — Там, наверно, хорошо, иначе кузен Чарли не хвалил бы!

Этот разговор происходил в семье младшего приходского священника, мистера Мертона. Мистер Мертон, человек ученый и уважаемый в округе, родился в Уикстоне, небольшой горной деревушке северной Англии. Там и было у него маленькое имение. Сразу же после окончания университета он женился на милой, но бедной девушке. Жизнь его до сих пор мирно текла среди книг, семьи и прихожан, которые души не чаяли в своем пастыре.

Мальчики, пятнадцатилетний Том и тринадцатилетний Джек, учились в школе. Джек, кроме того, занимался гимнастикой и борьбой. Девочки, четырнадцатилетняя Матильда и Мери двенадцати лет, тоже ходили в школу, но до последнего времени жили больше у бабушки с материнской стороны, вдовы, имевшей собственную ферму и умело управлявшей ею. Бабушка не жалела средств на образование внучек, а в свободное время обучала их рукоделию и хозяйству, чтобы они, как она выражалась, «не коптили зря неба».

Их мать, выйдя замуж за мистера Мертона очень молодой, была так избалована мужем, что превратилась в ленивую, беспомощную женщину, сидевшую целый день сложа руки и только жаловавшуюся на свои, чаще мнимые, недуги.

Что же заставляло семью Мертонов покидать родину и отправляться в такую даль, как Южная Америка?

Это будет ясно читателю, когда мы познакомим его еще с одним действующим лицом нашей истории — Чарльзом Вилларсом. Чарльз был сыном двоюродного брата Мертона, друга его молодости и товарища по университету. Вилларс вел дела с Южной Америкой и вскоре даже насовсем поселился в Вальпараисо, где женился на богатой наследнице. Однако его жена несколько лет спустя умерла, оставив сына Чарльза. Прошли годы, умер и неутешный вдовец. Мистер Мертон узнал об этом случайно: однажды к нему пришел пожилой смуглый господин и, представившись братом покойной миссис Вилларс, сообщил, что ему поручили привезти мистеру Мертону Чарльза Вилларса на воспитание и содержание до достижения совершеннолетнего возраста. Мальчику было тогда десять лет. Исполнив это поручение и вручив Мертону пять тысяч фунтов стерлингов, незнакомец постарался не задерживаться и удалился.

Мистер Мертон не сразу пришел в себя. Что делать с этим бледным, красивым мальчуганом, да вдобавок, оказавшимся еще и большим шалуном? К счастью, один приятель, доктор Аллан, вывел Мертона из затруднения, посоветовав отдать мальчика в школу. Через год Аллан получил место священника в Уинстонском приходе и уговорил друга стать его помощником, тем более что там же находилось и имение Мертона. Сюда-то, к своим родственникам, и стал приезжать на каникулы Чарльз Вилларс. Семья Мертонов так нравилась ему, что он продолжал навещать ее и после окончания университета, когда поселился в Лондоне.

И вот недавно старый друг мистера Мертона, доктор Аллан скоропостижно скончался, а преемник, без особых церемоний, вскоре заявил Мертону, что у него есть свой помощник и услуги Мертона ему больше не нужны. Положение было критическим. С большой семьей и незначительными доходами Мертон оказался без работы. Ко всем бедам, еще и теща скончалась, а ее сын и наследник, человек скупой, поспешил отослать девочек Матильду и Мери к их родителям.

В это трудное время Мертонов и посетил Чарльз Вилларс. Он как раз заехал проститься с родственниками: его дядя, тот самый, который привез его когда-то в Англию, звал племянника обратно, домой в Вальпараисо — принять счета по опеке над имуществом покойного Вилларса.

Узнав о бедах, выпавших на долю Мертонов, молодой Вилларс стал уговаривать их ехать с ним в Южную Америку.

— Поверьте, там вам будет гораздо лучше! Дядя выстроил у себя в имении церковь для английских рабочих и просил меня подыскать священника. Вот вам и место! А как там хорошо!

И юноша стал восторженно описывать все красоты и преимущества своей родины. Однако только после долгого колебания мистер Мертон согласился отправиться в такое далекое и рискованное путешествие. И вот вся семья, включая и давнишнюю преданную служанку Нанни, занялась хлопотами, связанными с подготовкой к отъезду.

Благодаря проворности Нанни, вниманию Тома и распорядительности Матильды, все было собрано и уложено так быстро, что поглощенный своими мыслями мистер Мертон и его слабонервная супруга почти и не участвовали в сборах. Один близкий семье адвокат взялся распродать мебель и впоследствии управлять маленьким имением Мертона, пока тот будет отсутствовать. Затем вся семья, простившись с прихожанами, отправилась в Лондон. Вилларс, знакомый с некоторыми южно-американскими коммерсантами, получил от них необходимые сведения, как экипировать для путешествия через океан английское семейство, а также узнал, на каком корабле можно отправиться в Вальпараисо.

От продажи мебели была выручена солидная сумма. На эти деньги приобрели все, что было нужно для Южной Америки. Мистер Мертон распорядился, чтобы проценты с капитала в 500 фунтов стерлингов, завещанного ему тещей, и доходы с имения пересылались ему в Вальпараисо.

Пока шли приготовления, семья нередко гуляла по Лондону и знакомилась с его достопримечательностями, причем мистера Мертона более всего интересовало Вестминстерское аббатство, это историческое место упокоения знаменитых английских деятелей науки и политики; дети же больше всего полюбили ходить в зоологический сад, где старались получше познакомиться с теми зверями, которые водятся как раз в Южной Америке.

Наконец настал день отплытия. Семья вместе со своим объемистым багажом разместилась на корабле «Мэпо». Капитан Россель, с которым их познакомили те же южно-американские коммерсанты, оказался очень образованным человеком. Он представил нашим героям еще одного пассажира, доктора Люиса, молодого врача, который, несмотря на слабое здоровье, решил отправиться в Вальпараисо, чтобы поселиться там и заняться врачебной практикой.

Капитан Россель уступил пассажирам две просторные каюты, где даже избалованная миссис Мертон чувствовала себя уютно. Что касается доктора Люиса, то он сразу всем понравился: Мертон восхищался его эрудицией, Том — его страстью к естествознанию и путешествиям; как врач он, естественно, снискал расположение вечно больной миссис Мертон; наконец младшие дети и Нанни полюбили его за неистощимую заботливость и добродушие.

В обществе капитана и Люиса плавание до острова Мадеры, первой остановки корабля, прошло для семьи почти незаметно, хоть и несколько однообразно.

В Мадере им предстояло запастись свежей водой; кроме того, капитан когда-то похоронил на Мадере свою жену и дочь, и ему хотелось посетить дорогие могилы.

Спустя несколько дней «Мэпо» бросил якорь в порте Фунчаль. Пассажиры были поражены живописными берегами этой местности, представлявшими отвесные скалы высотой до 2000 футов над морем.

Фунчаль — приятный городок, утопающий в пышной зелени и среди амфитеатра гор.

Расставшись с капитаном Росселем, поехавшим на кладбище, наши путешественники пошли на прогулку в горы, где обнаружили много апельсинных и лимонных рощ, виноградников, усеявших окрестности города. Несколько выше встречались банановые деревья, гранатники, смоковницы; еще выше — европейские знакомцы — груши, яблони, персики…

Семья Мертонов и доктор Люис с наслаждением лакомились этими плодами и не без сожаления вскоре покидали живописный остров.

Их снова ждало томительное морское плавание. Они прошли мимо Канарских островов, полюбовались на Тенерифский пик, вершина которого сияла на солнце, а нижняя часть была окутана облаками.

Становилось все теплее и теплее. Скоро до вечера уже нельзя было выходить на палубу. Наконец, уйдя еще дальше в южные широты, они увидели перед собой блистающее созвездие Южного Креста.

— Теперь и я мирюсь со своей ссылкой! — восторженно воскликнул Мертон, восхищаясь крестообразно расположенными звездами. — Как мне всегда хотелось взглянуть на этот символ нашей святой веры на небесах!

Наблюдения за роскошным южным небом несколько развлекли наших переселенцев. К тому же, предвидя близкий конец своего плавания, они, особенно молодежь, приналегли на изучение новых языков, испанского и португальского, на котором говорят в Южной Америке. К приезду в Рио-де-Жанейро, столицу Бразилии, все уже могли объясняться по-испански и по-португальски.

Величественный вид бразильской столицы, раскинувшейся по амфитеатру гор, среди пышной тропической природы, произвел на всех чарующее впечатление.

Наши пассажиры еще с большим удовольствием, нежели на Мадере, провели здесь время. Оказалось, что у Чарльза в Рио-де-Жанейро был знакомый португальский коммерсант, дальний родственник матери и хороший приятель его дяди. Дон Альварес, так его звали, узнав о приезде Мертонов, упросил наших друзей непременно погостить у него на фазенде, неподалеку от города. Так как у капитана сбежало с корабля шестеро лучших матросов, вероятно, сманенных на другой корабль, а Россель как истый англичанин не хотел брать матросов другой национальности и непременно хотел подождать, не подвернется ли случай заменить сбежавших все-таки соотечественниками, то в распоряжении Мертонов оказалось несколько дней, которые они и провели у Альвареса.

Молодежь с увлечением предавалась катанию верхом на лошадях и в лодках или ловила рыбу; старшие осматривали хозяйство — скотные дворы, кофейные плантации, где работали черные невольники; дамы же больше качались в гамаках, среди благоухающих цветов, играли, пели, разговаривали и изредка читали.

Время пролетело незаметно, и когда наконец капитан Россель пришел на фазенду с сообщением, что пора ехать, ибо он уже пополнил команду матросами-англичанами, с радушным хозяином все расстались с большим сожалением.

Опять потянулось долгое, утомительное плавание. Новые матросы оказались вполне подходящими, но пассажиры, особенно дети, сразу их невзлюбили за сердитый вид и угрюмость.

Скоро показались высокие горы — берега Огненной Земли, как объяснил капитан. Путешественники увидели затем высокий черный утес, который был, как им рассказывали, свидетелем гибели многих кораблей… Погода между тем испортилась: подули противные ветры, захлестал мокрый снег; на каждом шагу «Мэпо» грозили утесы и скалы. Негостеприимно встретил Тихий океан наших друзей!

Но их ожидала гораздо большая опасность: на корабле впыхнул бунт.

Первым заметил неладное среди экипажа Том.

— Папа, — сказал он отцу, — один из новых матросов, Вилль Гарди, кажется, замышляет недоброе. Я сам слышал, как он подговаривал товарищей к бунту!

Мистер Мертон, зная, к каким печальным последствиям может привести мятеж на корабле, обеспокоился. Но Люис поспешил ободрить его.

— Как ни дерзок Билл, — заметил он, — я не думаю, что он способен на серьезное преступление.

Однако в душе Люис тоже не был спокоен и обратился к капитану. Тот, после посещения могил жены и дочери, почти все время сидел в каюте и потому не замечал брожения в экипаже. Однако разговор с Люисом вывел его из состояния апатии. Он позвал помощника, честного, превосходного моряка, но сурового служаку, за что его не терпели матросы, и пошел с ним на палубу.

Тем временем Люис вернулся к своим друзьям и стал раздавать оружие, а Нанни стала наскоро собирать необходимые вещи.

Вдруг на палубе послышался шум голосов, топот ног, крики и выстрелы. Скоро дверь настежь отворилась, и в каюту вошло двое матросов. Они внесли находившегося без чувств Вилли Гарди, у которого была прострелена рука.

— А ну, доктор, поправьте-ка ему руку! — грубо сказали они Люису.

— Злодеи, что вы там наделали?! — воскликнул с негодованием мистер Мертон.

Вместо ответа один из бунтовщиков направил на него пистолет.

— Стойте, — резко поднялся доктор, — мы все вооружены, и если вы тронете хоть одного из нас, то вас и вашего предводителя может постигнуть смерть! Успокойтесь, и я спасу Вилли Гарди!

В это время раненый очнулся.

— Избавьте меня от боли, — простонал он, — и клянусь, что никого из вас здесь не тронут!

Доктор принялся за перевязку, затем приготовил успокоительную микстуру с опиумом, но перед тем, как дать ее больному, сначала объяснил ему ее свойства.

Выслушав Люиса, больной попросил позвать своего помощника, Джека Аллена, и, когда тот явился, велел ему отпустить пассажиров на шлюпке в море, дав им бочку воды, мешок сухарей и мешок риса, а из домашних вещей — все, что они захотят с собой взять.

Под хохот и ругательства несчастные пассажиры, наскоро забрав оружие и домашние вещи, поспешили в шлюпку, ежеминутно опасаясь, как бы бунтовщики не передумали и не набросились на них.

Все обошлось благополучно. Но, к удивлению наших друзей, к бунтовщикам пристал щеголеватый камердинер Чарльза, с насмешкой заявив своему господину, что и он хочет пожить свободно. Разгневанный Чарльз едва не бросился на него с кулаками; Мертоны удержали его, не то всем им пришлось бы туго.

Оказавшись в шлюпке, наши путешественники схватились за весла и поспешили удалиться от корабля. У доктора оказался карманный компас, и он посоветовал держать курс прямо на восток, так как, по его мнению, они не могли быть очень далеко от чилийских берегов.

Так и сделали… Наступила ночь. Утомленные долгой греблей, изгнанники подняли парус; ветер, сильно дувший с юга, погнал их к северу, и на рассвете сквозь густой туман они заметили сверкавшие снегом вершины Анд. Опять с надеждой налегли на весла, но ветер все относил шлюпку к северу. Наконец показался берег, но причалить к нему было делом нелегким, так как он весь был покрыт скалами, о которые с шумом разбивались бушующие волны.

— Нечего делать, — решительно заявил доктор Люис, — придется еще поработать. Нужно плыть вдоль берега, пока не встретим удобного места!

Так они проплыли несколько часов. Вдруг ветер яростно погнал их прямо на скалы, у всех сердце сжалось от страха, но не растерявшийся Люис заметил среди скал узенький проход и направил туда шлюпку. Это было устье маленькой речки. Друзья снова налегли на весла и, поднявшись немного вверх по течению, высадились наконец на песчаном берегу, привязав шлюпку к стволу одного из росших здесь буков.

Высадившись на берег и сложив свои вещи, путешественники огляделись. Кругом виднелся кустарник и лес, а за ними громоздились темные скалы, очевидно, прилегающие к Андам. Где устроить ночлег? Неподалеку оказалась довольно обширная пещера, сухая, покрытая мелким песком. В любом случае здесь было безопаснее, нежели на открытом воздухе.

Началась возня с устройством ночлега. Нанни устроила для своей госпожи постель из наскоро сложенных плащей, а Мери и Матильда, набрав сухого хвороста, развели огонь. Мужчины и мальчики занялись перетаскиванием в пещеру багажа из шлюпки, затем подкатили несколько больших камней к выходу из пещеры.

Хлопотливая Нанни уже достала чай и сахар и, наполнив медный чайник речной водой, готовила чай. Все расселись вокруг огня в ожидании живительного напитка.

Когда чай был готов, все с наслаждением напились его, закусывая морскими сухарями, хотя избалованная миссис Мертон и ворчала, что нет ни печенья, ни сливок, да и пить приходилось из каких-то оловянных чашек, взятых Матильдой на корабле.

Однако и за это нужно было быть все же благодарными. Мистер Мертон прочел молитву на сон грядущий; подбросив хворосту в костер, все завернулись в одеяла.

Утром доктор Люис поднялся первым и, разбудив мальчиков, отправился осматривать местность. Они взобрались на скалы и вскоре очутились на плоскогорье, покрытом низким кустарником. Том, уже поднаторевший в ботанике, нашел, что это барбарис. Идя дальше, они вышли к теснине, с которой открывался вид на Тихий океан. Его волны с шумом бились о прибрежные скалы. А дальше, за скалами, возвышались мрачные величественные Анды…

— Нет, тут, видно, по берегу недалеко уйдешь! — заметил печально Том. — Не подняться ли нам на шлюпке вверх по реке?

— И это не лучше, друг мой, — ответил доктор, — ведь речка, наверное, стекает со склонов Анд и выше представляет собой горный поток. Нам остается одно — опять сесть в шлюпку и искать счастья в другом месте! Однако, друзья, пора возвращаться к своим.

Они пришли в пещеру, захватив по дороге хвороста для костра. Посоветовавшись, решили пока раздобыть какой-нибудь дичи на обед, на что вызвался Чарльз, а доктор с Томом и Джеком, захватив рыболовные принадлежности, сели в шлюпку, чтобы наловить рыбы, а заодно и хорошенько осмотреть устье реки. С Чарльзом пошла и Мери, вызвавшаяся поискать птичьих яиц. Она же на всякий случай, чтобы охотники не заблудились, проворно взобралась на росший у пещеры бук и повесила красную тряпку.

Охота у Чарльза оказалась удачной. Он настрелял с полдюжины маленьких птиц, похожих на серого дрозда, а выйдя на берег реки, увидел стаю диких уток и убил несколько штук. А Мери, ползая по прибрежным камышам, набивала в это время свои карманы и сумку яйцами.

Далеко за полдень возвратились все в пещеру, где Нанни тут же принялась за приготовление пищи. Рыболовы тоже пришли с хорошей добычей: у них в корзине лежало несколько крупных форелей и лосось, а в шлюпке осталась еще целая груда устриц, набранных на берегу реки.

После сытного обеда путешественники опять принялись обсуждать свое положение. Как быть дальше? Ведь нельзя же вечно сидеть в пещере. Выйти ли снова на шлюпке в море или продолжать путешествие пешком, по суше?

— Думаю, друзья мои, — сказал доктор Люис, — придется остановиться на сухопутном путешествии, так как устье реки загорожено подводными камнями, через которые мы просто чудом проскользнули вчера! Да если бы, впрочем, и не было этого препятствия, все равно слишком рискованно пускаться в путь по морю, так как, по-видимому, эти берега необитаемы и слишком скалисты. Нет, лучше пойти по суше!

— Мне кажется, вы правы, — проговорил Мертон, — у нас нет под рукой необходимых средств, чтобы точно определить широту и долготу этих мест, но по форме берега и его особенностям можно судить, что мы где-то слишком далеко от Чили, у самой подошвы Анд. Скорее всего мы находимся на крайнем юге американского материка. Во всяком случае нужно еще раз тщательно осмотреть окрестности нашей стоянки.

На том и порешили, а пока опять взялись за ружья и удочки, чтобы добыть побольше пищи.

Чарльзу посчастливилось на этот раз подстрелить великолепную черную утку.

Ей больше всех обрадовалась Нанни, которая уверяла, что приготовит великолепное жаркое. Кстати, одной из девочек, Мери, посчастливилось найти картофель; правда, он был довольно водянист, но и им можно было довольствоваться. Наконец та же Мери нашла еще одно растение, которое она приняла было за ревень. На самом же деле это было Cunnera scabro; его стебли, как и ревенные, употребляются в пищу, а огромные, до восьми футов в диаметре, и почти круглые листья могут заменить целую скатерть.

Плотно закусив уткой с картофелем и рыбой, наши друзья улеглись спать.

Ночью доктора Люиса разбудил странный шум, в котором он различил человеческие голоса и конское ржание. Он бросился к костру, чтобы затушить его, но, к счастью, тот сам потух; затем доктор осторожно разбудил всех, предупредив об опасности, а сам выглянул в трещину скалы. Он сразу увидел группу рослых индейцев с длинными волосами; столпившись возле шлюпки, они о чем-то оживленно толковали, причем часто слышались слова los cristianos, так называют южно-американские дикари белых.

Очевидно, они вообразили, что тут высадилась толпа испанцев, и решили, собравшись целым племенем, напасть на них. Во всяком случае видно было, как они, соскочив с лошадей, привязали их к деревьям, а сами сели в шлюпку и поплыли вниз по течению.

Выждав, когда шлюпка скрылась из виду, наши друзья вышли из пещеры. Необходимо было немедленно решить, что делать. Общее мнение было — не терять времени и, навьючив весь багаж на индейских лошадей, немедленно бежать в горы, пока не вернулись дикари, бывшие, конечно, только разведчиками, с отрядом своих соплеменников.

Поспешно навьючили багаж на трех лошадей, прихватив парус со шлюпки, принесенный в пещеру для починки, на четвертую лошадь усадили супругов Мертон, на пятую — Чарльза с Мери, шестую взяли Том и Матильда, а Люис, Джек и Нанни пошли пешком.

Лошади были крепкие и послушные. На каждой была узда и седло из шкур, мехом вверх. На седле были приторочены длинное лассо, сплетенное из нескольких ремешков, и боласы, излюбленное оружие в Южной Америке среди дикарей и гаучосов. Болас — это два-три каменных шара с куриное яйцо величиной, обтянутые сыромятной кожей и прикрепленные к концу плетеных ремней длиной в четыре-шесть футов. Когда, покрутив над головой, охотник с силой бросает это нехитрое оружие, шары, увлекаемые собственной тяжестью, обматываются вокруг ног намеченной жертвы, и та падает, как подкошенная. Чарльз и доктор умели ловко управляться с боласом и обещали научить и мальчиков бросать это оружие. Кроме того под деревьями, где были привязаны индейские лошади, нашли три оставленных индейцами копья из бамбука, сажени в две длиной, с железными прекрасно заостренными наконечниками…

Утро только занималось, когда, покончив с укладкой, наши друзья тронулись в путь. Пройдя несколько миль по берегу, они свернули влево и стали пробираться через густой подлесок. Люис и Джек, с топорами в руках, расчищали дорогу. Не отъехали они и пятнадцати миль, как пришлось остановиться на отдых, так как солнце жгло невыносимо, и продолжать путь было крайне тяжело.

Лошадей развьючили, подушки и одеяла разложили на земле и, закусив, прилегли отдохнуть.

Отдыхали часа два, зато встали свежими и бодрыми, готовыми к новым трудам. Идти же стало еще труднее, подлесок перешел в дремучий лес. Наконец через пять часов утомительного пути вышли к быстрой, мелкой речке, на берегу которой и решили сделать привал.

Ночь прошла спокойно. На рассвете поднялись, запаслись свежей водой и снова двинулись в путь. Воздух становился суше и чище, чем был на влажных равнинах, и даже слабая миссис Мертон оживилась от этой перемены. Пробудившаяся от сна природа звенела на разные голоса; со всех концов доносилось пение незнакомых птиц, трескотня темно-зеленых попугаев. Попугаи до того надоели, что Джек не выдержал и ударом своего боласа свалил пару толстых крикунов. Из них могло получиться вкусное жаркое.

Доктор Люис, поглядев на этих птиц с их длинным, острым хвостом, произнес:

— Это попугаи Psittacus jaqulina. Летом они живут в Андах, а на зиму целыми стаями слетаются в Чили и там являются настоящими опустошителями полей; к счастью, они прилетают туда уже по окончании жатвы, иначе бы опустошили весь край.

Кроме попугаев нашим друзьям удалось еще полакомиться гигантской, с куриное яйцо величиной, душистой, сладкой земляникой, в которой тот же Люис признал Fragaria chilensis, чилийскую землянику, замечательную своим запахом.

Но в следующие дни дичи уже не попадалось. К тому же поднялся сильный, резкий ветер, пошел дождь, и разведенный было костер погас. Одну ночь так и не удалось зажечь огонь, и спать легли, пожевав только сухарей. Нечего и говорить, что ночь, проведенная в таких условиях, да еще впроголодь, без костра, была для путешественников не из самых приятных. Мало кто спал, встали раздраженные, продрогшие…

Вдруг доктор молча показал на стадо животных, которые спокойно паслись по склону горы, покрытому травой. Люис, Чарльз и Джек приготовили свои боласы и стали бесшумно приближаться к стаду. Им удалось приблизиться на близкое расстояние, и они бросили свои боласы. Стадо в беспорядке разбежалось, причем одно животное унесло с собой шары, обмотавшиеся вокруг его шеи. Но другое, сваленное удачным ударом, лежало на земле. К нему и кинулись охотники. Но еще прежде, чем они приблизились, громадный кондор, паривший в небе, быстро спустился на упавшее животное и стал выклевывать ему глаза. Разбойника едва отогнали ударами копья и с торжеством притащили добычу в стан.

— Это, кажется, лама! — проговорил Мертон, рассматривая животное.

— Не совсем лама, но из породы лам, — поправил доктор, — это, собственно, гуанако, замечательный по длине и стройности шеи, тонкости хвоста, похожего на крысиный, и по ногам, превосходно приспособленным к горам.

Из мяса гуанако приготовили превосходные бифштексы, которыми остался доволен даже привередливый Чарльз. Приберегли и шкуру, покрытую тонкой длинной и мягкой шерстью…

Гуанако хватило на несколько дней, а потом опять пришлось перебиваться сухарями да изредка яйцами. По расчетам путешественников, они прошли более ста миль, то взбираясь по крутым каменистым склонам, то спускаясь в долины. Местность была унылая, и только лес сглаживал общее тягостное впечатление. Одно только было хорошо — чистый горный воздух, благотворно действовавший на слабое здоровье миссис Мертон, которая чувствовала себя гораздо лучше и бодрее.

После холодной, пасмурной ночи путешественники медленно тронулись в путь, обдумывая свое положение, а главное, соображая, где бы им найти какую-нибудь живность. Ослабели не только люди, но и лошади, одну из вьючных лошадей пришлось оставить на месте, а кладь переложить на верховую, где сидели Матильда и Том, которые теперь должны были идти пешком.

Вдруг шедший в нескольких шагах впереди Джек рванулся вперед и исчез в чаще леса. Опасаясь, как бы пылкий мальчик не подвергся опасности, Люис бросился за ним. Но догнать его было нелегко. Вдруг раздался выстрел, и это еще больше обеспокоило Люиса, он знал, что у Джека не было с собой ружья. Значит, стрелял кто-то другой. Люис кинулся на звук выстрела и, взобравшись на скалу, поглядел вниз. И что же? Он увидел Джека, склонившегося над каким-то незнакомцем.

Доктор с трудом спустился вниз и сразу же занялся раненым. А Джек тем временем рассказал о своей неожиданной встрече:

— Идя впереди, я заметил сквозь чащу деревьев гуанако. Подкрасться и бросить в него шары было делом одной минуты. Но шары обмотались вокруг шеи гуанако и только испугали его; он громко заржал. Я нагнулся, чтобы подползти еще ближе к животному, как вдруг раздался выстрел. Стой я на ногах, пуля непременно угодила бы в меня. А так он попал только в гуанако, которое, обезумев от боли, прыгнуло через меня, столкнулось с охотником и вместе с ним полетело с обрыва. До меня донесся стон раненого; я сполз вниз и увидел охотника, всего окровавленного, в забытьи. Что бы я делал с ним, если бы не явились вы, доктор!

— Ну, хорошо, Джек, что все так окончилось, — сказал Люис. — А теперь сбегайте за моим докторским саквояжем.

Мальчик проворно стал вскарабкиваться по обрыву, а Люис, содрав кору с ближайшего дерева, завернул в нее переломанную руку незнакомца, отложив операцию до более удобного времени.

Скоро вернулся и Джек, с ним прибежали Том и Нанни, которые притащили большое одеяло. Люис дал понюхать незнакомцу нашатырный спирт, и тот очнулся. Открыв глаза, он с недоумением поглядел на наших друзей, затем пробормотал по-испански: «Дайте мне умереть!»

Люис, хорошо знавший испанский, спросил его, почему же он не хочет, чтобы его перенесли к родным или друзьям?

— Родные, друзья! — с горькой улыбкой повторил незнакомец. — Увы, у меня никого нет.

— Ну, так мы будем вашими друзьями! — пылко воскликнул Джек. — Скажите, где вы живете, и мы отнесем вас туда!

Мальчик произнес эти слова на очень ломаном испанском, но незнакомец все-таки понял его и жестом указал на небольшую поляну в лесу. Больного осторожно подняли на одеяло и понесли через лес, покрывавший пологий склон; пройдя с милю, вышли на ровное открытое место, где струился веселый светлый ручей. Здесь, у скалы, стояла низенькая хижина, сплетенная из ветвей и крытая шкурами. Внутри она представляла собой одну светлую комнату, обитую мехами и меблированную сплетенными из прутьев сиденьями да едва отесанным пнем вместо стола. В углу лежала куча сена, крытого шкурами; это была постель хозяина. Сюда и положили больного, опять впавшего в беспамятство, наверное, от тряски при переноске.

Доктор немедленно принялся за работу: вправил сломанную руку, перевязал раны и ушибы, дал больному успокоительное, после чего тот крепко уснул.

Наши друзья огляделись. Маленькая долинка была покрыта сочной травой, на которой паслись мул и две ручных ламы; на огороде росли кукуруза, бобы и картофель.

Вечерело. Сгущался мрак, предвещавший грозу, — и доктор, подумав немного, попросил мальчиков сбегать к остальным и привести их сюда на ночлег.

Нанни, между тем, сидя возле больного, с любопытством оглядывала его хижину. С балок спускались длинные полосы сушеного мяса (чарки), а на полке стояли грубые деревянные сосуды, один с водой, другой — с молоком.

Заметив любопытство Нанни, доктор смеясь посоветовал ей заняться разведением огня в очаге, так как пошел дождь, и промокшим путникам надо будет обсушиться. Нанни взялась за дело. Нелегко было развести огонь, когда не было ни печи, ни трубы, и дым уходил в отверстие в крыше, откуда шел дождь. Наконец, костер осветил хижину.

Измученные путешественники вскоре добрались до нежданного приюта. По дороге Джек, заметив, что в одном месте кондор, неподвижно паривший в небе, вдруг стремительно бросился вниз, пошел взглянуть и заметил мертвую гуанако с обмотанным вокруг шеи боласом. После схватки с крылатым хищником добычу удалось отбить и перетащить в хижину.

Нанни поджарила мясо гуанако, и голодные путники с жадностью накинулись на него, запив потом жаркое чаем с молоком. Больному тоже дали этого напитка, совершенно незнакомого ему, и он ему очень понравился. После этого по настоянию доктора он принял еще раз успокоительное, но перед тем, как уснуть, попросил Нанни подоить самку-ламу, которая несколько раз уже с жалобным блеянием подходила к хижине.

Хижина гаучо, как зовут в Южной Америке впавших в полудикое состояние потомков испанцев, при всей своей убогости, стала для путников надежным убежищем в эту бурную ночь, и они с удовольствием уснули, закутавшись в свои одеяла.

Наутро все встали бодрыми. Больной тоже выглядел хорошо и мог наконец ответить на вопрос, что заставило его скрываться в этой дикой, безлюдной пустыне.

— Я вынужден прятаться здесь от врагов, — начал он свой рассказ. — Они превратили мою жизнь в мрачную и безотрадную.

Меня зовут Альмагро. Родился я в пампасах. Наш род ведет начало от первых покорителей и цивилизаторов Чили. Отец много рассказывал мне про подвиги Вальдивии, который с горстью храбрецов покорил многие земли, пройдя Перу из края в край, до южной границы Чили. Даже отчаянные арауканцы не могли устоять перед доблестью Вальдивии и вынуждены были признать его господство.

Раздавая завоеванные земли своим сподвижникам, Вальдивия подарил и нашему предку богатый надел на востоке от Анд, где вскоре была образована цветущая колония. Однако южные, еще не покоренные племена индейцев, разъяренные жестокостью испанских правителей, решили не оставлять в покое колонистов и мало-помалу разорили колонию. Немногие оставшиеся в живых семейства, в том числе и наше, вынуждены были бежать в пампасы, чтобы там укрыться от врагов.

Несчастные жили здесь в большой бедности. Жилищами их были разбросанные в одиночку по пампасам низкие плетенные из прутьев хижины, крытые соломой и окруженные персиковыми деревьями. Такая хижина, стоявшая совершенно особняком, вдали от других жилищ, была и у нас. Из страха перед индейцами отец окружил хижину непроходимой изгородью из колючих кактусов.

Мы жили бедно, но не голодали: у нас были посевы кукурузы, были лошади, отец приручил несколько лам, дававших молоко и шерсть, из которой мать ткала нам одежду.

Отец учил нас, меня и брата Педро, езде на лошади, стрельбе из ружья, затем — чтению и письму, а мать научила нас играть на гитаре.

Мир и согласие царили в нашей семье. Но отец стал что-то задумываться и грустить, наконец — о, как мне памятен этот злосчастный день! — возвратившись с охоты, бледный, испуганный, закричал. «Индейцы! Нужно бежать!» Мы стали быстро собирать вещи, а в это время отец рассказывал, что давно уже заметил следы индейцев, а сегодня увидел и их самих. Нам уже оставалось только сесть на лошадей, как вдруг резкий, пронзительный крик потряс воздух. В одну минуту наша изгородь запылала со всех сторон, и хижину окружила стая краснокожих демонов. Мать упала в обморок. Отец наклонился было, чтобы помочь ей, но в это время удар палицы уложил его на месте. Брата Педро, вступившегося за отца, постигла та же участь. А потом враги безжалостно убили и мать. Меня же, как самого младшего, пощадили, но взяли в плен.

После долгого и опасного странствия по горам индейцы привезли меня в свою деревню. Я попал к вождю (токи) Кадегуала, под властью которого находилось несколько племен арауканцев, живущих у подножия Анд. Это был человек благородной, воинственной наружности. Я невольно любовался им, когда он шел, завернувшись в длинные складки своего пончо, украшенного вытканными пестрыми цветами и роскошной длинной бахромой.

— Скажите, пожалуйста, Альмагро, — вмешалась Матильда, — а дома у арауканцев такие же, как ваша хижина?

— У нас была крытая соломой, глиняная мазанка, это было лучшее строение во всей деревне. Она разделялась на две комнаты: одна служила спальней, а другая — приемной для гостей; здесь лежали циновки, ковры, стояли низкие столы. В отдельной хижине размещалась кухня, снабженная очагами, глиняными горшками, противнями и корзинами. Чашки и блюда были из тыквы, а в качестве ложек использовались раковины; что касается пищи, то она была очень разнообразна: мы питались и молоком, и пшеницей, и картофелем, и тыквами; о мясе нечего и говорить — его было вволю; были даже домашние куры. И помню, мы с Кариельпой, маленькой дочкой вождя, не раз горько плакали, когда резали какую-нибудь нашу любимую курицу.

Кариельпа отличалась вообще добрым, нежным сердцем. Вдобавок она была так прекрасна, как могут быть прекрасны только ангелы на небесах. От матери, креолки, она научилась жалеть христиан, которых ненавидели ее соплеменники, и любила христианского Бога. Общий кров еще более сблизил нас, и нечего удивляться, что, по мере того как мы оба входили в возраст, наша любовь все больше соединяла нас. Я возмужал и окреп, научился владеть оружием и стал хорошим наездником. Только в набегах индейцев на христиан я не принимал участия: меня ужасала мысль проливать кровь своих.

Вдруг токи объявил дочери, чтобы она готовилась стать женой вождя соседнего племени. Это известие как громом поразило меня. Я обезумел от горя. Много передумали мы с Кариельпой, но ни на чем не могли остановиться. Тут пришло известие, что после одного набега, кончившегося полным разгромом наших, токи был убит. Верные друзья едва успели спасти тело вождя от поругания… Место умершего как раз и занял жених Кариельпы. Медлить было нечего: нам оставалось одно — бежать. Я приготовил двух быстрых коней, и темной ночью мы покинули индейскую деревню. Путь наш лежал в мрачные дебри Кордильер, у подножия которых, как мне было известно, поселился один испанский миссионер. Мы вскоре отыскали его убогую келью. Добрый священник прежде всего благословил наш союз, затем дал нам мулов, более пригодных для путешествий по горам, оружие и посоветовал скрыться где-нибудь в горной долине, а потом, когда все успокоится, спуститься в пампасы и там начать жизнь гаучо.

Мы так и сделали. После нескольких дней странствования в горах нам понравилась одна уединенная долина. Мы решили здесь поселиться. Я выстроил хижину, выложив ее внутри шкурами убитых пум и альпага.

Долгое время счастье наше ничем не омрачалось. Я охотился, ловил вигоней, из шерсти которых искусная Кариельпа ткала одежду. Я посеял взятые у миссионера семена, и теперь кроме мяса у нас были на столе и картофель, и бобы, и кукуруза. В саду росли яблоки и персики. Наконец, я приручил несколько лам, и мы могли питаться еще и молоком.

В довершение этой счастливой, безмятежной жизни Господь даровал нам прелестную девочку. Зара, как мы назвали ее, была здоровым, умным ребенком. Она лазила по горам, ловила цветных попугаев или нежных колибри, приносила нам душистую землянику и бесконечно радовала нас с женой. Мы просто не могли налюбоваться на свою дочку.

Так прошло более десяти лет. Заре было уже девять. Однажды, уйдя в горы за попугаями, она что-то долго не возвращалась. Жена почувствовала беспокойство. Я бросился на поиски, но тщетно облазил все окрестные высоты: Зары нигде не было видно. Сердце мое похолодело от ужаса. Что с ней случилось? Еще раз, уже отчаявшись найти ее, я влез на крутую скалу и — кто опишет мои чувства! — увидел вдали скакавший во весь опор отряд диких индейцев, а среди них — развевающийся алый пончо моей дочери.

Не помня себя от отчаяния, я бросился в хижину и сразу рассказал все жене. Бедняжка только взглянула на меня и упала в обморок. Я понял, что убил ее своей неосторожностью. Я звал ее, молил, внушал надежду; но жена, хотя и очнулась, только качала головой, ничего не говоря… Бедняжка так и зачахла от тоски, — и скоро мне пришлось копать для нее могилу.

После ее смерти наша хижина опротивела мне, — и я, нагрузив мулов и лам пожитками, стал скитаться по горам, в тщетных поисках дочери. Наконец потеряв всякую надежду, измученный, я построил себе хижину в этом уединенном месте, где и влачил печальное существование. Жизнь мне в тягость, и, право, я сожалею, зачем вы спасли меня, добрые люди!

— Полноте отчаиваться, — проговорил мистер Мертон, — верьте, Господь, спасший вас, очевидно, ведет вас к какой-то цели, известной ему одному. Молитесь и уповайте!

Со своей стороны, и доктор Люис прибавил:

— Вы — человек здоровый, сильный! Могли бы перебраться в другую страну и там приносить пользу людям, как и мы стараемся это делать.

— Спасибо вам, господа, за ваши утешения, — проговорил Альмагро, — постараюсь последовать вашему совету!.. Я случайно открыл еще никому неведомый проход через Анды и постараюсь провести вас. Но помните, по пути нам будут грозить большие опасности!

— Будем надеяться на Господа, и он не оставит нас своей помощью! — набожно проговорил мистер Мертон.

На общем совете порешили остаться в хижине до тех пор, пока Альмагро совсем не поправится, а тем временем — заняться уборкой посевов. Мы выкопали картофель, сжали зрелую кукурузу, сорвали бобы и навялили мяса. Все эти припасы, запаковав в шкуры, разложили на трех лошадей, которые к тому времени достаточно окрепли (а двух остальных, все еще слабых и больных, решили оставить у хижины на воле). Воспользовались для клади и мулом Альмагро, выносливым животным, особенно пригодным в горах.

Наконец все было готово, и на следующий день мы собирались уже двинуться в путь. В хижине оставалось провести одну ночь.

До сих пор ясное небо вдруг заволоклось черными тучами, и полил страшный дождь. В отверстие крыши, служившее дымоходом, хлынули целые потоки воды и в одну минуту затопили всю хижину. Едва-едва, с помощью шкур, удалось заделать отверстие… Вслед затем послышался глухой подземный грохот, земля заколыхалась. Все в ужасе ждали смерти. Раздался страшный треск — казалось, горы расселись, громадные скалы покатились в долины. В одно мгновение хижина была завалена камнями. Подземные толчки все не прекращались, сопровождаемые оглушительным грохотом и треском.

Так прошла долгая мучительная ночь. Землетрясение прекратилось только к утру, но дождь продолжал лить, а под дождем нечего было и думать приниматься за работу, чтобы освободить хижину от заваливших ее камней. Пришлось молча дожидаться окончания ливня. Это случилось только через три дня. Только тогда мы смогли снять с отверстия в крыше шкуры и зажечь огонь.

— А теперь пустите меня посмотреть, что делается снаружи! — проговорил Джек и с этими словами стал взбираться через отверстие на крыше. Ему наказали как можно скорее возвращаться назад, но прошло немало времени, — а мальчика все не было. Его отсутствие уже стало тревожить родителей. Вдруг раздался жалобный крик.

Все в ужасе взглянули на своего доброго друга и советчика, доктора Люиса.

— Ничего, не волнуйтесь, — успокоил он родителей мальчика, — крик выражает скорее удивление, нежели испуг. Впрочем, не мешает поглядеть, что там. Полезайте теперь вы, Чарльз, да захватите с собой ружье!

Чарльз безмолвно вылез в отверстие и выбрался на крышу. Вид, который открылся перед ним, поразил его: цветущая долина стала неузнаваема; всюду виднелись лежащие в беспорядке камни и куски скал; все было разрушено, исковеркано, разбито. От возделанных полей и следа не осталось.

С трудом пробираясь среди этого хаоса, Чарльз отыскал, наконец, Джека; мальчик сидел на обломке высокой скалы весь в слезах.

— Что с тобой? — бросился к нему Чарльз.

— Ах, Чарли, — ответил мальчик. — Посмотри кругом, какая картина! Как вырваться нашим из хижины, заваленной камнями? А если и выберутся, на чем поедут? Ведь наши лошади, наверно, все пропали!

Чарльз утешил мальчика как мог, и они вдвоем стали осматривать хижину снаружи. Оказалось, огромная масса камней завалила вход выше крыши и этим спасла хижину от разрушения. Джек и Чарльз, подняв одно из поваленных деревьев, приставили его вместо лестницы и легко оказались на крыше, а оттуда попали внутрь хижины, где уже с нетерпением ждали их возвращения.

Все стали размышлять, как же лучше выбраться из полуразрушенной хижины, и решили наконец разобрать балки и крышу. Так и сделали. За этой работой и застала их ночь. А наутро веселый крик мула поднял всех. Альмагро со слезами радости приветствовал верное животное. На мула усадили госпожу Мертон, затем припасами нагрузили лам и, плотно позавтракав, пустились в путь.

По дороге то и дело приходилось объезжать груды поваленных деревьев и скал, а у ручья путников ждало новое разочарование: от ливней он превратился в бурный, непроходимый поток.

— Ну что ж, — проговорил Люис. — Надо делать мост, вброд ручей не перейти. Альмагро поможет нам!

Тот подумал немного и высказал свои соображения.

По его указаниям свалили два дерева достаточной длины, очистили от ветвей и, уперев один конец в большой камень, подняли другой конец при помощи лассо и опустили на другом берегу. Деревья легли так, что между ними было не более одного фута ширины; затем этот мост застлали ветвями и листьями — и благополучно переправились через ручей.

На другом берегу развели костер и разбили палатку для ночлега. Ночь прошла без приключений. Утром всех разбудило трескучее пение попугаев и каких-то чернобородых птичек — Fringilla barbata, по объяснению Люиса.

Позавтракав, путешественники стали подниматься по склону горы, через заросли кустарников. По мере того как дорога шла все выше и выше, деревья становились реже и мельче, а трав — меньше и меньше. Надежды на дичь исчезли; приходилось довольствоваться только запасами «чарки» (толченого сушеного мяса) и кукурузы. К счастью, хоть не было еще недостатка в воде.

Так прошло несколько дней утомительного пути. Однажды вечером, когда готовились расположиться на ночлег, внимание привлек топот. Все с изумлением оглянулись и увидели в свете костра морду Нигера. Лошадь выглядела здоровой и свежей. Ее без труда поймали, отдав мистеру Мертону, изредка подсаживавшему теперь к себе попеременно дочерей. Остальные по-прежнему шли пешком, отчего каждый день у них пухли и болели ноги, а обувь превратилась в клочья.

— Эй, мистер Джек, — заметила как-то раз Нанни. — Погляжу я на ваши ботинки и не сравню со своими сабо! Возьмите-ка их, у меня есть еще пара запасных!

Оказалось, предусмотрительная Нанни запаслась в дорогу деревянными башмаками, которые пришлись теперь очень кстати. Джек, у которого ноги были изранены, с благодарностью сбросил остатки своей обуви и надел сабо. Да и другие с завистью поглядывали на это; даже щеголеватый Чарльз, истрепавший за короткое время путешествия несколько пар изящных лондонских штиблет, заявил, что при первом же удобном случае обзаведется сабо.

При всех этих трудностях путешественники были, однако, здоровы и веселы. У Альмагро почти поправилась рука. Словом, все было бы хорошо, если бы не скудость питания и трудности пути. Который уже раз путники поднимались на горы и спускались в долины, а перед ними все еще высилась вдали исполинская гряда главного хребта Кордильер. Девочки с трепетом поглядывали на увенчанные вечными снегами вершины и беспрестанно обращались к Альмагро с тревожными вопросами, неужели им придется проходить их. Но тот успокоил их, уверяя, что проведет караван ущельями.

Наконец, после долгого и утомительного пути, добрались до высшей точки перевала через хребет. Это была плоская обширная равнина, где круглый год не таял снег. Посредине виднелось замерзшее озеро, очевидно, кратер потухшего вулкана. По обеим сторонам перевала чернели угрюмые скалы, а впереди — горы сбегали вниз уступами, перемежаясь с заметенными снегом лощинами. И только там, на краю горизонта, за этим широким, бесконечным скатом, виднелись казавшиеся легким голубоватым туманом пампасы.

С надеждой наши путешественники стали спускаться вниз, забыв даже про голод и усталость. Животные, давно уже питавшиеся впроголодь, едва тащились.

Но вот уже вышли в первую долинку, где из-под снега выглядывало несколько сухих растений и прошлогодняя трава. Животные с жадностью набросились на этот скудный корм. Теперь предстояло спуститься еще ниже, на несколько сот футов, чтобы попасть в лощину, где в горах Альмагро знал несколько пещер. Там можно было укрыться от столь частых в этих местах горных метелей. Альмагро сообщил, что во время своих странствий ему неоднократно приходилось отдыхать в этих пещерах.

Да, но как попасть в лощину? Спуск был довольно покат, но скользок, а проезжая тропа шла большими обходами, и, идя по ней, нужно было потратить понапрасну много сил. Альмагро решил этот вопрос просто — предложив скатиться в ложбину по снегу. Сначала предложение это показалось диким и странным, но потом все пришли к убеждению, что другого выхода не остается. Скатили ящики, чемоданы, за ними отправили животных, из которых мул и ламы (между ними была уже маленькая, родившаяся среди гор во время путешествия) спускались весело, а лошади с трудом. Наконец благополучно спустились и люди. Отыскали пещеры, о которых говорил Альмагро, в одной из них нашли связку хвороста, которую Альмагро признал за свою, набранную про запас; под хворостом же в земле был зарыт целый мешок кукурузы; отыскали и его.

Находка развеселила путников; а случайно пойманный Альмагро у пещер огромный, полупудовый пампасский заяц (изредка встречающийся и в Андах) и совсем привел их в восторг, обещая давно уже исчезнувшее у них жаркое на ужин.

Нанни умело состряпала из зайца вкусное блюдо, и его с аппетитом съели; вместо хлеба, правда, пришлось довольствоваться кукурузой.

Ночью всех разбудил страшный вой ветра и шум катившихся с гор камней; к этому присоединялось ржание и блеяние испуганных животных.

— Вот этого-то я и боялся все время, — проговорил Альмагро, когда к нему обратились с расспросами. — Это — Temporales, страшные осенние вьюги! Верная смерть ожидает тех несчастных, кого они застают в горах! Нужно благодарить Бога, что мы вовремя добрались до надежного убежища!

Действительно, когда отвалили камни, которыми закрыли на ночь вход в пещеру, увидели завалы снега, и он все еще продолжал падать, крутясь в диком вихре.

Целых три дня и ночи беспрерывно валил снег, и наши друзья уже стали падать духом, так как запасы их почти истощались, да и животных было нечем кормить.

Один мистер Мертон, глубоко верующий, не унывал.

— Не бойтесь, друзья мои, — говорил он. — Господь, до сих пор простиравший свою десницу над нами, и теперь не покинет нас! Его завет: «воззрите на птицы небесные, яже не сеют, не жнут, не собирают в житницы свои, а Отец наш Небесный питает их!»

И действительно, словно в оправдание его глубокой веры, на четвертый день вьюга стихла.

Все, с нетерпением дожидавшиеся этого момента, поспешили выйти на свежий воздух. Глазам их представилась необозримая белая пелена, покрывшая и горы, и долины.

Однако ничего не поделаешь: надо было отправляться на охоту. Немедленно собрались Люис и Альмагро, к ним присоединился и неугомонный Джек, вооружившийся копьем, лассо и боласом.

Охотники пошли по глубокому снегу. Вдруг Джек, дойдя до утеса, свистнул из-за него, сообщая условным сигналом, что он увидел дичь и… внезапно исчез из глаз охотников. Оказалось, он провалился сквозь снег. Но как глубоко, — никто не знал. Тогда Люис окликнул мальчика, — и скоро в одном месте появился кончик копья; вместе с тем послышался глухой, как из-под земли, голос Джека. Наши друзья немедленно решили, что делать. Связав крепко два копья, к концу их прикрепили прочный, длинный аркан и, подвинув копья настолько, чтобы петля аркана опустилась в отверстие в снегу, крикнули Джеку, чтобы он обвязался, а они станут его тащить. После некоторых безуспешных попыток мальчика удалось-таки вытащить, невредимого, но бледного, с разбитыми руками и вывихнутой ногой.

— Спасибо! — слабо проговорил Джек. — А теперь оставьте меня полежать здесь, а сами не упустите гуанако: ведь я из-за них и попал впросак!

Действительно, невдалеке виднелось целое стадо этих животных, спокойно отыскивавших под снегом траву. Охотникам удалось свалить с ног двух здоровенных животных, которых они едва-едва приволокли к тому месту, где лежал Джек. Тащить же до пещеры эту дичь не было уже сил, и Альмагро отправился за своим мулом и связкой веревок, с помощью которых и удалось приволочь добычу, да кстати и Джека. Здесь доктор осмотрел раненую ногу, положил на нее компресс и перевязал. Потом все с аппетитом принялись за обед, состряпанный умелой Нанни.

Шерсть с гуанако остригли и спрятали в мешки; затем сняли шкуры, вычистили их, а мясо частью зарыли в снег, частью — нарезали длинными ломтями, которые и провялили на солнце или над костром. Приготовленное таким образом мясо, называемое на языке южноамериканцев чарки, или carne seca (сушеное мясо), сохраняется очень долго. Перед тем, как варить, его обычно отбивают камнями, чтобы размягчить.

Прошло несколько дней в этой работе. Снег не сходил, а между тем дичи уже не было; очевидно, и гуанако спустились в нижние долины. Однако доктор Люис, взобравшись на верх горы над пещерой, где приютились наши друзья, заметил внизу зеленую долину, куда можно было спуститься прямо на салазках. Он попробовал сам этот путь и, найдя его вполне подходящим, предложил таким же образом спуститься и другим. Мальчики с восторгом ухватились за это предложение, так их увлекала мысль о катании на салазках; только боязливые супруги Мертон сначала и слышать не хотели о столь необычном для них способе передвижения. Однако, когда Люис и Альмагро, спустившись несколько раз на шкурах гуанако, благополучно возвращались назад, доказывая безопасность такого путешествия, Мертоны, наконец, согласились, и их с большими предосторожностями спустили вниз.

Немало хлопот доставили и животные. Но лам удалось поманить за собой, взяв на колени их маленького детеныша и спустившись с ним. Самка, увидя, как он скользит вниз, тоскливо пометалась, побегала, наконец начала осторожно спускаться по косогору, самец — за нею. Спустившись в долину и убедившись, что их детеныш цел, ламы спокойно принялись щипать траву. Лошадь и мула таким же образом заманили сеном; мул первым принялся спускаться и благополучно оказался внизу; бедный же Нигер скользил и падал, наконец кубарем скатился вниз и поднялся ошеломленный; но, встряхнувшись, через несколько минут вместе с другими животными стал пастись в траве.

В долине было теплее, чем вверху; кроме того, здесь в изобилии было сухого хвороста и травы.

Наши друзья развели костер и расположились на отдых. На следующий день они стали опять спускаться вниз, на этот раз по проторенной мулами тропинке. Чем ниже они спускались, тем чаще и чаще стали попадаться кусты и даже деревья, среди которых раздавалась трескотня попугаев. Наконец еще через два дня путешественники очутились в обширной плодородной долине, на самом нижнем уступе Анд. Перед ними на много миль простиралась равнина, огражденная последней, наименее высокой грядой гор, а далее тянулась однообразная ровная степь с блестевшими по ней серебристыми нитями рек.

— Отсюда мы должны повернуть на север, — проговорил Альмагро. — Я эти места хорошо знаю. Тропы, по которым мы шли до сих пор, проложены индейцами с юга; к счастью, они еще не встречались нам по дороге. Но все-таки безопаснее как можно скорее свернуть с их пути!

Путники последовали этому совету и, повернув к северу, скоро вошли в большой лес, тянувшийся через всю долину и взбиравшийся на гору, откуда он сбегал покато уже в пампасы. Роскошная лесная растительность, араукарии, которых наши друзья уже давно не видели, придали им бодрости, все стали смотреть вокруг веселее.

Привлеченные журчанием воды, мальчики углубились в чащу и вскоре вышли на берег небольшой речки, бежавшей с горы под тенью нависших ив. Мальчики пошли по течению, благо берег был ровный. По дороге им попался дикий картофель.

Наконец они вышли на поляну и тут с изумлением увидели персиковые деревья, отягченные зрелыми плодами.

— Друзья мои, — проговорил Альмагро, когда все пришли на это место. — Здесь жили люди; эти деревья посажены руками человека! Мы, должно быть, недалеко от жилья!

Все молча, но уже с осторожностью стали подвигаться вперед. Еще неожиданное открытие — маисовое поле… За полем валялись на земле поломанные колья. Альмагро тщательно осмотрел их.

— Тут был огромный двор, corral. Он разграблен. Пойдем дальше. Вероятно, грабеж не миновал и самого жилища!

Пройдя еще одну рощу персиковых деревьев, путешественники оказались перед обугленной хижиной. Крыши не было; одна стена была проломана; двери сорваны; а внутри, на земляном полу виднелось огромное темное пятно.

— Уйдемте отсюда! — воскликнул бедный Альмагро. — Это будит во мне тяжелые воспоминания! И здесь были грабеж и резня! О, Господи!

Они последовали совету гаучо и стали подниматься по лесистому склону; вдруг Чарльз сделал им знак молчать и, вскинув к плечу ружье, приготовился выстрелить в алое пятно, мелькнувшее между деревьями.

— Верно, какая-нибудь редкая птица! — проговорил Джек, но его прервал тревожный крик Альмагро.

— Стойте! Ради Бога, не стрелять! — и он бросился к дереву. Все с изумлением смотрели на него. Альмагро углубился в чащу и через несколько минут вышел оттуда, неся на руках бесчувственную молодую девушку в алом плаще.

— Смотрите, — обратился он с упреком к Чарльзу. — Вы чуть не застрелили это бедное дитя!

Между тем девушка очнулась и, раскрыв свои большие черные глаза, растерянно посмотрела вокруг и зарыдала.

— Она, как и я, испанского происхождения, — сказал Альмагро, присматриваясь к ней. — Не бойся, бедное дитя! — ласково обратился он к ней. — Мы — христиане и друзья! Мы никому не дадим тебя в обиду!

— Я — тоже христианка, — ответила девушка по-испански. — О, пощадите меня!

— Где ты живешь?

— Здесь, в лесу. Моих отца и брата убили… Они там, под деревьями…

Озадаченные этим ответом Альмагро и Джек направились в указанное место и действительно нашли прикрытые листьями и сучьями два изувеченных трупа, уже начавших разлагаться.

— Это я притащила их туда, — сказала с рыданием девушка. — При помощи большого сука. Сначала — отца, а потом — брата. Чтобы сохранить их от прожорливых кондоров. Два дня назад я упала с дерева и повредила ногу, так что не могла уже ходить ни в пещеру за пищей, ни к ручью за водой. Мне предстояло умереть с голоду!

— Бедное дитя! — проговорили наши друзья и поспешили отнести раненую в хижину, где дали ей персиков и кукурузы.

Девушка с жадностью набросилась на пищу, затем попросила отнести себя через пролом в задней стене в лес. Ее пронесли вверх по скату до густых кустов, росших у подножия крутой скалы.

— Посадите меня здесь на землю! — попросила девушка.

Ее посадили. Тогда она приподняла прилегавшие к земле ветви и показала Джеку на чуть заметную тропинку, заявив мальчику, что когда он пойдет по тропинке, то вскоре найдет темный камень, за ним и находится вход в пещеру, служившую девушке кладовой. Джек последовал этому указанию и действительно вскоре оказался в пещере, где находилось несколько мешков с кукурузой.

Пока решили ничего не трогать в пещере, а вернуться на место стоянки и там обсудить положение. Само собой разумеется, раненую девушку понесли туда же, и доктор, а потом Нанни принялись ухаживать за ней. Приняв успокоительное, она крепко уснула, а наши друзья стали думать, что делать дальше.

— Знаете, — сказал Люис. — Мне кажется, не худо бы здесь остановиться! Ведь лучшего места для стоянки не найти! Хижину можно поправить и сделать не только обитаемой, но и уютной. Место здесь хорошее и, главное, не открытое, что очень важно. Вода под боком, кукурузы — вдоволь, а в реке, вероятно, водится вкусная рыба.

— Но ведь здесь рыщут свирепые индейцы, — заметила боязливо миссис Мертон. — Я, кажется, не усну спокойно от страха, что придется услышать их ужасные крики, как описывал Альмагро!

— Успокойтесь, сударыня, индейцы обыкновенно никогда не возвращаются на место своего грабежа!

Альмагро подтвердил это. Тем не менее миссис Мертон все же была против остановки здесь.

В спорах прошли почти целые сутки, а на следующий день Мария, так звали молодую испанку, рассказала свою печальную историю.

— Я уже два года как лишилась матери. Это была кроткая, нежная женщина, наставлявшая меня в христианской вере и учившая разным рукоделиям. Мирно и счастливо проходило мое детство. Сидим, бывало, под персиковыми деревьями, отец играет на гитаре, а мать поет песни далекой родины. У меня было два взрослых брата, постоянно ходивших с отцом на охоту за пумами или страусами. Иногда отец со старшим братом, забрав с собой шкуры и страусовые перья, уходили куда-то далеко и возвращались только спустя много дней, нагруженные порохом, дробью, пулями, ножами и заступами, а мне и матери приносили пестрые платки. Но к нам никогда не заглядывал никто чужой.

Однажды отец и брат Фернандо возвратились с охоты вдвоем; оказалось, они встретили каких-то путешественников, и смелый Гонзало, старший брат, вызвался проводить их за Кордильеры.

Мать была очень расстроена, и, увы, предчувствия ее оправдались. Прошли дни, недели, месяцы, а Гонзало не возвращался. Тогда отец и Фернандо отправились на поиски. Долго бродили по горам. Наконец на краю одной пропасти им попался остов мула, в котором по остаткам попоны они узнали мула брата. Вероятно, мул поскользнулся, а несчастный брат слетел в пропасть. Печальные вернулись отец и Фернандо домой.

Мать, узнав обо всем, стала чахнуть от горя, и к весне ее не стало. Весной отец, которому не хотелось оставлять меня в хижине одну, послал Фернандо отыскать останки брата, причем строго наказывал ему не возвращаться тем проходом, что южнее нас, так как он был хорошо известен индейцам. Но брат был молод и беспечен. Обыскав пропасть, на краю которой нашелся остов мула, он пошел по другим долинам и как раз тем самым южным проходом, про который ему говорил отец, спустился в пампасы. Выйдя на равнину, он вдруг заметил целый отряд индейцев, впрочем, на большом расстоянии. Вместо того, чтобы спрятаться в лесу, смелый юноша доверился быстроте своей лошади и во весь опор помчался равниной. Вернулся домой он благополучно, но не был уверен, что индейцы не выследили его.

Это известие сильно смутило отца. Он сделал тайный проход в задней стене хижины и вынес через него в незадолго открытую перед тем пещеру наши припасы. Но тяжелое предчувствие не покидало его, он действовал как-то вяло. В ночь перед тем, как мы уже должны были покинуть хижину, нас разбудил страшный вой: индейцы окружили нас. Отец только и успел отодвинуть камень от потайного хода и сказал мне, чтобы я ползком пробралась в пещеру, как наша хижина запылала. Отец с братом пообещали последовать за мной, но я уже с той поры не видела их живыми… Кругом слышались крики, стоны, мычание, блеяние и ржание наших домашних животных. Я лежала в пещере, не шевелясь… Но вот все стихло. Я выждала еще некоторое время, пока не убедилась, что враги, исполнив свое кровавое дело, действительно удалились, и, горя желанием узнать, что сталось с родными, направилась опять к хижине. Боже, что я увидела! Всюду следы полного разгрома, а в самой хижине — трупы отца и брата!.. У меня не хватало сил вырыть могилу для дорогих покойников, но мне хотелось хоть накрыть их ветвями, и вот кое-как я перетащила их в лес… В пище у меня не было недостатка, вода также находилась под боком, — я долго бы прожила в лесу, но когда ушибла ногу, мне не хватало сил сделать даже несколько шагов. Я покорилась воле Божьей, ожидая голодной смерти! Но теперь я вижу, что сам Господь привел вас ко мне, и значит Богу угодно, чтобы я жила. Да будет его святая воля!

— Скажите бедной девочке, — проговорила растроганная миссис Мертон, — что я постараюсь заменить ей мать и надеюсь видеть ее такой же веселой и здоровой, как мои дети!

В молодости горе быстро забывается: не прошло и суток, как Мария уже смеялась со своими новыми подругами и училась у них английскому…

Наши друзья пошли осматривать хижину, и, несмотря на вызываемые ею тяжелые переживания, она понравилась даже госпоже Мертон. Ее только пугала возможность нового нападения свирепых индейцев, но Альмагро заявил, что они все постараются как следует укрепить их новое жилище.

И действительно, прежде всего вокруг хижины и сада с огородом они выкопали канаву, затем с помощью найденных в пещере инструментов, наделали толстых кольев в одну сажень вышины, которыми и огородили свои владения. Такую же ограду предполагалось соорудить и вокруг корраля для животных, но на эту работу пока не хватило времени: нужно было еще заняться ремонтом хижины и оборудованием ее внутреннего устройства.

Прежде всего подправили крышу, перекрыв ее воловьими шкурами, во множестве найденными в той же пещере. Затем устроили внутри перегородки, сделав две спальни и одну общую комнату. После этого занялись сбором кукурузы; часть урожая спрятали в пещере, часть зарыли в землю, листья же и стебли, высушив хорошенько, сложили в скирды: они должны были служить кормом скоту на зимнее время.

После жатвы каждому устроили мягкую постель из свежей кукурузной соломы, покрытой мягкими шкурами и одеялами.

Несмотря на все эти занятия, мальчики успевали ежедневно ходить в лес и приносить яйца, птиц, а однажды, отправившись с Альмагро, привели случайно пойманную ими молодую дикую корову. Животное сначала брыкалось и упиралось, не хотело есть, беспокойно мычало, но через неделю все же смирилось. А еще через несколько дней у коровы родился теленок и, конечно, стал баловнем девочек.

Корова позволила себя подоить, и Нанни с торжеством устроила в пещере молочное отделение.

Наконец перебрались в хижину; и было пора, так как не только по ночам, но и днем стало тянуть с гор холодом. Мария тем временем настолько поправилась, что могла уже принимать участие в общих работах по дому; мальчики же теперь все чаще стали пропадать в лесу или у реки, охотясь или занимаясь рыбной ловлей.

Как-то они набрели на низкий темно-зеленый куст, покрытый спелыми стручками.

— Это — capsicum frutescens, чилийский перец, — проговорил Люис, рассмотрев растение, — один из самых острых и полезных для здоровья.

Они насыпали целый мешок стручков и с торжеством притащили Нанни, которая давно уже скучала по этой излюбленной английской приправе. Когда Мария заметила принесенный перец, она показала в саду такое же растение, посаженное ее отцом; таким образом перец можно было всегда иметь под рукой…

Так в работе проходило время.

День обыкновенно начинался рано, общей молитвой. Затем мужская часть колонии отправлялась в поле или сад, а женская — принималась за рукоделие: сестры Мертон учились у Марии искусству прясть и ткать тонкую шерсть лам и грубую гуанако, и скоро у них появилась материя собственного производства. Затем приходило время обеда, а вечером все гуляли, бродили по лесам, прислушиваясь к пению незнакомых птиц и собирая поздние цветы. В это время мистер Мертон обыкновенно любил беседовать с детьми о прелести и пользе уединенной жизни, отдаленной от мирских соблазнов и печалей.

Все соглашались с ним, только девушек и миссис Мертон все же угнетала мысль, как бы их убежище не открыли кровожадные враги.

— Постойте, мама, — вдруг воскликнул как-то Том, — я, кажется, нашел средство сделать наше жилище совершенно неприступным для индейцев.

— Что, ты отыскал батарею пушек, что ли? — засмеялся Джек.

— Не смейся! Глядите, доктор, — обратился Том к Люису, — я нашел в горах кактус… Смотрите, какие у него страшные шипы! Ведь если сделать изгородь из таких кактусов, ни один индеец не сможет пробраться к нам!

— Да, это дельная мысль! — заметил доктор. — Я знаю этот кактус: он страшно разрастается и становится просто неприступным из-за своих колючек! Завтра же отправимся в горы и выкопаем там как можно больше этих нужных нам растений!

Действительно на другое утро отправились в горы, но хотя и приволокли много кактусовых растений, вернулись исцарапанные острыми шипами. К счастью, сок того же кактуса, по совету Люиса, оказался целебным средством от ран. А на следующий день уже были умнее: во-первых, надели на руки рукавицы, сделанные из заячьих шкурок, во-вторых, захватили с собой мула и лошадь и, с их помощью, сразу притащили целый воз растений. Еще одна-две поездки — и кактусов оказалось вполне достаточно для изгороди. Оставалось только рассадить их вокруг изгороди. Это была не легкая работа и подвигалась она крайне медленно, однако недели за три и с ней справились. Теперь вся околица и даже корраль со скотом были обнесены двойным рядом кактусов, за исключением узкого прохода, который они собирались перекрыть воротами. Растения были всего фута по четыре высоты, но они так быстро растут, что наши друзья рассчитывали в скором времени иметь изгородь высотой в двенадцать-четырнадцать футов.

После этого занялись воротами; их изготовили из росшего в горах кедра — pino Alerse, прочной и прекрасно раскалывающейся породы. Выбрав дерево футов в сто высотой, его срубили, обрубили ветви и распилили на колоды футов по девять длиной. Из колод наделали досок, а потом сколотили крепкие, толстые ворота, которые и привесили на кожаных петлях.

Покончив с делами по дому, опять принялись за охоту, чтобы наготовить запасов на зиму.

Однажды, выехав с арканами, шарами и ружьями, — впрочем, ехали-то только Люис и Альмагро на муле и лошади, а остальная компания шла пешком, — спустились через лес в степь и здесь заметили целый табун диких лошадей. У мальчиков загорелись глаза при виде этих превосходных скакунов. Джек не мог удержаться от искушения и, подобравшись к одной молоденькой лошадке, ловко запутал ей шарами задние ноги и повалил ее.

— Экий ты счастливец, Джек, — воскликнул Чарльз. — У тебя будет собственная лошадь.

Джек накинул на голову пленницы свой плащ, и та, оказавшись в темноте, перестала биться, только дрожала всем телом. Тогда ей набросили на шею аркан, веревками спутали ноги и только тогда освободили от шаров. Тем временем Альмагро, погнавшись на своем муле, поймал другого скакуна и, мигом сняв узду с Нигера, силой сунул удила в рот этого скакуна, затем сам вскочил ему на спину. Почувствовав непривычную тяжесть, животное стало брыкаться, вставать на дыбы, затем бешено помчалось вперед, стараясь сбросить всадника; но тот сидел крепко. Наконец, вся в мыле, дикая лошадь покорилась и позволила управлять собой. В это время табун уже разбежался во все стороны и едва не увлек за собой домашнюю лошадь и мула; с большим трудом их удержали от желания присоединиться к компании диких лошадей.

Добычу с торжеством повели домой.

— Я назову свою пленницу «Злюкой»! — сказал Джек. — Она вполне заслуживает этого названия. А как, Альмагро, вы окрестите своего скакуна?

— Это будет зависеть от желания моего благородного спасителя, доктора Люиса, которому я подарю этого превосходного скакуна, когда усмирю и выезжу его, — скромно ответил гаучо.

Люис был очень тронут такой признательностью Альмагро; он искренне привязался к этому доброму, честному и заботливому человеку.

— Назовите, Люис, свой подарок «Памперо»! — предложила Матильда. — Это будет вполне подходящая кличка.

— Слушаюсь, сударыня! — комически раскланиваясь, ответил Люис. — Ну, а теперь, господа, запрем своих пленников в корраль, подержим их немного без пищи. Это будет первым шагом к их укрощению; дальнейшее же воспитание будет уже зависеть от терпения и силы воли укротителей.

Охотники последовали совету доктора, а потом вернулись в пампасы продолжать прерванную охоту. Им недолго пришлось ждать: почти у самой опушки леса они наткнулись на стадо рогатого скота. Альмагро и Люис немедленно поскакали к стаду, которое с испуганным мычанием побежало в разные стороны.

Одна корова с маленьким теленком очутилась совсем близко от Джека. Он воспользовался случаем и, метнув шары, ловко свалил ими теленка, мать же его, услышав жалобное мычание, остановилась и повернула к нему. Но в это время из чащи вдруг выскочила огромная пума; одним прыжком она оказалась возле спутанного теленка, моментально свернула ему голову и, закинув себе на спину, побежала обратно в лес, унося вместе с теленком и шары. К счастью, поблизости стоял Чарльз; он прицелился — и хищник с раздробленной головой покатился на землю, ужасно рыча. Через минуту пума затихла и уже не шевелилась.

На выстрел подошли и другие охотники, которые тем временем свалили огромного быка.

В этот день добычи было достаточно, и потому решили вернуться домой. На Нигера взвалили тушу убитого быка, корову взяли на аркан, теленка подобрали, а с пумы сняли шкуру, оставив тушу на съедение коршунам.

Охотники вернулись домой, где восхищенной Нанни передали вторую корову.

Хозяйство наших друзей постепенно разрасталось; жилище их превратилось в колонию. Поэтому нужно было как-нибудь окрестить его. После долгих рассуждении пришли к общему согласию, решив дать молодой колонии название Esperanza (Надежда).

Приняв это торжественное название, приступили к дальнейшему расширению Эсперансы, пристроив кухню, о чем давно уже мечтала Нанни.

Для этого за хижиной устроили палисадник из кольев, переплели его древесными ветвями, густо обмазали с обеих сторон глиной — и стены были готовы. Затем Альмагро смастерил крышу, оставив отверстие для дыма, и через две недели это уже была просторная, сухая комната. В ней устроили очаг, где Нанни искусно готовила. Молодые люди, со своей стороны, помогали ей кто чем мог: толкли кукурузную муку, сбивали масло…

Между тем пойманные лошади были совсем укрощены, на них уже можно было выезжать, и теперь на охоту колонисты отправлялись верхами: Чарльз — на Нигере, Альмагро — на муле, а Люис и Джек — на новых лошадях.

Однажды вся эта компания поехала в лес прямо на восток, откуда спустилась в степь значительно южнее того места, где прошлый раз охота была такой удачной.

Утро было свежее, в воздухе стоял живительный смолистый запах сосен. Солнце весело сияло на побледневшей листве и на далеких горных вершинах. Довольно долго наши охотники ехали, а увидели только трусливого агути, торопливо шмыгнувшего в траве, да одинокого сторожевого гуанако, готового в любой момент предупредить стадо об опасности.

— Смотрите-ка, Альмагро! — воскликнул вдруг Джек, глядя в траву поблизости. — Какие огромные яйца! Наверное, где-то рядом страусиное гнездо!

— Без сомнения, — ответил гуачо. — Но эти яйца не насиживаются, а берегутся, как уверяют, на пищу молодым птенцам. Спрячемся за деревья и посмотрим! Ага, видите, какой красавец идет сюда, и птенцы с ним! Готовьте шары! Мы непременно поймаем двух-трех!

Все с громкими криками выскочили из засады. Гигантская птица сначала как будто растерялась, затем с громким шипением быстрее ветра кинулась бежать, сопровождаемая птенцами.

Однако Чарльзу с Джеком все-таки удалось поймать пару птенцов; Альмагро тут же подрезал им крылья, затем им развязали ноги и, накинув на шею арканы, с триумфом потащили домой. По дороге удалось поймать еще и дикого коня; наконец охотникам встретился дозревший лен, с которого Люис посоветовал собрать семена: изобретательный доктор предполагал разводить его для пряжи.

На веселый голос Джека, во все горло распевавшего какой-то веселый марш, высыпала вся колония и с изумлением стала рассматривать охотничьи трофеи. Чарльз галантно преподнес своего страусенка Мери, а Джек — Марии, обещая построить для пленников будку. В свою очередь, девочки похвастались находками, которые они сделали в большом сундуке, захваченном еще из Англии: оказалось, все и забыли, что отправляясь в Америку, госпожа Мертон, по совету хозяйственной Нанни, положила в сундук, кроме всего прочего, еще и семена всевозможных садовых и огородных растений; тут были лук, бобы, репа, резеда, левкой и многое другое.

Решено было следующей же весной посадить эти семена, а пока, до наступления холодов, занялись более неотложными работами. Прежде всего поставили в коррале сараи со стойлами для коров, лам и лошадей. Затем приступили к постройке часовни, сажени в четыре длиной, которая, конечно, тоже была сделана в виде мазанки, но с каменным полом, покрытым циновками из кукурузных стеблей; последняя работа, а также шитье из шкур коров для часовни, понятно, легли на попечение девочек. Скоро место для молитв было торжественно освящено мистером Мертоном, и с тех пор каждое утро сюда стали сходиться все.

Молодые страусы привыкли в неволе и после выпаса на лугу сами возвращались в свою будку. Что с ними делать дальше, еще не решили. Конечно, в будущем они могли давать и перья, и яйца; пока же яйца добывались только на охоте. Обычно они шли на завтрак, а распиленные скорлупы использовались как тарелки и чашки.

Наступали уже ненастные дни; снег валил иногда густыми хлопьями; поднималась метель. Как приятно было нашим колонистам сидеть в это время за крепкими стенами, вокруг веселого огня.

За разнообразными работами время шло незаметно, был уже самый разгар зимы, то есть месяц июль. В кладовой колонии было много припасено сушеного мяса, а также кукурузы; вдоволь было и молока. Эта провизия пополнялась после каждой поездки на охоту то зайцами, то гуанако или вигонью. Однажды, в одну из своих обычных поездок, охотники набрели на далекое озеро, по берегам которого лежало много выкристаллизовавшейся на солнце соли. Колонисты тут же поспешили набить мешки этой драгоценной провизией, за что получили от Нанни особую благодарность.

Другой раз охотники натолкнулись на пятнистого хищника пампасов — ягуара и уложили его метким выстрелом.

Наконец, до наступления половодья, когда река должна была стать непреодолимой преградой, решено было отправиться еще в одну поездку, чтобы привезти высоких, похожих на бамбук растений, которые охотники заметили в одном месте. По их мнению, эти растения прекрасно могли идти на стены зданий. Заодно предполагалось захватить и побольше соли.

Ранним морозным утром охотники выехали, вскоре они нарезали целые охапки растений, наложили на них глыб соли и только было запрягли в эту махину Нигера и мула, чтобы отправиться домой, как Джек, залезший на дерево за голубиным гнездом, кубарем скатился с него и бледный, запыхавшийся сообщил, что увидел людей.

— Эти люди могут быть только индейцами, — заметил Люис. — Однако прежде, чем предпринять что-либо, нужно определить численность врагов. Пожалуйста, Альмагро, взгляните-ка вы!

Тот с готовностью полез на дерево, но тут же вернулся с выражением крайнего изумления на лице.

— Представьте себе: это — не индейцы! Я заметил у них повозки, запряженные лошадьми!

— Кто бы это был? — с недоумением спрашивали друг друга охотники. Между тем через несколько минут уже можно было различить, что ехали две длинных крытых повозки; одну везла лошадь, другую — мул. Животных вели под уздцы двое мужчин.

Наши друзья сели на лошадей и рысью подъехали к незнакомцам.

— О, слава тебе, Господи, — воскликнул по-английски один незнакомец, бледный, исхудалый человек. — Если вы — христиане, то не дадите нам погибнуть!

— Мы сделаем все, что в наших силах, — с участием ответил Люис. — Но кто вы и откуда?

Тут подошел и другой незнакомец, статный, красивый мужчина.

— Мы родственники. Меня зовут Вильям Дуглас, а это мой свояк Генри Керризерс. В повозках наши жены, одна — с младенцем, а сзади идет слуга, Джон Армстронг. Вот и вся наша компания. Мы выехали из Буэнос-Айреса в Чили месяца три назад, чтобы перейти Анды до снегов. В Чили же мы думали разрабатывать рудники. Но по дороге нас ограбили проводники; мы заблудились в этих бесконечных пампасах и теперь почти умираем от голода. Еще один день — и наши животные пали бы от истощения, а нам грозила бы верная смерть. Но Господь сжалился над нами, послав вас!

— Ну, видите, Генри, — вмешалась в разговор маленькая миловидная женщина, вылезая из повозки. — Я говорила, что не нужно отчаиваться! Идите-ка теперь к жене да уговорите ее перестать хныкать; да, кстати, и животным нашим нужно дать отдохнуть, а тем временем я переговорю с этими добрыми господами!

Распорядившись таким образом, госпожа Дуглас представилась охотникам и сказала:

— Сейчас вы увидите мою сестру, будьте снисходительны к ней. Бедная Элиза, и без того нервная и болезненная, сейчас просто с ума сходит от невзгод.

Люис прервал словоохотливую женщину и предложил свои услуги в качестве врача. Керризерс от души поблагодарил и повел его к повозке.

Внутри повозка была довольно мило убрана, на тюфяке в углу лежала молодая и хорошенькая женщина, возле которой стояла колыбелька, а в ней спало крошечное дитя. После первых разговоров Люис спросил, как путешественники дошли до столь печального положения.

Мистер Керризерс рассказал историю их странствований.

«Ровно три месяца тому назад мы, — начал он, — выехали из Буэнос-Айреса на двух повозках и шести фурах с четырьмя проводниками. Кроме того с нами отправилось на лошадях и мулах двенадцать рудокопов, приехавших из Англии.

Мы продвигались медленно, так как здоровье жены не позволяло делать больших переходов. А недели через три вынуждены были и совсем остановиться в убогой хижине гаучо; тут родилась девочка — наша дочь. Пока не поправится мать, нечего было и думать о продолжении путешествия. Между тем она поправлялась медленно, а припасов в этом диком месте было все труднее доставать на такую большую компанию. И вот мы решили отправить рудокопов вперед с тремя фурами и двумя проводниками, а с остальными — выехать после, когда позволит состояние жены. Вдруг оставшиеся проводники стали угрюмы и грубы; ворчали о задержке, твердили, что так нам вообще не перебраться до наступления зимы через Анды. Мы с Вильямом стали не на шутку опасаться их и решили на следующей же станции взять новых проводников. Вероятно, негодяи догадались о нашем намерении и стали вести нас в обход жилых мест. Нам приходилось уже останавливаться на бивуаках, оставляя сторожем только верного пса Уэллеса, в бдительности которого мы не сомневались, хотя он и привязался к одному проводнику, постоянно прикармливавшему собаку, так что та бегала за ним, особенно когда проводники отправлялись на охоту. Как-то оба проводника пошли охотиться и притащили молодую корову. Но Уэллеса почему-то не было с ними; они объяснили, что собака отстала от них. Нам было очень жаль своего пса.

Мы побранили проводников и категорически заявили, что если на следующий же день они не приведут нас в обитаемую местность, мы прогоним их. Они обещали выполнить наше требование. Поверив этому обещанию, мы заснули раньше обычного. И вдруг меня разбудил крик Джона, спавшего вместе с нами в одной повозке; он вышел, чтобы поднять проводников, спавших в третьей повозке с погонщиками. На крик Джона мы с Вильямом кинулись к повозке и, заглянув в нее, с ужасом увидели там трупы зарезанных погонщиков. Злодеи, убив погонщиков, забрали у нас все ценное, между прочим, и сундук с деньгами, затем сели на наших лучших лошадей и удрали, оставив нам пару измученных лошадей и пару плохих мулов.

Ошеломленные обрушившимся на нас несчастьем, мы не знали, что делать. К счастью, за нас распорядилась энергичная миссис Дуглас. Мы выбрали из поклажи самое необходимое, остальное оставили на месте, заколотив в одной повозке и прибив к ней объявление, что все, находящееся тут, принадлежит таким-то, и, если будет доставлено в Сантьяго, за него будет выдано вознаграждение. После этого, похоронив невинно убитых погонщиков и помолившись за их души, мы отправились в путь, но без проводников, без компаса, и долго блуждали наугад… Страшно подумать, что было бы с нами, не натолкнись мы на вас!»

— Поверьте, мы с радостью предложим вам пищу и кров, а вашим дамам женское общество; только не взыщите на незатейливость стола и помещения! — ответил Люис.

— Как я рада опять оказаться в порядочном обществе! — с живостью проговорила госпожа Керризерс. — Мне так хочется общества молодежи, балов.

— Ну, извините, сударыня, — засмеялся Люис. — Этого-то мы не сможем предложить!

На лице госпожи Керризерс мелькнула тень неудовольствия. Но делать было нечего, — и она покорно опять улеглась в своей повозке, в которую припрягли Нигера; мула же Альмагро запрягли в другую повозку, — и все общество, оставив охапки бамбуковидного растения и забрав только соль, бодро тронулось в путь.

Приезжие были очарованы красивой долиной, выбранной их новыми друзьями, и удивлялись плотности и высоте кактусового забора. У ворот, которые всегда были на запоре в отсутствие мужчин, Джек пронзительно свистнул; в следующую минуту сестры выбежали навстречу. Трудно описать замешательство молодых девушек при виде незнакомых лиц! А когда вышла из повозки госпожа Керризерс, они невольно были поражены ее красотой и изяществом. Мери же особенно восхитила малютка, и она тут же попросила у матери позволения понянчиться с нею.

— Ах, пожалуйста, я буду очень рада! — вздохнула молодая мать. И добавила: — Знаете, я совершенно не приучена к черной работе! Мое здоровье и так расстроилось. Вы же, по-видимому, молоды и сильны, да и по своему положению, вероятно, привыкли работать!

— Помилуй, Элиза, — перебил ее муж. — Эти барышни воспитаны, как и ты, и только задержались волей судьбы в этой пустыне, они вынуждены были взяться за труд, равно необычный для них, как и для тебя!

— Нет, мы все здесь полюбили работу! — заметила Мери. — А нянчиться с этой малюткой — не работа, а одно удовольствие! — и она направилась домой, нежно прижимая к себе крошку.

— Посмотрите-ка, мама, кого нам Бог послал! — воскликнула она, показывая малютку матери.

— Господи, — изумилась Нанни. — Где вы взяли этого подкидыша?

— Он не подкидыш, у него есть и папа и мама! Да вот и они!

В это время в общую комнату уже входили охотники с гостями.

— О Генри! Я думала, мы приехали к цивилизованным людям! — капризно воскликнула госпожа Керризерс, окинув взглядом убогую обстановку хижины. — Я умру в этой лачуге!

Муж вполголоса стал стыдить свою сумасбродную подругу; со своей стороны, и сестра, госпожа Дуглас, сделала ей резкий выговор за ее невежливость.

Мало-помалу все уладилось, и хозяева уселись вместе с проголодавшимися гостями за стол, уставленный старательной Нанни всем, что она только могла приготовить.

За обедом разговорились. Колонисты заявили гостям, что нечего и думать о переходе в это время года через горы. Придется поселиться здесь.

— Но я умру в этой трущобе! — капризничала Керризерс.

— Не умрете, а поправитесь только, — успокаивающе сказала миссис Мертон. — Я сама была когда-то беспомощным, ни на что не годным созданием и только целыми днями валялась на диване. А теперь чувствую себя здоровой и стыжусь себя прежней!

Так и решили — остаться по крайней мере до весны.

На следующий день энергичная миссис Дуглас уже была вся в хлопотах. Она давала советы, помогала девушкам и Нанни; велела принести случайно уцелевшую у них мукомолку, на которой и предложила молоть кукурузу, показала, как разнообразить стол, выложила свои припасы, между прочим, чай, сахар и шоколад, которые давно вышли у наших друзей; словом, старалась позаботиться обо всех.

Тем временем мужчины составляли план нового дома для поселения прибывших. У гостей оказались в повозках и инструменты, и гвозди, поэтому решили построить новое жилище в более значительных размерах, чем позволяли раньше средства. Входная дверь должна была вести в зал и вместе столовую, по бокам ее планировались, с одной стороны, дамская комната, с другой — мужская. За этими комнатами — спальни, а задней частью столовая должна была примыкать к кухне, царству Нанни и Джона.

Вдоль фасада предполагалось устроить палисадник, увитый вьющимися растениями, которыми изобиловали леса, а перед самым домом госпожа Дуглас уже задумала развести цветник: она захватила в путешествие вместе с огородными и цветочные семена.

Но прежде всех работ решили исполнить христианский долг — окрестить малютку. По желанию матери, ее назвали Цецилией. Обряд был торжественно исполнен мистером Мертоном в его часовне.

Наступили настоящие холода, ночью доходившие до морозов; днем же часто шли проливные дожди. Об охоте в это время нечего было и думать; и тем усерднее наши колонисты принялись за внутреннее убранство нового дома, который через месяц был уже совершенно готов и покрыт соломенной крышей. В кабинете и дамской комнате проделали два маленьких окна со стеклянными рамами, вынутыми из повозок. Посередине общей залы поставили маленькую железную печку, — и она отлично согревала комнату, без того неприятного дыма, который представлял большое неудобство в доме Мертонов; затем мистер Дуглас и Джон, оба отличные столяры, с помощью мальчиков сделали столы, шкафы, стулья, набив стулья волосом и шкурами. Такие же шкуры, натянутые на четырех ножках, служили вместо кроватей. Вообще мебель была гораздо лучше тех грубых изделий, какими обставили свое жилище первые колонисты, при своих скудных средствах и малом умении. В кабинете повесили полки, на которых расставили целую библиотеку, состоявшую из сочинений по минералогии, механике и инженерному делу, принадлежащих Дугласу, и книг по естествознанию и философии, — это уже была собственность Керризерса. В дамской комнате поставили кушетку с подушками, мебель из повозки, повесили несколько полок, на которых разместились книги госпожи Керризерс, сплошь английские и французские романы, а также и библиотека ее сестры, состоящая всего из шести книг — огромной Библии, молитвенника, Шекспира, Истории Англии Юма, поваренной книги и книги по садоводству.

Наконец, все было закончено, — и в одно ясное утро маленькая община собралась в новом доме отпраздновать новоселье. По этому случаю был приготовлен небывалый завтрак: чай с сахаром, сладкое печенье, пирог с голубями и настоящее сливочное масло, сбитое в маленькой маслобойке, которую привезла госпожа Дуглас. Даже обычно хмурая госпожа Керризерс на этот раз смилостивилась и выглядела довольной, а после завтрака еще и развлекла компанию игрой на гитаре, приведя всех в восхищение, особенно девушек. Общая радость увеличилась от свечей, которые сделала к новоселью та же энергичная госпожа Дуглас из скопленного в колонии сала. Конечно, эти самодельные свечи были далеко не изящны, но все-таки неизмеримо лучше жалкой дымной лампы, сделанной из скорлупы страусиного яйца.

Мирная, трудолюбивая жизнь в колонии так понравилась гостям, что многие из них подумывали было и совсем остаться здесь, но миссис Керризерс горячо запротестовала.

— Чтобы я осталась в таком месте, где нельзя никуда сходить, где нет ни лавок, ни людей, — говорила она, — да ни за что! К тому же, зачем я брала с собой из Англии столько бальных платьев, если не придется бывать ни в концертах, ни на балах?

Эти бальные платья перевесили все, — и гости решили переждать только зиму в Эсперансе, а с весной перебраться через Анды.

Пока же, покончив с работами, все предались тем развлечениям, которые возможны в такой глуши. В основном это была охота и прогулки верхом, в которых иногда принимали участие и дамы. Джон, владевший ремеслом шорника, сделал для дам хорошие седла, обтянутые шкурами, — и вот Росянка (так переименовали Злюку), Нигер и мул с примерной покорностью повиновались дамским рукам.

Поскольку вода в реке стояла высоко, и вброд переходить ее было опасно, мужчины отправились однажды вдоль по берегу, чтобы как можно дальше исследовать ее путь. Перерезав всю долину, река извивалась вдоль подошвы гор на юг, потом, пробежав ущелье, впадала в большую реку, разливавшуюся по пампасам.

Мистер Дуглас по дороге указал своим юным друзьям на жирный чернозем по берегу реки и советовал засеять эти участки хлебными злаками.

— Вы ведь знаете, — говорил он, — что эта девственная почва — неистощимый клад для трудолюбивого земледельца. А поговорка недаром гласит: «кто разрабатывает медную руду, тот непременно разбогатеет; кто станет разрабатывать серебряную руду, тот, может быть, разбогатеет, а кто разрабатывает золотые прииски, наверняка разорится». Поэтому если наши мечты на счет добывания золота разлетятся, как дым, мы вернемся в Эсперансу и вместе с вами будем трудиться на этой благодатной почве!

Охотники проследовали берегом реки до слияния ее с большой рекой и здесь встретили целое стадо быков, затем табун лошадей. Им удалось заарканить двух лошадей и убить двух молодых быков. С богатой добычей они весело вернулись домой.

— Отчего бы вам, доктор, не выстроить мост через реку? — спросил Керризерс Люиса. — Ведь это будет для вас гораздо удобнее!

— Без сомнения! — ответил тот. — Но вы забываете, что мостом прежде всего воспользовались бы бродящие кругом шайки индейцев. А это для нас весьма нежелательно!..

Между тем погода стала улучшаться; пользуясь этим, молодежь принялась за хлебопашество и садоводство. За околицей обнесли забором несколько участков, вспахали, за неимением сохи или плуга, огромной бычьей костью и засеяли картофелем, маисом и пшеницей, затем занялись огородом, приготовили несколько гряд, удобрили их и посадили бобы, горох, лук, репу, морковь, капусту и другие овощи. Не забыли посадить и цветы, между прочими и любимый Марией Flor de Muerte («цветок смерти»), как зовут в Южной Америке обыкновенные ноготки. Альмагро объяснил, что, по поверью индейцев, это мрачное название было дано цветку потому, что он якобы вырос из крови туземцев, убитых испанскими завоевателями. Впоследствии это название приняли и сами испанцы.

Однако среди общих веселых трудов зоркий глаз миссис Дуглас в течение уже нескольких дней стал примечать на лице Альмагро какую-то странную задумчивость. Она заметила и то, что у него с Люисом часто происходили какие-то секретные совещания.

Энергичная, не любящая тайн натура госпожи Дуглас не выдержала, — и однажды она решительно потребовала у доктора, чтобы тот посвятил ее в их тайны.

Люис не стал отпираться и сообщил, что несколько дней тому назад, когда Альмагро ходил в пампасы через недавно открытое ущелье, он заметил на берегу реки след вереницы коней, со следом волочившегося сбоку копья, — верный признак, что тут проходили индейцы. Он уверен, что зоркие глаза хищников заметили колонию и полагает, что нужно готовиться к защите. Впрочем, раньше времени женщин нечего тревожить! — закончил доктор.

Госпожа Дуглас со своей стороны вполне одобрила его заботы о безопасности, но сказала, что мужчин и юношей все-таки непременно следует посвятить в тайну; затем предложила устроить ночное дежурство, так как индейцы обычно нападают ночью.

— Это уже сделано, — ответил Люис. — Последние ночи я, Джон и Альмагро попеременно дежурим на террасе, откуда можно обозревать окрестности Эсперансы, скрывшись при этом за кактусовыми зарослями. Но пока ничего подозрительного не замечено.

Между тем подошли и приглашенные на совещание мужчины. Известие о следах индейцев всех сильно смутило, только воинственно настроенная молодежь сразу выразила желание сразиться с врагом.

— Уж мы их уважим! — говорил пылкий Джек. — Благо, теперь у нас и пороха, и пуль вдоволь! Ведь нас теперь целый отряд. Вот только нужно, как водится, избрать главнокомандующего!

Все засмеялись, однако одобрили предложение Джека и единодушно облекли этим почетным званием доктора Люиса.

Тот, поблагодарив за честь, счел нужным сказать несколько слов собравшимся:

— Храбрые мои воины! Будем смелы, тверды, единодушны и, по возможности, не станем напрасно проливать кровь врагов: хоть они и язычники, но все-таки — наши братья. Пусть нашим девизом будет «Согласие и дисциплина».

Спич приветствовали восторженными криками, а когда все смолкли, Люис, уже всерьез, предложил прежде всего запастись водой, памятуя обычай индейцев поджигать строения.

С этой целью Джон наделал ведер из шкур, затем на площадку для обзора местности, устроенную Альмагро на крыше, поставили бочки с водой, а в каждую бочку вставили длинный гибкий кожаный рукав, из которого, держа его наклонно, можно было лить воду не только на забор, но и дальше, за пределы двора.

— Жаль только, что вода от нас не близко, а ее потребуется немало! — заметил озабоченно Люис.

— Постойте, — вмешался мистер Дуглас, — по моим наблюдениям, в одном месте близ корраля должен быть подземный ключ. Я сейчас проверю это!

С этими словами он пошел в кабинет и вернулся оттуда с длинным железным прутом в руках. Прут этот он воткнул в указанном месте, — и, к изумлению присутствующих, из отверстия брызнул фонтан воды.

— Отлично! — воскликнул Люис. — Теперь давайте копать колодезь!

Копать пришлось всего на глубину шести футов, так как вода оказалась очень близко к поверхности земли. После этого вырытое отверстие еще до ночи наполнили камнем, и вода поднялась в нем на четыре фута.

Водоснабжение защитников «крепости» было обеспечено.

Эта ночь прошла спокойно. Ничто не нарушало мирного сна колонистов.

На следующую вызвалась нести караул и миссис Дуглас, с которой разделила компанию Мария, так как ей тоже доверили великую тайну ожидаемого нападения врагов. Закутавшись в теплые плащи, они уселись на подушках, принесенных на площадку, и, пока госпожа Дуглас рассуждала вслух о разных воинственных планах, Мария, наделенная мечтательностью, задумчиво устремила взоры в искрившееся звездами небо. Вдруг, переведя свой взгляд в сумрак, окутывавший окрестности колонии, она вскочила и взволнованно схватила госпожу Дуглас за руку.

— Что с тобой, дитя мое? — изумилась та.

— Смотрите, смотрите! — с ужасом проговорила девушка. — Там, вдали — огонек. Это факелы убийц! Мы погибли!

Миссис Дуглас, вглядевшись пристальнее, действительно, различила вдали мерцавшие огоньки и поспешила сойти вниз, чтобы разбудить «гарнизон» колонии.

В одну минуту все были на ногах; ружья заряжены, посты расставлены. Миссис Дуглас как можно мягче и осторожнее оповестила об опасности дам, а Мария по-прежнему оставалась на крыше и оттуда сообщала о своих наблюдениях.

Вскоре послышался конский топот, и в свете факелов она насчитала двенадцать-пятнадцать всадников. Это были рослые, смуглые фигуры, с длинными волосами, в обычных плащах-пончо на плечах. Впереди скакал вождь, от других его отличали длинные страусиные перья.

Еще минута, и последние сомнения исчезли, так как раздался пронзительный вой, каким эти разбойники извещают о своем нападении. Мария, продолжая наблюдать с вышки, заявила, что, объехав кругом ограды, дикари нашли ворота и попытались было выломать их, но, не преуспев в этом, отошли назад и заговорили о чем-то между собой; вдруг снова раздался их вой и вслед за тем отрывистый вой собаки.

— Боже, да ведь этой наш Уэллес! — с изумлением воскликнула госпожа Дуглас и, выбежав из дому, стала громко звать: «Уэллес, Уэллес!»

Собака, по-видимому, узнала голос, так как лай ее стал еще громче; с ее лаем смешивались дикие голоса, как бы науськивая ее, и вдруг одним гигантским прыжком собака перепрыгнула через ограду и оказалась у ног госпожи Дуглас. Невозможно описать восторг верного пса: он бегал большими кругами, визжал от радости, всячески ластился к хозяевам, потом, поняв своим чутьем, какие отношения существуют между ними и другими, незнакомыми ему людьми, и тем тоже продемонстрировал свое дружелюбие.

А индейцы в это время, видимо, недоумевали, почему они слышат радостный визг собаки, тогда как от нее ждали другого — что она перепугает и перекусает их врагов.

Они опять постояли в раздумье, посоветовались, затем, набрав больших камней, приготовились вышибить ими ворота. Однако как раз против места их нападения засели колонисты и, просунув сквозь колючую ограду дула ружей, сделали залп. Стреляли не целясь; тем не менее, по наблюдению Марии, двое врагов упали и лишь с помощью других смогли добраться к лошадям.

Ожесточенные сопротивлением, дикари прибегли к обычной своей тактике; набрали смолистых веток, зажгли их и стали бросать на изгородь. Та затрещала, закурилась. Но вовремя направленная струя воды потушила пожар. Видя и здесь неудачу, дикари с яростью кинулись на изгородь со своими длинными кольями и стали рубить и колоть ее… Но в это время осажденные сделали по ним еще пару залпов и свалили вождя и еще трех воинов.

Этого было достаточно: подхватив раненых, разбойники вскочили на лошадей и быстро исчезли.

Тогда только колонисты решили оставить свои посты и войти в дом, где застали госпожу Керризерс в припадке истерики. Правда, доктор Люис живо прекратил его, вылив на больную полную чашу холодной воды, но это вызвало уже взрыв негодования и слез.

— Ради Бога, Генри, — кричала она, — увези меня скорее отсюда! Я не могу оставаться в этой трущобе, где никто не имеет ко мне сострадания! Надоела мне эта нищая, каторжная жизнь! Едем завтра же!

Бедному мужу долго пришлось уговаривать свою взбалмошную супругу. В этом приятном занятии его так все и оставили и направились в столовую, где уже хлопотала Нанни, уставляя стол всевозможной снедью. На этот раз обычно придирчивая служанка была сама ласковость и предупредительность. Даже Уэллес получил от нее обильное угощение, на которое изголодавшийся пес набросился с жадностью; затем его отвели к главному входу и там привязали.

Наконец все улеглись отдохнуть после этой страшной ночи, а рано утром Альмагро и Люис поднялись на вышку, чтобы посмотреть, все ли спокойно в окрестностях. Вдруг зоркий глаз гаучо заметил вблизи главного входа какую-то двигающуюся темную массу. Позвав мистера Дугласа, они с оружием в руках спустились вниз и осторожно вышли за ограду. Оказалось, что это лежала раненая лошадь одного из врагов. Люис осмотрел ее раны и нашел их не очень опасными; тогда он сходил за медикаментами и заботливо перевязал раны. Лошадь, точно понимая, что ей хотят добра, терпеливо все переносила. Затем доктор дал ей какого-то лекарства, благодаря чему она, хоть и с трудом, смогла встать; ее отвели в корраль.

Это была великолепная лошадь, и по ее убранству и длинному изящно украшенному копью, лежавшему рядом, можно было судить, что она принадлежала вождю племени. Уздечка была украшена серебром, белый кожаный чепрак оторочен серебряной бахромой, седлом была наброшенная поверх шкура ягуара. Видимо, только страх перед огнестрельным оружием смог заставить дикарей бросить такие драгоценные украшения.

Пока наши друзья рассматривали все это, Альмагро вдруг болезненно вскрикнул. Все обернулись к нему. Бледный, дрожащий, он указал им на угол чепрака, где виднелись вышитые серебром буквы Z de V, и едва сумел произнести:

— Боже великий! Да ведь это работа моей ненаглядной Зары! Значит, она еще жива. Но где же искать ее, где?

Все наперебой старались утешить бедного отца, говоря, что если Бог спас жизнь его дочери, то он же, без сомнения, и возвратит ее отцу. Однако много понадобилось времени, чтобы успокоиться взволнованному гаучо.

Между тем об индейцах не было ни слуху, ни духу. Общее мнение было таково, что, получив хороший урок, они надолго забудут дорогу к Эсперансе. Однако наши друзья не забывали о предосторожности.

Время шло. Долина уже оделась зеленым весенним убором. Река еще больше вздулась от таявшего в горах снега, и через нее не было ни прохода, ни проезда; но зато наши друзья ежедневно закидывали в нее сети и вытаскивали их полными.

Все шло хорошо, если бы не мысль о предстоящей разлуке. Наши колонисты успели за зиму так сжиться друг с другом, что расставаться было тяжело. Но больше всего плакала Мери, боясь лишиться крошки Цецилии, к которой она успела горячо привязаться.

— Да чего вы плачете! — проговорила беспечная мать. — Сделайте милость — оставьте ее у себя, если она так нравится вам. Куда я денусь с нею в дороге?!

По лицу ее мужа видно было, как его огорчило такое бессердечное отношение. Но и миссис Дуглас стала уговаривать оставить Цецилию, чтобы не подвергать ее опасностям дороги.

— Кроме того, — говорила она, — это будет для нас повод возвратиться сюда, чтобы поблагодарить наших гостеприимных хозяев.

— Ну, уж нет, благодарю покорно — возвращаться в эту дыру! — досадливо заметила легкомысленная женщина. — Пусть один Генри поедет за Цецилией и привезет ее мне!

Итак, решено было оставить малютку в Эсперансе. Миссис Керризерс стала было соблазнять прелестями городской жизни Матильду и Чарльза, но те наотрез отказались. Тогда услужливый Альмагро вызвался проводить путешественников, чтобы помочь им избежать опасностей трудной и вдобавок совершенно незнакомой дороги.

Начались сборы в дорогу. Нанни приготовила большие кожаные мешки, набив их солониной, сушеным мясом, маисовыми лепешками и соленым маслом. Водой запасаться не стоило, так как ее всегда много в горах. Книги и инструменты Дугласа решено было пока оставить в Эсперансе, равно как и значительную часть белья и мебели, которыми госпожа Дуглас просила Мертонов распоряжаться как своими собственными. Но зато миссис Керризерс забрала с собой все чемоданы, ящики с платьями, тюфяки, подушки, так что в общем все-таки поклажи набралось порядочно; ее нагрузили на Нигера и мула Альмагро. Для дам и Керризерса отдали пару мулов и лошадь, а мистеру Дугласу, Альмагро и Джону Мертоны дали лошадей из своего корраля.

И вот пришел день разлуки. Даже легкомысленная миссис Керризерс была тронута: она горько плакала, говоря, что путешествие убьет ее, что она никогда не увидит своего ребенка, и последней ее просьбой было, чтобы Цецилию учили музыке, для чего она и оставила Матильде свою гитару.

Повозку поставили на колеса, чтобы уезжающие сестры могли хоть день пользоваться ею, Джек сел за кучера, а остальные обитатели Эсперансы поехали провожать верхами. Было чудное весеннее утро, когда перешли бурную еще реку и спустились в пампасы, направляясь к северу. Проехали пятнадцать миль. Здесь решено было расстаться; дамы пересели на мулов. Настала тяжелая минута расставания.

С грустью молодежь повернула домой: Чарльз и Люис ехали верхами, Том и Джек — в повозке. По дороге им попалось страусиное гнездо; кроме того, шарами убили несколько попугаев, а одного зеленого красавца с красными перьями захватили живьем.

Вдруг Люис, осматривая в подзорную трубу окрестности, воскликнул:

— Индейцы! Скорей бросайте повозки и пересаживайтесь на лошадей!

Мигом лошади были отпряжены, и колонисты полным аллюром помчались домой. Люис все время торопил, чтобы успеть преодолеть реку. Наконец оказались у брода глубиной футов пять и шириной футов двести. Утомленные скачкой лошади точно ожили в прохладной воде и живо доплыли до другого берега. Только колонисты успели переправиться, как на оставленном ими берегу показалась шайка дикарей. Но, видимо, они не решались последовать примеру белых, на что и рассчитывал Люис.

Вскоре показалась и Эсперанса. Там поднялась было тревога, время шло, но все было спокойно. Прошла ночь, еще несколько ночей. Было тихо. Правда, лай Уэллеса не раз поднимал было обитателей Эсперансы, но оказывалось, что это какая-нибудь голодная пума бродила кругом корраля.

Прошел месяц, а Альмагро все еще не возвращался. Пшеница уже стала колоситься; кукуруза зазолотилась; каждый день на столе теперь появлялись свежие овощи… Благодаря книгам, оставленным Керризерсом, вечера теперь стали посвящать чтению, а временами вся компания развлекалась танцами под скрипку, которую Джон подарил своему ученику Джеку.

Заботились и о материальной стороне жизни. Неутомимые юноши делали ящики, столы, шкафы, а Том с Джеком сложили даже кухонную печь, к радости Нанни, которая теперь могла с удобством печь хлеб и лепешки.

Наконец возобновилась и охота, главным образом, на птицу, так как четвероногие животные еще не появлялись.

Однажды, рассудив, что об индейцах уже давно ничего не слышно, охотники отправились к тому месту, где вынуждены были бросить свою повозку. Она оказалась почти цела, только железо, даже гвозди, было растащено. Юноши скрепили разрозненные части ремнями, впрягли в повозку лошадей и притащили домой, чтобы отремонтировать ее.

Между тем барышни спокойно гуляли в лесу, собирали там землянику, цветы, а однажды набрели на большой улей диких пчел. Когда они, возвратясь домой, сообщили о своей находке, доктор Люис решил собрать мед. Он захватил небольшую пилу, деревянную лопату, пару ведер и бамбуковый шест с прикрепленной к нему на одном конце губкой. Затем, подойдя к дереву, он смочил губку какой-то жидкостью из взятой в сумке бутылки и, проворно всунув ее в дупло, где находился улей, провел ею вверх по дереву. Громкое жужжание пчел стало постепенно смолкать и наконец совсем прекратилось.

Тогда Люис вынул губку и велел приниматься за работу. В тонкой коре дерева не трудно было выпилить отверстие, фута на четыре от земли, — и вот открылось дупло, чуть не сплошь занятое сотами. Немедленно стали лопатами сгребать мед в ведра, потом, когда стало заметно по легкому шевелению пчел, что они начинают приходить в себя, поспешили чуть ли не бегом отойти на приличное расстояние прежде, чем очнувшиеся пчелы могли бы наказать дерзких похитителей меда.

Драгоценную добычу сложили в прохладную пещеру, и в тот же вечер семья поужинала горячими маисовыми лепешками с ароматным медом.

Незаметно наступило время сенокоса. К несчастью, у колонистов не было ни косы, ни серпа; приходилось обходиться ножами, а это была тяжелая работа. Однако общими усилиями набрали достаточно травы и насушили из нее целый стог отличного сена, покрыв его маисовыми листьями. Также срезали и сложили маленькими стожками бобы; наконец выкопали картофель. А на скотном дворе прибавился теленок и маленькая лама.

Одно беспокоило обитателей Эсперансы — засуха. Дождя не было уже несколько месяцев, и хотя выпадала роса и отчасти освежала землю, воду для полива сада приходилось носить далеко из реки, так как в колодце ее было мало.

Полевые работы были окончены, и колонисты могли с чувством удовлетворения наслаждаться плодами своих трудов. Все шло так хорошо, что, когда собрались в часовне поблагодарить Бога за все его милости, мистер Мертон призвал своих слушателей не слишком полагаться на свои богатства, дабы не навлечь на себя гнева Господа, а смиряться сердцем и помнить, что все это — дары Божьи.

И действительно, скоро их вера подверглась тяжелому испытанию. Однажды после жаркого дня началась сильная гроза. Молния зажгла маисовые листья и, несмотря на усилия колонистов потушить пожар, сено сгорело, вместе с тем сгорела и большая часть сложенных на просушку бобов. Но этого мало. Пожар охватил и хижину Альмагро, где были сложены не только рабочие инструменты, но и несколько мешков с кукурузой и пшеницей. Между тем вода в колодце быстро была выбрана. Пожар угрожал всем постройкам.

К счастью, небо смилостивилось над обитателями Эсперансы: когда все пришли в отчаяние, полил сильный дождь и в одну минуту погасил разраставшийся было пожар. Измученные колонисты смогли наконец отправиться немного передохнуть.

Наутро, когда они вышли из хижины взглянуть, что сделала вчерашняя гроза, их поразил вид, представший их взорам. Сад был совершенно опустошен; цветы и овощи были перемяты, переломаны, вырваны. В коррале убило молнией маленькую ламу.

Люис посоветовал обнести забором другой участок и загнать туда скот, а в прежней ограде дождаться второго сенокоса, так как ожидал, что иссушенная земля быстро оживет от благодатного дождя, и растительность живо пойдет в рост.

Не откладывая дела в долгий ящик, наши друзья на следующий же день запрягли в повозку пару быков и отправились в лес за кольями и кактусами для нового забора. Вода в реке сильно прибыла от дождя, но они спустились пониже и отыскали широкий и мелкий брод, через который и перешли реку. Они быстро нашли в лесу, что им было нужно, и принялись за работу: срубили несколько сосен, с корнем выдрали из земли множество молодых кактусовых кустов да еще набрали огромное количество шишек. Закончив эту работу, сели закусить и уже хотели трогаться в обратный путь, как вдруг в тени деревьев мелькнул силуэт всадника.

— Альмагро! — вскрикнул Джек и бросился ему навстречу.

Действительно, это был верный гаучо на своем Нигере, а за ним шло шесть навьюченных мулов.

Все повскакивали и окружили путешественника. Расспросам не было конца. Но рассудительный Люис напомнил, что пора вернуться домой. По дороге они рассказали Альмагро обо всех событиях в колонии, случившихся после его отъезда. Оказалось, что гаучо тоже настигла буря, но, к счастью, это случилось близ пещеры, где он и успел укрыться со своими мулами.

Когда приехали домой и сестры открыли ворота, радости не было предела. Альмагро со всех сторон засыпали вопросами. Юношей главным образом интересовали тюки, которые привез Альмагро, и после ужина они пристали к нему, чтобы он хоть рассказал, что привез.

— Множество полезных напоминаний о мистере и миссис Дуглас, — отвечал Альмагро, — да и поручения мистера Чарльза я постарался выполнить.

Эти слова были загадкой, и взоры всех вопросительно устремились на Чарльза, который сказал:

— Решившись остаться с вами здесь, друзья мои, я дал Альмагро свои бумаги и письма, чтобы ему открыли в Чили кредит, и просил его приобрести разные мелочи для пополнения нашего инвентаря.

— И я, по мере сил, исполнил ваше поручение! — отвечал Альмагро. — Но прежде всего я должен рассказать вам свои приключения: много хорошего, но много и печального мне нужно поведать вам.

И он начал:

«Расставшись с вами, мы направились равниной к северу, в надежде найти тропу, которая привела бы нас к проходу через горы. Два дня шли таким путем, не испытывая особенных неудобств, кроме капризов и жалоб миссис Керризерс. На третий нашли и тропинку, протоптанную мулами, что доказывало, что ею не пользовались еще индейцы, ездящие только на лошадях.

Мы поднялись по этой тропинке и дошли до лощины, где оказалась грязная, полуразвалившаяся хижина, должно быть, почтовая станция. Здесь обитала только глухая старуха и при ней глупая девчонка; сын же старухи, оказалось, ушел провожать через горы каких-то путешественников. Мы заночевали в хижине, но там на нас напали мириады насекомых, от которых мы едва отделались. Конечно, жалобы и плач госпожи Керризерс еще больше усилились.

На третий день мы вошли в теснину, представлявшую собой целый лабиринт огромных скал, скатившихся с гор. Вид всюду был дикий и грозный. Теснина привела нас к высокой горе, через которую вело узкое глубокое ущелье, а на дне его ревел поток. Мы шли по узкой тропинке, местами страшно опасной. Решили пройти это место пешком, но госпожа Керризерс заупрямилась и ни за что не хотела слезать с мула. Тогда я настоял, чтобы она хоть пересела на моего старого мула, и затем ее привязали к седлу. Госпожа Дуглас пошла впереди, за ней Джон с вьючными лошадями, а за ними — мистер Керризерс, державший жениного мула под уздцы.

Что касается меня, то я придумал, на случай несчастья, план, которым поделился только с мистером Дугласом: я слез вниз на дно ущелья и здесь остался с арканом в руке.

Компания дошла уже до самого узкого места прохода, заворачивавшего за скалу крутым углом, как вдруг гуанако, стоявший где-то выше, перепрыгнул дорогу перед самым мулом. Госпожа Керризерс пронзительно закричала и завозилась в седле. Эти ли движения или гуанако испугали мула, но в одну секунду он задними ногами соскользнул вниз. Мистер Дуглас уверял, что если бы дама сидела спокойно, они вдвоем с ее мужем вытащили бы мула. Но вопли и бешеные движения ускорили катастрофу — мул, сорвавшийся вместе с тянувшим его за повод Керризерсом и своей ношей, полетел в пропасть, прямо в воду.

Я бросился к берегу и прежде всего помог мистеру Керризерсу выбраться на сушу, где он упал без чувств. В это время, к моему удивлению, мой мул, целый и невредимый, сам выбрался из воды. Дама была все на нем, но — Боже! — в каком ужасном виде: вся истерзанная, окровавленная! При помощи мистера Дугласа, с трудом спустившегося вниз, мы отвязали ее. Оказалось, у нее были переломаны обе руки, а голова сильно разбита, но дама еще дышала. Я снял с себя пончо, мы положили ее и понесли наверх. Затем вернулись за мистером Керризерсом, который к тому времени уже очнулся, но глядел на нас диким, бессмысленным взором. Он с содроганием посмотрел на поток, а потом молча вопросительно уставился на нас.

— Элиза сильно пострадала, — проговорил мистер Дуглас. — Но будем думать, что все обойдется благополучно.

Несчастный муж, оказалось, отделался только легким испугом.

А вот его жена все еще не приходила в сознание. Помочь ей было некому. К счастью, вскоре тропинка привела нас в небольшую долину, заросшую травой, где стояло маленькое казенное здание, построенное для укрытия путешественников от непогоды. Оно состояло всего из одной комнаты.

Здесь-то на постель, устроенную из тюфяков и плащей, мы и положили бедную, обезображенную красавицу. Был разведен огонь, — и госпожа Дуглас омыла лицо сестры и перевязала ее раны. От холодной воды несчастная очнулась и застонала. Мы дали ей для подкрепления несколько капель коньяку.

— Маргарита, — произнесла она слабым голосом, — я умираю! Простит ли меня Бог? Я так забывала о Нем, возгордившись своей красотой!

Тогда плакавший навзрыд муж, сделав над собой усилие, стал говорить умирающей о милосердии Божьем и умолял ее искренне помолиться и просить у Бога прощения за грехи.

Она плакала и горячо молилась. Миссис Дуглас говорила мне потом, что к сестре словно вернулась младенческая святость и чистота душевная. Через сутки страдалицы не стало.

Бедный муж, крепившийся, пока его жена была жива, заболел опасной лихорадкой, как только возбуждение, поддерживавшее его, прекратилось. Мы не знали, что делать с ним, и только охлаждали его горячий лоб водой.

В течение нескольких дней несчастный бредил и метался, а мы не знали, чем и помочь ему. Между тем наши припасы стали истощаться. Что было делать? Я уж предлагал поехать за помощью, но куда — и сам не знал, так как вблизи, до самого западного склона, и не мыслил найти человеческого жилища.

К счастью, Бог послал нам помощь: неожиданно приехала целая компания путешественников; между ними оказался врач, который сказал, что у нашего больного нервная горячка, вызванная потрясением. Он дал необходимые указания и прежде всего посоветовал немедленно увезти больного из этих мест.

С помощью тех же путешественников мы сколотили гроб из сосновых ящиков, где хранились дамские наряды. Тело покойницы еще не подверглось разложению, — и это обстоятельство облегчило нам перевозку. Гроб с останками госпожи Керризерс мы привесили к седлу лошади с одной стороны, а с другой — для равновесия — чемоданы с ее нарядами. Лошадь эта была поручена Джону. На другую лошадь мы усадили больного, но ехал он в самом конце колонны, чтобы гроб находился подальше от его глаз.

Через два дня перед нами показались снежные громады. Мы начали подъем. Состояние больного постепенно улучшалось, хотя он и оставался мрачен и молчалив. Вскоре открылось узкое ущелье, ведущее на западный склон. Спускаться было легче, — и через день мы опять оказались в полосе растительности, а еще через два дня дошли до лесных скатов и остановились на почтовой станции. Это первое жилье, куда мы входили после грязной лачуги в пампасах, — оно было гораздо чище и уютнее; хозяева дали нам молока и плодов; еще ниже, в небольшой деревне, мы наняли проводников, которые через три дня привели нас в Сантьяго.

Проведя всю свою жизнь в пустыне, я был ошеломлен кипучей городской жизнью и совсем растерялся, когда мы остановились перед огромным отелем, который я принял за дворец.

Мистер Дуглас нашел друзей и знакомых, с помощью которых и похоронил миссис Керризерс на кладбище. Больной поправлялся, но, конечно, не мог уже быть помощником в делах.

Через несколько дней по прибытии в город мистер Дуглас узнал, что все содержимое брошенных ими в степи повозок доставлено на таможню, и выдал нашедшим вознаграждение. Но надежды на разработку руд было мало, так как рудокопы, прождав напрасно хозяев, разошлись в разные стороны, сдав инструменты в таможню, и теперь их трудно было собрать.

Не знаю, что хотел дальше делать мистер Дуглас, но пока вместе со своей супругой он помогал делать порученные мне покупки. Кроме того, понятно, они приобрели много и от себя в подарок вам, так что в конце концов я уже стал отказываться от этого, ибо не мог бы один справиться с тем количеством мулов, которое потребовалось бы для перевозки всех этих вещей. Ведь у меня и так набралось шесть вьючных мулов! Закончив покупки и аккуратно увязав их в тюки, я собрался в дорогу и, пользуясь случаем, присоединился к одной компании, отправлявшейся через горы в Мендозу, так как путешествовать одному с грузом было небезопасно.

Расставание с господами Дугласами и господином Керризерсом было тяжелое, так мы успели привыкнуть друг к другу. Мистер Керризерс сообщил, что думает вернуться в Англию и принять духовный сан, к которому и раньше готовился, но от которого отговорила его покойная жена. И он, и супруги Дуглас выражали твердую надежду встретиться еще с нами в Эсперансе.

Об обратном пути говорить нечего: благодаря компании переход через горы был совершен благополучно. Спустившись с последнего уступа, я распрощался со своими спутниками и, к их изумлению, повернул на юг. Они предостерегали меня от нападения индейцев, но с Божьей помощью я избежал встречи с этими разбойниками и, как видите, не только прибыл сам, но и груз доставил в целости. И теперь, когда я опять с вами, друзья, я снова почти счастлив, и только одна неотвязная, тяжелая дума…» — закончил Альмагро свой рассказ.

— Не печальтесь! — проговорила Мери. — Мы убеждены, что ваша Зара жива и будет возвращена вам.

— Дай Бог! — со вздохом проговорил бедный отец. — Однако, уже поздно. Отложим осмотр вещей до завтра.

На следующее утро наши колонисты принялись разбирать привезенную Альмагро кладь. Тут оказалось прежде всего несколько плотничьих инструментов, две косы, два серпа; затем из особой корзины появились куры; часть их перемерла в дороге, но штук шесть все-таки осталось, и когда их пустили гулять вместе с ручными страусами, они как ни в чем не бывало принялись отыскивать себе корм. Дугласы прислали еще ящик с книгами, облачениями и церковной утварью, а по просьбе Чарльза Альмагро привез колокол, который немедленно повесили над церковью. Доктору Люису была прислана полная аптека и набор инструментов. Затем открыли ящики с книгами, канцелярскими принадлежностями, посудой, бельем. Чарльз выписал кастрюли, кофе, чай, сахар и корзину вина и коньяку. Альмагро удалось еще приобрести несколько ламп, затем пороху, дроби, пуль, наконец для обмена с индейцами — большой пакет стеклянных цветных бус.

Благодаря привезенным вещам, жизнь колонистов была обставлена теперь гораздо лучше, и они благодарили Бога за его милости.

Однако счастье продолжалось недолго, судьба снова подвергла колонистов тяжелым испытаниям.

Однажды Мария и Джек отправились в лес собирать шишки, семенами которых решено было кормить кур. Сначала отсутствия их не заметили, а когда хватились, стали беспокоиться. Тогда Люис и Чарльз вызвались идти на поиски за беглецами. Наскоро собравшись, они прошли до самого берега реки, но Марии и Джека нигде не было. Следы, оставленные ими на берегу, уходили на другой берег реки. Люис и Чарльз тоже перешли реку и только вошли в лес, росший на другой стороне, как услышали глухие рыдания. С испугом они побежали туда и, выйдя из лесу, увидели Марию, ломавшую руки в отчаянии.

— Он пропал! Мы больше не увидим его! — рыдала девушка.

— Что такое? В чем дело? — принялись расспрашивать ее, и она, понемногу успокаиваясь, рассказала, как, собирая шишки, они с Джеком увидели толпу скакавших к югу дикарей.

«Джек дал мне знак молчать, — с плачем рассказывала Мария, — но я от неожиданности громко вскрикнула. Дикари остановились и направились в нашу сторону. Считая, что скрываться уже бесполезно, Джек с зеленой веткой в руке пошел навстречу индейцам, приказав мне: «Не показывайся!» Но я бы все равно не послушалась его, если бы от страха у меня не отнялись руки и ноги… Когда я снова выглянула, Джек, связанный ремнями, уже лежал поперек седла у одного индейца, и вся шайка полетела стрелой… Мне показалось, что вождем в ней был тот самый высокий дикарь, который руководил нападением на Эсперансу…»

С грустью наши друзья возвращались домой, не зная, как сообщить родителям о несчастной судьбе, постигшей Джека. Эту печальную обязанность взял на себя Люис, который со всевозможной осторожностью и рассказал о Джеке, прибавив, что, зная испанский язык, понятный большинству здешних индейцев и имея открытый, веселый характер, ему вряд ли придется особенно плохо в плену. Тем не менее госпожа Мертон, напуганная рассказами о свирепости дикарей, впала в полное отчаяние.

Тогда доктор и Чарльз решили немедленно отправиться на розыски юноши. Вызывался было идти и Альмагро, но его упросили остаться, опасаясь, что вид дикарей чересчур взволнует его. Остальные же члены колонии были слишком неопытны, чтобы им можно было идти на такое рискованное предприятие.

Сборы наших друзей были недолги. В седельные сумки положили сухарей и сушеного мяса, цветных бус (для подарков дикарям) и небольшой запас пороха; каждый из всадников засунул за пояс длинный нож, через плечо закинул ружье (причем не забыли захватить нож и ружье и для Джека); кроме того, у каждого были болас и лассо, подзорная труба и теплый пончо, который мог служить и плащом, и одеялом.

Снарядившись таким образом, Люис и Чарльз поехали вдоль реки до слияния ее с другой, большой рекой и отсюда — к югу по необозримой равнине. Долго они ехали, внимательно осматривая горизонт по всем направлениям, но нигде не было и признака селения дикарей. Между тем на равнину уже спускалась ночь… По расчетам наших друзей, они отъехали от Эсперансы более чем на тридцать миль. Нужно было остановиться на отдых. Они зажгли большой костер для защиты от диких зверей, поужинали припасами, взятыми в дорогу, и крепко уснули, измученные долгой ездой. На следующий день, встав с рассветом, разглядели в подзорную трубу, что далеко на востоке виднеются лошади или скот: очевидно, там находилась индейская деревня. Однако и в этот день им не попался ни один человеческий след. По их расчету, до Анд оставалось уже не более двадцати миль; более пятидесяти миль отделяли их от Эсперансы. Между тем у них кончилась взятая с собой вода, а по дороге не попадалось ни одного водоема. Тогда по предложению Люиса решили повернуть к югу в надежде найти одну из бесчисленных рек, текущих с Анд. И действительно, повернув к югу, вскоре выехали на крутой берег большой реки, но добраться до воды было трудно, тем более, что наступил вечер. Решили пока переночевать тут же на берегу, а с рассветом поискать брод; переходить реку в этом месте было опасно, так как, несмотря на трехсаженную ширину, река имела слишком быстрое течение.

Наши друзья решили искать брод и поехали вдоль реки. Мили через две они натолкнулись на странное сооружение вроде висячего моста, но крайне первобытного устройства: на обоих берегах в землю было вбито по три толстых кола, на расстоянии трех футов один от другого. К каждой паре колов был прикреплен ременный канат, протянутый через реку. А поперек канатов были положены деревянные бруски, крепко привязанные к канатам ремнями. Таким образом получился узкий висячий мост без перил; проход по нему требовал немалых усилий. Однако сооружение было достаточно прочное, и наши друзья, осторожно придерживаясь середины, благополучно перебрались на другой берег.

Теперь уже было очевидно, что деревня дикарей близко, — и наши друзья стали осторожнее подвигаться вперед. Наконец с одного высокого дерева они различили дым в миле расстояния. Проехав еще с полмили, можно было простым глазом разглядеть темные шалаши, служившие жилищами дикарей. Необходимо было вдвойне соблюдать осторожность. К счастью, справа от деревни рос густой лес, где и можно было спрятаться вместе с лошадями. Люис вызвался идти в разведку, чтобы удостовериться, в этой ли деревне находится в плену Джек, и если это так, постараться войти в переговоры с дикарями. Так как это была ближайшая к Эсперансе деревня дикарей, хотя отсюда до колонии было около семидесяти миль, можно было заключить, что именно эти дикари и похитили Джека.

Оставшийся наблюдать за лошадями Чарльз поспешил влезть на дерево, Люис же осторожно направился к вигвамам дикарей, но, подойдя на расстояние шагов в пятьдесят, также влез на дерево, откуда ему удобнее было разглядеть, что делалось в деревне.

Прежде всего ему бросились в глаза группы беспорядочно разбросанных шалашей, накрытых лошадиными и воловьими шкурами. В центре стояла такая же хижина, но гораздо больше других. Перед шатрами кувыркалась на земле вместе с собаками стая голых ребятишек, за которыми смотрели две-три женщины с длинными заплетенными в косы волосами, украшенными птичьими перьями. Спустя несколько минут, из главного шалаша вышла молодая женщина, одетая опрятнее других, и на ней был алый пончо, ниспадавший до самых ног; голова ее была изящно украшена серебряным обручем и страусиными перьями. За ней вышел… Джек, высокий, стройный, в пончо из шкур, он вел за руку маленького мальчика. Женщина остановилась и, лаская мальчика, стала разговаривать с юношей; это обстоятельство показывало, что Джек избежал тяжестей неволи и с ним не обращаются, как с рабом. Он взял ребенка на руки и стал с ним весело играть… Женщина с улыбкой наблюдала. Но вот дитя натешилось, и мать унесла его в хижину, а Джек отошел чуть дальше и задумчиво прислонился к дереву. Пользуясь этим, Люис издал крик, похожий на крик сорокопута, которому молодежь часто подражала в Эсперансе. Сначала Джек не обратил внимания, но когда крик повторился, он встрепенулся и, минуту подумав, ответил таким же криком. Зная теперь, что друзья близко, он уже готовился бежать в лес, как вдруг раздался режущий звук рога, — и к деревне галопом подскакал отряд дикарей, волоча за собой длинные копья и несколько убитых быков, лошадей и гуанако.

Джек ушел в вигвам и вывел оттуда женщину в алом плаще и маленького мальчика. Между тем из шалашей с шумом выбежала толпа женщин и завладела добычей. Они принялись обдирать животных и разрезать мясо длинными ломтями. Мужчины же выводили лошадей, затем свели их в корраль, находившийся между селением и лесом, где скрывался Люис. Только вождь, отличавшийся от других гордой осанкой и серебряной диадемой на волосах, удалился в свою хижину вместе с молодой женщиной и ребенком, предоставив свою лошадь Джеку, который повел ее в корраль, громко насвистывая мотив народной песенки: «Когда взойдет луна — выходи», из чего Люис понял, что он готов к бегству. Отведя лошадь в корраль, юноша вернулся на поляну с серебряными стременами и сбруей, сел на землю и стал их чистить травой. Затем, положив сбрую, он с равнодушным видом направился к лесу, собирая по дороге сухой мох, как бы для чистки сбруи. Когда Джек близко подошел к дереву, Люис шепнул:

— Не теряйте времени! Когда можно бежать?

Джек, по-прежнему нагибаясь к земле, проговорил:

— В полночь! Все устали и никуда не поедут. Нужна ли вам провизия?

— Ломоть-другой не помешает! Да, кстати, возьмите-ка этот порошок и посыпьте им мясо для собак! Это одурманит их!

Джек с живостью подобрал сброшенный сверху пакет с порошком, затем, как ни в чем не бывало, не торопясь вернулся к сбруе с горстью мха. Между тем перед шалашами долго еще длилась возня: покончив с разделкой туш, женщины и дети с жадностью накинулись на сырое мясо и стали пожирать его, омывая свои волосы в лужах крови. В этом отвратительном пире, как заметил Люис, не принимали участие только вождь и его семья…

Между тем стало смеркаться; дикари один за другим разбрелись по вигвамам, и все стихало. Тогда, при свете луны, Люис увидел, как Джек вышел из вигвама с большим куском мяса, который он и швырнул собакам, еще обгладывавшим кости после пира дикарей.

Собаки с жадностью набросились на новое угощение и в один миг проглотили его. Через час воцарилась гробовая тишина.

Джек осторожно подбежал к дереву, где прятался Люис, окликнул его, затем, попросив минуту подождать, ушел в корраль и вывел оттуда лошадь. Тогда оба приятеля молча зашагали к поляне, где ждал их Чарльз, начинавший уже беспокоиться от долгого отсутствия Люиса. Он с радостью увидел теперь и возвращение пленника. Но расспрашивать было некогда; все трое вскочили на лошадей и помчались в обратный путь.

Пять часов без перерыва скакали они, а реки еще не было видно. Между тем сзади уже слышался топот коней и крики погони. К счастью, в самый последний момент наши друзья успели-таки доскакать до висячего моста.

— Слушайте, Чарли, — сказал Люис. — Вы, я знаю, умеете плавать! Стойте же тут, пока мы переведем лошадей на ту сторону, а как только мы это сделаем, вы перережете канаты с вашей стороны, я перережу со своей, затем кидайтесь в воду и плывите; только давайте я все же привяжу вас одним концом аркана.

Сказано — сделано. Когда переправа была закончена, канаты с обеих сторон были обрезаны — и весь мост, рухнув в воду, мгновенно был подхвачен течением. Тем временем наши друзья уже снова сели на лошадей и помчались вперед. Отряд индейцев, увидев, что моста нет, с минуту постоял в нерешительности, затем направился вниз по течению, должно быть, догонять мост, как предположил Люис.

— Наше счастье, что эти индейцы не умеют плавать! — говорил он. — А то бы нам не сдобровать!

На общем совете решено было повернуть к горам, так как в тянувшихся здесь лесах легко было укрыться от погони. Кроме того на пути встречалось много речек, и придерживаясь их, они не рисковали сбиться с пути,

План этот был одобрен, и, проехав с десять миль, наши друзья расположились на отдых, не рискнув даже развести огонь, чтобы изжарить мясо. Тут только Джеку рассказали о том, как дома убивались за ним.

— Ну, а ты отложи уж свой рассказ до возвращения домой, — проговорил Чарльз. — Только скажи одно, неужели эта красавица в алом пончо — индианка?

— Это как раз и есть самое интересное в моем рассказе! — ответил Джек. — Впрочем, нет, я не вытерплю: это — Зара, дочь нашего Альмагро! Она знает об отце, она — наш друг! Она знала, что я хочу бежать, но, боясь свирепости дикарей, не решилась помочь мне! Ну, больше ничего не скажу!..

— Точно мы не догадываемся, — засмеялся Чарльз, — что Зара — жена вождя, и в ней происходит борьба между преданностью мужу и любовью к отцу…

Тут Люис остановил Чарльза замечанием, что нечестно выманивать рассказ догадками и забеганием вперед, и Джека оставили в покое.

Отдохнув у костра, наши друзья опять сели на лошадей и проехали еще миль пятнадцать, пока от изнурения не стали валиться с седел. Тогда они слезли, привязали к деревьям лошадей и, закутавшись в плащи, заснули богатырским сном. Вдруг Чарльза разбудило глухое рычанье, и проснувшись, он увидел два больших сверкающих глаза, горевшие в кустах. Схватив ружье, юноша уже хотел спустить курок, как громадная пума перепрыгнула через Джека, лежавшего в ногах у Чарльза, и очутилась на загривке индейской лошади, привязанной тут же. Зверь мигом своротил лапами голову лошади и, сломав шею, в одну минуту исчез со своей добычей в лесу…

Итак, наши друзья опять остались на двух лошадях. Впрочем, скоро им попался навстречу табун лошадей, и зоркий глаз Джека разглядел между ними одну, у которой хвост и грива были подстрижены, — признак, по которому в пампасах узнают лошадей, уже побывавших в руках человека, стало быть, выезженных. Поймать и оседлать ее было для ловкого юноши делом нескольких минут.

Бодро и весело летели теперь охотники домой. Еще два дня пути — и их ждет радостная встреча с родными и друзьями. Путешествие проходило незаметно; правда, порой приходилось порядком голодать. Но в конце концов всегда попадалась какая-нибудь дичь, которой можно было утолить голод.

Все шло благополучно. И вот когда они находились уже всего на расстоянии нескольких миль от Эсперансы, им бросились в глаза свежие следы целого отряда индейцев.

— Скорее! — воскликнул Джек. — Здесь побывали индейцы. Поспешим, если не поздно!

Они пришпорили лошадей и, подобно вихрю, полетели вперед. Вскоре раздались тревожные звуки колокола, вслед за ними послышался страшный боевой клич дикарей.

— Лесом, лесом пойдем! — скомандовал Люис. — Этак можно будет напасть врасплох на дикарей. Они не догадаются, что нас только трое.

Наконец показались строения Эсперансы, — и сердца наших друзей облились кровью, когда они увидели пылающую изгородь, а около нее — целую толпу дикарей, подкидывавших все новые головни в огонь.

Люис скомандовал, и все трое разом выстрелили из ружей. Вторичного залпа не потребовалось, так как испуганные дикари подумали, что на них напал целый отряд, и, стремительно вскочив на лошадей, бросились бежать, оставив на поле битвы одного раненого.

Вместе с тем ворота усадьбы раскрылись, — и вся семья Мертонов бросилась в объятия прибывших. Но расспрашивать было некогда. По команде Люиса, вступившего в обязанности главнокомандующего, все принялись за тушение пожара, который уже перебрался на крышу жилища Мертонов. Из хижины поспешили вынести все ценное, но отстоять хижину не смогли: она сгорела дотла.

Когда пожар был потушен, вспомнили о раненном индейце, — и Чарльз с Томом принесли его в хижину Альмагро. Это был юноша лет шестнадцати, очень смуглый, с длинными черными волосами, подхваченными серебряным обручем, — знак, что он вождь или сын вождя. Вся одежда его состояла из повязанного вокруг бедер алого пончо и сапог из лошадиной шкуры. Оказалось, что выстрел раздробил ему руку, и он лишился чувств от сильной потери крови. Доктор привел его в сознание и, поднося к губам чашку с живительным питьем, произнес по-испански:

— Не бойся! Мы все твои друзья!

Но раненый, раскрыв свои большие глаза, только покачал головой в ответ и, снова закрыв их, вытянулся во весь рост, желая этим показать, что он готов умереть. Люис осмотрел его руку, вправил ее и дал раненому успокоительное, после чего тот погрузился в тихий, спокойный сон.

Тогда, оставив больного, все семейство собралось в единственной оставшейся хижине, построенной для уехавших друзей. Альмагро, на всякий случай, привязал Уэллеса у самого пролома в изгороди, затем все уселись слушать рассказ Джека.

— Ну, Альмагро, знаете ли, какую радостную весть я принес вам? — обратился к нему сияющий Джек.

Альмагро заволновался и едва проговорил дрожащим голосом:

— Моя дочь?!

Гаучо закрыл лицо руками. Некоторое время царило молчание. Наконец он произнес:

— Благодарю вас, мой друг! Один раз вы спасли мне жизнь, а теперь возвращаете счастье… Расскажите же обо всем подробнее.

«Когда я оставил Марию в лесу, — начал Джек, — моей главной заботой было выиграть время, чтобы она успела скрыться. Я смело вышел навстречу вождю, со словами:

«Великий вождь! Я не враг тебе! Поэтому не мешай и ты мне собирать шишки, которые Бог создал для всех!» Вождь улыбнулся и, кажется, отпустил бы меня с миром, но воины, видимо, не очень-то слушавшиеся его, как это принято у здешних индейцев, грубо связали мне руки. Затем какой-то урод поднял меня к себе на седло, — и вся шайка помчалась домой.

Путешествие наше продолжалось несколько дней; ночи мы проводили на голой земле, а питались сырым мясом диких быков, которых убивали по дороге. Впрочем, мне-то претило это угощение, и я ел орешки из шишек, благо дикари не отняли их у меня, хотя вождь, более человечный, нежели его подчиненные, утешал меня: «Не бойся, cristiano, ты принадлежишь мне, а я убиваю только в бою!»

Наконец путешествие закончилось, — и мы въехали в деревню, встреченные неистовым гамом женщин и детей и собачьим лаем. Эта орава начала было травить меня, но вождь поспешил увести меня в свой вигвам. Навстречу ему вышла молодая женщина, судя по цвету лица, совсем не индианка; одежда се отличалась изяществом и опрятностью, выделявшими ее из толпы дикарок.

Она посмотрела на меня с участием и, когда муж ее вышел, спросила меня по-испански, гаучо ли мой отец и где его хижина? Я в двух словах рассказал ей историю нашей колонии и то отчаяние, в какое должен был повергнуть моих родителей мой плен.

Молодая женщина казалась растроганной. «И мне пришлось быть оторванной от родителей и родного крова, — проговорила она. — Но дикари были ко мне добры, и я научилась любить их. Все-таки я ни на минуту не забывала своего бедного отца и мать, которая едва ли пережила потерю своей маленькой Зары».

Я сразу догадался, что предо мной — ваша пропавшая дочь, Альмагро, и потому спросил: «Как имя твоего отца? Альмагро ди Вальдивия?»

Она вскрикнула: «Разве ты, юноша, знаешь моего отца? Жив ли он?»

В ответ на это я рассказал ей, как мы познакомились с вами, Альмагро, и как вы стали членом нашей общины, как наконец у вас зародилась первая надежда, при взгляде на вышитый чепрак.

Глаза ее заблестели. «Какая счастливая мысль пришла мне тогда — вышить чепрак! А я-то так сочувствовала горю Кангополя, огорченного потерей чепрака; я и не подозревала, что моя работа попадет в руки бедного отца!»

Она много плакала о матери и очень хотела увидеть отца, но и подумать не могла, чтобы оставить мужа. «Он очень добр ко мне, — говорила она, — даже не захотел взять вторую жену, чтобы дочь гаучо могла быть единственной хозяйкой в его доме». Кроме того, ее привязывает к мужу и ребенок.

Затем она сообщила мне, что и живя среди язычников, она старалась не забывать тех молитв, которым когда-то учила ее мать. Она пыталась было уговорить и Кангополя молиться вместе с ней, но муж ответил, что пускай она молится по-своему, а его оставит в покое, ибо его бог — бог крови и брани, который любит только храбрых, переселяя их после смерти в обширные поля, где не переводится дичь.

Я все-таки постарался углубить ее знания религии и с этой целью рассказал ей главнейшие события Священного Писания. Зара слушала внимательно и потом попросила поговорить об этом с Саусимианом, дядей Кангополя, больным старцем, который был уже всем в тягость. Он видит, что смерть близка, и боится ее. Ему не верится, чтобы, при его старости и слабости, обещанный воинам рай мог доставить ему блаженство.

Я вместе с Зарой посетил несчастного старика. Действительно, он был очень дряхл; но ум у него был живой и светлый. Раньше он бывал в городах, видел цивилизацию и теперь был настроен скептически к индейскому раю. Видя, что почва здесь подготовлена, я вспомнил, папа, ваши проповеди и стал рассказывать ему, что ожидает христиан после смерти. Со мной было маленькое испанское Евангелие, подарок мистера Керризерса; Зара спасла его от вороватых ребятишек и выпросила у меня, чтобы читать время от времени. Из него я и прочел кое-что для Саусимиана, а после меня стала читать Зара.

Задумав бежать, я, конечно, не сообщил Заре о своем намерении, так как был уверен, что Зара сочтет своим долгом все передать мужу. Но перед самым бегством я на вырванном из записной книжки листке написал по-испански: «Я убегаю к моему отцу и твоему отцу. Приходи к нам, Зара, с мужем и сыном, но без воинов. Оставляю тебе Слово Божие, читай из него Саусимиану, а мы будем молиться за всех вас!» Листок я вложил в Евангелие, а книгу положил на видное место, затем поспешил покинуть деревню. Остальное вы уже знаете!..»

Альмагро был глубоко взволнован этим рассказом и горячо поблагодарил юношу за его старания возвратить его дочь к христианской вере.

Люис, желая развлечь гаучо от поглощающей его тяжелой думы, просил рассказать им о нападении дикарей на Эсперансу.

— Мы рано разошлись, — начал Альмагро, — я сидел один, погруженный в свои думы; вдруг послышался яростный лай Уэллеса. Предчувствуя неладное, я немедленно побежал в общую комнату собирать оружие; в это время Мария, догадавшаяся взойти на площадку для обзора, закричала оттуда: «Принесите скорее воды, бочки почти пусты, а я вижу много факелов!» Действительно, мы упустили из виду возможность нападения дикарей и не думали о бочках. Теперь все лихорадочно принялись за работу. Едва мы успели наполнить водой бочки, как дикари разом бросили нам свои факелы. Между тем Том, державший шланг, от волнения не мог направить струи воды как следует, и наша изгородь занялась огнем. Ветер погнал пожар к дому. Я бросился на помощь Тому, и тут-то раздались ваши выстрелы.

Было уже очень поздно, и потому, помолившись Богу, все разошлись спать.

На другой день осмотрели ущерб, нанесенный пожаром. Оказалось, что, кроме разрушенной на протяжении тридцати шагов ограды, сгорела дотла одна хижина, запас топлива, приготовленный на зиму, наконец почти все подарки госпожи Дуглас — ящики, конторки, а также мебель, стоившая огромных трудов. Зато провизия, за исключением некоторого количества чарки, почти вся уцелела.

Выяснив размеры опустошения, решили прежде всего восстановить ограду, для чего немедленно отправились в лес, набрали там кактусов и рассадили их. После этого занялись постепенным восстановлением мебели.

Пленный чувствовал себя все лучше; он с аппетитом поел хлеба, но ни чая, ни бульона не мог проглотить, считая их «огненными напитками». Зато щербет с земляничным соком, которого хозяйки заготовили большое количество, на меду, по-видимому, очень понравился ему. Юноша стал свыкаться со своим положением, только постоянно был грустен.

Молодые девушки, стараясь развлечь его, часто приходили посидеть возле него и поболтать, но на все вопросы он отвечал коротко и крайне неохотно.

— Есть у тебя дома вкусные плоды и пахучие цветы? — однажды спросила его Мери.

— Для индейского воина самое приятное питье — кровь его врагов, — сурово отвечал Бизон, как звали пленника. — И нюхает он не цветы, а след неприятеля!

— Полно, Бизон, нужно не ненавидеть, а любить людей; ведь все они — Божьи! Посмотри, как счастливо мы живем здесь!

— Бизон никогда не может полюбить бледнолицых! — ответил индеец. — Бледнолицый коварен; он предлагает табак и огненную воду и говорит: «На, бери», чтобы индеец пришел к нему, — и убивает его!

— На свете есть добрые и злые люди, как между индейцами, так и бледнолицыми! — проговорил Люис. — Добрым нужно протягивать руку, а злых лучше сторониться.

Девушки улыбнулись и протянули руки индейцу, который с озадаченным видом прикоснулся к ним своей рукой, затем спросил доктора:

— Это делает нас друзьями?

— Да, — проговорил Люис, — и, надеюсь, ты не станешь воевать со своими друзьями. Когда вернешься к своим, не позволяй им грабить и убивать мирных людей.

Юноша весь встрепенулся.

— Разве Бизон уйдет к своим?! — воскликнул он. — Разве мать увидит опять своего любимца?! — Но тут же уныло прибавил: — Но лошадь моя убита, а индеец не ходит по степи пешком, подобно страусу или бледнолицему!

— Лошадь твоя жива, и ты в любое время можешь сесть на нее, — заметил Люис, — но тебе нужно остаться у нас еще немного, пока заживет рука. А за это время ты сам убедишься, как счастливо живут христиане!

— Великий касик, отец Бизона, — разговорился наконец юноша, — был тоже христианин. Из далекой страны пришли хорошие люди; они давали индейцам кожу и красивые одежды, и когда болезни обрушились на них, лечили их и многих спасли. Они научили касика и его народ молиться христианскому Богу; и племя жило счастливо. Тогда христианство быстро распространялось между нами. Но вот пришли другие люди, тоже христиане, те самые злые люди, о которых ты говорил сейчас. Они стали нападать на индейцев и жестоко избивать их; они прогнали их из богатых дичью степей и лесов. В бою с ними пал великий касик, мой отец, а вдова его с младенцем вынуждена была бежать далеко от родных мест. Младенец этот был я. Нас сопровождало несколько воинов. Когда Бизон вырос, они назвали его своим касиком и сказали: «Бизон — храбрый воин, он поведет своих воинов мстить предателям-христианам». Но Бизон не воин, а пленник, и воины будут презирать его!

Юноша от волнения закрыл лицо руками. Наши друзья стали наперебой утешать его.

Когда они поближе познакомились, мистер Мертон стал излагать Бизону основные истины христианства. Мало-помалу тот стал вникать и уже с интересом относился к проповеди, только никак не мог понять, почему люди, исповедующие эти высокие истины, могут стать убийцами и грабителями.

— Мать моя говорила мне, — однажды рассказал Бизон, — что когда касика выгнали из жилища его предков, он произнес: «Христианский Бог велик и бесконечно добр, но сами христиане — подлые, кровожадные люди». И вот мать наказывала мне: «Иди, Бизон, и истребляй это злое племя!»

Однако, когда Бизон был уже в состоянии сидеть в общей комнате, когда он убедился, какая любовь и согласие царили между его спасителями, он не мог не признать превосходства веры, приносящей такое счастье. Вскоре он сам захотел ближе познакомиться с христианским учением, а затем, усвоив основные истины этой веры, выразил желание креститься. Мистер Мертон окрестил его и дал ему имя Павел, в честь апостола, жизнь и деятельность которого поразили молодого индейца.

Через несколько дней после крещения он заявил:

— Я надеюсь уговорить мой народ не воевать больше со своими христианскими братьями. Но для этого мне необходимо поехать домой! Я боюсь, что наши скоро появятся здесь, чтобы освободить своего касика. Или, если он мертв, забрать его тело. Вам грозит большая опасность, друзья!

Люис ничего не ответил, но его поразили эти слова, и он долго думал о возможности нового нападения индейцев. Переговорив затем с Альмагро, они решили, не пугая других, перетащить часть запасов в пещеру. Кроме того отправили Джека и Чарльза на охоту для добычи мяса, строго наказав не отъезжать далеко от дома.

Юноши сели на лошадей и, переехав речку, скакали мили две, не встречая дичи. Но тут им попалось стадо гуанако, пасшееся на зеленом пригорке, спускавшемся от опушки леса. Они с полчаса гнались за ним, как вдруг все стадо повернуло в горы через самую чащу. Наши охотники последовали за стадом и стали пробираться вверх, густым подлеском, растущим почти сплошной массой под высокими буками. Они забрались на незнакомый им хребет, с которого увидели отлогий лесистый спуск, оканчивавшийся красивой маленькой долинкой, окруженной кустами и деревьями. По ней протекал ручей, бежавший из какого-то незаметного отверстия в скалах и опять где-то пропадавший. Здесь, в долине, оказались и гуанако. Так как, кроме одной стороны с отлогим склоном, вокруг долины высились крутые скалы, то убежать гуанако было некуда, и наши друзья легко убили двух животных.

Затем, спустившись вниз, охотники решили здесь отдохнуть. Неподалеку на выступе скалы росла огромная араукария, увешанная зрелыми плодами. Чтобы сбить их, Джек метнул свое копье, но, к удивлению, оно все исчезло в кустах, покрывавших скалу.

— Здесь должна быть пещера! — воскликнул юноша и стал тщательно исследовать кусты.

Вскоре отыскали у самой земли небольшой вход, сплошь закрытый кустарником. Вход был тесен и низок, не выше четырех футов, но дальше расширялся и выводил в просторную, высокую пещеру, вернее, ряд пещер, усыпанных белым мелким песком.

Благодаря множеству отверстий в скале, в пещере было светло и не душно.

— Какой славный грот! — воскликнул Джек. — Надо принести сюда провизии и устроить пикник! И ведь как хорошо скрыт вход: если бы не дерево, мы никогда не догадались бы!

Побыв еще немного в пещере, наши друзья через тот же ход вышли из нее, нагрузили на лошадей убитых гуанако и поехали домой, где, конечно, не преминули похвастаться своим открытием.

Из их рассказа Альмагро понял, что они открыли убежище, несравненно более удобное, нежели холодная, мрачная пещера за старой хижиной, и посоветовал на случай опасности там укрыть слабых членов колонии. По совету же гаучо, на следующий день Джек и Чарльз отправились в свои новые владения с двумя большими корзинами; в одной лежали чай, сахар, кофе, масло, сушеные плоды, сухари; в другой были медный котел, кастрюлька, стаканы, чашки, ножи, вилки.

С трудом юноши втащили в пещеру огромные корзины и стали осматривать новое убежище.

— Эту большую пещеру нужно сделать столовой, — говорил Джек, — а эти маленькие превратить в спальни; та вон, в глубине, будет служить кухней. А знаешь, взберусь-ка я на гору, где мы видели сломанный ветром бук, наберу вязанку — другую сучьев и сброшу тебе сверху, а ты втащишь сюда!

С этими словами ловкий юноша мигом очутился на вершине горы и сбросил оттуда несколько связок хворосту, но прежде, чем Чарльз успел втащить их в пещеру, Джек торопливо бросился к нему с криком:

— В степи индейцы! По-видимому, они идут на Эсперансу, а нас там нет!

Чарльз немедленно взобрался на гору и оттуда посмотрел в подзорную трубу. Действительно, вдалеке толпились дикари, по-видимому, собиравшиеся расположиться лагерем, так как с ними были и женщины, снимавшие с вьючных лошадей шесты и шкуры для вигвамов.

— Надо поскорее попасть домой, чтобы предупредить наших! — проговорил Чарльз. — Только лошадей придется вести лесом, чтобы дикари не заметили их.

— Нет, — решил Джек, — лучше оставим лошадей в одной из пещер. Нарви им травы, а я переведу их в новое убежище.

Сделать это было нелегко, однако удалось. Лошадей разместили в одной из отдаленных пещер, оставили корм и закрыли их, подкатив к входу в пещеру большой камень. Затем втащили хворост и пустились в обратный путь. Они, конечно, не выходили из леса, а пошли окольным путем, по косогору; только убедившись, что дикари не могут заметить их, спустились наконец в долину и оттуда бежали уже, не останавливаясь, пока, запыхавшиеся, измученные, не оказались дома.

Их рассказ поразил не ожидавших нового нападения обитателей Эсперансы. Но Павел сказал:

— Не бойтесь! Это — мои люди; они заручились помощью соседнего племени и пришли мстить за меня мертвого или освободить живого! Я выйду навстречу и скажу им:

«Не трогайте этих христиан; они — мои братья!..»

Никто из наших друзей не сомневался в искренности этого обещания, но Люис не очень-то верил, чтобы юный касик мог одним своим словом обуздать кровожадную орду, и потому посоветовал супругам Мертонам, вместе с женщинами и ребенком, удалиться в новую пещеру. Их вызвался проводить Чарльз. А остальные поспешили воспользоваться оставшимся временем, чтобы спрятать в пещеру за хижиной все, что можно, из припасов и самых необходимых вещей.

Между тем Чарльзу нелегко было провести испуганную компанию вверх по крутому склону через кустарник. Правда, большая часть поклажи была уложена на мулов, но все-таки каждый нес в руках тоже довольно много, поэтому идти было трудно. Добравшись до наиболее опасного места, Чарльз влез на дерево и в подзорную трубу разглядел, что дикари заняты в лагере свежеванием убитых животных; очевидно, они готовились хорошо подкрепиться перед нападением, а это давало защитникам Эсперансы несколько лишних часов.

Наконец Чарльз благополучно довел своих спутников до пещеры; несмотря на невеселое душевное состояние, все невольно были поражены величественной тишиной и красотой этого мирного уголка.

Чарльз наскоро показал кузинам различные отделения пещеры, сказал, чтобы они не забыли накормить лошадей, затем, пообещав так или иначе дать знать о всем, что произойдет в Эсперансе, поспешил на помощь в дом.

Оставшиеся стали немедленно располагаться в пещере и разбирать корзины, откуда Нанни достала припасы и приготовила ужин. Однако есть почти никому не хотелось.

Ночью Мария и Мери взобрались на гору — поглядеть, что делается в лагере индейцев. Оказалось, те готовились к походу и были уже на лошадях. Впереди на белой лошади ехал кто-то в алом пончо, с головным убором из страусиных перьев. По длинным косам девушки поняли, что это женщина, должно быть, мать Павла.

С громкими пронзительными криками вся ватага с места перешла в галоп и быстро исчезла из виду.

Взволнованные девушки поспешили в пещеру.

— Ах, мама, мама! — воскликнула, бросаясь к матери, Мери. — Индейцы поехали в Эсперансу! Что будет с братьями!

— Успокойся, дитя мое, — проговорил мистер Мертон, — и братья твои, и все мы находимся под охраной Господа Бога! Будем лучше молиться Ему!

И, опустившись на колени, мистер Мертон горячо прочел вслух молитву об отсутствующих.

Немного успокоившись после молитвы, беглецы развели в пещере большой костер, так как нечего было бояться, что индейцы из-за скал увидят свет. Затем приготовились было ко сну, как вдруг у входа послышались голоса, и в пещеру один за другим вошли защитники Эсперансы, нагруженные ружьями, одеялами, корзинами и мешками.

Вскоре за ужином доктор Люис начал рассказывать:

«Как я и предполагал, индейцы совсем не послушались увещеваний Павла. Напротив, его даже взяли под стражу, а вся шайка с криками бросилась к хижинам. Среди этой сумятицы до нас донесся отчаянный крик Павла: «Спасайтесь, друзья, я не в силах защитить вас». Мы произвели залп по подступавшему врагу, затем отошли в полуразрушенную хижину и, отвалив камень, скрывавший вход, тихонько удалились в лес, предварительно заложив за собой камень. Добравшись до пещеры, мы думали остаться здесь ночевать, но зная, как вы будете беспокоиться, и надеясь, что занятым грабежом разбойникам будет не до нас, решили идти к вам.

Да, и еще одно: перед уходом мы выпустили на свободу двух коров и мулов, а также кур, уверенные, что они не уйдут далеко от дома. Что же касается Уэллеса, то, боясь, как бы своим лаем он не выдал нас, мы еще раньше отдали его на время Павлу»…

— Однако и спать пора, — сказал Том. — Я ужасно устал.

Это замечание напомнило всем, что действительно пора и на покой: было уже около трех часов утра. Все разошлись по разным отделениям пещеры и вскоре, измученные усталостью, заснули.

На следующий день Альмагро сходил на гору и осмотрел окрестности. Судя по тишине, царившей в лагере дикарей, он понял, что воины еще не вернулись и, вероятно, рыщут по степи и лесам в поисках своих бесследно исчезнувших врагов. Поэтому выходить из пещеры было опасно, и решили этот день провести взаперти, приводя в порядок свое небольшое хозяйство.

На другое утро в лагере дикарей опять началась суета. Женщины убирали шкуры, вьючили лошадей; а воины с торжеством размахивали своими копьями; один звонил в украденный колокол.

Сборы индейцев были недолги, — и скоро вся орда покинула место стоянки, оставив на нем груды тлевших углей, кости и остатки мяса, на которые уже слетелись жадные коршуны.

Наши друзья, убедившись, что враги действительно покинули эту местность, с удовольствием вышли на свежий воздух и принялись обсуждать свое положение. Оно было не из веселых; зиму предстояло провести в пещере; но зато они сумели спасти свои съестные припасы, так что им, по крайней мере, не грозил голод.

Кроме того, хотя вся Эсперанса была разрушена, оказалось, что пшеничное и льняное поле почти не пострадали; зато сад и цветник начисто уничтожены. Из строений же уцелела одна часовня, как оказалось после, благодаря заступничеству Павла, пригрозившего мщением христианского Бога за разрушение его жилища. Из животных — куры явились домой сами, а коров и мулов нашли невдалеке.

Прошел месяц, в течение которого наши друзья уже вполне освоились с пещерной жизнью; освещаемая и согреваемая беспрерывными кострами, на которые не жалели топлива, пещера оказалась далеко не мрачной. Женщины колонии занимались домашним хозяйством или тканием из льна и шерсти, а мужчины делали мебель, постоянно бывали на старом пепелище; расчистили там сад, подновили изгородь, засеяли новые участки поля…

Однажды вечером у входа в пещеру раздался знакомый визг и лай; когда отодвинули камень, преграждавший доступ, в пещеру ворвался Уэллес и, как сумасшедший, стал носиться кругом, бросаясь ко всем с ласками и визжа от радости. Следом за ним, к изумлению наших друзей, вошел Павел. Индеец сначала молча оглядел высокие своды пещеры, столь противные вольному сыну степей, затем с горечью произнес:

— И это Павел загнал своих друзей в такое мрачное жилище! О, зачем христиане были так добры к нему! Лучше бы они предоставили ему умереть, тогда до сих пор жили бы спокойно в своих домах! А Павел принес им одни горе и разорение! Могут ли они после этого протянуть ему руку и снова назвать его своим другом?

Понятно, колонисты поспешили успокоить бедного юношу, заявив, что ничуть не винят его в происшедшем, и подтвердив свои дружеские чувства к нему, обнимали его и жали руку.

Павел за это время заметно поправился, возмужал.

Глубоко растроганный теплой встречей, он рассказал о событиях в его племени, происшедших после разгрома Эсперансы.

— Я грозил им гневом христианского Бога, — начал Павел, — но моя мать, отважная духом, ответила: «На поход против христиан была моя воля — пусть же и кара Бога падет на мою голову»… И что же?! На обратном пути она поехала на благородном Памперо. Когда конь почувствовал на своей спине чужого, он закусил удила и как бешеный понесся по степи. Я в ужасе помчался следом, предчувствуя несчастье, хотя мать и была отличной наездницей. И действительно, вдруг Памперо оступился и на всем скаку упал, придавив мою мать. Когда я подскакал к ней, она была уже без чувств; одна рука и одна нога были сломаны. Я занялся переломами. Когда она очнулась, я было предложил съездить за врачом белых, который лечил меня, но мать воспротивилась этому: «Рука смерти легла на меня, — сказала она, — и я чувствую ее; а твоего друга наши воины убили бы. Но неужели жена и мать благородных касиков должна позорно умереть за то, что не хочет покориться Богу христиан? Говори, Бизон!» Тут, припомнив ваши наставления, я стал рассказывать о христианском Боге и о том рае, который ожидает верующих в него. Но долго ее могучий ум боролся против одолевавших сомнений. Только по мере того, как слабело тело, дух матери стал просветляться. Наконец ее гордость была сломлена, и она со смирением просила прощения у Бога. Перед смертью она позвала стариков племени и рассказала, как она счастлива, что познала истинного Бога. Однако те только засмеялись в ответ, считая ее слова горячечным бредом. Тогда она потребовала под угрозой ужасных небесных кар обещания никогда не нападать на белых. Все племя поклялось, что не будет вести против вас войну, если вы сами не нападете на него.

Когда для матери настал последний час, женщины плакали и говорили мне: «Касик, когда к нам придет смерть, приведи христианского Бога, чтобы и мы умирали так тихо, как она!»

Много дней провел я в горе по умершей, наконец сказал:

«Братья! Я поеду и привезу к вам служителя Божьего! Пусть он скажет вам доброе слово. Выслушайте его с почтением и отпустите его с миром!» Мое предложение понравилось, и я, сев на Памперо, к которому долго не подходил, ведь он был, хоть и невольным, но все-таки виновником смерти матери, отправился на поиски вас. Собака привела меня к этим скалам. А теперь скажите, дорогой мистер Мертон, поедете ли вы со мной в деревню? Укажите моему народу путь к спасению?»

Миссис Мертон побледнела от одной мысли о поездке мужа к дикарям, но ее успокоили, что после обращения матери Павла эта поездка уже не так опасна.

Однако решили, что Павел побудет здесь, посетит Эсперансу и ознакомится с планами колонистов на будущее.

Прошло два дня. В воскресенье впервые решились отправиться все вместе в Эсперансу для совершения богослужения. При выходе из церкви их удивил и напугал конский топот. Однако, оказалось, что скачут всего две лошади: на одной, белой, ехал красивый, статный касик, на другой — молодая женщина с ребенком.

Джек сейчас же узнал приехавших и с громким криком: — Зара, Зара! — бросился к ним навстречу.

Но Зара, — была это действительно она, — соскочив с лошади, кинулась к отцу, вся в слезах, шепча: «Mi padre! Mi padre!» — а Альмагро обнял дочь и не мог вымолвить ни слова от волнения.

К мужу Зары подошел Павел. Племена их были в союзе, и они разговорились.

Семейство Мертонов держалось в стороне, чтобы не мешать встрече отца с дочерью. Люис же был смущен прибытием неожиданных гостей и не знал, можно ли им сообщить тайну их убежища. Он рассказал о своих опасениях Павлу.

— Возьми с него слово не выдавать эту тайну, — ответил тот. — Кангополь хоть и не христианин, но никогда не нарушит свое слово!

Альмагро попросили вести переговоры, и касик с полной готовностью объявил, что ни за что не выдаст тайну убежища отца Зары и его друзей.

Успокоенные этим, наши друзья пригласили в гости приехавших, и вся компания направилась к пещере, индейцы верхом, остальные пешком. Кангополь с изумлением смотрел на почти неприступную стену и еще более изумился, когда, пробравшись тропинками, увидел под ногами зеленую долину, где паслись лошади, коровы, ламы. Зара же пришла в восторг, когда прибыли в пещеру и она увидела, как здесь уютно. Сразу развели костер и стали готовить обед.

Кангополь все время держался надменно; выражение его лица смягчалось лишь при взгляде на жену и сына. Хотя он держался привычек дикой жизни, но часто ездил в города, и это несомненно сказалось на его воззрениях и нраве, кровавые войны ему давно уже были не по душе, и он лишь по обязанности принимал в них участие. Из бесед со своим гостем мистер Мертон вынес убеждение, что в руки ему дается благодатный материал для проповеди слова Божьего.

На следующее утро мистер Мертон должен был отправиться вместе с Павлом в свою первую миссионерскую экспедицию; решено было, что вместе с ними поедет и Кангополь. Зара же с ребенком осталась в пещере. Прежде всего ее уговорили надеть европейское платье, затем постепенно стали вводить в дела хозяйства, показывая, как доят коров, кормят кур, пекут лепешки, стряпают суп, наконец учили ее шить и ткать.

Не прошло и трех дней, как Зара уже вполне освоилась с привычками своих новых подруг. Расстаться с Кангополем она наотрез отказалась, но надеялась, что скоро и он примет христианство, и их сын. На всякий случай подыскали и подходящие имена: для Кангополя — Педро, а для сына — Альберт.

В виду предстоящего торжества решено было устроить большой пир, — и охотникам велели настрелять побольше зайцев и куропаток. Из Эсперансы притащили пшеничную муку и мед. Нанни немедленно принялась за приготовления.

Однако времени еще оставалось много; поэтому вечера посвящались веселью. Джек играл на своей скрипке; остальные танцевали. Иногда просто беседовали, описывали Заре городскую жизнь, а она, в свою очередь, дикую, привольную жизнь индейцев. В одном из таких разговоров Джек, между прочим, узнал, что вскоре после его бегства старец Саусимиан умер тихой, спокойной смертью, как истинный христианин.

Прошло еще три дня. Погода испортилась. Небо покрылось мрачными тучами; пошел дождь. Вдруг вечером у входа послышался радостный визг Уэллеса, которого мистер Мертон брал с собой.

— Папа, папа! — закричали юноши и бросились было отваливать входной камень. Но осторожный Люис остановил их: мистера Мертона ожидали не раньше, чем через неделю, и такое скорое возвращение показалось Люису подозрительным.

Поставив лестницу к отверстию, находившемуся в скале на высоте девять футов, Люис заглянул вниз и увидел у входа шестерых дикарей с копьями. Один из них полез было за собакой, но та, догадавшись, что имеет дело с врагом, вцепилась ему в горло; тогда товарищи вытащили его из отверстия за ноги и отогнали собаку. Уэллес разбежался и, сделав прыжок, вскочил в верхнее отверстие; три — четыре посланных вдогонку копья, к счастью, не попали в него. Между тем трое индейцев опять направились к отверстию, чтобы отодвинуть камень; четвертый дикарь остался у лошадей, а пятый, наклонясь над раненым, старался унять у того лившуюся из прокушенного горла кровь.

В это время из темного леса появилась огромная пума; сделав гигантский прыжок, чудовище мгновенно свернуло голову несчастному и уже хотело бежать со своей добычей, как Люис, случайно выглянувший в это время из верхнего отверстия, метким выстрелом уложил зверя на месте. Услышав его выстрел, Альмагро, стоявший у нижнего отверстия, счел его за условный сигнал и тоже спустил курок. Оба оставшихся в живых дикаря поспешили отскочить назад, волоча за собой убитого товарища, и в это время увидели пуму. Испуганные, они вскочили на лошадей и без оглядки помчались вверх по лесистому склону.

— Несчастные, они пропали! — воскликнул Люис. — Им впотьмах не спуститься с горы, не зная дороги!

Но индейцев и след простыл.

— Надо теперь осмотреть место схватки, — сказал Чарльз, и мужчины вышли из пещеры.

Оказалось, что жертва пумы, а также дикарь, пораженный пулей Альмагро, были уже мертвы, искусанный же Уэллесом еще хрипел, но, видимо, и его часы были сочтены. Действительно, вскоре он, вздрогнув еще раз, вытянулся и лежал уже неподвижно. Наши друзья прикрыли трупы парусом, навалив сверху камней, чтобы хищные звери и птицы не потревожили покойников, — а утром решено было предать их земле.

В ту памятную ночь почти никто не мог уснуть; поэтому все поднялись рано. Юноши не без удовольствия увидели трех лошадей — приобретение, далеко не лишнее для них.

Утро было ненастное; дождь лил не переставая; тем не менее юноши усердно копали в дальнем конце долины могилы для трех покойников. Вдруг их работу прервали знакомые голоса; они оглянулись и увидели отца и обоих касиков.

— Все ли благополучно? — спросил мистер Мертон и, получив утвердительный ответ, благодарно воздел руки к небу.

— Эти негодяи, — говорил между тем Павел, глядя на окостеневшие трупы, — наказаны по заслугам.

И Павел рассказал, что накануне он хватился шести воинов, бывших самыми свирепыми и непокорными. Вместе с ними исчез и Уэллес. Догадавшись, что негодяи захватили собаку не с добрыми целями, оба касика в сопровождении мистера Мертона сейчас же поскакали в погоню. Подъезжая к горе, они увидели группу из трех человек: двое лежали на земле, а третий стоял с лошадьми. Павел бросился было к нему с упреками, но негодяй, вместо ответа, спокойно прицелился в своего вождя копьем. К счастью, Кангополь успел пустить стрелу, — и разбойник покатился мертвым. Двое других индейцев, по-видимому, умирали рядом со своими мертвыми лошадями. От одного из этих несчастных Павел добился рассказа о том, что произошло прошлой ночью.

Оказалось, что, обезумев от страха и с перепугу позабыв захватить факелы, они наугад помчались на гору, не зная, что она кончается обрывом. Тьма, ветер и дождь мешали разглядеть тропинку, по которой их провел Уэллес, — и они вместе с лошадями скатились вниз. Одному из всадников удалось соскочить с лошади, но как мы только что увидели, и он не избежал заслуженного наказания; двое же других поломали себе руки и ноги и теперь истекали кровью. Доктор поспешил унять им боль, дав успокоительного, но надежды на спасение не было, — и несчастные жертвы алчности и свирепости вскоре скончались.

На следующей день дикарей похоронили, а затем, одетые по-праздничному, все отправились в церковь, где Кангополь и его сын были окрещены; после чего совершилось бракосочетание по христианскому обряду новообращенного Педро и Зары. Торжество завершилось обильным обедом, на славу приготовленным Нанни.

Индейцы погостили еще несколько дней, в течение которых они помогали нашим друзьям в охоте, делая запасы мяса для сушения и соления на зиму. Но вот опять колонисты остались одни. Опять пошли повседневные заботы. Не теряя времени, из Эсперансы перетащили запасы пшеницы и маиса, свечи, мыло, картофель, затем стали думать о фураже для скота. Решено было прежде всего поставить какое-нибудь помещение для укрытия скота от непогоды. Для этого построили два длинных сарая, причем так, что конец одного находился у самого входа в пещеру. Сараи эти были сделаны из плетеных прутьев, вымазанных глиной, и покрыты листьями и мхом. Крепкие двери на ременных петлях преграждали сюда доступ диким зверям.

Вскоре после этого Люис предложил юношам исследовать весь лабиринт пещер, простиравшихся за теми, где они расположились. Юноши с восторгом откликнулись на это предложение и, захватив свечи, отправились на разведку. Через какое-то время исследователи натолкнулись на ручей, проложивший себе русло в каменной породе и текущий в долину. Это было чрезвычайно важное открытие, так как давало возможность постоянно иметь под рукой свежую воду, даже зимой, когда ручей в долине мог замерзнуть. В сравнении с этим открытием другое было уже не так важно, а между тем, в иное время и при иных обстоятельствах, оно вызвало бы величайший восторг: дело в том, что наши друзья нашли самородок серебра фунта в три весом.

Но зачем было серебро?.. Оно только тешило их любознательность, — и Люис сказал, что он давно уже подозревал, что их обширные пещеры — покинутые серебряные рудники, разрабатывавшиеся испанцами в те времена, когда их владения простирались по обеим сторонам Анд.

Но теперь нашим друзьям некуда было и девать серебро. Впрочем, в память о своем открытии юноши расплавили найденный самородок и сделали из него две чаши, несколько грубоватой работы, которые и поднесли родителям.

Тем временем погода стала портиться. Пошел снег, — и скоро долина была покрыта им футов на пять. И такая погода продолжалась целый месяц, так что нечего было и думать об охоте. Наконец, небо прояснилось, — и наши друзья, которым порядком надоело сидеть в пещерах, да и соленое мясо набило оскомину, с наслаждением вырвались на волю.

В степи снега не было, но воздух был морозный. Охотники скоро увидели целое стадо рогатого скота и поскакали ему навстречу. Вдруг огромный бык, вожак стада, с ревом наклонив страшные рога, кинулся на лошадь Тома. Охотники сделали залп, и бык был убит, но перед смертью успел-таки всадить свои рога в живот лошади. Та взвилась на дыбы и, повалившись на бок, придавила собой всадника. Ее пришлось пристрелить, чтобы избавить от напрасных мучений. Но и Тому это падение обошлось дорого: у него оказалась сломанной нога.

Люис только что закончил забинтовывать поврежденную ногу, как появился другой враг. Это была стая безобразных темных животных, похожих на свиней, с длинными мордами, щетинистыми спинами и почти без хвостов. Они известны под названием пекари и, несмотря на свою незначительную величину, являются для охотников крайне опасными, ввиду своей отчаянной храбрости, терпения и упорства в преследовании врага. Пекари, очевидно, были сильно раздражены чем-то и, едва завидев наших друзей, с грозным хрюканьем набросились на лошадей, кусая их за ноги. Тем пришлось бы плохо, а вместе с ними и охотникам, если бы не подоспели на помощь Альмагро и Чарльз, охотившиеся невдалеке; общими усилиями удалось справиться с врагом, уложив на месте несколько пекари, — и такой благополучный исход был предрешен лишь тем обстоятельством, что пекарей было немного; будь же это стадо побольше, дело бы могло кончиться гораздо печальнее для наших друзей.

Отобрав штук шесть туш, охотники взвалили их на лошадей, затем подняли Тома и направились домой, где сдали раненого Тома на попечение сестер.

Погода все больше портилась. Днем часто шел проливной дождь или мокрый снег, а ночью морозило. Том поправлялся, но, конечно, еще вынужден был лежать в пещере; впрочем, и остальные сидели тут же, так что больному юноше нечего было завидовать.

Так прошла зима. Солнце стало пригревать. Снег таял; показалась зеленая трава, и скот выпустили на волю.

Тогда наши друзья отправились в Эсперансу и здесь в течение нескольких дней приводили в порядок сад, поля и огород, вычистили их, вспахали и засеяли; затем, для защиты от дальнейших набегов индейцев, решено было усадьбу обнести кирпичной стеной в несколько футов высоты, благо берега реки изобиловали глиной.

Принялись за новую тяжелую работу, которая при наличии всего пятерых работников могла затянуться на месяцы. А ведь еще нужно было заново устраивать жилища!

Но тут произошло событие, значительно облегчившее эту тяжелую задачу.

Дело было так.

Однажды, во время отсутствия мужчин, в пещерах послышался страшный грохот. Между тем снаружи все было тихо и спокойно. Значит, это не было землетрясение, поняли женщины. Храбрая Матильда, взяв с собой свечи и вооружившись ружьем, пошла разузнать о причинах необычайного шума и, к изумлению, в одной пещере, не очень высоко над собой, увидела сверху яркий дневной свет. На земле перед нею лежала огромная глыба обвалившейся скалы и куча осыпавшейся земли… Наши друзья, когда им рассказали об этом событии, поспешили подкатить большой кусок скалы к проходу в ту пещеру, где случился обвал, но к самому явлению отнеслись спокойно, объясняя его действием растаявшего снега, размягчившего землю.

Прошло два дня. Об этом происшествии уже забыли, как вдруг та же Матильда, которая пошла собирать яйца кур, несшихся теперь в одной из задних пещер, бегом возвратилась назад, бледная, взволнованная, и проговорила:

— В пещерах человек! Я видела его лицо над теми большими обломками скал, которыми заставлен вход в обвалившуюся пещеру.

Все вскочили и, наскоро вооружившись, бросились к пещере. Общими усилиями отодвинули обломок скалы, и пламя свеч озарило дрожащее от страха бледное лицо человека, который умоляюще произнес на ломаном испанском языке:

— Пощадите, благородные индейцы! Я случайно попал в эти шахты и вашего серебра не крал!

Люис стал успокаивать его. Вдруг Джек воскликнул по-английски:

— Да это не испанец! Он по-испански говорит хуже, чем я!

— Господи! Я слышу родные английские слова! — проговорил удивленный незнакомец. — Как я рад! Теперь я уверен, что вы поможете мне выбраться из этого чертова логовища! — И он рассказал, что там, наверху, целая компания. Его же послали вниз — вытащить упавшего в провал мула; действительно, рядом с незнакомцем стоял мул, вдруг жалобно заревевший в эту минуту, словно подтверждая его слова.

Наконец незнакомец представился: «Джо, рудокоп из Йоркшира».

Тем временем Джек, никем не замеченный, вскарабкался по отлогой куче обвалившейся земли, и тотчас же раздалось его радостное «ура». Люис и Чарльз бросились за ним и очутились в небольшом овраге, окруженном скалами. Там они увидели еще нескольких мужчин, женщин и навьюченных мулов. Джека они застали в объятиях закутанной в меха дамы, в которой сразу же узнали миссис Дуглас; ее супруг, весело смеясь, стоял тут же, а рядом — бледный, задумчивый — мистер Керризерс, тоже на минуту просиявший от радости.

— Ах, вы, милые мои! — воскликнула миссис Дуглас. — Кто бы мог подумать, что вы один за другим вынырнете из-под земли, подобно гномам, и выведете нас из этого заколдованного круга, в котором мы бродим уже третий день! Ну, как вы поживаете? Отчего не в Эсперансе? — и она так стала сыпать вопросами, что ей едва успевали отвечать.

— Отложим расспросы до более удобного времени, — наконец сказал Люис, — а пока милости просим под наш кров! Только вам, господа, придется последовать примеру провалившегося мула и вашего Джо!

— Я принес лестницу! — раздался в это время голос Альмагро.

Лестница значительно облегчила спуск, — и все быстро оказались в пещере, оставив наверху Альмагро и двух рудокопов, чтобы развьючить мулов.

Не будем описывать, с каким удивлением встретили в столовой неожиданных гостей. Достаточно сказать, что если колонисты Эсперансы были изумлены необычайным возвращением своих друзей, то еще больше удивлялись супруги Дуглас и сопровождавшие их пещерной жизни колонистов, ведь они ожидали их увидеть в уютных домиках.

После ужина все расселись поудобней вокруг огня, — и мистер Дуглас стал рассказывать:

«Со слов Альмагро вы, конечно, знаете о нашем трагическом путешествии. Испытанные страдания, потеря значительной части машин и орудий настолько охладили наш пыл, что Генри немедленно уехал в Англию, обещая через год вернуться, а я поспешил ликвидировать оставшееся у нас имущество и машины и, понятно, остался в большом убытке. Что было делать? Начать новое какое-нибудь дело уже не хватало средств. Возвращаться в Англию с пустыми руками также не хотелось. И вот мы решили направиться к вам с несколькими чернорабочими и посвятить себя земледелию. В это самое время ко мне пришли двое из моих лучших рудокопов, предлагая отработать выданный им задаток. Я предложил им стать моими компаньонами. И Джим, и Джо дали согласие, а вместе с тем и их жены — чилийка первого и англичанка второго.

Пока шло заключение договоров и сборы, возвратился из Англии Генри. И вот мы наняли двух надежных проводников, нагрузили двадцать мулов всем своим состоянием и стали подниматься через Кордильеры. Проводники благополучно провели нас через снежные хребты, и мы уже видели под собой обширные, как океан, пампасы, как вдруг в одном узком проходе нам встретилась шайка разбойников-дикарей. Их было не более двенадцати человек; будь это в открытой равнине, мы, с помощью своего оружия легко справились бы с ними. Но в ущелье, где можно было идти рядом не более чем трем человекам, трудно атаковать. Тем не менее мы решили пробиться и, стреляя в лошадей разбойников, поскакали вперед. Передняя часть каравана успела благополучно выбраться на дорогу, но задняя, состоявшая из десяти мулов, на которых лежала почти вся наша кладь, попала в руки врагов, а оба проводника поплатились жизнью.

Мы побрели наугад и вскоре совершенно запутались в лабиринте гор, ложбин и утесов. Наконец взобравшись на один хребет, мы увидели внизу ущелье с шумящей там речкой. Мне показалось, что если мы попадем туда и будем держаться течения, то река авось куда-нибудь да выведет нас, — и вот мы кое-как спустились в долину, освежились на берегу водой и пошли по течению. И вдруг речка пропала под высокой скалой. Что было делать? Подняться наверх с навьюченными мулами было немыслимо; мы думали найти какой-нибудь выход из долины и стали ее обходить кругом. Но всюду нас окружали неприступные скалы. Так мы проблуждали в долине трое суток, не находя выхода, наконец остановились перевести дух перед темным углублением в скале, приняв его за глубокую расселину. И тут один из мулов, щипавший траву рядом, вдруг провалился на наших глазах. Мне было жаль терять его, и я попросил Джо спуститься в расселину, чтобы спасти животное… Ну, а остальное вы знаете!»

Наши друзья в свою очередь тоже рассказали гостям о событиях, происшедших в Эсперансе со времени их отъезда.

На следующее утро отодвинули камень, закрывавший вход в пещеру, вывели гостей в долину, здесь сели на лошадей и направились в колонию.

Миссис Дуглас невольно прослезилась, войдя в развалины столь дорогого и памятного ей дома, и стала торопить мужа скорее приниматься за дело.

Наши друзья и сами сгорали от желания поскорее переселиться из пещеры под крышу и потому немедленно выработали план предстоящих работ и распределили свои силы. Прежде всего построили мост, для чего просто-напросто перекинули через речку три древесных ствола, а поперек набили досок; для безопасности к этому примитивному сооружению приделали перила. Затем принялись за кирпичную стену. Один из рудокопов, Джим, оказался отличным каменщиком, а Джо — мастером по столярной и плотничьей части. Доведя стену до четырех футов высотой, постройку на время приостановили и занялись домами. Около входа в ограду были поставлены и обставлены необходимой мебелью три небольших дома; один из них предназначался Джиму Эндерсону и его жене Изабелле, чилийке, другой — Джо и его жене Мери и третий — Альмагро и Джону.

После этого очистили от мусора дом, где прежде обитали супруги Дуглас; так как наружные стены его оказались неповрежденными, то его восстановление не заняло много времени. Здесь настлали дощатые полы, вставили стеклянные окна и установили железные печки, привезенные Дугласами из Чили. Внутри дом заботами той же миссис Дуглас был украшен коврами, занавесями и разными безделушками, уцелевшими после набега индейцев.

Наконец приступили к постройке и большого дома. Все помещение его разделялось на несколько комнат, из которых самая большая служила залом и столовой, другая — кухней, где поставили каменную печь, а остальные, поменьше, — спальнями. И в этом доме настлали деревянный пол и вставили стеклянные окна. Вышел дворец хоть куда!

Отстроив дома, принялись за корраль и перевели в него лошадей, мулов, лам и коров.

Незаметно подошло время сенокоса. С помощью привезенных кос дело пошло быстро — и вскоре в ограде стояло два больших стога сена. Потом должны были поспеть бобы, за ними лен, а далее пшеница, овес, кукуруза, картофель. Все обещало богатый урожай, и наши друзья заранее радовались ему.

Джо и Джон в это время уже выстроили третий дом, по тому же плану, что и прочие, с колоннадой вдоль фасада; колонны предполагалось обвить ползучими растениями и привезенными розами, если те примутся.

В труде незаметно проходили дни.

Однажды колонистов посетил их старый знакомый Педро со своей женой Зарой и детьми — Альбертом и младшим сыном Зары, недавно родившимся; за касиком следовали двое индейских юношей и две девушки.

— Вот, отец наш, — проговорила Зара, показывая своего младшего сына мистеру Мертону, — я привезла вам нового сына для церкви Христовой. Примите его в ее лоно. Эти молодые люди также желают стать христианами!

Оказалось, добрый пример касика не пропал даром, и эти индейские юноши со своими невестами решили отправиться к белым людям, чтобы из уст их учителя услышать великие истины Христова учения.

Индейцам-мужчинам отвели помещение в новостроящемся доме, а женщин передали на попечение Изабелле, немного знакомой с индейскими нравами. Дикарок приводили в изумление порядок, трудолюбие и опрятность, царившие в кухне белых; они с аппетитом ели жареное и вареное мясо, хлеб и выражали искреннее желание и у себя дома научиться европейскому способу приготовления пищи.

— Мне еще мало удалось в деле просвещения моего племени, — говорил Педро мистеру Мертону, — но меня уже многие слушают, когда я говорю, что не надо убивать людей только при защите своего имущества и жизни. Они верят мне, особенно молодежь, но старики смеются над мирным учением Христа. Нужно, чтобы белый учитель сам просветил их! Поезжай со мной и возьми на себя этот труд!

Почтенный священник немедленно было выразил свое согласие, но мистер Керризерс, также принявший духовное звание, убедил его уступить эту миссию ему, как совершенно одинокому, ничем не связанному человеку, к тому же более молодому. Мистеру Мертону пришлось согласиться, а Педро, узнав, что Керризерс тоже служитель Божий, с радостью принял его предложение.

Индейские гости оставались в Эсперансе несколько дней, в течение которых молодые юноши и их невесты не только получили духовные знания, но и увидели, как можно жить, наслаждаясь мирным трудом. Наконец их окрестили вместе с младшим сыном Зары, которому дали имя Христофор, в честь Колумба, открывшего Америку.

Скоро Педро и Зара с маленьким Христофором уехали в сопровождении мистера Керризерса, оставив старшего сына Альберта у своих друзей; мальчик чувствовал себя превосходно и быстро подружился с маленькой Цецилией. Молодые индейцы с женами тоже остались до жатвы. Покончив с уборкой хлеба и картофеля, отпраздновали их свадьбы, — и обе молодые четы, нагруженные подарками, веселые и счастливые вернулись домой.

В день отъезда индейцев собрали персики, решив большую часть их высушить или сварить в меду, а на следующий день предполагали закончить весь сбор, превзошедший всякие ожидания. С этой целью наутро все встали раньше обычного, но увидели, что солнце восходит за густыми черными тучами. Было мрачно и душно; все чувствовали какую-то слабость и с замиранием сердца вспоминали прошлогоднюю бурю с грозой, уничтожившую столько урожая и имущества.

Между тем тучи сгущались. Вдали слышались глухие раскаты грома. Огненные зигзаги молний бороздили небо…

Наконец Люис, первым пришедший в себя, стряхнув силой воли томительное чувство слабости, предложил немедленно принять какие-нибудь меры для спасения колонии от неизбежной бури. Два больших брезента, которые Дугласы применяли в дороге вместо шатров, натянули на стога сена, закрепив тяжелыми камнями. Скот загнали в стойла и положили ему большой запас корма. После этого, захватив с собой и Уэллеса, вся колония собралась в большом зале главного дома…

А с гор тем временем стали налетать ураганные порывы ветра, становившиеся все сильнее и сильнее. Вдруг бешеный порыв обломал деревья в саду, сорвал куски скал и завалил ими цветущий сад. Потом на несколько мгновений настала жуткая, томительная тишина, — и вдруг раздался грохот, словно раскаты артиллерии.

Это был страшный ураган «памперо», который вырывается из горных ущелий и с ужасающей силой несется по равнинам, все уничтожая на своем пути, пока долетит до Атлантического океана.

Трепещущие члены колонии в ужасе жались друг к другу, бледные и испуганные.

— Боже мой! — воскликнула Мария. — Земля колеблется под нами, стены шатаются! Как вы думаете, отец мой, — обратилась она к мистеру Мертону, — не светопреставление ли это, о котором вы говорили в проповедях?

— Может быть, дитя мое, — ответил Мертон. — Неисповедимое Провидение скрыло от нас день и час грозного суда Божия. Сказано: «не ведаете ни дня, ни часа, в который Сын Человеческий придет»… Но не страшитесь, а с верой взирайте на всемилостивого Господа. Он спасет вас и помилует и в час смертный, и в день последнего суда!

В эту минуту раздался такой страшный удар, точно горы разорвало. Все были потрясены. В доме разом воцарилась тьма. Казалось, они заживо погребены.

Несколько минут длилось гробовое молчание, казавшееся вечностью, потом послышались крики детей и тихие рыдания женщин.

Первым опомнился доктор Люис.

Он достал из кармана спички и попросил у Нанни свечей.

— Какие свечи, доктор! — едва проговорила та. — Разве нужны они в могиле? Лучше встанем все на колени да обратимся с молитвой к Богу: ведь близок Страшный суд, и скоро затрубит труба архангела, пробуждающая всех мертвых! Будем же молиться!

— Послушайте, голубушка, — мягко заметил Люис, — может быть, час грозного суда и действительно близок. Но все-таки тот же Бог не велел нам ложиться и умирать, не пошевелив и пальцем для своего спасения, пока он не лишил нас ни сил, ни разума. Так будем же пользоваться его дарами, пока не поздно. Давайте свечи: нужно посмотреть, насколько велика опасность и все ли мы невредимы. А то здесь ни зги не видно!

Упрямая Нанни опять заворчала было, но все-таки повиновалась и при свете зажженной спички отыскала связку свечей.

Зажгли свечи. Отворив вдвоем с Альмагро окна фасада, Люис убедился, что к стене дома привалилась огромная каменная громада, преграждавшая доступ свету и воздуху. Окна с других сторон были засыпаны мелкими камнями и землей, также не пропускавшими света. Двери же нечего было и думать отворить.

Оставалось, покорившись судьбе, только ждать, тем более, что все еще слышался рев урагана, хотя земля уже и не колебалась.

Несколько часов все сидели, боясь пошевелиться и только моля в душе Бога, чтобы с ближайших скал не сорвался какой-нибудь кусок и, проломив их непрочную крышу, не убил бы их. Между тем ужасающий рев урагана стал понемногу переходить в стоны, а потом буря и совсем стихла. Заживо погребенные обитатели Эсперансы опять осмотрели окна и попробовали отворить их, по крайней мере кухонное окно, но в него сразу посыпалась земля.

По тому, как сильно осели балки, было видно, что и крыша завалена, если не камнями, то землей, — и можно было только удивляться, как она совсем не рухнула под навалившейся на нее тяжестью.

Люис и миссис Дуглас, больше других сохранившие присутствие духа, старались ободрить своих друзей и подать им надежду на спасение.

Прежде всего, пришлось подпереть балки, чтобы поддержать крышу. Однако для этого не нашлось столбов, и в дело пустили ящики с бельем, которые и нагромоздили до самого потолка.

При более тщательном осмотре доктор Люис заметил, что в одном месте, у передней стены, балки не так нагружены, из чего заключил, что скала, навалившаяся на эту часть, гораздо выше самого домика, что и спасло переднюю часть крыши.

Осмотр на этом пока закончился.

Люис предложил сначала всем подкрепить свои силы едой и сном, а затем уже подумать, как выбраться из заточения. Так и сделали.

После нескольких часов лихорадочного, прерывистого сна колония собралась в большом зале. День от ночи нельзя было отличить, но по часам было видно, что сейчас полдень, и они уже около суток находятся под завалом.

Сосчитали провизию. Были яйца, масло, мука, чай, холодная говядина на целую неделю, много свечей и бочка воды, приготовленной накануне Нанни для мытья. А вода в их теперешнем положении, пожалуй, была важнее еды.

Что касается топлива, то его оказывалось мало; впрочем, в дровах и нужды особенной не было, так как и без того было жарко и душно. Это обстоятельство сильно беспокоило Люиса. Ведь в доме собралось два десятка человек.

Что же будет через день-два, если они не откроют доступа свежему воздуху?! Грозила страшная опасность задохнуться от собственного дыхания!

Чтобы проверить эту мрачную догадку и удостовериться, не засорены ли трубы, Люис велел развести в кухне огонь. Дрова зажгли, но дым повалил из печки в комнаты. Тогда затопили другую печку, находившуюся у передней стены дома. Здесь дело пошло лучше: дым, хотя и стлался по комнате, но частью все-таки выходил в трубу. Значит, в трубе было хотя бы небольшое отверстие для прохода воздуха.

Пока Люис наблюдал за дымом, Том, прислушиваясь к легкому шипению в печке, спросил Нанни, не сыры ли дрова. Та ответила, что дрова были совершенно сухи.

— В таком случае, — сделал вывод наблюдательный юноша, — в трубу непременно попала вода. Ну-ка, произведем опыт!

С этими словами он подставил под трубу чашку. Через несколько секунд туда капнула одна капля, затем другая, третья… и медленно, но верно в чашке стала накапливаться вода.

— Ура, господа, мы спасены! — воскликнул тогда Том. — Эти капли воды — настоящая масличная ветка нашего ковчега!

Все приободрились.

— Оставьте там свою чашку, Том, — посоветовала миссис Дуглас. — Эта вода пригодится хотя бы для умывания, ведь воду в кадке нужно беречь! Кстати, где персики, которые мы обрывали вчера и позавчера?.. Я уже и не разберу, день у нас или ночь?! Придется, пожалуй, и нам последовать Робинзону Крузо и отмечать время по деревянным биркам! Ну, где же, однако, персики?

Действительно, о персиках забыли в переполохе, а между тем их было собрано несколько больших корзин. С персиками день прошел веселее…

На следующее утро Джек рано поднял Люиса и сообщил ему об одном проекте, который пришел ему в голову.

— Я полезу в трубу! — предложил он. — Я отчасти строил ее и теперь вспомнил, что внутри мы специально оставляли выступающие кирпичи в виде ступенек, на случай, если вдруг придется взбираться по трубе для ее чистки. Помогите только, доктор, отыскать роговой фонарик, недавно сделанный Томом.

Люис заколебался было сначала, но потом, рассудив, что Джек проворен и ловок, разрешил, тем более, что от затеи юноши зависела их единственная надежда.

Отыскали фонарь, тихонько прошли в залу и посмотрели в чашку, теперь уже до краев полную воды. Заметили также, что в чашку вместе с водой попало несколько камешков и кусочков земли: значит, отверстие в трубе даже чуть расширилось.

Люис строго наказал Джеку не стараться очищать трубу от земли или камней, потому что это могло бы подвергнуть опасности всю крышу, а только посмотреть, что делается наверху…

Проворный юноша повесил фонарь на шею и полез в трубу.

Нашему трубочисту ничего не стоило подняться по трубе, но вылезти на самый верх не удалось: оказалось, верхняя часть трубы была завалена камнем. Впрочем, камень был плоский, как убедился юноша, и его можно было попытаться сдвинуть; он и теперь оставлял небольшую щель, через которую виднелось небо и падал моросивший в это время дождь.

Решили подождать, когда дождь прекратится, и на следующее утро попробовали сдвинуть немного камень, закрывавший трубу. Сдвинуть удалось всего на несколько дюймов, так что даже самому тонкому человеку нельзя было пролезть в образовавшееся отверстие. Но зато открыли часть крыши возле трубы, — и вот Марии, сопровождавшей Джека, пришла в голову мысль — прорезать шкуры, которыми была покрыта крыша сверх маисовой настилки, чтобы пропустить свежий воздух.

Сказано — сделано. Сильная, ловкая девушка без труда вырезала большой кусок шкуры, расчистила маисовые листья, — и в доме сразу стало и светло, и не душно.

Находчивые молодые люди были со всех сторон осыпаны похвалами. Когда непосредственная опасность пропасть под землей от недостатка воздуха миновала, все облегченно вздохнули и почувствовали себя веселее.

Между тем прошло уже четыре дня. Наконец на пятый день дождь совсем прекратился, — и можно было приступить к необходимым работам для освобождения из этого невольного заточения.

Мария с Джеком снова полезли в трубу, — и на этот раз им удалось настолько сдвинуть камень, что девушка могла уже пролезть в образовавшийся проем. Она вылезла наружу и прошла к тому месту, где был сад, теперь полностью засыпанный, и по куче земли и камней спустилась вниз. Оказалось, перед домом упала не одна скала, как они предполагали, а два ее отдельных куска, закрывшие окна. Дверь тоже была завалена грудой земли, но слоем всего лишь с фут толщины.

Мария крикнула, что можно смело отворять, и через несколько минут дверь распахнулась. В комнату навалилось сравнительно мало земли. Взяв лопаты, колонисты очистили дом от этого мусора и затем прокопали себе широкий проход, по которому все поспешили выйти на свежий воздух.

Владения Эсперансы представляли картину полнейшего опустошения; буквально не было местечка, не тронутого ураганом. Фруктовые деревья были поломаны или выворочены с корнем, крыши домов и сараев сорваны; ограда разрушена. Однако стены церкви, домов и хлевов уцелели. Животные также были целы, за исключением одного теленка, придавленного крышей; остальная скотина только страшно отощала, заложенного корма хватило не более чем на два дня. Стога покосились, но были целы, и бедным животным немедленно навалили корма. Уцелели и хлебные запасы, сложенные в амбаре. Наконец, что было очень важно, благодаря предохранительной крышке колодец не завалило землей, и теперь, сняв крышку, можно было пользоваться свежей водой.

Зато какая печальная картина предстала внутри дома Дугласов, так уютно и кокетливо убранного было неутомимой миссис Дуглас! Все занавески, ковры, подушки были попорчены или уничтожены; мебель испачкана, поломана, стекла выбиты. Хорошо еще, что уцелела маленькая комнатка, которую мистер Дуглас называл своим кабинетом: в ней находились подзорные трубы, письменные принадлежности, разные приборы для научных опытов.

Внимательно осмотрев все повреждения, причиненные ураганом, наши друзья энергично принялись за ремонт и наведение порядка. Прежде всего с помощью деревянных рычагов отодвинули от окон упавшие скалы. Затем исправили три маленьких домика и амбар, а под крышу большого дома подвели прочные подпоры.

В это время возвратился из своей поездки мистер Керризерс. Его сопровождали Педро, Зара и два молодых индейца, пожелавших принять христианство. Он был доволен своим путешествием: ему удалось приобрести уважение индейцев, он научил их варить и жарить мясо, сеять кукурузу, семена которой дал им, и улучшить свои жилища.

Касик и его жена были рады успехам своего сына, который учился читать и писать по-английски и испански и чувствовал себя очень хорошо; его решили еще на некоторое время оставить в Эсперансе, чтобы Альберт мог усвоить Закон Божий.

Гости были сильно поражены опустошением, произведенным ураганом в Эсперансе, хотя и ожидали видеть немало следов бури. Они помогли привести сад и поля в порядок.

Камни и землю, вывезенную за ограду, использовали для сооружения вала, которым со временем предполагалось окружить всю колонию. Затем решили оставить прежний дом в виде тайного убежища, тем более, что пещера, служившая кладовой, была разрушена бурей. Новый же дом начали строить фасадом на юг.

Опасаться повторных обвалов было мало причин, так как, по наблюдениям, все, что могло обвалиться, уже обвалилось, а дальше за домом возвышалась уже сплошная каменная гора.

Новый дом построили за короткое время. Заднюю комнатку с помощью толстой, окованной железом двери с крепкими засовами, соединили с подземельем — бывшим домом. Дверь эту искусно задрапировали мехами. Внутри старого дома ничего не изменили, только трубу заделали, зато расширили отверстие в крыше и приставили лестницу. С крыши уже нетрудно было сойти по насыпи в лес. Отверстие закрыли плоским камнем, а по всей насыпи посадили быстро растущие ползучие растения, так что спустя несколько месяцев никто посторонний не мог догадаться, что под этим зеленеющим скатом скрывается обширное жилище.

Сюда перенесли все запасы, а также порох, — и супруги Мертон теперь уже спали спокойно, зная, что в случае опасности у них есть надежное убежище.

Провизию быстро накопили к зиме, а до первого снега приехал Павел вместе с молодой индианкой, которая также пожелала стать христианкой. Ара, так звали ее, принадлежала по рождению к племенам севера, которые, часто видясь с белыми, вообще более цивилизованы, нежели их южные собратья, которые относятся к ним с презрением, как к низшей расе. Ара семилетней девочкой попала в плен к племени, где касиком был Павел, но отлично помнила свое происхождение и гордо выделяла себя в приютившем ее племени: «Южные индейцы, — смело говорила она в лицо касику, — похожи на кровожадную пуму; они охотятся на людей, пьют их кровь и купаются в ней; благородные же воины севера охотятся из-за золота; за золото они покупают скот и богатые наряды для своих жен и дочерей. Они едят жареное мясо с серебряных блюд и пьют из золотых чаш огненную воду».

Гордясь своим происхождением, Ара и одевалась гораздо изящнее индейских женщин пампасов: одежда ее была лучше, а шею и руки украшали золотые браслеты и нити изумрудов и топазов.

Гордая девушка сначала относилась с презрением к Павлу, как и ко всему его племени; но когда тот, просвещенный учением Христа, стал ласково беседовать с ней и передал свои мечты улучшить с помощью белых друзей быт и нравы своего племени, высокомерие Ары исчезло, сменившись не менее пылкой любовью. Горячие проповеди Керризерса еще более укрепили происшедший в ней переворот, и она выразила готовность принять учение Христа. Ума она была живого, понятливого и вскоре глубоко прочувствовала смысл христианства.

Со времени своего последнего свидания с друзьями Павел успел побывать в Буэнос-Айресе с несколькими воинами: они возили на продажу меха и получили в обмен железную утварь, посуду и другие товары. Все это теперь пригодилось в перестраивающейся на новый лад индейской деревне.

Через несколько дней весело отпраздновали свадьбу, и наши друзья снова забыли все свои несчастья, благодаря Бога за его великие милости к ним.

Перед отъездом из Эсперансы Павел сообщил о плане, который он уже давно обдумывал:

— Мое племя невелико, — сказал он, — и постепенно отвыкает от кровопролития. Видя жизнь белых, довольство и мир, царящие у них, индейцы говорят: «Почему бы и нам не есть хлеб и масло от коров? Пампасы велики; выберем подходящее место и будем жить в согласии с христианами». Я с радостью услышал эти речи, но боюсь, что белые братья подумают: «Индеец коварен и кровожаден; пусть он живет вдали от нас». Скажите же, что мне передать своему народу?

— Благословен Господь Бог, давший мне насадить вертоград свой в этой пустыне! — воскликнул в ответ мистер Мертон. — Селитесь около нас: так хочет Бог!

Остальные члены колонии подтвердили это решение своего главы и немедленно приступили к обсуждению выбора места будущего индейского поселения. По предложению Люиса остановились на одном красивом участке, замеченном доктором еще в то время, как он ездил с Чарльзом освобождать Джека. Он находился на расстоянии часа езды из Эсперансы, на берегу большой реки, где росла великолепная трава.

Следующей весной Павел прибыл сюда со всем своим племенем и поставил вигвамы. Решили устроить двадцать хижин, по числу семейств племени, вокруг каждой хижины развести садик, а сзади — поле для посева хлеба. Хижина касика была просторнее других, напротив нее предполагалось выстроить церковь; наконец посредине селения оставлена была площадь, обнесенная несколькими большими деревьями; она предназначалась для прогулок, атлетических игр и собраний. Кроме того, всю деревню решено было обнести рвом и земляным валом.

Работы были выполнены самими же индейцами под руководством Джона. Сначала с непривычки краснокожие не выдерживали более одного — двух часов в день и сильно утомлялись, но постепенно стали привыкать и полюбили труд. Женщины их тем временем обучались у Матильды хозяйству; Мария руководила девочками постарше, а Мери возилась с маленькими детьми.

Скоро новая деревня приняла уютный вид. На общем совете ей дали название Амистад (по-испански — дружба). Через некоторое время новые колонисты приступили к земледельческим работам.

В это время в Эсперансе произошло важное событие: старший сын Мертонов, добрый, покорный Том покидал колонию, чтобы ехать в Англию учиться. Юноша уже давно лелеял мечту поступить на богословский факультет университета и затем стать священником, чтобы впоследствии, возвратившись в Эсперансу, помогать отцу в миссионерских трудах.

Отцу и матери тяжело было расставаться со своим старшим сыном; но делать было нечего, и они, скрепя сердце, благословили его. Со своей стороны, мистер Керризерс вызвался проводить юношу в Англию и даже помочь ему поступить в один из университетов. Вопрос о средствах на воспитание Тома никого не затруднял, так как в Англии в банке лежал капитал миссис Мертон, давало доходы и имение мистера Мертона.

Печальны были все в то безоблачное ясное утро, когда Том расстался с плачущей семьей. С ним ехали мистер Керризерс, Альмагро, Павел и еще шесть индейцев, все на отличных лошадях, с хорошим оружием: они провожали наших путешественников до Буэнос-Айреса.

Через несколько недель провожающие возвратились с добрыми известиями о путешественниках, которые уже уплыли на английском корабле. Кроме письма от Тома, они привезли подарки от мистера Керризерса — чай, сахар, книги, ткани.

Прошла еще одна зима в усердной работе и трудах на пользу просвещения дикарей, а летом вернулся из Англии мистер Керризерс. Встреченный шумными приветствиями, он сообщил, что Том учится в университете, здоров и надеется в скором времени возвратиться к своим, чтобы снова разделять с ними труды. Затем Керризерс рассказал о поездке в Уинстон, прихожане которого со слезами радости услышали о жизни их доброго пастыря. Мистер Керризерс привез от них всякие подарки: тут были и шерстяные чулки, и банки с вареньем, и котята для Нанни, и сторожевые собаки. Сверх того, по поручению Чарльза, было привезено много вещей для домашнего обихода, а от себя мистер Керризерс для обучения индейских детей накупил учебников, тетрадей, письменных принадлежностей. Теперь он все свое время посвящал обучению бедных дикарей и ежедневному богослужению в Амистадской церкви, построенной к его приезду.

Маленький касик Альберт под руководством своих друзей получил отличное образование. Живой, понятливый мальчик подавал большие надежды, и доктор Люис думал со временем передать ему свои медицинские познания; благодаря этому авторитет касика среди его подданных должен был еще более возвыситься.

В день пятой годовщины основания Эсперансы в новом доме собралось большое общество. Кроме наших колонистов, тут были Павел и Анна (бывшая Ара), также Педро и Зара с младшим сыном Христофором. Педро с восторгом осматривал благоденствующую колонию Амистад и сказал по этому поводу мистеру Мертону:

— Сердце мое тянется к вам. Разве ты не общий отец? Разве эти юноши — не братья Педро и Зары? Но индейцы, бродящие по пампасам, гордятся своей независимостью и презирают христианский закон смирения и повиновения. Старики моего племени с виду кротки и смирны, но в душе подобны ягуару, приникшему к земле, чтобы прыгнуть на свою добычу. Неужели же я поднесу факел разрушения к крову, приютившему мое дитя? Неужели веселые песни моих сестер, летящие к небу, подобно пению лесных птичек, превратятся в жалобные вопли и стоны? Нет, отец мой! Я воспротивлюсь этому! Пусть народ мой останется там, на юге, пока смерть не похитит стариков, а молодые не научатся от своих белых друзей любить Бога мира!

Мистер Мертон, не скрывавший в душе страха перед многочисленным, храбрым племенем Педро, был до слез тронут словами рассудительного, преданного касика. Со своей стороны, мистер Керризерс пообещал чаще посещать южные селения и выразил уверенность, что через несколько лет, вместе с христианством, мир прочно водворится и в этом народе.

Обед был подан на лужайке перед домом, и счастливые родители с радостью смотрели на довольные лица своих детей. Одного из них, правда, не хватало, но они знали, что и ему хорошо, и он занят нужным делом.

— Простите меня, друзья, — начал мистер Мертон за десертом, — я, быть может, старый эгоист, но я не могу спокойно думать о возможности разлуки с кем-либо из вас, между тем ведь нельзя требовать, чтобы молодые, жаждущие деятельности люди навек примирились с жизнью в этой пустыне. Покой, эта услада старости, для молодости представляется тягостным. Скажите же, Люис, мой старый, испытанный друг и советник, имею ли я даже право просить вас всех остаться здесь, вдали от света, прогресса и культурной жизни?

Доктор Люис обвел взглядом улыбающиеся лица сидевших за столом и, прочтя по ним общие мысли и желания, ответил:

— Мы — не пленники ваши, мой бесценный друг, а ваши любящие дети и подданные. Мы могли бы по своему желанию покинуть Эсперансу, но зачем, когда нам и здесь так хорошо?! Впрочем, быть может, у нашего милого философа Матильды есть и в самом деле желание вкусить плодов цивилизации и поселиться в одном из городов?

— Как вы можете это говорить! — укоризненно отозвалась девушка. — Здесь мое сердце на всю жизнь!

— В таком случае, — продолжал доктор, — надеюсь, дорогой отец наш, вы примете меня в число своих детей, отдав за меня вашу милую, бесценную дочь Матильду. Таким образом вы обеспечите Эсперансе двух коренных ее граждан!

— Вы шутите, мой друг! — воскликнул удивленный отец. — Дети еще слишком молоды: где им думать о браке?!

— Помилуйте, папа, — возразил Джек под взрыв веселого смеха, охватившего всех, — ведь Матильде уже двадцать лет! Да и мы все уже взрослые и думаем обзавестись собственным хозяйством. Мария согласна выйти за меня замуж, а Мери дала свое согласие Чарльзу.

— Что же это такое? — растерянно проговорил мистер Мертон. — Вот не ожидал! Да этак мы с женой останемся совсем одни…

— Ничуть не бывало, — сказал Джек, — мы все поселимся здесь же, возле вас, как это было в патриархальные времена. И вы будете главой рода Мертонов!!

Однако, несмотря на эти уверения, супруги Мертон не сразу смогли примириться с неожиданным для них переходом их детей из отрочества в зрелую жизнь. Изумляла их и решимость Чарльза окончательно поселиться в этой глуши, вдали от светского общества. И действительно, кто бы пять лет тому назад мог даже подумать, что этот элегантный франт, избалованный богатством, предпочтет когда-нибудь всем светским удовольствиям тихую деревенскую жизнь?

Однако в конце концов это случилось, и в Эсперансе остались все ее первые граждане, а скоро должен был возвратиться сюда и Том.

На этом мы и заканчиваем свой правдивый рассказ. Читатели, думаем, сами сделают из него вывод, что твердость в испытаниях и упорство в труде — единственный путь к душевному миру и материальному благополучию.

На территории Северной Америки находится обширная пустыня, не уступающая своими размерами знаменитой Сахаре. Предположительно, она простирается на полторы тысячи миль в длину и на тысячу в ширину, но ее границы до сих пор еще точно не определены. Есть мнение, что ее поверхность не превышает полутора миллионов квадратных миль, то есть здесь можно поместить четыре Франции. Так что пустыню справедливо называют «Великой Американской пустыней».

Слово «пустыня» ассоциируется с обширной плоской равниной, покрытой песком, лишенной деревьев, травы и вообще всякой растительности, с желтоватыми облаками песков, с совершенным отсутствием воды. Однако, если почти во всех пустынях находятся песчаные равнины, то эта пустыня совершенно иная.

Она напоминает Сахару в этом отношении, О Сахаре можно с уверенностью сказать, что там находятся длинные горные цепи, высокие скалы, глубокие долины, озера, реки и ручьи. Там есть и плодородные места, — оазисы, расположенные на большом расстоянии друг от друга, покрытые деревьями и растениями. Одни из них небольшие, другие, более обширные, населены независимыми племенами и составляют даже самостоятельные государства. И если посмотреть на географическую карту, вы можете увидеть, что таких оазисов в Сахаре очень много.

Но Великая Американская пустыня уникальная в своем разнообразии. Здесь перед вами расстилаются обширные песчаные равнины, которые тянутся на сотни миль, там — не менее обширные равнины, но на почве ни единой песчинки, и тем не менее, бесплодные и без всякой растительности. Далее можно увидеть чахлые деревца, покрытые светлыми листьями. В некоторых местах они образуют густые заросли, через которые с трудом проберется всадник, — до того их ветви спутаны и переплетены между собой. Это — чернобыльник, родственный полыни. Охотники назвали эти места «полынными прериями». Здесь есть равнины совершенно черные из-за изверженной когда-то действующими вулканами лавы. Она давно застыла и превратилась в мелкие куски, напоминающие камешки на новой шоссейной дороге. Далее идут совершенно белые равнины, как бы покрытые только что выпавшим снегом. Однако это не снег, а соль! Сплошной соляной покров, толщиной в шесть дюймов тянется на пятьдесят миль! Но это не та соль, которую мы употребляем в пищу, это продукты выветривания и разложения различных минеральных веществ.

Громадная цепь Скалистых гор прорезает пустыню с севера на юг и делит на две почти равные части. Но здесь встречаются еще и другие, очень высокие горы; некоторые из них, по форме и цвету, представляют поразительное и оригинальное зрелище. Иногда, на протяжении нескольких миль, их верхушка напоминает собой обыкновенную крышу и кажется настолько узкой, что можно сесть на нее верхом. В некоторых местах эти горы выделяются на равнине в виде конусов, стоящих друг от друга на небольшом расстоянии. Есть здесь и остроконечные горы, подымающиеся высоко вверх, наподобие мачт, есть такие, которые видом своим напоминают купола. Издали эти горы кажутся разноцветными: совершенно черными, темно-зелеными или голубыми. Их цвет зависит от того, покрыты ли они растительностью. Голубой оттенок они принимают, если на горе растут сосны и кедры, но среди них есть и такие, где не увидишь ни одного дерева и ни малейшего следа растительности. Огромные гранитные скалы кажутся опрокинутыми на бок и нависшими над темными страшными пропастями. Есть горы совершенно белые, покрытые толстым снежным покровом. Они видны на очень далеком расстоянии. Снег никогда не тает на их вершине, так как они стоят очень высоко над уровнем моря. Некоторые горы обязаны белому цвету покрывающему их низкорослому кедру, гнездящемуся в их расселинах. Другие — чистому кальциту или белому кварцу. Некоторые слишком пестро окрашены. Они состоят из различных горных пород, их образующих. Есть еще горы, богатые селенитом, придающим им характерный блеск. Освещенные лучами солнца, они кажутся золотыми.

А уж какие реки протекают по этим местам! Одни из них катят свои волны по широкому и неглубокому руслу, устланному блестящим песком. Следуя по течению этих рек, имеющих в ширину до пятидесяти миль, можно заметить, что они не расширяются, а, наоборот, постепенно суживаются до тех пор, пока воды их совершенно не исчезают. Нужно потратить не один день, чтобы снова увидеть ту же реку, которая становится все шире, и, наконец, принимает размеры большой судоходной реки. Таковы Арканзас и Платта.

Другие реки с обрывистыми берегами катят свои холодные воды между отвесными скалами, поднимающимися на высоту более тысячи футов. Скалы образуют глубокую пропасть, на дне которой шумит вода. Часто эти берега тянутся на сотни миль и до того круты, что нет никакой возможности добраться до воды. Не один путешественник умер от жажды в то время, когда в его ушах раздавался шум освежающих вод. Таковы Колорадо и Снек.

Некоторые реки из года в год меняют свое направление, так что подчас их новое русло оказывается на расстоянии сотни миль от старого. Иногда они принимают причудливые очертания, напоминая кольца огромной змеи, благодаря своим мутным и красноватым водам они похожи на кровавые реки. Таковы Бразо и река Красная.

Эти реки протекают по горам, долинам и равнинам Великой Американской пустыни.

Не менее оригинальны и ее озера. Одни из них скрываются в скалистых горах, до того мрачных и девственных, что еще ни одна птица не мутила этих молчаливых вод ударом своих крыльев. Другие находятся среди обширных бесплодных равнин, и напрасно путешественник, раз видевший их, станет искать их спустя несколько лет: они уже высохли и исчезли.

В одних озерах вода пресная и прозрачная, как кристалл, в других — тоже пресная, но мутная, в третьих — она более соленая, чем в океане.

Эта пустыня изобилует источниками: щелочными, сернистыми и солеными. Есть и горячие, где вода постоянно кипит и куда нельзя опустить палец, чтобы не обжечь его.

Местами горы прорезываются громадными зияющими пропастями. Некоторые из этих пропастей до того глубоки, что какие-то неведомые сверхсилы специально разрезали гору. Эти пропасти называются барранкосами. Попадаются они и на равнинах, окруженные отвесными стенами, глубиной более тысячи футов. Есть такие, в глубине которых протекают ручьи, и напоминают они туннели с обвалившейся кровлей. Это каньоны. Все эти образования характеризуют дикую природу Великой Американской пустыни.

Эта пустыня имеет и своих обитателей, живущих в оазисах, отличающихся значительными размерами. Один из таких оазисов составляет территорию Новой Мексики. Города и селения составляют около ста тысяч жителей, в основном, это испанцы и индейцы. Другой оазис, также занимающий большую территорию, окружающую большое Соленое озеро и озеро Ута — один из штатов Северной Америки.

Кроме этих двух оазисов там есть еще множество других. Большая их часть необитаема. Но в некоторых живут индейские племена, иногда многочисленные и могущественные, но чаще всего представляющие собою небольшие группы из трех или четырех семейств. Питаются они кореньями, травами, пресмыкающимися и насекомыми. Нельзя не упомянуть и белых людей, северо-американских охотников. Их пребывание здесь связано с рядом опасностей. Им приходится сражаться не только с дикими зверями, но и враждебно настроенными индейцами, с которыми им невольно приходится соприкасаться.

Охота — это единственный источник их существования. Торговые предприятия, учрежденные предприимчивыми коммерсантами, находятся на больших расстояниях друг от друга. Северо-американские охотники время от времени приходят сюда, чтобы поменять свою добычу на съестные припасы, одежду и предметы, необходимые для их опасного ремесла.

И последние, о ком нельзя не сказать — это люди, постоянно разъезжающие по пустыне. Между Новой Мексикой и Соединенными Штатами установились прочные торговые отношения. Торговые обороты очень велики, в торговле занято очень много служащих, главным образом, американцев. Товары перевозятся в больших вагонах или на телегах. Поезд из таких вагонов образует караван. Таким образом, Северо-Американская пустыня, подобно Сахаре, имеет и свои караваны.

Они проезжают сотни миль по местности, где не встретишь никаких других жителей, кроме индейцев.

Но эти караваны обычно следуют по одному и тому же маршруту. Основная часть этого пути пролегает по границе Соединенных Штатов и Новой Мексики.

Несколько лет тому назад я присоединился к торговцам, идущих с караваном из Сан-Луи в Санта-Фе, в Новую Мексику. Мы следовали по наезженной дороге, ведущей в Санта-Фе. Не продав всех товаров в Новой Мексике, мы направились в город Чихаху, расположенный южнее. Справившись со своими делами, не обремененные никаким багажом, мы решили возвращаться в Соединенные Штаты не старой дорогой, а найти более короткую.

В Эль-Пасо мы продали наши вагоны и купили нескольких мексиканских мулов. Здесь же мы наняли аррьеро. Так называются мексиканцы, умеющие обращаться с мулами. Кроме этого, мы купили несколько лошадей лучшей мексиканской породы, наиболее приспособленных к путешествию по пустыне. Закупили необходимую одежду и провизию, которая могла бы пригодиться нам в этом путешествии. Все мы были хорошо вооружены. Оставив Эль-Пасо, мы направились на восток.

Прежде всего нам нужно было преодолеть Скалистые горы. Горная цепь, простирающаяся к западу от Эль-Пасо, получила название Сиерра-Органос или Органных гор, из-за остроконечной формы, напоминающей органные трубы. Но самое необычное в этих горах — озеро, где, как в океане, бывают приливы и отливы! До сих пор никто не обращал внимания на это исключительное явление. Это озеро является любимым местом всех диких животных. Здесь их не тревожат мексиканские охотники, которые испытывают суеверный страх перед духами Органных гор, а потому очень редко взбираются на их отвесные скалы.

Несколько дней мы шли по восточному склону Скалистых гор, затем мы нашли небольшой ручей и следовали по его течению. Он привел нас к большой реке, которая течет с севера на юг. Это Пекос, или, как ее еще иначе называют, Пуэрко. Все эти названия испанского происхождения. Места, по которым мы двигались, необитаемы и почти совершенно не исследованы мексиканскими испанцами, хотя и составляют часть их территорий.

Мы перешли через Пекос и несколько дней шли по ее левому берегу. Мы надеялись найти новое направление реки — с запада, по которому и собирались следовать. Но потом мы изменили свое решение — оставили берег и несколько дней шли по открытой местности до тех пор, пока опять не вышли к ней. В этом месте река пробила себе дорогу через горы, препятствовавшие ее течению, и образовала с обеих сторон обширные и открытые пропасти.

Получилось так, что мы прошли на север дальше, чем следовало, и поэтому, чтобы сократить путь, отправились по равнине. Путешественники обычно держатся берега реки, но нам хотелось скорее попасть на место.

Через несколько часов мы очутились среди совершенно голой пустыни: ни гор, ни холмов, лишь изредка попадались слабые следы растительности; ни капли воды и ничего такого, что указывало бы на то, что здесь упала хоть одна капля дождя. Земля была до того суха, что вокруг нас от подымаемой копытами мулов и лошадей пыли образовались густые черные облака. К тому же стояла страшная жара. Мы сильно устали от дороги, и нас мучила страшная жажда. Вскоре мы выпили весь запас воды. Животные страдали без воды еще больше, чем мы. Есть им тоже было нечего.

Повернуть обратно мы тоже не могли. Продолжая наш путь, мы надеялись набрести на воду раньше, чем успеем вернуться к покинутой нами реке. К концу полудня вдали показалась покрытая снегом верхушка горы.

По ее виду мы знали, что это гора, вечно покрытая снегом, и такие вершины известны во всей Мексике как «невады», что значит снежные. И нам также было известно, что с этих гор, во все времена года и в особенности летом, благодаря таянию снега, стекают ручьи. Надежда на спасение придала нам сил, хотя нас отделяло от горы значительное расстояние. Даже животные наши как бы поняли, в чем дело, весело заржали и ускорили шаг.

По мере нашего приближения белый треугольник стал казаться все больше и больше. При закате солнца мы стали различать черные полосы нижней части горы и блестящие желтые полосы снега, издалека при солнечном освещении казавшегося громадной золотой короной. Какое восхитительное зрелище для глаз усталого путника!

Солнце зашло, и на небе показалась луна. При ее бледном освещении мы шли всю ночь. Остановиться — значило бы умереть.

С наступлением утра мы еле держались на ногах. От реки Пекос мы уже успели отъехать более чем на сто миль, однако и гора была еще довольно далеко от нас. Утром мы уже могли различить очертания подошвы. На южной ее поверхности мы заметили глубокий овраг, тянувшийся до самой вершины. С западной, наиболее близкой к нам стороны, не было ничего подобного. Все пришли к выводу, что наиболее удобное место для скопления воды представляет южный овраг, куда мог стекать растаявший снег. Наш расчет оказался правильным. Приближаясь к горе, мы заметили зеленую полосу, ярко выделявшуюся на коричневом фоне пустыни. Это была рощица из ивы и хлопчатника. Теперь уже не осталось никакого сомнения в том, что здесь есть вода. Радости не было предела. Спустя несколько минут люди, лошади и мулы очутились на берегу большого ручья и быстро опустились на колени для того, чтобы утолить жажду.

После столь долгого и трудного путешествия единственным нашим желанием было отдохнуть и собраться с силами. Мы хотели остаться на берегу ручья на всю ночь, а может даже на день-два. Ивы тянулись на протяжении девяноста миль. В тени деревьев мы заметили особого рода траву, растущую исключительно в Мексике и известную там под названием Grammifes. Это — очень сочная и питательная трава, одинаково приятная как диким, так и домашним животным. Вскоре мы убедились в этом: утолив жажду, наши лошади и мулы сразу же набросились на траву, глаза их блестели от жадности. Мы сняли с них багаж и седла, привязали их к кольям и дали им возможность есть вволю.

После этого мы принялись готовить ужин. Нам недолго пришлось страдать от голода. Во время путешествия по равнине время от времени мы употребляли в пищу сырую сушеную говядину, хотя жареная она не намного вкуснее. Питаясь таким образом больше недели, мы, естественно, горели желанием поесть свежего мяса. Всю дорогу от Эль-Пасо нам не встретилась дичь, если не считать полдюжины тощих антилоп, из которых удалось убить только одну.

Пока мы привязывали животных и готовили ужин, один из охотников, по имени Линкольн, выстрелил. Все подняли глаза вверх и увидели целое стадо бигорнов, диких баранов, перепрыгивавших со скалы на скалу и устремившихся к вершине горы. Линкольн показался из оврага, держа в руках животное, которое мы сразу узнали по форме рогов в виде полумесяца: оно, бесспорно, принадлежало к только что скрывшемуся стаду. Обрадовавшись добыче, мы наскоро нарубили дров и приготовили вкусный ужин. После ужина каждый из нас укутался в свое одеяло и совершенно забыл о пережитых нами невзгодах.

На второй день мы проснулись со свежими силами и, позавтракав, стали совещаться, в каком направлении продолжать путь.

Мы с удовольствием пошли бы по течению ручья, если бы оно не было направлено к югу, где нам нечего было делать. Нужно было идти на восток. Во время нашего совещания наше внимание привлек крик Линкольна. Он стоял среди равнины недалеко от ив и смотрел на юг. Мы обратили к нему наши взоры и, к великому нашему изумлению, увидели высокий столб дыма.

— Это — индейцы! — воскликнул один из наших спутников.

— Прошлой ночью, — сказал Линкольн, — подстерегая бигорна, я заметил там внизу на поляне странное углубление. Оттуда и идет дым, который вы видите сейчас, где есть дым, там должен быть огонь, а огонь сам собой не загорается. Следовательно, там находятся люди, — либо краснокожие, либо белые.

— Индейцы! Без сомнения, индейцы! — воскликнули некоторые из присутствовавших. — Кто другой мог бы быть здесь, на расстоянии сотен миль от всякого жилища? Это — индейцы!

Мы стали совещаться о том, как быть дальше. Огонь был потушен, лошади и мулы скрыты в тени деревьев.

Одни советовали отправить небольшую группу для разведки вдоль ручья, другие предлагали взобраться на гору для того, чтобы рассмотреть то место, откуда подымался дым. Решили, что шесть человек из нас поднимутся на гору, остальные будут ждать внизу.

Мы карабкались вдоль оврага, время от времени останавливаясь для того, чтобы бросить взгляд на равнину. Нам удалось заметить луч света, но расстояние было довольно большое, чтобы можно было что-то различить. Перед нами расстилалась обширная высохшая и бесплодная равнина. Лишь с западной стороны виднелся растительный пояс, с несколькими деревьями, разбросанными в одиночку и изредка образующими небольшие группы из трех или четырех. Посредине этого пояса виднелась углубленная полоса; это было, без сомнения, русло ручья. Так как с горы мы ничего больше увидеть не могли, то стали спускаться вниз для того, чтобы присоединиться к оставшимся там товарищам.

Тогда решено было, что небольшая группа отправится по течению ручья вплоть до границ этой необыкновенной долины с тем, чтобы осторожно ее осмотреть. Мы пошли вшестером, оставив наших лошадей. Шли молча, стараясь скрыться среди ив, по возможности ближе к берегу. Таким образом, мы прошли около двух миль и очутились совсем близко от равнины. Мы услышали шум, похожий на шум падающей воды, и предположили, что это — порог, образуемый ручьем при впадении в загадочный овраг, который уже расстилался перед нами. Наше предположение оказалось справедливым. Немного спустя мы наткнулись на вершину отвесной горы, откуда, с высоты двухсот футов, низвергался ручей.

Это было поистине великолепное зрелище! С каким восхищением мы любовались этим громадным водопадом, загнутым наподобие лошадиного хвоста, ниспадавшим в пенистое озеро для того, чтобы потом снова подняться, увлекая с собою миллионы белоснежных брызг, блиставших на солнце всеми цветами радуги! Но наш взгляд тут же был прикован к другому, не менее восхитительному зрелищу. Недалеко расстилалась великолепная долина, покрытая роскошной растительностью. Она имела почти овальную форму, ограниченная со всех сторон естественной каменной стеной. Длина ее была около шестнадцати миль, а в самом широком месте всего около восьми. Мы находились на самой высокой оконечности, следовательно, могли просматривать ее всю. По бокам пропасти росли деревья, и ветки некоторых из них касались земли. Это были кедры и сосны. Мы увидели также переплетавшиеся ветви громадных кактусов, росших в расщелинах скал. Вверху кругом было мрачно и неприглядно, а внизу природа ласкала глаз прихотливым разнообразием своих красот!

В центре долины сверкали прозрачные воды озера, чистого, как кристалл, и гладкого, как зеркало. Солнце находилось тогда в зените, и его лучи, отражаясь на поверхности воды, придавали ей вид громадного листа из золоченой бумаги. Берега нельзя было различить, так как их прикрывали деревья, но легко было видеть, что дым, привлекший наше внимание к этим местам, шел с западной стороны.

Мы возвратились туда, где оставили наших спутников, и решили верхом объехать равнину вокруг, пока не найдем место, по которому нетрудно будет спуститься вниз.

Было очевидно, что проход где-то должен быть. Ведь как-то же спустились туда те, что развели огонь.

Мы оставили мексиканцев с мулами и, сев на лошадей, двинулись к востоку, нагибаясь к седлам для того, чтобы нас не заметили. Очутившись против того места, откуда шел дым, мы остановились, и двое из нас, спешившись, направились к краю пропасти, стараясь держаться позади кустов, находившихся между нами и озером. Наконец, стало видно то, что было внизу. Мы оцепенели от изумления: отнюдь не ожидали увидеть расстилавшуюся перед нами картину. На противоположном берегу озера, на расстоянии приблизительно сотни шагов от его берегов, возвышался очень красивый дом. На некотором расстоянии от него мы увидели другой дом поменьше. Большое распаханное пространство было разделено на участки; одни из них были засеяны, другие служила пастбищем для скота. Вся эта местность напоминала красивую ферму с стойлами, жилым домом, с садом, полями, лошадьми и рабочим скотом. На таком большом расстоянии невозможно было различить вид животных, но животные эти, по-видимому, принадлежали к различным породам: были среди них рыжие, были и белые, а также пятнистые.

Мы увидели двоих мужчин и двоих детей, выходивших из ограды и возвращавшихся обратно, а также одну женщину, сидевшую у двери дома. Трудно было с уверенностью сказать, что это белые; но мы были уверены в том, что имеем дело не с индейцами, которые неспособны выстроить такой дом. Это неожиданное зрелище приводило нас в восторг и изумление. Никто не ожидал увидеть нечто подобное среди бесплодной пустыни.

Мы, конечно, не отказались от своего решения идти до тех пор, пока не найдем дороги, ведущей в этот необыкновенный оазис. Заметив уклон местности по направлению к нижнему краю долины, мы направились в ту сторону. Пройдя несколько миль, мы достигли места, где ручей поворачивает на восток.

Это была настоящая дорога, которую наш отряд искал. Она шла вдоль ручья, и была немного шире повозки, но по ней легко было спускаться. Мы без всяких колебаний отправились по ней.

Эта дорога вела до самой долины, посреди которой стоял дом. Мы решили достигнуть берега озера, и уже оттуда посмотреть, что это за дом, и кто его обитатели. Нас поразило обилие и разнообразие деревьев и птиц.

Мы уже почти дошли к берегу озера, совсем недалеко от того места, где расположен был дом. Благоразумие подсказывало нам не идти дальше, прежде, чем не разузнаем, кто здесь живет. Я и еще один из спутников спешились и дошли до густых зарослей лиственных деревьев, под прикрытием которых могли наблюдать за домом и окружавшими его полями.

Дом был сооружен из толстых бревен, как обычно строят дома в западных штатах Северной Америки. С одной стороны находился сад, окруженный засеянными полями. На одном поле рос маис, на другом — пшеница. Но особенно поразило нас разнообразие животных, которых мы увидели в стойлах. На первый взгляд можно было подумать, что это такие же животные, которых мы привыкли видеть на фермах Англии и Америки.

Те черные животные, которых мы приняли за коров, оказались буйволами! Более того, два животных, которые были впряжены в телеги, тоже оказались буйволами; они работали с неменьшим спокойствием и выдержкой, чем привычные для нас волы!

Наше внимание привлекли другие животные, превосходящие своими размерами буйволов. Некоторые из них спокойно стояли в воде. Их крупные тела и ветвистые рога отражались в воде, как в зеркале.

Мы увидели крупного американского лося, несколько пород ланей, антилоп с короткими и вилообразными рогами. Наше внимание привлекли птицы. Каких только там не было. Выделялся из всех дикий индюк, весьма крупный и стройный. Было такое впечатление, что мы находимся в зоологическом саду.

Возле дома находились двое мужчин: один белый, высокого роста и очень полный, другой — негр небольшого роста, с очень грубыми чертами лица. У двери, за какой-то работой, сидела женщина. Рядом с ней стояло двое мальчиков и две девочки, по-видимому, ее дети.

Но больше всего нас поразило то, что недалеко от того места, где сидела женщина, играли два больших черных медведя, ничем не огороженных. Тут же резвились другие животные меньших размеров, которых мы издали приняли за собак, но скорее всего это были волки. Их было, по меньшей мере, полдюжины. Страшнее всего было смотреть на двух рыжего цвета животных, ползавших у самых ног женщины. Их округленные головы, кошачьи уши, черные и короткие морды, белые шеи, светло-красные груди о многом говорили нам.

— Пантеры! — проворчал мой товарищ, учащенно дыша.

Да, это действительно были пантеры, как их называют охотники, или, вернее, кугуары.

Обе девочки свободно ходили среди всех этих зверей, нисколько, по-видимому, не опасаясь их присутствия. Звери, в свою очередь, не обращали на них никакого внимания. Эта картина напомнила мне слова священного Писания, предсказывающая наступление такого времени, когда на земле водворится полный мир, когда «лев будет жить бок о бок с ягненком».

Мы не стали оставаться здесь дольше и вернулись к товарищам. Через пять минут вся группа направилась к дому. Наше внезапное появление вызвало бурную реакцию со всех сторон. Люди издали крик, лошади заржали, животные и птицы зашумели. Нас, без сомнения, приняли за шайку индейцев, но мы скоро дали понять, кто мы. После наших объяснений белый человек в очень вежливой форме пригласил нас в дом и предложил воспользоваться его гостеприимством. Он приказал приготовить для нас обед. Попросив нас увести лошадей в стойло, он начал сыпать зерно в большой деревянный желоб. Негр и мальчики помогали ему в этой работе.

Мы все не могли прийти в себя от изумления. То, что мы здесь увидели, выглядело не правдоподобно. Дикие животные были так же смирны и приручены, как рабочий скот на любой ферме. На полях и в саду росли самые редкие растения. Перед нами была картина столь же любопытная, сколь и приятная.

Мы гуляли около часа, до тех пор, пока нас не позвали обедать.

— Пожалуйста, заходите в дом, господа, — пригласил хозяин.

Все вошли и заняли места вокруг большого стола, на котором дымилась жареная дичь, буйволовый язык, котлеты из бизона, жареные пулярки, яйца индюшки, хлеб, масло, сыр, — все возбуждало наш аппетит, хотя, честно сказать, мы и без того умирали от голода, ибо с самого утра ничего не ели. На огне шипел большой котел. Перед нами поставили чашки, наполненные очень вкусным и полезным напитком. Это был чай из кореньев сассафраса с кленовым сахаром. К чаю подали сливки.

Во время обеда мы с любопытством осматривали комнату и обстановку. Вся мебель была довольно проста, по-видимому, сделана кем-то из местных мастеров. С особенным интересом мы рассматривали вазы, изготовленные из дерева или из красной глины, самой разнообразной формы и различных размеров.

Все стулья были обтянуты звериными шкурами.

Стены почти ничем не были украшены, если не считать громадных перьев. Не было ни зеркал, ни картин, ни книг. Единственная книга лежала на отдельном столике. Ее очень изящный переплет был сделан из шкуры молодой антилопы. Меня сразу охватило любопытство. Я открыл книгу и на первой странице прочитал: Святая Библия. Я с удовольствием вернулся к столу и возблагодарил Небо за то, что в этом заброшенном углу земного шара мы попали к христианину.

Наш хозяин и его семья присутствовали на обеде. Мы их всех уже видели во дворе. Из разговора детей было понятно, что за последние десять лет к ним никто из белых людей не заходил.

Мальчиков звали Франк и Генрих. Они были одинакового роста. Им можно было дать лет по семнадцать, но мне трудно было определить, кто из них старше. Генрих своими светлыми волосами и мужественным румяным лицом походил на отца; а второй был брюнет и очень похож на мать.

Девочки тоже казались однолетками. Одна из них была очень смуглой брюнеткой испанского типа. Другая — блондинка, прелестное маленькое создание с золотистыми волосами, голубыми глазами и длинными черными ресницами. Ее звали Мария, а сестру — Луиза. Обе были очень красивы, но нисколько не походили одна на другую.

Их матери можно было дать не более тридцати пяти лет. У нее было очень красивое, доброе лицо.

Наш хозяин — мужчина лет сорока, со свежим и румяным лицом. Волосы у него, когда-то светлые и вьющиеся, теперь были седые. Он не носил ни бороды, ни усов, по подбородку видно было, что он привык бриться ежедневно. Все манеры его указывали на то, что он хорошо воспитан и тщательно следит за собой. По тому, как он говорил, мы скоро узнали, что имеем дело с образованным человеком.

Одежда у всей семьи носила особенный характер: на главе семейства была охотничья куртка и кожаные брюки. Юноши одеты так же, но под куртками у них были жилеты из домашнего полотна. Женщины носили платья из того же полотна, отороченные оленьей кожей. Я заметил несколько шляп, очень искусно сплетенных из пальмовых листьев.

Когда мы сидели за столом, в дверях показался негр и, поклонившись, бросил на нас взгляд, полный любопытства. Он был небольшого роста, здоровый, черный, как смоль, и имел около сорока лет от роду. Его голова была покрыта густой шевелюрой, короткой и пушистой, что придавало его черепу вид круглого клубка. Он постоянно смеялся, каждый раз показывая ряд длинных белых зубов. В выражении его черных глаз было что-то привлекательное.

— Куджо, нужно прогнать этих животных, — сказала хозяйка.

Это вежливое приказание или, вернее, просьбу ей повторять не пришлось. Куджо быстро приблизился к нам и за несколько секунд ему удалось прогнать волков, пантер и других животных, которые лежали у наших ног, внушая нам серьезный страх.

Все это казалось нам столь странным, что мы и не старались скрыть свое любопытство. По окончании обеда мы выразили хозяину благодарность и попросили рассказать о себе.

— Подождите до вечера, — сказал он, — я расскажу вам историю своей жизни, когда мы все будем сидеть около огня. Теперь вам нужно позаботиться о том, чтобы привести себя в порядок. Пойдите к озеру и выкупайтесь, солнце стоит еще высоко: купанье снимет с вас усталость после длительного путешествия.

Мы последовали его совету, затем одни из нас пешком возвратились на гору, где мы оставили мулов под присмотром мексиканцев, а другие обходили дом и поля. На каждом шагу мы натыкались на новые предметы, вызывавшие наше изумление.

Наконец, наступил вечер. После превосходного ужина мы расположились вокруг огня, чтобы выслушать историю Роберта Рольфа. Так звали нашего хозяина.

— Друзья мои, — начал хозяин свой рассказ, — хотя я и не американец по происхождению, однако принадлежу к вашей расе: я англичанин. Я родился сорок лет тому назад в южной части Великобритании. Мой отец, фермер и мелкий землевладелец, был, к несчастью, не в меру честолюбив. Он хотел вывести своего единственного сына в люди, в полном смысле этого слова, то есть решил дать мне хорошее воспитание, требующее огромных расходов и неизбежно ведущее к разорению. Это было неблагоразумно со стороны моего отца. Но с моей стороны было бы черной неблагодарностью пенять на него за эту ошибку, которая к тому же вытекала из его излишней любви ко мне. Я полагаю, что это была единственная ошибка, в которой мой добрый, замечательный отец мог когда-либо упрекнуть себя. Во всех других отношениях он был безупречен.

Меня отдали в школу, где учились дети аристократов. Я обучился танцам, верховой езде, играм. Мне позволено было не ограничивать себя в деньгах и тратить сколько угодно. По окончании колледжа я отправился путешествовать. Я посетил берега Рейна, Францию, Италию и, спустя несколько лет, вернулся в Англию, где нашел отца при смерти.

Я был единственным наследником всего его состояния, которое было довольно значительно для человека его положения. Я не мог отвыкнуть от лондонской жизни и от кутежей в обществе некоторых моих старых товарищей по колледжу. Я был для них желанным гостем до тех пор, пока кошелек мой был набит. Но вскоре я совсем разорился и чуть было не очутился в положении банкрота. Спасла меня она.

Он повернулся к своей жене. Она сидела в углу, окруженная всеми детьми. Дама подняла глаза и улыбнулась, а дети, с живейшим вниманием следившие за рассказом, смотрели на нее с любовью.

— Да, — продолжал он. — Мария меня спасла. Мы были друзьями детства и снова встретились в то тяжелое для меня время. Наша дружба перешла во взаимную любовь. Мы поженились.

К счастью, разгульная жизнь не лишила меня всех принципов добродетели, как это часто бывает. Все то хорошее, чему учила меня моя добрая мать, прочно сидело в моем уме и сердце.

Сразу после женитьбы я твердо решил изменить образ жизни. Но это не так легко, как может показаться. Нужно иметь большую силу воли для того, чтобы порвать со старыми друзьями, которые без конца вторгаются в твою жизнь. Но я отважился и, благодаря советам моей дорогой Марии, немедленно принялся за разрешение предстоявшей задачи.

Для уплаты по векселям я продал все свое имущество, и у меня осталось еще около пятисот фунтов.

За женой было приданого две с половиной тысячи, так что в нашем распоряжении было всего три тысячи фунтов. Это немного для того, чтобы жить в Англии так, как я привык. Несколько лет я провел в бесплодных попытках увеличить свое состояние. После трехлетней эксплуатации одной фермы у меня осталось две тысячи фунтов. Мне говорили, что в Америке с таким капиталом можно очень хорошо устроиться и приобрести прекрасную ферму. Я надеялся таким путем обеспечить будущее своего семейства и вместе с женой и детьми отправился в Нью-Йорк.

Чтобы начать какое-нибудь дело, мне нужен был человек, который посоветовал бы мне, что предпринять. Такой человек вскоре нашелся. Я решил заниматься земледелием, и этот человек поддержал меня. Он объяснил мне, что было бы неблагоразумно с моей стороны вложить весь свой капитал в новую и совершенно еще не обработанную землю, что на это придется потратить больше, чем будет стоить участок земли. «Вы лучше сделаете, — продолжал мой новый знакомый, — если приобретете благоустроенное имение с хорошим домом, где вы сможете сразу устроиться».

Я понял, но хватит ли у меня денег? Он ответил, что денег вполне достаточно, и прибавил, что знает подходящую для меня ферму или, как он ее назвал, плантацию в Штате Виргиния. Эту плантацию, сказал он, я смогу приобрести за пятьсот фунтов, а на оставшиеся деньги завести хозяйство.

Из дальнейших разговоров выяснилось, что плантация принадлежит ему. Я купил ее у него и немедленно отправился на свое новое место жительства.

Я нашел свою ферму такой, как он мне ее описывал. Это была обширная плантация с хорошим деревянным домом. На оставшиеся у меня деньги я немедленно начал заводить хозяйство. И представьте себе мой ужас, когда я узнал, что большую часть денег придется потратить на покупку людей! Я должен был решиться либо на покупку, либо на наем рабов, что с нравственной точки зрения совершенно безразлично.

Полагая, что я буду обращаться с рабами во всяком случае с неменьшей человечностью, чем другие рабовладельцы, я выбрал первое, я купил известное число чернокожих, мужчин и женщин, и начал жизнь плантатора. При таком образе действия я не имел возможности разбогатеть, о чем вы узнаете позже.

Мой первый урожай оказался плохим: я еле собрал на семена для следующего года. Второй урожай был еще хуже, и у меня, к великому своему ужасу, не осталось уже никакого сомнения относительно причины неурожаев. Я понял, что купил истощенную землю. На вид она казалась хорошей и плодородной. Когда я впервые увидел свою ферму, я обрадовался покупке и думал, что сделал очень выгодную сделку, сравнительно с той суммой денег, которую я потратил. В Виргинии я испытал горькое разочарование. Моя плантация не представляла никакой ценности, так как на урожаи рассчитывать не приходилось.

В первые два года, как я уже сказал, урожаи были очень плохие. Третий урожай был еще плачевнее, четвертый и пятый были не лучше. К тому времени я был уже почти совершенно разорен. Содержание несчастных негров еще увеличивало цифру моих долгов. Я не мог дольше оставаться на моей непроизводительной плантации. Для уплаты долгов я должен был все распродать: ферму, скот и негров. Однако не все было продано мною. Среди моих негров был один храбрый и честный юноша, к которому мы с Марией чувствовали сильную привязанность. Я не хотел продавать его в рабство другому. Он все время служил нам верой и правдой. Это он первый открыл мне глаза на аферу моего продавца. Соболезнуя мне в несчастье, он делал все от него зависящее, напрягал все свои силы и побуждал к тому же своих товарищей, чтобы моя неплодородная земля приносила хоть какой-нибудь доход. Это было напрасно; но я решил вознаградить его за его честную и безупречную дружбу. Я дал ему свободу. Но он от нее отказался, не желая расстаться с нами. Он и теперь у нас!

Рассказчик указал на Куджо, неподвижно стоявшего на пороге двери и внимательно слушавшего относившиеся к нему хвалебные слова. Он дружески улыбался, показывая свои крупные, белые зубы.

Рольф продолжал:

— После распродажи имущества и уплаты долгов у меня осталось 500 фунтов. Я приобрел уже некоторый опыт в фермерском деле и решил отправиться на запад. Я хотел основаться в большой долине реки Миссисипи. Я знал, что в этой области со своими средствами я могу обзавестись землей, но еще покрытой лесом.

Как раз я в то время обратил внимание на объявления, печатавшиеся тогда в газетах. Речь шла о новом городе, основанном при впадении Огио в Миссисипи. Он назван был Каиром. Благодаря своему исключительному географическому положению между двумя самыми большими судоходными реками в мире, этот город не мог не сделаться впоследствии одним из самых цветущих городов Америки. Так писали о нем газеты. План нового города красовался повсюду: в театрах, на улицах, в общественных зданиях и во всех церквах. Близ города предлагалась продажа небольших участков для того, чтобы жители имели возможность совместить торговлю с земледелием. Я не спал ни днем, ни ночью, пока не купил такой участок земли и небольшую ферму в окрестностях.

Заключив эту сделку, я отправился в путь, чтобы немедленно вступить во владение. Я взял с собой жену и детей, их тогда было у нас трое. Двоим старшим было уже почти девять лет, они — близнецы. Так как я не собирался возвращаться в Виргинию, то нас сопровождал на новое поселение и Куджо.

Тяжелое это было путешествие, но то испытание, которое ждало нас по прибытии в Каир, было куда тяжелее. Во всем городе оказался всего один дом, выстроенный на единственном неболотистом месте. Почти вся местность, предназначенная для города, была затоплена, а незатопленная часть представляла болото, покрытое деревьями и камышом!

Ни театров, ни судебных учреждений — ничего и близко здесь не было. Да еще была плотина, воздвигнутая для того, чтобы обезопасить от наводнения единственный в городе дом. Это была дешевая гостиница, в которой, кроме грубых моряков, никто не останавливался.

Поселив семейство в гостинице, я отправился искать свои владения. Свой «городской участок» я нашел в болотистой местности, где я стоял почти по колено в грязи. Что касается фермы, то для того, чтобы попасть к ней, нужно было взять лодку. Я объезжал ее на лодке, не имея возможности ступить на нее ногой. После этого осмотра я, разбитый и разочарованный, вернулся в гостиницу.

С первым пароходом я отправился в Сен-Луи. Свой участок и ферму я продал за ничтожную сумму.

Мне незачем говорить вам о том, как я был огорчен. При таких неудачах болезненно сжималось у меня сердце, когда я думал о судьбе моей молодой жены и наших детей! Мне оставалось только проклинать Америку и американцев, но что толку из этого? Это, впрочем, было бы так же несправедливо, как и безнравственно. Правда, два раза я был жестоко обманут, но разве не то же самое случилось со мной в моей родной стране? Разве не так же поступали со мной в Англии те, кто превратил дружбу со мной в прибыльное занятие? Меня дважды обворовали в Америке, но главная причина моих неудач — это отсутствие здравого смысла. Я был бы так же обманут, покупая лошадь в Теттерзалле или чан в магазине на улице Пикадилли, если бы не способен был определить цену той и другого.

— Когда я с семьей прибыл в Сен-Луи, у меня было не более пятисот фунтов, и, если бы я сидел, сложа руки, то в скором времени израсходовал бы все свои деньги.

Тем временем я познакомился с одним молодым шотландцем, поселившимся в той гостинице, где я остановился. Как и я, он был чужой в Сен-Луи, как и я, он был из «старой родины». Мы скоро сошлись и, вполне естественно, стали посвящать друг друга в свои дела. Я ему рассказал о своих неудачах в Виргинии и Каире, и, как мне казалось, внушил ему к себе симпатию. Он, в свою очередь, рассказывал мне подробности из своей прошлой жизни и посвятил меня в свои планы на будущее. Он несколько лет работал в одном из медных рудников, в центральной части Великой Американской пустыни в Ивовых горах, Los Mimbros, к западу от реки Рио Гранде Дель-Норте.

Удивительный народ эти шотландцы. Они составляют лишь маленькую нацию, но их влияние простирается на все точки земного шара. Их можно встретить повсюду, везде они занимают видное положение, всегда преуспевая, они, однако, никогда не теряют привязанности к родной земле.

Мой шотландец из Сен-Луи предпринял поездку в Соединенные Штаты, и теперь возвращался на медный рудник через Сен-Луи и Санта-Фе. Его сопровождала жена, молодая и красивая мексиканка, и единственный ребенок. Он поджидал маленький караван из испанцев, который должен был в очень скором времени отправиться в Новую Мексику. Он решил продолжать путь с испанцами для того, чтобы обезопасить себя от нападений индейцев.

Узнав о моем положении, он посоветовал мне поехать с ним и предложил доходное место на руднике, где он был директором.

После стольких неудач в Соединенных Штатах я с радостью принял его предложение. Я стал готовиться в дорогу. Оставшиеся деньги позволили мне устроиться даже с некоторым комфортом. Для жены и детей я купил повозку и две пары здоровых быков, а также необходимые съестные припасы на дорогу. Мне незачем было нанимать ямщика, так как верный Куджо был с нами, а я знал, что лучшего ямщика нам не найти. Для себя я купил ружье и все принадлежности, необходимые для продолжительного путешествия по пустыне. Мои сыновья, Генрих и Франк, тоже имели маленькие ружья, купленные еще в Виргинии.

После всех приготовлений мы пустились в путь по диким прериям.

Наш караван был немногочислен; большой караван, отправляющийся ежегодно из Санта-Фе, вышел за несколько недель до нас. Нас было около двадцати человек, и мы имели всего десять повозок. Почти все мужчины были мексиканцы, они ездили в Соединенные Штаты по поручению губернатора из Санта-Фе для покупки нескольких артиллерийских орудий и везли с собой пушку и две бронзовые мортиры с лафетами и артиллерийскими повозками.

Мне незачем, друзья мои, рассказывать вам все наши приключения во время путешествия по обширным равнинам и большим рекам, которые встречаются по дороге от Сен-Луи до Санта-Фе. В прериях мы встретили племя павни, а на берегах Арканзаса небольшое племя чиен, но жаловаться на них я не могу. Спустя два месяца, мы свернули с дороги, по которой следуют торговые караваны, и направились к реке Канаде. Мы перешли через нее, и стали идти вдоль правого берега.

Сразу стало ясно, что мы попали в местность, трудно проходимую и полную опасностей. Мы подвигались вперед очень медленно.

В одном месте сломалось дышло моей повозки. Куджо и я отвязали быков, сняли с них веревки и стали чинить повозку. Наши спутники успели уйти вперед на значительное расстояние. Мой друг, молодой шотландец, прискакал к нам и выразил желание остаться с нами. Но я отказался от его любезного предложения, уверив, что нам нетрудно будет догнать их, когда они сделают остановку на ночь. Здесь часто случается, что одна повозка отстает от других. Если за ночь не успеет догнать, то на следующее утро отправляют кого-нибудь, чтобы узнать причину ее опоздания. Зная, что Куджо очень ловкий плотник, я нисколько не сомневался в том, что мы успеем присоединиться к нашей группе еще до наступления ночи. Убедившись в этом, молодой шотландец оставил нас и вернулся к собственным повозкам.

Через час мы с Куджо с помощью гвоздей и веревок починили дышло и, погоняя быков, поехали по следам наших спутников. Едва мы успели проехать одну милю, как свалился обод одного колеса, ссохшегося из-за страшной сухости. К нашему счастью, мы сразу остановили повозку и подперли ее. Вначале у меня появилась мысль поскакать вперед и позвать на помощь кого-нибудь из наших спутников. Но я им причинил уже достаточно хлопот в дороге. Мексиканцы не раз выражали недовольство мной и несколько раз отказывались помочь мне. Правда, я мог обратиться к молодому шотландцу, но я предпочел не быть обязанным никому.

Куджо и я, не теряя времени, усердно принялись за работу. Моя дорогая Мария, получившая очень хорошее воспитание, но умеющая приспособиться ко всяким обстоятельствам, ободряла нас своей веселостью. Она все развлекала нас разговорами о Каире, о нашей «подводной» ферме. Людей, внезапно очутившихся в затруднительном положении, ничто так не ободряет, как мысль о том, что могло бы быть и хуже.

Наш труд увенчался успехом: нам удалось исправить колесо и привести повозку в надлежащий вид. Но солнце стало уже клониться к западу. Не зная дороги, мы не могли продолжать наше путешествие ночью. К счастью, вода была поблизости и мы решили ждать до следующего дня.

Мы встали до зари. Умывшись и позавтракав, отправились в путь по следам каравана. Мы удивлялись тому, что ни один из наших спутников не вернулся к нам ночью, и ежеминутно надеялись встретить кого-нибудь из них. Но мы ехали до полудня, не встретив никого. Перед нами расстилалась дикая страна со скалистыми холмами и несколькими деревцами, разбросанными по долинам.

Подвигаясь вперед, мы услышали со стороны гор шум, похожий на взрыв бомбы. Мы знали, что у наших спутников есть бомбы с гранатами. Не подверглись ли наши товарищи нападению индейцев? Не пришлось ли направить пушку на дикарей? Но мы услышали всего один удар, а при стрельбе из пушки получается два удара. Не взорвалась ли одна из бомб? Это, казалось, более правдоподобным. Мы остановились, прислушиваясь, не услышим ли еще шума. Прошло полчаса, но ничего нового слышно не было. Тогда мы снова пустились в путь, меньше всего беспокоясь по поводу грохота. Нас смущало то обстоятельство, что никто из наших спутников не едет нам навстречу, чтобы справиться о нашей судьбе. Мы ехали по следам повозок. Видели, что они накануне совершили большой переезд, так как солнце клонилось уже к закату, когда мы достигли возвышенности, однако еще далеко от того места, где в прошлую ночь остановились наши спутники. Наконец мы прибыли туда. Какое ужасное зрелище! Кровь стынет в жилах при одном воспоминании об этом. Мы увидели повозки и разбросанный по земле багаж. На земле лежали тела людей, волки с воем сдирали с трупов кожу, отбивая их друг у друга. Некоторые из животных, тянувших повозки, тоже были распростерты на земле.

Очевидно, наши спутники подверглись нападению и были перебиты шайкой диких индейцев. Мы повернули бы обратно, но было уже слишком поздно. Мы очутились среди лагеря, сами того не заметив. Если бы дикари были еще поблизости, то всякая попытка к отступлению была бы бесполезна. Но судя по тому опустошению, которое уже успели произвести волки, индейцы ушли оттуда сравнительно давно.

Я оставил жену у телеги, где остались и Генрих с Франком со своими маленькими ружьями, а мы с Куджо отправились осматривать место этого кровавого сражения. Мы прогнали волков от их ужасной добычи. Наклонившись, мы узнали трупы наших несчастных спутников; но они были до того изуродованы, что невозможно было отличить их друг от друга. Они все были скальпированы индейцами. Караван наш не был торговым, поэтому у него было немного товаров, но индейцы унесли все, что казалось им более или менее ценным. Но тяжелые и громоздкие предметы валялись по земле. У нас не вызывало сомнения, что индейцы обратились в беспорядочное бегство. Может быть, они испугались взрыва бомбы и, не понимая ее страшного действия, приняли ее за проявление всемогущества Великого Духа.

Я глядел во все стороны, желая найти моего друга, молодого шотландца, но я не мог опознать его. Я искал его жену, которая, за исключением Марии, была единственной женщиной в караване, но и ее я нигде не видел. Куджо предположил, что дикари увели ее живой. В это время мы услышали страшный лай собак и вой волков. Шум доносился из чащи, находившейся недалеко от лагеря. Мы знали, что шотландец увез с собой из Сен-Луи двух больших собак. До нас, без сомнения, доносился их лай. Мы побежали по направлению к чаще. Приближаясь к тому месту, откуда доносился шум, мы увидели двух больших окровавленных собак; они лаяли с ожесточением и не давали волкам приблизиться к какому-то черному предмету, лежавшему среди листьев. Это было тело женщины. Прелестный ребенок, плотно прижавшись к ее шее, издавал страшный крик. Мы увидели, что женщина мертва и…

Здесь рассказ нашего гостя был внезапно прерван. Путешествовавший вместе с нами рудокоп Мак-Найт, который сильно волновался во все время рассказа, вдруг поднялся и закричал:

— О Боже мой! Моя жена… моя бедная жена! Ах! Рольф! Рольф! Разве вы не узнаете меня?

— Мак-Найт! — воскликнул изумленный Рольф. — Мак-Найт! Это действительно вы!

— Моя жена! Моя бедная жена! — продолжал в отчаянии рудокоп. — Я знал, что они ее убили! Я позже видел останки ее трупа… Но мой ребенок! О Рольф, что сталось с моей девочкой!

— Она здесь, — сказал наш хозяин, указывая на маленькую брюнетку.

Мак-Найт подскочил к маленькой Луизе и стал покрывать ее поцелуями.

Что произошло после этого, не поддается описанию. Вся семья Рольфа поднялась и со слезами на глазах окружила маленькую Луизу, понимая, что придется расстаться с ней навсегда. Эта новость, действительно, огорошила детей, когда они узнали, что Луиза не сестра им. Они всегда считали ее сестрой, а Генрих, любимицей которого она была, называл ее «моя смугленькая сестра», тогда как меньшую называл «беленькой Марией».

Посередине стояла маленькая брюнетка, взволнованная, но более спокойная, чем все остальные, она, по-видимому, умела владеть собой.

Купцы и охотники поднялись для того, чтобы поздравить Мак-Найта с этой счастливой встречей. Они также пожимали руку нашего хозяина и его жены. Куджо прыгал, хлестал пантер и волков и был несказанно рад, и даже животные завыли от радости. Наш хозяин отправился в другую комнату и вернулся с сосудом из бурой глины. На столе между тем были расставлены чашки и наполнены какой-то красной жидкостью. Мы выпили напиток и поняли, что это вино! Вино в пустыне! Это было превосходное вино, и хозяин сообщил нам, что оно приготовлено домашним способом из дикого винограда, в изобилии растущего в долине.

Когда мы опорожнили чашки и заняли наши места, Рольф попросил Мак-Найта рассказать, каким образом он ускользнул из рук индейцев в ту страшную ночь.

— Тяжело мне об этом вспоминать, — начал Мак-Найт, — после того, как вы отказались от моих услуг, я поскакал дальше и присоединился к каравану. Дорога, как вы помните, становилась отлогой и ровной, и так как остановиться на ночлег можно было только у подошвы какой-нибудь горы, то мы шли без остановки. Когда солнце стало уже клониться к закату, мы достигли берега ручья, где вы видели повозки. Мы остановились здесь для ночлега. Я вас ждал не ранее часа или двух, полагая, что раньше вам не удастся приспособить дышло. Мы развели огонь для того, чтобы приготовить ужин. После ужина все расселись вокруг костра и стали вести оживленную беседу. Так как мы и не предполагали, что в окрестностях могут быть индейцы, то не приняли никаких мер предосторожности. Когда стало уже поздно, я начал беспокоиться за вас, опасаясь, что вы ночью не могли видеть наши следы. Я оставил жену и ребенка у костра, а сам взобрался на возвышенность, которая находилась против того места, откуда вы должны были приехать, но из-за темноты я ничего не мог разобрать. Я какое-то время прислушивался, надеясь услышать стук колес или же ваш голос. Вдруг я услышал продолжительный вой и с ужасом повернулся в сторону нашего ночлега. Я понял, что это за вой: это был воинственный крик диких арапаго. Я заметил индейцев, тени которых выделялись при свете костра. Я услышал душераздирающие стоны и крики, плач и мольбы о помощи, и среди всех этих ужасов явственно различил голос моей жены, произносившей мое имя.

Не колеблясь ни минуты, я быстро спустился с горы и бросился в свалку. У меня не было никакого оружия, кроме большого ножа. Я начал рубить направо и налево, и оторвался от резни лишь для того, чтобы найти свою жену. Я искал ее среди повозок во всех углах, крича: «Луиза! Луиза!» Но ответа я не получил, мне не суждено было больше видеть ее. Я опять очутился лицом к лицу с дикарями и продолжал сражаться с отчаянием. Большая часть моих товарищей была перебита. Копьем меня ранили в бедро. Я упал на месте, увлекая за собой индейца, и прежде, чем он успел вырваться, я ударил его своим ножом и убил насмерть.

Я с трудом поднялся на ноги. Сражение у костра уже прекратилось. Здесь лежали изуродованные тела моих товарищей. Я был уверен, что мои жена и ребенок тоже убиты. Я поспешил убраться отсюда и скрылся в кустах. Не успел пройти трехсот шагов, как в изнеможении упал на землю, я страшно ослабел от потери крови и боли, которую причиняла мне рана. Когда я пришел в себя, то снова побрел дальше. Едва я взобрался на скалы, как в очередной раз потерял сознание. Я находился на краю пропасти, на дне которой я заметил довольно глубокую расщелину. У мене еще хватило сил добраться до нее, и я спрятался в этом своеобразном естественном погребе, но едва я вошел туда, я снова лишился чувств.

Я пролежал в бесчувственном состоянии несколько часов. Когда пришел в себя, солнце уже освещало мое убежище. Я был очень слаб и еле в состоянии был двигаться. Вид раны поразил меня. Она не была перевязана, но кровь уже остановилась; я сорвал с себя рубашку и, как мог, сделал себе перевязку. Потом, подойдя к отверстию расщелины, стал внимательно прислушиваться. Мне казалось, что я слышу голоса индейцев. Шум продолжался один или два часа. Вдруг страшный грохот потряс скалы: очевидно, взорвалась бомба. Затем я услышал крики ужаса и топот скачущих лошадей. После этого воцарилась тишина. Я догадался, что индейцы покинули это место, но не мог понять, почему они убегали в таком смятении. Позже я узнал, в чем дело. Ваши предположения оказались верными. Они бросили бомбу в огонь, и она взорвалась, убив нескольких дикарей. Они сочли это за проявление гнева Великого Духа. Поэтому, захватив с собой то, что они считали наиболее ценным, они сели на лошадей и покинули эти места. С наступлением ночи мне показалось, что я опять слышу шум со стороны поля, и я подумал, что индейцы вернулись.

Когда совсем стемнело, я попытался отправиться далее, но был не в силах. Необходимо было терпеть всю ночь, страдая от боли и слушая вой волков. Это была страшная ночь.

С наступлением утра я уже не слышал никакого шума. У входа в мою пещеру я увидел дерево, хорошо знакомое нашим рудокопам. Это один из видов сосны, мексиканцы называют его «пиньоном». Его конусообразные плоды служат пищей тысячам дикарей, кочующим по Великой пустыне, от Скалистых гор до Калифорнии. Если бы я мог добраться до дерева, я, вероятно, нашел бы несколько его плодов на земле. Это заставило меня выйти из пещеры. Мне нужно было пройти всего двадцать шагов, но я был так слаб, а рана причиняла мне такие боли, что я потратил на это больше получаса. К моей великой радости, вся земля была усеяна плодами. Я съел несколько и утолил свой голод.

Но меня мучило другое: я умирал от жажды. Разве я в силах был дойти до стана? С другой стороны, расположение пропасти указывало на то, что ближе не найти воды. Нужно было либо идти в стан, либо умереть. Я предпринял короткое путешествие в триста шагов, не будучи уверен в том, что дойду до конца. Едва я успел пройти шесть шагов, как мое внимание привлек пучок белых цветов. Это были цветы щавелевого дерева, лионии, вид которой несказанно обрадовал меня. Я сел под деревом, и, схватив одну из нижних веток, сорвал с нее мягкие лучистые листья, которые стал жевать с жадностью. За первой веткой последовали вторая, третья и так далее. Наконец, моя жажда была утолена, и я заснул в освежающей тени лионии.

Когда я проснулся, я почувствовал в себе силы и сильный аппетит. Лихорадка понемногу проходила, я должен приписать это действие щавелевым листьям: сок щавеля не только утоляет жажду, но служит и прекрасным средством от лихорадки. Я собрал громадное количество листьев, связал их и вернулся к пиньону. Листья я взял с собой, так как до следующего утра не имел возможности собирать их. Это было трудное путешествие, так как каждый шаг причинял мне невыразимые страдания.

Я провел ночь под пиньоном. На следующее утро, позавтракав плодами, я отправился к щавелю, захватив с собой несколько плодов. Там я пробыл целый день, а потом опять вернулся к пиньону с пучком щавелевых листьев.

Таким образом, я в продолжении четырех суток жил то под одним, то под другим деревом и питался исключительно их плодами. Лихорадка прошла, благодаря употреблению листьев лионии. Моя рана начала затягиваться, боль проходила. Волки время от времени навещали меня, но, видя мой длинный нож и чувствуя, что я еще жив, они держались на почтительном расстоянии.

На четвертый день я направился к ручью. Я уже в состоянии был опираться на обе руки и на одно колено. Пройдя полпути, я вдруг остановился. Кровь застыла в моих жилах: это был скелет, но не мужчины… и, следовательно…

Здесь голос рудокопа, прерванный рыданиями, не позволил ему закончить начатую фразу. Все слушатели, не исключая и суровых охотников, плакали, тронутые рассказом. Сделав усилие над собой, Мак-Найт продолжал:

— Я видел, что она была зарыта в землю, что меня удивило, так как я знал, что индейцы это сделать не могли. Я сомневался в том, что это было сделано вами. После этого печального открытия я стал идти по следу, но нигде не нашел вашей повозки и решил, что вы были в нашем лагере. Я напрасно старался найти дорогу, по которой вы следовали. Позвольте мне возвратиться к тому моменту, когда я нашел останки моей бедной жены.

Волки вытащили ее труп из могилы. Я везде искал какой-нибудь след моего ребенка. Собственными руками я копался в мягкой земле и среди листьев, которыми вы покрыли тело, но нигде я не нашел следа ребенка. Я отправился в лагерь. Он представлял ту же картину, какую вы описали; ее дополняли только хищные птицы, пожиравшие трупы наших спутников. Волков уже не было. Я не знал, что думать о моей маленькой Луизе.

В одной из повозок я нашел коробку с провизией, уцелевшую благодаря беспорядочному бегству индейцев. В ней я, между прочим, нашел кофе и несколько фунтов сушеного мяса. Это было счастливое для меня открытие, так как я мог питаться кофе и мясом до тех пор, пока не соберу достаточное количество плодов пиньона.

Так прошел целый месяц. Ночью я спал в повозке, а днем отправлялся собирать пиньоны. Я почти не боялся нападения индейцев, так как эта часть страны не была населена никаким племенем.

Как только я оказался в силах выкопать яму, я похоронил останки жены и решил удалиться из этих гибельных мест.

Я находился на расстоянии приблизительно ста шестидесяти миль от границ Новой Мексики. Но пешком пройти такое расстояние по пустыне так же трудно, как пройти через океан. Но я решил попытать счастье. Я начал шить себе мешок для того, чтобы наполнить его жареными пиньонами; это была единственная пища, которую я мог взять с собою.

В это время я услышал около себя шум. Оцепенев от страха, я поднял глаза. Но какова была моя радость, когда я узнал, что тот, кого я так испугался, был мул, он медленными шагами шел по направлению к стану!

Животное не заметило меня, и я боялся внезапным своим появлением обратить его в бегство. Поэтому я решил сразу поймать его врасплох. Я полез в повозку, где, как я узнал, находился аркан. Я взял его и устроил засаду в таком месте, мимо которого мул не мог не пройти. Он пришел как раз к тому месту, где я его поджидал. Его шея мигом очутилась в петле аркана, еще мгновение, и животное было уже крепко привязано к дышлу повозки. Это был один из наших мулов, он ускользнул из рук индейцев и несколько недель блуждал по всей местности. Если бы я его не поймал, он, может быть, вернулся бы в Сен-Луи. В несколько дней мне удалось изготовить себе седло и узду. Затем, сев на мула с мешком жареных шишек, я направился в Санта-Фе. Спустя неделю я прибыл туда без всяких приключений, а оттуда продолжал путь до самого рудника.

История моей дальнейшей жизни для вас не представляет интереса. То была жизнь человека, разочаровавшегося во всем, потерявшего все, что он любил. Но вы, Рольф, только что дали мне новую жизнь, возвратили мне мою дочь, мою дорогую Луизу!

Рудокоп закончил свой рассказ, и наш хозяин, предложив нам наполнить чашки вином и набить трубки, стал продолжать свой.

Да, друзья мои, нашим глазам представилось ужасное зрелище: эти ожесточенные волки, эти разъяренные собаки, эта мертвая мать и этот испуганный ребенок, издающий душераздирающие крики! При нашем приближении волки убежали, а собаки стали издавать радостный лай. Собаки были сильно изодраны, кровь сочилась из многочисленных ран. Когда я остановился, чтобы поднять маленькую Луизу, она продолжала крепко обнимать шею матери и кричала изо всех сил: «Мама, проснись!». Ее матери, увы, не суждено было проснуться. Получив смертельный удар, она побежала в лес в сопровождении своих верных собак, но далеко уйти не смогла.

Оставив Куджо охранять тело, я вернулся с ребенком к моей повозке. Как ее ни напугало сражение между волками и собаками, она, однако, кричала, чтобы я ее отнес обратно к матери, и старалась вырваться из моих рук.

Рассказ Рольфа снова был прерван рыданиями Мак-Найта: этот решительный человек, храбрый, как лев, не мог сдержаться, слушая эти печальные подробности. Дети Рольфа также плакали, только маленькая брюнетка казалась менее всех взволнованной. Быть может, страшная сцена в первые годы ее детства наложила на ее характер печать той спокойной твердости, которая отличала ее впоследствии.

— Я передал ребенка моей жене, — продолжал Рольф после короткой паузы. — Очутившись в сообществе маленькой Марии, которая была почти одних лет с нею, Луиза перестала плакать и скоро заснула на руках своей новой матери. Я взял из повозки лопату и отправился копать яму. С помощью Куджо я торопился предать земле тело, думая, что, может быть, недалек тот час, когда мы сами будем нуждаться в том, чтобы нам оказана была эта печальная услуга…

Исполнив тяжелую обязанность, мы вернулись к повозке. Быков я спрятал в чаще. Поручив жену и детей воле Господней, я взял на плечо ружье и отправился в путь, чтобы посмотреть, оставили ли индейцы эти места, и в каком направлении они ушли. Я имел намерение направиться в Новую Мексику, но нужно было выбрать дорогу, где мы не столкнулись бы с индейцами.

Я прошел лесом мили три, карабкаясь по скалам. Здесь набрел на след индейцев: он терялся вдали на открытой равнине, в западном направлении. Их, должно быть, было много, и все были верхом, как на это указывали следы лошадиных копыт. Тогда я решил два или три дня идти в южном направлении, а затем повернуть на запад. Я был уверен, что таким образом я еще больше удалюсь от индейцев и достигну, как я того хотел, восточного склона Скалистых гор. Мои спутники говорили, что, кроме прохода близ Санта-Фе, через эти горы есть еще один проход, южнее первого; я хотел дойти до этого прохода, хотя нас отделяло от него расстояние, на мой взгляд, в триста миль. Занятый этими планами, я вернулся на то место, где я оставил свою маленькую группу.

Была уже ночь, когда я подошел к повозке. Мария и дети сильно беспокоились, что меня долго нет. Но я принес добрую весть: индейцы ушли.

Вначале я думал провести ночь там, где мы тогда находились. Но показалась луна, а в сторону юга тянулась легко проходимая равнина, и я подумал, что лучше, если мы будем ехать всю ночь и сможем удалиться от этого кровавого ночлега хотя бы на двадцать миль. Мое мнение было одобрено всеми. В самом деле, все рвались из этих мест, и если бы мы остались здесь на ночь, то никто не сомкнул бы глаз. Поэтому мы решили отправиться в путь.

Мы наполнили все наши кувшины водой, зная, что вода — это самое необходимое в пустыне как для человека, так и для животных.

Мы вывели быков, сели на лошадей и двинулись вперед. Старались держаться южного направления. Я время от времени смотрел на Полярную звезду, которая находится в хвосте Малой Медведицы. Ее нетрудно узнать: для этого стоит мысленно провести линию между двумя крайними звездами Большой Медведицы, эта линия пройдет и через Полярную звезду. Я постоянно следил за этой точкой неба. Каждый раз, когда мы из-за неровностей местности сворачивали с дороги, я глазами искал маленькую звезду, и она служила нам путеводной.

Мы ехали, то попадая в выбоины, то подымаясь на песчаные наносы, то опять быстро катили по ровной сухой равнине, ибо мы находились в пустынной местности.

Желая избежать встречи с дикарями, наш маленький отряд за ночь проехал немалое расстояние: с наступлением утра мы, как и планировали, были уже на расстоянии двадцати миль от того страшного места.

Уже совершенно потерялись из виду суровые холмы: это указывало на то, что мы отъехали сравнительно далеко, многие из этих холмов были довольно высоки. Их вершины терялись на горизонте, и мы знали, что даже если бы индейцы и вернулись в лагерь, то они не могли бы заметить нас на равнине. Мы боялись только того, чтобы они не заметили наших следов и не пустились за нами в погоню. Поэтому мы с наступлением утра не остановились, а продолжали путь до самого полудня. Но нужен был отдых. Наши быки и лошади страшно устали и не могли двинуться дальше.

Но в этом месте не было ни воды, ни травы. Кругом росла лишь дикая полынь.

Печальная это была для нас остановка. Жара все более и более мучила наших бедных животных. Мы не могли дать им ни капли воды, поскольку сами испытывали страшную жажду, а количество жидкости все уменьшалось.

Задолго до наступления ночи мы возобновили наш путь в надежде встретить какой-нибудь ручеек или источник. До заката солнца мы продвинулись к югу еще на десять миль, но нигде не заметили признаков присутствия воды. Кругом была бесплодная равнина, со всех сторон очерченная горизонтом. Ни одного холма, ни одной скалы, ни одного дикого животного, — ничего такого, что нарушало бы однообразие этой обширной равнины. Мы были еще в худшем положении, чем если бы очутились на оставленном среди океана корабле.

Мы начали беспокоиться и пали духом. Возвращаться обратно не имело смысла, мы могли не найти оставленного нами ручья. Мы надеялись найти воду, продвигаясь вперед, и ободренные этой надеждой ехали всю следующую ночь.

С самого утра я смотрел на горизонт и не заметил никаких возвышенностей. Я грустно ехал на своей лошади рядом с быками, наблюдая за ними. Вдруг я услышал голос. Это был голос Франка, который, стоя на передке повозки, смотрел вперед.

— Папа, папа! — сказал он, — посмотри на это маленькое белое облако!

Я повернулся к сыну; он смотрел на юго-восток, и я обратил туда же свой взор. Я издал крик радости. То, что Франк принял за белое облако, была снежная вершина горы. Я раньше заметил бы ее, если бы смотрел в ту сторону, но я все время смотрел на юго-запад.

Где снег, там и вода. Не сказав ни слова, я подал Куджо знак вести быков прямо к горе. Нужно было свернуть с дороги, по которой мы хотели ехать.

До горы было не меньше тридцати миль. Если бы мы не ехали ночью, она была бы еще дальше от нас. Вопрос был в том, в силах ли наши быки пройти еще столько? Они уже спотыкались на каждом шагу, и если бы они околели, то что бы мы делали без них? Я думал, что у горы берет начало какая-нибудь река, питаемая горными снегами. Вдруг мы увидим реку раньше, чем приблизимся к горе? Но равнина как раз спускалась в этом направлении, следовательно, если гора дает начало какой-нибудь реке, то она находится по ту сторону горы. Чтобы в этом убедиться, нужно взобраться на гору. Скрепя сердце, мы отправились дальше.

Около полудня быки были уже в полном изнеможении. Один из них упал мертвым; мы оставили ею на месте. Три других не в состоянии были дальше двигаться. Чтобы облегчить телегу, мы оставили все то, что не нужно было для непосредственного употребления, но и после этого бедные животные с трудом везли повозку и двигались, как улитки.

Может быть, для восстановления сил им достаточно было отдохнуть хотя бы час, но я не мог решиться на это. Сердце надрывалось при виде страданий моих детей. Мария и мальчики мужественно переносили страдания. Я не мог сказать им ни одного слова утешения, потому как знал, что от горы еще отделяет миль пятнадцать. Я думал даже поскакать вперед на лошади и привезти воды в кувшинах, но моя лошадь не выдерживала уже моей тяжести, и я вынужден был слезть и вести ее за узду. Куджо шел рядом с быками. Вскоре упал мертвым второй бык, и у нас осталось всего два.

В этот момент на равнине показалось несколько пучков зелени; наибольший их них не превышал размеров пчелиного улья. Они походили на многочисленную группу больших ежей; со всех сторон торчали их игольчатые кончики. Увидев их, я отпустил лошадь и, вынув нож, пустился бежать изо всех сил. Мои спутники вначале подумали, что я сошел с ума. Но я знал, что делаю: я сразу узнал, что перед нами кактусы.

Я в одно мгновение сорвал иглы с некоторых из них. Моя маленькая группа была поражена при виде этих сочных растений темно-зеленого цвета с вытекавшей из надрезов прозрачной жидкостью. Толстые шары кактусов я разрезал на куски, которые мы с жадностью жевали. Несколько кусков мы бросили лошади и быкам, а собаки лизали жидкость там, где мы срезали растения.

Проехав еще немного, мы остановились для того, чтобы дать отдых быкам. К несчастью, это облегчение пришло для одного из них слишком поздно. Он напрягал свои последние силы; когда мы намеревались отправиться далее, то нашли его распростертым на земле и неспособным подняться. Пришлось оставить его, запрячь на его место лошадь и двигаться далее. Мы надеялись найти еще одну заросль кактусов, но их нигде не видно было, и наши страдания вскоре возобновились.

В восьми милях от конца нашего пути пал последний бык; лошадь больше не в силах была тащить повозку; нужно было оставить повозку и продолжать путь пешком или же погибнуть на месте.

Я взял из повозки топор, оловянный горшок и оставшийся у нас кусок сушеной говядины, Луизу и ружье. Куджо взял топор и маленькую Марию. Жена, Франк и Генрих тоже взяли кое-что в руки. С этим багажом мы двинулись дальше.

Мне нечего рассказывать вам об этом новом нашем путешествии. Мы очень скоро прошли эти восемь миль. Находясь недалеко от горы, мы явственно могли видеть глубокие темные долины, прорезывавшие ее бока, и различать на дне их серебристую полосу, которую мы признали за пенящуюся воду, падающую на скалы. Этот вид вдохнул в нас новую энергию, и, спустя час, мы были уже на берегу ручья, прозрачного, как кристалл. Нам осталось благодарить Небо за наше спасение.

Мы молились Богу за то, что он привел нас на берег этого ручья. Утолив жажду, мы стали осматриваться. Перед нами был небольшой поток. Небольшое расстояние он протекал по равнине, затем поворачивал на юго-восток и соединялся с остальными ручейками. Все эти ручейки впадают в одно русло, образуя широкую реку.

Теперь мы знали, что от жажды не умрем; но у нас не было никаких надежд на то, что нам удастся найти здесь какую бы то ни было пищу. Перед нами была голая и скалистая гора. Тут и там торчали лишь невзрачные кедры. Зелень и ивы, ограничивавшие берега маленьких ручьев, правда, ласкали глаз при страшной бесплодности пустыни, но для людей, ищущих пищи, утешения в этом было мало. Если бы пустыня простиралась во все стороны от горы, на север и юг, запад и восток, то здесь была бы наша последняя остановка, и мы могли умереть, если не от жажды, то от голода, что для нас было совершенно безразлично.

Это больше всего беспокоило нас, потому что мы весь день ничего не ели. Все вспомнили про оставшийся у нас кусок говядины.

— Я ее сварю и приготовлю суп, — сказала Мария. — Это будет самое лучшее для детей.

Бедная моя жена! Я прекрасно видел, что усталость страшно истощила ее силы, но она старалась казаться веселой.

— Да, папа, позвольте мне приготовить суп, суп — очень вкусное блюдо, — прибавил Франк.

Он старался показать матери, что он полон сил, надеясь этим ободрить ее.

— Прекрасно, — сказал я. — Куджо, возьми топор, мы нарубим дров на горе, я заметил там несколько сосен.

Мы с Куджо направились к лесу. Пройдя около трехсот шагов, мы очутились в месте, закрытом со всех сторон скалами, откуда вытекал ручей.

Когда мы приблизились к деревьям, мы увидели, что это не сосны. Их стволы и ветви были усыпаны длинными иглами, наподобие игл ежа. Листья были светло-зеленые и блестящие. На всех ветвях во множестве висели длинные ягоды, похожие на бобы. В ширину они имели приблизительно полтора дюйма, а в длину некоторые имели не менее двенадцати дюймов. Они были темно-красного цвета, цвета вина Бордо.

Я знал, какое перед нами дерево. Я когда-то видел его. Это было honey locust (мед кузнечика), колючая акация. Я знал, что об этом дереве идет речь в писании, в том месте, где говорится о том, что святой Иоанн Креститель питался в пустыне «саранчой и диким медом». Потому его и называют «хлебом святого Иоанна».

Куджо также понял, что за дерево перед нами. В тот момент, когда глаза его остановились на этих длинных висячих ягодах, он громко закричал:

— Господин! Господии Рольф, смотрите! Вот бобы и мед на ужин!

Мы мигом очутились под ветвями. Я стал собирать спелые плоды, а Куджо тем временем отправился дальше, чтобы нарубить ветвей растущих здесь сосен.

Я скоро наполнил лоток и ждал Куджо. Вдруг я услышал радостный крик:

— Господин Рольф! Идите сюда, посмотрите, что здесь за тварь!

Я побежал к нему, перепрыгивая со скалы на скалу. Когда я прибежал к тому месту, где был Куджо, я увидел его склонившимся над расщелиной, откуда торчал хвост борова.

— Что это такое, Куджо?

— Не знаю, господин. Никакой негр никогда не видел такое животное в Виргинии.

— Схвати его за хвост и вытащи из норы.

— Ох, господин! Я пытался это сделать, но не могу. Вот смотрите!

С этими словами мой спутник схватил хвост и потянул изо всех сил, но ему не удалось вытащить животное.

— Видел ли ты его, когда он юркнул туда?

— Да, господин, видел, как оно вошло в свою нору.

— На что же оно похоже?

— На маленького поросенка. Я думаю, что это, наверное, черепаха из Виргинии.

— О! Тогда это армадилл (броненосец)!

— Армадилл! Куджо никогда не слыхал про такого зверя.

Животное, так изумившее моего спутника, было одно из тех любопытных существ, которые природа создала как бы для придания разнообразия животному царству. В Мексике и Южной Америке они известны под именем армадиллов. Они получили это название от испанского слова «armado», что означает «вооруженный», потому что тело их покрыто очень твердой чешуей, разделенной на правильные ряды; эти ряды очень похожи на кольчугу древних воинов. На голове у них находится своего рода каска, прикрепленная связкой к другим частям твердого покрова, это делает сходство с кольчугой еще более полным и поразительным. Среди этих животных много разновидностей. Некоторые из них по величине не уступают большому барану, но, вообще, они значительно меньше. Их чешуя тоже бывает самой разнообразной формы. У одних сегменты — квадратные, у других — шестиугольные, у третьих — пятиугольные. Но они всегда имеют правильную геометрическую форму, как будто они сделаны рукой человека. Это — безобидные существа, питающиеся травой и цветами. Они не очень ловки, но бегают гораздо быстрее, чем можно было бы предположить при виде их тяжелого внешнего покрова. При преследовании они иногда свертываются, подобно ежам, принимают форму шара, и если находятся на краю пропасти, то бросаются вниз, спасаясь от врага. Чаще всего они убегают в свою нору или отыскивают расщелину в близлежащих скалах и скрываются туда, как это случилось сейчас. Когда они спрячут голову, подобно страусу, они считают себя вне опасности. Так, должно быть, думал и тот армадилл, которого встретил Куджо, до тех пор, пока не почувствовал на своем хвосте его жесткие пальцы. Очевидно, животное попало в неглубокую расщелину, ибо в противном случае мы потеряли бы из виду и его хвост. Но все-таки невозможно было вытащить армадилла за хвост из расщелины. В самом деле, почувствовав опасность, он до того понатужился, что его твердый покров со всех сторон плотно прирос к скале. Чтобы вытащить его, нужно было несколько быков, — как шутя заметил Куджо.

Я когда-то слышал об одном способе, к которому прибегают индейцы, которые охотятся на армадилла и очень любят его мясо. Я решил испытать его и попросил своего спутника отпустить хвост животного и держаться в стороне.

Я встал на колени и, взяв кедровую ветку, стал острым концом щекотать животное. Я сразу заметил, как вытягиваются его мускулы, а кольчуга отделяется от скалы. Через несколько минут я заметил, что животное приняло свой естественный вид. Тогда я схватил его за хвост и, внезапно встряхнув, заставил выскочить из норы. Армадилл упал к ногам Куджо. Куджо с такой силой ударил его топором, что голова отделилась от туловища.

Мы возвратились на поле с дровами, ягодами и нашим армадиллом. Последний ужаснул мою жену, в особенности, когда я сказал, что он пойдет в пищу. Зато мякоть собранных нами ягод, сладкая, как мед, несказанно обрадовала маленькую Марию и ее подругу Луизу. Из мякоти вынуты были зерна, и мы ждали, когда разгорится костер, чтобы ее поджарить.

— Теперь, друзья мои, — сказал Рольф, поднимаясь с кресла, — так как я заговорил об этом растении, то, надеюсь, вы не откажетесь выпить бутылку пива собственного приготовления, которое я добыл из бобов игольчатой акации сегодня, когда вы осматривали мои земли и окрестности долины.

С этими словами наш хозяин откупорил большую бутылку и налил в стоявшие перед нами чашки жидкость бурого цвета. Мы все выпили этого пива, которое вкусом походило на мед или на свежий сидр.

Затем Рольф снова продолжил свой рассказ.

Все принялись за работу. Мария приготовляла сушеную говядину, которую она хотела сварить в оловянном горшке вместе с собранными нами ягодами. К счастью, он был достаточно вместителен. Куджо был занят разведением костра, который уже начал распространять облака голубоватого дыма. Франк, Генрих и маленькие девочки весело сосали сырые плоды акации, а я возился с армадиллом, приготовляя его для вертела. Прибавьте к этой картине лошадь, щипавшую роскошную траву, росшую на берегу ручья, и собак (бедные животные, они больше всех перенесли), внимательно следивших за моей работой и с жадностью подхватывавших мельчайшие куски мяса, падавшие под моим ножом. Огонь разгорелся; говядина и бобы стали вариться, а армадилл трещал на вертеле. Скоро все было готово.

Тогда только мы заметили, что у нас нет ни тарелок, ни стаканов, ни ножей, ни ложек. Только у меня и Куджо были охотничьи ножи. Но церемониться не приходилось: своими ножами мы вынули из горшка с супом куски говядины и несколько бобов; потом мы все положили на гладкий, хорошо вымытый камень. Что касается супа, то мы нижнюю часть горшка опустили в свежую воду ручья, и через несколько минут Мария и дети могли уже поочередно пить из горшка суп.

Куджо и я не хотели супа. Нам нужно было что-то более существенное.

Вначале я думал, что армадилл достанется мне одному, но, несмотря на отвращение, которое Куджо, по его словам, питал к животному, он несколько раз просил у меня мясо, и я уже начал опасаться, что мне ничего не останется на ужин.

Однако ни Мария, ни дети не могли решиться разделить мою трапезу, несмотря на все мои уверения, что мясо армадилла так же нежно, как мясо лучшей жареной свиньи. И оно, действительно, похоже на свинину.

Солнце начало садиться, и нужно было подумать о том, как устроиться на ночь. Все наши одеяла мы оставили в повозке, а в воздухе становилось все свежее, что всегда наблюдается вблизи снежных гор. Верхние слои атмосферы, охладившись у вершины, покрытой снегом, сгущаются и спускаются к подошве горы, вытесняя нижние слои атмосферы, более теплые, а, следовательно, и более легкие. Спать в таком холоде, даже вблизи зажженного костра — значит обречь себя на жестокие страдания.

Я мог вернуться к повозке, которая находилась всего на расстоянии восьми миль, и принести одеяла. Но идти ли мне одному, или послать Куджо, или же отправиться вдвоем? Один из нас должен был ехать верхом на лошади, привезти одеяла и некоторые другие вещи. Наша лошадь, отдыхавшая уже полтора часа, казалось, собралась с силами. Я видел, что она уже в состоянии отправиться в путь и приказал Куджо поймать ее. Некоторое время я колебался, кому из нас остаться возле Марии и детей. Но моя жена советовала мне ехать, уверяя меня, что она нисколько не боится, раз Франк и Генрих с ружьями при ней, тем более, что и собаки остаются. И, действительно, оставить ее с детьми и собаками не казалось опасным.

Я посоветовал в случае какой-нибудь тревоги выстрелить, и мы тотчас вернемся.

Мы издалека видели белое полотно повозки, и нам нетрудно было сориентироваться.

По дороге я думал, стал ли тот несчастный бык, которого мы вынуждены были оставить возле повозки, добычей волков или нет? Если он уцелел, то я намерен был снять с него шкуру и взять с собой его тушу. У нас не было надежды на лучшее, и я не знал, что делать. Мои размышления прерваны были восклицанием Куджо, который вдруг остановился, пристально вглядываясь в предмет, находившийся прямо против нас. Я тоже стал всматриваться и в полумраке заметил что-то, похожее на громадное четвероногое.

— Господин, — прошептал Куджо, — это, может быть, буйвол.

— Возможно. Возьми лошадь, а я постараюсь подойти к нему возможно ближе и убить его из пистолета.

Я передал ему лошадь и приказал вести себя тихо, затем я взял самый большой из моих пистолетов и стал приближаться к животному, чтобы не испугать его. Таким образом, я приближался с осторожностью. Луна еще не взошла, и я не мог рассмотреть его как следует. Я думал, что он находится в направлении моего пистолета. Я боялся, что если подойду ближе, то он убежит, и, оставаясь на коленях, готовился стрелять. Как только я поднял свое ружье, лошадь заржала, и в ответ послышалось продолжительное мычанье, по которому я узнал одного из наших быков. Это действительно был наш бык, который оставил повозку и медленными шагами шел по направлению к горе. Свежий воздух несколько подкрепил его, верный инстинкт повел его в том же направлении, по которому мы ехали.

Не знаю, что я больше испытывал при встрече с нашим старым спутником — удовольствие или разочарование. Толстый буйвол был бы для нас в нашем положении более кстати, чем изголодавшийся бык; но подумав, что бык может еще помочь нам выйти из пустыни, я счел за счастье то, что мы нашли его живым. Лошадь и бык обнюхивали друг друга. Опасаясь, чтобы бык не сбился с дороги, мы привязали его к вербе, чтобы на обратном пути увести его с собой.

Мы уже намеревались отправиться далее, когда я подумал, что, если бы у нас было немного воды, то можно было бы с помощью лошади и быка дотащить повозку до горы. Как приятно поразилась бы Мария, если бы она вдруг увидела не только быка, повозку и одеяла, но и стаканы, миски, всю кухонную утварь и, кроме того, еще кофе и большой ящик с провизией. Какая радость! Я сообщил свою мысль Куджо. Мой спутник одобрил ее и сказал, что это легко осуществить. Мы принесли оловянный горшок, наполненный свежей водой из ручья, но его горлышко оказалось слишком узким, и бык не мог пить из него.

— Подождите, господин Рольф, когда будем у повозки, то возьмем ведро.

Этот большой ребенок улыбнулся при мысли о счастье, которое мы по возвращении доставим его госпоже.

Мы без дальнейших рассуждений отвязали поводья от вербы и повели быка к повозке. На лошадь никто из нас не садился, зная, что ей предстоит впереди еще достаточно работы.

Мы нашли все, что оставили. Но волки уже бродили кругом, и, без сомнения, устрашенный их видом, наш бык собрался с последними силами для того, чтобы подняться и оставить это место.

Мы влили в ведро принесенную нами воду и дали быку, который выпил все до последней капли. Затем мы впрягли обоих животных и потихоньку тронулись в путь к нашему маленькому лагерю.

Костер, выделявшийся подобно маяку в тени, отбрасываемой горой, служил нам путеводной звездой. Даже лошадь и бык, понимавшие, по-видимому, что близится конец их путешествию, ускорили шаги.

Мы были уже всего на расстоянии какой-нибудь мили, как вдруг между скалами раздался ружейный выстрел. Я задрожал. Не подверглись ли Мария и дети нападению индейцев или, быть может, какого-нибудь хищного зверя?

Не колеблясь ни минуты, я бросился вперед, оставив Куджо с повозкой. Я вынул свои пистолеты и, заряжая их на бегу, старался уловить малейший шум, доносившийся со стороны костра. Один или два раза я останавливался, прислушиваясь, но со стороны нашего лагеря было тихо. Что могло служить причиной для выстрела? Почему не лаяли собаки? Не убиты ли они стрелами индейцев, бесшумно наносящими смертельные удары? Живы ли жена и дети?

Охваченный такими тяжелыми мыслями, я бежал с возрастающей скоростью, готовый броситься на врага, кто бы он ни был, и дорого продать свою жизнь.

Наконец, я подбежал к костру. Каково было мое удивление и радость, когда я увидел мою жену возле огня с маленькой Луизой на коленях, тогда как Мария играла на земле у ее ног. Но где были Генрих и Франк? Я ничего не мог понять.

— Что случилось, моя дорогая Мария? — закричал я, подбегая. — Где мальчики? Не они ли сделали выстрел?

— Да, — ответила она. — Генрих выстрелил во что-то, я не знаю…

— Во что?.. во что?

— В животное, мне совершенно незнакомое. Но я думаю, что он его ранил, так как мальчики с собаками пустились за ним в погоню и еще не вернулись.

— В каком направлении? — спросил я второпях.

Мария мне указала, и я бросился бежать в темноте. Приблизительно в ста шагах я увидел Генриха, Франка и собак возле убитого животного. Генрих стоял с гордо поднятой головой и ждал моих поздравлений. Взяв животное за задние лапы, я повернул его к свету, падающему от костра, размерами оно было с теленка, но более изящно. Оно было светло-красного цвета, грудь и брюхо — более светлые, глаза большие и продолговатые, рога — тонкие. Я узнал животное: это была антилопа с вилообразными рогами, единственный вид, встречающийся в Северной Америке.

Мария рассказала мне подробности этого приключения. Они сидели молча у костра, с нетерпением ожидая нашего возвращения, так как повозка порядком нас задержала. Вдруг в нескольких шагах от того места, где они сидели, показалось два больших, сверкающих, как свечи, глаза. Они видели только глаза; но этого было достаточно, чтобы вселить в них страх, ибо они подумали, что это волк или, быть может, что-нибудь похуже, вроде медведя или пантеры. Однако они не потеряли присутствия духа, бегством невозможно было ускользнуть от опасности. Поэтому Франк и Генрих схватились за свои ружья. Генрих первый успел приготовить ружье. Прицелившись между сверкающими глазами, он спустил курок. Дым и темнота не позволили им рассмотреть, попала пуля в животное или нет.

Собаки, лежавшие у костра, бросились преследовать антилопу. На некотором расстоянии слышно было, как они бегут, потом Мария услышала какую-то возню, а затем воцарилась тишина. Было ясно, что Генрих ранил животное, а собаки настигли его и начали рвать на куски. Франк и Генрих пришли вовремя. Антилопа, раненая в плечо, была недалеко.

Хотя Генрих и не хвастался своей удачей, у него, однако, был вид победителя. Благополучный исход охоты на три дня обеспечивал нас пищей. Час тому назад мы не знали, чем мы позавтракаем: так что теперь было чем гордиться. Тогда я подумал о том сюрпризе, который ожидал их, когда приедет повозка не только с посудой, одеялами и провизией, но и с лучшим нашим быком.

— Где Куджо? — спросила жена. — Не несет ли он одеяла?

— Да, — сказал я, — и еще кое-что.

Как раз в это время мы услышали стук колес и увидели большое белое полотно нашей повозки. Франк вскочил на ноги и, хлопая в ладоши от радости, закричал:

— Мама, мама, это повозка!

Мощный голос Куджо издал радостное «Hola» — и в то же мгновение к нам с легкостью подкатила телега. Лошадь и бык чувствовали себя, по-видимому, очень бодро. Теперь они могли сколько угодно пить воду и есть траву.

Так как было уже поздно, а мы сильно устали от всего пережитого за день, то не теряли времени. Мария приготовляла постель в телеге. В то же время я и Куджо начали снимать шкуру с антилопы, чтобы на следующий день можно было сразу приступить к приготовлению завтрака. Собаки отнеслись к нашей работе далеко не безразлично: бедные животные изголодались больше нашего. Им достались голова, ноги и внутренности антилопы. Сняв шкуру с антилопы, мы связали ее ноги и повесили на дереве довольно высоко, для того, чтобы она была недоступна ни волкам, ни нашим собакам.

Мария приготовила постель. Прежде чем лечь спать, нам нужно было сделать еще одно дело. Куджо подбросил дров в костер, и, когда мы все расселись около огня, я начал читать по священной книге о тех событиях, которые имели наибольшее отношение к нашему настоящему положению: о том, как Бог спас Моисея и сынов Израиля в пустыне.

Затем мы с чувством признательности опустились на колени для того, чтобы поблагодарить Всевышнего за наше чудесное спасение.

На следующий день мы встали на рассвете и могли наблюдать восход солнца. Вся восточная сторона, насколько мог охватить глаз, представляла гладкую равнину, похожую на поверхность океана в тихую погоду.

Когда стал показываться желтый солнечный диск, создавалось впечатление, что он выходит из самой земли. Он медленно поднимался по совершенно безоблачному, лазурному небу. На этих высоких равнинах Америки можно идти несколько дней и не увидеть ни одного облака. Мы хорошо отдохнули и больше не боялись преследования дикарей, перебивших наших спутников. В самом деле, глупо было бы с их стороны пройти такой страшный путь для того, чтобы отобрать наше ничтожное имущество. Кроме того, вид антилопы, с ее желтым застывшим прохладной ночью салом, ободряюще действовал на нас. Так как Куджо был искусным мясником, то я предложил ему разрезать животное, а сам я собрался на гору для того, чтобы нарубить дров. Мария возилась с горшками, тарелками и блюдцами; она чистила и мыла посуду, успевшую сильно загрязниться от пыли этих иссушенных равнин, подымаемой телегой. Нужно заметить, что у нас была довольно богатая утварь: жаровая решетка, большой котел, два таза, горшок для супа, кофейник и мельница для кофе, полдюжины оловянных чашек и блюдец с прибором ножей, вилок и ложек. Все эти вещи необходимы для путешествия через пустыню.

Я вскоре принес дров. Мы развели огонь. Мария изжарила кофе и начала молоть его на мельнице. Я взял решетку и начал жарить куски дичи, а Куджо тем временем собрал много бобов, которые в жареном виде должны были служить нам вместо хлеба, так как у нас не было ни хлеба, ни муки. Наша провизия давно уже закончилась, и мы питались только жареной говядиной и кофе. Особенно мы дорожили кофе; его осталось у нас не больше фунта и, поистине, он мог считаться предметом роскоши. У нас не было ни сахару, ни сливок, но мы о них и не думали: все же, кому приходилось путешествовать по пустыне, находят кофе очень вкусным, даже без сахара и густых сливок. Но у нас и не было необходимости пить кофе без сладостей, нам нужно было только последовать примеру Франка, который взял бобы и вынул из них сладкую мякоть.

Мы сняли с телеги большой ящик, в котором хранилась провизия, накрыли его скатертью и таким образом соорудили себе стол. К сундуку мы подкатили несколько больших камней для сидения. После этого все мы принялись пить ароматный кофе и уничтожать вкусные куски дичи.

Вдруг Куджо закричал:

— Великий Боже! Господин… госпожа! Смотрите туда!

Мы все быстро обернулись, так как сидели спиной к горе, а Куджо именно туда указывал. Мы увидели на холмах пять рыжих фигур. Они бежали так быстро, что я сначала принял их за птиц. Через несколько мгновений мы поняли, что перед нами четвероногие, но они так легко перепрыгивали со скалы на скалу, что их невозможно было рассмотреть. На первый взгляд можно было сказать, что они принадлежат к разновидности ланей, несколько больше овец или коз, но вместо небольших рожек у каждого из них была пара больших изогнутых рогов. Мы с удивлением смотрели, как они прыгали сверху вниз, кидаясь головой вперед.

Ближе чем в ста шагах от нас находился один холм; он оканчивался скалистым обрывом вышиной в шестьдесят футов над равниной. Животные стали подыматься на этот холм и скоро добежали до отвесной скалистой стены. Увидев пропасть, они вдруг остановились, как бы для того, чтобы рассмотреть ее, тогда мы успели их разглядеть. Нельзя не залюбоваться их грациозными формами и изогнутыми рогами, которые по длине, по меньшей мере, не уступали их телу. Мы полагали, что обрыв помешает им бежать дальше, и я думал о том, попаду ли в них из ружья на таком расстоянии. Вдруг, к великому нашему удивлению, первое из них бросилось вниз с размаху и, покружившись в воздухе, упало на рога, подскочило на несколько футов в вышину и, наконец, стало на ноги и некоторое время стояло совершенно спокойно. Остальные животные, одно за другим, проделали то же самое.

Место, где они упали, находилось не дальше, чем в пятидесяти шагах от нашей стоянки, но я был так поражен этим опасным прыжком, что совершенно забыл о своем ружье, которое держал в руках, и о том, что должен стрелять. Животных, по-видимому, тоже поразило наше присутствие, так как в первое время они нас не замечали. Собаки подняли лай, который напомнил мне о том, что нужно делать, и в то же время дал понять нашим гостям об опасности такого соседства. Они вдруг повернулись и быстро стали подниматься в гору. Я выстрелил наугад. Мы думали, что я промахнулся, так как все животные продолжали быстро подниматься, преследуемые нашими собаками. Они не бежали, а летели; но мы заметили, что одно из них начало отставать, так как ему, по-видимому, тяжело было поспевать за остальными. Мы скоро потеряли их из виду. Но то, что осталось позади, желая прыгнуть со скалы, вдруг остановилось, упало и мигом очутилось в лапах наших собак.

Куджо, Франк и Генрих быстро поднялись на гору и вернулись с добычей. По большим, морщинистым рогам и другим признакам я увидел, что это аргал, или дикий баран, известный у охотников под названием «бигорна». Американские охотники называют его бараном Скалистых гор. По виду он очень напоминает серну или лань. Мы знали, что мясо этого животного вкусное. Сразу после завтрака я и Куджо сняли с барана шкуру, а тушу повесили рядом с остатками антилопы. Собаки за свой труд получили вкусный завтрак, а мы, видя перед собой висящее на дереве свежее мясо, а рядом ручей с прозрачной водой, осознавали, что уже совершенно избавились от ужасов пустыни!

Мы начали думать, чем займемся сегодня. Мяса на неделю нам хватит. Но когда оно будет съедено, что потом? Быка мы сможем зарезать, дней на десять хватит, потом — наша лошадь, потом… собаки, а дальше… нас ожидала верная смерть.

Страшно становилось от подобных мыслей. Если у нас возникнет необходимость заколоть быка, то мы не сможем везти с собой повозку. Разве одна лошадь сможет вывезти нас из пустыни?

Затем, если придется заколоть и лошадь, то будет еще хуже и нам останется одно — идти пешком… Но никто, даже охотники, не прошел еще пустыню пешком… Что же делать? Оставаться там, где мы были, не представлялось возможным. Здесь растительность была довольно скудной. Травы было мало, а следовательно, мало дичи. Очень скоро мы бы всю ее отстреляли. Итак, мы пришли к выводу, что нужно без промедления оставить эти места.

Перед нами стоял еще один вопрос. Надо было осмотреть все вокруг и решить, куда двигаться дальше. Для этого я решил объехать гору.

Моя лошадь уже успела отдохнуть. Я оседлал ее, взял ружье и отправился в путь. Начал свой объезд, двигаясь у подошвы горы с восточной стороны. Здесь я увидел несколько чахлых деревьев, кое-где виднелись небольшие участки, покрытые зеленью. По дороге мне встретились антилопа и какое-то другое животное, похожее на лань, но с более длинным хвостом.

Я проехал около восьми миль. Добравшись до западного склона горы, я мог рассмотреть ту часть пустыни, которая простиралась на юг. Насколько мой глаз мог охватить, я видел перед собой местность, еще более бесплодную, чем северная часть пустыни, и только на востоке виднелись следы зелени, да и то небольшие клочки земли, покрытые редкой растительностью.

Это была довольно печальная картина. Необходимо было пройти всю пустыню, прежде чем добраться до какой-нибудь населенной местности! Пытаться дойти до восточной границы Соединенных Штатов в таком жалком состоянии, в каком мы очутились, было бы безумием с нашей стороны. Я знал также, что в этом направлении живут племена дикарей, враждебно настроенных по отношению к белым. Таким образом, хотя эта область была плодородна, мы не могли по ней ехать. Точно также невозможно было идти ни на север, ни на юг, так как в этих двух направлениях на значительном расстоянии не было ни одного населенного цивилизованными людьми пункта. Значит, нам оставалось одно — пройти пустыню в западном направлении и держать курс к мексиканским поселениям у реки Дель Норте. А это расстояние более трехсот миль! Чтобы преодолеть его, нужно было сначала дать серьезный отдых нашим животным. Кроме того, нужно было собрать достаточно провизии на дорогу. Но каким образом раздобыть ее?

Я заметил, что южный склон горы не так извилист и легче проходим, чем северный, прорезанный ущельями и пропастями. Из этого я заключил, что оттуда должна стекать лавина воды. Следовательно, эта сторона должна быть гораздо плодороднее, чем все другие. Я продолжал свой путь до тех пор, пока не увидел рощицы из ивы и хлопчатника, отбрасывающей тень на воду, орошающую долину. Я подъехал ближе и увидел перед собой ручей, на берегу которого росла трава, более густая и сочная, чем в том месте, где мы остановились. Я привязал лошадь к дереву, а сам взобрался на гору, чтобы бросить взгляд на южную и восточную части этой местности. Я был поражен, увидев громадных размеров углубление на равнине. Меня это очень заинтересовало. Я вернулся к тому месту, где оставил лошадь, немедленно сел на нее и поехал в этом направлении. Вскоре я очутился на краю пропасти.

Чувство, которое я испытывал в тот момент, не поддается описанию. Те, чьи глаза в течение долгих дней видели перед собою лишь высушенную почву пустыни, поймут, какое впечатление производит вид столь богатой растительностью местности, какая простиралась передо мной.

Тогда стояла поздняя осень. Лес, казалось, был разрисован самыми разнообразными красками. Из чащи доносилось ласкающее ухо пение птиц, в воздухе носился аромат цветов.

Несколько минут я находился в каком-то оцепенении от восторга, а глаза мои были устремлены на эту роскошную долину. Я не заметил там никаких признаков присутствия людей. Из-за деревьев не видно было дыма, в их тени не слышно было никакого шума, кроме разнообразных голосов самой природы, — пения птиц и журчания вод. Казалось, что человек никогда не осквернял своим присутствием и своими страстями этого уединенного рая.

Я простоял там всего несколько минут, хотя стоял бы часами, но близился вечер, и надо было торопиться. Я находился приблизительно в тридцати милях от нашего лагеря, а моя лошадь была не очень бодра. Решив на следующий день перебраться сюда, я повернул обратно. Было уже около полуночи, когда я прибыл на место нашей стоянки. Все было в порядке, только Мария была очень обеспокоена моим долгим отсутствием. Но мое возвращение и открытие, о котором я ей сообщил, возвратили ей доброе расположение духа. Мы решили на следующий день рано утром оставить наш лагерь.

Проснувшись на рассвете, мы наскоро позавтракали и начали собираться, готовые покинуть стоянку, которую мы назвали «Лагерем Антилопы». В полдень мы приехали к верхней границе долины. Там мы переночевали. На следующий день я отправился искать проход в долину. Я проехал несколько миль по краю скалы, но, к великому моему удивлению, везде передо мной была лишь ужасающая пропасть, и начал уже опасаться, что этот манящий рай недоступен и создан как будто для того, чтобы на него любовались издали, но никто не смог туда ступить. Наконец, в одном месте я нашел ущелье, постепенно ведущее вниз. Это было то, что я искал.

На другое утро, приехав на то место, где ущелье поворачивает вниз, мы остановили повозку. Мария и дети остались здесь, а я с Куджо начали спускаться для того, чтобы осмотреть долину. Лес был очень густой. Все деревья, казалось, связаны были между собою громадными ветвями, которые тянулись друг к другу, как огромные змеи. Этот лес напоминал непроходимые джунгли, но дикие животные, которых здесь было очень много, пробили себе проход.

Через него мы прошли и попали на берег ручья. Он был не очень глубоким, а большая часть русла совершенно суха. Это была превосходная дорога для повозки, и мы продолжали по ней путь. Приблизительно в трех милях от нижней части долины мы нашли место, где лес несколько реже и не так загроможден хворостником. На правом берегу ручья находилась возвышенность, образующая довольно большую прогалину. Здесь было разбросано всего несколько деревьев. Этот холмик, живописно спускавшийся к ручью, был весь в густой траве и в цветах. Совершенно очаровательное место.

При виде нас перепуганные животные убегали в окрестный лес. Птицы со сверкающими на солнце крыльями перепрыгивали с цветка на цветок и с ветки на ветку. Тут были и попугаи, и иволги, и голубые сойки, и красивые клесты двух видов — ярко-красного и голубого цвета. Бабочки с широкими ярко окрашенными крыльями перелетали с цветка на цветок. Некоторые по величине не уступали птичкам, а другие были даже больше. Стая крошечных колибри сверкала на солнце, как драгоценные камни, и резвилась на полуоткрытых чашечках цветов.

Это было поистине восхитительное зрелище!

Мы решили, что нашли самое подходящее пристанище для того, чтобы расположиться лагерем. Под «лагерем» подразумевалось место, где мы могли бы оставаться до тех пор, пока наши животные не отдохнут и не соберутся с силами, и пока мы не успеем собрать достаточно пищи на дорогу. А мы до сих пор на том же месте! Да, мои друзья, этот дом построен как раз посередине той прогалины, которую я только что описал вам. Вы будете еще более поражены, когда я скажу вам, что в то время здесь не было ничего похожего на озеро.

Все это пространство было покрыто деревьями, то разбросанными в одиночку, то соединенными в маленькие группы, и напоминало парк.

Мы оставались здесь не больше, чем нужно было для того, чтобы осмотреть местность. Мы знали, что Мария беспокоится за нас и очень скоро возвратились к повозке. Не прошло и трех часов, как наша повозка остановилась посередине прогалины. Бык и лошадь, изнеможденные от усталости, с жадностью щипали траву. Девочки играли на лужке, в тени ветвистой магнолии. Мария, Куджо, оба мальчика и я занялись хозяйственными делами.

День близился к концу. Мы сильно устали, таща повозку по руслу потока. Нужно было убирать с дороги камни, а подчас приходилось вырубать стоявшие на пути деревья. Но теперь все трудности были позади, и мы чувствовали себя так же хорошо, как если бы очутились в благоустроенном селении. Куджо развел огонь и над ним устроил козлы.

Скоро у нас был готов ароматный кофе и жареное мясо антилопы. Мария привела в порядок ящик, накрыла его скатертью, расставила наши оловянные чашки и тарелки, хорошо вычищенные и блестящие, как серебро. Когда все было приготовлено, сели есть. Вдруг наше внимание привлек глухой шум, который доносился из леса, простиравшегося вдоль лужайки. Напоминал он шуршание увядших листьев под копытами большого животного. Вскоре на краю лужайки показалось трое оленей.

Один из них был размером с лошадь. Из-за громадных рогов, поднимавшихся на несколько футов над их головой, они казались еще больше.

Они шли рядом, с гордо поднятыми головами, свидетельствовавшими о самоуверенности.

Наконец, олени заметили незнакомые им предметы — нашу повозку и костер. Они вдруг остановились, потрясая головами и вдыхая воздух, и несколько минут с удивлением смотрели в нашу сторону.

— Сейчас они убегут, — сказал я на ухо Куджо, — скроются в одно мгновение, скроются, и тогда мое ружье не понадобится.

Как только они показались, я схватил ружье и положил его наготове у себя между коленями. Генрих и Франк также взялись за свои ружья.

Я думал, не подойти ли к ним поближе, как вдруг они, к великому нашему удивлению, вместо того, чтобы направиться в сторону леса, сделали еще несколько шагов вперед и снова остановились.

По-видимому, внимание наших неожиданных гостей привлекала повозка с ее громадным белым полотном. Они удивленными глазами смотрели на нее. Потом сделали еще несколько шагов вперед, снова остановились, опять ступили вперед и сделали новую остановку.

Так как повозка находилась на некотором расстоянии от того места, где мы сидели у костра, то, приближаясь к ней, оленям надо было пройти мимо нас. Их предводитель приблизился ко мне на расстояние ружейного выстрела. Я не хотел больше ждать. Я прицелился в бок, поближе к сердцу, и спустил курок. «Промахнулся!», — воскликнул я, видя, что все животные повернулись и пошли, как ни в чем не бывало.

Собаки, которых Куджо до сих пор держал, были отпущены и стали преследовать оленей.

Все они тотчас скрылись из виду, но еще какое-то время из леса доносилось шуршание листьев под копытами оленей и преследующих их собак.

Я не думал, чтобы собаки могли настигнуть их, и не расположен был следовать за ними. Но вдруг я услышал лай собак. Даже не лай, а яростный рев, они, по-видимому, вступили в драку с оленями.

Я схватил ружье Генриха и вместе с Куджо побежал по следу. При входе в лес я заметил, что листья покрыты кровью.

Тогда мы ускорили шаги. Я обогнал моего товарища, не столь ловкого, как я. Я мчался туда, откуда доносился лай собак, и скоро очутился возле них.

Олень стоял на коленях и защищался своими рогами, а одна из собак лежала, распростертая на земле, и выла от боли. Другая боролась с оленем и старалась схватить его сзади. Но он кружился, как веретено, и быстро поворачивал свои рога в ту сторону, откуда собиралась напасть на него собака.

Я боялся, чтобы олень не забодал пса, и поспешил ударить добычу ружейным прикладом, надеясь таким образом прикончить животное. Я ударил со всего размаха, целясь в голову; но промахнулся и, подавшись вперед, упал как раз между его ветвистыми рогами! Я выпустил из рук свое ружье, схватился за края рогов, стараясь хоть как-то спастись. Но было уже поздно. Олень поднялся на ноги и, сильно тряхнув головой, подбросил меня, и я упал на густой куст. Но во время падения я ухватился за ветки и не выпускал их из рук. Это и спасло меня.

Несколько мгновений я оставался без движения там, где я повис, наблюдая за тем, что происходило внизу.

Наконец появился Куджо, которого я оставил позади себя. Он растерянно смотрел на мое ружье и никак не мог понять, где же я. Я еле успел криком предупредить его об опасности. Олень сразу заметил его и, нагнув голову, ринулся на него со страшным ревом.

Я испугался за своего верного слугу и друга. При нем было большое индейское копье, которое он нашел на месте убийства наших спутников, но я не надеялся, чтобы он мог отразить такое внезапное нападение. Я подумал, что он остолбенел от страха. Но я ошибся насчет моего храброго Куджо. В тот момент, когда его отделяло от рогов всего два фута, он ловко выскочил из-за дерева и олень сразу бросился на него. Мне стало жутко, но вдруг я увидел, что Куджо вонзил свое копье в бок животного. Ни один матадор во всей Испании не мог бы ловчее нанести такой удар!

Я закричал от радости, видя, как крупное тело оленя грохнуло на землю. Когда я спустился вниз, Куджо оглядывал свою жертву со счастливым видом победителя.

— Господин, — сказал Куджо с важностью, в которой сквозила гордость, — господин Рольф, негр расквитался со зверем. Он больше не будет бодать бедного Кастора.

И Куджо, вытащив нож, стал резать животное по всем правилам искусства. Олень весил не менее тысячи фунтов, и без помощи быка или лошади мы не могли перенести его в наш лагерь. Вот почему мы решили тут же на месте снять с него шкуру и мясо разрезать на части. Нужно было вернуться в лагерь за всем необходимым и сообщить о нашем успехе. До захода солнца мы управились, свежее мясо развесили на деревьях, окружавших наш маленький лагерь.

На следующий день мы начали обсуждать вопрос, что нам делать дальше. У нас было столько мяса, что его хватило бы на продолжительное путешествие. Нам нужно было только засолить его. Но как это сделать без соли, которой у нас совсем не было? Но я вспомнил, что мясо можно консервировать и без соли, способом, часто применяющимся у испанцев и в тех странах, где соль встречается редко и стоит дорого.

Куджо и я тотчас принялись за работу. Мы развели большой костер и набросали туда очень много свежих ветвей. Пламя стало медленно подниматься, сопровождаемое густым дымом. Вокруг костра мы вбили в землю несколько кольев и к ним привязали веревки. Отделив мясо от костей, мы разрезали его на длинные полосы и развесили на веревки над дымом и пламенем таким образом, что мясо прокоптилось и подсохло. Оставалось только поддерживать огонь и время от времени наблюдать, чтобы волки или собаки не стащили его с веревок.

Спустя три дня мясо оленя было хорошо высушено и годно для перевозки без всякой порчи.

В течение этих трех дней мы оставались на месте. Дичи можно было настрелять еще много, но у нас уже было более, чем достаточно. Кроме того, мы не хотели тратить порох без надобности. Да, мы еще обнаружили в окрестностях следы медведей и пантер. Не хотелось бы встретиться с этими зверями в гуще темных лесов и для того, чтобы обезопасить себя от их ночного посещения, мы каждую ночь разводили огонь вокруг всей повозки.

В свежем мясе у нас не было недостатка, напротив, у нас было самое изысканное, самое нежное мясо. Мне удалось застрелить дикого индюка, который, ничего не подозревая, попал на нашу лужайку. Это была крупная птица, больше двадцати фунтов весом, и мне не нужно говорить вам, мясо индюка ничуть не уступало мясу любой домашней птицы.

На третий день оленина была уже совершенно готова. Мы ее упаковали и уложили в повозку. Нам оставалось подождать, когда наши животные отдохнут как следует и соберутся с силами. Лошадь и бык целыми днями паслись, начали поправляться прямо на глазах. Мы видели, что нам осталось ждать не долго.

Но как часто люди меняют свои планы! В тот момент, когда мы с радостью думали о том, что скоро покинем пустыню, одно непредвиденное событие сделало наш отъезд невозможным, по крайней мере, в течение нескольких лет.

Это было после полудня, на четвертый день нашего пребывания в долине. Мы закончили обедать и теперь сидели возле огня, наблюдали за маленькими Марией и Луизой, которые с детской беззаботностью резвились на зеленом лужке. Вдруг со стороны леса странный шум донесся до наших ушей. Вначале он показался нам очень отдаленным. Он напоминал крик животного, убегающего от преследований или испытывающего сильную боль. Я стал искать взглядом нашего быка, но увидел на лужайке только лошадь. Крик, доносившийся из леса, становился сильнее. Это действительно было мычание быка. Но какова была причина?

Я схватил свое ружье, Франк и Генрих последовали моему примеру. Куджо вооружился индейским копьем. Собаки были наготове и ждали только знака, чтобы рвануть вперед.

Мы еще раз услышали страшный крик, сопровождаемый шуршанием листьев и треском ветвей. Лошадь начала тревожно ржать, собаки лаяли от нетерпения, а дети неистово кричали. Наконец, из лесу показался наш бык. По тому, с каким трудом он передвигает копыта, мы поняли, что его минуты были уже сочтены!

В первое мгновение мы все онемели. В шею нашего быка впился какой-то зверь. Когда бык приблизился к нам, мы смогли разглядеть длинные когти, короткие и мускулистые члены страшного создания. Из шеи быка хлестала кровь, двигался он очень медленно и издавал слабое мычание. Скоро он грохнулся на землю. Начались предсмертные судороги.

Теперь мы ясно видели перед собою страшного «каркажу», или канадского барсука, убийцу нашего быка. В то же время и он заметил нас и бросился к детям.

Мы все почти одновременно выстрелили, но промахнулись. Я схватил нож и бросился вперед. Но Куджо оказался ловчее меня; его копье засверкало в воздухе, как падающая звезда, и вонзилось в зверя. Животное издало глухой стон, перевернулось и попыталось вцепиться в Куджо своими страшными когтями. Тогда я выхватил один из своих пистолетов, прицелился в брюхо чудовища и выстрелил. Выстрел оказался смертельным. Мы были спасены!.. Но бездыханное тело быка, который должен был вывезти нас из пустыни, валялось, на земле.

В одно мгновение все наши надежды рухнули. Лошадь одна не в состоянии была везти повозку, даже если бы мы решились идти пешком, у нее не хватило бы сил тащить нашу провизию и воду.

Чем больше я об этом думал, тем мрачнее рисовалось мне будущее.

Неужели мы никогда не уйдем из этих пустынных мест? Какая же у нас могла быть надежда на то, что мы когда-нибудь покинем их? Ведь ни одно человеческое существо не могло придти нам на помощь. Быть может, ни одна человеческая нога до нас не ступала в эту долину.

Я не верил в то, что какой-нибудь караван путешественников или купцов сюда случайно забредет. Окружающая пустыня представляла непреодолимую преграду. Кроме того, я знал, что гора расположена на юге, в стороне от дороги, по которой следуют торговые караваны. У меня осталась только одна надежда, за которую я ухватился. Может быть, пустыня простирается на юг и на запад не так далеко, как кажется? Может быть, нам смастерить более легкую повозку? Я решил один отправиться в путь, чтобы можно было хоть как-то сориентироваться. Если бы я выяснил, что расстояние не так велико, я немедленно привел бы свой план в исполнение.

На следующее утро я оседлал лошадь и взвалил на нее столько провизии и воды, сколько она в состоянии была тащить на себе. Я нежно обнял жену и детей и, вверяя их покровительству Господа, сел на лошадь и направился на запад. Я проехал немного, ибо приходилось ехать по камням и сыпучему песку, в котором лошадь застревала по колени. На другой день около полудня я уже отказался от своего предприятия, боясь, что не смогу вернуться в долину. К счастью, вернуться мне удалось, хотя и я и лошадь чуть не умерли от жажды.

На стоянке было все в порядке. Но я не принес хороших вестей и сел возле костра, охваченный чувством глубокого отчаяния.

Сидя на стволе дерева, я думал о мрачном будущем, которое нас ожидает. Вдруг я почувствовал на своем плече прикосновение руки и, подняв глаза, увидел Марию, сидевшую рядом со мной. Она нежно улыбнулась.

— Не правда ли, здесь очень хорошо? — сказала она, сделав знак рукой, как будто хотела обнять все окружавшее нас. Я посмотрел и невольно залюбовался природой.

Это действительно было чудесное место. Открытая лужайка, зеленый покров с играющими на нем золотистыми лучами солнца, ярко и пестро окрашенные цветы, отдаленные холмы, образующие контраст с темным цветом кедров и сосен, еще дальше и выше — белые снежные вершины, врезывающиеся в лазурное небо и дающие приятную свежесть атмосфере: все это составляло очаровательную панораму, от которой невозможно было оторвать глаз.

— Да, Мария, — сказал я, — это действительно прелестный уголок.

— Отчего же в таком случае, Роберт, — сказала она, глядя на меня, — ты так беспокоишься, что не можем покинуть его?

— Почему? — переспросил я машинально, совершенно изумленный этим вопросом.

— Да, почему? — продолжала она. — Мы ищем колонию… Мы можем основать ее здесь. Где мы найдем лучшую колонию, если даже допустить, что нам вообще захотят дать место?

— Но, дорогая Мария, как вы все будете жить, отрезанные от мира? И ты, и дети воспитывались в обществе и привыкли к его утонченной жизни.

— Общество, — сказала она, — что нам за дело до общества? Разве наши дети не с нами? Вот наше общество, и этого общества нам вполне достаточно. Вспомни, как с нами до сих пор поступало общество. Были ли мы счастливы в обществе? Нет, что касается меня, то я здесь вкусила больше счастья, чем в том обществе, о котором ты говоришь. Подумай об этом, Роберт, подумай прежде, чем оставить эту восхитительную долину.

— Мария, тебе тоже не мешает подумать, как нам придется трудиться, чтобы прожить здесь.

— Я об этом думала, — возразила она, — я обо всем этом думала во время твоего отсутствия. По-моему, добывать здесь средства к существованию нам будет не так уж трудно. Мы здесь найдем все необходимое для жизни: что касается избытка, то я о нем не забочусь.

Эти слова произвели на меня странное впечатление. До этого момента я никогда и не думал о том, чтобы остаться здесь, я все время искал возможность уйти отсюда. Теперь я пересмотрел свои планы. Дурное отношение к нам людей, превратности судьбы, постоянные разочарования, наше все более и более шаткое положение в обществе, — все это должно было ослабить мое желание вернуться в это общество. Я все более стал склоняться к тому, чтобы принять предложение Марии.

Я какое-то время сидел молча и обдумывал, как все будет выглядеть в действительности. У нас были ружья и, к счастью, достаточное количество пороха. А пока иссякнет этот запас, мы придумаем, как без ружей охотиться на дичь.

Впрочем, в долине было много растений, годных в пищу. Некоторые из них мы уже испробовали. Мария была сведуща в ботанике и научила нас разбираться в этом. Так что в нашем распоряжении были пища и вода.

Чем больше я думал о будущем, тем сильнее мне хотелось остаться здесь. Наконец, я сделался таким же пламенным сторонником этой идеи, как и моя жена.

Куджо, Франк и Генрих также были приглашены на совет, и они с радостью приняли этот план. Верный Куджо, по его словам, доволен своей судьбой тогда, когда разделяет ее с нами. Что касается детей, то они были в восхищении, когда думали об этой свободной и уединенной жизни.

В разговорах проведен был весь вечер.

В тот день я еще не принял окончательного решения. Я не мог остаться здесь на всю жизнь без всякой надежды на то, что когда-нибудь все изменится к лучшему. Чем бы мы здесь ни занимались, единственное, на что мы могли рассчитывать, так это на то, что нам удастся прокормиться. Если бы даже нам удалось обработать всю долину, то и от этого мы бы ничего не имели. Таким образом, мы не могли здесь разбогатеть и приобрести состояние, которое позволило бы нам вернуться в цивилизованное общество. А последнее, несмотря ни на что, было моей заветной мечтой. Прежде всего, ради детей.

Мария, довольствующаяся минимумом, пыталась доказать, что счастье не в богатстве, что нам незачем оставлять эти места, что нам, следовательно, нет надобности копить богатство.

Быть может, это и была настоящая философия, она, по крайней мере, была естественна. Но искусственные потребности общества привили мне стремление копить, и я никак не мог освободиться от этого. Если бы мы, рассуждал я, могли развить здесь какую-нибудь промышленность, то наше время не было бы потеряно, и наше возвращение в общество было бы обеспечено. Тогда мы могли бы жить здесь счастливо.

— Кто знает? — возражала Мария. — В этой долине мы, может быть, найдем, чем заняться для того, чтобы скопить запас, о котором ты говоришь, — даже скорее, чем если бы продолжили наш путь в Новую Мексику. Какие там для нас перспективы, чем они лучше здешних? Теперь у нас ничего нет: нам нужно начать с нуля. Здесь у нас — корм и земля, — земля, которую мы можем назвать нашей собственностью, там же у нас не будет ни еды, ни земли. Здесь у нас есть убежище. И почему ты, Роберт, думаешь, что мы не составим себе состояние в пустыне?

Эта мысль заставила нас обоих улыбнуться. Чтобы сделать свой план более пленительным, Мария прибегала и к шуткам.

Было уже около полуночи, — до того мы увлеклись рассуждениями о нашей будущей жизни. Луна поднималась из-за восточных холмов, и мы уже намеревались забраться в повозку спать, как вдруг были поражены неожиданным зрелищем.

Как я вам уже говорил, то место нашей долины, которое теперь занято озером, представляло тогда зеленый лужок с разбросанными по нему деревьями. Его прорезал ручей. Выступов, могущих служить берегом, почти не было: вода протекала по плоскому и неглубокому руслу. В предшествующие ночи мы, сидя вокруг нашего костра, любовались ручьем, серебристой полосой выделявшимся при лунном свете на темно-зеленом фоне лужка. Теперь, к великому нашему удивлению, вместо этой белой полосы перед нами простиралось обширное озеро.

Не веря своим глазам, мы все, Куджо, дети и я, побежали в ту сторону. Через несколько минут мы оказались на берегу громадного озера, которое образовалось словно по мановению волшебной палочки.

Вначале мы любовались им с чувством изумления, но вскоре наше изумление сменилось ужасом, когда мы заметили, что вода все прибывает! Она была уже у самых наших ног и, подобно морскому приливу, продолжала медленно подниматься по живописному склону.

Без сомнения, это был внезапный разлив реки, но откуда он мог взяться? В течение нескольких дней не было ни дождей, ни сильной жары, которая могла бы вызвать необычайное таяние снегов. Что же произошло?

Какое-то мгновение мы стояли молча. Я высказал предположение, что какой-нибудь страшный обвал загородил громадное ущелье, по которому ручей стекает с долины. Если бы это действительно было так, то долина за несколько часов была бы наводнена, вода покрыла бы не только весь занятый нами участок, но и верхушки самых высоких деревьев!

Вы можете представить себе, какой страх овладел нами при одной этой мысли. Мы побежали в лагерь с твердым намерением оставить эту долину, если еще есть возможность. Куджо взял лошадь, Мария разбудила девочек и сняла их с повозки, а мальчики и я складывали самые необходимые для дальнейшего путешествия вещи.

До сих пор мы не думали о том, что могут возникнуть препятствия при выходе из долины. Теперь эта ужасающая действительность встала перед нами. Дорога, по которой мы выходили на лужайку, шла вдоль ручья, и теперь она была совершенно затоплена: вода здесь достигла значительной высоты. Другого выхода не было; чтобы проложить новый проход через лес, нужно было работать несколько дней.

Каждый из нас уже держал свой узелок. Но все это вдруг оказалось ненужным, и мы с отчаянием бросили на землю все, что было в наших руках. Вода все поднималась, озеро становилось все шире.

Волки, выгнанные водой из берлог, завыли; птицы, разбуженные шумом, закричали и заволновались, собаки залаяли при этом страшном зрелище, при свете луны видно было, как лани и другие дикие животные, объятые ужасом, бросились к нашей лужайке.

Что делать? Взобраться на деревья? Но это не спасло бы нас. Вдруг меня осенила гениальная мысль.

— Плот! — закричал я, — плот, и мы спасемся!

Меня сразу поняли. Куджо схватил топор, а Мария побежала к повозке за веревками. Я понял, что их не хватит, схватил шкуру оленя и стал разрывать ее на ремни.

Близ нашего лагеря мы нашли длинные сухие деревья. Приложили их друг к другу и прочно скрепили веревками и поперечными брусьями. Когда плот был готов, мы поставили на него наш ящик с сушеным мясом, одеялами и необходимой утварью.

Мы потратили около двух часов на сооружение плота. Это время мы были так заняты, что почти не смотрели в сторону озера. Окончив наши хлопоты, я вернулся к воде. Простояв несколько минут, я увидел, что приток воды прекратился. Полчаса мы стояли на берегу нового озера и, наконец, окончательно убедились в том, что вода перестала прибывать. Я тогда думал, что она достигла верхнего края запруды и начала выливаться через нее.

Было уже очень поздно или, вернее, очень рано, когда Мария с детьми пошла спать, а я и Куджо, не доверяя капризам природы, решили бодрствовать до утра, опасаясь нового разлива, который мог бы застигнуть нас во время сна.

Когда рассвело, вода все еще держалась на прежней высоте. Я решил пробить себе дорогу через лес для того, чтобы разъяснить загадку с озером. Это странное явление было для нас предметом серьезного беспокойства.

Взяв ружье и топор для того, чтобы прорубить себе проход через лес, я отправился один, оставив Куджо и сыновей для охраны стоянки.

Преодолев около двух миль, я вдруг очутился на берегах ручья. Представьте, каково было мое удивление, когда я увидел, что он не только не разлился, но в его русле воды было даже меньше обычного! Вода была мутная, а зеленые листья и недавно сломанные деревья неслись по течению.

Я возвратился к верховью ручья, полагая, что там должна находиться плотина. Я начал думать, что здесь вмешалась рука человека, и стал уже искать следы человеческих ног, но не нашел. Зато увидел следы многих животных.

Шел я, все-таки соблюдая предосторожность. Наконец, добрался до изгиба ручья, где, как помнилось, русло постепенно суживалось и с обеих сторон было окаймлено довольно высокими берегами.

Именно здесь я должен был найти разгадку к тайне, связанной с появлением озера.

Я не ошибся. Передо мной была намеренно воздвигнутая плотина. Поперек ручья лежало большое дерево, а вокруг него — куча камней и ила. Напротив дерева были вбиты в землю длинные колья. Они образовали что-то вроде плетня, прочно укрепленного камнями.

Казалось, что только человек способен на такое. Между тем это было не так. Строители были перед моими глазами и, по-видимому, отдыхали после работы. Я увидел их, по меньшей мере, сотню. Они лежали, притаившись на земле и вдоль плотины. По цвету и размеру они походили на гигантских крыс, но хвост у них был гораздо длиннее, совершенно не покрытый шерстью и заостренный к концу, спина сгорблена, туловище округленное, как у всех животных из рода крыс. Кроме того, у них были длинные резцы, характеризующие грызунов. Уши у этих животных были короткие и наполовину скрытые под шерстью. Шерсть длинная и гладкая. По обе стороны ноздрей торчали длинные пучки волос, наподобие усов кошки. Передние лапы короче задних, и те и другие снабжены когтями.

Хотя я этих животных никогда не видел, однако по всем признакам понял, что это бобры. Загадка была разгадана.

Колония бобров переселилась в долину и воздвигла плотину, вызвавшую внезапное наводнение.

Сделав это открытие, я какое-то время наблюдал за действиями этих интересных созданий.

Одни из них лежали на плотине и грызли торчавшие из ила листья и ветки; другие, резвясь, купались в воде, третьи, сидя на задних лапах возле плотины, время от времени ударяли по воде своими тяжелыми хвостами, как делают прачки, стирающие белье.

Постояв несколько минут в укрытии, я решил показаться, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на них мое присутствие, как вдруг увидел, как что-то спугнуло животных. Бобер, сидевший на дереве на некотором расстоянии от озера как бы на страже, бросился вниз и три раза ударил своим тяжелым хвостом по воде. Это, очевидно, был сигнал. Сразу после этого животное бросилось в озеро и исчезло, как бы спасаясь от преследований. Все остальные бобры проделали то же самое.

Теперь я понял причину этого внезапного бегства — на том месте, откуда исчез бобер, бывший на страже, стояло необычное животное. Оно двигалось медленно и бесшумно, карабкаясь между деревьями и держась близ берега воды. Я видел, что оно направляется к плотине, и стал наблюдать. Наконец оно дошло до плотины и стало осторожно двигаться вдоль нее, стараясь не быть замеченным со стороны озера.

Это было несимпатичное животное, немного крупнее бобра и чем-то его напоминающее. Но оно было другого окраса. Спина и брюхо почти черные. Вдоль боков тянулись две светло-бурые полосы, соединявшиеся позади крестца. Лапы совершенно черные, а грудь и шея белые, с белым ободком вокруг глаз. Уши маленькие, хвост короткий и пушистый. Шерсть длинная и густая, ноги крепкие, мускулистые и такие короткие, что когда животное двигалось, то казалось, что тело его волочится по земле. Оно принадлежало к семейству стопоходящих. Это была росомаха, страшный враг бобров.

Дойдя до середины плотины, зверь остановился и, поставив лапы на край, медленно поднял голову и посмотрел на озеро.

Вскоре из воды показалось несколько бобров. Некоторые забрались на маленькие островки, где считали себя в безопасности. Вероятно, они знали, что росомаха плохой пловец. Но ни один из них не собирался приближаться к плотине.

Росомаха уже не таилась, а озиралась вокруг, выискивая свою жертву. Наконец, она повернулась и направилась в ту сторону, откуда пришла. На некотором расстоянии от плотины она на мгновение остановилась, затем, повернувшись спиной к озеру, скрылась в лесу.

Мне любопытно было узнать, вернутся ли бобры на плотину, и я решил подождать здесь, не выходя из засады. Я ждал всего пять минут и увидел, что те из них, которые находились на наиболее отдаленных островках, нырнули в воду и поплыли в мою сторону.

Внезапно донесся глухой шум, я поднял глаза и увидел росомаху, поспешно возвращающуюся на плотину. Дойдя, зверь не стал карабкаться по ней, как в первый раз, а схватился длинными когтями за ствол дерева и старался держаться стороны, противоположной озеру. Ветви этого дерева висели горизонтально рядом с плотиной. Росомаха ухватилась за одну из ветвей.

Как только она заняла это положение, полдюжины бобров вскарабкались на плотину, полагая, что враг еще далеко. Они были уже близ ветки, на которой их поджидал враг, готовый броситься на свою жертву. Я поднял ружье и выстрелил в росомаху. Испуганные выстрелом, бобры бросились в воду, а росомаха упала, очевидно, раненая. Я подбежал к ней и ударил прикладом ружья, но представьте себе мое удивление, когда животное ухватилось зубами за приклад и изгрызло его почти в куски! Я стал бросать в него камни, а оно старалось вцепиться в меня когтями. Я схватил топор и ударил росомаху, только тогда она испустила дух. Я не собирался брать ее с собою, так как это было ни к чему. От животного исходил неприятный запах, и я поспешил обратно к нашей стоянке.

Мне незачем описывать радость моей семьи, когда я рассказал им, что видел. Как только мы убедились в том, что наводнение произошло из-за построенной бобрами плотины, мы решили остаться в долине. Для нас открывался более обильный источник богатства, чем самое выгодное положение на рудниках Мексики. Шкурка каждого бобра стоит около двух фунтов. Их было в долине, по меньшей мере, сто штук, а так как каждое из этих животных ежегодно приносит по четыре-пять детенышей, то в скором времени их будет тысячи. Мы могли бы приручить их, доставлять им пищу и уничтожать их врагов. Таким образом, мы ускорили бы их размножение. Старых мы бы убивали и вскоре могли бы вернуться к цивилизованной жизни с достаточным количеством этого драгоценного меха и скопить себе значительное состояние.

Теперь долина представлялась нам очень заманчивым местом, не говоря уже о том, что другого выхода у нас не было.

На этом мы и остановились: остаемся в пустыне.

Первым делом нужно было позаботиться о жилище. Мы могли думать, конечно, только о деревянном доме, а для Куджо это был сущий пустяк. Во время нашего пребывания в Виргинии он построил три таких дома на моей ферме, и никто не был в этом отношении так искусен, как он.

Два дня Куджо трудился с топором в руках в лесу. Ежеминутно долина гулким эхом откликалась на треск падающих деревьев. Франк, Генрих и я, с помощью нашей лошади Помпо, перевозили деревья на место, выбранное для постройки дома. Так мы работали целую неделю.

Седьмой день пришелся на воскресенье, и мы отдыхали. Мы решили постоянно соблюдать воскресный отдых.

После завтрака мы принесли Всевышнему единственную жертву, которая могла быть Ему приятна, — наши смиренные молитвы. Мария усиленно работала всю неделю над тем, чтоб дети были по-праздничному одеты. Мы взяли их с собой на прогулку вдоль озера.

Бобры, как и мы, тоже были заняты своими постройками. Их конусообразные жилища красовались уже близ берегов. Некоторые были построены на маленьких островках. К одному из этих жилищ мы подошли ближе и стали рассматривать его с живейшим любопытством. Оно было почти конической формы и походило на пчелиный улей. Построено из камня, кусочков дерева и известки, смешанных с травой. Часть его находилась под водой, и хотя мы и не имели возможности рассмотреть его внутренность, однако заметили, что над уровнем тоже находится один этаж, ибо мы видели края балок, поддерживающих второй пол. Вход в жилище находился под водой: таким образом, чтобы выходить из жилища, бобру приходится нырять в воду, но это доставляет ему скорее удовольствие, чем неприятность. Все жилища были покрыты известкой, хорошо утрамбованной хвостами и ступнями бобров.

Некоторые из этих жилищ не представляли правильных конусов, а были яйцевидной формы. Иногда под одной, так сказать, крышей находилось два помещения, это делалось для того, чтобы оказать большее сопротивление воде, кроме того, получалась экономия в работе. Все домики были довольно просторны. Многие из них поднимались над водой на высоту человеческого роста и имели широкие крыши, на которых бобры любят отдыхать, греясь на солнышке.

Каждое жилище было построено своими обитателями и занято парой бобров, самцом и самкой; иногда семейство состояло из четырех или пяти членов.

Бобры, окончившие строительство раньше других, собирали корм на зиму: листья и тонкие ветки различных деревьев.

Для постройки новой плотины время года не подходило. Такую работу бобры ведут обычно весной. Было очевидно, что эта колония прибыла сюда недавно, спасаясь от преследований северо-американских охотников или индейцев.

Они, без сомнения, вступили в долину за несколько дней до нашего появления, ибо им необходимо было время на свалку деревьев и на собирание материала для постройки плотины, причинившей нам столько беспокойства. Некоторые из этих деревьев имели около фута в диаметре. Многие камни, которые они подкатили и притащили своими лапами, весили десятки фунтов.

Таким образом, они прибыли поздно, и поэтому они так лихорадочно работали для того, чтобы быть готовыми к зиме.

Пока мы наблюдали за действиями бобров и говорили о привычках этих занимательных созданий, один интересный случай убедил нас, что бобры — не единственные животные, которых природа одарила необыкновенной сообразительностью.

Почти на середине озера находилась группа больших деревьев, ветви которых погрузились в воду на глубину двух или трех футов. До образования пруда эти деревья находились на берегу ручья; теперь они со всех сторон были окружены водой и образовали своего рода островок.

На верхушках этих деревьев мы заметили нескольких маленьких животных. Они ловко прыгали с ветки на ветку и с дерева на дерево. Это были белки. Зверьки находились в сильном возбуждении.

Можно было подумать, что они встревожены присутствием неприятеля. Однако им не грозила никакая опасность. Они перебирались с дерева на дерево и по ветвям спускались до самой воды. Затем, посмотрев вокруг, снова поднялись наверх и скоро очутились на самых высоких ветвях. Их было больше десятка, но, благодаря быстрому передвижению с места на место, можно было подумать, что их намного больше, чем на самом деле.

Мы давно уже увидели этих животных, перебегавших с дерева на дерево, но не обращали на это внимания. Но теперь мы обратили внимание, что эти маленькие животные, которые никогда не ныряют без крайней необходимости, были поражены появлением плотины. Они заметили, что с деревьев были сорваны листья, снята кора с самых тонких ветвей, белки, вынужденные питаться такой скудной пищей, с ужасом искали средств вырваться из плена.

Тогда мы поняли причину волнения, царившего среди них.

Недалеко от этой группы деревьев, несколько выше, по течению плыло небольшое дерево. Это дерево и было причиной всего этого возбуждения: белки, вероятно, имели намерение, как только оно подплывет, воспользоваться им, как паромом.

Мы сели для того, чтобы наблюдать за всеми их движениями. Дерево приближалось очень медленно. Белки собрались с той стороны, откуда оно приближалось.

Наконец дерево подплыло уже совсем близко, но все же его отделяло от белок расстояние по меньшей мере шагов двадцать. Белки выстроились друг за другом длинной вереницей, и первая уже собиралась прыгнуть.

— Не может быть, чтобы они решились прыгать на такое расстояние! — сказала Мария.

Мы все, затаив дыхание, наблюдали с живейшим любопытством.

Вот первая белка, мелькнув в воздухе, упала на плавающий ствол. За ней последовала вторая, третья и так далее до тех пор, пока бревно не было сплошь покрыто этими маленькими животными.

Мы полагали, что они все успели поместиться на нем, но ошиблись. Посмотрев снова на деревья, мы увидели там одну белку. Она, вероятно, опоздала. Бедное животное в волнении металось взад и вперед. Первое время она прыгала с дерева на дерево, спускалась и поднималась, время от времени останавливаясь, с отчаянием наблюдая за удаляющимися товарищами.

Она опустилась с одного дерева с очень толстой корой, расколовшейся на большие куски, больше фута длиною и в несколько дюймов шириной. Белка поместилась у одного из крупных кусков, отставших от ствола. Маленькое животное старалось оторвать кору от дерева: оно грызло с обеих сторон зубами и разрывало когтями.

Наконец кусок коры упал в воду. Белка в мгновение ока прыгнула на него. В этом месте течения почти никакого не было, и сомнительно, чтобы кора могла сдвинуться с места. Но зверька это нисколько не смутило. Поместившись на своей лодочке, белка подняла свой широкий хвост в виде паруса, и ветер толкнул челнок маленького пловца. Он скоро отдалился от деревьев, и ветер понес лодочку по течению.

Белки, наконец, подплыли к шлюзам. Генрих хотел преградить им путь, но мать помешала ему. Она заявила, что эти маленькие животные заслужили свободу.

Все следующие дни были посвящены строительству нашего дома: сооружению кровли, окон, двери и прочего. Весь дом целиком был возведен без единого гвоздя. Вместо них мы скрепляли доски кожаными ремнями, намоченными в воде. Кожа, когда высыхает, еще прочнее притягивает скрепленные ими части.

Мы перенесли в дом всю нашу утварь и постель и расположились под кровлей нашего нового жилища.

Дом еще не был достроен. Целый день мы провозились с печкой и дымовой трубой. Труба, естественно, должна была находиться на краю крыши, и мы выбрали для нее северную сторону: фасад нашей хижины находился на восточной. Печка была сделана из камней и известки. Дымовую трубу мы построили по типу фабричной, но, разумеется, в миниатюре.

Когда печка и труба были готовы, мы, несмотря на то, что не было еще холодно, затопили печку и любовались веселым пламенем.

На следующий день мы заделали пустоты в стенах стружками, щепками, камнями и известкой. То же самое проделали и на крыше. Мы не оставили ни одного отверстия, через которое могла бы проскочить мышь.

Что касается почвы, которая была совершенно сухая, то мы временно покрыли ее зелеными пальмовыми листьями; у нас таким образом получился довольно удобный пол.

Тогда мы уже окончательно вселились в наш новый дом, который полностью, начиная с кровли и кончая полом, был построен без одного гвоздя.

Затем первой нашей заботой было строительство сарая для лошади.

Время года еще позволяло нашему Помпо спать под открытым небом. Судя по погоде, нашей лошади пока не было необходимости спать под крышей, но мы боялись, чтобы какой-нибудь хищный зверь не пробрался ночью на нашу лужайку и не поступил бы с Помпо точно так же, как канадский барсук с нашим бедным быком.

На конюшню у нас ушло два дня, для постройки мы использовали уже нарезанные бревна и остатки наших досок.

С этого времени Помпо каждый вечер ночевал в своей конюшне.

После конюшни мы взялись за изготовление стола и шести прочных стульев. Как я вам уже говорил, у нас не было гвоздей. К счастью, у меня были стамеска, бурав и некоторые другие инструменты, которые я увез с собой из Виргинии в большем ящике, полагая, что они пригодятся на нашей ферме в Каире.

С помощью этих инструментов и благодаря ловкости Куджо мы могли сделать сколько угодно вырезов и креплений сковороднем.

Рога и копыта оленя пригодились для приготовления превосходного шубного клея. Нам понадобился бы рубанок для полирования стола, но мы обошлись и без него: несколькими кусками пемзы, собранными в долине, мы сделали поверхность стола гладкой, как стекло.

Мы не забыли наших бобров. Они изо дня в день были заняты работой: бросали в воду большие ветви и таскали в свои хижины, запасаясь, таким образом, кормом на зиму. Мало-помалу мы их приручали, они даже стали приходить к нам. Их доверие побудило нас угощать их время от времени, чего они от нас, вероятно, не ожидали.

На краю лужайки, совсем недалеко от того места, где построен был наш дом, росли деревья. Они были тонки, несколько изогнуты и не выше тридцати футов, с овальными листьями светло-зеленого цвета, в шесть футов длиной. Цветы формой походили на розу, но были белоснежного цвета. От них исходил очень приятный аромат, и Мария почти каждый день собирала букетик и ставила в кувшин с водой.

Моя жена объяснила нам природу и свойство этого ароматного дерева. Это был вид магнолии, не той магнолии, которая славится своими большими цветами, а совершенно другой, известный под названием «magnolia glauca». Иногда ее называют «болотным сассафрасом», но у северо-американских охотников она больше известна как «бобровое дерево». Бобры с такой жадностью набрасываются на ее корни, что она часто служит для них приманкой, благодаря которой они попадаются в ловушку.

Мы с Куджо скоро взялись за работу и с помощью копья и топора в несколько часов вырвали из земли много пней с крепкими корнями и перенесли их на берег озера. Мы бросили их в воду, в том месте, где чаще всего можно видеть этих животных. Вскоре корни были ими обнаружены, почти все бобры собрались здесь, и каждый позаботился о том, чтобы возвратиться в свою берлогу с одним или даже целым пучком корней в зубах.

За то время, пока мы строили дом, запас мяса иссяк, и было решено отправиться на охоту. Кроме того, нам хотелось осмотреть местность, так как до сих пор у нас для этого не было времени.

На охоту мы шли втроем: я, Франк и Генрих. Куджо остался дома, на него была возложена обязанность охранять женскую половину нашей маленькой общины.

Когда все было готово, мы пустились в путь.

Проходя по густому лесу, мы увидели множество белок, одни сидели на задних лапках, наподобие обезьян, другие грызли орехи, третьи визжали, как маленькие собачки, четвертые прыгали с ветки на ветку. По ловкости и быстроте движения они скорее походили на птиц, чем на четвероногих. Заметив нас, они все забрались на одно дерево, по-видимому, искали убежище, где могли бы считать себя в безопасности. Однако иногда их любопытство брало верх над страхом: взобравшись на ветку, они останавливались для того, чтобы бросить взгляд в нашу сторону, и пушистыми хвостами описывали круги в воздухе.

Нам очень удобно было стрелять в них, но я посоветовал своим двум мальчикам не тратить пороха зря, а использовать его лишь на таких крупных животных, как лань или олень.

Удалившись от ручья приблизительно на милю, мы заметили, что лес постепенно редеет, местами образуя небольшие лужайки, покрытые травой и цветами. Здесь очень легко было встретить лань, она предпочитает эти места густому лесу, где чаще подвергается нападению кугуара и канадского барсука. Идя по этим маленьким лужайкам, мы очень скоро заметили свежие следы. Они скорее походили на следы свиньи, чем лани, но по величине почти не уступали следам большого оленя.

Мы двигались вперед с большими предосторожностями, стараясь, по мере возможности, быть под прикрытием деревьев. Наконец мы увидели перед собой большую лужайку. Мы бесшумно приблизились и, к великому нашему удовольствию, увидели перед собой большое стадо.

Животные, которые были перед нами, принадлежали, по всей вероятности, к семейству ланей. Об этом можно было судить по их длинным и тонким ногам, а также по большим, ветвистым рогам. Но они, так же, как и лоси, несколько отличались от обыкновенных ланей. Они были крупнее рыжей или желтой лани, хотя очень походили на нее. Но больше всего поражали особенности их ушей и хвоста. Уши у них были такие же длинные, как у мула. Хвост был короткий и пушистый, белый с внутренней стороны, но край его и наружная поверхность были черны, как вороново крыло.

Я, насколько помнится, кое-что читал об этих животных, мало изученных естествоиспытателями и названных чернохвостыми ланями Скалистых гор.

Мы недолго наблюдали за ними. Нам хотелось немедленно приступить к охоте. Но каким образом подобраться к ним на достаточно близкое расстояние?

К счастью, я заметил, что с противоположной стороны находится тропинка, ведущая на маленькую лужайку. Если мы вспугнем ланей, то они, наверняка, устремятся туда. Я осторожно направился в ту сторону для того, чтобы отрезать им отступление, когда они обратятся в бегство. Франк остался на прежнем месте, а Генрих стал посредине — между мной и Франком, и спрятался за деревом. Лани, таким образом, очутились в замкнутом треугольнике.

Мы были уверены, что им не ускользнуть от наших выстрелов.

Я едва успел дойти до прохода, как заметил, что стадо двинулось в ту сторону, где стоял Франк. Лани все ближе подходили к нему. Вдруг раздался выстрел, а за ним — лай наших собак. Одна из ланей поднялась на задние ноги, а затем замертво упала на землю. Другие в замешательстве описали несколько кругов и направились к проходу, где их поджидал я. Они пробежали мимо Генриха, и его выстрел уложил на месте еще одну лань.

Я не хотел уступить сыновьям. Когда лани приблизились ко мне, я выстрелил. Сперва мне показалось, что я промахнулся, но Цезарь и Поллукс тотчас бросились за ланями, вскочили на бежавшую позади и опрокинули ее на землю. Я поспешил к ним на помощь, схватил раненое животное за рог и прикончил ударом ножа. Лань была ранена в бок, благодаря этому собакам и удалось догнать ее.

Мы собрались вместе, радуясь удаче: у нас была «загонщичья охота» по всем правилам искусства. Мы были счастливы, что ни разу не промахнулись, и что нам удалось добыть большой запас хорошего мяса.

Мы убивали этих грациозных созданий не из простой любви к охоте, а нас вынуждала к этому необходимость. Каждый из нас поздравлял других с удачей и ничего не говорил о своей собственной, хотя было очевидно, что мы все гордились своей ловкостью.

Справедливости ради хочу сказать, что ловчее всех стрелял Генрих: он убил животное на бегу, что нелегко, когда имеешь дело с этими чернохвостыми. Они, в отличие от других видов ланей, скачут, поднимаясь сразу на четырех ногах, как бараны.

Снова зарядив наши ружья, мы поставили их возле ближайшего дерева и принялись снимать шкуры с убитых ланей.

Пока мы возились с добычей, очень захотелось пить. Зная, что ручей неподалеку от нас, Генрих взял оловянную чашку и пошел искать воду. Через несколько минут мы услышали, что он нас зовет. Я схватил ружье, Франк последовал моему примеру, и мы отправились к Генриху. Когда мы подошли к нему, он спокойно сидел на берегу прозрачного ручья и держал в руке полную чашку воды.

— Зачем ты нас позвал? — спросил Франк.

— Попробуй воду, — сказал Генрих, — она соленая, как морская вода.

— Это настоящий рассол! — воскликнул Франк.

Это открытие было неожиданным счастьем. Дети, которых мучила жажда, не поняли моей радости, они предпочли бы немного пресной воды всему этому ручью. Я объяснил им, что значило это открытие.

Мы очень нуждались в соли, у нас не было ни одной щепотки, и со времени нашего прибытия в долину мы уже много выстрадали из-за ее отсутствия. Кто никогда не испытывал недостатка в соли, тот не в состоянии понять, что значит быть лишенным этой грубой, но необходимой приправы.

Мясо нашего оленя, которым мы питались уже несколько дней, было совершенно безвкусно, потому что нечем посолить. По той же причине мы не могли приготовить никакой годной для употребления жидкой пищи. А отныне у нас будет сколько угодно соли! Я объяснил детям, что если выкипятить эту воду в котле, то мы получим то, в чем так сильно нуждались.

Скоро три наши лани были разделаны и развешены на деревьях для того, чтобы уберечь мясо от волков. Затем, перебросив ружья через плечо, мы быстро направились к дому.

Радость Марии, когда она узнала о нашем открытии, трудно описать. И это вполне естественно, даже самая лучшая хозяйка не сможет приготовить вкусную еду, не имея соли.

Мы решили перенести наш большой котел на берег соленого ручья и там выварить соль. Это казалось нам гораздо удобнее, чем носить соленую воду к дому. Мясо мы перенесли домой в тот же день.

Утром после завтрака мы отправились к соленому ручью. Пошли все вместе. Мария ехала верхом, а я и Куджо несли на руках девочек. Франк и Генрих тащили в одной руке ружья, а в другой — котел и жерди для него. Собаки бежали около нас. Дом мы оставили на произвол судьбы.

Мария восхищалась окружающей природой. Она внимательно разглядывала все попадавшиеся по пути деревья. Вдруг она издала радостный крик. Очевидно, она увидела какое-то необычное растение. Но она заявила, что будет скрывать свою тайну до нашего возвращения домой.

— Вы к тому времени сильно устанете, — прибавила она, — и то, что я вам скажу, обрадует и ободрит вас.

Мы проходили по небольшой лужайке, разговаривали и смеялись от всей души, как вдруг из кустов выпрыгнуло какое-то животное и начало медленно приближаться к нам. Это был очаровательный маленький зверек, величиной с кошку, с темной, лоснящейся шкуркой. Он остановился и, подняв вверх свой пушистый хвост, посмотрел на нас с невинным и глупым видом. Пылкий Генрих не выдержал, бросил жердь и котел, чтобы бежать за животным.

Маленький зверек, по-видимому, оцепеневший от ужаса при виде врагов, остановился на краю лужайки в ожидании преследователей. Генрих старался удержать собак. Он хотел взять красивого зверька живым и боялся, что его растерзают собаки до его прихода.

Но в это мгновение животное поднялось на задние лапы, подняло хвост, прыгнуло и обернулось как бы с намерением броситься на своих преследователей. Это странное движение произвело неожиданное действие. Собаки тотчас обратились в бегство. Их победный лай сменился страшным воем, и они начали тереть свои носы о траву. Генрих, издавая крики, несся к нам, закрыв лицо руками.

Зверек, это был скунс, родич хорька, выпустил свою зловонную жидкость, остановился на мгновение и затем, весело размахивая хвостом, прыгнул в кусты и скрылся.

Мы не могли оставаться на лужайке, полной удушливого запаха. Я велел Генриху взять свои вещи, и мы пустились бегом с этого места. Собаки, однако, распространяли вокруг себя противный запах, и мы должны были камнями гнать их от себя и держать на известном расстоянии. Генрих не так пострадал, как собаки. Он сравнительно легко отделался.

Пока мы шли, я решил рассказать детям о привычках этого странного животного.

— Вы видели, — сказал я, обращаясь к Франку и Генриху, — что зверек почти что такой же величины, как кошка, но его тело крепче и мускулистее, а морда более вытянутая. Он в пятнах и полосах. Это животное плотоядное, снабженное крепкими, острыми когтями. Оно бегает не очень быстро, но его спасение в той противной жидкости, которую оно может выбросить на своего врага. Она заключена в двух маленьких мешочках, находящихся под его хвостом. Зловоние исходит от этой бесцветной жидкости, которую днем не видно, а если это происходит ночью, то видно двойную светящуюся струю. Он может выбросить ее на пятнадцать шагов, и скунсу почти всегда удается обратить своего врага в бегство. Этой жидкости не выносят ни волки, ни собаки, ни человек. Иногда она вызывает болезни и рвоту. Рассказывали, что были случаи, когда индейцы теряли зрение, вследствие вызванного этой зловонной жидкостью воспаления глаз.

В том месте, где лежит убитый скунс, приторный запах сохраняется в течение нескольких месяцев.

Скунс — подземное животное. В холодных странах оно на зиму забирается в свою нору и впадает в спячку, в состояние какого-то оцепенения находится почти всю зиму. В теплых странах оно бодрствует почти весь год, главным образом, по ночам, потому что оно, как и большинство хищных животных, спит днем. Скунсы живут в своих берлогах по десять-двенадцать штук. Самка имеет отдельное убежище, украшенное цветами и листьями, здесь она вскармливает своих детенышей, которых она приносит от четырех до пяти за раз. Уверяют, что мясо этого хорька очень вкусно, питательно и нисколько не уступает самой лучшей свинине.

Теперь вернемся к нашей соли.

Наконец мы пришли на берег соленого ручья. Неподалеку находилась возвышенность, очевидно, источник, питавший этот маленький ручей, должен был быть где-то рядом, и мы решили разыскать его.

У подножья возвышенности мы увидели много полушаровидной формы белых кусков, напоминающих кварц.

На вершине каждого из них находилось круглое углубление, похожее на кратер маленького вулкана. В этих углублениях кипела голубоватого цвета вода, как будто снизу ее сильно нагревали.

Их было около двадцати, но не все имели углубления на верхушках.

В окрестностях росли омываемые водой красивые растения и деревца.

Возвышенность была покрыта стелющимися растениями и очень красивыми цветами, а также кустами дикой смородины, распространявшими очень приятный запах.

Удовлетворив свое любопытство, мы стали готовиться к варке соли.

Франк и Генрих собирали сухой лес для огня, а Куджо закреплял, по обыкновению, крюк для вешания котла.

Закончив приготовления, он наполнил котел водой из источника.

Огонь быстро разгорелся, и нам осталось ждать до тех пор, пока вода окончательно испарится.

Мне незачем говорить вам, что мы следили за котлом с глубочайшим интересом, даже с некоторым беспокойством. А вдруг это не настоящая соль? Правда, вода имела соленый вкус, но она могла быть насыщена сернокислой магнезией или сернокислым натрием. На дне котла могло вдруг оказаться одно из этих двух веществ.

— Что такое сернокислая магнезия, папа? — спросил Франк.

— Быть может, она известна тебе под названием горькой или английской соли? — ответила, улыбаясь, мать.

— Вот еще, — сказал он, скорчив гримасу, — я хотел бы, чтобы ее там не было. А что за вещество сернокислый натрий?

— Это — научное название глауберовой соли.

— Я думаю, что нам оба эти вещества совершенно не нужны!

— А ты, Генрих, что на это скажешь? — продолжал Франк.

— Нам они совершенно не нужны, — ответил Генрих. — Я предпочел бы селитру и серу, из которых мы могли бы приготовлять порох.

Что касается меня, то я верил, что мы получим соль. Я думаю, что Творец так расположил вещи в природе, что соль, играющая столь существенную роль в жизни животных, находится во всех частях земного шара: в скалах, источниках, в больших озерах и морях. Я заметил, что во внутренней части Американского континента, значительно удаленной от океана, природа поместила большое число соленых источников. К этим источникам очень часто приходят дикие животные из леса и из прерий.

В нашей долине находились четвероногие, никогда не покидавшие ее. Следовательно, природа должна была позаботиться об их потребностях и дать им все, что необходимо для существования. Другими словами, если бы в долине не было соляных источников, то мы не нашли бы здесь ни одного живого существа.

Я счел полезным сказать все это сыновьям для того, чтобы показать всемогущество Творца, всюду проявляющего свою заботу.

— Папа, — спросил Франк, который был большим любителем естественной истории, — я хотел бы знать, каким образом вода этого маленького ручья сделалась соленой?

— Очевидно, — ответил я, — что вода, которую ты видишь, встречает на своем пути пласты из соли и пропитывается ими.

— Пласты из соли! Разве та соль, которую мы употребляем, находится в горах?

— Не вся соль, но значительное количество ее добывается в горах. Во многих странах есть залежи каменной соли. Огромные пласты ее найдены и в той пустыне, в которой мы сейчас находимся. Эти пласты называются соляными копями.

— Папа, — спросил Франк, — а каким же образом соль превращают в мелкие песчинки?

— Для начала взрывают скалы, содержащие соль, — ответил я, — потом перемалывают, и мы получаем соль в порошкообразном виде. Но очень редко каменная соль бывает в чистом виде, в большинстве случаев она содержит в себе посторонние вещества, например, окись железа или глину. В этом случае глыбы каменной соли приходится растворять в воде, чтобы удалить посторонние примеси, а затем соленую воду выпаривают, как это мы делаем сейчас.

— Какого цвета каменная соль?

— В чистом виде она белая, но встречается различного цвета в зависимости от примесей, содержащихся в ней. Иногда она желтого, голубого и темно-красного цвета.

— Как это, должно быть, красиво! — воскликнул Генрих, — она должна походить на драгоценные камни!

— Да, это и в самом деле драгоценный камень, — сказал его брат. — Соль, конечно, драгоценнее всех бриллиантов в мире.

— Ты прав, мое дитя. Каменная соль нужнее человеку больше, чем бриллианты, хотя и бриллианты имеют свою ценность, не только как пустое украшение. Алмазы применяют в промышленности.

— Но, папа, — снова спросил Франк, желавший узнать все относительно соли,

— я слышал, что соль добывается из морской воды. Правда ли это?

— Да, и в громадных количествах.

— Как же ее получают?

— Тремя способами. В теплых странах морская вода собирается в неглубоких прудах, где она и выпаривается под воздействием солнечных лучей. Эти пруды оборудованы шлюзами таким образом, чтобы можно было выпускать невыпаривающуюся воду. Второй способ извлечения соли из морской воды почти такой же, как я только что описал. Он отличается от первого лишь тем, что вместо этих искусственных прудов выпаривание производится на обширных пространствах земли, покрывающихся водой во время морских приливов. Когда море достигнет своего обычного уровня, часть воды остается на большом пространстве, эта вода затем выпаривается солнцем, и на ее месте остаются поля, покрытые чистой солью. Третий способ извлечения соли из морской воды, путем вываривания, сложный и дорогой.

— Папа, что делает морскую воду соленой?

— Это одно из тех явлений, относительно которых мнения ученых расходятся. Одни утверждают, что на дне моря находятся обширные пласты каменной соли, которой вода постоянно напитывается. Я думаю, что это мнение не выдерживает серьезной критики. Другие утверждают, что соленая вода океана есть первоначальная жидкость, которая всегда была такой, какова она теперь. Это значит, что морская вода соленая потому, что она всегда была соленой. Третьи полагают, что морская вода получает соль от тех соленых рек, которые в нее вливаются.

— А морская вода везде одинаково соленая? — спросил Франк после короткой паузы.

— Нет, у экватора она более соленая, чем в холодных странах, окружающих полюсы. В заливах и в соседстве с сушей она менее соленая, чем в открытом море. Но только эта разница в степени солености воды в различных частях моря почти нечувствительна.

— Много ли соли содержит морская вода?

— Приблизительно три с половиной процента; то есть, если будем кипятить сто фунтов морской воды до полного выпаривания, то у нас останется приблизительно три с половиной фунта соли. Но пойдемте к котлу, о котором мы совсем забыли.

Мы подошли к котлу и подняли крышку. Наверху была густая пена, похожая на кристаллы, образуемые полурастаявшим снегом.

Я зачерпнул ложкой немного пены и поднес к губам. О счастье! Это была поваренная соль!

Эта новость была встречена криками радости. Каждый хотел лично убедиться в том, что это соль, и пробовал ее.

Мы влили в наш полевой котел около двух ведер воды и после выпаривания получили не менее трех фунтов соли.

Из этого мы могли заключить, что в воде нашего источника процентное содержание соли выше, чем в морской воде.

Вынув из котла всю соль, мы снова наполнили его водой и поставили на огонь. Рядом с котлом поставили сковородку и Мария начала жарить на обед куски дичи, приправленные солью.

В это время наше внимание привлек громкий крик. Похоже, его издавала голубая сойка. Услышать голос этой птицы среди белого дня не редкость. Но так она кричит в случае, если перед ней враг: ее голос становится резким и неприятным. Именно поэтому он и привлек мое внимание.

Мы посмотрели в ту сторону, откуда доносился крик. Ветви одного невысокого дерева сильно колебались, а в них билась птица светло-голубого цвета, старавшаяся улететь. Посмотрев на землю, мы увидели то, что приводило в трепет птицу.

По траве и сухим листьям медленно и бесшумно ползло мерзкое пресмыкающееся — змея. Ее светло-желтое с черными пятнами тело сильно блестело. Она то поднималась, то опускалась и подвигалась вперед почти по прямой линии, закинув голову вверх. Время от времени она останавливалась, опускала плоскую голову, держа ее в горизонтальном направлении, огненного цвета языком задевала траву, а затем снова начинала двигаться. Ее хвост оканчивался твердым отростком, около фута длиной. Этот отросток походил на четки из желтых неровных шишек.

Перед нами была страшная гремучая змея с гремящими роговыми кольцами на конце хвоста.

Я остановил своих спутников и собак. Мне не раз говорили о способности этого отвратительного пресмыкающегося «гипнотизировать» многих животных. Нам представился случай понаблюдать, правда ли это или нет: удастся ли гремучей змее «околдовать» сойку?

Змея добралась до одной большой магнолии. Затем она медленно свернулась в коническую спираль. Глаза были закрыты. Казалось, что змея спит.

Я посмотрел на одно из излюбленных белками деревьев, в которых они строят свои гнезда. В дереве находилось дупло, вокруг отверстия была снята кора, и виднелись следы лап белок. Осматривая кору, можно было убедиться в том, что белки спускаются и подымаются с этой стороны.

Гремучая змея приютилась так близко, что, казалось, ни одно животное не ускользнет от нее! Мы поняли, что змея поджидает белку, и решили посмотреть, чем это кончится.

Наконец из дупла показалась маленькая головка, похожая на голову крысы. Но животное продолжало оставаться в этом положении, казалось, оно хотело опять скрыться.

Мы уже готовы были отказаться от дальнейших наблюдений, потеряв надежду увидеть что-нибудь интересное, как вдруг наше внимание было привлечено шуршанием сухих листьев. Мы посмотрели в ту сторону и увидели другую белку, направлявшуюся к дереву. Она бежала очень быстро, как будто ее преследуют.

Так и было на самом деле. Скоро мы увидели другое животное, гнавшееся за нею. Это был длинный и тонкий зверек, вдвое больше белки, яркого желтого цвета, мы сразу узнали, что это — ласка.

Гремучая змея раскрыла свои челюсти, готовая броситься на добычу.

Белка стремглав бежала к дереву, время от времени оглядываясь назад. Вдруг, в мгновение ока, змея, сильно вытянув голову, ударила белку на ходу; это было сделано с такой быстротой, что, казалось, удар даже не коснулся белки.

Но белка, не достигнув еще первой ветви, стала подниматься гораздо медленнее и, наконец, совсем остановилась. Ее задние лапы скользили по коре, а тело слегка вздрагивало, держась на когтях передних лап; затем белка свалилась на землю и попала в челюсти змеи.

Увидев гремучую змею, ласка вдруг остановилась на некотором расстоянии от нее. Она, по-видимому, была очень раздражена и недовольна тем, что лишилась своей добычи. Мы даже подумали, что она вступит в бой со змеей для того, чтобы отбить у нее добычу.

Между тем, при виде этого нового противника змея снова свернулась в клубок и с обнаженными челюстями ждала нападения. Возле нее лежало тело убитой белки так, что ласка не могла приблизиться к нему без риска оказаться в страшной пасти гремучей змеи.

При виде грозящей опасности ласка повернулась и устремилась по направлению к лесу…

Тогда гремучая змея стала развертывать верхнюю половину своего тела и вытянула шею по направлению к белке. Она растянула белку во всю длину по земле таким образом, что их головы очутились рядом. Она уже начала смачивать шерсть своей жертвы слюной, вырабатываемой ее раздвоенным языком.

Мы продолжали наблюдать эту неприятную сцену, как вдруг наше внимание привлек какой-то шорох.

Может, еще одна гремучая змея? Нет, гремучие змеи не ползают по деревьям, а вновь появившееся пресмыкающееся обвилось вокруг лианы. Кроме того, и цвет этого пресмыкающегося совершенно не походил на цвет гремучей змеи: тело его было совершенно черное и лоснящееся. Это был удав, боа-констриктор!

Я уже говорил, что в тот момент, когда мы заметили его, он был свернут в спираль вокруг лианы. Но скоро удав стал развертываться, выставляя голову вперед, причем развернутая часть составляла прямой угол со стволом лианы. Кольца почти совершенно исчезли, за исключением одного или двух близ хвоста. Все это удав проделал без шума и с большими предосторожностями, казалось, он отдыхает и в то же время наблюдает за тем, что происходит внизу.

Все это время гремучая змея была слишком занята белкой для того, чтобы думать о чем-нибудь другом. В несколько секунд голова и лопатки белки были поглощены.

Гремучая змея внезапно должна была прервать свое пиршество. Удав потихоньку спускался, все приближаясь к гремучей змее: на лиане осталась лишь часть его гибкого хвоста. Длинное тело, повисшее сверху вниз, очутилось как раз над телом змеи.

С быстротой молнии удав обвился своими черными складками вокруг пятнистой гремучей змеи.

Странное зрелище представляли эти два свернувшихся создания, извивающиеся в траве.

Удав с неимоверной быстротой обвивался вокруг тела гремучей змеи и сжимал ее со всей силой.

У гремучей змеи было только одно оружие, которым она могла пользоваться с успехом: это ее ядовитые зубы. Но она уже вонзила их в тело белки и не могла воспользоваться ими против нового врага. Все это время змея не выпускала белку из своей пасти. Движения обоих пресмыкающихся становились все медленнее.

Клыки удава впились в изогнутые части хвоста гремучей змеи, его хвост поднимался и опускался со страшной силой, нанося врагу смертельные удары.

Скоро бой был окончен. Гремучая змея была уже мертва. Но боа продолжал сжимать пятнистый труп, как будто это доставляло ему удовольствие.

Спустя немного, удав медленно развернулся, бросился к голове своей жертвы и начал вырывать из ее глотки добычу, но тут Куджо, питавший отвращение ко всем пресмыкающимся, вонзил в победителя свое копье.

К вечеру мы вернулись в наш дом с большим мешком соли. Теперь нам ее надолго хватит. Когда этот запас придет к концу, мы знали, где добыть ее.

После ужина Генрих, которого весь день мучило любопытство, решил выяснить у матери, о чем она собиралась сообщить после возвращения.

— Ну, теперь, мама, — сказал он несколько вызывающим тоном, — расскажи, наконец, о чем обещала. В чем же состоит твое открытие?

— Хорошо, — ответила она, — сейчас я вам открою свою тайну. Сегодня утром, когда мы проходили по долине, я увидела необычное дерево. Может быть, вы заметили большие прямые деревья с красивыми блестящими листьями красного цвета?

— Да, мама, — сказал Франк, — я знаю одно место в долине, где их очень много. Малинового и оранжевого цвета.

— Это, вероятно, те самые деревья, о которых мы сейчас говорим. Листья потому такого цвета, что сейчас осень. Летом блестящие, зеленые.

— О! — воскликнул Генрих, явно разочарованный. — Я также видел их. Это, правда, красивые деревья, но вряд ли они нам будут полезны. Никаких плодов на них нет, если не считать маленьких зерен, запутавшихся в паутине.

— Это плоды.

— Но что мы можем с ними делать? Такие же плоды я видел на самой обыкновенной сикоморе.

— Ты прав: обыкновенная сикомора, как ты ее называешь, принадлежит к тому же семейству. Но кроме плодов, в дереве разве нет ничего такого, что было бы достойно нашего внимания и могло бы быть нам очень полезно?

— Ничего! Позвольте… не… не… сок ли?..

— Да! Сок! — повторила мать с особенной интонацией.

— Что, мама! — воскликнул Франк, — это клен?

— Да, сахарный клен… Ну, недурно, господин Генрих?..

Очередное открытие нас обрадовало. Франк и Генрих слышали о знаменитом сахарном клене, но никогда не видели его. Маленькие дети, Мария и Луиза, ничего не знали о клене, но слово «сахар» было им хорошо знакомо. Это слово и радостные взгляды всех взрослых произвели на них очень сильное впечатление: им уже стали мерещиться леденцы и всякие сладости. Даже Куджо с восторгом приветствовал это сообщение, несмотря на то, что он меньше других привык к употреблению сахара и не так уж любил его. В странах, где ему приходилось жить, сахарный клен не растет, и он никогда не видел его.

Когда мы несколько успокоились, Мария сочла своим долгом описать нам это замечательное дерево.

— Сахарный клен, — начала Мария, — очень легко отличить от других деревьев по блестящему цвету его коры и по его лапчатым листьям, состоящим из пяти частей. Главное богатство этого дерева составляет его сок. Из одного клена ежегодно можно получать от трех до четырех фунтов превосходного сахара. Для этого дерево нужно пробуравить осенью или весной, потому как ни летом, ни зимою сок не выделяется. Будем надеяться, что нам удастся собрать достаточное количество сахара, которого хватило бы до весны. Прежде всего нужно сделать побольше маленьких ведер. Для каждого дерева, которое мы хотим надрезать, нужно отдельное ведро. Затем следует позаботиться о трубочках из камыша, который растет здесь же, недалеко от нас. В дереве нужно проделать отверстие и вставить в него трубку для того, чтобы стекал сок. Его мы будем переливать в котел и кипятить на огне точно так же, как поступили с соленой водой. Теперь, Генрих, — прибавила жена в заключение, — можешь применить на практике все то, чему я тебя только что научила.

Уже третью ночь подряд изморозь покрывала землю, тогда как днем было сухо и жарко. Это было время, наиболее благоприятное для надрезания кленов, и мы немедленно занялись делом.

Куджо уже заготовил более двадцати ведер и необходимое количество камышовых трубок. Затем мы в каждом дереве проделали отверстие, вставили трубочки и поставили ведра. Очень скоро в трубочках появились капли прозрачной жидкости, немного спустя приток жидкости увеличился и, наконец, появилась прозрачная струя, стекавшая с дерева в подставленное ведерце. Мы принесли котел, развели огонь, приспособили крюк точно так же, как мы сделали при варке соли. Через несколько часов котел был уже полон и поставлен на огонь.

Когда жидкость в котле достаточно прокипела, мы перелили ее в небольшие кувшины, где после охлаждения выкристаллизовался сахар, очень темного цвета.

Сок стекал несколько дней, и мы все это время были заняты. Если бы это было весной, то нам пришлось бы потратить на эту операцию несколько недель, так как тогда сок выделяется гораздо обильней.

Домой мы заходили только по делу. Мы соорудили небольшую палатку и затянули ее полотном от старой повозки. Это место получило название «сахарной стоянки».

Наконец наша работа окончилась, кленовый сок стал стекать все медленнее, и вскоре течение его совершенно прекратилось.

Нам удалось собрать более ста фунтов сахару.

Вечером, когда мы расселись вокруг стола для того, чтобы поужинать, моя жена сообщила, что она заварила последнюю порцию кофе.

Для нас эта новость была крайне неприятна. Из всех съестных припасов, которые мы взяли с собою из Сен-Луи, кофе был для нас самым полезным и необходимым.

— Не беда! — сказал я, — мы научимся жить и без кофе. К чему, собственно говоря, он нам? Сколько бедных людей считали бы себя счастливыми, если бы в их распоряжении была вся та роскошь, которая нас окружает!

— Но, папа, — сказал Генрих, перебивая меня, — в Виргинии я часто видел, как наши негры готовили кофе из маиса, я его пил и надо сказать, он очень вкусный. Разве мы не можем употреблять маис вместо кофе?

— Дитя, подумай только, у нас ведь есть заботы более важные, чем потребность в кофе. Если бы у нас был маис, то мы прежде всего приготовили бы из него хлеб. К несчастью, на протяжении двухсот миль от нашего жилища не найдешь ни одного зерна хлебных злаков.

— Но, папа, у нас есть маис, он находится в ста шагах от нас.

— Нет, мой мальчик, ты ошибаешься, ты принял какое-нибудь негодное зерно за хлебное растение.

— Нет, папа, тот хлеб, о котором я говорю, путешествовал с нами из Сен-Луи и находится в повозке.

— Что! Маис в повозке! — воскликнул я, — уверен ли ты, Генрих, в том, что говоришь?

— Я его видел даже сегодня утром; он находится в повозке, в одном старом мешке.

— Идем! Идем! — позвал я Куджо, — возьми факел!

Я мигом побежал к повозке, которая находилась недалеко от двери. Когда я влез в нее, сердце мое стало усиленно биться.

В повозке была старая буйволова шкура и сбруя.

Все это я отбросил в сторону и увидел плотный мешок.

В таких мешках в западных штатах обыкновенно держат маис.

Я узнал, что это один из тех мешков, которые мы взяли с собою из Сен-Луи с кормом для нашей лошади и быков; но я был уверен, что в нем давно уже нет ни одного зерна. Я взял мешок и несказанно обрадовался, убедившись в том, что в нем находится еще немного драгоценного зерна. Кроме того, зерна были рассеяны в углах и щелях повозки. Мы осторожно собрали их все. В доме я высыпал содержимое мешка на стол.

— Теперь, — сказал я, — мы имеем хлеб.

До этого мы собирали и жарили желуди бука, употребляли в пищу бобы игольчатых акаций, ели мякоть различных плодов, но все это не могло заменить настоящий хлеб.

Зима здесь была короткая. Мы сейчас же могли посеять зерно. У нас его

хватало на целый акр. Он мог бы созреть за шесть-восемь недель. Таким образом, мы еще до наступления зимы могли запастись хлебом.

Мы сидели вокруг стола и обменивались радостными мыслями по поводу улыбающейся нам перспективы, как вдруг один из мальчиков закричал: «Пшеница! Пшеница!»

Я посмотрел сам для того, чтобы убедиться в том, что он не ошибся.

Перебирая золотистые зерна маиса, он действительно обнаружил среди них несколько зерен пшеницы. Тщательно осмотрев мешок, мы нашли в нем еще несколько зерен этого драгоценного хлебного злака. С величайшей осторожностью отделив друг от друга эти два сорта хлеба, мы нашли, что число пшеничных зерен доходит до ста! Правда, это было слишком мало, но мы вспомнили старую пословицу: «большие дубы вырастают из маленьких желудей».

— Вы видите, — сказал я, обращаясь к моей маленькой семье, — как Провидение заботится о нас. Здесь, среди пустыни, Бог дал нам все, что необходимо для жизни. Теперь — немного терпения, и мы сможем составить себе здесь целое состояние.

— У нас будут и сладкие пироги с фруктами, — прибавил Генрих. — Я нашел здесь дикие сливы, вишни и другие ягоды, величиной с мой палец.

— Да! Мы и в кофе больше не нуждаемся.

— Конечно, нет! — воскликнули оба мальчика.

— Вы скоро будете иметь и кофе, — сказала, улыбаясь, мать.

— Что, мама? Ты нашла еще одно дерево?

— Да, нашла.

— Что? Это настоящее кофейное дерево?

— Да, кофейное дерево.

— Кофейное дерево! Я думал, мама, что кофейное дерево растет лишь в тропических странах!

— Это действительно так, если ты под кофейным деревом подразумеваешь то деревцо или куст, которое дает настоящий кофе, — тот кофе, который вы привыкли пить. Но совсем близко от нас находится одно большое дерево, зерна которого вполне заменят нам кофе. А вот вам и образец.

Сказав это, она положила на стол крупный плод бурого цвета. Он по виду напоминал ягоду игольчатой акации, но отличался от нее своими размерами. Как и ягоды акации, он состоял из мякоти, в которой были заключены большие зерна серого цвета. Эти зерна, если их высушить, истолочь и сварить, почти не отличаются от обычного кофе.

— Дерево, — сказала мать, — с которого я сорвала эту ягоду, растет во многих местах Америки, вы, должно быть, заметили его здесь?

— Да, я видел здесь это дерево, — сказал Франк. — Кора очень легко отстает от него и легко колется. Концы его ветвей усеяны бугорками и отростками. Не правда ли, мама?

— Верно, — сказала мать. — Французы называют это дерево «канадским пнем», в Соединенных Штатах оно известно под названием «stumptree». В ботанике оно называется «голая ветвь», так как зимой, в чем вы вскоре убедитесь, оно теряет свои листья. Его называют также кофейным деревом, потому что первые поселенцы в этих местах, не имея настоящего кофе, употребляли вместо него зерна этого дерева, что и мы намерены сделать.

— Прекрасно, — воскликнул Генрих, — какая радость! Но надо еще повозиться, чтобы когда-нибудь выпить чашечку кофе!

— Ах, господин Генрих, господин Генрих, — возразила мать, — я боюсь, что вы принадлежите к тем людям, которые никогда ничем не бывают довольны и которые не заслуживают благословения Неба. Вспомните только, сколько несчастных не имеют даже куска хлеба там, где он находится в изобилии. Быть может, в это самое время на улицах какого-нибудь города какой-нибудь несчастный голодный ребенок стоит у двери булочной, пожирая глазами выставленный в витринах хлеб. У вас есть разнообразная пища, у него ничего нет. А его голод еще более мучителен, ибо он видит перед собою заманчивый хлеб, от которого его отделяет только стекло. Бедный мальчик! Подумай об этом, мое дитя, и научись быть довольным судьбой.

— Ты права, мама. Я больше жаловаться не буду.

— Ну, хорошо, мой дорогой Генрих! Я расскажу тебе об одном любопытном и полезном дереве, о котором ты еще не знаешь.

— Без сомнения, хлебное дерево? Нет, это не то, так как о нем я знаю.

— Однако его можно называть и хлебным деревом, так как в течение долгих зимних месяцев оно дает хлеб многим индейским племенам, — и не только хлеб, но и все средства к жизни.

— Я никогда об этом не слышал.

— Это сосна.

— Что? Сосна с фруктами?

— А разве ты когда-нибудь видел сосну без фруктов?

— Вы называете фруктами эти конусообразные шишки?

— Да, но это действительно фрукты.

— Вот как! А я думал, что это семена.

— Это и семена, и фрукты. Это одно и то же. То, что ты называешь фруктами некоторых деревьев, есть в то же время и семена. Например, во всех сортах орехов их ядра являются и плодом, и семенем. То же можно сказать и о бобовых растениях — фасоли и горохе. У других растений, наоборот, плод — это то, что покрывает и заключает внутри себя семя, как мякоть груши, яблока и апельсина.

— Но, мама, не хочешь ли ты сказать, что можно есть те шероховатые шишки, что растут на соснах?

— Те шероховатые шишки, о которых ты говоришь, это лишь твердые оболочки, защищающие семена. Они снимаются, как скорлупа ореха, и внутри их находятся ядра, которые являются настоящими плодами.

— Но я их пробовал: они очень горькие.

— Ты пробовал плоды обыкновенной сосны, но есть другие виды сосны, семена которых очень вкусные и полезные.

— Что же это за сосны?

— Их несколько видов. Ни в одной стране не найдешь такого разнообразия видов сосен, как в гористых местностях Великой Американской пустыни. В Калифорнии есть один замечательный вид, который испанцы называют «Колорадо», то есть красный, благодаря окраске этого дерева, когда с него снята кора. Это самые высокие в мире деревья, они имеют около трехсот футов в вышину. Горы Сиерра сплошь покрыты такими лесами. На этих горах находится еще другой вид, превосходящий своими размерами даже Колорадо, это — Pinus Lambertina. Этот вид особенно замечателен своими шишками, имеющими в длину полтора фута. Представьте себе, какое впечатление производят эти гигантские деревья, усеянные конусообразными шишками.

— Это должно быть великолепно! — одновременно воскликнули Франк и Генрих.

— Наконец, существует еще одна любопытная разновидность. Это маленькое дерево, с хвоей зеленого цвета, как у обыкновенной сосны, но с более нежным оттенком. Его шишки гораздо больше, чем у обыкновенной сосны. Ядро маслянистое, как у американского ореха, и очень приятно на вкус. Оно очень питательно. Его можно есть в сыром виде. Высушенное или изжаренное, его толкут в ступке или размалывают. Таким образом, получается мука, грубая на вид, но хлеб из нее необыкновенно вкусный. Мексиканцы называют это дерево «пиньоном», а ученые — Pinus monophyllus.

— Но, мама, растет ли это дерево в нашей долине? Мы его не видели.

— В долине его нет, но я надеюсь, что мы найдем его на горе. В тот день, когда мы пришли в «лагерь антилопы», я, кажется, заметила особенный вид сосны; это, быть может, и есть та самая сосна, о которой я говорю.

— Тогда почему нам не отправиться на гору для того, чтобы убедиться в этом?

— Я тоже думаю, что нам следует там побывать, и как только будет готова телега для Помпо, мы и отправимся на гору.

Это предложение было принято с радостью, так как все сильно хотели посетить гору, так величественно возвышавшуюся над нами.

Через три дня повозка была уже готова. Она не стоила нам большого труда, так как самые существенные части, то есть колеса, остались от старой повозки.

Мы отправились в путь с восходом солнца. Все были в очень хорошем настроении. В прогулке приняла участие вся наша семья.

Мария и обе маленькие девочки сели в повозку на мягкую подушку, сделанную Куджо из мха и пальмовых листьев. Помпо, который, по-видимому, разделял общую радость, повез экипаж с такой легкостью, как будто бы в нем никого не было. Можно было подумать, что это доставляет ему удовольствие. Куджо все время щелкал по воздуху своим длинным кнутом, а Кастор и Поллукс весело мчались рядом.

Перед нами красовалась главная вершина, освещенная солнечными лучами. Она казалась золотисто-красной. Теперь снега было значительно больше, чем в тот раз, когда мы впервые увидели гору, и лежал он ниже на склонах горы. Это привлекло всеобщее внимание. Франк попросил объяснить, почему так случилось.

— Поднимаясь над землей, — начала она, — мы чувствуем, что воздух становится все холоднее. На известной высоте воздух достигает такой степени разрежения и столь низкой температуры, что ни человек, ни животное жить там не могут. Это неоспоримый факт, подтвержденный опытом всех тех, кто поднимался на высоту трех миль над уровнем океана. Некоторые из этих отважных людей рисковали жизнью.

Так обстоит дело во всех частях земного шара; но под экватором можно подниматься, не испытывая страшного холода, несколько выше, чем в странах, близких к полюсам. Точно так же вы без труда поймете, что летом можно подниматься выше, чем зимой. Но если на некоторой высоте становится так холодно, что люди могут замерзнуть, то вполне естественно, что снег на такой высоте не тает вовсе. Отсюда ясно, что есть горы, вершины которых, поднимаясь выше области вечного холода, покрыты вечным, никогда не тающим снегом.

Возможно, что из атмосферных осадков там падает только снег: даже когда на равнинную местность падает дождь, здесь, в горах, где царит страшный холод, он превращается в снег. Возможно, что большее количество дождя, выпадающего на землю, образует кристаллические снежинки, которые тают лишь в низших, теплых слоях атмосферы, принимая форму водяных шариков. Каждый раз, когда в долине падает дождь, можно заметить увеличение снега в горах. Если бы горы не было, то снег, продолжая падать, превращался бы в дождь, омывающий долины и равнины.

— В таком случае, мама, — перебил ее Франк, — эта гора, должно быть, очень высока, так как она покрыта снегом в течение всего года.

— Возможно ли это?

— Ведь ты сказала, что снег не тает оттого, что в высших слоях атмосферы очень холодно.

— Но предположим, что мы находимся в стране, близкой к Северному полюсу, где снег в продолжении всего года остается на косогорах и даже на уровне моря, указывает ли это обстоятельство на то, что гора очень высока?

— Вот как! Теперь я понимаю. Постоянное присутствие снега на какой-нибудь горе указывает, что она достигает большой высоты лишь в том случае, когда эта гора находится в теплом климате.

— Совершенно правильно.

— Тогда наша гора должна быть очень высокой, так как она находится в теплом климате, а снег лежит на ней в продолжение всего года.

— Этого нельзя сказать с уверенностью. Вы, должно быть, помните, что когда мы в первый раз пришли сюда, на вершине было совсем мало снега, и возможно, что в сильную жару снег совершенно исчезает. Поэтому я не думаю, чтобы она была так высока, как многие другие горы на этом материке. Где-то четырнадцать тысяч футов.

— Столько футов! Я видел горы, которые казались столь же высокими, но имели в вышину не более семи тысяч футов.

— Это объясняется тем, что равнина, на которой находится эта гора и откуда мы ее рассматриваем, сама возвышается на семь тысяч футов над уровнем моря.

Разговор был прерван на несколько минут. Мы все устремили наши взоры на блестевшую перед нами снежную вершину. Взоры наши терялись в небесах.

Франк возобновил беседу, прерванную созерцанием этого восхитительного зрелища.

— Не странно ли, — сказал он, — что снег располагается вокруг горы с удивительно геометрической точностью, напоминая своей формой ночной колпак? Как будто вокруг горы проведена правильная линия.

— Эта линия, — сказала мать, — как ты верно заметил, действительно есть, что связано с теплым и холодным воздухом, с тем, о чем мы только что говорили. Эта линия так и называется снеговой. Среди геологов по поводу этой линии возникали горячие споры. Под тропиками она находится на большой высоте над уровнем моря. Но по мере удаления к северному и южному полюсу она постепенно понижается и, наконец, совершенно исчезает в холодных странах, где, как мы уже говорили, снег сплошь покрывает землю, и линии снега нет вовсе. Кроме того, отдаленность или близость моря сильно влияет на температуру. Одна и та же гора может на одной стороне иметь более высокую температуру, чем на другой, точно так же линия снега занимает различное положение летом и зимой, как это мы видим на нашей горе, где линия снега с тех пор, как наступили холода, уже успела опуститься на несколько футов. Это легко объясняется.

Мы подошли к подножию горы и остановились у края оврага. Выпрягли Помпо и расположились на берегу небольшого ручья.

Немного отдохнув, мы начали подниматься по тропинке в надежде найти пиньоны.

Мария указала нам на те деревья, которые она заметила в первый раз. Они были светло-зеленого цвета. Мы в сильном волнении направились к тем, которые казались нам наиболее доступными и были разбросаны по одному.

Вид дерева, ароматный запах, — все говорило о том, что это тот самый пиньон, который мы ищем. Земля была покрыта конусообразными шишками, имевшими около полутора дюймов в длину, но все они были вскрыты и ядра отсутствовали. По-видимому, до нас здесь побывало какое-нибудь животное, которое оставило только скорлупу. Уже это доказывало, что ядро было съедобно. На ветвях дерева висело много шишек. Мы сорвали несколько, вскрыли их и попробовали ядра.

— Это то, что нам нужно! — воскликнула жена, весело хлопая в ладоши. — Это сосна-орешник, ее плоды будут заменять нам хлеб до тех пор, пока не созреют наш маис и пшеница.

Мы принялись за дело, собрали много шишек и вечером возвратились в долину. Наша маленькая повозка была наполовину наполнена шишками, и в этот вечер мы впервые после многих недель ели хлеб.

Каждый день мы находили новое занятие. Постелили пол в доме, и окружили оградой два участка земли. Один был предназначен для пашни, другой для Помпо, который мог бы пастись здесь вволю и не ходил бы в лес, где он подвергался опасности со стороны хищных зверей.

Больше всех работал Куджо. Он сделал много посуды, без которой сложно было обойтись. Он соорудил деревянную соху, весьма удобную для распашки выбранной нами земли, очень легкую и удобную в работе.

Запас нашего пороха очень быстро истощался, и мы решили в будущем отправляться на охоту с другим оружием, а ружьем пользоваться лишь по необходимости.

Мы изготовили три лука, наподобие тех, которые применяют индейцы, как и они, мы натянули на них сухожилья лани. Из дерева мы сделали стрелы, в которые Куджо вбил острые гвозди, извлеченные из старой повозки. Мы ежедневно упражнялись в стрельбе из лука и еще до наступления зимы научились хорошо стрелять. Генрих сбил белку с вершины одного из самых высоких деревьев, растущих в долине. Он всю зиму снабжал нас в изобилии куропатками, белками, зайцами и дикими индюками.

Моя жена, в свою очередь, много трудилась для того, чтобы улучшить нашу пищу. Последние дни осени она посвятила ботаническим исследованиям. Кто-нибудь из нас сопровождал ее для того, чтобы, в случае опасности, можно подстраховать. Каждый раз она возвращалась с каким-нибудь новым продуктом. Таким образом, она нашла много различных плодов: смородину, вишню и рябину. Мы собрали эти ягоды для варенья.

Между деревьями мы нашли так называемое «белое яблоко», или индейскую репу и, что было для нас гораздо интереснее, дикий батат. На это растение мы даже не обратили бы внимание, если бы не жена.

Из плодов акации мы готовили пиво. А благодаря дикому винограду, в изобилии растущему вокруг нас, мы имели возможность готовить для себя более приятный напиток.

В это время у меня появилась новая мысль, которой я поделился со всеми и которая с восторгом была встречена.

Моя мысль заключалась в том, чтобы поймать диких животных и попытаться приручить их; если это нам удастся, то это принесет нам немало пользы.

К осуществлению этого плана меня побуждали различные соображения. Во-первых, я стал замечать, что хотя в нашей долине много различных видов ланей, но число экземпляров каждого вида было весьма ограничено, и было мало вероятно, чтобы их число значительно возросло в будущем. Многочисленные хищные звери, посещавшие наши места, каждый раз производили страшные опустошения и истребляли огромное количество ланей. Кроме того, с нашим прибытием они приобрели нового врага, который объявил им беспощадную войну.

Было очевидно, что если мы не предпримем чрезвычайных мер, то лань в скором времени станет в нашей долине большой редкостью и сделается до того дикой, что к ней нельзя будет подступиться. Мы знали, что запас нашего пороха скоро иссякнет, и тогда ни к чему будут наши ружья. Наши луки и стрелы были не очень страшны для диких зверей.

Быть может, нам удастся изучить привычки этих плотоядных и брать их живыми без помощи пороха и ружей. Это было бы одним из главных и самых полезных наших занятий. Это избавило бы нас от тех трудностей и опасностей, которым мы подвергали себя, охотясь в лесу.

На этот счет у меня было еще одно соображение.

У меня было сильное желание изучить жизнь четвероногих, я страстно хотел основательно познакомиться с привычками и нравами диких животных. Поэтому я не хотел ограничиться лишь теми животными, которых мы могли употреблять в пищу, а решил включить в свою коллекцию всех тех животных, каких только удастся поймать, как травоядных, так и хищных.

От осуществления этих планов нисколько не должна была пострадать наша главная цель, наши виды на богатство в будущем, — накопление бобровых шкурок. Бобры, между прочим, большого труда нам не стоили. Обработка их шкур и забота о их сохранении отнимали у нас лишь незначительную часть времени.

Особенно близко к сердцу принял мои планы Генрих, он отнесся к ним с большим пониманием, чем другие. Как и я, он был большим любителем четвероногих.

Франк, наоборот, был страстным любителем птиц, и он попросил включить в наш зверинец и представителей пернатого царства. Мы, естественно, охотно на это согласились.

У Марии тоже был свой план. Она задумала собрать коллекцию листьев и плодов всех деревьев и травянистых растений, и исследовать их по всем правилам науки, — одним словом, она решила устроить настоящий ботанический сад.

Каждый из нас выбрал себе занятие. Генрих и я являлись укротителями зверей, Франк получил прозвище воспитателя птиц, а Мария — главной садовницы. На долю Куджо выпала очень серьезная задача: он должен был окружить плетнем два участка: один для парка, где мы могли бы содержать ланей, другой — для ботанического сада. Он изготовил капканы и клетки: он занимался как раз тем делом, которое он знал в совершенстве. Мы все нуждались в его услугах для того, чтобы привести в исполнение свои планы.

Генриху сразу повезло: ему в скором времени удалось поймать в дупле одного дерева чету серых белок. Для них была приготовлена большая клетка, и скоро они так прквыкли к нам и так приручились, что стали брать из наших рук орехи, которые мы им подносили. Эти маленькие животные никакой пользы, правда, не приносили, но зато очень нас забавляли. Было большим удовольствием наблюдать за ними.

Немного спустя счастье улыбнулось и Франку, его добыча имела для нас важное значение. Он в течение нескольких дней не спускал глаз с диких индюков, надеясь схватить их живыми. Он поставил недалеко от дома особого рода капкан, известный в Америке под названием «деревянной западни». Изобретение отличалось простотой и незатейливостью. Этот капкан состоял из брусков, какие употреблял Куджо для устройства оград. Эти бруски накладывались друг на друга, образуя квадратный колодец. На высоте обыкновенной ограды помещены были другие, более толстые бруски таким образом, чтобы индюки, попав туда, не имели возможности выскочить. Но в то же время эти бруски не очень плотно прилегали друг к другу для того, чтобы не сделать западню слишком темной и непривлекательной для индюков.

Благодаря частым упражнениям наш ловец птиц достиг такого совершенства в подражании кудахтанью старых индюков, кудахтал так естественно, что на некотором расстоянии невозможно было отличить его от настоящего индюка. Благодаря этому он мог сзывать индюков на очень близкое расстояние к тому месту, где он скрывался. Но зерна и коренья, находившиеся в западне, были недостаточно заманчивы для индюков, чтобы побудить их войти в капкан. Наконец, он прибегнул к крайнему средству; это средство должно было либо привести к успеху, либо, в случае неудачи, Франку пришлось бы отказаться от своего плана.

Он из лука убил одного индюка и положил его в западню таким образом, что тот казался живым и клюющим зерна. Затем он удалился на некоторое расстояние, спрятался в кустарнике и начал кудахтать. Скоро показалось три больших индюка, они с большой осторожностью выходили из леса. Как все дикие индюки, они шли с вытянутыми шеями и походили на страусов. Наконец они заметили западню, увидели в ней индюка, клюющего зерна, без боязни приблизились к ней и обошли ее со всех сторон, ища входа. Франк следил за всеми их движениями. Его беспокойство и волнение длилось, однако, недолго: три большие птицы без колебаний бросились в эту своеобразную воронку и, таким образом, очутились в западне. Тогда Франк вышел из своей засады и закрыл вход в западню. Затем он через бруски связал индюков, вытащил их из западни и с добычей на плечах пришел к нам с торжествующим видом победителя. Мы сожалели только о том, что наши три птицы оказались старыми самцами.

Но удача следующего дня сгладила эту неприятность. Направляясь на заре к своей западне. Франк издалека увидел в ней живую индюшку, окруженную маленькими индюшатами. Часть индюшат были внутри западни, а часть вне ее, так как они могли свободно входить и выходить через отверстия между брусками, тогда как их мать тщетно напрягала все свои усилия для того, чтобы выйти из западни.

Не решаясь приблизиться один из боязни испугать индюшат, Франк вернулся домой для того, чтобы позвать на помощь Генриха, Куджо и меня. Мы взяли с собой полотно нашей повозки и два одеяла. Приближались с крайней осторожностью, так как эта добыча имела для нас особенно важное значение, и мы не хотели потерять хотя бы одного индюшонка, желая сразу увеличить наш птичник. Когда мы были совсем рядом с клеткой, мы разделились. Затем окружили западню со всех сторон, и когда индюшата бросились бежать от преследователей, накрыли их полотном и одеялами. Мы схватили индюшку и всех индюшат, которых оказалось восемнадцать штук! Какая удача!

Для индюшки и индюшат мы построили отдельную клетку неподалеку от той, где помещались три старых индюка. Эту клетку мы построили с большей тщательностью: бруски были плотно сложены, чтобы индюшата не смогли пролезть.

Франк поместил в западне одного из трех пойманных им индюков, привязав его за лапу к бруску. Благодаря этому, ему удалось поймать еще несколько птиц, но в конце концов птицы сделались более осторожными и стали избегать западню.

«Население» нашего птичника росло с каждым днем. Франк нашел, что кора американского остролиста, ilex opaca, смоченная в воде и надлежащим образом обработанная, дает превосходный клей. Он устроил большую клеть и разделил ее на много отделений, так что каждый вид птиц имел свое отдельное помещение. Вскоре клеть наполнилась различными представителями пернатого царства: здесь были и голубые сойки, и виргинские соловьи, и всевозможные виды голубей. Здесь было также несколько Каролинских попугаев. Франку удалось также поймать одну очень редкую птицу, которая у индейцев известна, как мне кажется, под именем «Wakon». Хвост ее, как у райских птиц Старого Света, украшен несколькими длинными перьями. В нашей клети были и другие маленькие птички с ярко окрашенными и блестящими перьями.

В другой клетке помещался особняком один пернатый жилец, который, если судить по его внешности, не имел никакого права на привилегию занимать отдельное помещение. Он был сероватого цвета и похож был на трясогузку. С черными длинными лапами и грязного оттенка когтями, он казался столь же обыкновенным, как воробей. При первом взгляде на него нельзя сказать, чтобы он заслуживал особенного внимания. Но как только он открывал свой черный клюв и начинал издавать звуки, тотчас забывалось то скверное впечатление, которое производил его наружный вид. Тогда ни блестящие крылья попугая, ни грациозная форма голубой сойки, ничто не привлекало нашего внимания. Мы все забывали для того, чтобы упиваться мелодичным голосом нашего пернатого певца. Мы заметили, что он подражает всем звукам, которые слышит вокруг себя. Когда он услышит пение другой птицы, то начинает петь более громким и более сильным голосом, заставляя певца замолчать. Нет нужды говорить, что это был дрозд-пересмешник, соловей Америки.

В то время, когда Франк с каждым днем увеличивал свою коллекцию птиц, Генрих не дремал и не отставал со своими четвероногими. У него в клетке было уже пять видов белок: серая, черная и красная, — это живущие на деревьях, и две разновидности, живущие на земле. Одну из них он поймал в степи, между корнями полыни. Это было красивое маленькое животное, размерами не больше мыши, пятнистое, как маленькая зебра. У естествоиспытателей вы не найдете ни одного описания этого красивого животного. Этот зверек был нашим общим любимцем. Особенно забавлялись с ним Луиза и маленькая Мария. Оно очень привыкло к нам и спало на коленях детей, как прирученная мышь.

Мы решили заняться и рыбной ловлей. Куджо обнаружил, что в ручье водятся много видов различных рыб, ему даже не раз удавалось ловить их. Они совершенно отличались от обыкновенных рыб, но их мясо было очень вкусно.

Куджо было известно одно место, очень богатое рыбой. Мы подготовили себе леску из дикого льна, растущего в нашей долине. Это растение встречается в окрестностях, прилегающих к Скалистым горам. Палочки для удочек мы сделали из камыша, в изобилии растущего в этих местах. Крючками служили нам изогнутые иглы, а приманкой — различные травы.

Мы отправились на рыбную ловлю. Франк и Генрих тащили все принадлежности. Куджо и я несли на руках детей, а Мария всю дорогу рассматривала попадавшиеся ей растения. Кастор и Поллукс, понятно, тоже следовали за нами. Куджо служил нам проводником. Он вел нас лесом к облюбованному им месту, которое он выбрал для рыбной ловли. Мы шли уже около четверти часа. Вдруг раздался голос моей жены. Все остановились. Мария пальцем указывала на одно из деревьев.

— Что такое, мама? — спросил Генрих.

— Я вижу, — ответила моя жена, — что эти места посетило животное, которое любит все разрушать. Посмотрите сюда.

Мария указала нам на группу молодых хлопчатников, у которых кора и листья были обгрызаны. Можно было подумать, что их обгрызли козы. Некоторые из этих кустов уже завяли, другие, недавно, по-видимому, обгрызанные, слегка подвяли, но видно было, что скоро они разделят участь первых.

— Мама, я понимаю, что ты хочешь сказать, — обратился к ней Генрих, — это работа какого-нибудь грызуна… Но что это может быть за грызун? Бобры не лазят по деревьям, и я уверен, что ни белки, ни опоссумы не могут привести кору дерева в такое состояние.

— Это действительно не они, ваш отец скажет, какое животное могло так разрушить эти молодые деревца, которые, как вы видите, составляют самый красивый вид хлопчатников.

Мы обошли кругом обгрызанный кустарник. Очень скоро на земле показалось животное, которое мы искали. Оно имело около трех футов в длину, было довольно толстым и широким сзади, спина его выдавалась. Голова и нос были очень малы по сравнению с размерами его тела. Его короткие и крепкие лапы с длинными когтями виднелись из-под густой шерсти. Зверь ползал по земле и, по-видимому, заметил, что мы приближаемся к нему, ибо хотел скрыться в нору, но он бегал не так быстро, чтобы ускользнуть от нас.

Как только я заметил зверька и увидел, что он на земле, а не на ветвях, где я ожидал его найти, я повернулся для того, чтобы удержать собак. Но было уже слишком поздно. При приближении собак животное остановилось, уткнуло голову в грудину и вдруг сделалось вдвое больше, чем в своем естественном состоянии. В грозном возбуждении оно вертело густым хвостом из стороны в сторону.

Тогда мы увидели, что то, что мы раньше приняли за густую шерсть, было настоящей броней из длинных игл, и Генрих закричал:

— Дикобраз! Дикобраз!

Собаки, к своему несчастью, не знали, что это такое. Они вернулись к нам, испуская жалобный вой. Их ноздри, губы и челюсти были усеяны острыми колючками! Однако, дикобраз все время отступал и, добравшись до одного дерева, стал взбираться наверх. Но Куджо, рассерженный тем, что его любимым собакам досталось от дикобраза, бросился за ним и уложил его на месте своим копьем.

После истории со скунсом Генрих стал более осторожным и не отважился приблизиться к дикобразу. Ему когда-то говорили, что дикобраз обладает способностью отбрасывать свои колючки на некоторое расстояние и орудовать ими, как стрелами. Франк спросил меня, правда ли это.

— Нет, — ответил я, — это одна из тех сказок, которые так любил рассказывать знаменитый естествоиспытатель Бюффон. Иглы дикобраза могут пристать лишь в случае, если к нему приблизиться вплотную, как сделали наши собаки. Дикобраз иногда защищается со страшной жестокостью. Это животное, питающееся исключительно древесной корой и листьями, часто причиняет смерть своим врагам. Иногда в лесу находят кугуаров, околевших от уколов иглами дикобраза. То же случается иногда с рысью, собакой и волком.

Я рассказал детям все, что знал о жизни дикобраза. Но, некоторое время спустя, один случай, очевидцами которого были Генрих и я, убедил нас в том, что дикобраз, несмотря на свою колючую броню, имеет врага, который иногда может погубить его.

Это было посреди зимы. Земля была покрыта тонким слоем снега. Его было ровно столько, сколько нужно для того, чтобы на нем явственно отпечатывались следы животных. Это побудило нас отправиться на охоту. Я и Генрих пошли по следам двух ланей, которые ночью прошли через нашу лужайку.

След тянулся вдоль всего озера. Кастор и Поллукс были с нами. Но во время охоты мы обычно вели их на поводке, в противном случае, они могли бы, забегая вперед, испугать животных.

Приблизительно на расстоянии мили от нашего дома мы увидели, что лани перешли через ручей. Мы уже собирались сами пересечь его, как вдруг наше внимание было привлечено особенным следом, он вел по направлению к лесу. Это были следы человеческих ног! Следы детей!

Вы можете себе представить, каково было наше удивление. Эти следы имели около пяти дюймов в длину и походили на следы ребенка пяти-шести лет, ступающего босыми ногами. Следы были двойные, и похоже было на то, что двое детей шли рядом по одной и той же дороге. Что бы это значило? Были ли в долине другие человеческие существа, кроме нас? Были ли это следы индейских детей?

Мы отказались от погони за ланями для того, чтобы раскрыть эту тайну. Мы пришли на место, покрытое более толстым слоем снега, где отпечатки выступали еще явственнее. Я остановился, чтобы подробно рассмотреть следы и убедиться в том, на самом ли деле это отпечатки человеческих ступней или нет. Я увидел, что в одном месте отпечаталось пять пальцев, а в другом всего четыре. Тогда я стал еще внимательнее рассматривать отпечатки пальцев и заметил, что каждый из них оставил на снегу едва заметный след от когтя, по-видимому, когти были покрыты шерстью. Значит, это следы не детей, а какого-нибудь животного.

Любопытно было узнать, какое животное причинило нам столько хлопот. Нам пришлось идти недолго. Приблизительно в ста шагах мы увидели группу хлопчатников. При первом взгляде мы заметили, что они ощипаны дикобразом. Вся загадка была разгадана. Я вспомнил, что дикобраз принадлежит к стопоходящим, с пятью пальцами на задних лапах и четырьмя на передних.

Нам несколько досадно стало, что мы из-за такого пустяка отказались от погони за ланями. Дикобраз между тем на некотором расстоянии от нас карабкался по ветвям одного дерева. Вдруг показалось другое животное, совершенно на него не похожее.

Оно имело около трех футов в длину. Голова у него была широкая и несколько приплюснутая, уши короткие и прямые. Мордой своей зверь несколько походил на собаку. Короткие крепкие лапы и вытянутое туловище говорили о ловкости и силе. Его шкура светло-красного цвета была испещрена на груди большими пятнами. Спина, лапы, ступни, нос и хвост были более темного цвета. Можно было сказать, что это крупная ласка.

На самом деле это была большая американская куница. Мы остановились для того, чтобы понаблюдать за ней.

Дикобраз еще не успел заметить своего врага, до того он занят был ощипыванием коры с хлопчатника. Куница бегом направилась к дереву. Заметив ее, дикобраз испустил резкий и жалобный крик. Видно было, что он объят ужасом. Однако, вместо того, чтобы оставаться на дереве, как мы предполагали, он к немалому нашему изумлению, бросился на землю и упал почти под носом своего врага. Объясняется это очень просто: оставаясь на ветвях, из которых многие были очень тонкие, дикобраз не мог бы предохранить от острых зубов своего врага незащищенные части тела — грудь и живот, совершенно не покрытые иглами. Упав на землю, дикобраз свернулся, выставив во все стороны страшные орудия защиты.

Куница начала бегать вокруг дикобраза, с ловкостью изгибая свое гибкое тело, время от времени выставляя свои зубы и мурлыча, как кошка. Мы думали, что она вот-вот бросится на свою жертву. Но куница слишком хорошо понимала опасность своего положения и находилась, по-видимому, в большом затруднении, не зная, как начать нападение.

Что касается дикобраза, то он был неподвижен, только хвостом шевелил. Голова и лапы были совершенно скрыты.

Что же предприняла куница?

Побегав вокруг, она остановилась позади дикобраза, так что ее нос отделяло от хвоста дикобраза лишь расстояние в несколько дюймов. Она не шевелилась.

Дикобраз, который не мог видеть, что делается позади него, быть может, подумал, что куница ушла; его хвост ударял землю уже не с такой силой, как раньше, и, наконец, он совершенно затих.

Этого только и ожидала куница. Она мигом впилась зубами в конец хвоста.

Дикобраз стал издавать жалобные крики, но они, конечно, мало трогали куницу, она начала тащить дикобраза за хвост и дотащила его до одного дерева, ветви которого находились не очень высоко над землей.

Дикобраз не мог оказать никакого сопротивления; его лапы беспомощно скользили по снегу. Куница была сильнее его.

Дотащив дикобраза до дерева, куница начала подыматься вверх, не выпуская из зубов свою жертву и остерегаясь ее игл. Она остановилась на самой низкой ветви, вцепившись в дерево когтями, как кошка, и не выпуская дикобраза.

Дикобраз очутился в висячем положении таким образом, что только его передние лапы касались земли. Казалось, что он стоит на голове.

Подержав дикобраза несколько секунд, куница вдруг выпустила его, он упал на спину и во всю длину растянулся по земле. Но прежде чем дикобраз, ошеломленный ударом, успел перевернуться, куница бросилась на его брюхо, впилась в него своими когтями, и начала рвать зубами грудь беззащитного животного.

Дикобраз напрасно пытался сопротивляться. Куница так ловко действовала, что вскоре ее жертва лежала неподвижно.

Нам пора было вмешаться. Мы отвязали Кастора и Поллукса, которые бросились вперед.

Собаки скоро заставили ее выпустить жертву, но они не могли прогнать ее: она бегала вокруг, показывая свои зубы и мурлыча, как разъяренная кошка.

Я думаю, что, если бы нас не было, то собаки вряд ли достигли бы своей цели. Но, видя, что мы приближаемся, куница тотчас начала подниматься на дерево. Выстрел из ружья остановил ее, и она свалилась на землю.

Мы взяли добычу, чтобы снять с нее шкуру, и отправились домой, отложив охоту на оленей.

Как я вам уже говорил, это происшествие случилось значительно позже. Теперь я возвращаюсь к своему рассказу о нашей рыбной ловле.

Расправившись с дикобразом, мы занялись нашими ранеными собаками; они уже перестали выть, но видно было, что они сильно страдают от игл, которыми усеяны были их челюсти. С большой осторожностью мы вынули все колючки, но, несмотря на это, у наших бедных собак повысилась температура, и они испытывали страшную боль.

Мы продолжали наш путь к месту, избранному Куджо для рыбной ловли. Он повесил дикобраза на дерево для того, чтобы на обратном пути взять его с собой, он хотел приготовить из него для себя обед, так как считал, что его мясо очень вкусно и нисколько не уступает свинине.

Мы скоро пришли на берег бухточки, недалеко от пруда, здесь было очень глубоко. Более высокий берег был покрыт деревьями с густой листвой. На другом берегу валялись обломки деревьев.

Мы опустили свои удочки в воду. Беседовали очень тихо, для того, чтобы не испугать рыб. Спустя несколько минут в воде началось легкое волнение, мы увидели черные точки, похожие на змеиные головы. Куджо это было знакомо, он часто занимался рыбной ловлей в бухтах Виргинии.

— Боже мой! Господин, посмотрите, бухточка полна черепахами! Они вкуснее рыб, их мясо нежно и вкусно.

Когда Куджо говорил это, одна черепаха выпрыгнула недалеко от того места, где мы сидели. По продолговатой форме головы, по гибкости раковины, ее покрывавшей, я узнал, что она принадлежит к роду trionyx. Ее называют trionyx ferox; это та самая черепаха, которую гурманы выделяют из всех.

Я хотел спросить Куджо, как поймать эту черепаху, но в это время заметил, что удочка начинает опускаться под какой-то тяжестью. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что поймал черепаху и, без сомнения, ту самую, за которой я только что наблюдал.

В течение нескольких минут каждому из нас удалось поймать несколько довольно больших рыб. Мы продолжали молча следить за нашими удочками.

В это время наше внимание привлекло одно животное, находившееся на противоположном берегу, на расстоянии приблизительно ста шагов от нас. Мы все сразу узнали его, и Генрих прошептал:

— Смотрите, папа, мама! Енот!

В этом нельзя было сомневаться: широкая спина, морда лисицы, длинный пушистый хвост, чередующиеся между собою черные и белые полосы, — всего этого было достаточно для того, чтобы узнать его.

При виде этого животного глаза Куджо заблестели. Ни одна охота так не радует негров Соединенных Штатов, как охота на енота. Это единственное развлечение несчастных рабов южных штатов. Куджо заметно оживился, увидя животное, с которым у него было связано столько воспоминаний.

Енот не замечал нас. Он осторожно двигался вдоль берега, время от времени останавливаясь для того, чтобы посмотреть на воду.

— Старый енот, он хочет заняться рыбной ловлей, — прошептал Куджо.

Нам казалось невозможным, то что он может поймать черепаху в воде, так как плавает он не так уж хорошо. Но у него было другое намерение. Недалеко от одного дерева, ветви которого висели над водой, мы увидели на поверхности воды несколько черепашьих голов. Енот тоже заметил их. Он очень тихо подошел к дереву и вскарабкался на него. Затем он спрятал голову между передними лапами, повернулся хвостом к бухточке и начал спускаться хвостом вперед. Он спускался вниз, пока его длинный хвост не коснулся воды. Он начал двигать хвостом то в одну, то в другую сторону.

Он недолго пробыл в таком положении. Вскоре одна из черепах заметила этот движущийся предмет. Привлеченная надеждой найти что-нибудь съедобное, она подплыла очень близко и схватила в свои челюсти хвост. Почувствовав прикосновение, хитрое животное быстрым движением вытащило черепаху на берег.

Мы опять занялись рыбной ловлей, но больше нам не удалось вытащить черепах. Зато в рыбе не было недостатка, мы с трудом дотащили улов.

Зимою мы очень редко видели бобров. В это время года они, скрываясь от холода, остаются в своих домишках, но не находятся в состоянии спячки, как другие животные. Очень редко бобер выходит из своей берлоги и то лишь для того, чтобы помыться и почиститься. Бобры очень чистоплотные животные.

В течение нескольких недель озеро было покрыто довольно толстым слоем льда, так что мы могли свободно ходить по нему. Хижины бобров возвышались над поверхностью льда, наподобие стогов сена. Они были так прочно построены, что мы могли взбираться на них без всякой опасности, нисколько не рискуя обвалить крышу. Большинство зверей находилось подо льдом. Когда кто-нибудь из нас с силой надавливал на крышу, то можно было заметить, что бобры в испуге бросаются в воду. При нас никто из них не возвращался обратно в свою хижину. Это нас поражало, так как мы знали, что из-за отсутствия воздуха они не могут долгое время находиться в воде. Но эти умные животные нашли возможность спастись, не подвергая себя никакой опасности.

В плотине бобры вырыли большие норы, вход в которые был устроен таким образом, что вода не могла здесь замерзнуть. Каждый раз, когда они чувствовали угрозу, они второпях оставляли свои жилища и убегали в эти норы, откуда могли время от времени подниматься на поверхность воды и дышать, ничего не боясь.

Лед на озере был очень гладким, это натолкнуло нас на интересную мысль. Франк и Генрих были большие любители покататься на коньках, и я тоже был не прочь.

Нужно было сделать коньки. Мы воспользовались тем же деревом, из которого мы изготовили наши луки, благодаря своей легкости, оно как нельзя больше отвечало всем требованиям. Куджо молотом расклепал раскаленные на сильном огне тонкие железные полозья. Скоро у нас было три пары коньков, и мы начали кататься на озере, вокруг хижин бобров, к великому удивлению этих животных, видевших нас через лед.

Это невинные создания помогли нам провести очень приятно одну зиму. Впрочем, она длилась очень недолго.

Как только наступила весна, Куджо деревянной сохой распахал наше поле, и мы посеяли хлеб. Поле занимало всего один акр. Мы надеялись через шесть недель собрать богатый урожай. Никто не забыл и про наши сто зерен пшеницы, их мы посеяли отдельно. Мария занялась своим садом, в котором посадила много различных видов цветов и растений, между прочим и известную репу, о которой я уже упоминал выше.

Лужайки и долина покрылись богатым растительным покровом; красивые, ярко окрашенные цветы ласкали взор и распространяли приятный аромат.

Мы предпринимали частые прогулки в самые замечательные места нашего маленького поместья. Водопад, где ручей ниспадал с горы, соленый источник и многие другие места были для нас полны прелести и интереса. Очень редко природа во время наших прогулок не давала нам пищи для размышлений. Книг у нас не было; но окружавшие нас предметы давали многое для души и сердца и представляли прекрасные иллюстрации для наших детей.

Однажды во время одной из таких прогулок мы забрели в лес. Это было ранней весной. Мы сели отдохнуть посередине одной лужайки, окруженной высокими магнолиями. Совсем недалеко от нас находилась густая заросль крупных голубых цветов. Франк, взяв за руку маленькую Марию, отправился в ту сторону для того, чтобы нарвать букет цветов для матери. Вдруг маленькая Мария закричала. Она хотела сорвать цветок, где в то время находилась пчела, и насекомое, рассерженное тем, что ему помешали, отомстило, вонзив свое жало в руку маленькой девочки.

Осенью у нас была куча работы, и это не позволило нам заниматься серьезными наблюдениями над пчелами и тратить на это много времени, а зимой мы, естественно, не могли найти пчел, они появились только теперь, вместе с цветами.

Там, где есть пчелы, должен быть и мед. Слово «мед» звучало чем-то магическим в ушах нашей маленькой общины. Пчелы и мед сделались единственной темой наших разговоров. Не проходило пяти секунд без того, чтобы мы не произносили фразу, в которой не было бы какого-нибудь упоминания о пчелах, их ульях, об излюбленных ими цветах или о меде.

Мы рассеялись между цветами для того, чтобы убедиться, действительно ли пчела ужалила нашу маленькую Марию, или, быть может, то была какая-нибудь злая оса.

Вскоре мы услышали голос Генриха.

— Пчела, пчела! — закричал он.

В то же время раздался и голос Франка:

— Вот еще пчела! Вот здесь!

— Ох, ох! — кричал, в свою очередь, Куджо, — вот еще одна… большая! Толстая, как бык!

По всей вероятности, недалеко от долины должен находиться улей.

Нужно было отыскать его. Он, без сомнения, помещался в дупле какого-нибудь дерева. Но как найти это дерево? Все деревья были похожи друг на друга, и среди тысячи очень трудно было найти именно то дерево, в котором пчелы устроили свой улей.

К счастью, среди нас находился очень искусный охотник на пчел: это был наш небезызвестный Куджо. В то время, когда он жил в своей «старой Виргинии», он срубил не одно дерево для того, чтобы извлечь из него мед, ибо наш друг Куджо любил его не меньше, чем медведь. Разыскать «улик» для Куджо не составляло большого труда. Он верил в свою звезду и имел на то полное право.

Так как день близился к концу, то мы отложили нашу охоту на следующий день.

Теплый и ясный день благоприятствовал нашему замыслу. После завтрака мы отправились на лужайку. У нас было хорошее настроение, мы предвкушали удовольствие, ожидавшее нас впереди.

Генрих много слышал об охотниках на пчел и очень хотел увидеть хоть одного из них за работой. Деревья, в которых находятся пчелиные ульи, ничем не отличаются от других, а отверстие, служащее входом для пчел, расположено обычно так высоко, что снизу его невозможно заметить. Чтобы найти улей, нужно тщательно осмотреть кору, окружающую отверстие, она должна иметь несколько иной цвет, так как пчелы измазывают ее пыльцой. Но можно очень долго блуждать по лесу, пока наткнешься на одно из таких деревьев.

Настоящий охотник за пчелами не рассчитывает на случайность, а надеется только на свою ловкость и опытность. Он ищет улей почти в полной уверенности, что найдет его. Как правило, пчелы строят ульи невдалеке от лужаек, так как в густом лесу, куда с трудом проникают солнечные лучи, цветы растут значительно реже.

Приготовления Куджо, которому помогал Генрих, были несложны: обыкновенный стакан, который, к счастью, оказался в нашем большом ящике; бокал, наполненный кленовой патокой, и небольшой пучок белых волос, вырванных из шкуры кролика.

«Что он будет с этим делать?» — думал Генрих. Никто из нас ничего не знал…

Наконец мы вышли к лужайкам. Мы добрались до самой большой из них и остановились. Сняв с Помпо седло, мы привязали его к дереву, а сами пошли за Куджо, внимательно следя за его движениями. Генрих не спускал с него глаз. Куджо делал свое дело молча, с гордым сознанием того, что в данный момент он приковывает к себе всеобщее внимание.

В одном месте наш охотник увидел ствол увядшего дерева. Он вырезал ножом небольшой кусок коры в виде квадрата в несколько дюймов. В очищенное от коры место он положил немного патоки, образовавшей небольшой кружок, величиной с медную монету. Затем он взял стакан и вытер его углом своего плаща так тщательно, что тот блестел, как бриллиант. После этого Куджо стал искать в цветах пчел, собирающих мед.

Вскоре Куджо увидел их на подсолнечнике. Он очень тихо подошел и с такой ловкостью опрокинул на одну из них стакан, что пчела сразу же оказалась в плену. Затем, прикрыв стакан рукой, одетой в перчатку из кожи лани, он унес пчелу к дереву, где положил патоку.

Здесь Куджо быстро приставил стакан к кружку из патоки, так что немного ее оказалось в стакане.

Испуганная пчела некоторое время с жужжанием поднималась и опускалась по стакану, ища выхода. Но вот ее крылья коснулись верхнего края стакана, и она упала в патоку. Испробовав сладкой жидкости, пчела совсем забыла о своем плене и с жадностью набросилась на сладость.

Дав ей насытиться, Куджо сдвинул ее краем стакана и отделил от патоки. Сняв перчатки, нежно взял пчелу указательным и большим пальцами. Пчела как бы обомлела от обжорства и совсем не сопротивлялась. Куджо мог делать с ней, что угодно. Он перевернул ее на спину и поднес несколько волос белого кролика, смазанные патокой, и они сразу пристали к телу пчелы. Волоски были очень легкими, они нисколько не затрудняли движений пчелы.

Сделав все это, Куджо положил пчелу на дерево.

Она, по-видимому, была поражена неожиданным освобождением из плена. Несколько мгновений она лежала неподвижно, но прикосновения теплых солнечных лучей вскоре словно разбудили ее. Почувствовав себя свободной, пчела быстро улетела.

Сначала она поднялась на высоту тридцати или сорока футов, а потом начала летать по кругу. По пучку белых волос нам нетрудно было проследить за ней.

Описав несколько кругов, пчела устремилась в лес. Мы следили за ней до тех пор, пока это было возможно, однако маленькая точка удалялась от нас с такой быстротой, что мы быстро потеряли ее из виду. Пчела летела по прямой, ведущей к ее улею: вот откуда у американцев возникло выражение «по полету пчелы», как, впрочем, говорят и «по полету птицы».

Куджо знал, что, двигаясь по прямой, пчела прилетит в свой улей. Таким образом, у него была уже одна веха на пути, ведущем к улью: это было то место, где мы находились.

Куджо ножом провел черту от дерева, с которого улетела пчела, в направлении ее полета.

Выбрав другое дерево, на расстоянии приблизительно двухсот шагов от первого, он опять надрезал кору, смазал оголенное место патокой, как это он проделал в первый раз, поймал новую пчелу, положил ее в стакан, дал ей насосаться патоки, прилепил к ее брюшку пучок белых волосков и дал улететь. К нашему удивлению, эта пчела улетела в другую сторону.

— Это хорошо, — сказал Куджо, — вместо одного улья у нас будет целых два.

Он отметил чертой направление, в котором улетела вторая пчела.

Затем, не меняя дерева, поймал третью пчелу и проделал с ней то же, что с первыми двумя; эта полетела по новому направлению.

— Хорошо, хорошо, господин! — закричал Куджо. — Эта долина полна меда: три улья вместо одного!

Куджо провел еще одну черту.

Он поймал четвертую пчелу; эта уже принадлежала, без сомнения, тому улью, куда улетела первая пчела.

У нас было достаточно времени, чтобы разобраться в том, что делал наш слуга, и мы уже могли ему даже помогать.

Нам надо было определить точку пересечения двух прямых линий, по которым полетели первая и четвертая пчела. Вершину этого треугольника нетрудно было найти. Двое из нас стали в точках отправления пчел, а третьему нужно было идти в одном из этих направлений. Как только он оказался бы в точке пересечения, двое других должны были окриком остановить его: здесь и надо было искать улей.

Куджо поставил Генриха в точке отправления первой пчелы, а сам пошел по направлению условно проведенной черты до самого леса. Там он топором сделал на одном дереве насечку, такие же насечки сделал и на других деревьях, росших вдоль этого направления. Затем вернулся и попросил Франка занять место у точки отправления четвертой пчелы. Отправившись по направлению полета четвертой пчелы, он стал намечать деревья. Мы присоединились к нему.

Приблизительно в двухстах шагах от лужайки обе линии стали заметно приближаться одна к другой. Мы увидели несколько больших деревьев. Куджо словно инстинктивно почувствовал, что именно в этих деревьях должны быть пчелиные ульи. Он стал внимательно осматривать их верхушки. Мы тоже ему помогали, стараясь отыскать пчел, которые должны были летать достаточно высоко.

Через несколько минут Куджо радостно вскрикнул. Охота увенчалась успехом: он нашел дерево, в котором был улей.

Улей или, вернее, отверстие, ведшее в улей, находилось на верхушке большой сикоморы. Мы заметили обесцвеченную кору, увидели пчел, влетавших и вылетавших из улья. Это было огромное дерево с таким большим дуплом, что в нем свободно мог бы стоять человек во весь свой рост. В этом-то дупле, несомненно, и находился улей.

Было уже поздно, и поэтому мы решили отложить добычу меда до следующего дня и вернулись домой.

Срубить и распилить дерево нетрудно, но отобрать мед у семи или восьми тысяч пчел, вооруженных жалами, представляло очень сложную задачу. Серы у нас не было, да если бы и была, вряд ли мы могли бы ею воспользоваться, так как гнездо находилось слишком высоко. А если бы срубили дерево, то еще надо было преодолеть страх перед пчелами и подойти к нему…

Но Куджо знал, как усыпить пчел и отнять у них мед, не подвергая себя особой опасности. По его указанию мы приготовили две пары рукавиц из кожи лани. Одна пара перчаток предназначалась мне, другая — Куджо. Только Куджо и я должны были заниматься собиранием меда, а всем остальным надо было держаться в стороне.

Кроме рукавиц мы взяли и кожаные маски, привязывавшиеся ремнями. Прибавив к этому еще и кожаные плащи, мы уже чувствовали, что пчелы нам не страшны.

Мы взяли также топор и несколько кувшинов для меда.

Прибыв на лужайку, мы сняли седло с Помпо и привязали его к дереву, как делали накануне. Мы боялись подвести его ближе, чтобы рассерженные пчелы не вздумали вдруг выместить свой гнев на нем. Взяв все принадлежности, мы направились к дереву. Через несколько минут я и Куджо были уже у цели.

Подняв головы, мы заметили, что среди пчел царит невероятное возбуждение. Благодаря тихой погоде мы очень хорошо слышали их тревожное жужжание.

— Смотрите, господин, — сказал Куджо после некоторого замешательства, — можно предположить, что пчелы встревожены присутствием какого-то врага.

Но никого нигде не было видно.

День стоял очень жаркий; до сих пор здесь еще ни разу не было такой высокой температуры. По всей вероятности, подумали мы, высокая температура и заставила пчел вылететь из улья. Не находя иного объяснения, мы решили срубить сикомору.

Куджо принялся за работу, и скоро под быстрыми взмахами его топора во все стороны полетели белые щепки.

Вдруг нас поразил шум, который был похож не то на хрюканье, не то на храп какого-то животного.

Куджо остановился; недоумевающими глазами, в которых отражался страх, мы смотрели по сторонам. Я говорю «страх» потому, что в этом шуме слышалось что-то, напоминавшее хищного зверя. Где же он находился? Мы осмотрели все вокруг, но ничего не заметили.

Странный шум не утихал. Казалось, что он исходил из дерева…

— Боже милостивый! — воскликнул Куджо. — Это медведь!..

— Медведь? — в замешательстве повторил я. — Медведь в дупле дерева?! Мария, слышишь — спасайтесь!

Я заставил жену и детей убежать подальше. Генрих и Франк очень хотели остаться рядом с нами, ведь у них были ружья. Но мне удалось убедить их в том, что нельзя оставлять женщину и детей без защиты.

Было очевидно, что в дупло дерева забрался медведь и что он стал виновником такого возбуждения среди пчел. Ударами топора по дереву Куджо встревожил медведя, и он уже собирался вылезти из дупла.

Я приготовил свое ружье с намерением выстрелить, как только покажется голова зверя. Но каково было наше удивление, когда мы увидели бесформенную массу черных и густых волос! Медведь пытался выбраться из дупла задом.

Как только показались его бока, я, не медля ни секунды, выстрелил, и в то же время Куджо нанес ему сильный удар топором. Мы уже думали, что медведь испустил дух, но, к нашему изумлению, он тотчас исчез в дупле.

Тут мы вспомнили о наших кожаных плащах и решили воспользоваться ими для того, чтобы закрыть вход в дупло. Мы сразу же принялись за дело. Через несколько секунд вход в дупло был закрыт.

Плащи обагрились кровью. Медведь, по-видимому, был смертельно ранен.

Мы обошли кругом дерева, чтобы посмотреть, нет ли в нем другого отверстия для выхода.

Я подумал, что Мария и дети сильно беспокоятся о нас, и пошел на лужайку, чтобы сообщить им о нашем успехе. Дети заплясали от радости, и поскольку опасность миновала, мы все вернулись к дереву.

Храп медведя совсем прекратился.

Мы решили пробить небольшое отверстие в дереве, чтобы через него выстрелить в зверя. За несколько минут отверстие было пробито, и мы могли через него осматривать дупло. Но медведя мы не увидели. Он поднялся выше, прием, оказанный ему нами, наверное, отбил у него всякую охоту поближе с нами познакомиться.

— Выкурим его! — воскликнул Куджо. — Это быстро заставит его спуститься вниз.

Предложение было хорошее, но как его осуществить? Куджо решил наполнить пробитое отверстие сухими листьями и сухой травой и зажечь их. Сказано — сделано. Когда огонь разгорелся, мы закрыли отверстие, чтобы не дать выхода дыму.

Вскоре мы убедились, что наше дело обстоит как нельзя лучше. Из отверстия потянулась полоса голубоватого дыма, и испуганные пчелы вылетели наружу. Сначала мы и не подумали об этом средстве, которое избавило бы нас от необходимости шить себе рукавицы и маски.

Медведь стал хрипеть и реветь. Потом он застонал, после чего воцарилось молчание. Через несколько мгновений мы услышали сильные толчки: медведь спускался вниз.

Мы ждали. Кругом было тихо, из дерева не доносилось ни звука. Мы вынули траву, закрывавшую отверстие. Оттуда вырвалось густое облако дыма. Медведь, вероятно, был мертв. Ни одно существо не смогло бы жить в таком удушливом дыме. Я вставил в отверстие приклад своего ружья и убедился, что медведь неподвижен.

Мы вытащили мертвого медведя наружу. Куджо нанес ему в голову сильный удар топором. Длинная и густая шерсть медведя была усеяна пчелами, погибшими от дыма.

Тогда мы увидели, что дерево объято пламенем. Огонь распространялся быстро, и мы могли остаться без меда!

Каким образом спасти его? Было только одно средство: повалить дерево по возможности скорее и затем отрубить часть, объятую пламенем, от верхней части, где находился улей.

Но было ли в нашем распоряжении необходимое для этого время? Огонь поднимался очень быстро; этому благоприятствовал усиленный приток воздуха, который проникал через отверстие, образовав таким образом своего рода воздушный рукав.

Мы снова закрыли отверстие, и Куджо принялся работать топором.

Наконец дерево затрещало. Мы все отошли в сторону, за исключением Куджо, который хорошо знал, в какую сторону оно должно упасть, и поэтому не боялся быть раздавленным.

Как только дерево повалилось на землю, Куджо набросился на него с другой стороны, как будто перед ним лежало гигантское чудовище, которому он хотел отрубить голову.

Ему быстро удалось отделить часть дерева, заключавшую в себе мед, и мы с радостью увидели, что эта часть совсем не тронута огнем. Она была лишь немного закопчена, но зато в ней совсем не было пчел; таким образом, чтобы завладеть медом, не было нужды ни в масках, ни в рукавицах. Медведь опередил нас, но мы не дали ему насладиться вволю; он съел лишь незначительную часть меда.

Повалив медведя на повозку, мы вскоре отправились домой.

Главная наша цель не была еще достигнута. За исключением индюков, ни одно из прирученных нами животных не давало нам средств к пропитанию.

Однажды, когда я с Генрихом отправился на поиски оленей, мы решили пустить наших собак на первого же, которого увидим, чтобы взять его живым. Собакам надели намордники, чтоб они не растерзали оленя, если им удастся его настичь.

Мы направились в ту часть долины, которую, по нашему предположению, чаще всего посещали олени. Мы шли очень тихо, внимательно прислушивались к малейшему шуму. Наконец подошли к лужайке, которая была излюбленным местом оленей. Мы удвоили осторожность и не отпускали собак. Вдруг мы услышали странный звук, похожий на ржание лошади.

— Что это может быть, папа? — спросил Генрих.

— Ничего не понимаю, — ответил я.

— Это животные. И чтобы произвести столько шума, их должно быть много… Но, папа, разве ты не различаешь звуки, издаваемые оленями?

— Весьма возможно, что это стадо оленей. Но я не понимаю причины их тревоги.

— Может быть, на них напал какой-нибудь хищный зверь!.. Пантера или медведь!

— Тогда они там не оставались бы, а бросились бы бежать. Лось и олень в борьбе с медведем или пантерой чаще прибегают к помощи ног, а не рогов. Нет, здесь что-то другое. Подойдем поближе и посмотрим, в чем дело.

Мы пошли с величайшей осторожностью, стараясь не топтать сухие листья и не ломать ветви. Мы скоро очутились возле густого кустарника и из-за него могли наблюдать за тем, что происходит на лужайке, откуда доносился шум.

Мы увидели шестерых крупных оленей. Это были самцы, что нетрудно было определить по их большим ветвистым рогам. Между ними происходил ожесточенный бой. То они боролись попарно, то трое или четверо нападали на одного, и все смешивались в одну кучу. Иногда они разделялись, разбегались на некоторое расстояние, а затем внезапно снова вступали в бой, с ожесточенным воем бросаясь один на другого. Они ударяли передними ногами и вонзали рога в противников с такой силой, что кожа мгновенно у тех разрывалась и шерсть падала густыми клочьями.

Бой этих великолепных животных представлял захватывающее зрелище, и мы молча следили за ним.

Они находились вне пределов досягаемости наших выстрелов. Полагая, что они могут приблизиться к нам, мы спокойно продолжали наблюдать. Иногда олени набрасывались друг на друга с такой силой, что оба падали на траву; но тут же поднимались и с прежним ожесточением вступали в бой.

Наше внимание было особенно сосредоточено на двух оленях, более крупных и более старых, чем другие, об этом можно было судить по виду их рогов. Другие олени, по-видимому, не решались вступить с ними в бой; поэтому они отделились и сражались отдельно. Несколько раз ударив друг друга, они разошлись на расстояние ярдов в двадцать. Вытянув шеи вперед, они со страшной силой бросились друг на друга. Столкновение вызвало жуткий грохот, и мы с Генрихом подумали, что рога сломались, но мы ошиблись. Олени сражались несколько минут, затем, словно по молчаливому согласию, остановились друг против друга, чтобы отдышаться. Потом они снова вступили в бой, снова остановились, соприкасаясь лбами. Они сражались совсем не так, как другие.

Между тем, более молодые олени стали приближаться к нам, и мы приготовились. Вскоре они подошли на расстояние ружейного выстрела. Мы одновременно выстрелили. Один олень повалился на землю, а остальные поскакали прочь с неимоверной быстротой.

Мы с Генрихом подбежали к животному и, полагая, что оно только ранено, сняли намордники с собак. Мы остановились, чтобы осмотреть оленя. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что два старых оленя все еще находятся на лужайке и продолжают сражаться с прежней жестокостью!

Первым нашим движением было приготовить ружья, но собаки были уже отпущены и вместо того, чтобы преследовать раненого, как мы полагали, оленя, бросились на двух дерущихся и сразу вцепились им в бока. Мы побежали в ту сторону и, к величайшему нашему изумлению, увидели, что старые олени, вместо того, чтобы отделиться друг от друга, продолжали оставаться в боевом положении, как будто ожесточенный бой сделал их совершенно безразличными ко всякой другой опасности. Когда мы подошли ближе, то поняли истинную причину этого странного явления: рога оленей так сплелись, что они не могли отделиться друг от друга. Теперь олени стояли, сознавая весь ужас своего положения, с опущенными мордами, как будто они стыдились своего неосмотрительного поведения.

Известно, что рога оленей очень гибки; из-за страшного напряжения они еще больше изогнулись и образовали очень запутанную и сложную петлю. Я послал Генриха за Куджо и поручил им приехать сюда на телеге, чтобы увезти потом убитого оленя, да кстати не забыть захватить с собой пилу и веревки для наших пленников.

Во время отсутствия Генриха я начал снимать шкуру с убитого оленя, предоставив его живых товарищей самим себе. Они, по-видимому, были совсем удручены своей судьбой, которая, без сомнения, была бы еще хуже, если бы мы не пришли им на помощь. Без сомнения, они стали бы добычей волков или других хищных зверей; а если бы даже плотоядные животные их и не нашли, то они неизбежно околели бы от голода и жажды.

Генрих и Куджо приехали со всеми необходимыми принадлежностями. Мы крепко связали оленей; потом отпилили один рог и, таким образом, отделили их друг от друга. Затем мы всех троих повалили на телегу и отправились домой.

Куджо построил загон для наших оленей. Он был со всех сторон окружен оградой из высоких кольев, предназначенных для того, чтобы ни одно животное не смогло перепрыгнуть через нее. Одна сторона загона выходила к озеру. Мы заперли наших пленников в этом парке и предоставили им полную свободу.

У нас было сильное желание поймать самку.

Вечером, сидя у камина, мы строили множество планов. Нам надо было убить самку, причем в тот момент, когда она будет окружена своими детенышами. Мы знали, что детеныши не оставляют лань даже тогда, когда она падает мертвой от ружейного выстрела, и тут-то их легко поймать. Конечно, это будет слишком жестоко, и моя жена и Франк запротестовали против такого плана. Однако они сами были заядлыми энтомологами и убили для своих коллекций не одно насекомое, как об этом свидетельствовали те доски, к которым они прикрепили всевозможных букашек. При наличии таких фактов им было бы трудно отстаивать свое мнение. Но мы с Генрихом наконец и сами отказались от этого плана, ведь если бы он даже и удался, нам пришлось бы слишком долго ждать, пока детеныши подрастут. Нет, нам сразу нужна была одна или две взрослые самки.

— Папа, — сказал Генрих, — может, нам устроить большую ограду, вроде нашего парка, но только с одним входом? Для этого лучше всего поставить вдоль леса два частокола, которые пересекались бы между собой под острым углом, как ножки циркуля. Войдя в эту ограду, лани очутились бы в плену. Не попробовать ли этот вариант?

— Это невозможно. Во-первых, нужно было бы работать много дней, чтобы приготовить колья. Во-вторых, у нас нет достаточного количества людей, лошадей и собак для того, чтобы загнать ланей именно в эту ограду… Но вот что… вспомни то место, где мы нашли столько следов оленей между двумя деревьями.

— Это, кажется, возле соленого пруда.

— Верно… Выроем ров между этими двумя деревьями, накроем его ветвями, травой и листьями, а там — посмотрим… Что ты на это скажешь?

— Западня? О, это мысль!

На следующее утро мы сели в телегу, захватив с собой заступ и топор, и отправились к назначенному месту. Решено было вырыть ров длиной в восемь футов; ширина его должна была равняться расстоянию между деревьями. Куджо стал копать, а я вырубал топором мешавшие ему пни. Генрих собирал ветки. Так как почва была мягкой, на всю работу потребовалось около пяти часов. В глубину наш ров имел семь футов. Этого было достаточно, чтобы попавшая в западню лань не смогла выбраться оттуда.

Мы покрыли ров ветвями, поверх которых насыпали слой сухих листьев и травы. Затем, уничтожив следы своего пребывания, мы возвратились домой.

С восходом солнца мы пошли к нашей западне. Приближаясь к ней, мы, к нашему удовольствию, заметили, что поверхность ее взрыта.

— Наверное, кое-что поймали, папа! — воскликнул Генрих, подбегая к западне.

Но каково было наше разочарование, когда мы увидели на дне ямы только скелет лани! Рога и часть кожи уцелели. Вокруг ямы виднелись следы ожесточенного боя, который происходил ночью, ветви и трава были залиты кровью. Очевидно, попавшую в западню лань сожрали волки.

Куджо, за которым я послал Генриха, прибежал со своими принадлежностями, и мы начали углублять ров до двенадцати футов. Потом выровняли стены, сделав их почти отвесными, но несколько шире в основании, чем наверху. Сделав это, накрыли западню листьями и травой.

На следующий день пришли очень рано, причем всей семьей. Всем хотелось увидеть результаты наших усилий. Куджо взял копье, Генрих и я — ружья, Франк был вооружен луком. Все опасались увидеть во рву волков.

Вскоре мы стояли на краю рва и глядели на дно. Отверстие, сделанное на поверхности, оказалось небольшим, и на дне рва было темно. Но в этой темноте мы смогли разглядеть светящиеся глаза. Их было несколько пар, и они блестели, как горящие угольки. Что же это были за животные?

Пришлось удалить детей, после чего я лег на край рва и стал внимательно смотреть на дно. Я насчитал шесть пар глаз, и, к моему великому удивлению, глаза эти по форме и цвету скорее всего принадлежали различным животным.

Мне пришло в голову, что это пантера и ее детеныши, и когда я подумал, что она может легко выпрыгнуть наружу, то быстро поднялся. Я предложил Марии сесть в повозку со всеми детьми и отъехать подальше, пока я не узнаю, что за животные попали в яму. Удалив значительное количество дерна для того, чтобы в яму проникало достаточно света, мы снова посмотрели на дно. К нашей великой радости, первое животное, которое мы увидели, было действительно то, ради которого мы вырыли нашу западню: это была лань, кроме того, рядом с ней находилось двое ее детенышей. Остальные три пары глаз, замеченных нами в темноте, принадлежали волкам. Куджо немедленно пронзил хищников своим копьем.

Мария с детьми вернулась к нам. Куджо спустился в ров и помог поднять наверх лань и ее детенышей, которых мы положили на телегу. Волки тоже были вытащены и положены в стороне. Затем мы снова прикрыли яму, чтобы она и впредь могла служить нам, и вернулись домой, радуясь тому, что нам сразу удалось так увеличить свое богатство. Мы были довольны и тем, что убили трех волков, так как этих зверей было в долине очень много, и они с момента нашего появления в долине причиняли нам немало беспокойства.

Любопытнее всего было то, что волки оставили в покое лань и ее детенышей. Хищникам нетрудно было в один момент растерзать их, однако в яме, наверное, было уже не до этого.

Нужно здесь заметить, что из зверей, населявших нашу долину, волк, бесспорно, был самым умным.

Так, позже у нас появилось желание поймать и волка. Мы устроили клетку, наподобие той, которую Генрих сделал для ловли диких индюков. Положили туда приманку, но ни один волк не попался в западню. Мы устроили тогда совсем другую клетку, но и это не помогло: волки были очень осторожны и не попадались.

Наконец, мы вырыли ров, похожий на тот, которым мы воспользовались возле соленого источника и куда попали три волка вместе с ланью и ее детенышами. Этот ров мы вырыли в том месте долины, в котором, как нам было известно, особенно часто появлялись волки. На поверхности ямы мы положили кусок дичи, но увы, опять все осталось нетронутым. Волки приходили ночью, но не попались в западню.

Мы совсем пали духом от этих неудач. Время от времени мы подстреливали волков, но так как мы часто не попадали, то не хотелось тратить порох попусту.

И вот Куджо остановился на средстве, к которому он часто прибегал в Виргинии. Он построил клетку наподобие мышеловки. Укладывал там кусок дичи, при прикосновении к которому сверху падало тяжелое бревно, — оно и наносило животному смертельный удар. Это изобретение Куджо помогло нам истребить целую дюжину волков. Но волки стали еще осторожнее и не приближались к ловушке.

Мы поняли теперь, почему лань и ее два детеныша были пощажены хищниками. Это, вероятно, были те самые волки, которые за ночь до того растерзали другую лань. Насытившись ее мясом, они без труда вышли из неглубокой ямы. На следующий день они пришли на то же место и снова прыгнули в ров. Но, к их ужасу, яма оказалась значительно глубже, и они поняли, что попали в ловушку. В страхе они забились в угол, не смея даже помыслить о своей добыче. В таком состоянии мы и нашли их: они боялись даже больше, чем лань с детенышами.

Можно подумать, что я преувеличиваю, но некоторое время спустя мы были свидетелями подобного же случая. В ловушке Франка оказались лисица и индюк, они вместе провели несколько часов, но дрожавшая от страха лисица так и не тронула индюка.

Такую же историю мне рассказали и о пантере. Захваченная врасплох наводнением, она оказалась на маленьком островке вместе с ланью, и, объятая ужасом, не причинила той никакого зла. Хищница поняла, что она в такой же опасности, как и ее соседка. У животных происходит то же самое, что и у людей: общая опасность зачастую превращает врагов в друзей.

Как-то мы с Франком отправились в долину. Генрих остался дома с матерью. Мы хотели набрать испанского мха, который растет на низкорослых дубах, находящихся в самых низких частях долины. Этот мох, если его высушить и очистить от листьев и коры, может служить прекрасной набивкой для матрацев и с успехом заменяет конский волос. Мы пошли пешком, а не поехали на телеге, так как лошадь нужна была Куджо для полевых работ. Это было время второго сбора хлеба. Мы взяли с собой лишь несколько длинных ремней, чтобы связать мох.

Мы долго искали дерево, где могли бы запастись мхом. Наконец, почти у подошвы горы увидели большой дуб. Ветви его наклонились очень низко и были покрыты мхом, висевшим подобно конской гриве.

Прежде всего мы собрали мох, находившийся на самых нижних ветках, потом стали забираться выше.

В это время наше внимание привлекли крики небольших птичек, летавших вокруг молодого деревца, которое находилось неподалеку от нашего дуба. Мы присмотрелись — это были иволги, или птицы лорда Балтимора, как их обычно называют. Такое название они получили потому, что в первое время колонизации Америки было замечено, что их перья напоминали цвет военного мундира лорда Балтимора. Мы подумали, что здесь должно находиться гнездо иволг, так как они издали жалобные крики, когда мы стали приближаться к ним. Птицы прыгали с ветки на ветку и кричали.

Мы увидели какое-то странное животное под деревом иволг. Никогда мы не встречали подобного. Животное было покрыто ушами, головами, глазами и хвостами! Оно двигалось очень медленно. И вдруг головы стали будто отделяться от туловища, и на землю посыпалось несколько маленьких зверьков величиной с крысу. Тогда животное, до сих пор покрытое детенышами, предстало в своем подлинном виде. Мы поняли, что это самка опоссума. Покрытая блестящей серой шерстью, она была величиной с кошку. Ее рыльце чем-то походило на свиное, но было несколько длиннее и украшалось усами, как у кошки. Уши — короткие и прямые; пасть — широкая, с острыми зубами; лапы — короткие и толстые. Хвост был весьма своеобразен: длина его равнялась длине всего туловища; он был очень тонкий и не покрытый шерстью. Но главную отличительную особенность животного составлял открытый карман, находившийся на брюхе. Ясно было, что животное принадлежало к семейству сумчатых. Детеныши походили на мать: у них были такие же вытянутые рыльца и длинные безволосые хвосты. Мы насчитали их по меньшей мере тринадцать; они резвились и прыгали между листьями.

Освободившись от детенышей, мать сразу начала метаться, то и дело поглядывая на дерево, где находилось гнездо иволг. Мы сразу поняли, что это гнездо как раз и манило к себе двуутробку.

Несколько мгновений спустя двуутробка пронзительным криком собрала вокруг себя своих детенышей. Некоторые из них запрыгнули в ее сумку; двое, уцепившись хвостами за хвост матери, забрались на ее спину; трое уцепились за шею. Любопытно было смотреть на эти маленькие создания, покрывшие тело матери; некоторые из них со смешным видом выставили свои мордашки из полуоткрытой сумки матери.

Мы думали, что двуутробка собирается удалиться со своей ношей. Но ошиблись. Она направилась к дереву, где находилось манившее ее гнездо, и стала на него взбираться. Взобравшись на первые ветви, она остановилась, повесила здесь всех своих детенышей за хвосты головами вниз.

Комичным было это зрелище. Мы с Франком не могли удержаться от смеха, глядя на маленьких животных, подвешенных за хвосты. Однако мы остерегались смеяться слишком громко, нам интересно было проследить за дальнейшими действиями матери; а если бы она нас услышала, то наверняка убежала бы.

Вскоре двуутробка уже была у той ветви, на которой находилось гнездо. Там она остановилась; нам показалось, что она думала о том, выдержит ли тонкая ветка ее тяжесть.

Гнездо, наполненное яйцами, так влекло лакомку, что она решилась и стала пробираться к нему. Но вдруг ветка затрещала и согнулась. Это заставило двуутробку отступить. И тут она обратила внимание на дуб, ветви которого раскинулись над гнездом.

Слезть с тонкого дерева и взобраться на дуб было для нее делом секунд. Она скрылась между листьями и мигом поднялась на высоту гнезда.

Уцепившись за ветку хвостом, двуутробка раскачалась, пасть ее была раскрыта, когти — наготове; но, несмотря на все усилия, она не могла дотянуться до гнезда. Тогда она развернула почти все кольца своего хвоста, едва удерживаясь на ветке, но и это не помогло. В конце концов двуутробка вынуждена была отказаться от своего плана. Она спустилась, крича от недовольства и гнева.

Раздосадованная, она взобралась опять на ветку, где сидели ее детеныши, и сбросила их на землю. Потом наскоро собрала их и поспешила удалиться со злополучного места.

Мы решили, что нам пора вмешаться и преградить ей путь. Заметив наше приближение, двуутробка свернулась в клубок, спрятала голову и лапы и притворилась мертвой. Ее примеру последовали и некоторые из ее детенышей.

Я уколол двуутробку концом стрелы и заставил ее пошевельнуться. Животное раскрыло пасть и хотело укусить меня.

Но мы мигом набросили на нее намордник и привязали ее к дереву с тем, чтобы взять ее и детенышей с собой, когда будем возвращаться домой.

Мы вернулись к дубу, чтобы снова заняться сбором мха, и весело обсуждали любопытный эпизод, свидетелями которого только что стали.

Франк был особенно доволен тем, что обнаружил гнездо иволги и собирался как-нибудь наведаться сюда. Вдруг птицы, успокоившиеся было после неудачи опоссума, снова начали кричать и волноваться.

— Другой опоссум! — сказал Франк. — Это, быть может, самец пришел за своей семьей.

Мы бросили нашу работу и стали следить за иволгами. Наконец мы поняли причину их очередного возбуждения. Это было омерзительное пресмыкающееся, ползущее в траве. Я пригляделся — то была ядовитая змея, страшный мокассин. Большая плоская голова, изогнутые клыки и сверкающие глаза — все наводило леденящий ужас. Змея приближалась к дереву, где находилось гнездо.

— Как ты думаешь, удастся этому чудовищу добраться до гнезда? — спросил Франк.

— Вряд ли, — ответил я, — мокассин не лазит по деревьям; в противном случае бедные птицы и белки редко ускользали бы от него. Нет, у него одна цель — напугать птиц.

Когда я произнес эти слова, мокассин уже добрался до дерева и поднял голову вверх, выставив язык.

Иволги, полагая, что змея полезет на дерево, спустились на нижние ветви, прыгая с одной на другую и крича изо всех сил.

Видя, что птицы приближаются к ее пасти, змея как будто приготовилась и уже собиралась проглотить их. Глаза ее засветились и словно гипнотизировали бедных птиц, они все ближе спускались к пасти мокассина. Одна села совсем рядом, мы уже думали, что ей конец, но, к нашему удивлению, змея опустилась в траву и поспешно стала отползать от дерева.

Придя в себя, птицы поднялись на верхние ветви и перестали кричать.

Мы стояли молча, не понимая, что произошло.

— Чего она испугалась? — спросил Франк.

Я не успел ничего ответить ему, поскольку внимание привлекло уже другое животное, появившееся из-за кустарника. Оно было величиной с волка, серого или, вернее, темно-серого цвета. Его толстое, круглое тело было покрыто жесткой щетиной, доходящей на спине до шести дюймов в длину. Уши у животного были короткие, хвоста совсем не было. Большая пасть и два торчащих белых клыка придавали ему угрожающий вид. Голова и рыло больше всего походили на голову и рыло свиньи. Да, это был пекари, или дикая мексиканская свинья. Когда она вышла из кустарника, мы увидели возле нее двух маленьких поросят.

Пришельцы остановились неподалеку от дерева, на котором находилось гнездо. Увидев их, иволги снова подняли крик. Но свиньи не обращали на птиц никакого внимания и пошли своей дорогой.

Выйдя из кустарника, свинья заметила след змеи. Она подняла рыло и втянула ноздрями воздух. Видимо, она почувствовала отвратительный запах мокассина и пришла в сильное возбуждение. Свинья стала метаться в поисках мокассина.

Змея поняла всю опасность своего положения, но ей не удалось уйти далеко, так как она передвигалась довольно медленно. Находясь среди деревьев, змея то и дело поднимала голову и оглядывалась. Потом она свернула в сторону и поползла к скале, расположенной на небольшом расстоянии от деревьев.

Но не успела она проползти и полпути, как свинья уже набрела на ее след и быстро стала к ней приближаться. Увидев пресмыкающееся, свинья остановилась, как бы измеряя расстояние, отделявшее ее от змеи; щетина у свиньи поднялась, словно колючки у дикобраза. Змея пришла в ужас. Глаза ее уже не сверкали, как тогда, когда она смотрела на птиц, они словно обесцветились.

Вдруг пекари бросилась вперед и всей своей тяжестью упала на змею. Та растянулась по земле. Пекари еще раз бросилась на змею, ударила своего врага своими копытами, схватила за шею, и через минуту змея уже была мертва. Победитель издал радостный крик, подзывая своих детенышей, и те сразу побежали к матери.

Франк, как и я, был доволен исходом этой встречи. Я, однако, не понимаю, почему мы с таким сочувствием относились к пекари, который ведь тоже мог бы уничтожить птиц и их яйца не хуже, чем змея. Точно так же я не понимаю, почему мы приняли столь горячее участие в судьбе иволг, которые на веку своем съели не одну муху и бабочку. Но уже с незапамятных времен змея, это пресмыкающееся, в общем, не столь страшное, сила которого значительно преувеличена, внушала человеку отвращение и подвергалась его преследованиям.

Мы обдумывали план, как нам справиться с пекари. Особенно нам хотелось завладеть поросятами, которых можно было вырастить и, забив, иметь запас питательного мяса.

Но пока мать была с ними, об этом нечего было и думать. Мы не отваживались напасть на дикое, свирепое животное. Если бы даже с нами были собаки, то и тогда неблагоразумно было бы спустить их на пекари. И все же надо было как-то избавиться от самки. Стрелять в нее? Франк находил это жестоким, хотя и понимал, что пекари — животное, не имеющее никакой жалости ко всем другим беззащитным животным. В долине было много пекари и они представляли для нас большую опасность; бывали случаи, когда они просто разрывали охотников на куски. Я считал, что неблагоразумно дать уйти такому врагу. Поэтому и не придал особого значения словам Франка, а приготовил свое ружье.

Пекари была занята потрошением змеи. Убив пресмыкающееся, она отделила голову от тела, содрала шкуру, а затем принялась с наслаждением есть белое мясо змеи, лишь время от времени бросая небольшие куски поросятам, которые веселым хрюканьем выражали свое удовольствие.

Я уже собирался выстрелить, как вдруг увидел еще одно животное. Пекари была приблизительно в пятнадцати шагах от дерева, на котором мы находились, а дальше, на расстоянии примерно тридцати шагов к ней приближался новый пришелец, который имел вид молодого теленка, но ноги его были короче, а тело длиннее. Он был темно-красного цвета, только грудь и брюхо были белыми.

Нетрудно было догадаться, что это за животное, один его вид уже внушил нам ужас; мы знали, что это — пума.

Теперь мы по-настоящему испугались. Как ни страшна была пекари, мы, однако, знали, что она не лазит по деревьям; что же касается пумы, то этот хищник так же ловок, как белка, и чувствует себя на ветвях даже увереннее, чем на земле. Я шепотом попросил Франка не шевелиться.

Пума продвигалась вперед, устремив глаза на пекари, которая продолжала жадно уничтожать пресмыкающееся, не видя грозящей опасности.

Пума остановилась за деревом, по-видимому, обдумывая, как ей расправиться с пекари. Она знала, что это не так легко, что пекари вовсе не беззащитная. Пума находилась еще далековато от пекари и старалась приблизиться незамеченной.

Тут она, наверное, обратила внимание на ветви дерева, под которым находилась пекари. Пума быстро подкралась к дереву и взлетела на него стрелой. Мы услышали царапанье когтей, вцепившихся в кору. Услышала это и пекари, она подняла голову и замерла на мгновение; но, может быть, подумав, что это белка, опять принялась за свое дело.

Мелькнув меж ветвей, пума со страшным ревом кинулась вниз и упала на спину своей жертвы. Когти вонзились в затылок пекари. Испуганная, она испустила пронзительный крик и заметалась в попытках освободиться от пумы. Оба хищных зверя покатились по траве. Стоны пекари эхом откликались по всему лесу. Детеныши обступили сражающихся и приняли участие в бое, издавая такие же крики, как и их мать. Одна только пума молчала. Она не выпускала своей добычи; ее зубы крепко вцепились в шею пекари.

Бой длился недолго. Пекари перестала стонать. Она упала на бок, не в состоянии освободиться от своего врага. Пума же, разорвав шейную артерию пекари, пила ее теплую кровь, забившую сильной струей.

Мы не считали благоразумным вмешиваться в этот бой, так как знали, что хищный зверь не пощадил бы нас, если бы мы помешали ему. Поэтому мы оставались на дереве, не смея и пошевельнуться. Пума была от нас в пятнадцати шагах. Я мог бы выстрелить в нее, но боялся, что не уложив ее одним выстрелом, подвергаю себя опасности.

Бой был уже совсем окончен, как вдруг мы услышали пронзительные крики. Пума поднялась на передние лапы и тоже стала с беспокойством прислушиваться. Она одно мгновение колебалась, потом, внезапно приняв решение, вцепилась зубами в пекари, закинула ее на свою спину и сочла за лучшее оставить это место.

Не успела пума сделать и нескольких шагов, как шум стал приближаться, и тут мы увидели целое стадо пекари, выбежавших на поляну. Их было по меньшей мере два десятка, и все они сбежались на крик убитой пекари.

Стадо остановилось между деревом и пумой, прежде чем та успела добраться до дерева. Мигом они образовали круг, который пума не могла прорвать без боя. Видя, что путь к отступлению отрезан, пума сбросила с себя тушу пекари и кинулась на ближайшего врага. Но несколько пекари метнулись наперерез, и вскоре кровь пумы потекла ручьем. И все же ей удалось убить двух или трех пекари, но живая цепь по-прежнему преграждала путь к дереву, не давая пуме добраться до него. Наконец ей удалось вырваться из окружения своих врагов. Но представьте себе наш ужас, когда мы увидели, что пума летит к дереву, на котором находились мы!

В отчаянии я поднял ружье. Но прежде, чем я выстрелил, пума уже была на дереве, причем как раз в двадцати футах над нашими головами. Она почти дышала мне в лицо! Пекари преследовали пуму до самого дерева и остановились перед этим препятствием, которого они не могли одолеть. Одни ходили вокруг дерева и посматривали вверх, другие с ожесточением грызли кору и все хрипели от ярости и разочарования.

Мы с Франком онемели от ужаса, не зная, что предпринять. Пума вперила в нас свой ужасный, леденящий кровь взгляд и в одном прыжке могла нас уничтожить!

Мы думали, что она действительно бросится на нас. Но и внизу нас ждали многочисленные враги, не менее страшные, чем пума; они разорвали бы нас на куски, только попытайся мы спуститься на землю.

Ситуация была жуткая, и мне нужно было побыстрее принять единственно правильное решение.

Наконец, поразмыслив, я понял, что более серьезная опасность грозит нам со стороны пумы. Пока мы на дереве, пекари были нам не страшны, а вот пума в любое мгновение могла броситься на нас. Поэтому нужно было сделать все возможное, чтобы освободиться от этого страшного врага.

Пума стояла неподвижно на своей ветви. Она, без сомнения, не преминула бы броситься на нас, если бы ее не удерживал страх перед пекари. Прыгнув на нашу ветвь, она могла бы поскользнуться и упасть как раз к ногам поджидавших ее пекари. Это и заставило пуму оставаться на месте. Но я хорошо понимал, какая участь нас ждет, как только пекари уйдут.

Франк был без ружья. Он взял с собой только лук и стрелы, но и те остались внизу, и пекари успели их уже растоптать. Я поставил Франка позади себя, чтобы он не находился между мной и пумой, в том случае, если мне не удастся ранить врага. Все это делалось нами молча, без резких движений, чтобы не разъярить находившееся над нами чудовище.

Я осторожно поднял ружье и прицелился в голову пумы — это была единственная часть тела зверя, не закрытая от нас ветвями. Я нажал курок. Несколько мгновений дым мешал мне что-либо разобрать. Но я услышал шум, похожий на падение. А между пекари поднялась страшная возня. Окровавленная пума билась среди них; бой длился, однако, недолго. Через минуту пума была разорвана на куски.

Я и Франк почувствовали себя спасенными. Мы испытывали счастье, переживаемое человеком, которому удалось избежать верной смерти. Пекари, думалось нам, скоро разойдутся и скроются в лесу, так как их враг уже уничтожен. Но каков был наш ужас, когда мы увидели, что обманулись в своих расчетах! Вместо того, чтобы удалиться, пекари, расправившись с пумой, снова окружили дерево, с яростью хрипя и глядя вверх. Они, по-видимому, решили уничтожить и нас, если только представится возможность. Странная благодарность за то, что мы передали в их распоряжение нашего общего врага!

Мы находились на самых нижних ветвях. Подниматься выше не было необходимости, так как пекари все равно не могли до нас добраться. Но они могли осаждать нас до тех пор, пока мы не умрем от голода и жажды; после всего, что я слышал об этих животных, это предположение не казалось мне лишенным оснований.

Сначала я не собирался стрелять, надеясь, что через некоторое время пекари успокоятся и разойдутся.

По истечении двух часов мы убедились, что это ни к чему не приведет. Пекари, правда, успокоились, но по-прежнему находились под деревом и, по-видимому, не собирались снимать осаду. Некоторые из них даже улеглись, чтобы проводить время в более удобном положении.

Я начал терять терпение, зная, что семья наверняка уже беспокоится из-за нашего долгого отсутствия. Поэтому я решил посмотреть, какое впечатление произведут на пекари несколько ружейных выстрелов.

Чтобы увереннее действовать, я спустился на самую нижнюю ветку и начал стрелять. Я сделал пять выстрелов, и каждый из них стоил жизни какому-нибудь одному пекари; но остальные вместо того, чтобы испугаться и убежать, с яростью кидались на туши своих убитых сородичей, а затем, сгрудившись у дерева, начали бить по стволу своими копытами, как бы собираясь подняться вверх.

Выстрелив в шестой раз, я с ужасом увидел, что у меня остался всего один патрон. И все же я снова зарядил ружье и убил еще одного пекари. Но нам от этого не стало легче. Животные продолжали окружать нас плотным кольцом, проявляя удивительное равнодушие к грозящей им гибели.

Мы уже не знали, к какому средству прибегнуть, и поднялись на верхние ветви, чтоб нас не было заметно пекари. Оставалось терпеливо ждать, надеясь, что ночь все-таки освободит нас от осаждающих врагов.

Некоторое время мы сидели на своих ветках, и вдруг увидели, что к нам поднимается дым. Сначала мы подумали, что это пороховой дым от наших выстрелов. Но он становился все гуще, и мы увидели, что цвет его совсем не похож на цвет порохового дыма. Он забивал дыхание, выедал глаза; мы уже перестали что-либо видеть и безудержно кашляли. Густое облако окружало наше дерево. Я прислушался к хрипам осаждавших нас диких животных, но они не были похожи на их прежние хрипы. Тут только я понял, что от выстрелов загорелся мох, и действительно, как только дым рассеялся, мы увидели бледное пламя. С радостью мы отметили, что пламя вряд ли может добраться к нам, так как мох лежал немного поодаль от дерева.

Чтобы избавиться от дыма, мы поднялись на самые верхние ветки. И все же мы опасались, как бы огонь не охватил нижние ветви и не заставил нас спуститься на землю, где нас поджидали свирепые враги. К счастью, мох с этих ветвей был нами снят, и огонь не смог бы так быстро распространиться по дереву.

С верхних ветвей мы увидели, что пекари сгрудились на некотором расстоянии от дерева, устрашенные огнем.

— Теперь, — сказал я, — если нам удастся спуститься незамеченными, это будет шансом на спасение.

Мы уже начали спускаться, как издали донесся собачий лай. Мы узнали наших собак. Не могло быть сомнения, что с ними идут Куджо и Генрих. Мы с ужасом подумали о том, что собаки будут разодраны разъяренным стадом пекари, не поздоровится и Куджо с Генрихом, если они не успеют влезть на дерево. Лай приближался, и мы уже различали голоса людей. Это могли быть только голоса Генриха и Куджо, которые, вероятно, шли искать нас. Я не знал, что делать. Может, мне спуститься одному и предупредить об опасности Генриха и Куджо? Только бы пекари не заметили моего бегства!

Я не медлил ни секунды. Оставив ружье Франку и взяв с собой только нож, я слез с дерева и бросился по направлению к горящему мху. Не успели мои ноги коснуться земли, как я увидел на расстоянии ста шагов от себя собак, а за ними Куджо и Генриха. Но в то же время позади все стадо пекари с диким визгом уже гналось за мной. Я успел предупредить Куджо и Генриха, и они стали взбираться на дерево, а собаки бросились на стадо пекари. Но бой этот быстро прекратился. Изведав на себе силу ударов пекари, наши собаки обратились в бегство. Они кинулись в ту сторону, где находились Куджо и Генрих. К счастью, ветви росли низко, и Куджо удалось поднять собак к себе. В противном случае они, несомненно, разделили бы участь пумы. Действительно, пекари, разъяренные нападением собак, преследовали их до самого дерева, которое и окружили в бессильной ярости.

Я вздохнул несколько свободнее. Я слышал крики Генриха и Куджо, лай собак и глухое хрюканье пекари. Длинное копье Куджо опускалось на пекари, и число наших врагов уменьшалось с каждым ударом. Генрих тоже стал стрелять из ружья.

Куджо и Генрих действовали так успешно, что через несколько минут вся земля вокруг дерева была покрыта мертвыми тушами, в живых осталось совсем немного наших врагов.

Они, по-видимому, ужаснулись участи своих товарищей и отошли от дерева. А потом и вовсе потянулись в лес. Поражение было полное, и у них, очевидно, не было больше желания нас беспокоить.

Вскоре мы все вместе тоже отправились домой, чтобы успокоить всех, кто с тревогой нас ожидал дома.

Впоследствии мы во время охоты не раз встречались с пекари; но они теперь старались обходить нас стороной.

А на следующий день мы вернулись на поле сражения, вспомнив о двуутробке. Но, к своему разочарованию, никого не нашли; животное перегрызло веревки и убежало вместе с детенышами.

В течение года мы дважды собрали урожай пшеницы, так как она созревала за два месяца, почти двадцать возов хлеба. Этого было достаточно, чтобы прокормиться самим и прокормить наших животных до следующего урожая.

Второй год мы провели так же, как и первый. Весной заготовили кленовый сахар и засеяли большую площадь пшеницей. Мы увеличили стадо наших животных, оленей и антилоп; поймали волчицу с многочисленным потомством. Конечно, самку потом пришлось убить из-за ее хищных инстинктов, но детенышей все-таки удалось приручить. Они стали такими же домашними, как и собаки, с которыми они жили в дружбе.

За лето и зиму на охоте с нами случилось много интересных приключений, которые я обхожу молчанием. Но одно было так необыкновенно и опасно, что, наверное, стоит рассказать о нем.

Стояла холодная зима, земля спала под глубоким снежным покровом. Я думаю, что это была самая суровая зима за все время нашего пребывания в долине.

Озеро покрылось гладким, как стекло, льдом. Мы часто катались на коньках. Даже Куджо увлекся катанием, а быстрее и увереннее всех нас катался Франк.

Однажды на каток отправились только Франк и Генрих, а я и Куджо остались дома, чтобы окончить неотложную работу. До нас доносился веселый смех ребят и их звон коньков, скользивших по льду.

Вдруг мы услышали пронзительный крик.

— Ох! Роберт! — воскликнула моя жена. — Под ними проломился лед!

Я схватил первую попавшуюся веревку, а Куджо вооружился копьем, полагая, что оно может ему пригодиться, и мы бросились на каток. Добежать туда было делом нескольких секунд, и вот мы увидели, как оба мальчика во всю прыть несутся на коньках к берегу озера, а за ними почти по пятам гонится целое стадо волков. Это были не обычные степные волки, а волки, принадлежащие к виду, известному под названием «большого черного волка Скалистых гор». Их было шесть, они бежали с опущенными ушами и раскрывшимися пастями, показывая красные языки и белые зубы.

Я бросил веревку и схватил какую-то жердь; Куджо с копьем бежал впереди. Мария тоже не растерялась и кинулась в дом за ружьем.

Генрих опередил Франка, и того почти уже настигали волки. Это нас поразило, ведь Франк был таким хорошим конькобежцем. Казалось, он вот-вот окажется в зубах волков. «Боже! они его сожрут!», — воскликнул я в отчаянии; мне казалось, что он сейчас упадет на лед. Но какова была моя радость, когда я увидел, что Франк резко повернул в сторону, а волки, скользя по инерции вперед, оставили его и бросились за Генрихом. Теперь нас охватил страх за него. Волки уже настигали мальчика, как вдруг он тоже сделал поворот и оставил волков на расстоянии. Но они, хоть и с трудом, тоже быстро развернулись и, поскольку Генрих был ближе, погнались за ним. Франк повернулся и с громким криком побежал за волками, стараясь отвлечь их внимание от Генриха. Генрих сделал еще один поворот и заскользил в другом направлении.

Франк крикнул Генриху, чтобы он убегал к берегу. Когда Генрих отдалился, все волки устремились за Франком и чуть не настигли его, но Франк снова изменил направление, а волки проскользили вперед.

Недалеко от берега была прорубь; туда и направился Франк. Мы думали, что он не видит проруби и криками предупреждали его об опасности. Но он знал, что делает. Добежав до края проруби, он повернул под прямым углом и через несколько мгновений был уже возле нас. Настигавшие его волки до того увлеклись погоней, что не обратили внимания на опасность. Впрочем, если бы они и заметили прорубь, то все равно не смогли бы вовремя остановиться. Мигом все шесть волков исчезли в проруби.

Мы с Куджо подбежали к проруби и начали смертельный бой с волками. Куджо бил копьем, я — жердью. Пятеро хищников исчезли подо льдом. Шестому удалось выйти из проруби. Он дрожал от холода и страха.

Я думал, что хищник станет убегать. Но он ощерился и приготовился к прыжку. Положение было критическим. И вдруг прозвучал выстрел: волк с хрипом упал на лед. Я оглянулся и увидел Генриха с ружьем в руках. Мария дала ему мое ружье, зная, что он превосходный стрелок. Волк был только ранен, но Куджо быстро прикончил его своим копьем.

Это был слишком беспокойный день для нашей семьи. Франк стал настоящим героем в наших глазах. Хотя он и хранил молчание, однако видно было, что он очень гордится своей победой. Да и было чем гордиться: без его ловких маневров бедный Генрих неизбежно стал бы добычей свирепых хищников.

Прошло три года, за это время бобры до того размножились, что мы сочли своевременным приступить к заготовке мехов. Они привыкли к нам и брали из наших рук все, что мы им предлагали в пищу. Так что мы без труда могли убивать необходимое число бобров, не спугнув других.

Для этого мы устроили небольшой резервуар, сообщающийся с озером, что-то вроде шлюза. Здесь мы обычно и кормили наших бобров. Каждый раз, когда мы бросали в бассейн коренья сассафраса, бобры собирались здесь в большом количестве, так что мы имели возможность закрыть шлюзы и поступить с бобрами, как нам угодно. Это делалось тихо, и так как ни один из попавшихся в нашу западню бобров не возвращался к товарищам и не мог рассказать им о случившемся, а наша западня все время была открыта так, что бобры, несмотря на всю свою смышленость, нисколько не задумывались о судьбе своих сородичей. Наша ловушка никогда не вызывала у них подозрений, и они, не задумываясь, отдавались в наши руки.

В первый год охоты на бобров мы собрали мехов, по меньшей мере, на пятьсот фунтов стерлингов. На второй год у нас уже было меха на тысячу фунтов. Тогда мы построили новую хижину, ту самую, в которой мы и сейчас живем, старый дом нужен был для сушки и хранения мехов.

Третий год оказался для нас столь же удачным, как и второй, то же было и на четвертый и на пятый год. Таким образом, в нашем старом доме хранилось товаров на четыре с лишком тысячи фунтов. Живых бобров, находившихся в нашем распоряжении, мы могли оценить в две с половиной тысячи фунтов, все же наше состояние мы оценивали приблизительно в шесть с половиною тысяч фунтов. Друзья мои, ведь предсказание моей супруги оказалось пророческим относительно состояния, которое можно составить в пустыне?

С тех пор, как мы стали заниматься накоплением этих ценных товаров, нас неотступно преследовала одна и та же мысль: когда и каким образом мы сможем вывезти их на рынок?

Этот вопрос трудно было решить. Без рынка сбыта наши меха ничего не стоили и лежали без всякого употребления. Они могли нам сослужить ту же службу, что слиток золота человеку, умирающему от голода среди пустыни. Хотя мы и имели в изобилии все необходимое для жизни, однако чувствовали себя в некотором роде пленниками в этой маленькой долине. Нам так же невозможно было оставить ее, как потерпевшему кораблекрушение покинуть пустынный остров. Среди всех прирученных нами животных не было ни одного верхового или вьючного. Помпо был единственным, но он был слишком стар. Его дряхлое тело вряд ли вывело бы его самого из пустыни, тем более Помпо не в силах был бы вывести из пустыни всю нашу семью с тысячами имеющимися в нашем распоряжении шкур.

Хотя нам и было хорошо здесь, все же мысль об этом омрачала наше счастье.

Мы с Марией охотно остались бы в этой спокойной долине, но мы думали о судьбе наших детей. Мы должны были исполнить наш долг по отношению к ним: нужно было дать им приличное воспитание. Мы не могли и думать о том, чтобы отрезать их навсегда от всего цивилизованного мира и обречь их на такое существование, какое было теперь.

Я предложил своей супруге следующий план: я отправлюсь на Помпо, может быть, мне удастся попасть в селения Новой Мексики, и там я найду мулов, лошадей и быков. Этих животных я приведу в нашу долину и буду держать их до поры до времени, пока мы надумаем покинуть долину. Мария и слушать не хотела об этом; она не соглашалась даже на временную разлуку со мною. «Может быть, мы с тобою никогда уже не увидимся!», — сказала она и не дала мне привести этот план в исполнение.

Впрочем, когда я серьезно осмыслил все, я и сам понял несостоятельность этого плана. Положим даже, что мне удастся выбраться из пустыни; но где я достану деньги, необходимые для покупки животных? Я не мог бы купить ни одной лошади, ни одного осла. Жители Новой Мексики только посмеялись бы надо мной.

— Терпение! — сказала моя жена, — мы здесь счастливы. Когда пробьет час, когда мы будем готовы к тому, чтобы уйти отсюда, Перст Божий, который привел нас сюда, сумеет и вывести нас отсюда.

Такими словами моя благородная жена постоянно заканчивала наши разговоры на эту тему.

И ее слова казались мне пророческими, тем более, что не одно предсказание моей жены уже сбылось.

Однажды — это было на четвертый год нашего пребывания в пустыне, — у нас шел разговор на эту тему, Мария, по обыкновению, ссылалась на помощь Провидения, которое выведет нас из нашего плена. Наш разговор был прерван прибежавшим впопыхах Генрихом. У него был торжествующей вид.

— Папа! Папа! — закричал он, — два оленя, два молодых оленя попали в нашу ловушку. Куджо подвел их к повозке; по величине они не уступают телятам.

В этом известии не было ничего необычного, в нашем загоне был уже не один олень. Правда, это были молодые олени, и так как до тех пор у нас были только старые, то Генрих и радовался этому.

В первое мгновение я не обратил на это известие никакого внимания и только вышел с Марией и детьми посмотреть на наших новых пленников.

Но когда Куджо и мальчики вели молодых оленей в наш загон, я вспомнил, что когда-то читал о том, что американские олени могут служить как верховые или упряжные животные.

Мне незачем говорить вам, друзья мои, что эти воспоминания открыли новые возможности для моих планов. Удастся ли нам сделать их упряжными? Смогут ли они вывести нас из пустыни?

Это было возможно, и мы решили напрячь все наши силы для того, чтобы добиться желаемого, и мы добились.

Куджо, как известно, очень ловко обращался с вьючными и упряжными животными. Когда оба оленя немного подросли, он впряг их в плуг и вспахал ими несколько акров земли. Зимою он возил на них дрова. Таким образом, они работали и в поле, и в повозке, как пара лучших быков.

Мы добились блестящих результатов. Ничто не мешало нам поймать и приручить оленей столько, сколько нужно для того, чтобы осуществить наш план. Мы поймали еще четырех детенышей, и Куджо выдрессировал их так же, как первых.

Но в это время другое обстоятельство еще яснее подтвердило пророческие слова моей жены и еще более укрепило нашу веру в то, что Господь Бог не отвернулся от нас и не откажет нам в своей помощи.

Однажды утром, едва мы проснулись, до нас донесся шум, который привел всех нас в большое смятение. Это было похоже на топот лошадей, а ржанье, которое мы услышали чуть позже, уже не оставляло никаких сомнений на этот счет. Помпо заржал в конюшне, и ему ответило несколько лошадей.

— Это индейцы! — и мы с отчаянием переглянулись.

Генрих, Франк и я вооружились ружьями, а Куджо взял свое длинное копье. Я быстро открыл одно окно и посмотрел наружу. Там действительно были лошади, но ни одного всадника! Лошадей было около двенадцати: среди них были белые, черные и в яблоках. Они бежали по лужайке, ржали и прыгали, резво размахивая хвостами и гривами. Они были без уздечек, без седел, — словом, без всякого следа, который указывал бы на то, что человеческая рука когда-либо касалась этих животных. Так оно и было на самом деле. Я понял, что это мустанги, дикие лошади пустыни.

Они, очевидно, спустились по течению ручья и вышли с восточной равнины. Их привлекла богатая растительность долины. Мы решили не дать им уйти отсюда.

Для этого нужно было только закрыть выход из долины. Но как это сделать без всякого шума! Они находились как раз против нашего дома, и нельзя было открыть дверь незаметно для них. Если бы они увидели нас, то, без сомнения, ускакали бы, и мы никогда больше не увидели бы их. Подойти к ним было невозможно. Однажды мы встречали целые стада мустангов, державшихся от нас на значительном расстоянии. Любопытно то, что лошадь, которая обыкновенно считается другом человека, больше всех диких животных боится нашего присутствия. Лошадь как будто чувствует, что человек нуждается в ее услугах и желает лишить ее свободы! Каждый раз, когда я вижу табун диких лошадей, я не могу не подумать, что среди них, наверное, есть несколько беглецов, которые сообщили своим товарищам, как с ними обращался человек, и внушили им мысль, что его следует остерегаться. Не подлежит сомнению то, что лошадь самое дикое животное.

Каким же образом нам стать владельцами этого табуна? Мы скоро придумали способ. Я попросил Куджо взять топор и следовать за мной. Мы выпрыгнули через заднее окно нашей хижины и, скрываясь за домом, прошли мимо конюшни таким образом, чтобы не привлекать внимание мустангов. Мы прошли по опушке и дошли до конца долины. Здесь Куджо сразу принялся за работу и меньше чем за полчаса свалил дерево и совершенно забаррикадировал проход. Поверх дерева мы набросали ветвей, так, что лошадь смогла бы разве что перелететь через это препятствие. Потом мы бегом вернулись домой, уже не стараясь скрыться от мустангов. Последние, увидев нас, бросились к лесу, но мы не приняли против этого никаких мер, прекрасно зная, что отныне им не удастся ускользнуть от нас. Помпо был взнуздан и оседлан. Мы приготовили лассо, и за три дня весь табун очутился в нашей власти.

Теперь, друзья мои, я думаю, что уже наскучил вам рассказами о наших приключениях. Я мог бы поведать вам еще много любопытного, но это в другой раз. Я мог бы рассказать вам, как мы поймали баранов и антилоп, как мы приручили буйвола и стали делать масло и сыр из молока самки, каким образом мы взрастили детенышей кугуара, черной медведицы и многих других хищных зверей. Я мог бы рассказать вам и о том, как мы с Куджо на наших лошадях путешествовали в «Лагерь скорби», — так мы назвали то место, где убиты были наши товарищи, — а также о том, как мы возвращались оттуда, увезя с собою две повозки и много других предметов первой необходимости. Я мог бы рассказать вам и многое другое, но вы, без сомнения, уже устали от моего длинного рассказа и с нетерпением ждете его конца.

Вот уже почти десять лет мы живем в этом оазисе. Все это время мы были счастливы и довольны своей судьбой. Бог благословил наши труды и увенчал их успехом. Но наши дети, как вы видите, выросли на природе, безо всякого воспитания, если не считать того, что мы им могли дать. Поэтому мы страстно желаем возвратиться к цивилизованной жизни. Ближайшей весной мы намерены отправиться в Сен-Луи. У нас уже все готово: наши повозки, наши лошади, товары, — все, кроме тех шкурок, которые мы добавим этой зимой. Я не знаю, вернемся ли мы когда-нибудь в этот уютный уголок, но воспоминание о нем никогда не изгладится из нашей памяти. А вернемся ли мы сюда или нет, это зависит от обстоятельств, которые готовит нам будущее. Однако мы намерены, оставляя долину, открыть все наши клетки, уничтожить все ограды, выпустить на свободу всех наших животных и дать им возможность вернуться к независимой жизни.

А теперь, друзья мои, я обращусь к вам с одной только просьбой. Время года — позднее. Вы свернули с вашей дороги, а зимой, как вам известно, опасно путешествовать по пустыне. Оставайтесь с нами здесь до весны, а потом мы уедем вместе с вами. Зима в этих местах непродолжительна, и я постараюсь, чтобы вы провели ее по возможности приятнее. Я обещаю вам очень интересную охоту, и когда наступит время, мы устроим большую охоту на бобров. Итак, ответьте, хотите ли вы остаться?

Заключение

Наш друг Мак Найт только и мечтал, чтобы остаться возле своей маленькой Луизы. Мы все знали, какие опасности ожидают нас в пустыне зимой. Здесь зима, как правильно заметил наш друг Рольф, непродолжительна, весна наступит скоро. Уединенная жизнь, которая предстояла нам здесь, имела свою прелесть, и мы приняли предложение нашего друга Рольфа.

Рольф исполнил свое обещание, всю зиму мы охотились, особенный интерес представляла для нас охота на бобров, которых мы убили около двух тысяч.

С наступлением весны мы готовы были к отъезду. Приготовлены были три повозки: две для шкур и третья для женщин; Рольф и сыновья должны были ехать верхом. Ограда парка была разобрана, а животные выпущены на свободу; накормив их досыта, мы предоставили их собственной судьбе и выехали из долины. Мы направились на север для того, чтобы поехать по старой дороге, ведущей в Сен-Луи. Прибыли туда мы в мае месяце, Рольф быстро продал свои меха и выручил большую сумму денег.

С тех пор прошло уже несколько лет. Автор этой книги жил в отдаленной стране и не получал никаких известий о Рольфе и его семье.

На днях я получил письмо от Рольфа, принесшее мне добрую весть о том, что все здоровы и чувствуют себя прекрасно. Франк и Генрих недавно окончили колледж. Теперь они уже настоящие мужчины. Маленькие Мария и Луиза уже окончили пансион. Наконец, письмо Рольфа содержало и другие крайне любопытные новости. В письме говорилось о четырех свадьбах. Генрих сделался женихом своей «маленькой сестры», черноволосой Луизы. Франк женился на очень красивой девушке, дочери одного плантатора из Миссури. Белокурой Марии с голубыми глазами предстояло связать свою судьбу с судьбой одного молодого купца, проведшего зиму с нами в долине. Я очень хорошо припоминаю, как он еще тогда ухаживал за маленькой Марией. Ну, а четвертая свадьба? На этот вопрос пусть ответят Куджо и его толстая Луиза.

Наконец, Рольф сообщал, что после свадебных празднеств он намерен возвратиться в долину. С ними поедут все: Мак Найт и новобрачные. Они возьмут с собой телеги, лошадей, быков и все принадлежности для скотоводства и земледелия. У них вполне определенный план. Они хотят основать небольшую колонию на патриархальных началах.

Чувствовалось, что письмо писал человек счастливый. Читая его, я вспомнил то приятное время, которое я провел в обществе этих мужественных людей, и благодарил судьбу за то, что она привела меня в «жилище в пустыне».

Читатели, сядем на один из больших морских пароходов, переплывем на нем через Атлантический океан и высадимся у берегов Южной Америки. Мы найдем там совершенно иной, неизвестный нам мир: иных животных, иные растения, можно даже сказать — новую землю и особенно — новое небо. Мы будем жить там в хижине из пальм и тростника, будем спать в гамаке, слегка покачивающемся под тенью пальм; а если поднимем взоры к небу то увидим лазурный свод, на котором во всем блеске сияет созвездие Южного креста. Мы будем жить там среди экзотической природы с величественными реками, которые текут через эти страны, где жизнь всюду бьет ключом и раскрывается во всем своем могуществе.

Перед нами будет лес, самый обширный изо всех лесов в мире, лес с вечнозелеными листьями, вечно цветущими растениями. Чтобы дать вам представление об обширности этого леса, я скажу только, что он занимает пространство, равное площади всей Европы. Если бы провести прямую линию через него в самом широком месте, то линия эта имела бы три с половиной тысячи миль в длину. И вся поверхность этой области покрыта великолепными деревьями и представляет почти сплошной лес, пересекаемый только потоками и реками.

Сколько самых странных на вид растений увидим мы на этой безмерной равнине! Здесь есть такие исполинские деревья, как цеиба, заманг переплетается лианами, почти такой толщины, как и ствол, который они охватывают и как будто хотят задушить в своих объятиях; здесь коровье дерево изливает целые потоки молока; ювия дает громадные орехи, хинное дерево — кору, воладор — летучие семена, арнатто — краску ваниль — свои ароматические трехгранные стручки. Здесь пальмы поднимают более чем на двадцать сажен свои короны из листьев; здесь на поверхности вод виктория регия распускает свои широкие листья и крупные цветы, перемешанные с цветами ирисов и кувшинок, а рядом возвышаются исполинские камыши, бамбук и канна, которые соперничают своей высотой с лесными деревьями.

А в тени этих деревьев или греясь на солнце, в глухой чаще или на ветвях лежат ягуар, с его необычной пятнистой шкурой, оцелот и пума, тапир и морские свинки, муравьеды и броненосец, всевозможные виды обезьян, начиная с огромных ревунов и кончая уистити, величиной с белку. Тут же и бесчисленное количество птиц: попугаи, аракори, куруку и туканы среди листвы деревьев; ибисы, цапли, ярко-красные фламинго подле вод: коршуны и орлы в воздухе. В реках — кайманы, крокодилы, черепахи и гимноты; на стволах деревьев — отвратительная на вид игуана; а подле озер — неподвижная в ожидании добычи анаконда, огромный водяной удав лежит на ветке, которая выгнулась над поверхностью воды и подстерегает оттуда морскую свинку или агути, между тем как собрат ее — сухопутный удав, любитель оленей, обвился вокруг ствола дерева, растущего в сухом месте, и поджидает, не пройдет ли мимо косуля или олень.

Мы увидим там еще, как муравьиный лев копает в песке яму, которая послужит западней и куда угодят неосторожные муравьи, которые полюбопытствуют заглянуть в нее: мы с удивлением будем рассматривать пирамиды, построенные муравьями и покрывающие собой целые деревья, и гнезда иволги, похожие на длинные цилиндрические кошельки.

И много, много другого удивительного увидим мы в громадном лесу, который покрывает долину реки Амазонки.

Много лет назад в один прекрасный вечер небольшая группа путешественников взбиралась на Анды, со стороны, лежащей к востоку от древнего города Куско. Группу эту составляла семья: отец, мать, двое детей и их верный слуга.

Глава семьи, мужчина лет сорока, был высокого роста. Внешность его говорила об испанском происхождении. И действительно, это был испано-американец или креол. Не забывайте, что в жилах креола никогда не бывает африканской крови. Потомки американских негров носят названия мулатов, квартеронов, квинтеронов, метисов; но никогда их не называют креолами; так называют только американцев, происшедших от европейцев.

Итак, наш путешественник, которого звали дон Пабло Рамеро, был креол, уроженец Куско, древней столицы перуанских инков.

Дон Пабло выглядел старше своих лет: заботы, неприятности и серьезные научные занятия сделали его лицо бледным и утомленным. Но взгляд его, обычно серьезный и грустный, загорался иногда блеском молодости, а легкая и изящная походка говорила о силе. Волосы его, по обычаю испано-американцев, были коротко острижены, борода сбрита; густые усы были чисто черного цвета. На нем были бархатные брюки, обшитые внизу кожей, сапоги из желтой кожи и темная, плотно застегнутая жакетка, опоясанная красным шелковым поясом, длинные концы которого, обшитые бахромой, висели с левой стороны. К поясу был пристегнут испанский нож и два пистолета в серебряной оправе, искусно отделанные. Но все это было скрыто под просторным пончо — одеждой, которая в Южной Америке днем служит плащом, а ночью — одеялом. Это просто кусок материи, имеющий размеры и форму обыкновенного одеяла, с отверстием посредине для головы. В Мексике почти все носят такую одежду, называемую там «серапе». Пончо дона Пабло было сделано из отборной шерсти вигони и стоило не менее двадцати фунтов, оно прекрасно защищало не только от холода, но, подобно макинтошу, и от дождя. Шляпа у дона Пабло очень дорогая: это панама, или гвайякиль, которые изготовляют индейцы, выделывают их из особого сорта морской травы, очень редко встречающейся на берегах Тихого океана. Хорошая панама защищает не только от дождя, но и от лучей тропического солнца, что особенно важно в этих знойных странах. Притом она в высшей степени прочна, — может служить двадцать пять и даже тридцать лет. Одежда дона Пабло стоила дорого, из чего было видно, что он человек богатый и благородный.

Его жена — смуглая и прекрасная испанка — также была богато одета: на ней было черное шелковое платье с бархатным, прекрасно вышитым корсажем. Ее плащ и шляпа были такие же, как и у дона Пабло. Все говорило, что она женщина из высшего общества и отличается хорошим вкусом. Мальчик, лет тринадцати, с густыми темными волосами, из-под которых блестели большие черные глаза, был старшим. У его сестры, такой же смуглой, были тоже большие глаза, но в них светилось мечтательное выражение.

Во всем мире нет детей таких красивых, как испанские дети. Смуглая бархатистая кожа их поразительно нежна, широко открытые глаза полны величественной гордости, что у других народов встречается очень редко. Женщины сохраняют это выражение благородства до конца своих дней; мужчины же часто теряют его, потому что нравы и привычки их менее чисты, а безнравственность всегда отражается на лице. Как бы ни было красиво лицо человека, но если он порочен, в выражении его всегда будет что-то низкое, пошлое; между тем как чистота души придает даже безобразному лицу прелесть, которая сохраняется и в старости.

Но и в Испании едва ли можно было бы найти детей более прекрасных, чем Леон и Леона, сын и дочь дона Пабло и донны Исидоры.

Последний из путников, о которых мы говорим, не был креолом. Он был почти так же высок ростом, как и дон Пабло, но худощавее и угловатее, а его длинные и прямые волосы, медно-красный цвет кожи, острый взгляд и характерный костюм выдавали в нем индейца Южной Америки. Потомок благородных перуанских инков, Гуапо тем не менее был слугой дона Пабло. Но между господами и стариком слугой — Гуапо был уже немолод — существовала приязнь, которая, по-видимому, проистекала из более близкой связи, чем бывает обычно между господином и слугой.

Этот индеец принадлежал к числу сторонников Тупака Амару во время восстаний против испанцев. Он был схвачен, брошен в темницу и осужден на смерть. Но благодаря влиянию дона Пабло казнь была отменена, и Гуапо остался в семье своего благодетеля в качестве не только усердного слуги, но и самого преданного и искреннего друга.

Гуапо был обут в сандалии; его обнаженные ноги были покрыты многочисленными шрамами от ран, причиненных кактусами и кустами акаций, покрывающих горы Перу. Короткая юбка из грубой материи доходила до колен, а верхняя часть его тела была совершенно обнажена, и можно было видеть его выразительные мускулы. Когда становилось свежо, Гуапо надевал такое же пончо, как и у его господина, только из более грубой шерсти ламы. Голову он никогда не покрывал. Выразительное лицо его светилось умом, а твердая походка свидетельствовала о здоровье и силе.

Четверо животных везли путешественников и их вещи: Леон ехал верхом на лошади; донна Исидора с дочерью сидели на муле; два вьючных животных, две ламы, эти верблюды Перу, везли вещи. Пабло и индеец шли пешком.

Дон Пабло казался утомленным. Но почему же этот богатый человек не имел лошади? Да и лицо его было грустно, а в глазах таилось беспокойство. Жена его тоже была озабочена, а дети, хотя и ничего не знали, но видя беспокойство родителей, подозревали опасность и потому уныло молчали. Даже Гуапо был серьезен и при каждом повороте гористой дороги оборачивался и с тоской глядел по направлению Куско. Что же за причина этого беспокойства и печали? Дон Пабло бежал и боялся погони. Но разве он совершил преступление? Напротив, он показал ту благородную добродетель, которая называется патриотизмом.

Все это происходило в конце XVIII столетия перед тем, как испанские колонии в Америке были освобождены. В то время колонии эти управлялись вице-королями, которые являлись представителями короля Испании и действовали с большим произволом, чем сам король. Они окружали себя пышным двором и жили с роскошью властелинов варварских государств. Приезжая сюда из Испании, эти испорченные любимцы развратного двора окружали себя здесь такими же выходцами из старой Европы и не допускали креолов ни к каким должностям, несмотря на их способности, знания и происхождение. Эти алчные слуги, называемые перуанцами, добавляли к грабежам и жестокости тиранической власти еще и презрение. Вот причины недовольства, результатом которого стал целый ряд восстаний, зверски подавляемых, пока наконец не вспыхнула революция, которая после пятнадцати лет кровавой борьбы принесла независимость испанским колониям.

Итак, это было в конце XVIII столетия. Влияние французской революции 1789 года сказалось и здесь и выразилось в ряде восстаний. Но они были подавлены, а принимавшие участие в них — схвачены и казнены. Дон Пабло разделил бы участь своих несчастных собратьев, если бы не убежал. Имущество его было конфисковано и стало добычей тех алчных людей, от которых он хотел освободить свою родину.

И теперь мы видим его в часы бегства, взбирающегося со всей семьей и слугой на Анды; вот почему он путешествует так скромно и по такой неудобной дороге. Он намерен добраться до восточного склона Анд и поселиться в необитаемом лесу. До сих пор ему удавалось избегать солдат, высланных в погоню за ним; но кто знает, не нападут ли эти ищейки вскоре на его след?

Путешественники двигались по извилистой тропе, которая поднималась по склону гор. Они были уже на много тысяч футов выше уровня моря. По мере восхождения растительность становилась все беднее. Деревья уже не попадались; встречались лишь тощие кустарники, много чешуйника (polylepis racemosa) и пучки ратании (crameria), которые покрывали склоны скал. Индейцы применяют эти кустарники в качестве топлива; а ратания служит им еще и действенным средством от дизентерии и кровохаркания. Из корня этого растения добывают сок, который привозят в Европу, где его применяют в медицине как вяжущее и останавливающее кровь лекарство.

Дон Пабло был хороший натуралист. Как и большая часть первых патриотов, которые поднимали восстания в испанских колониях, он был образован. Но сейчас, быть может, первый раз в жизни, он путешествовал, не обращая внимания на флору и фауну тех мест, по которым проходил. Поглощенный мыслями об опасности, которая угрожала не только ему, но и его семье, он даже не смотрел на растения, попадавшиеся на пути; так, он не обратил ни малейшего внимания даже на яркий кустарник, который перуанцы называют за его красные цветы «кровью Христа».

Он думал лишь о том, как оторваться от врагов. Но тропа, по которой путники шли, была ни что иное, как высохшее русло потока, и подниматься по ней было очень трудно. К тому же этот переход был слишком длинен для лам, которые редко проходят более пятнадцати — двадцати миль в день. Бедные животные изнемогали и останавливались, несмотря на все усилия Гуапо, голос которого до сих пор подхлестывал и ободрял их. Особые звуки, которые напоминают звуки Эоловой арфы и которые ламы издают в состоянии переутомления, раздавались теперь все чаще и сильнее; наши путешественники начинали уже бояться, что не смогут до наступления темноты выбраться из узкого ущелья, по которому они шли; но после одного из поворотов перед ними открылась небольшая площадка; на ней росло несколько невысоких, часто встречающихся в Андах деревьев, называемых молье. Листья этих деревьев, редко превышающих десять — двенадцать футов, походят на листья акации, а плоды представляют кисти ярко-красных ягод, из которых индейцы делают своего рода пиво; напиток этот очень ценится ими за его лекарственные свойства. Само дерево применяется и как топливо, что очень важно для местности, где других деревьев почти нет. Пепел этого дерева содержит в себе много щелочей и поэтому для очищения сахарного сиропа более пригоден, чем пепел других деревьев. Листья молье очень ароматны, особенно если их растереть в руках.

— Вот где мы заночуем, — сказал дон Пабло, обращаясь к Гуапо. — Здесь, под защитой деревьев.

— Как здесь? — с удивлением воскликнул индеец.

— А почему бы и нет? Дальше может не скоро встретиться место, где можно было бы прилечь. Да и ламы наши не могут уже идти.

— Но посмотрите, господин!.. — начал Гуапо.

— Что такое?

— Да эти деревья, господин.

— Деревья? Чем же они тебе не нравятся? Их густая листва может защитить нас от сырости.

— Что вы, господин! Это же ядовитые деревья. Кто засыпает в их тени, тот никогда больше не встает.

— Глупости, Гуапо. Ты суеверен, все это вздор. Мы будем ночевать здесь. Вот ламы уже легли, и я уверен, что они дальше уже не пойдут.

Гуапо подошел к ламам. Он надеялся, что если ему удастся их поднять, то господин согласится продолжить путь. Но особенность этих животных в том и состоит, что их невозможно заставить сделать хоть шаг, если они решили, что дальше не пойдут. То же происходит при навьючивании, — ничто, ни удары, ни ласки не заставят лам идти, если на них нагрузить больше четырех пудов. И теперь вот ламы решили, что пора отдохнуть. Гуапо, видя, что с ними ничего не поделаешь, снова обратился к господину, умоляя его не ложиться под ядовитыми деревьями и взобраться на ближайшую скалу. Но чем больше он настаивал, тем тверже отказывался дон Пабло, думая доказать индейцу всю вздорность его суеверия. Индеец вынужден был подчиниться.

Развьючили лам, расседлали лошадь и мула и пустили их всех пастись. Путешественники занялись приготовлением ужина. Все были очень голодны, с утра никто ничего не ел. Бегство было очень поспешным, и путешественники не имели даже времени подумать о запасах провизии. Только Гуапо захватил с собой небольшой кусок мяса да немного корней оки, которые он сорвал, когда они проходили мимо поля, засеянного этим растением. Корень оки (oxails tuberosa) овальный, бледно-красный снаружи и белый внутри; он очень похож на иерусалимский артишок, но длиннее и тоньше. Вкус его, сладковатый, приятный, напоминает вкус тыквы; едят его вареным или печеным. Жители Перу употребляют еще один сорт корня, также бугорчатого, который они называют ульюка. Этот корень менее вкусен и бывает разнообразной формы — продолговатый, круглый, прямой, искривленный. Снаружи он желто-красного цвета, а внутри — зеленого. Вареный он безвкусен, но приправленный перцем — превосходен. Дон Пабло отправился искать растения, которые бы обогатили путникам меню. Вскоре он отыскал растение, которое называется квиноа (chenopodium guinoa); зерна его похожи на рис, но мельче риса, зато очень питательны и приятны на вкус, особенно если их сварить в молоке. До открытия Америки квиноа заменяла индейцам пшеницу, которая была им совершенно неведома. Теперь квиноа довольно успешно разводят и в Европе; молодые ее листья употребляются как шпинат.

Когда темнота сгустилась настолько, что дым не мог быть заметен издали, беглецы развели огонь, и донна Исидора принялась готовить ужин. Несмотря на свое знатное происхождение, донна Исидора была прекрасной хозяйкой, и это тем более было похвально, что обычно перуанские дамы почти все свое время тратят на туалеты. Ужин вскоре был готов; проголодавшимся путешественникам он очень понравился. Поев, они завернулись в пончо и уснули.

Гуапо один не прикасался к приготовленному ужину, — он не ел ни сушеного мяса, ни оки. В его мешке была своя еда, которую он не променял бы ни на какую другую. Это была кока.

Кока — небольшое деревце, около шести футов высотой, растущее в самых жарких долинах Анд. Листья его мелки, блестящего зеленого цвета; цветы белые, а плоды представляют собой мелкие красные ягоды. Растение это распространилось из Перу, там оно встречается очень часто и как дикорастущее, и как возделываемое заботливыми хозяевами. Плантации коки называют cocales. Вырастает она из зерен, и когда достигает приблизительно фута высоты, ее пересаживают, стараясь при этом предохранить от палящих лучей солнца. С этой целью между деревьями коки сажают пальмы или сеют маис. Через каждые пять-шесть дней его необходимо поливать, если нет дождей; при заботливом уходе оно приносит первый урожай уже через два с половиной года. Собирают только листья, и делают это с такими же предосторожностями, как и при сборе листьев чая в Китае. Делом этим, кстати, занимаются, как и в Китае главным образом женщины.

Когда листья созревают, то есть полностью распускаются и становятся ломкими, их обрывают и сушат на солнце, разложив на грубых шерстяных холстах. Как только листья хорошо высохнут, их собирают в мешки и прикрывают сухим песком. Через некоторое время листья готовы к употреблению и продаются центов по тридцать за фунт. Кока дает три урожая в год — через каждые четыре месяца, и участок земли в сто футов дает по тридцать фунтов сушеных листьев при каждом сборе. Дерево коки очень долговечно, если, конечно, его не уничтожат муравьи, что, к сожалению, случается нередко.

Мы так подробно описали уход за кокой потому, что растение это имеет очень важное значение в домашнем хозяйстве индейцев. В каждой местности земного шара существует тот или иной вид растений, который, благодаря своим возбуждающим или опьяняющим свойствам, находит широкое применение: так, в Китае это чай, на юге Азии — бетель, на востоке — опиум, табак; здесь можно назвать и много других растений, которые люди жуют или курят.

Но листья коки применяются индейцами не только как наркотик; они служат здесь и основной пищей. Индеец может дней шесть питаться только этим растением. Бедные рудокопы Перу, которых так и называют — «кокеросы», то есть любители коки, вряд ли могли бы делать свою тяжелую работу без этого растения. Употребляемая в больших количествах кока может расстроить здоровье, но в умеренных дозах она почти безвредна.

Итак, Гуапо пошел искать себе место для ночлега подальше от опасных молье. Вскоре он заметил большой выступ в одной из скал и решил провести ночь там. Долго сидел индеец там неподвижно, устремив глаза на площадку, где спала семья его дорогого господина, и с ужасом думал о том, не вечным ли сном они уснули, проснутся ли завтра. Но уверенность дона Пабло, который был так учен и, конечно, не рискнул бы попусту подвергать опасности свою семью, мало-помалу успокоила слугу; а вместе со спокойствием у него появился и аппетит, который раньше был подавлен страхом.

Гуапо снял с шеи мешочек, сшитый из кожи шиншиллы, вынул из него с полдюжины листьев коки и принялся их жевать. Потом он достал небольшую бутылку, сделанную из тыквы и заткнутую деревянной пробкой. Пробка эта служила головкой длинной булавки, конец которой касался дна бутылки. Индеец взял конец булавки в рот, смочил слюной, затем опустил в бутылку и через минуту вынул — конец булавки был покрыт теперь белым порошком, который представлял собой или истолченную негашеную известь, или золу молье, а то и банана, которая иногда употребляется кокеросами в подобных случаях. Вероятнее всего, это была именно зола молье, потому что южные индейцы ценят как раз эту приправу к коке, а Гуапо был ее тонким знатоком.

Гуапо несколько раз проколол булавкой шарик, сделанный языком во рту; он старался не касаться булавки губами, потому что она обожгла бы их. После всего этого он вытер булавку и в течение сорока минут спокойно жевал свой шарик. Сорок минут — это время, необходимое для того, чтобы насладиться кокой, и срок этот так точен, что индейцы во время пути измеряют им расстояние.

Действие одного приема коки продолжается столько времени сколько необходимо, чтобы пройти пешком три мили.

Окончив свой ужин, Гуапо завернулся в пончо, прислонился к скале и крепко уснул.

Индеец проснулся на рассвете. Позавтракав так же, как накануне поужинал, он направился к площадке, где все еще спали. Лошади и мул паслись, возле них были и ламы которые со вчерашнего дня еще ничего не ели, так как эти животные никогда не пасутся ночью.

Гуапо спускался со скалы, дрожа от ужаса. Что бы он только дал, лишь бы услышать голос дона Пабло! Гуапо остановился, прислушался, затаив дыхание, но ни малейшего звука не долетало до него с площадки, где все члены семьи лежали в том же положении, в каком он их оставил вечером, притом лица у всех были болезненно бледны. Гуапо похолодел. Он склонился над своим господином, позвал его, потом слегка тронул рукой; потом сильнее потряс его за плечо — дон Пабло не просыпался. А между тем индеец знал, что господин обычно спит очень чутко. Гуапо был в ужасе. Наконец спящий с трудом пошевелился.

— Что случилось? — едва произнес он.

— О, господин! Солнце уже высоко, надо отправляться.

— Я совершенно сонный, не могу открыть глаз. Что бы могло означать это оцепенение?

— Ядовитые деревья! Я же говорил вам!

Эти слова заставили дона Пабло сразу вскочить; но он еле держался на ногах и чувствовал себя словно опьяневшим.

— Да, Гуапо, вероятно ты был прав. Но Боже мой, мои дети, жена!

Страх за семью совсем отрезвил дона Пабло. Он бросился к спавшим, но на них яд наверняка подействовал еще сильнее. С большим трудом удалось разбудить их.

— Скорее уйдем отсюда, подальше от этих деревьев! Гуапо был прав — от них исходят сильные наркотические испарения. Идем же, Исидора; бежим побыстрее из-под этих смертоносных ветвей, позавтракаем где-нибудь на чистом воздухе.

Мало-помалу свежий утренний воздух рассеял это опьянение, которое могло бы кончиться и смертью, если бы продолжалось дальше. Подкрепившись снова чарки (так в Перу называется сушеное мясо) и окой, беглецы снова пустились в путь по тропе вдоль скал из черного порфира, которые в основном и образуют исполинскую цепь Анд. Над головами беглецов кричали маленькие красивые попугаи из породы conurus rupicola (каменные попугаи), которые гнездятся на вершинах крутых скал, где и проводят всю свою жизнь, в отличие от других видов попугаев, которые живут в лесах. Есть здесь и обезьяны, обитающие в пещерах и потому называющиеся троглодитами.

К закату солнца путники достигли наивысшей точки, на какую поднималась тропинка, по которой они шли и которая привела их к большой равнине, возвышавшейся почти на три с половиной мили над уровнем моря. Равнина эта была окружена горами, снежные вершины возносились на много тысяч футов выше этой равнины. Почва ее была обнажена и бесплодна, деревьев — никаких; сухая, пожелтевшая трава, обнаженные скалы, холод — вот унылая картина, которую представляет собой эта местность. Путешественники достигли, таким образом, одной из тех огромных равнин, которые в этой части Анд называются пунами; здесь живут только индейские пастухи, рассеянные на таком большом пространстве и так редко, что можно ехать несколько дней по пуне и не встретить ни одного из них.

Гуапо, рожденный по ту сторону гор, в громадном лесу, куда удалились многие туземцы после резни во времена Пизарро, хорошо знал всю эту местность и вспомнил, что неподалеку отсюда жил один его друг, в хижине которого семья могла бы найти самое радушное гостеприимство. Но тут ламы остановились, очевидно считая, что их дневная работа уже закончилась. Гуапо в отчаянии едва ли не бросался перед ними на колени, ласкал их, обнимал, осыпал самыми нежными именами, умоляя пройти еще немного. И в конце концов добился-таки своего: животные двинулись в дальнейший путь, и путешественники действительно вскоре увидели перед собой хижину индейца. Это бедное жилище, более похожее на кучу сухой травы, чем на дом человека, было построено следующим образом. Сначала выложен был круг из больших камней; на нем — слой травы; потом опять ряд камней, и так до тех пор, пока стены не достигли четырех-пяти футов, при диаметре круга в восемь-девять футов. Эта круглая стена поддерживала в наклонном положении несколько жердей, верхние концы которых были соединены вместе. Жерди были сделаны из цветных стеблей агавы, называемой индейцами магей, — это особый род алоэ, встречающийся только в Америке. На жерди кладутся планки, а сверху все это покрывается стеблями грубой травы, растущей в пуне; солома поддерживается канатами, сделанными из той же травы и прикрепленными к вершине крыши. Отверстие, служащее входной дверью, завешивают бычьей кожей, которая полностью закрывает его; оно имеет не более двух футов в высоту, так что проникнуть в хижину можно только ползком.

Леон слез с лошади, немного не доехав до этого жилища. Но Гуапо заставил его тотчас же снова сесть на нее, он боялся, что мальчик не справится с собаками пуны. Собаки эти, хоть и небольшие, но страшно свирепы. Их называют собаками инков; полудикие, они невероятно злы и безобразны. Морда у них заострена, хвост поднят, шерсть длинна и груба; они с такой яростью набрасываются на чужих, что только хозяин, да и то с трудом, может защитить от них своего друга. К белым они относятся еще с большей враждебностью, чем к индейцам. Вот почему опасно подходить к этим уединенным хижинам, возле которых всегда находится три или четыре таких собаки; они очень хорошо служат жителям пуны — стерегут стада, используются и на охоте. Их часто берут для охоты на юту; так называют особый вид куропатки, живущей в болотной траве.

Гуапо осторожно приблизился к хижине и несколько раз позвал своего друга. Никто не ответил. Тогда с большим ножом в руке Гуапо подошел к двери, приподнял кожу, скрывавшую вход, и заглянул внутрь. Хижина была пуста.

Гуапо нисколько не опечалился, не застав хозяина. Он знал, что может располагать жилищем друга, как своим собственным, может переночевать в нем, хотя бы хозяин и не возвратился. И он вошел. Так как индеец, хозяин хижины, не был женат, то жилище его, понятно, оставалось пустым, когда он уходил к своим стадам овец и альпак. Движимое имущество его состояло только из самой необходимой домашней утвари: двух глиняных горшков, в которых он варил свою пищу, в одном — суп, а в другом — маис; кружки для воды; нескольких тыкв, разрезанных поперек на различной высоте, так что одни, более глубокие, служили чашками, другие, помельче, — тарелками. Что же касается мебели, то вы никогда не найдете ее в хижине пастуха пуны. Два камня, положенные на небольшом расстоянии один от другого, составляли очаг, на котором индеец готовил пищу; топливом служил высушенный коровий помет, называемый такья; две грязные бараньи шкуры заменяли постель. Но на стене висел мешочек, и Гуапо с удовольствием увидел, что он наполнен маками — кореньями, возделываемыми в этих высоких местностях, где не растет ни кока, ни картофель; эти коренья составляют главную пищу бедных обитателей пуны. По величине они немного больше каштанов и напоминают их по вкусу, если те сварить в молоке. Высушенные на солнце коренья сохраняются более года. Индейцы варят из них суп и едят его с поджаренным маисом. Радость Гуапо удвоилась, когда он заметил на стене другой мешок с маисом.

— Мы не будем голодать эту ночь! — воскликнул он. — Если к остаткам нашего сушеного мяса прибавить все это, ужин выйдет прекрасный. — И Гуапо быстро вышел из хижины, чтобы рассказать всем о своей находке.

Было холодно, так как местность лежала очень высоко, поэтому донна Исидора с детьми вошла в хижину; Гуапо же и дон Пабло отправились поискать какого-нибудь топлива, чтобы развести огонь. Нигде не было видно ни малейшего кустика, поэтому начали собирать сухой навоз коров, который, как мы говорили, и представляет собой обычное топливо индейцев этих мест. Вдруг Гуапо быстро выпрямился с криком ужаса: послышался рев быка, а быки пуны считаются самыми свирепыми изо всех. С горящими глазами, опущенной головой и выставленными вперед рогами животное со всех ног бежало прямо на них.

В испанских владениях в Америке быки вообще отличаются большей дикостью и свирепостью, чем в каком бы то ни было другом месте земного шара. Именно из них выбирают животных для боев. И свирепость этой породы еще более усилилась оттого, что для ее размножения берут обычно быков, побывавших уже на арене и ярость которых, следовательно, доведена до высшей степени. К тому же вакеро, то есть испано-американские пастухи, обходятся так жестоко со своими стадами, что животные почти дичают; даже коровы часто бывают у них так опасны, что их пасут не иначе, как сидя на хорошей лошади. Впрочем, замечаются разные оттенки в степени свирепости быков этих стран; в льяносах Венесуэлы и пампасах Буэнос-Айреса они значительно менее злы, чем в пунах. Быки пуны самые ужасные; завидя человека, они всегда с яростью бросаются на него, и много пеших индейцев, застигнутых этими животными, пали жертвами трагической встречи.

Гуапо и дон Пабло не имели даже простой палки для защиты; они оставили свое оружие и ножи в хижине и были теперь слишком далеко от нее, чтобы можно было добежать туда раньше, чем бык настигнет их. Что было делать при такой опасности? Ярость животного, казалось, усиливалась с каждым скачком; рев его становился все ужаснее. Он был уже не более чем в тридцати шагах от дона Пабло, как вдруг внезапная мысль мелькнула одновременно в голове как Гуапо, так и его господина. Оба мгновенно сняли с себя пончо и, держа их наготове, как это делают матадоры, стояли неподвижно, ожидая, когда животное приблизится настолько, чтобы можно было накинуть пончо ему на голову. А потом, пока бык будет сбрасывать с себя плащ, надо было бежать как можно скорее к соседней скале и вскарабкаться на нее.

Дон Пабло, на которого летел бык, привлеченный, вероятно, более ярким цветом его пончо, выполнил свой маневр с замечательной ловкостью и без труда достиг скалы, вслед за ним прибежал и Гуапо. Но каков был ужас, когда, повернувшись к долине, дон Пабло увидел свою жену и детей. Они услышали крик Гуапо, вышли из хижины, чтобы узнать, в чем дело, и теперь были уже довольно далеко от нее. Увидя быка, донна Исидора с детьми бросилась к жилищу и успела добежать до двери. Но вход в хижину был так неудобен, что невозможно было пройти быстро.

— Боже, помоги им! — воскликнул дон Пабло.

Между тем еще более рассвирепевшее животное сбросило наконец с себя накинутое пончо и устремилось к женщине, которая в эту минуту старалась протолкнуть детей в хижину. Казалось, ничто не могло спасти ее. Но раздался топот быстро скачущей лошади, и дон Пабло увидел всадника, который размахивал над головой каким-то странным оружием. Оно состояло из трех ремней: одни концы их были связаны вместе, а к трем другим прикреплялись тяжелые шары. В ту же секунду ремни пролетели со свистом и, быстро кружась, обвились вокруг ног быка, который тотчас свалился на землю, тщетно стараясь высвободиться.

Всадник издал торжествующий крик, спрыгнул с лошади и, подбежав к упавшему животному, вонзил ему в горло свой нож. Струя крови брызнула из раны, и через несколько секунд бык лежал уже неподвижно.

Тогда человек спокойно распутал болас — ремни, охватившие ноги животного, и после этого направился к нашим путникам.

Спасителем донны Исидоры был друг Гуапо, хозяин хижины. Он поклонился гостям и с вежливостью, которая отличает испано-американцев, заявил им, что дом его к их услугам и они могут располагать всем, что у него есть.

Маки, маис и кусок жареного мяса убитого быка составили хороший ужин. Дон Пабло в благодарность дал вакеро довольно значительную сумму денег, а Гуапо поделился с ним запасом коки, что, видимо, гораздо больше обрадовало индейца, чем деньги дона Пабло.

После ужина, когда оба индейца насладились кокой, Гуапо, знавший, что можно вполне довериться вакеро, объяснил ему причину и цель их путешествия по этим безлюдным местам. Вакеро обещал ему не только хранить тайну, но и направить солдат по ложному следу, если они появятся здесь. Слух о доне Пабло проник и сюда; вакеро знал, что это патриот, враг испанцев, друг бедных индейцев, и он готов был рисковать жизнью, чтобы оказать ему услугу; и действительно, вряд ли кто в мире проявляет такую беззаветную преданность друзьям своего народа, как индейцы Анд. Сколько благороднейших жертв, сколько примеров непоколебимой верности, сколько героических смертей представляет их история со времен завоевания страны жестоким Пизарро и его кровожадными соратниками!

Изгнание дона Пабло еще больше усилило в вакеро желание показать ему свое гостеприимство, и он сделал все, чтобы гости провели ночь спокойно. Окончив приготовления, он сказал, что пойдет охотиться на шиншилл и вискачей. Леону очень захотелось отправиться с ним; он попросил разрешения и, когда получил его, был просто в восторге.

Шиншилла и вискача — два родственные вида мелких грызунов, живущих в высоких горах Перу и Чили. Оба эти вида по величине и всем своим привычкам очень напоминают кроликов, но отличаются от них большим хвостом и более короткими ушами. Цвет шиншиллы всем известен; ее мягкий, бархатистый мех охотно привлекает модниц, и его можно встретить во многих меховых магазинах. Вискача не так красива, цвет ее темный, без примеси белого, голова по форме напоминает голову зайца; скулы ее черны, а усы длинные, как у кота. Эти маленькие зверьки живут в расселинах скал, на самых высоких склонах Анд. Днем они прячутся, а вечером в сумерки и рано утром выходят искать корм. Их ловят петлями из конского волоса; петли эти расставляют у входов в норы, точно так же, как у нас делают это при ловле зайцев; только у нас вместо конского волоса применяется тонкая проволока.

Леон был в восторге. Добрый вакеро показал ему, как надо расставлять петли и при этом рассказал массу историй о жизни различных животных, встречающихся в пуне. Проходя мимо одного озера с болотистыми берегами, они увидели плавающего прекрасного дикого гуся из породы хуачуа. Туловище его было бело, как снег; крылья — великолепного зеленого цвета, оттененного фиолетовым; а клюв и лапы — ярко-красные. Они видели также ибисов и водяную курицу, по величине почти не уступающую индейке; она была темно-серого цвета, и у основания ее красного клюва находился желтый нарост в форме боба, почему индейцы и называют ее «бобовый клюв». На равнине, по окраинам болота они видели красивых ржанок (charadrius), зеленые крылья которых блестели на солнце, словно отполированный металл. Вот пролетела хищная птица из породы соколов; вакеро назвал ее хуарахуа (huarahua) и прибавил, что она совершенно безвредна и нисколько не пуглива, так что позволяет приблизиться к себе. Действительно хуарахуа сидела на камне и, хотя индеец подошел к ней так близко, что мог легко ударить ее палкой, она не сдвинулась с места. Никогда еще Леон не видел такой непугливой птицы. Вакеро заметил, кроме того, что она питается только падалью и никогда не трогает живых существ.

Вакеро был в своем роде натуралист; он так же хорошо знал всех животных пуны, как некоторые из наших лесников зверей своего леса. Он показал еще Леону дятла, которого называл пито (colaptes rupicola). Этот дятел, подобно каменным попугаям, о которых мы упоминали выше, является как бы исключением в своем семействе, потому что все виды дятлов живут в лесах, а этот встречается среди скал. Пито невелик, темного цвета, в пятнах, брюшко — желтое. В этой пуне их было множество.

Но особенно внимание Леона привлекла птичка, которую вакеро назвал петухом инков; она была величиной не больше скворца и имела спинку темную с черными полосками, а грудь совершенно белую. Но Леона заинтересовал не внешний вид птицы, — хотя она была и очень красива, — а рассказы вакеро о ее нравах. Она через каждый час повторяет свой печальный крик, и индейцы относятся к ней с суеверным страхом.

Когда уже возвращались домой, из узкого ущелья выбежала лисица, направляясь к окраине болота, где она, без сомнения, находила богатую добычу. Она была из отвратительной породы canis azarae, которая встречается во всей Южной Америке и производит большие опустошения в стадах овец и альпак. Пастухи пуны ведут с ней ожесточенную войну, тем более, что каждый владелец стада дает за убитую старую лисицу барана, а за молодую — ягненка. Вот почему вакеро пожалел, что не взял с собой своих собак они наверняка затравили бы лисицу. Но вакеро боялся, чтобы они не покусали Леона, и оставил их дома.

Была уже поздняя ночь, когда охотники возвратились в хижину, и Леон, рассказав обо всем, что видел, лег и крепко уснул.

Когда на рассвете следующего дня наши путешественники вышли из хижины, глазам их представилось интересное зрелище: они сразу увидели четыре породы баранов, которые водятся в Андах, но очень редко встречаются вместе. Рядом были ламы и альпаки пастухов; дальше, на равнине — семь гуанако, а еще дальше — довольно многочисленное стадо вигоней. Все гуанако были совершенно одинакового цвета; то же можно сказать и о вигонях — не было ни малейшей разницы между отдельными животными стада. Между тем как в стаде вакеро — среди лам и альпаков — каждое животное имело более или менее резкие особенности в окраске. Замечание это важно тем, что указывает на общий, очень интересный закон: в диком состоянии все животные одного вида окрашены всегда одинаково. Но по мере того как вид начинает сближаться с человеком, в окраске его появляются особенности, которые с окончательным приручением этих животных и разнообразят их до бесконечности.

Из всех животных Южной Америки европейцы сразу обратили внимание на ламу. До завоевания Перу это было единственное вьючное животное, известное туземцам, и испанские путешественники рассказывали о ламе много такого, чему нельзя верить. Говорили, например, что ее применяли для верховой езды, чего не бывало, разве какой-нибудь ребенок, быть может, для забавы садился на нее.

Лама невелика ростом, хотя благодаря длинной шее кажется и не низкой. Обычно она бурого цвета, переходящего то в черный, то в желтый; иногда бывает в пятнах или крапинках. Есть ламы черные, есть и белые, но последние встречаются редко. Шерсть этих животных длинная, но грубая и у самок немного мягче и гуще. Они меньше ростом, и никогда их не используют для перевозок тяжестей.

Ламу начинают привлекать к делу с четырех лет; вьюк прикрепляют к особому седлу из грубой шерсти иергуа. Мы говорили уже, что тяжесть вьюка не должна превышать двадцать фунтов, и что когда животное это устанет, то ни ласками, ни ударами нельзя заставить его идти дальше. Если с ламой обращаются жестоко, она со злобой плюет в лицо проводника; слюна ее настолько едка, что кожа, смоченная ею, покрывается мелкими прыщами. От плохого обращения ламы иногда сходят с ума; тогда они бьются головой о скалу и разбивают череп.

Для переноски металла в рудниках Перу используются прежде всего ламы. Походка их очень твердая, и они уверенно поднимаются и спускаются по таким крутым склонам, где мул не может идти. Иногда их применяют для перевозки соли и других продуктов к берегу моря; но большей частью они не выдерживают этих путешествий; родившись на высоких равнинах Анд, ламы не выносят зноя низких мест.

Стадо лам представляет очень интересное зрелище во время переходов. Одно из наиболее крупных животных идет впереди, остальные ламы мерным шагом следуют за ним гуськом, каждая с колокольчиком на шее и лентами на голове. Они внимательно присматриваются ко всему, что встречается на дороге, и если что-нибудь испугает их, быстро разбегаются в стороны, и тогда очень трудно бывает снова восстановить порядок среди них. Когда они устают, то издают особые звуки, которые можно сравнить со звуками эоловой арфы. При навьючивании ламы ложатся; в этом же положении они и спят, причем ночью никогда не пасутся. Больших переходов совершать они не в состоянии. Подобно верблюдам Востока ламы могут долго оставаться без воды. Бюффон рассказывает об одной ламе, которая выдержала восемнадцать месяцев без воды. Впрочем, к рассказам Бюффона надо относиться осторожно.

Первое время после открытия Америки лама стоила от сорока до пятидесяти долларов. Когда европейцы привезли сюда мулов и других вьючных животных, цена лам значительно понизилась. Теперь они стоят долларов пять-шесть в окрестностях рудников, а в местах, где их разводят, можно купить хорошую ламу и за половину этой цены.

Прежде, во времена инков, мясо лам в большом количестве употреблялось туземцами в пищу. Теперь же его едят очень мало; предпочитается мясо баранов

— оно вкуснее и питательнее.

Гуанако больше ламы и долго считался одичавшей ламой. Но это неверно; гуанако представляет отдельный вид, хотя и принадлежит к тому же семейству. Он водится на высоких горах и может быть приручен; используется как вьючное животное. Но это достигается с большим трудом. Формами тела гуанако походит на ламу; шерсть его красновато-бурая, а на брюхе — грязно-белая; она у него короче, чем у ламы. Гуанако водится небольшими стадами в шесть-семь голов, он очень дик и при малейшей попытке приблизиться к нему быстро убегает в совершенно недоступные места.

Пака, или альпака, среди этих видов более всего походит на барана. Густая шерсть ее довольно длинна и шелковиста. Из нее выделывают прекрасные ткани; потому-то она составляет важный предмет торговли.

Альпака обычно бывает белая или черная; встречаются и пегие, а иногда и пестрые. Это домашнее животное, которое не используется для перевозки вьюков, а разводится огромными стадами для стрижки, как и бараны, на которых оно очень походит своим упрямством и глупостью. Если альпака отстанет от стада, то нет возможности заставить ее идти той дорогой, на которую ее направляют. Она скорее умрет под ударами, чем сдвинется с места.

Вигонь, бесспорно, была самым красивым и грациозным из четырех видов животных, которые наши путешественники увидели в пуне. По формам она походит на антилопу, а окраска ее имеет особый оттенок, который жители Перу так и называют — цветом вигони; он приближается к оранжевому и немного походит на рыжий цвет так называемых трехшерстных кошек. Таковы все верхние части животного, а остальные — белые.

Мясо вигони превосходно, а шерсть гораздо лучше, чем у альпаки, и ценится в четыре раза дороже. Из нее делают шляпы; ткани из вигоней носили сами инки во времена их былого могущества и процветания.

Вигонь живет на возвышенных местах, но редко отваживается взбираться на те отвесные скалы, которые служат убежищем для гуанако. Ее копыта предназначены скорее для того, чтобы ступать по равнинам, покрытым травой, чем карабкаться на отвесные скалы и обнаженные склоны высоких гор. Вигони живут стадами по восемнадцать-двадцать голов; каждое стадо имеет своего вожака, который заботится о безопасности остальных и относится к этой обязанности с величайшим старанием. При малейшем признаке какой бы то ни было опасности он издает резкий свист и бьет копытом о землю. Стадо понимает это предостережение и сразу собирается вокруг вожака, вытянув шеи в ту сторону, откуда грозит опасность; затем все пускаются бежать, сначала медленно, потом все быстрее и наконец мчатся с быстротой оленя; вожак же остается позади, останавливаясь время от времени, чтобы прикрыть стадо.

В Андах существует несколько пород, близких к этим животным. Их принимали за отдельные виды, но они представляют просто смесь этих четырех пород.

Так как вигонь для индейца — это очень вкусное мясо и дорогая шерсть, то охота на нее является очень прибыльной. Способ, чаще всего применяемый для ловли этих животных, называется чаку и требует большого количества охотников. Обычно все население деревни собирается для этой охоты, которая так выгодна, что является скорее делом, чем развлечением. Даже женщины участвуют в чаку, и для них находится достаточно дела, так как охота продолжается с неделю и даже дольше, а надо готовить пищу.

Человек пятьдесят — сто охотников отправляются в места, где водятся стада вигоней. Берут с собой длинные веревки, множество всевозможных тряпок и кольев. Прибыв на место, вбивают колья в землю на расстоянии около трех шагов один от другого и таким образом огораживают круг, диаметр которого порой достигает полуторы мили. Между этими кольями протягивают веревки, на расстоянии фута от земли, а на веревках развешивают все те же разноцветные лоскутья, которые собственно, с этой целью и были взяты; от ветра тряпки развеваются во все стороны. Круг этот в одном месте открыт на расстоянии почти ста ярдов, и это место служит входом в него. Когда все готово, индейцы верхами объезжают равнину и гонят перед собой встреченные стада вигоней, направляя их в устроенный круг, после чего вход замыкается. Затем охотники слезают с лошадей и с помощью боласов, а порой и просто руками ловят глупых животных, которые так пугаются развевающихся от ветра лоскутьев, что даже не пытаются бежать. Гуанако в этом случае гораздо умнее: они прекрасно понимают, что протянутая веревка не может удержать их, и спокойно перепрыгивают через нее, а иногда и разрывают, не обращая внимания на лоскутья.

Если случается, что среди загнанных вигоней в круге окажется хоть один гуанако, он не только уходит сам, но своим примером увлекает и вигоней, так что охотники остаются ни с чем.

Колья, веревки и все прочие предметы переносятся с места на место до тех пор, пока не будут пойманы все встреченные вигони. После этого охотники делят добычу и возвращаются домой. Но лучшая часть добычи идет в пользу церкви: все шкуры вигоней, стоящие доллара по полтора каждая, должны быть отданы священнику деревни, и этот налог составляет немалый доход, потому что охотники нередко привозят до полутысячи голов животных.

Существует и другой способ ловли вигоней. Если охотник достаточно ловок, он может поймать животное один, и тогда ему не придется отдавать священнику шкуру. Наш вакеро, видя, с каким интересом его гости смотрят на стадо, не смог удержаться, чтобы не показать им свое умение и вместе с тем немного заработать. На несколько минут он исчез, а затем вернулся, преобразившись так хорошо в ламу, что вигони непременно должны были ошибиться. Голова и шея «ламы» были хорошо набиты шерстью, так что держались прямо и возвышались над головой вакеро, который весь был покрыт шкурой животного, причем глаза его приходились на высоте груди чучела. Преобразившись таким образом, индеец захватил свое любимое оружие — болас. Мы упоминали об этом оружии, рассказывая об уничтожении свирепого быка. Оно состоит из трех свинцовых шаров или камней, один из которых менее тяжел, чем остальные. Каждый шарик прикреплен к ремню или, лучше, к веревке, сделанной из жил вигони; другие концы этих веревок связаны вместе. Охотник держит в руке самый маленький из трех шаров и вертит остальные два над своей головой до тех пор, пока они приобретут необходимую скорость. Тогда он прицеливается и бросает болас; оружие, описывая быстрые круги, со страшной силой обвивается вокруг первого встреченного им предмета. Какова бы ни была сила животного, но если ноги его будут спутаны боласом, оно непременно сразу свалится. Но нужно много ловкости и опытности, чтобы бросить болас прицельно; неловкие же новички часто разбивают собственные головы, вместо того, чтобы остановить животное, за которым охотились.

Стадо вигоней спокойно проходило ярдах в двухстах от хижины, в которой наши путешественники провели ночь. С боласом в руке, вакеро пробежал первые сто ярдов насколько мог быстро, а потом, по мере приближения к стаду все более замедлял шаги; таким образом, он прошел мимо гуанако, не спугнув их, что было хорошим началом. Вигони, видя спокойствие своего вожака, ничуть не встревожились. К этому-то вожаку и направился замаскировавшийся индеец; его легко было узнать среди стада по более крупным размерам и твердой походке. Удастся ли охотнику обмануть это старое, опытное животное? Вот оно насторожилось, вот ударяет ногой о землю, и вслед за тем раздается его резкий свист. Послушное стадо стекается к вожаку и вот оно уже пустилось наутек. Но в эту секунду мнимая лама резко поднимается на задние ноги, завертелся, промелькнул болас — и старый вожак катается по земле.

А где же быстрые вигони? Вы, наверное, думаете, что очень далеко от охотника, который грозит им смертью? Нет, бедные животные вернулись, чтобы разделить участь того, за кем привыкли следовать и кто всегда оберегал их. Вот они окружили его, издавая жалобные крики. Теперь вакеро уже не нужно скрываться; он убивает одно за другим эти жалкие создания, которые даже и не думают бежать. Вот все они лежат мертвые, ни одно не спаслось от ножа охотника. Их агония уже кончилась, последний стон замер. В долине раздается только топот убегающих гуанако, испуганных лам и альпак.

Леон насчитал девятнадцать вигоней. Индеец уверял его, что это не первая такая охота на его веку и что каждый раз, когда удается убить вожака, все остальные вигони добровольно разделяют его участь и позволяют убить себя, не оказывая ни малейшего сопротивления.

С помощью мула и лошади быстро перетащили убитых вигоней к самой хижине. Одна из них тотчас была разрезана на части, и лучший кусок был зажарен: свежий воздух пуны обострил аппетит путешественников, и они с большим удовольствием позавтракали.

Но мертвые вигони и свежая шкура убитого накануне быка вскоре привлекли кондоров, этих огромных ястребов, которые зачастую питаются падалью. Четыре или пять птиц парили уже над головой вакеро, и тот спросил Леона, не желает ли он посмотреть, как ловят этих птиц. Легко угадать ответ Леона; никогда еще его любопытство не было так сильно. Неужели болас может настичь этих ястребов, которые никогда не подпускают к себе человека даже на расстояние ружейного выстрела? Только когда они так наедятся своей отвратительной пищи, что не в состоянии летать, — только тогда можно их убить или захватить; но если они еще голодны — это просто немыслимо: какие угодно хитрости, применяемые охотниками, не только не достигают цели, а, напротив, лишь усиливают природную осторожность этих птиц. Другие породы коршунов здесь охраняются законом: например, кто убьет черного коршуна, подвергается наказанию, платит штраф, потому что птицы эти считаются очень полезными, они очищают природу от разлагающихся трупов, вызывающих заразные болезни. Головы же кондоров, наоборот, оцениваются, как головы разбойников, потому что эти птицы наносят огромный ущерб владельцам стад; каждый из этих хищников ежегодно пожирает немалое количество ягнят, молодых лам и альпак. К тому же и огромные перья их очень ценятся в городах Южной Америки. Все это делает кондора хорошей добычей, и когда представляется возможность, охотники стараются не упустить его.

Вакеро взял длинную веревку и свежую шкуру быка и велел Гуапо следовать за ним с двумя лошадьми. Пройдя довольно значительное расстояние от хижины, они подошли к вырытой в земле яме, которая, по всей вероятности, не раз служила индейцу в подобных случаях. Вакеро спрыгнул в яму и растянулся на дне, старательно прикрывшись шкурой так, чтобы окровавленная сторона ее была повернута наружу. Можно было подумать, что она просто разложена для просушки. Гуапо и лошади были здесь только для того, чтобы обмануть кондоров, которые с высоты внимательно наблюдали за тем, что делалось в долине.

Вакеро был так хорошо скрыт в яме под шкурой, что его невозможно было заметить, и поэтому когда Гуапо с лошадьми возвратился к хижине, кондоры были убеждены, что здесь не осталось ничего, кроме свежей шкуры, растянутой на солнце; красный цвет кожи казался им мясом.

Вскоре кондоры спустились, и самый больший из них, который был, без сомнения, и самый жадный, сел невдалеке от вакеро. Через несколько минут, не заметив ничего подозрительного, он стал понемногу приближаться и наконец взобрался на самую шкуру и начал рвать ее клювом. Но в эту минуту кожа вдруг приподнялась, кондор быстро захлопал крыльями, стараясь улететь, но — напрасно. Вакеро крепко держал его за ногу. Остальные, конечно, вмиг поднялись на недосягаемую высоту.

Леон думал, что вакеро тотчас вылезет из-под шкуры. Но хитрый охотник, сидя на земле и продолжая держать птицу за ногу, старательно прикрывал шкурой свою голову и плечи, потому что хорошо знал, что коршун не преминул бы выклевать ему глаза или по крайней мере сильно ранил, если бы он раскрылся. Защищенный таким образом индеец привязал веревку к ноге птицы и после этого бросился бежать со всех ног. Кондор, почувствовав себя свободным, начал быстро подниматься, не выпуская из когтей кожи, которую старался утащить с собой. Леон воскликнул, думая, что охота не удалась; но вакеро держал веревку в руках и, благодаря упрямству кондора, который не выпускал свою добычу, вскоре заставил его спуститься на землю. Здесь с помощью Гуапо, не без труда и хитрости, ему удалось наконец продеть веревку кондору в ноздри, после чего огромную птицу притащили к хижине и привязали здесь пока к столбу.

Ловля вигоней потребовала немного времени, а охота на кондора — и того менее. Было еще рано, но дон Пабло торопился покинуть место, где враги легко могли бы взять его, если бы вышли на след. Путешественники поскорее сделали все приготовления к отъезду и, взвалив двух из убитых вигоней на спины лам, распростились с гостеприимным вакеро и направились на восток.

К вечеру они прошли пуну и провели ночь под скалой, которая служила им прикрытием. Утром, чуть только взошло солнце, они снова пошли в горы. Дорога становилась все труднее. Наконец достигли восточного склона Анд и начали спускаться с гор. Еще день, самое большее — два, и они будут уже у опушки того громадного леса, который тянется от Анд до Атлантического океана; лес вполне девственный, через который никогда не было проложено никаких дорог и мрачные чащи которого местами так непроходимы, что даже ягуар не может пробраться через них и вынужден влезать на вершины деревьев, чтобы поймать себе добычу. Еще день — и дон Пабло с семьей войдет в монтанью (по-испански-гора) — так называется этот лес по странной ошибке.

Несколько десятков диких индейцев, рассеянных в монтанье, являются единственными обитателями из людей в этой громадной пустыне. Испанцы, даже в период своего могущества, не в состоянии были подчинить их; да и португальцы, на другом берегу, не были удачливее. Время от времени тот или иной миссионер пытался обратить индейцев в католичество, но эти усилия ни к чему не привели; если не принимать во внимание нескольких путевых столбов да развалившихся жилищ бывших миссионеров, то можно сказать, что монтанья и теперь остается столь же девственной, как и была в то время, когда корабли Колумба впервые прорезали Карибское море.

Испанцы никогда не могли утвердиться здесь и основать колонию; несколько раз отправлялись экспедиции вдоль рек с целью отыскать сказочную страну Маноа, король которой, по рассказам, каждое утро осыпал себя золотым порошком, вследствие чего его звали el dorado (по-испански — позолоченный). Но баснословная страна не была найдена, и поселения испанцев не распространялись по ту сторону Сьерры — гор, составляющих первую цепь Анд, милях в двадцати — тридцати от больших городов, лежащих на возвышенных равнинах Перу.

Итак, дон Пабло достиг границы цивилизованного мира. Быть может, дальше ему и попадется хижина индейца, но он хорошо знал, что человека белой расы там не встретится ни одного.

Знал ли он эти места, куда ягуары, крокодилы, змеи, миллионы ползающих, рыкающих или жужжащих словно преграждают вход человеку? Он знал одно: враги в людском обличье жаждут его крови, и он не может возвратиться на родину, там его сразу казнят, имущество его конфисковано, единственная возможность уйти от преследователей — это удалиться в лес. Дон Пабло жил теперь только настоящим; будущее не существовало для него.

Тропинка, по которой шли путники, была протоптана животными или индейцами; она тянулась вдоль берега пенистого потока. К вечеру достигли самой крутой части Кордильер, и дорога, очень тяжелая и раньше, теперь стала еще труднее. Узкая тропинка то поднималась на почти отвесные утесы, то опускалась в такие глубокие бездны, куда едва проникал свет.

Такие дороги бывают только в Андах. Они образуются из-за особенного строения этих гор, в которых попадаются расселины до двух тысяч футов глубины. Их называют в Южной Америке кебрадами. Глядя на эти пропасти, можно подумать, будто одна из гор провалилась, исчезла, оставив громадную пустоту на месте, которое занимала. А между тем путнику приходится спускаться в эти ущелья на самое дно, следуя по тропинке, которая по капризу природы часто идет по склону крутой скалы и местами так узка, что мул с трудом находит место, где бы ступить. Не раз приходится переходить по мосту, переброшенному над пропастью, в мрачной глубине которой шумит бурный поток; и мост этот, сделанный из веревок и лиан, раскачивается, точно гамак.

Человек, путешествующий по Европе, среди мирной природы, не может составить себе ни малейшего представления о диком виде здешних мест и о тех дорогах, по которым приходится следовать, чтобы перебраться через Анды. Переход через Альпы или Карпаты — совсем другое дело, и опасности, которые встречаются там — сущие пустяки в сравнении с теми, которые ожидают вас на перуанских дорогах, где на каждом шагу ваша жизнь висит на волоске. Мулы скользят по узким обрывистым тропинкам, разрывают веревочные мосты и падают в бездны, увлекая за собой всадников, разбиваясь об острые скалы. Подобные несчастья случаются постоянно; а между тем беспечность испано-американцев так велика, что даже в местах, где наиболее часто ездят, мосты и дороги чинятся очень редко. Надо иметь особо настоятельную необходимость или увидеть полное разрушение моста, чтобы здесь решились заменить старые веревки новыми или поправить карниз. Но тропинка, по которой шли наши путники, не была проложена человеком и не имела даже веревочных мостов. Иногда она исчезала перед потоком, через который приходилось перебираться вплавь с тем, чтобы потом карабкаться на утес, который вдруг вырастал на пути и за которым так же неожиданно оказывалась большая река. Снова надо было переправляться, не зная, какая новая, может совершенно уж непроходимая, преграда ждет впереди.

Изнемогая от усталости, путешественники остановились на ночь в одном овраге, менее других усеянном камнями, что давало возможность лечь и уснуть. Запас оки и ульки уже весь вышел, и на ужин было только мясо вигони. Для животных нашлась обильная пища — сочные, хотя и колючие, листья кактусов; но дон Пабло напрасно осматривал ближайшие окрестности, думая найти какое-нибудь съедобное растение, которое заменило бы изгнанникам хлеб или картофель. Ему помог Гуапо; опытность индейца здесь оказалась полезнее всей учености ботаника. Он показал ему дикую агаву, мясистая сердцевина которой, так же как и верхняя часть корней, очень вкусна, особенно сваренная с мясом. Эта агава во множестве растет на скалах, в самых бесплодных местах. Толстые листья ее при разрезе дают большое количество освежающего сока, что делает их бесценными для измученного жаждой путешественника. В равнинах северной Мексики бродячие племена апачей, команчей и навахов варят агаву с лошадиным мясом, это и составляет их основную пищу. Одно племя апачей даже называют мескалерами (mescaleros) по назчанию этого растения, которое в той местности называется мескаль (mescal). Во многих лесах Анд, где почва бесплодна, дикая агава является единственным растением. Бедные племена индейцев по необходимости употребляют ее в большом количестве; и природа, кажется, с тем и дала это растение пустыне, чтобы человек и здесь имел возможность существовать.

На следующий день путешественники прошли две или три мили, взбираясь по одной из тех узких тропинок, о которых мы говорили в предыдущей главе. Они были уже на высоте нескольких сот ярдов над потоком, который протекал у подножия утеса. Налево возвышалась громадная стена порфира, мрачная и грозная, во многих местах растрескавшаяся. Тропинка местами суживалась настолько, что, как мы выше говорили, мул и лошадь могли идти с большим трудом. А так как частые повороты среди скал не позволяют путникам видеть, что находится впереди, то обычно путешественники, приближаясь к таким опасным местам, останавливаются и кричат, ожидая ответа тех, которые могут ехать с противоположной стороны. Случается иногда, что предосторожность эта упускается, и тогда две вереницы мулов или лам встречаются. Легко себе представить, как ужасны бывают последствия этой встречи. Необходимо, чтобы один из вожатых развьючил своих животных и заставил бы их пятиться назад до тех пор, пока они не выйдут на место, где тропинка расширяется настолько, что можно разойтись, и там он должен ожидать, пока проход освободится. Понятно, что дело не обходится без ссор, которые слишком часто имеют роковые последствия.

Мул, на котором сидела донна Исидора с дочерью, шел впереди, за ним лошадь Леона, потом две ламы, одна за другой, в сопровождении Гуапо и дона Пабло. Поток внизу мчался со страшным ревом. Все испытывали головокружение, кроме индейца, который с детства привык к ужасам этих пропастей. Они поднялись уже на самое высокое место дороги и были как раз там, где она поворачивала за угол огромного утеса, который скрывал от них все, что было в нескольких шагах впереди. Вдруг мул остановился и обнаружил такой страх, что обе женщины воскликнули от ужаса. Дон Пабло спросил, в чем дело, но они не смогли ничего объяснить; индеец подал сигнал, но не получил ответа, — ни малейший звук не нарушил тишины пустыни. Вдруг из-за угла утеса показалась голова дикого быка, а вслед за тем и рога другого, который следовал за первым. Мул, понимая неизбежность гибели, дрожал всем телом, стоя на краю пропасти. Если чья-нибудь спасительная рука не защитит его, он, конечно, должен погибнуть.

— Господин, ваши пистолеты! — закричал индеец дону Пабло.

И в ту же секунду что-то проскользнуло между ног лам и лошади и встало перед мулом именно в тот момент, когда бык, опустив голову, готовился очистить себе дорогу. Это был Гуапо. Бык был разъярен, пена клубилась у его рта, глаза метали искры. Раздался выстрел, потом как бы топот ног и наконец глухой шум от падения тяжелого тела на дно пропасти. Опять выстрел, опять то же конвульсивное топанье и тот же глухой стук. Гуапо побежал за утес, чтобы убедиться, нет ли там еще быков, и сразу вернулся, крича своему господину, что дорога свободна.

Два дня пробирались путники, как вдруг тропинка, по которой они шли, отклонилась от потока и пересекла гребень высокой горы. Теперь тропинка видна была уже на расстоянии нескольких миль, она исчезала где-то в лесу, покрывавшем склон, по которому спускались наши беглецы.

Тропинка эта, затерявшаяся среди кустов и лиан, без сомнения, вела к какому-нибудь жилищу, давно уже покинутому. Растительность совсем скрывала всякие следы человека в этих местах. Приходилось расчищать дорогу, что и делал Гуапо, действуя своим огромным ножом, который во всей испанской Америке применяется и для защиты, и для прокладывания себе пути через кусты, которыми часто зарастают здешние дороги.

К сожалению, нельзя отрицать, что в течение последнего столетия испано-американцы, равно как и мексиканцы, все более регрессировали: сколько основанных ими учреждений, сколько построенных ими многолюдных городов пришли теперь в упадок и лежат в развалинах, сколько некогда прекрасно возделанных полей снова заросли роскошной, но дикой растительностью. Мало того, целые провинции отняты у колонизаторов индейцами, и можно легко доказать, что будь потомки Пизарро и Кортеса представлены сами себе, не прошло бы и пятидесяти лет, как они были бы изгнаны из страны, так трудно завоеванной их предками. Возвращение родной земли туземцами распространялось все больше в северных провинциях Мексики: однако появились англо-американцы

— народ более могущественный и многочисленный; они вмешались и остановили дикарей. Но возвратимся к нашим беглецам.

Дон Пабло нисколько не удивился тому, что тропинка исчезла, — он предвидел и давно ожидал этого. Но где провести ночь? Приближался вечер, ламы изнемогали, не столько от ходьбы, сколько от жары. Наконец путники набрели на маленькую поляну и остановились. Было еще светло, когда все поужинали. Девочка засыпала, Гуапо занялся ламами, а дон Пабло сидел очень грустный и казался совершенно убитым. Донна Исидора, заметив это, постаралась ободрить его.

— Чего нам печалиться? — говорила она, обращаясь с улыбкой к мужу. — Мы теперь в полной безопасности; солдаты вице-короля не доберутся сюда.

— Конечно, — с горькой усмешкой ответил дон Пабло, — солдаты не придут. Но мы избежали смерти только для того, чтобы испытать тысячи мучений, быть может, во сто крат худших. Мы вынуждены будем жить в лесу, как дикари, подвергаясь нападениям хищных зверей и индейцев, терпеть холод, может, и умереть от него…

— Не говори так, дон Пабло, — прервала его жена. — Я никогда не слыхала, чтобы индейцы этих стран были жестоки. Они не станут причинять зло людям, которые желают им только добра и которые настолько слабы, что не могут вредить им, даже если бы и хотели. Что же касается голодной смерти, то можно ли опасаться ее в этом лесу, где так много разных плодов и съедобных кореньев? Ты ведь сам знаешь это. Будь же мужественнее, прошу тебя, и не бойся ничего. Господь спас нас от врагов, сохранил во время опасной дороги, неужели он допустит, чтобы мы погибли теперь?

Эти слова успокоили дона Пабло, оживили в нем угасавшую надежду и влили новые силы в его душу. Он поблагодарил жену, затем быстро встал, очевидно под влиянием своей новой решимости, и влез на дерево, под которым сидела донна Исидора. Несколько минут осматривал он местность, а затем радостно вскрикнул. Конечно, донне Исидоре очень захотелось узнать поскорее, в чем дело. Но сколько она ни спрашивала, дон Пабло не отвечал ни слова; поглощенный своими мыслями, он, по-видимому, не слыхал вопросов жены. И только когда совсем уже стемнело, он слез с дерева.

— Неужели это тайна? — обратилась к нему жена полушутя, полусердито.

— Нет, дорогая. Извини, что я заставил тебя ждать. Я сейчас все расскажу.

Между тем Гуапо успел развести костер, так как они находились в местности, где водились ягуары, и необходимо было поддерживать целую ночь яркий огонь, чтобы отогнать их. Дон Пабло и донна Исидора с детьми уселись на толстом стволе срубленного дерева возле костра, и дон Пабло начал:

— Ты была права, Исидора; Господь помогает нам. Он покидает только трусливых людей, которые сами себя наказывают этим; то, что я видел, оживило во мне надежды и желание жить, потому что жизнь может еще быть прекрасна для нас. Я осматривал эту зеленеющую долину, которая простирается во все стороны до самого горизонта, и сквозь густую листву деревьев заметил сверкающую поверхность огромной реки, текущей на северо-восток. Мое сердце забилось от радости, потому что это может быть только река Божьей Матери (Madre de Dios), существование которой подвергалось сомнению. Как я слышал, она была открыта одним миссионером, жившим в этой части леса. Никто никогда не мог узнать подробностей о странах, которые обошел этот человек, потому что миссия, к которой он принадлежал, была уничтожена и сам он исчез. Но я вполне убежден, что это река Божьей Матери, которая впадает в Амазонку; и вот под влиянием этого убеждения в моей голове промелькнула следующая мысль «Мы сделаем плот, спустим его на реку, и она примчит нас к той большой реке, в которую впадает. Там, в ее устье, мы найдем португальские поселения, город Перу, где будем вне всякой опасности». Но после небольшого раздумья, мысль эта, которая так обрадовала меня сначала, показалась мне миражом, который не стоит преследовать. У нас нет решительно ничего, что же будем мы делать в этом португальском или каком бы то ни было другом городе, если даже и доберемся туда благополучно? Притом же надо еще и до тех пор чем-нибудь жить, что-нибудь есть каждое утро и вечер. Передо мной открывалась печальная перспектива умереть с голоду в пустыне или нищенствовать на улицах большого города. И я невольно отвел глаза в сторону, чтобы не видеть этой ужасной картины. Вдруг я заметил вершины нескольких хинных деревьев, розовый оттенок которых резко выделялся среди зелени других растений. Они находились на склоне Сьерры. Обрадованный этим драгоценным открытием, я стал внимательнее всматриваться и вскоре увидел недалеко от места, где мы находимся, еще много таких же деревьев, занимающих не менее десятины пространства. Тут радость моя стала совсем полной, потому что вы знаете — кора этого дерева является прекрасным противолихорадочным средством, известным под названием хины. Наше имущество отнято, подумал я, успокоенный; но при настойчивом труде мы снова приобретем его. Эта благодатная хина ждет только рук, которые собирали бы ее. Я стану каскарильеро (так называют тех, кто занимается собиранием хинной коры в лесу). При помощи Гуапо мы наберем как можно больше этой коры, а когда запас будет достаточен, построим плот, как я и раньше думал. Мы появимся в порту не как нищие, вынужденные обращаться к милосердию других, чтобы жить, а с богатством, которое затем можно будет еще и умножить. Оставался только вопрос о пропитании, вопрос самый настоятельный. Я начал всматриваться с еще большим вниманием, и футах в пятистах ниже уровня этой лощины увидел долину, через которую течет ручей, возле него блестели листья бананового дерева и, как мне показалось, юкки. А это служит верным признаком, что там есть или по крайней мере было раньше поселение — какая-нибудь покинутая ферма или разрушенная миссия. Но как бы ни было, в любом случае мы обеспечены запасом пищи и, главное, тут же, поблизости, растут хинные деревья.

— О, посмотрите! — воскликнул в этот миг Леон, поднявшись с места. — Какой большой крест! Вон там, среди деревьев!

Дон Пабло и его жена направились к месту, на которое указывал мальчик, и увидели деревянный, весь источенный червями крест, на котором все же можно было еще прочитать испанскую надпись, глубоко вырезанную на поперечной доске:

Рука Божья (Brazo de Dios).

Исидора взяла руку дона Пабло и, указывая на надпись, сказала:

— Разве не правда, что рука Божья покровительствует нам?

Успокоенные соседством былого жилища человека, наши путешественники уснули спокойно. По всей вероятности, здесь был некогда возделанный участок, на котором, конечно, сохранились еще растения, необходимые для жизни. Наверняка, в этом огромном лесу есть много деревьев, плоды которых могут служить пищей, много растений, корни которых съедобны. Но надо их искать; может пройти несколько дней, пока набредешь на них; к тому же во многих местах лес совершенно непроходим, и пробиваться сквозь него можно только вдоль течения реки. Даже охотиться невозможно в этом лесу — так непроглядны его чащи. Впрочем, ни дон Пабло, ни Гуапо не имели охотничьих ружей, так что если бы даже животное и попалось им, они не смогли бы его убить.

Крест был добрым предзнаменованием, верным знаком, что неподалеку существовала миссия. И чуть только рассвело, дон Пабло снова вскарабкался на вершину дерева, которое служило ему для наблюдений накануне, потому что, не имея компаса, в этом лесу крайне трудно попасть туда, куда хочешь, и часто бывает, что, побродив несколько часов, путник оказывается вечером там же, откуда вышел утром.

Внимательно осмотрев расположение долины, дон Пабло и Леон навьючили лам, оседлали мула и лошадь; Гуапо ножом стал прорубать дорогу среди кустов. Но недолго пришлось ему трудиться: едва сделал он небольшую просеку в чаще, как заметил след тропинки, которая вскоре стала расширяться; не прошло и часа, как радостные крики наших путников возвестили, что они нашли место, которое искали. Перед ними, на берегу ручья, возвышались огромные платаны и бананы с широкими, шелковистыми листьями, с огромными кистями плодов, каждая из которых весила не менее двух пудов; было чем прокормить сотни человек. Немного дальше от берега, где почва была не так влажна, росло не менее драгоценное растение, футов пятнадцать высотой и толщиной с кулак; это была юкка, из корня которой делают кассаву, то есть маниаковую муку — она имеет для жителей Южной Америки такое же значение, как пшеничная мука для европейцев.

Не только хлеб и бананы нашли здесь наши путешественники, но и множество плодов: манго, гуайяву, апельсины, сулейник, так старательно возделываемый в Перу, сладкие лимоны. Сахарный тростник раскинул свои шелковистые листья и покачивал желтыми колосьями. Здесь же было и кофейное дерево со зрелыми уже плодами, и какао, из которого приготовляют шоколад. А это что за дерево, похожее на апельсин? Это один из видов падуба — парагвайский чай, называемый туземцами трава-матэ. С радостью путешественники стали осматривать долину и среди множества вьющихся растений и громадных трав находили на каждом шагу все новые сокровища вплоть до коки, этого любимого растения Гуапо, который с восхищением глядел на него.

Очевидно, какой-то добрый монах посадил все эти деревья, с любовью выращивал их, мечтая основать на месте пустыни цветущую колонию. Затем наступили черные дни — быть может, бунт Хуана Сантоса, быть может, более позднее восстание Тупака Амару. Дикари выместили на священнике всю ярость, которую возбуждали в них белые, и миссия была предана огню. Не осталось ни следа строений, и если бы не разумное сочетание на маленьком клочке земли полезных растений, что придавало ему вид сада, — место это можно было бы принять за обычную поляну в громадном первобытном лесу.

Когда первые порывы радости улеглись, семья принялась совещаться, как быть дальше. Совещание было непродолжительно: решили прежде всего построить дом посреди сада и пока жить в нем.

Лам пришлось забить. Как ни сожалел об этом Гуапо, который очень их любил, но он знал, что эти животные не смогут жить в долине, где стоит такая жара. Мясо их, не очень вкусное, но до тех пор, пока можно будет раздобыть другое, и оно имело свою ценность; шерсть и кожа лам также могли сгодиться,

— словом, решили забить их.

Гуапо взял на себя эту печальную задачу. Забив животных, он снял с них шкуру, разрезал мясо на узкие полосы и развесил на деревьях, чтобы оно просушилось на солнце. Это было необходимо, чтобы сохранить мясо; иначе оно тотчас испортилось бы, так как у наших путешественников не было соли; да и вообще испано-американцы едят мясо в основном сушеным. Несмотря на огромные запасы соли, которые находятся в их стране, во многих местах испытывают ее сильную нехватку вследствие плохого развития торговли.

Сушеное мясо называется тасахо у мексиканцев и чарки в Перу; мясо баранов, приготовленное таким образом, называется чалопа; а так как лама — один из видов баранов, то Гуапо приготовлял чалопу.

Остальные изгнанники тоже не оставались без дела. Дон Пабло и Леон расчищали место, где думали построить дом; Исидора же — в первый раз в жизни

— стирала белье своими нежными, белыми руками, ей помогала маленькая Леона, которая всеми силами старалась быть полезной своей матери. Где же они взяли мыло? — подумаете вы. Но разве дон Пабло не был ботаником? Неподалеку росло мыльное дерево, ягоды которого, если их растереть, дают мыльную пену, которая очищает белье, как самое лучшее кастильское мыло. Из косточек этих плодов, очень красивых, миссионеры делают четки. Кроме того, Леон заметил, что эти косточки подпрыгивают, как резиновые мячики.

Вечером все собрались отдохнуть на стволе срубленного дерева возле места, которое расчищали под дом. Донна Исидора занялась приготовлением пищи. Она сварила кофе, так как Гуапо, несмотря на торопливость их бегства, успел-таки захватить наиболее необходимые кухонные принадлежности. Кофе оказался самого лучшего качества, того особого сорта, который долго возделывался миссионерами в Перу и был так отменен, что вице-король отправлял его королю Испании. Сок сахарного тростника использовали как сироп, а поджаренные бананы заменили нашим путешественникам хлеб, и теперь к ним вместе с надеждой возвратилось хорошее настроение.

Во время ужина, когда разговаривали и шутили по поводу роскоши стола, вдруг раздался крик: «Гуако! Гуако!»

— Кто-то зовет тебя? — сказал Леон Гуапо.

Все прислушались.

— Гуако! — снова раздался голос.

— А, это змеиная птица, — ответил наконец Гуапо, который вырос в лесу и знал почти всех его обитателей.

— Змеиная птица? — заинтересовался Леон.

— Да, молодой господин, змеиная. Вон она, посмотрите, — ответил индеец, показывая на дерево.

На самой вершине Леон увидел птицу величиной с голубя, похожую на сокола. По своему хвосту, раздвоенному, как у ласточки, по формам тела она, очевидно, принадлежала к породе коршунов. Через несколько мгновений птица начала быстро спускаться вниз с ветки на ветку, повторяя свой двусложный крик и пристально устремив взгляд на что-то лежащее на земле. Путешественники, взглянув в том же направлении, увидели в густой граве на тропинке, спускавшейся к воде, большую змею, тело которой, в черных, красных и желтых полосах, блестело при каждом изгибе. Красный цвет преобладал над другими, вследствие чего, по всей вероятности, и дано было змее ее название.

— Коралловая змея! — в один голос воскликнули дон Пабло и Гуапо.

Эта замечательно красивая змея принадлежит к наиболее ядовитым в Южной Америке, и Гуапо знал это. Первой мыслью его было схватить палку и убить змею. Но дон Пабло остановил его.

— Не торопись, — сказал он, — посмотрим, что сделает птица.

Едва успел он произнести эти слова, как Гуако бросился на змею с очевидным намерением схватить ее за шею. Но змея сначала свернулась, а потом сразу выпрямилась, с быстротой молнии бросилась на птицу и заставила ее отступить. Глаза ее горели, вся она имела угрожающий вид. Гуако переменил тактику и начал атаку с другой стороны. Змея, столь же быстрая, как и птица, отбила и эту новую попытку. Тогда нападающая, потеряв всякое благоразумие, ударила врага клювом и когтями, и, думая, что теперь сможет одолеть его, снова бросилась на змею спереди в уверенности, что успеет схватить ее за горло прежде, чем та сможет защититься. Но голова змеи, вдруг выпрямившись, точно на пружине, поразила птицу, которая улетела, крича от ярости и боли. Все путешественники смотрели ей вслед, ожидая, что она сейчас упадет мертвая, потому что достаточно нескольких мгновений, чтобы умер даже человек, укушенный коралловой змеей. Но птица покинула змею только для того, чтобы броситься к дереву, вокруг которого обвилось какое-то ползучее растение, и торопливо принялась клевать его листья. Съев их с дюжину, птица снова бросилась на противника, который лежал на том же месте и в том же положении, в каком она оставила его. Борьба началась с еще большей яростью; птица, уверенная в победе, нападала с усиленной храбростью; змея противопоставляла ей энергию отчаяния. Наконец Гуако, ударив змею в голову, схватил ее за шею и понес на дерево, чтобы там съесть.

Гуапо был в восторге, хотя эта борьба и не представляла для него нового зрелища. Он бросился к дереву, листья которого клевала раненая птица, сорвал несколько листьев и принес своему господину. Тот, осмотрев их, нашел, что они принадлежат растению из породы миканиа, которое обыкновенно называется льяна гуако. Гуапо не знал научного названия растения, но ценные свойства его были ему известны. Он знал, что листья эти залечивали раны, нанесенные гремучей змеей и даже пятнистой ехидной, самой ядовитой из всех змей Америки. Набрав этих листьев, он растер их, положил на кусок полотна и сильно отжал, чтобы получить сок. Потом сделал себе острием ножа надрезы на груди и между пальцами рук и ног, и полил ранки соком микании; потом потер ранки свежими листьями, остановил текущую кровь хлопком с шелковичного дерева (ceiba); окончив все это, пожевал еще горсть листьев и выпил ложку выдавленного из них чудесного сока. После этого заявил, что не боится теперь укусов самых ядовитых змей.

Он предложил и всем остальным сделать такую же прививку. Путники сначала отказались; но через несколько дней, видя, что каждый ежедневно подвергается опасности быть укушенным той или иной из ядовитых змей, дон Пабло счел благоразумным сделать прививку всем членам семьи, что Гуапо и сделал очень умело.

На другом берегу реки росло много пальм, на которые часто поглядывал Гуапо, — эти пальмы принадлежали к породе, которая в жарких странах наиболее пригодна для постройки дома. А между тем, столь многочисленные на том берегу, пальмы эти совершенно не встречались вблизи места, где наши путники решили построить дом.

Река, узкая в горах, в долине вдруг сильно расширялась, принимая размеры настоящего большого озера. Она была глубока, а берега ее скалисты и неприступны. Гуапо плавал, как рыба, и мог бы легко переплыть на другой берег. Но ведь он один не сможет срубить эти пальмы и перетащить их на свой берег. А между тем дон Пабло и Леон, росшие в больших городах, были плохими пловцами. После долгого обсуждения решили, что надо отправиться к тому месту, где река, выйдя из долины, суживалась настолько, что можно было переправиться через нее с помощью большой доски, которой, к сожалению, у них тоже не было. На противоположном берегу рос, правда, прекрасный хлопчатник; но надо было срубить его. Гуапо привязал нож к плечу, бросился в воду, а через несколько минут был уже возле этого дерева и принялся рубить его.

Прошло с полчаса, и хлопчатник с треском покачнулся, слегка склоняясь в сторону реки. Дон Пабло перебросил индейцу свое лассо; тот привязал один конец к ветвям подрубленного дерева, а другой при помощи камня бросил дону Пабло. После этого снова раздались удары, через некоторое время дерево с треском упало и, направляемое в своем падении веревкой дона Пабло, уперлось вершиной в противоположный берег, образовав висячий мост между двумя скалами.

Хотя беглецы остались очень довольны успехом, переход на другой берег по этому мосту все же был крайне опасен. Ствол хлопчатника вовсе не был гладок, как доска, а течение реки, которая на страшной глубине с шумом разбивала свои волны о скалы, легко могло вызвать головокружение. Но отец с сыном перешли мост благополучно. Исидора же и Леона остались на месте, чтобы заняться приготовлением муки из корней юки.

Переправившись на другой берег и осмотревшись, дон Пабло был поражен разнообразием пальмовых деревьев в лесу, куда он вошел. Выбор этих различных пород можно было объяснить только тем, что это была плантация, разведенная некогда тем же добрым миссионером, который посадил и сад.

— Очевидно, — воскликнул дон Пабло, — этот святой человек — доминиканец, францисканец или иезуит — был знаток садоводства и занимался им со страстью! Успел он обратить соседних индейцев в христианство или нет — неизвестно. Но этот честный человек, очевидно, столько же заботился об их благосостоянии в этом мире, сколько и о спасении в мире ином, потому что не существует ни одного полезного дерева или вообще растения, которое бы он не посадил в этом уголке земли. Какие чудные пальмы, и, главное, какое разнообразие!

Слово «пальма», которым называются самые красивые деревья в мире, естественно, возбуждает любопытство тех, кто их никогда не видел. Дорого можно было бы дать за удовольствие взглянуть на эти великолепные колонны, увенчанные на вершинах громадными листьями.

Как вы думаете, сколько есть видов этих деревьев? Около дюжины? Вы знаете понаслышке саговую пальму, кокосовую, финиковую, капустную и думаете, что это почти все? Ну, тогда вы, вероятно, будете очень удивлены, если я скажу вам, что есть уже описание шестисот совершенно различных видов пальм! А так как они вообще растут в наименее исследованных странах, то весьма возможно, что существует еще больше видов пальм. Это тем вероятнее, что каждый сорт растет только на небольшом участке и даже в ближайших к нему местностях уже не встречается. Из этих же шестиста известных видов почти половина принадлежит Старому Свету, а остальные — Америке; причем наблюдается, что в Старом Свете пальмы встречаются главным образом на островах, между тем как в Америке, наоборот, на континенте. Деревья эти замечательны не только своей красотой: почти все они к тому же дают человеку или полезные вещества, или пищу; известны целые племена, которые живут почти исключительно плодами и соком некоторых пальм.

А так как естественные богатства страны могут сильно влиять на судьбы народов, то растения, известные своей полезностью, приобретают особую важность. Возьмем например, элаис. Эта пальма растет в Африке в местности, где раньше покупали негров; она приносит плод, из которого добывают пальмовое масло. Долго масло это шло только для приготовления мыла; но потом было открыто, что оно может заменять спермацет кашалота и даже воск для приготовления свечей. Вследствие этого спрос на этот продукт в Гвинее сильно возрос, и князья негритянских племен нашли более выгодным заставлять своих подчиненных добывать это масло, чем продавать их в рабство. Вследствие этого во многих местностях торговля людьми была прекращена. Пальмовое дерево, таким образом, оказало более сильное влияние на решение вопроса о торговле черными, чем все соединенные усилия филантропов и правительств цивилизованных стран.

Первая пальма, привлекшая внимание дона Пабло, была патава, из породы виноплодника (oenocarous). Многие виды его встречаются в Южной Америке, но ни один из них не может сравниться с патавой по красоте. Ствол ее возвышается ярдов на тридцать и имеет прекрасные перистые листья, у основания которых находятся торчащие вверх иглы длиной около трех футов. Эти иглы держатся только на молодых деревьях и придают им щетинистый, менее красивый вид. Но с течением времени они отпадают, и ствол дерева, прямой и гладкий, становится очень красивым. Иглы патавы применяются индейцами в качестве стрел. Плоды ее, овальной формы, величиной со сливу, темно-фиолетового цвета, растут огромными кистями; из них очень легко приготовляется прекрасный напиток. Для этого плоды опускают в большой сосуд с горячей водой. Через несколько минут она заменяется холодной, и плоды в ней растираются руками, чтобы отделить косточки. Полученный сок сливается и служит напитком, по вкусу напоминающим сливки и орехи.

Другая пальма называется ассаи и имеет плоды, похожие на терн. Из них также приготовляют напиток, густой, как сливки, красивого фиолетового цвета. Он очень распространен в поселениях португальцев, которые пьют его с хлебом из маниоковой муки, как мы пьем молоко или кофе.

Но не из-за плодов хотел дон Пабло срубить патаву; из прямых стволов этого прекрасного дерева можно было сделать отличные столбы для четырех углов дома и брусья для крыши. Гуапо принялся за дело и вскоре выполнил распоряжения дона Пабло, который между тем отыскивал какую-нибудь пальму меньшей толщины для бревен и стропил. Вскоре он заметил катингу, один из видов ассаи, плоды которой, как мы только что говорили, используются для приготовления напитков креолами. Ствол катинги гладок и тонок, хотя в вышину поднимается более чем на сорок футов; перистые листья ее немного напоминают листья патавы, но имеют ту особенность, что заключены в особого рода трубку, откуда потом выходят, образуя над ней корону. Трубка эта красного цвета и возвышается на несколько футов. Плоды ее образуют гроздья, которые растут у основания этой трубки и придают растению своеобразный вид. Другая особенность катинги, встречающаяся, впрочем, у многих пород, состоит в том, что корни ее находятся частью над землей и соединяются между собой на некоторой высоте над почвой, образуя конус, из которого выходит ствол дерева. Из плодов катинги, более мелких, чем плоды настоящей ассаи, также делают напиток, и некоторые даже предпочитают его напитку из патавы.

— Господин, — сказал индеец, указывая на отдаленную часть леса, — вон там растет буссу; она даст нам то, что нужно для крыши дома.

Вскоре индеец привел дона Пабло к коренастым, искривленным деревьям с кольчатыми стволами. Они резко отличались от всех сортов пальм, росших на этом участке. Стволы их возвышались не более чем на двенадцать футов. Но что за листья! Две или три дюжины длиной в тридцать футов каждый, при ширине в одиннадцать футов, они возвышались почти перпендикулярно над вершиной этой странной пальмы, которую Гуапо назвал буссу. Нескольких листьев этих пальм достаточно, чтобы покрыть дом, и индейцы так искусно делают это, что подобная крыша держится лет двадцать. Вот почему туземцы очень высоко ценят листья буссу, и жители тех местностей, где эта пальма не встречается, предпринимают далекие путешествия в своих челноках только ради того, чтобы раздобыть этих листьев. Кроме листьев, индейцы пользуются еще и темными цветочными обертками этого дерева; они шьют из них очень прочные мешочки, в которых держат краски для раскрашивания тела; делают и многие другие предметы. Мешочки могут служить и вместо шляпы, если их растянуть. Гуапо тотчас прикрыл себе голову одним из них.

Оставалось только найти еще какую-нибудь пальму, которая легко раскалывалась бы, чтобы сделать из нее доски для пола, планки и прочее. Для этого оказалась как нельзя более пригодной цасюба, из породы ириартеи, прекрасное дерево с гладким стволом, достигающим семидесяти пяти футов высоты: вершина его заканчивается такой же трубкой, как у катинги, но не красной, как у той, а темно-зеленой и более толстой, чем ствол, поддерживающий ее. Листья, выходящие из этой трубки, также перисты, но совершенно непохожи на листья катинги: они представляют пучок очень мелких, зазубренных на концах листочков, не правильно расположенных на общем стебельке. Но что делает цасюбу особенно замечательной, так это конус, образуемый ее воздушными корнями; он поднимается на сорок футов в высоту, причем между отдельными корнями, составляющими его, остаются промежутки, настолько большие, что можно пройти внутрь этой своеобразной пирамиды.

Представьте себе человека, стоящего среди колоннообразных корней под стволом дерева, листья которого развеваются на высоте восьмидесяти футов!

Есть много различных сортов пальм, которые относятся к одной породе — ириартеа. Большая часть из них дает овальные, желтые или красные, плоды, горькие и несъедобные. Но дерево всех этих видов очень драгоценно. Ствол цасюбы, которую нашел дон Пабло, снаружи бывает тверд, но внутри очень мягок и раскалывается легче, чем какое бы то ни было другое дерево.

Когда все нужные деревья были срублены, наши изгнанники связали их посредством особой породы лианы и сделали из них таким образом плот, на который положили листья буссу и множество плодов патавы и катинги. После этого Гуапо стал переправлять плот к противоположному берегу, а дон Пабло с сыном перешли по мосту и подоспели как раз вовремя, чтобы помочь Гуапо причалить к берегу.

На следующий день было заложено основание дома; несколько дней затем работали над возведением стен из бамбука, который в большом количестве рос в долине, потому что эта исполинская трава встречается преимущественно у подошвы Анд. Наконец покрыли дом листьями буссу, и он был вполне готов для вселения жильцов.

Мы говорили уже, что река, войдя в долину, расширялась так сильно, что образовала как бы озеро или по крайней мере пруд. Посередине ее течение еще было заметно, но у берегов вода почти не двигалась, и тут, среди ирисов и кувшинок, распускалась виктория-регия, этот несравненной красоты цветок.

Каждый вечер во время ужина наши изгнанники слышали шум со стороны озера, словно какой-то пловец там бросался в воду и плескался, но вместе с тем время от времени оттуда раздавались звуки, похожие на хрюканье испуганной свиньи. Конечно, это было животное, но какое? Быть может, аллигатор, подумали члены нашей маленькой колонии. Но, хотя аллигаторы вообще нередки в реках этих тропических стран, никто из беглецов не видел еще ни одного в своей реке. Днем никогда не раздавалось ни плескания, ни хрюканья, которые так интересовали Леона и его сестру; но с наступлением темноты все повторялось снова. Наконец, Леон обратил на эти звуки внимание Гуапо, и тот объяснил, что это тапир приходит по ночам купаться и лакомиться корнями ирисов и кувшинок, которые в изобилии растут на берегу.

Кто никогда не видел тапира, тому будет довольно трудно дать о нем ясное представление.

Это животное весьма своеобразно, и отчасти оно напоминает большого кабана, отчасти осла, но ниже ростом, чем последний, и уши его гораздо короче; хвост у него словно обрубленный, и покрыт редкой шерстью. Кожа черно-бурая, почти голая, нос выдается вперед за нижнюю челюсть, образуя маленький, в высшей степени подвижный хобот. Он имеет короткую, прямую гриву, которая спускается ему на лоб и доходит до самых глаз. На передних ногах у тапира по четыре пальца, а на задних только по три, а по толщине он похож на самого толстого осла.

Тапир — совершенно безвредное создание, которое не пользуется для защиты даже своими крепкими челюстями, хотя они вооружены сорока двумя зубами. Когда на него нападают, он пытается убежать, а если бегство не может спасти его от врага, то он дает себя убить, не вступая в бой. Живет он всегда совершенно один, редко можно его встретить в сопровождении самки. Самка имеет только по одному детенышу, о котором заботится с большой любовью, пока тот не подрастет настолько, что сможет жить самостоятельно.

Тапир считается заповедным, и говорят, что он занимает в Америке то же место, какое гиппопотам и носорог — в Старом Свете. Но он гораздо менее любит воду, чем гиппопотам, и хотя и может оставаться в воде по несколько минут и ищет себе пищу в реках, болотах и озерах, но все же гораздо большую часть времени он проводит на суше. Днем спит на куче опавших листьев в каком-нибудь сухом месте и выходит из этого логовища только вечером; но во время дождя часто показывается и днем. Подобно свиньям, он любит валяться в грязи, но никогда не входит в свое логовище, не выкупавшись в чистой воде и не смыв с себя всю грязь.

К несчастью для себя, тапир имеет дурную привычку выходить из своего логовища и возвращаться всегда по одной дороге; так что через несколько дней след его уже ясно виден всем, и тогда нет ничего легче, чем устроить ему западню. Гуапо скоро нашел след того, который приходил купаться к реке, и решил, долго не медля, поймать тапира. Подобно многим своим соотечественникам, он очень любил жесткое, неприятное на вкус мясо этого животного, которым люди с более развитым вкусом брезгуют. Кроме того, ему нужна была, не знаю уж для чего, шкура тапира; она так тверда, что из нее выделывают непробиваемые щиты, вследствие чего она высоко ценится у индейцев.

На следующее же утро, через час после восхода солнца Гуапо и Леон отправились на охоту. У них не было ни ружья, ни лука, ни стрел; Гуапо взял только заступ и нож. Леон удивился, к чему индеец взял заступ? Ведь тапир живет не в подземной норе. Они перешли мост, вошли в лес пальм и быстро нашли следы животного, которые ясно отпечатались на вязкой почве этих мест. Следы были совершенно свежи. Гуапо остановился и, взяв заступ, начал рыть землю между двумя толстыми пальмами на самой середине той дороги, по которой прошел тапир. Леон с помощью листа буссу относил в сторону землю, которую индеец выбрасывал из ямы. Работа продолжалась около часа. Когда яма оказалась достаточно глубокой, Гуапо насобирал мелких ветвей, положил их поперек ямы и сверху прикрыл травой и листьями с таким старанием и искусством, что даже лисица, как она ни хитра, не заподозрила бы ловушки. Теперь оставалось только разбудить тапира. Гуапо знал, что он не мог быть далеко: шагах в шестистах, а может, и ближе. Индеец велел Леону хранить полнейшее молчание, пока они не подойдут к тапиру. Со всеми предосторожностями, пробираясь больше ползком, чтобы не произвести шума, преодолели шагов пятьсот и очутились возле небольшого холмика, где почва была суха и усыпана опавшими листьями. Взобравшись на этот холм, Гуапо остановился, потом сделал несколько шагов и снова остановился; затем подозвал Леона и указал на густую чащу кустов, между листьями которых виднелась темная, совершенно неподвижная масса: это был спящий тапир. Гуапо направился к нему с одной стороны, Леон с другой. На некотором расстоянии от врага они встретились, и уже без всяких предосторожностей пошли прямо на него. Через минуту, когда охотники были в нескольких шагах от логовища, послышался треск ветвей, и они увидели тапира, бежавшего прочь с низко опущенной головой. Таким образом бегают иногда ослы. Тапир мчался своей обычной дорогой, рассчитывая спастись от врагов в реке. Гуапо и Леон следовали за ним, но быстро отстали и потеряли его из виду; когда же подошли к западне, то увидели тапира барахтающимся на дне.

— Попался! — воскликнул индеец и с ножом в руке прыгнул в яму. Бояться теперь было нечего, потому что, как Гуапо хорошо знал, это животное не кусается. Но в момент прыжка нога индейца зацепилась, тапир вскочил на него, как на ступеньку, и выбежал из ямы, оставив там Гуапо одного. Леон побежал вперед и стал поперек дороги в том месте, где она выходила к реке. Но тапир несся со всех ног, не обращая внимания ни на какие препятствия, и толкнул Леона так, что тот покатился по земле. Прежде чем охотники пришли в себя, раздался всплеск воды, означавший, что тапир уже в реке и недосягаем для них.

Леон и Гуапо были совсем разочарованы. Рассчитывая на свою опытность, Гуапо обещал молодому господину, что они поймают зверя, и вот теперь самолюбие его очень страдало. Но неудача лишь разожгла в нем желание добыть шкуру и мясо животного, и, проходя возле реки, Гуапо с угрозой и досадой в голосе прокричал, потрясая своим ножом:

— Ныряй, старый толстокожий, ныряй, сколько хочешь, а все же не убежишь от меня!

Неудачная охота на тапира побудила Гуапо сделать более надежное оружие. Он и раньше думал о том, чтобы сделать граватану, иначе — сарбакан, или духовое ружье для стрел. Он даже приготовил уже все необходимые материалы, которые раздобыл не без труда.

Прежде всего он нарезал ветвей одной из пород ириартей, но не той, о которой мы говорили раньше и из которой сделаны были доски для дома, а из небольшого пальмового деревца, ствол которого не бывает выше двадцати футов и не толще кулака; индейцы называют его «цасюба мира». Корни его, как и вообще у всех деревьев этой породы, образуют конус под землей, но всего в несколько дюймов высотой. Ветви, выбранные Гуапо, были различных размеров, — одна величиной с рукоятку граблей, а другая — не толще прогулочной трости. Обе внутри были пусты, — Гуапо вынул из них сердцевину, которая, как в нашей бузине, занимает все их внутреннее пространство.

Отмерив приблизительно одиннадцать футов в длину, Гуапо обрезал обе трубки и вложил тонкую в толстую; она вошла очень плотно. Эта двойная трубка предназначалась для того, чтобы инструмент стал как можно прямее — качество, самое важное в хорошем сарбакане; трубки взаимно выпрямляли одна другую. Потом индеец начал чистить свою трубку корнем древесного папоротника и, сделав ее гладкой, как черное дерево, прикрепил к одному узкому концу деревянный мундштук, а к другому — зуб альпаки в качестве прицельной мушки. Наконец, для украшения он обмотал трубку с одного конца до другого блестящей корой лианы — и сарбакан, это драгоценное оружие индейцев, был готов.

Оставалось сделать колчан и стрелы и приготовить яд, в который следовало обмакнуть наконечники стрел. Дело в том, что сарбакан умерщвляет не стрелой, а ядом, который та вводит в кровь жертве. Стрелы могут быть сделаны из тростника, камыша, из дерева многих пород, но лучшим материалом для них служат иглы патавы, о которых мы говорили выше.

Эти иглы часто достигают почти пяти футов в длину, они немного сплюснуты и совершенно черного цвета. Гуапо перерезал их приблизительно пополам, тонко заострил и на несколько дюймов ниже острия сделал зарубки, так, чтобы раненое животное, стараясь освободиться от стрелы, могло только сломать ее, а отравленный конец остался в ране.

Другой конец Гуапо обмотал шелковистыми нитями цейбы, которые закрепил волокном алоэ. Он прекрасно знал все подробности его приготовления, что было большой редкостью среди индейцев, где только пиачи, то есть жрецы, которые в то же время занимаются и медициной, владеют этим секретом. Есть племена, где никто не знает его, и, чтобы добыть яд для своих стрел, они отправляются далеко и платят за него очень дорого.

Этот знаменитый яд известен под разными названиями; наиболее распространены из них «кураре», «тикуна» и «вурали». Это одно из самых ядовитых веществ, когда-либо открытых человечеством. Если его впустить в кровь хотя бы простым уколом, то он действует так же ужасно, как и явский упас или боб святого Игнатия; но глотать его можно без вреда. И между тем как до сих пор не нашли средства, чтобы спасти от раны, нанесенной стрелой, которая смочена кураре, индейцы принимают этот яд внутрь, как одно из лучших желудочных средств.

Однажды Гуапо возвратился из леса с пучком тонких ветвей, покрытых мелкими, продолговатыми, заостренными на конце листьями бледно-зеленого цвета. Это была лиана кураре. Он очистил ветви от листьев, потом снял кору и заболон, положил на камень и мелко изрубил, так что превратил внутреннюю часть растения в желтоватое тесто; тесто это поместил в воронку, сделанную из листа банана и покрытую куском листа буссу. После этого налил холодной воды, и желтоватая жидкость начала стекать в подставленный под воронку горшок. Вода прошла через тесто, находившееся в воронке, и Гуапо поставил горшок на огонь, а когда жидкость сгустилась до известной степени, он прибавил в нее немного камеди, которую добыл из больших листьев киракагуеро. Кураре тотчас потерял свой желтоватый цвет и стал черным.

Яд был готов. Гуапо обмакнул в него несколько стрел и очень заботливо уложил в свой колчан, сделанный из стебля бамбука. Остаток яда он слил в маленькую тыквенную бутылку, подобную той, в которой держал известь для коки, и заткнул отверстие пробкой, сделанной из сердцевины пальмы.

Основываясь на свидетельствах миссионеров, многие долго считали, что пары кураре вредны и что вследствие этого индейцы поручали приготовление яда старухам племени, жизнь которых уже не имела цены и которые якобы умирали после такой смертоносной стряпни. Но все это вздор: индейцы, как мы уже сказали, в начале этой главы, спокойно глотают кураре, употребляя его как средство против желудочных заболеваний, и Гуапо во время приготовления яда также несколько раз пробовал его, чтобы по горечи жидкости узнать, был ли яд достаточно крепок.

Ядовитая масса, в которую индейцы Южной Америки обмакивают свои стрелы, не всегда приготовляется из мавакуры; некоторые употребляют корень, называемый curare de raiz; другие делают смесь из соков амбигуаски, табаку и красного перца, добавляя кору барбаско или саранго. Из всего этого наиболее действенным является амбигуаска. Но этот яд неудобен тем, что приготовление его очень сложно и трудно.

Едва Гуапо окончил свои приготовления, как в воздухе послышалось щебетание, смешанное с пронзительными криками. Вся семья оглянулась и увидела стаю больших птиц, которые вдруг опустились и уселись на вершине очень высокого дерева. Там они продолжали свой разговор, но уже не так шумно, и начали с замечательной легкостью перебегать с ветки на ветку, цепляясь когтями, причем часто принимали самые странные положения: то вниз головой, то брюшком вверх. Перья у них на всем теле были прекрасного синего цвета с металлическим оттенком, а клюв белый: в длину они были более фута и назывались арами, или попугаями макао.

Индеец, не говоря ни слова, взял свой сарбакан и стрелы и прокрался через чащу к дереву, на котором уселись ары. Несколько минут он не шевелился, потом вложил стрелу в сарбакан, поднес его к губам, вобрал в себя как можно больше воздуха и затем изо всех сил дунул. И в тот же миг один из аров уже пытался вытащить клювом стрелу, которая впилась ему в бок; но вытащил только обломок, острие осталось в ране. Минуты две спустя птица закачалась, потеряла равновесие, немного еще подержалась на ветке, уцепившись за нее крючковатыми когтями, и наконец упала на землю. Гуапо между тем пустил новую стрелу, поразившую вторую жертву, и таким образом продолжал до тех пор, пока на дереве не осталось ни одной птицы из всей стаи. Леон подбежал, чтобы помочь индейцу собрать добычу, и насчитал шестнадцать птиц, раненных то в ногу, то в крыло, то в шею. И все были уже мертвы; нескольких минут оказалось достаточно, чтобы убить их, — так быстро и сильно действует яд кураре.

Индейцы предпочитают сарбакан ружью во время охоты, и причина этого проста. При первом же выстреле из ружья все ары улетели бы. Да и очень трудно убить из ружья птиц, сидящих на высоком дереве, среди ветвей, которые их защищают. Между тем стрела, пущенная из сарбакана, беззвучно поднимается на высоту тридцати — сорока ярдов, и достаточно самой незначительной ранки, чтобы жертву настигла смерть. К тому же из этого оружия легче попасть в предмет, находящийся на известной высоте, стреляя хотя бы даже и в совершенно вертикальном направлении, и индеец с большей уверенностью стреляет в птицу, находящуюся на вершине дерева, чем в ту, которая сидит в кустах.

Так как можно без всякого вреда есть кураре, то тем более можно не опасаясь есть дичь, убитую стрелой, смоченной этим ядом. В Южной Америке находятся даже гурманы, которые предпочитают именно такую дичь и нередко велят домашнюю птицу умерщвлять с помощью кураре.

Когда индеец и Леон подходили с добычей к дверям дома, они увидели маленькую Леону, которая задыхаясь бежала со стороны озера.

— Мама, — кричала она, — я видела большую свинью!

— Где? — с беспокойством спросила мать, боясь, что ребенок принял за свинью какое-нибудь опасное животное.

— В пруду между цветами.

— Это тапир! — воскликнул Леон. — Наверняка это наш тапир!

Гуапо при слове «тапир» резко остановился, и целое облако прекрасных синих перьев качнулось над ним.

— Где он, сеньорита? — спросил индеец.

— Там, в озере, возле самого берега.

Быстро схватив сарбакан, индеец бросился к реке; Леон — за ним. Подбежав к берегу, они действительно увидели тапира, который наполовину высунулся из воды и зубами и хоботом вырывал корни ирисов. После недавнего приключения он, очевидно, чувствовал себя здесь в большей безопасности, чем где бы то ни было в другом месте. Гуапо подал Леону знак не шевелиться, а сам пополз по земле и вскоре скрылся. Мальчик, затаив дыхание, смотрел на тапира. Бедное животное паслось совершенно спокойно. Вдруг оно остановилось, сделало легкое движение; потом снова начало есть, хотя с меньшим аппетитом; наконец оцепенело, замерло, тут же закачалось и тяжело упало на дно реки, расплескав воду вокруг себя. Кураре оказал свое действие: тапир был мертв.

Гуапо торжествующе крикнул, тотчас влез в воду и вытащил тапира на берег, где собрались уже все и стали рассматривать это интересное животное. Индеец, дон Пабло и Леон перетащили добычу к дому. Там Гуапо тотчас осторожно снял с животного шкуру и спрятал ее, чтобы впоследствии сделать из нее хорошие подошвы к сапогам и некоторые другие нужные вещи; а кусок мяса зажарил к ужину. Но все предпочли мясо ар; приправленное луком и красным перцем, оно оказалось превосходным; весь же кусок мяса тапира остался Гуапо.

Бамбуковый и пальмовый дом, вполне законченный, был наконец меблирован благодаря трудам дона Пабло и Гуапо, которые долго сидели по вечерам над работой, чтобы изготовить самое необходимое из мебели и домашней утвари.

Но откуда же, спросит читатель, брали они свечи или масло для освещения?

Я сразу объясню это. Одной из самых больших и прекрасных пальм, существующих в мире, является восковое дерево, которое особенно часто встречается у подножия Анд. Воск, получаемый из него, вытекает из ствола и горит так же хорошо, как и тот, что делают пчелы; стоит только собрать его — и свеча готова. Миссионеры применяют его в большом количестве для изготовления прекрасных свечей, которые горят во время богослужений. Кроме того, в Южной Америке существует еще одна пальма, дающая воск, — это карнауба (copernicia cerifera); воск ее в изобилии находится на нижней стороне листьев; он белого цвета, чист, без малейшей примеси смолы. Но если бы наши изгнанники и не отыскали эти две пальмы, все равно могли бы спокойно работать по ночам: из плодов патавы можно добыть масло, которое не имеет никакого запаха, прекрасно горит и используется для освещения.

Но освещение — это еще не все; человеку нужно и многое другое. Поблизости не было ни каменной соли, ни озера с соленой водой, в лесу не водилось ни коров, ни коз, ни ослиц; зная это, вероятно, можно подумать, что колонисты не имели ни соли, ни молока. Напрасно: почти возле их дома росло так называемое молочное дерево или дерево-корова. Прямой ствол его поднимался на большую высоту и был украшен широкими продолговатыми и заостренными на конце листьями. Плоды его, величиной с персик, съедобны. Дерево очень ценится своей прочностью и твердостью. Но известность оно приобрело благодаря своему соку. Сок этот не что иное, как густое молоко, очень приятное на вкус, столь же питательное, как и молоко коровы; а многие находят, что сок этот даже лучше. Добывается он очень легко: стоит сделать надрез в коре дерева и подставить сосуд; сок потечет обильно, особенно если надрез сделать утром, в час восхода солнца. Это же можно сказать и о клене, дающем сахарный сок, и о многих других деревьях и растениях. Некоторые пьют сок молочного дерева в чистом виде, другие находят его слишком густым и добавляют в него немного воды. С чаем или кофе это молоко превосходно. Если его оставить на некоторое время в открытом сосуде, то на поверхности появляется густой слой, который туземцы называют сыром и с удовольствием едят. Другое свойство этого молока состоит в том, что оно без всяких приготовлений может быть использовано и в качестве клея; его можно применять и для склеивания деревянных поверхностей: поэтому оно оказалось как нельзя кстати, когда дон Пабло делал мебель.

Остается еще рассказать, где колонисты брали соль; потому что как ни полезно оказалось для них молочное дерево, соль была еще необходимее. Вы, читатель, видя вокруг себя соль в таком избытке, что она ценится не дороже песка, не можете себе и представить, какую нужду испытывают в ней люди, попавшие в условия, в которых оказались наши изгнанники. Дикие животные иногда преодолевают очень большие расстояния, отыскивая соляные озера, которых в американских пустынях встречается много. Наши же колонисты готовы были отдать все, что имели, за небольшое количество соли: и сахар, и кофе, и бананы, и даже кассаву, из которой делали хлеб. Они всюду искали соль. В окрестностях рос стручковый перец; и семья густо посыпала им всякое блюдо, которое приготовлялось, но это не могло заменить соль. Тут-то и пригодились познания Гуапо. Индеец знал. что соль можно добыть из плодов особого рода пальмы, известной ему. Видя, что семья дона Пабло сильно страдает и может даже заболеть от недостатка соли, он встал очень рано и переправился на другой берег реки. Там, в болотистой местности, погружая корни в воду, росла особая маленькая пальма, высотой в двадцать — двадцать пять футов. Вершина ее поднималась над короной перистых листьев и оканчивалась острием. Это была так называемая хара. Плоды ее, овальной формы, слегка сплюснутые, величиной с персик, желтоватого цвета, висели большими кистями немного ниже листьев. Гуапо быстро влез на дерево, потому что ствол хары гладок и лазить по нему легко; набрав полный мешок плодов, он возвратился домой.

Все удивились, к чему эти нестерпимо горькие плоды? Но индеец, ничего не объясняя, развел большой огонь, положив туда эти горькие плоды, и когда они совершенно сгорели, то оказалось, что оставшийся от них пепел, белый как мука, имеет вкус соли; соль эта не была так хороша, как та, которую употребляем мы, но для кухни была вполне пригодной и удовлетворяла потребности семьи.

Приблизительно в это время произошел случай, который мог иметь роковые последствия для одного из членов нашей маленькой колонии. День был невероятно жаркий, а вода так соблазнительно свежа, что Леон не устоял перед желанием искупаться и, раздевшись, с восторгом бросился в реку. Остальные в это время были заняты каждый своим делом. У берега было не очень глубоко; но чуть дальше нельзя уже было идти, и Леон был этому рад, решив поупражняться в плавании и с завистью думая о том, как хорошо плавает Гуапо. К тому же и дон Пабло не только не запрещал, но, напротив, даже советовал сыну учиться плавать получше. Заметим мимоходом, что всем родителям следовало бы заботиться, чтобы их дети умели плавать, потому что плаванье является не только прекрасным спортом; сколько людей гибнет из-за того, что не умеют плавать!

Итак, Леон добрался до середины озера и с наслаждением резвился в его прозрачной воде, как вдруг почувствовал острую боль, которая, казалась, была вызвана укусом какого-то существа. В течение минуты боль эта повторилась несколько раз и была так сильна, что Леон не выдержал и закричал. Родители его, услышав крик, подумали, что он тонет или его преследует крокодил; в сильном испуге бросились все к реке и тут увидели, что мальчик плывет изо всех сил, стараясь добраться до берега, но никто не гонится за ним.

В один голос стали спрашивать его, что с ним; но он мог только ответить:

— Что-то кусает!

И действительно, вода вокруг него окрасилась кровью. Мать, заметив это, в ужасе закричала:

— Спасите его, спасите!

Дон Пабло и Гуапо бросились в воду и на руках понесли мальчика к берегу. Кровь сочилась из десяти или двенадцати ранок. И тут увидели и тех, кто кусал мальчика: стая маленьких рыбок, пепельно-серого цвета на спине и оранжевого на брюшке и плавниках, преследовала свою добычу с открытыми ртами и, видя, что она ускользнула, принялась кусать ноги спасителей. Но к счастью, мужчины уже были недалеко от берега, и им достаточно было нескольких усилий, чтобы оказаться в безопасности.

— Это рыба-людоед, — сказал с гневом Гуапо. — Но будьте уверены, молодой господин, я скоро отомщу за вас!

Леона перенесли в дом, и только тогда можно было судить о том, насколько серьезны его раны. Во многих местах кожа была совершенно содрана, и если бы рыбы напали на него подальше от берега, то, по всей вероятности, спасти его оказалось бы очень трудно, а то и невозможно, вследствие громадного количества этих рыбок, которые собрались вокруг него в несколько минут. Случалось не раз, что люди, застигнутые ими посередине широкой реки, изнемогали от тысячи ран, которыми были мгновенно покрыты, и гибли прежде, чем успевали доплыть до берега. Эти свирепые маленькие карибы или карибиты, как их называют, — потому что слово «кариб» значит людоед, — скрываются на дне реки, так что нельзя и подозревать об их существовании. Но как только одна из них заметит добычу, она бросается на нее; и стоит лишь капле крови пролиться из раны, как вся стая поднимается вверх, к добыче, и тогда горе несчастному, в которого впиваются острые треугольные зубы.

Раны Леона, хоть были и очень мучительны, но не представляли другой опасности, кроме той, которую влечет потеря крови. Но Гуапо, человек бывалый, помог и в этом случае. На одной из мимоз, росших возле дома, находились темного цвета гнезда; они принадлежали муравьям formica spinicollis и были сделаны из пуха, собранного на деревце из породы черноустников (melastomes); эти гнезда-то и служат прекрасным средством останавливать кровь. Гуапо знал наверняка, а дон Пабло только слышал, что индейцы используют гнезда с подобной целью; но он слышал о них как об yesca de hormigas, что значит «муравьиный трут». Его уверяли даже, что гнезда зеленых муравьев действуют лучше, чем гнезда муравьев кайенских, которые завозят в Европу, где они очень ценятся. Гуапо принес этого особенного трута, и Леону понадобилось только немного терпения, чтобы совершенно выздороветь.

В тот же вечер другой случай показал нашим друзьям, что озеро заключает в себе еще одну опасность. После ужина семья сидела возле дома, отдыхая в вечерней прохладе. Мула отпустили и он побрел к реке напиться. Спокойно вошел он в воду по брюхо; и вдруг сразу весь исчез в воде; вынырнул, отчаянно пытаясь выбраться на берег. Он сильно фыркал, ноздри его раздулись, глаза будто вылезали из орбит. Наконец ему удалось добраться до берега, но тут он закачался и упал на песок в страшных судорогах. Никто не понимал, что с ним произошло; но Гуапо заметил под животом у мула какое-то существо наподобие водяной змеи, зеленовато-желтого цвета, длиной в четыре-пять футов. Это, как потом выяснилось, был большой электрический угорь, так называемый гимнот или тембладор. Теперь все было понятно: гимнот оказался под брюхом мула и прижался к нему всем своим телом, поэтому электрический удар был очень силен. Мул вскоре оправился от шока, но после этого случая его невозможно было заставить войти в реку; ни ласками, ни кнутом нельзя было даже подогнать его к берегу, — так сильно он испугался.

Тут Гуапо невольно подумал, как сам подвергался опасности, и не раз, переплывая реку; эта мысль побудила его поскорее выполнить обещание, данное Леону: отомстить карибам. Гуапо отправился в лес и вскоре возвратился с кореньями двух растений, которые мелко изрубил и выжал из них сок. Этот сок известен как яд барбаско; индейцы Южной Америки применяют его для ловли рыбы. Гуапо знал, что достаточное количество такого яда истребит всех гимнотов и карибов в реке. Он поднялся немного вверх по течению, и там бросил яд. Вода постепенно приняла беловатый оттенок. Не успел барбаско опуститься на дно, а на поверхности уже появилась мертвая рыба, сначала мелкая, потом покрупнее, особенно много гимнотов; наконец, к великой радости Леона, всплыло и несколько карибов с их золотистыми брюшками и бронзового цвета жабрами. Но Гуапо намеревался не только отомстить; он находил, что блюдо из рыбы должно доставить удовольствие его господам; и поскольку они с доном Пабло раньше изготовили сеть для рыбной ловли, то теперь он и воспользовался случаем, чтобы наловить полную корзину, выбрав ту рыбу, что была повкуснее. Более всего набрал он карибов, потому что эти маленькие чудовища по вкусу и нежности своего мяса являются одними из лучших рыб, встречающихся в реках Южной Америки.

Леон мог теперь хорошо рассмотреть гимнотов: мертвые они уже не производили электрических разрядов. Таким образом, озеро очистилось от всей вредной рыбы, которой кишело раньше, и можно было без опасения плавать в нем. А Леон, с аппетитом ужиная карибами, смеялся вместе с Гуапо над своим несчастьем и над не проходящими страхами мула.

Мы уже сказали, что дом колонистов был построен и даже неплохо меблирован. Действительно, если бы вы вошли в это жилище, то увидели бы здесь ящики, сделанные из пальмовых листьев, мешочки из цветочных бутонов буссу, наполненные шелковистыми волокнами цеибы; волокна эти предназначались для пряжи, из которой потом можно было сделать белье и одежду. Вы нашли бы здесь корзины всевозможных форм и величины, сделанные из кожицы листьев пальмы иу, которая не имеет ствола, а только листья; они выходят прямо из земли и имеют от трех до трех с половиной ярдов длины. Вы могли бы здесь увидеть стул, сделанный из бамбука и пальмы, большой, прекрасный стол, покрытый скатертью — не льняной, конечно, но из прекрасных, шелковистых листьев банана; на столе — блюда, чашки, тарелки, бутылки, — словом, вся посуда, сделанная из особого рода тыквы, называемой crescentia cujete; вы бы увидели здесь, кроме того, вазы в форме лодки, которые были не что иное, как цветочные обертки большой пальмы, называемой инага. Пальма эта поднимается на двадцать пять — тридцать ярдов в вышину, а перистые листья ее имеют до пятнадцати ярдов в длину. Ее цветочные обертки так велики, что индейские женщины делают из них колыбели, в которые кладут своих детей, а дерево ее так твердо, что охотники выдалбливают из него котлы, которые можно подвешивать над огнем, наполнив предварительно водой. Кроме того, в доме были разного рода инструменты: в одном углу стоял валик, густо усеянный иглами, — он служил теркой, чтобы растирать в порошок юку, из которой делали маниок; терка была превосходна и совершенно естественна, потому что это было не что иное, как кусок надземного корня цасюбы, о которой мы говорили выше. Возле нее лежала тапити — сумка конической формы, сотканная из пальмовых волокон; к нижнему концу ее была приделана дугообразная ручка, сквозь которую продевалась палка. Эта сумка служила для выжимания сока из натертого маниока, а также для приготовления из него кассавы. Для этого тапити вешают на плотно вбитый в стене гвоздь и нажимают один конец палки, служащий рычагом, до тех пор, пока не выжмут всего сока из муки. После этого ее ставят в печь и, когда она совершенно высохнет, из нее пекут хлеб. Это единственный хлеб, употребляемый в Южной Америке. Мы говорили уже, что осадок на дне сосуда, в который стекает сок из маниока, и есть вещество, известное под названием тапиока.

Есть два сорта юки: сладкая и горькая. Одну можно употреблять в пищу в сыром виде без малейшей опасности; другая — причинила бы в этом случае немедленную смерть, так как сок ее представляет один из сильнейших ядов во всем растительном царстве. Вот почему во время приготовления кассавы необходимо внимательно следить за тем, чтобы дети или животные не попробовали смертоносной жидкости, вытекающей из тапити.

Среди всей мебели в доме вы не увидели бы кроватей. Да и вообще во всей Южной Америке едва ли даже известен этот род мебели, столь необходимый у нас. В этих знойных странах спать на кровати было бы крайне неприятно, потому что всякие насекомые и гады не дали бы ни на минуту покоя. Поэтому кровати и матрацы заменяются гамаками; в доме дона Пабло их было пять. Гуапо сплел их из наружной кожицы листьев прекрасной пальмы, называемой тукум, и развесил одни внутри, а другие снаружи перед фасадом дома, крыша которого выдавалась вперед, образуя как бы веранду, на которой семья собиралась по вечерам отдохнуть и насладиться прохладой.

Когда все, необходимое для удобства в доме, было сделано, дон Пабло обратил внимание на то, ради чего он и решил остановиться в этих местах. Он уже исследовал хинные деревья и нашел, что они принадлежат к одной из лучших пород, именно к той, кора которой впоследствии стала славиться под названием каскарильи Куско.

Есть двадцать или тридцать пород деревьев, кору которых снимают и продают в качестве хины. Среди них бывают, понятно, и такие, которые представляют собой хину; но часто между ними проскальзывают и примеси, не имеющие ценности, — к сожалению, подобные явления встречаются в торговле и другими продуктами, вследствие недостаточно развитой честности торговцев.

Порода деревьев, покрывавшая холмы по соседству с домом дона Пабло, очень близко подходила к chinchona condaminea, которая растет в окрестностях города Локсы и дает наилучшую кору. Деревья эти достигают двадцати ярдов в высоту; листья их красноваты и с сильным блеском, вследствие чего их легко заметить среди других деревьев; это значительно облегчает работу каскарильеров (искателей хинной коры), работу, гораздо более тяжелую, чем можно подумать. Действительно, хинные деревья не растут вместе в большом количестве; напротив, они обыкновенно бывают рассеяны среди других совершенно чуждых пород, а часто встречаются даже поодиночке. Впрочем, замечание это относится ко всем породам деревьев, составляющих монтанью. Между тем как леса Северной Америки состоят всегда исключительно из одной, самое большее — двух пород, в Южной Америке лес обыкновенно представляет собой бесконечное разнообразие; за исключением mauritia flexuosa, которая образует пальмовые рощи, занимающие огромные пространства, все остальные породы беспорядочно перемешиваются, что делает их промысел очень трудным и до сих пор мешает устройству лесопилен, потому что завод не нашел бы в одном месте достаточно леса нужной породы.

Но дон Пабло был счастлив: не только качество хинных деревьев, росших возле его дома, было прекрасно, но и количество их было относительно очень велико. Они занимали более двух акров — это было настоящее сокровище. Если он сможет собрать хотя бы сто тысяч фунтов коры и сплавить ее к устью Амазонки, то получит за нее не менее десяти тысяч фунтов стерлингов. Ободренный этой мыслью, он решил немедленно приняться за работу, не задумываясь над тем, сколько времени она займет.

Когда все приготовления к добыванию хинной коры были сделаны, дон Пабло и вся его семья весело отправились к тому месту, где росли эти деревья. «Манча» — так называется участок земли, где встречается большое количество хинных деревьев. Он был недалеко, поэтому мула и лошадь колонисты оставили в конюшне, дав плодов мурумуру, пальмы особой породы. Все животные очень любят эти плоды; свиньи и дикие кабаны отыскивают их зерна даже в лошадином и коровьем помете. Черные коршуны, когда голодны, и те не брезгуют этими мясистыми плодами.

Наши каскарильеры отправились в путь на рассвете. Это лучшее время в знойных странах; в утренние и вечерние часы здесь можно работать без усталости. Дорога, по которой колонисты должны были идти, тянулась вдоль берега реки и привела их к деревьям с белыми стволами и серебристыми листьями. Прямым тонким стволом и расположением своих ветвей эти деревья напоминали пальмы, хотя и не принадлежали к их породе. Это была амбамба, как определил дон Пабло.

— Я нисколько не удивился бы, — сказал он, — если бы увидел одно животное, которое живет на ветвях этих деревьев; ведь их листья составляют основную пищу этого животного.

— А, это проворный Петрушка, ты о нем говоришь? — спросил Леон, потому что ему приходилось читать об этом животном много рассказов в сочинениях Бюффона.

— Да, — ответил дон Пабло. — Некоторые называют его проворным в насмешку, так как он необычайно ленив и медлителен в своих движениях. Англичане так и называют его тихоходом или ай (bradypus). Существует два или три вида этих животных; французские ученые, по своему обыкновению, подразделяли их на отдельные породы; но все они сходны в повадках и нраве и являются одной породой.

— Но, — воскликнул Леон, — я читал у Бюффона, что ленивец самое несчастное из всех созданий; что он едва ли в состоянии перейти с дерева на дерево и всю жизнь проводит на одном. А когда объест все листья, то, чтобы не слезать с него, просто падает на землю, а там на преодоление расстояния в пару ярдов ему нужно не меньше часа времени. Правда ли все это?

— Нет, дитя мое, это ложь, чистейшая ложь! Конечно, ай не может быстро двигаться по земле. Но он, подобно орангутангу и многим другим лазающим породам обезьян, и не создан для того, чтобы жить на земле. Его строение достаточно ясно указывает на то, что природа предназначила его для жизни на деревьях, где он движется достаточно быстро, чтобы добывать себе пищу и удовлетворять все свои нужды. Он чувствует себя прекрасно на ветвях, или, вернее, под ветвями, потому что в противоположность обезьянам и белкам, животное это поднимается и спускается спиной вниз; это для него удобнее, потому что пальцы его снабжены загнутыми и настолько длинными когтями, что он может охватить самую толстую ветвь. В этом положении благодаря своей очень длинной шее с девятью позвонками — единственное явление у млекопитающих — он легко достает листья, растущие над головой. В этом же положении он и спит. Что касается рассказов о том, будто он всю жизнь проводит на одном дереве и падает с него, чтобы не трудиться слезать, то это все басни, которые Бюффон принял и повторил вслед за другими. Правда, ай никогда не спускается на землю, если может обойтись без этого; но с дерева на дерево он перебирается очень легко. А если ветви слишком удалены одна от другой, он пользуется порывами ветра, которые приближают их к нему настолько, что он может схватиться за них и перебраться куда ему надо. Так как он никогда не пьет и может обходиться только листьями цекронии, то он и живет на одном и том же дереве до тех пор, пока на нем хватает листьев. Посмотрите — многие из этих деревьев обнажены, а никто другой не мог сделать этого, только ай.

— Ай, — повторил жалобный голос.

— Я так и знал! — воскликнул дон Пабло, засмеявшись от того, какое удивление этот голос вызвал у наших колонистов. — Это он и есть; слышите, сам себя назвал. Вон он, посмотрите!

Взглянув туда, куда показывал дон Пабло, все увидели животное величиной с кошку, с длинной, грубой шерстью цвета сухой травы; на спине его было черное пятно с оранжевой каймой вокруг. Хвоста не было, а маленькая круглая голова столько же походила на голову человека, как и голова большей части обезьян.

— А вот и другой! — воскликнул Леон, показывая на вершину дерева, где действительно сидел другой ай, немного отличавшийся от первого. Вероятно, это была самка. Эти животные обычно встречаются парами, редко увидишь одно без другого. Эта бедная пара поняла, что их заметили, и стала издавать свои жалобные крики, такие неприятные для слуха, что кое-кто думает, будто природа дала им эти крики для самозащиты.

Дон Пабло собирался пройти мимо; но Гуапо пожелал добыть хоть одного из ленивцев на обед и упросил господина подождать несколько минут. Дерево, на котором сидели животные, было не толстым, и Гуапо быстро срубил его, — вместе с амбамбой упали, конечно, и аи. Гуапо приблизился к ним, но не без предосторожностей, потому что знал: животные будут защищаться, хотя Бюффон и уверяет, что они позволяют взять себя, не оказывая ни малейшего сопротивления. Оба ая легли на спину и быстро махали в воздухе своими лапами, отражая таким образом удары своего противника, которому они, наверно, исцарапали бы руки, если бы он приблизился. Но Гуапо был очень осторожен; срезав две ветви дерева, он положил их на грудь каждого животного. Несчастные аи тотчас ухватились за ветви и так сильно сжали их лапами, что невозможно было их вырвать у них. Тогда индеец, отдав топор Леону, сам взял эти палки и понес вместе с аями, которых оставил пока в живых.

Каскарильеры отправились дальше и через несколько минут вышли на маленькую полянку, ярдов в сорок шириной. Гуапо бросил ветви с аями на землю и пошел дальше как ни в чем не бывало.

— Разве ты хочешь их оставить здесь? — с удивлением спросил Леон.

— Нет, — усмехнулся Гуапо. — Не бойтесь, молодой господин: на обратном пути мы найдем их. Если бы я понес их в лес, они могли бы взобраться на дерево, пока мы будем заняты делом. А тогда — прощай. Между тем как теперь им понадобится не менее шести часов, чтобы добраться до леса и спрятаться в его ветвях.

Дон Пабло засмеялся и, прежде чем покинуть лужайку, показал Леону огромные бугры земли, воздвигнутые термитами, или белыми муравьями. Было рано и довольно свежо, термиты еще не выходили из своих жилищ. Осмотрев эти гигантские муравейники, возвышавшиеся подобно солдатским палаткам на опушке леса, наши путешественники снова разошлись и вскоре были возле хинных деревьев.

Первый удар топором сделал Гуапо. Это было началом работы, которая могла длиться долгие годы, и началом обогащения тех, которые брались за нее. Как только дерево упало, индеец принялся за другое, стараясь рубить возможно ближе к корню, а дон Пабло занялся срубленным. Вооружившись острым ножом, он сделал несколько надрезов вокруг дерева, на некотором расстоянии один от другого, а потом пересек их под прямым углом одним продольным разрезом. То же сделал он и на ветвях. Так он обрабатывал деревья, которые срубал Гуапо. Дня через три или четыре надо было снять кору со ствола и ветвей и разложить на солнце, чтобы она высохла, после чего ее следовало перетащить в сарай, который для этого, собственно, и был построен возле дома.

Работа шла быстро и весело. Донна Исидора, сидя на срубленном дереве, с интересом смотрела, как искусно трудятся муж и индеец. Будущее представлялось улыбающимся, в настоящем тоже не предвиделось ни тревоги, ни особенных затруднений. Леона уселась возле Гуапо, который, быстро действуя своим топором, рассказывал ей занимательные истории.

Леону нечего было делать в этот первый день. Он мог быть полезен только тогда, когда станут снимать кору с деревьев. Тогда он сможет помочь переносить ее на солнце или водить мула, который будет перевозить ее в сарай. Но поскольку Леон был мальчик очень живой и не мог ни минуты оставаться без дела, то он решил возвратиться на лужайку и взглянуть, что поделывают тихоходы. Он не мог представить себе, как эти четвероногие животные, побуждаемые чувством самосохранения, не могут быстро пробежать какие-нибудь тридцать ярдов, которые отделяют их от безопасного убежища.

Приближаясь к месту, где были оставлены ленивцы, мальчик услышал их жалобные крики, — следовательно, они действительно не ушли далеко. Но крики становились все сильнее и, казалось, выражали страдание. Когда Гуапо бросил их, они молчали; почему же теперь так жалобно кричат? Не напал ли на них какой-нибудь зверь? Вскоре Леон заметил бедных животных; возле них не было никого. Но вместо той неподвижности, какую они обнаруживали с тех пор, как уцепились за ветви, которые индеец протянул им, теперь несчастные создания кружились на одном месте испытывая, по-видимому, ужаснейшие мучения.

«Это, верно, змея», — прежде всего подумал Леон, не зная, как иначе объяснить страдания тихоходов, поскольку не видел никого возле них.

Желая убедиться в справедливости своей догадки, он направился к животным, приняв все предосторожности и продвигаясь вдоль опушки леса. Наконец он подошел к ним довольно близко, но к его большому удивлению крики животных постепенно стихли, и бедные тихоходы умерли. А между тем, никакой змеи нигде поблизости не было видно. Тогда у мальчика мелькнула новая мысль: вероятно, несчастные создания были голодны, когда индеец захватил их, и теперь съели какое-нибудь растение, которое случайно оказалось ядовитым. Он подошел ближе к трупам и, когда был от них в нескольких шагах, ему показалось, что трава движется вокруг них и что они сами покрыты какой-то движущейся сетью.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Леон, поняв, наконец, в чем дело. — Это белые муравьи!

Земля была буквально покрыта муравьями, и тела бедных тихоходов скоро исчезли под массой этих ужасных насекомых, которые с жадностью отрывали кусочки мяса и уносили в свои темные убежища. Леон с дрожью наблюдал это отвратительное зрелище. Он слышал раньше, что термитам достаточно нескольких минут, чтобы растерзать в клочки и утащить в свои норы труп любого из самых больших животных. Теперь, поскольку представлялся случай, он решил убедиться в этом. Но, страшась этого ужасного врага, он влез на дерево, горизонтальные ветви которого позволили удобно разместиться на нем и видеть все, что происходило. Прежде всего бросился в глаза удивительный порядок, с каким действовали муравьи; правильными колоннами выходили они из своих нор, захватывали куски трупа и такими же правильными колоннами возвращались домой, откуда на смену им непрерывно двигались новые ряды. Они, в свою очередь, направлялись к трупам тихоходов и заменяли тех, которые удалялись, нагруженные добычей. Кто тащил кусочек мяса, кто кусочек кожи, покрытой шерстью, и значительно больший по величине, чем любой из термитов.

Беспрерывное движение муравьев начало уже вызывать головокружение у нашего наблюдателя, как вдруг внимание его отвлек от них легкий шум, донесшийся из леса. Ветви чащи раздвинулись, и показалась морда какого-то существа с парой маленьких блестящих черных глаз и короткими ушами. Постепенно из кустов высунулось и все туловище животного. Величиной оно было с большую ньюфаундлендскую собаку, хотя по форме тела не походило на нее. Темно-бурая шерсть у него была длинна и очень груба, от груди к спине шла широкая черная полоса с белой каймой; большой хвост был приподнят и загибался к спине. Но самой странной частью этого животного была, конечно, морда, которую Леон увидел прежде всего. В сравнении с ней морда борзой собаки показалась бы курносой; морда этого животного была вдвое длиннее и вполовину тоньше, а оканчивалась маленьким совершенно беззубым ртом в пару дюймов шириной. Ноги животного также имели свою странность: задние были широки и сильны, но казались короче передних, видно, это объяснялось тем, что животное во время ходьбы касалось земли всей ступней, подобно медведю и некоторым другим млекопитающим, которых называют стопоходящими. Передние ноги были устроены совершенно иначе: четыре когтя каждой из них не были вытянуты вперед, как у собаки или кошки, а загибались внутрь, поэтому животное, чтобы не ступать на них, ставило эти ноги боком, и ходило точно на обрубках, неуклюже и медленно. Когти его, вероятно, служили только для того, чтобы рыть землю; в таких случаях они разгибались и принимали положение зубьев на граблях.

Леон никогда еще не встречал это странное животное, но читал описание и много раз видел его изображение; поэтому он тотчас догадался, что это был тамандоа, или большой муравьед. Одного только не мог он понять: что бы означал этот горб, который был заметен на спине животного и которого он никогда не видел на рисунках? К тому же большой поднятый хвост муравьеда мешал хорошо рассмотреть его. Но вот животное повернуло голову и слегка ткнулось мордой в этот горб; тот упал на землю, и тут Леон увидел, что это был детеныш муравьеда, совершенно походивший на свою мать.

Маленькое животное было сброшено как раз возле жилища термитов. Освободившись от детеныша, муравьед направился к одной из пирамид, встал на задние ноги, а передними оперся в коническую стенку, и с величайшим вниманием рассматривал ее во всех подробностях, словно стараясь найти в ней какой-нибудь недостаток, который дал бы ему основания начать разрушение. Эти огромные конусы, построенные из земли и скрепленные цементом из песка, так прочны, что нужен лом и кирка, чтобы пробить их. Но когти муравьеда столь же крепки, как лом, и наш тамандоа не задумался бы тотчас приняться за дело и скоро прорыл бы отверстие в крепости термитов, если бы, оглянувшись вокруг, не заметил, что все белые муравьи были снаружи. Тогда, переменив свой прежний план, самка направилась к тому месту, где оставила своего детеныша, и, подталкивая его мордой, привела к краю тропинки, проложенной термитами. Здесь она легла, распластавшись на земле таким образом, что морда ее касалась движущейся цепи муравьев, затем вытянула свой язык, походивший на громадного червяка и покрытый очень липкой слюной, и тотчас быстро втянула его обратно, но уже сплошь покрытый муравьями. Маленький тамандоа улегся возле матери, в точности подражая всем ее приемам. Не прошло и секунды, как огромный язык почти в фут длиной и толщиной с гусиное перо вытянулся снова, захватив новую массу насекомых и опять скрылся; так продолжал муравьед свои быстрые движения, повторяя их через секунду. Время от времени мать останавливалась, чтобы руководить своим детенышем в этой охоте, которая очень забавляла Леона. Но, к несчастью, внезапное появление нового существа положило конец этому роскошному пиршеству. Появившееся животное походило на большую кошку; желтая шерсть его была гладкой; туловище оно имело длинное, голову округленную, с большими усами и блестящими глазами, которые сверкали в темноте; хвост его был очень длинный. Леон несколько раз видел это животное: индейцы часто водили его по улицам Куско. Это была пума или безгривый лев Америки. Те, которых водили индейцы, были уже приручены; но мальчик слышал, что в диком состоянии пума свирепа и опасна. И действительно, в некоторых местностях она такова и есть, но в других — это почти робкое животное, которое убегает, завидя человека. Впрочем, во время охоты, когда ее преследуют, она оказывает отчаянное сопротивление, и не раз и охотники, и собаки в таких случаях платили жизнью.

Леон нисколько не боялся тамандоа; он знал, что будь это животное даже кровожадно, ему нечего было опасаться, так как оно не могло лазить по деревьям, хотя, впрочем, в Южной Америке существует два вида муравьедов, более мелких по величине, которые обладают и такой способностью. Но при виде желтого туловища пумы чувства Леона изменились. Пума легко взбирается на вершину дерева по самому гладкому стволу, и если бы ей вздумалось напасть на него, то нечего было бы и думать о спасении. Первой мыслью мальчика было быстро спуститься и со всех ног бежать к хинной роще. Но пума шла как раз по тому направлению, которого ему надо было бы держаться при бегстве. Дерево, на котором Леон сидел, стояло уединенно посреди лужайки, и он не смог бы добежать до леса незаметно для пумы, которая в несколько прыжков догнала бы его. Оставалось одно: сидеть притаившись на месте, где он был, быть может, пума в таком случае и не заметит его. Это был по крайней мере единственный шанс спастись.

Но нет сомнения, что ему не удалось бы укрыться от врага в ветвях дерева, если бы пума, выйдя на поляну, не заметила на ней муравьедов. При виде добычи она остановилась, потом вытянулась на земле и лежала неподвижно, как кошка, собирающаяся броситься на мышь, которую подстерегает. Как раз в эту минуту мать обернулась, чтобы сделать какое-то внушение детенышу. Увидев пуму, она тотчас вскочила, поднялась на задние ноги, забросила детеныша себе на спину и прислонилась спиной к стене муравейника. В таком положении, защищая собственным телом свою дорогую ношу, она ожидала врага, уткнув морду в грудь и прикрыв ее длинным хвостом, который она выставила вперед и подняла вверх до уровня лба.

Пума сделала прыжок. Но муравьед своими когтями оцарапал ей морду. Рана усилила ярость нападающей, но в то же время и напомнила о необходимости быть осторожнее. Две или три новых попытки пумы остались безуспешны: острые когти тамандоа каждый раз оказывались наготове. Намерение муравьеда состояло не только в том, чтобы угрожать своему врагу и отразить его, нанося более или менее глубокие раны. Этого мало, тамандоа хотел захватить пуму в свои сильные лапы и раздавить, как это делают медведи. Таков обычный способ защиты муравьеда, и пума, видимо, знала это и старалась избежать опасности.

Борьба продолжалась с переменным успехом для обеих сторон и могла бы затянуться надолго, если бы не неосторожность маленького тамандоа, который, вероятно из любопытства, выставил свою мордочку. Пума тотчас схватила его и, с бешенством бросив себе под ноги, раздробила ему голову своими могучими зубами.

После этого мать потеряла всякую осторожность и благоразумие. Она мгновенно опустила хвост и бросилась, стараясь схватить пуму; но та, более быстрая в движениях, прыгнула, схватила ее за морду, с силой бросила на землю и, оказавшись сверху, начала терзать свою добычу.

Хотя участь бедного муравьеда внушала Леону глубокое сожаление, но он не осмелился вмешаться в борьбу, чтобы оказать помощь; и конечно, он молча смотрел бы и на то, как пума пожирала бедное животное, если бы острая боль, которую он почувствовал в ноге, не заставила его вскрикнуть.

Леон опустил глаза, чтобы посмотреть, что за причина этой боли, — и вдруг кровь застыла у него в жилах: муравьи окружили дерево, на котором он сидел, и начали уже взбираться на него! Ствол с невероятной быстротой покрывался ими. Вот некоторые уже вползли ему на ноги, и именно укус одного из них заставил Леона вскрикнуть.

Он вспомнил участь тихоходов, которой был свидетелем, и пришел в ужас. Испуская громкие крики, он быстро взбирался по ветвям на самую верхушку дерева; но стая отвратительных насекомых следовала за ним. Он решил было бежать, раздавив муравьев, которые попадутся по пути. Но пума? При виде термитов мальчик забыл о ней. Теперь он оглянулся в том направлении, где она находилась; трупы муравьедов лежали на месте, а пумы не было.

Леон подумал сначала, что зверь, испуганный его криками, скрылся в лесу. Но эта надежда быстро рассеялась: он вскоре увидел, что страшное животное ползет по траве и направляется к нему. Что делать? Через две секунды, не больше, пума настигнет его. Мальчик считал себя погибшим; он не в состоянии был даже вскрикнуть еще раз, голос его замер. Между тем зверь не вспрыгнул на дерево, как ожидал Леон; он снова лег и прополз на брюхе вокруг дерева, медленно ударяя хвостом себя по бокам и полуоткрыв пасть, красную от крови муравьедов. Можно было подумать, что он изыскивает лучший способ поймать эту новую добычу и заранее наслаждается нежным ее вкусом. Но вдруг в воздухе что-то просвистело, мелькнуло, пума подпрыгнула и яростно зарычала. В бок ей вонзилась стрела. Послышался новый свист, и вторая стрела впилась в пуму. Это дон Пабло и Гуапо прибежали на крики Леона, один — с топором, другой — с сарбаканом.

Пума бросилась бежать и успела уже достичь окраины лужайки, но тут закачалась и упала. Дон Пабло, опасаясь, что яд окажется недостаточно сильным для такого крупного зверя, рассек ему череп топором, после чего подошел к Леону, которого Гуапо уже усадил себе на плечи.

Через несколько минут дон Пабло уже волок за собой труп пумы, чтобы снять ее красивую шкуру, муравьедов же он предоставил термитам, которые успели уже собраться возле них. И когда наши каскарильеры, окончив свою утреннюю работу, возвращались домой обедать, от тихоходов и муравьедов не осталось ничего, кроме нескольких клочков шерсти да совершенно обглоданных костей. Все остальное термиты успели уже унести в свои глубокие галереи.

По всей видимости, стук топора наших работников разбудил муравьеда и заставил его выйти из своего убежища, потому что днем он обычно не покидает его. Та же причина, вероятно, вызвала и пуму из ее логовища; хотя пума чаще показывается днем, чем муравьед.

Когда наша маленькая группа подходила к дому, Гуапо заметил еще одного муравьеда, который тоже был разбужен и встал со своего ложа из сухих листьев. Индеец не убил его, а решил позабавить семью интересным зрелищем. Он спрятался в ветвях и произвел в них шум, похожий на шум дождя, падающего с листьев. Муравьед тотчас поднял свой длинный хвост и, словно зонтик, распустил его над головой. Тогда Гуапо приблизился к нему и повел за собой, как козу или барана, к самому дому. Но он старался при этом не раздражать животное; потому что если бы муравьед рассердился, то ушел бы или стал защищаться.

Мы видели, что тамандоа совершенно безвреден для тех, кто его не трогает, но он оказывает самое серьезное сопротивление тем, кто нападает на него. Он часто не уступает оцелоту и мелким животным из породы диких кошек. Самка, о которой мы говорили, без сомнения, никогда не осмелилась бы вступить в борьбу с пумой, если бы не имела при себе детеныша. Некоторые уверяют, что муравьед может задушить даже ягуара в своих могучих лапах. Это едва ли справедливо, потому что ягуар слишком силен и проворен; а подобные рассказы можно объяснить сходством, существующим между ягуаром и некоторыми родственными ему видами животных, пятнистая шерсть которых напоминает ягуара, хотя в силе, ловкости и храбрости они далеко ему уступают.

Кроме тамандоа, в Южной Америке есть еще два или три рода муравьедов. Но они по своему виду и привычкам так отличаются от него, что их можно свободно отнести к отдельному семейству. Это лазуны; они питаются муравьями, устраивающими себе гнезда на ветвях деревьев, а также осами и пчелами. Чтобы облегчить для них этот образ жизни, природа снабдила их голыми и цепкими хвостами, как у обезьян и двуутробок, — особенность, которая совершенно отделяет их от тамандоа; они значительно меньше и обыкновенно в длину имеют около трех футов; между тем как тамандоа часто бывает вдвое больше. И морда малого муравьеда короче в той же пропорции, когти его также меньше, и расположение их иное, вследствие чего это животное может не только лазить по деревьям, но и вообще тверже держаться на ногах; поэтому оно значительно проворнее. Шерсть у лазуна короткая и шелковистая, а хвост, как мы уже сказали, голый и цепкий.

Обычно он бывает светло-желтый, но цвет этот часто так сильно изменяется, что некоторые подозревали, не существует ли несколько отдельных видов муравьеда. Большую часть жизни малый муравьед проводит на деревьях и к обычной пище часто прибавляет еще пчелиный мед, который там находит. Малого тамандоа называют еще трехпалым муравьедом, потому что на передних ногах у него по три пальца, чем он также отличается от большого, у которого их четыре.

Существует муравьед еще меньшей величины, у которого на передних ногах только по два пальца, и потому его называют двупалым. Это маленькое животное размерами не превышает серую белку; хвост у него такой же цепкий, как у тамандоа, но не весь обнажен. Когда он зацепится хвостом за ветку, то передними лапами пользуется как руками, чтобы подносить пищу ко рту. Живет на деревьях и питается осами и пчелами, особенно их личинками. Шерсть его обыкновенно блестящего желтого цвета, но иногда бывает и чисто белая; она очень мягка, шелковиста и порой слегка завивается.

Муравьи всюду неприятны, но в жарких странах более, чем где бы то ни было. Их прожорливость, их неприятный вид, и особенно боль, причиняемая их укусами, — потому что они не жалят, как пчелы, а кусают своими челюстями и вливают яд в нанесенную рану, — все это делает этих насекомых трудно переносимыми в тропических странах.

Но не следует думать, что муравьи бесполезны, созданы без определенной цели. Что сталось бы без них с теми огромными количествами разлагающихся веществ, которые встречаются во многих местах? Если бы никто не очищал местность от этих масс гниющих остатков растений и животных, то в ней быстро появилась бы чума и другие заразные болезни.

Есть много видов муравьев, и большая часть из них живет в жарких странах; там же они приносят и наибольшую пользу. Некоторые из этих видов имеют такие интересные нравы, что иные натуралисты всю жизнь свою посвящают их изучению и описанию. Конечно, здесь невозможно изложить всего, что нам известно об образе жизни муравьев, который гораздо замечательнее, чем жизнь пчел. Я расскажу только о необыкновенных постройках, которые они возводят, об этих замечательных конусах, возвышающихся почти на двадцать футов в высоту и настолько при этом прочных, что дикий бык может взобраться и стать на их вершине, не причинив им ни малейшего вреда. Другие виды муравьев строят жилища цилиндрической формы и возводят их не более как на пять-шесть футов над землей. Некоторые, как мы только что упоминали, живут на деревьях и устраивают свои гнезда на самых верхних ветвях; иные, напротив, поселяются в стволах старых деревьев; и наконец есть муравьи, живущие в подземных галереях, которые сами для себя прокапывают. Но нет ни одного вида, нравы которого не вызвали бы в нас величайшего удивления, если бы только мы могли изучить их. Трудно даже поверить, чтобы столь крошечные создания могли обладать удивительным умом или, как обыкновенно его называют, инстинктом.

Человек — не единственный враг, которого вынуждены опасаться эти насекомые; они быстро бы сделали землю необитаемой для него, потому что размножаются так, что если их не уничтожать, вся наша планета могла бы превратиться в один громадный муравейник; природа мудро позаботилась о том, чтобы не допустить чрезмерного размножения этих насекомых, и создала им массу врагов. Первое место среди этих врагов занимает человек; он не довольствуется тем, что истребляет их для того, чтобы предохранить себя от их нападений, но в некоторых местностях использует их и в пищу. Для многих племен индейцев Южной Америки, например, сушеные муравьи составляют главную пищу; для этого насекомых растирают в тесто, а затем сушат в печке. Муравьеды питаются исключительно этими насекомыми; ящеры-муравьеды Восточного полушария — также. Муравьев употребляют в пищу и многие птицы, причем миотеры живут исключительно ими; наконец, громадное количество их уничтожается пресмыкающимися, змеями и ящерицами, и — что всего более странно — они становятся добычей и многих насекомых.

Однажды донна Исидора рассказывала дочери то, что сейчас было сказано об этих интересных насекомых. Мужчины работали в хинной роще, а дочь и мать были заняты приготовлением обеда и находились у дверей дома, потому что в этих жарких странах кухня большей частью устраивается на дворе. Донна Исидора сидела под тенью огромного банана, занимаясь шитьем и в то же время присматривая за котелком; а Леона забавлялась, играя муравьями. Девочка почувствовала отвращение к ним после приключения с Леоном; и это отвращение еще более усилилось в ней после того, как один из них укусил ее накануне. Поэтому-то поводу Исидора и начала говорить ей о муравьях. Во время разговора взгляд матери случайно упал на иное, тоже очень интересное насекомое; она обратила на него внимание девочки, добавив, что оно также имеет отношение к предмету их разговора, то есть к муравьям. Это был червь с дюйм длиной, туловище его имело овальную форму, а голова была сплюснута и вооружена двумя клещами, немного напоминающими циркуль. Ножки его были очень коротки и, казалось, не приносили ему особенной пользы, потому что насекомое с большим трудом могло двигаться, да и то только вбок или назад, но не вперед. Окраска его совершенно походила под цвет песка, в котором оно находилось, и, по всей вероятности, Леона и не заметила бы его, если бы мать не показала ей это насекомое.

— Что же это? — спросила девочка, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть.

— Муравьиный лев, дитя мое, — ответила мать.

— Лев, мама? Но ведь это червяк.

— Ты права, но этот червяк, или, вернее, личинка, названа так за свои кровожадные привычки. И если принять во внимание его относительную величину, то это ничтожное создание окажется более сильным и кровожадным, чем сам лев при всем своем могуществе.

— Но почему его называют львом муравьев?

— Потому что эти насекомые составляют основную его пищу.

— А как же он их ловит? Ведь он двигается так медленно, а муравьи, наоборот, очень проворны!

— Это верно, но тем не менее он прекрасно ловит свою добычу. Знай, что приз на бегах не всегда достается самому быстрому. Конечно, у этого льва нет проворства, но зато у него много хитрости. Сядь здесь, возле меня и наблюдай: наверно, тебе не долго придется ожидать, чтобы увидеть, каким образом удается ему ловить муравьев.

И в ожидании, что насекомое не замедлит само показать свою тактику, донна Исидора прибавила:

— Муравьиный лев — не что иное, как личинка. Вполне развитое насекомое, которое впоследствии выйдет из нее, нисколько не похоже на нее: у него появятся крылья и очень длинные ноги, и оно будет принадлежать к семейству сетчатокрылых, то есть таких насекомых, крылья которых покрыты жилками. Крылья эти, когда насекомое находится в покое, покрывают его тело как бы крышей и имеют вид сетки или кружева; потому-то их и называют сетчатыми; темные пятна, расположенные красивыми узорами на светлом фоне, делают их даже изящными. И насколько велика разница между личинкой и развитым насекомым, настолько же сильна она и в их нравах. Вполне развитое насекомое живет несколько дней, которые проводит, мирно порхая с одного растения на другое. Оно будет тогда самым безобидным из всех насекомых, между тем как будучи муравьиным львом… Но лучше смотри сама.

С этими словами донна Исидора показала дочери на гусеницу. Сделав несколько движений назад, это насекомое начертило на песке своими циркулеобразными клещами круг, дюймов около четырех в диаметре, и тотчас принялось рыть песок внутри этого круга, очевидно с намерением сделать там ямку. Для этого одной из передних лап оно копало песок, клало его на свою плоскую голову, как на лопатку, и потом сильным толчком отбрасывало за границу очерченного круга. Если попадался маленький камешек, насекомое брало его своими клещами, точно щипцами, и отбрасывало далеко в сторону. Если же камешек оказывался слишком тяжел, чтобы можно было применить этот способ, то оно взваливало его на спину и выносило за круг. Работая таким образом около часа, насекомое выкопало ямку в виде воронки, приблизительно такой же глубины, какова была ширина отверстия.

После всего этого оставалось только притаиться на дне западни и терпеливо ожидать, чтобы какой-нибудь муравей попался в нее. Донна Исидора и Леона с величайшим интересом наблюдали за всем, что происходило, и ждать пришлось очень недолго. Муравьев в этом месте было множество; они бегали по всем направлениям в поисках пищи. Вот один из них приближается к ловушке, устроенной муравьиным львом; неблагоразумно подходит он к самому краю и заглядывает в яму: не окажется ли в ней чего-нибудь, что стоило бы утащить в свои кладовые. Да, на дне что-то есть, посмотрим, что это такое. Бездна не так уж ужасна; опустившись в нее, можно будет, кажется, без особого труда выбраться назад. И жадное создание наклоняется все больше и больше, все еще как бы сомневаясь. Но возвратиться назад и бежать уже слишком поздно. Таинственное нечто поднимается во весь свой рост, и прежде чем неосторожный муравей успел подумать об отступлении, целая туча песка сбивает его с ног и увлекает в глубину, где муравьиный лев хватает его и высасывает так, что от жертвы остается только пустая наружная оболочка, которую чудовище кладет себе на голову и выбрасывает вон из ямы.

После этого муравьиный лев снова располагается в глубине своей ямы, зарывшись в песок, и ждет новой жертвы.

Как раз в это время возвратился из леса Леон, и сестра тотчас показала ему западню, устроенную муравьиным львом. Но мальчик был взволнован тем, что пришлось ему видеть в лесу вместе с отцом, и сгорал от нетерпения рассказать о своем полном приключений дне.

В это утро они открыли новую «манчу» хинных деревьев и отправились к ней. Дорогой нашли мертвого оленя очень крупной породы, который лежал там, вероятно, уже несколько дней, потому что труп его так раздуло, что он стал вдвое больше против своих обычных размеров, — явление, которое всегда наблюдается в жарких странах, когда трупы остаются несколько дней на открытом воздухе. Ветвистые деревья, под которыми лежал труп, могли скрывать его от острых глаз коршунов; потому что эти птицы, вопреки уверениям некоторых натуралистов, отыскивают трупы не посредством обоняния, а только с помощью зрения. Но странно было, что ни одно из животных, которые питаются падалью, не набрело на него. Впрочем, странным показалось это только дону Пабло; что же касается индейца, то он, очевидно, сразу догадался, в чем дело, потому что направился прямо к трупу и ударил его топором. К большому изумлению Леона и его отца, удар этот, вместо того, чтобы вызвать глухой звук, как они ожидали, произвел сухой треск, причем кожа оленя порвалась, и оказалось, что она покрывала только совершенно голый остов животного; ни одного же кусочка мяса на этих костях уже не было.

— Это тату, — спокойно заметил Гуапо.

— Армадилл? — переспросил дон Пабло.

— Конечно, — ответил индеец. — Вот и его нора. Смотрите.

И действительно, возле того самого места, где лежал мертвый олень, в зелени виднелась большая дыра, а в нескольких ярдах от нее и другая, такая же.

— Вот из этого отверстия он вышел, — продолжал Гуапо, указывая на последнее отверстие. — Теперь его уже там нет; мясо оленя съедено, кожа высохла, значит нашему броненосцу нечего больше тут делать.

Дон Пабло был в восторге от этого случая, потому что он давал ему возможность проверить все рассказы, которые он слышал об армадиллах. Эти животные могут смело стать в ряды самых лучших землекопов; они роют землю с такой необыкновенной быстротой, что можно подумать, будто земля поглощает их в ту минуту, когда вы их заметили или когда они заподозрят какую-нибудь для себя опасность. Но так как зубы у них слабы, а некоторые виды и совсем не имеют их, то им по необходимости приходится питаться мягкими веществами, первое место среди которых занимает гниющее мясо. Чтобы начать труп с самой мягкой части, они делают подкоп, который дает им возможность подобраться к трупу снизу, прогрызть его, войти внутрь и находиться там до тех пор, пока не останется только голый остов мертвого животного.

После этой остановки наши каскарильеры продолжали свой путь, и дон Пабло много расспрашивал Гуапо о броненосцах, или тату, с привычками и образом жизни которых индеец был хорошо знаком; раньше он часто охотился на них и лакомился их мясом, не испытывая ни малейшего отвращения при мысли, что они питаются падалью. Правда, и американцы белой расы не больше брезгуют мясом армадиллов, чем индейцы; хотя, впрочем, они выбирают те породы, которые, как предполагают, питаются в основном растительной пищей. Вблизи городов разные породы тату посещают кладбища и тут без разбора съедают все мягкие мясистые остатки, какие находят. Муравьев тату уничтожают даже больше, чем муравьеды, потому что они не ограничиваются тем, чтобы пробить отверстие в муравейнике, как это делают тамандоа; они делают широкую брешь и нападают на личинки. Для муравьев же это самое страшное несчастье, потому что они заботятся о своих личинках больше, чем о собственной жизни: поэтому истребление личинок приводит их в отчаяние, лишает бодрости; они уже не исправляют своих построек, и колония, оставшись без крова, оказывается беззащитной, легко подвергается нападениям всех своих врагов и вскоре окончательно гибнет.

Хотя армадилл, или тату, и питается отвратительной пищей, падалью, но тем не менее мясо его имеет очень приятный вкус, в противоположность тапиру, который сам питается только сочными растениями, а мясо имеет горькое и жесткое. Вкус тату немного напоминает вкус очень маленького поросенка; и если его зажарить, не снимая костистой брони, как это делают индейцы, то он не уступает по вкусу жареной свинке; скорее даже оказывается вкуснее.

Гуапо не называл это животное армадиллом; это название испанское и происходит от слова armado, что значит вооруженный, потому что тату покрыт костяной или чешуйчатой броней, напоминающей броню древних рыцарей. Он имеет шлем на голове, латы на спине, а конечности его защищены нарукавниками и наножниками. Это вооружение изменяется в строении отдельных своих частей, смотря по тому, к какому виду принадлежит животное, которое носит его; между костистыми щитами, из которых состоит это вооружение, пробивается большее или меньшее количество шерсти, покрывающей кожу животного. Индеец не знал, конечно, ничего о том, что некогда люди носили вооружение животного, хотя ему в совершенстве были известны не менее интересные подробности обо всех видах армадиллов, которые водились в этой стране. Он рассказал Леону, что одни из них величиной не больше крысы, а другие по росту не уступают барану. Одни ходят медленно, а другие быстрее человека; есть такие, которые очень мало возвышаются над землей, так что, когда притаятся, то легко остаются незаметными, и походят на легкую неровность почвы (к этому виду принадлежал тот броненосец, подкоп которого наши колонисты видели у трупа оленя); и есть другие, тело которых почти шарообразно, почти столь же кругло, как мяч.

Разговаривая таким образом, наши работники подошли к хинным деревьям и начали трудиться с тем большим усердием, что эти новые заросли оказались еще богаче, чем предыдущие.

Как раз возле рощи находилась поляна, и, подходя, они заметили там целую стаю черных коршунов, или замуров. Птицы собрались у трупа другого мертвого оленя, который лежал на земле. При первом же звуке топора коршуны улетели, но очень скоро снова возвратились, потому что они далеко не из робких птиц.

Во всем этом не было бы ничего удивительного, если бы труп не оказался трупом оленя, потому что это был уже второй олень, которого колонисты нашли мертвым на своей дороге в это утро. Кто мог убить его? Какой-нибудь хищный зверь? Но в таком случае он растерзал и пожрал бы их, если только это не была пума, которая действительно умерщвляет иногда животных больше, чем может съесть.

Дону Пабло пришла в голову мысль, что животные были умерщвлены стрелой какого-нибудь индейца, и эта мысль сильно встревожила его; ведь это служило бы свидетельством опасного соседства какого-нибудь враждебного племени индейцев, которые могли бы уничтожить его плантации и даже угрожать здесь семье. Гуапо давно ушел из этих мест и не мог ничего сказать по этому поводу; племена индейцев очень часто меняют места жительства, и потому он не мог знать, не поселилось ли какое-нибудь из них, а если поселилось, то какое именно.

— Чунко, — сказал он, — заходят иногда сюда.

И эти слова не могли рассеять опасений дона Пабло, потому что чунко были самыми воинственными из всех племен, обитавших в здешних лесах. Чунко питают отвращение к белым и притом еще мстительны и жестоки; это именно они уничтожали несколько раз миссии. Если бы действительно оказалось, что чунко поселились поблизости, Гуапо нашел бы уже какой-нибудь их след, но следов не было. Его уверенность успокоила дона Пабло, потому что он хорошо знал: во всем, что касается безопасности его семьи, он вполне может положиться на верность слуги.

Некоторое время спустя внимание наших работников снова было привлечено коршунами. Оправившись от испуга, эти отвратительные птицы возвратились к трупу и с жадностью принялись глотать куски разложившегося мяса. Но вдруг все они вспорхнули, видимо очень испуганные, хотя кругом не видно было ничего такого, что могло бы объяснить их страх. Коршуны тем не менее расположились в нескольких шагах от трупа, и шеи их, вытянутые по направлению к трупу, словно указывали на то, что существо, внушавшее страх птицам, находится в этом трупе.

Заинтересованные каскарильеры прекратили свою работу, и стали наблюдать за коршунами. Те вскоре оправились от испуга и, снова возвратившись к трупу, принялись терзать его с прежней жадностью, но почти тотчас же опять покинули добычу, всполошившись, как и раньше.

На этот раз Гуапо понял, в чем дело, и объяснил загадку.

— О, конечно, это тату! — воскликнул индеец.

— Где он? — быстро спросил дон Пабло.

— Там, мой господин, в трупе оленя.

Дон Пабло приблизился и действительно увидел армадилла, он пожирал снизу труп, верхнюю часть которого уничтожали птицы. Животное спокойно продолжало пировать, да и коршуны, в которых жадность возобладала над робостью, решились на этот раз не обращать внимания на незваного гостя, который разделял с ними добычу. Но доброе согласие продолжалось недолго. Что-то разозлило коршунов, быть может, броненосец оцарапал своей чешуей лапу одного из них, а может быть, и по какой-нибудь другой причине, но птицы вдруг набросились на него. Животное, не имея возможности отразить нападение, ограничилось тем, что воспользовалось своими орудиями защиты. Тату прижался к земле и совершенно укрылся под свою броню; в таком положении ему не страшны были клюв и когти самого орла. Коршуны поняли бесполезность своих усилий и отказались от прямой борьбы. Но если они и не смогли прогнать армадилла, то все же решили не позволять ему участвовать в пиршестве; и действительно, каждый раз, как тату высовывал голову, чтобы откусить мяса, один из коршунов тотчас оказывался рядом, и клюв его заставлял армадилла снова прятаться в броню. Видя наконец, что ничего не может поделать, тату начал рыть землю и в несколько секунд исчез, к великому изумлению замуров, которые были поражены этим внезапным исчезновением армадилла не меньше, чем и встречей с ним в трупе оленя.

Едва закончилась эта сцена, как появились два новые армадилла, они бежали со стороны реки, по скалам, окаймлявшим ее берег и примыкавшим к лужайке, на которой находились наши работники. Оба были из крупной породы и торопились воспользоваться хоть остатками трупа прежде, чем он был бы совсем уничтожен. Но тут уж Гуапо не мог больше выдержать, — он так любил жаркое из армадилла! И вот с топором в руке он бросился навстречу двум тату. Дон Пабло и Леон, которым эта охота понравилась, последовали за ним.

Заметив охотников, армадиллы, не страшные уже для коршунов, быстро повернули назад. Гуапо ускорил шаг, догнал одного из них и успел схватить за хвост как раз в тот момент, когда животное зарывалось в землю и уже готово было в ней исчезнуть. Хотя индеец хорошо знал, что ему не удастся вытащить животное из ямы, но решил хоть не дать ему глубже зарыться.

Тот же из армадиллов, за которым гнались дон Пабло и Леон, достиг края обрыва гораздо раньше, чем его преследователи, и остановился, словно раздумывая, как быть дальше. Охотники были очень довольны, заранее торжествуя, что загнали его в такое место, где, как они были уверены, зверь не сможет ускользнуть от них; потому что скала эта ярдов в четырнадцать высотой, была совершенно обнажена и отвесно спускалась к воде. Вот они догнали животное, уже руки их протянулись, чтобы схватить его, как вдруг (представьте себе только удивление и разочарование бедных охотников!) тату свернулся клубком и покатился по отвесной скале вниз, достиг дна совершенно невредимым, а затем скрылся в одной из расселин так быстро, что невозможно было заметить, куда он делся.

Тогда отец и сын вернулись к Гуапо, который продолжал держать своего тату и давно уже звал их на помощь. Но и общими усилиями все трое не могли вытащить армадилла из ямы, хотя он только наполовину ушел в нее. Скорее можно было оторвать хвост животного, чем вытащить его, — это не раз случалось с охотниками. Вот почему решили действовать иначе: дон Пабло сменил индейца и держал армадилла, а Гуапо раскопал землю и только таким образом вытащил животное, ударил его топором по голове, а по окончании работы отнес домой, где тату и был зажарен в своей броне.

В течение всего лета дон Пабло, Гуапо и даже Леон работали без устали, собирая кору хинных деревьев. Они не пропускали ни одного дня, кроме воскресенья, которое посвящали отдыху. Бог присутствует в пустыне так же, как и в городах, и служение ему не менее отрадно в тени деревьев, чем под сводами храмов, где раздаются звуки органов.

На протяжении недели, пока остальные члены семьи работали в лесу, донна Исидора и маленькая Леона также не оставались без дела, как мы говорили уже об этом в одной из предыдущих глав. Но стряпня и прочие хозяйственные заботы не занимала у них всего времени. И они нашли чем заняться в свободные часы, причем занятие это обещало быть почти таким же прибыльным, как и собирание хинной коры: они стали готовить ваниль.

Несколько дней спустя после того, как семья поселилась на этом месте, дон Пабло открыл позади сада и виноградника вьющееся растение, которым было покрыто каждое дерево. Это растение корешками своего стебля немного походило на плющ и было покрыто множеством зеленовато-желтых цветов с белым оттенком. Дон Пабло определил, что это растение, которое дает ваниль, причем особый ее сорт, который французы называют lec; приятностью аромата он превосходит все другие. Так как на дереве находилось по несколько лоз, а других сортов разновидностей растения между ними не было, то дон Пабло заключил из этого, что лозы были посажены и возделаны теми же миссионерами, трудам которых обязан был своим существованием весь этот роскошный сад.

Через известный промежуток времени вместо цветов на растении появились стручки, дюймов в десять длиной и немного потолще лебединого пера. Стручки эти, желтые, сморщенные, слегка сплющенные, заключали в себе мясистое вещество, которое окружало громадное количество мелких, как песок, семян. Благодаря чудесному запаху, который исходит от этих стручков, они ценятся очень дорого. Донна Исидора решила заняться приготовлением этих стручков, чтобы можно было сохранить их. Как раз это дело и занимало большую часть их времени.

Они срывали стручки немного раньше, чем те созревали, и нанизывали на нитку за тот конец, который был ближе к стеблю. После этого стручки погружали на минуту в кипящую воду, из-за чего они становились белыми, а затем развешивали на несколько часов на солнце, протягивая нитки, на которые стручки были нанизаны, от одного дерева к другому. На следующий день стручки слегка смазывали маслом, после чего заворачивали в пропитанную маслом вату, чтобы они не раскрывались. Через несколько дней нитку выдергивали, продевали ее в другие концы стручков и снова развешивали между деревьями. Это делалось для того, чтобы из стручков, которые теперь висели проколотыми концами вниз, могла вытекать клейкая жидкость, заключающаяся в стебле. Чтобы ускорить этот процесс, наши работницы слегка сжимали стручки. По мере того как стручки высыхали, они теряли почти половину своих размеров и принимали красновато-бурый цвет. Наконец, их еще раз слегка смазывали маслом, и после этого оставалось только уложить их в маленькие коробочки, которые специально для этого были сделаны из пальмовых листьев.

Так дона Исидора и Леона содействовали тому, чтобы увеличить семейное богатство.

Но хоть работа вынуждала их проводить почти целые дни дома, и они не обошлись без приключений.

Однажды Леона сидела во дворе, нанизывая стручки на нитку. Мать в это время находилась в комнате, где занималась укладкой готовых стручков. Вдруг девочка закричала:

— Мама, мама, скорее иди сюда! Посмотри, какая прекрасная кошка!

Донна Исидора, страшно испуганная, сразу выбежала из комнаты; она боялась, чтобы девочка не приняла за кошку ягуара. Леона показала рукой на противоположный берег реки. Взглянув туда, мать действительно увидела какое-то пятнистое животное, похожее на кошку, только гораздо больших размеров, хотя оно было и меньше, чем ягуар. Дикий зверь подошел к воде, как будто желая утолить жажду; но, к ужасу донны Исидоры, он погрузился в воду, переплыл реку и пошел, направляясь к дому. Несчастная мать схватила за руку Леону, быстро втащила в комнату и заперла дверь, которую, кроме того, стала еще заваливать чем могла. Но что значила эта слабая защита против ягуара, который своими мощными когтями в минуту может разворотить дом из бамбука! Донна Исидора была не из робкого десятка и старалась не терять присутствия духа. Она решила защищать свою жизнь и особенно жизнь дочери. Взяв пистолеты мужа, которые, как она знала, были заряжены, она стала таким образом, чтобы через щели между бамбуковыми столбами видеть все, что происходит во дворе.

Зверь уже был у порога дома и остановился, будто обдумывая, с чего начать. Он был не очень большим, что немного успокоило донну Исидору; но все же вид его был страшен: тигровые глаза и белые зубы, которые зверь время от времени оскаливал, приподнимая дрожащую верхнюю губу, могли внушить страх кому угодно.

Постояв несколько минут неподвижно, зверь начал обходить дом, осматривая стены с тем, чтобы найти в них отверстие, через которое он мог бы войти. Донна Исидора следила за каждым его движением, готовая выстрелить при первой же попытке к нападению.

Мул в это время был позади дома; привязанный к одному из деревьев, он спокойно пасся в тени. Неизвестно, встречал ли когда-нибудь наш хищный зверь в своей жизни мула; вероятно, нет, потому что, увидя его, он с любопытством подошел к нему сзади, к самым ногам, очевидно, не подозревая, чем это может кончиться. Мул, хоть и очень испуганный, все же не преминул воспользоваться положением, в какое стал враг, и лягнул его с такой силой, что отбросил шагов на десять. После чего донна Исидора увидела, как зверь в ужасе со всех ног бросился бежать к берегу, прыгнул в воду, переплыл на другую сторону реки и там исчез среди пальм.

Освободившись от опасности, донна Исидора вышла и в благодарность за спасение дала мулу большую меру орехов мурумуру и долго поглаживала его, — это доброе животное всегда очень чувствительно к ласке.

О приключении рассказали мужчинам, как только они вернулись из лесу. Из описания незваного гостя, сделанного донной Исидорой, Гуапо и дон Пабло поняли, что это был не ягуар. Ягуар не испугался бы мула, а одним ударом раздробил ему череп и потащил в лес; но скорее всего он сразу ворвался бы в дом и наделал ужаснейших несчастий. По всей вероятности, это был только оцелот, пятнистая окраска которого очень походит на окраску ягуара.

В монтанье встречается много различных видов животных, принадлежащих к тому же семейству, что и кошки.

Среди индейцев встречаются, однако, храбрецы, которые не боятся нападать на ягуара; они преследуют его до самого логовища и там вступают с ним в схватку, имея одно оружие — копье, которым они его прокалывают обычно с первого удара. Но иногда бывает, что охотник и промахивается. Жизни его в таком случае грозила бы гибель, если бы в другой руке он не держал наготове овечьей шкуры, которую сразу подставляет страшному противнику. Разъяренный зверь бросается на шкуру и с бешенством раздирает ее; охотник же пользуется этой минутой, чтобы нанести второй удар, который почти всегда уже бывает точен.

Многие причины побуждают человека к охоте на ягуара. Чаще всего, конечно, он делает это из чувства самосохранения, но нередко им руководит и выгода: великолепная шкура этого животного оплачивается очень дорого, да, кроме того, во многих местностях оценивается еще и его голова. Но, несмотря на то, что ежегодно истребляются тысячи этих страшных зверей, их количество, по-видимому, нисколько не уменьшается. Разведение крупного скота в Южной Америке только способствовало тому, что ягуаров там стало больше, ибо они принялись охотиться теперь за домашними животными. Кто не жил в тех странах, тот не может по-настоящему понять, какой бедой там порой становятся ягуары. Во многих местностях Южной Америки не только плантации, но и целые поселения были оставлены из-за ягуаров, из-за того ужаса, который наводят эти звери на жителей.

Так как нашим изгнанникам еще не приходилось видеть ни одного ягуара, они начали уже думать, что это животное не водится в их лесу. Может, они и остались бы в этой уверенности, если бы не случай, который произошел в конце лета.

Все хинные деревья, росшие по ту сторону реки, были уже срублены и кора с них снята. Но дон Пабло нашел новые манчи, и наши каскарильеры работали теперь там. Однажды случилось, что Гуапо и Леон отправились на работу одни, а дон Пабло остался дома, чтобы связать в пучки хинную кору, сложенную уже в сарае. Во время работы Гуапо сломал рукоятку топора и пошел домой, чтобы взять новую, которая была сделана им раньше про запас. Таким образом, в манче остался один Леон. Окончив работу, которую мог сделать один, мальчик пошел искать место, где бы мог удобно отдохнуть, и остановился у подножия высокой скалы. Усевшись здесь, он с интересом следил за туканами и попугаями, которые летали над его головой. Рядом с ним в скале было углубление, как бы пещера, дно которой он мог видеть прямо со своего места. Но Леон захотел рассмотреть его получше и подошел ближе к пещере. Из нее в этот миг раздались звуки, похожие на мяуканье. Это еще больше заинтересовало мальчика, и он решил узнать, что там делается. Подойдя к самому краю и вытянув шею, он заметил двух пятнистых зверьков, очень походивших на кошек. А в доме у них не было кошки.

«Мама жалеет, что у нас нет кошки, — подумал мальчик. — Я слышал, как она несколько раз говорила об этом. А эти так прелестны. Возьму их и отнесу домой. Вот приятный будет сюрприз!»

Мальчик спустился в пещеру и взял обоих котят, которые, несмотря на свой маленький рост, делали все, чтобы исцарапать его. Но Леон был храбр и нисколько не испугался: он взял их под мышки и с торжеством направился с ними домой.

Гуапо заканчивал в это время починку своего топора, дон Пабло складывал кору, а донна Исидора с дочерью занимались по хозяйству. Как вдруг с противоположного берега реки раздался голос Леона:

— Мама! — кричал он. — Мама, посмотри-ка, что я несу! Вот какие красавицы-кошечки!

И мальчик протянул руки с котятами, которых нес.

Услышав эти слова, дон Пабло вышел из сарая, за ним показался и Гуапо. Но вдруг медно-красное лицо верного слуги совершенно побледнело: несмотря на значительное расстояние, которое отделяло его от мальчика, индеец узнал маленьких ягуаров в тех котятах, которых с такой радостью Леон нес домой.

— Боже мой! Он погиб! — испугался и дон Пабло, в отчаянии глядя на берег, где находился его сын.

— Скорее, молодой господин, — кричал Гуапо, — скорее на этот берег. Иначе вы погибли!

Из этих слов индейца, а еще более из жестов, Леон понял, что ему грозит опасность. Но он не понимал, в чем дело, и, казалось, колебался.

— Бегите же, молодой господин, ягуар гонится за вами!

Дон Пабло еще не различал ничего. Но едва успел индеец окончить свою фразу, как два разъяренных зверя выскочили из леса и появились на берегу озера. Нельзя было ошибиться в них: желтые бока, кожа, испещренная пятнами, неистовая ярость — все говорило о том, что это действительно ягуары. В несколько прыжков они были уже на дороге, по которой побежал Леон. Они направились по ней, обнюхивая следы похитителя их детенышей. Иногда звери останавливались, иногда обгоняли друг друга, исчезали среди пальм и, как молнии, снова появлялись.

Донна Исидора и Леона закричали от ужаса. Дон Пабло старался ободрить сына. Гуапо, который, к счастью, успел окончить починку топора, бросился к мосту; дон Пабло, захватив на всякий случай пистолеты, последовал за ним.

Индеец и Леон бежали параллельно по обоим берегам реки.

— Бросьте одного из них, молодой господин, только одного! — закричал Гуапо.

Леон повиновался, не оборачиваясь даже, чтобы посмотреть, куда упал маленький ягуар.

— Теперь бросьте другого! — закричал Гуапо через несколько секунд.

Леон снова повиновался, и вовремя, иначе ему уже не пришлось бы переходить через мост. Ягуары были в двадцати шагах от него, когда он бросил первого их детеныша. Высокая трава, к счастью, совершенно скрывала его. Подбежав к месту, где лежал их детеныш, оба ягуара остановились и принялись облизывать его. Но эта остановка длилась не более минуты. Самка снова пустилась в погоню; самец не замедлил броситься за ней. Скоро они были у того места, где лежал другой детеныш, и остановились снова, чтобы обласкать его.

Донна Исидора и дон Пабло надеялись, что звери не пойдут дальше, а возвратятся в свое логово. Но если американский тигр рассвирепеет, он становится неумолимым и преследует своего врага с настойчивостью, которая не знает преград.

Постояв с минуту над своим детенышем, оба ягуара снова побежали по следу похитителя.

Между тем Леон успел пробежать мост, с которого дон Пабло снял его на берег и приказал бежать что есть силы домой. А сам намерен был не бежать, а заняться кое-чем другим. Дон Пабло знал, что разъяренные животные переберутся через мост с такой же легкостью, как это сделали бы белки, и, не раздумывая, он принялся рубить его, чтобы уничтожить и оставить бездну между собой и кровожадными врагами. Он взялся за топор, все мускулы его напряглись, удары следовали с невероятной быстротой. Вот дерево уже глубоко подрублено, вот уже слышно, как оно трещит, как вдруг, к всеобщему ужасу, ягуары показываются на противоположном берегу. Дон Пабло удваивает усилия. Один ягуар уже на мосту… Вот он остановился; топор продолжает стучать. Ягуар делает прыжок, когти его раздирают кору. Он уже на середине моста, который шатается под ним… Еще удар топора, и дерево падает со скалы, увлекая с собой ягуара в пенистые волны, где он разбивается об острые выступы скалы. Это самка, меньшая из двух, исчезает в глубине пропасти. Но вот появляется самец. Он видел, как его подруга обрушилась вместе с деревом в бездну, и, казалось, понял то, что произошло здесь. Это было видно по его бешенству, по его отчаянной решимости. Быстро, единым взглядом, он измеряет расстояние, которое отделяет его от врага. Что ему теперь до опасности, которой он подвергает себя! Ягуар ни перед чем не остановится, он хочет отомстить за самку или погибнуть. И вот он немного отступает назад, останавливается, подбирается для отчаянного прыжка… Гуапо ждет его на другом берегу. Ягуар прыгает. Словно стрела, пролетает над бездной и цепляется когтями за берег. Тело его висит над пропастью, но он тем не менее уверен, что жертва не уйдет от него. Еще усилие гибкого и сильного тела — и горе индейцу, на которого обрушится этот зверь, жаждущий крови и мести! Но и Гуапо, в свою очередь, тоже бросается вперед и наносит страшному противнику удар в голову. Удар получается неудачным. Ягуар взмахнул лапой и когти вонзились в ногу индейца. Нет сомнения, что Гуапо был бы сброшен этими когтями в бездну, если бы в то же мгновение не раздался выстрел из пистолета, приставленного к самой голове зверя. Мертвый ягуар полетел в пропасть.

Дон Пабло взял на руки своего верного слугу и отнес домой, где донна Исидора перевязала глубокую рану, нанесенную ягуаром.

Это было самое сильное из потрясений, которые испытали наши изгнанники с того времени, как поселились в лесу. Но тем не менее они были довольны последствиями, которые повлекла за собой ошибка Леона: благодаря ей они отделались от ужасного соседства, и Гуапо уверял, что теперь им нечего более опасаться ягуара, так как, вероятно, в окрестностях других не было. Но, зная бродячие наклонности этих животных, наши колонисты не могли считать себя в полной безопасности и потому решили принять все предосторожности.

Маленькие ягуары, которых Леон принял за кошек, остались на другом берегу, где без всякого сомнения скоро стали бы добычей волка, орла или коршуна, быть может, даже и муравьев. Гуапо перебрался вплавь через реку, нашел ягуарят, убил и, связав вместе, принес домой. Он собирался что-то сделать из шкур.

Однажды Леон и индеец отправились на свою обычную работу, как вдруг до них долетел какой-то шум. Они направились к тому месту, откуда доносился этот шум, и увидели на ветвях не очень высокого дерева дюжину маленьких обезьянок, которые сплелись вместе и держались одна за другую своими цепкими хвостами, по всей вероятности, для того, чтобы согреться. Леон и Гуапо бросились к ним и схватили трех или четырех, прежде чем бедные малютки успели убежать. Но колонистам удалось сохранить только одну, остальные вскоре умерли. Это было прелестное маленькое создание, настоящий саймири, или обезьяна-белка, называемая также тити. Шелковистая шерсть ее была оливково-зеленого цвета, а большие выразительные глаза то наполнялись слезами, то блестели радостью, как глаза ребенка.

Наши каскарильеры трудились еще целое лето. Хинных деревьев было в избытке, и они росли так близко, что можно было собрать много коры. Семья отличалась замечательным трудолюбием, все работали не покладая рук.

Однако эта дикая жизнь, хоть и не лишенная радостей, удовольствий и тревог, в конце концов утомила дона Пабло и его жену. Они вовсе не имели намерения окончательно поселиться в лесу. Только страх казни заставил их искать себе здесь убежища, и если бы не обилие хинных деревьев, которые давали им возможность приобрести определенное состояние, то они постарались бы пройти этот лес как можно быстрее и даже не подумали бы о том, чтобы поселиться в нем. Не только желание возвратиться к цивилизованной жизни побуждало их поскорее покинуть монтанью, но и постоянные опасности, которые угрожали здесь детям: ягуары, пумы, змеи; даже люди могли внезапно появиться здесь и принести гибель. Правда, до сих пор изгнанники не встречали следов индейцев; но здесь случается иногда, что отдельные племена живут годами по соседству друг с другом, совершенно не подозревая об этом. Вот почему колонисты никак не могли быть уверены, что индейцы внезапно не нападут на них, и потому жили в постоянном беспокойстве. Все это подтолкнуло дона Пабло к решению: как только наступит весна, построить плот и спуститься на нем по течению этой большой реки. Гуапо никогда не поднимался и не спускался по ней; но после некоторых наблюдений он вспомнил те рассказы, которые слышал от индейцев своего племени, и сказал, что эта река, должно быть, Пурус, который впадает в Великую реку между устьями Мадеры и Коари.

Итак, еще несколько месяцев, и вся семья тронется в путь, в надежде снова войти в общество, откуда она так жестоко была изгнана. Но наши беглецы не сидели сложа руки в течение этих последних месяцев, несмотря на то, что нельзя было собирать кору в это время. Они нашли другое сырье для промышленности — лианы smilax oflicinalis, которые густо росли на берегах реки. Из этих лиан производят сарсапарель; и дон Пабло, осмотрев несколько найденных корней, пришел к выводу, что это растение принадлежит к самой лучшей породе; как и хинных деревьев, существует много видов лиан, и из них вырабатывают сарсапарель различного качества. Smilax, о котором мы говорим, лиана цепкая, которая пускает много длинных корней толщиной с гусиное перо. Все дело тех, кто собирает сарсапарель, состоит в том, чтобы рыть землю и вытаскивать из нее эти корни, которые затем высушиваются и связываются в пучки. Этим и занимались дон Пабло, Леон и Гуапо до самого дня отъезда; они работали с таким усердием, что к концу зимы в обширном сарае, который был выстроен для сохранения хинной коры и куда складывали также заготовленную ваниль и сарсапарель, не осталось ни одного свободного уголка.

Но перед тем как отправиться в путешествие, которое сулило новые опасности и исход которого никто не мог предвидеть, дон Пабло послал своего верного слугу в горы, чтобы разузнать там, не произошло ли в перуанских делах перемен, которые позволили бы изгнанникам вернуться на родину. Гуапо отправился к хижине своего друга вакеро, который жил в пуне и обещал следить за политическими событиями. Но, увы, не было никакой надежды на возможность возвратиться. Страной управляли тот же вице-король, тот же совет, и голова дона Пабло по-прежнему была оценена как голова злодея. Когда Гуапо принес эти вести, не оставалось ничего иного, как готовиться к отъезду, и изгнанники приступили к постройке плота. Стволы цеибы, из которых он должен был состоять, были уже срублены заранее. Теперь их связали вместе и поставили на них просторный шалаш, удобный, как и дом: он был сделан из бамбука и пальм и покрыт листьями буссу. Потом выдолбили маленький челнок, который должен был служить шлюпкой, а два другие побольше, были привязаны к обоим сторонам плота, чтобы поддерживать его. Кладь была заботливо распределена по всей оставшейся свободной поверхности плота, после чего ее прикрыли листьями пальм, как брезентом; все было готово к отплытию.

Что же касается лошади и мула, которые так хорошо несли свою службу, — то взять их с собой было невозможно. Мула, это доброе животное, которое оказало столько услуг и так ловко лягнуло оцелота, решили подарить пастуху пуны, куда Гуапо и отвел его. Оставалась еще лошадь.

Долго рассуждали, что с ней делать. Конечно, не пройдет и недели, как она станет добычей хищных зверей, если ее бросить здесь. Гуапо настоял на своем: лошадь была жирна, как кабан, благодаря орехам мурумуру она достигла такого состояния, когда индейцы находят лошадиное мясо вкусным, — и Гуапо убил ее. Правду сказать, сделано это было не без горести и колебаний: но в конце концов сарбакан и кураре были пущены в ход; с бедного животного содрали шкуру, а мясо разрезали на куски и высушили, потом снесли на плот, чтобы оно послужило пищей во время путешествия.

Наконец семья покинула дом, захватив с собой все, что смогла, из утвари. Дойдя до конца долины, изгнанники оглянулись, чтобы сказать последнее «прости» своему убежищу После этого они пошли дальше. Леона несла на плече общего любимца — маленького саймири; подошли к плоту, и несколько минут спустя он понесся по водам Пуруса.

Река текла со скоростью четыре мили в час, и нашим путешественникам надо было только держаться середины, чтобы плыть с этой скоростью; благодаря широкому веслу, которое было прикреплено сзади и служило рулем, они без труда справлялись со своей задачей. Дон Пабло и Гуапо поочередно сменялись у руля; некоторое напряжение возникало, когда приходилось огибать какой-нибудь выдавшийся полуостров или избегать опасного водоворота. Тогда работали оба вместе. Когда же плот спокойно скользил по реке, вся семья сидя любовалась открывающимися все новыми и новыми пейзажами. Часы проходили незаметно в этих наблюдениях и разговорах, которые вызывала каждая возникающая картина. Иногда внимание привлекали громадные пальмы, возвышавшиеся на берегу реки; их сменяли высокие лесные деревья, покрытые лианами, которые, точно чудовищные змеи, обвивались вокруг исполинских стволов. Потом густые кустарники длинными ветвями спускались иногда к самой реке и были так непроходимы, что негде было и ступить по берегу. А там — песчаные отмели, острова, иные почти обнаженные, маленькие, другие — побольше, покрытые густым лесом… Хотя вообще местность была не очень гористая, все же время от времени попадались небольшие холмы, множество животных, птиц и деревьев таких пород, которых до сих пор путешественники еще не встречали, увеличивали разнообразие пейзажа и вызывали новый интерес.

К вечеру путешественники успели проплыть около двадцати миль и остановились для ночлега. Берег в том месте, которое они выбрали, зарос густым лесом, состоявшим из громадных деревьев, которые возвышались словно колонны; под мрачными сводами раздавались крики цепкохвостых обезьян, смешанные с голосами всевозможных ночных зверей, которыми были переполнены эти места. Обезьяны не пугали путешественников; но крики ягуара ясно слышались в звуках этого концерта и наводили ужас. Гуапо подбросил побольше дров в костер, который был разведен, чтобы сварить ужин, потом зажег еще целый ряд огней, расположив их полукругом, так, чтобы краями своими эта дуга упиралась в реку, в середине огненного полукруга путешественники развесили свои гамаки. Но даже огромные костры иногда не могут отогнать ягуара; поэтому дон Пабло решил, что мужчинам придется поочередно бодрствовать возле спящей семьи. Первым доверили дежурить Леону, который не один раз доказал уже, что был храбр. Через два часа его должен был сменить Гуапо, после которого наступала очередь дона Пабло — ему предстояло бодрствовать до рассвета. При малейшей опасности дежурные должны были сразу же разбудить всех.

Леон уселся возле гамака, в котором спала сестра; слабая девочка нуждалась, как ему казалось, в особом покровительстве. Возле мальчика лежали два заряженных пистолета, чтобы в случае нападения зверя он мог бы пустить их в дело. Все были уверены, что Леон сможет это сделать вполне хладнокровно и вместе с тем умело.

Прошло около получаса, как мальчик заступил на свой пост. Он посматривал то на реку, то на темный лес, который время от времени словно оживлялся, и тогда с новой силой продолжался адский концерт. Потом вдруг все это сменилось глубоким молчанием. В такие мгновения и раздавался жалобный крик хищной птицы, которая именно поэтому и получила поэтическое название anima perdida (погибшая душа).

Несмотря на шум леса и реки, Леон чувствовал, что дрема понемногу одолевает его. Он с наслаждением лег бы на землю и уснул, забыв обо всех опасностях, нисколько не заботясь ни о змеях, ни о пауках, ни о скорпионах. Трудно выразить словами, до какой степени сильно могущество этой настоятельной потребности в сне; под ее влиянием человек становится безразличным к опасностям, даже если и сознает их. Леон ничего не боялся сам, но он помнил, что оберегает других, и старался не обмануть их доверия. Мальчик быстро встал, протер глаза, пошел к реке, освежился водой и снова сел возле сестры. Но вот он опять начал дремать, голова его уже склонилась на грудь, как вдруг Леона вскрикнула. Крик этот сразу разогнал сонливость мальчика. Он поднял глаза, ему показалось, будто гамак слегка покачивается; но Леона лежала совершенно неподвижно и спала.

— Бедная сестра, — вполголоса проговорил мальчик, — вероятно, ей снятся змеи или ягуары! Уж не разбудить ли ее? Нет, она так глубоко спит.

И он продолжал смотреть на гамак, внутри которого ему не все было видно с того места, где он сидел. Но вот маленькая ножка девочки высунулась из гамака; она была обнажена, и Леон с удивлением заметил, что какая-то красная нить тянулась от большого пальца и по всей стопе. Мальчик присмотрелся и в ужасе вскочил; эта красная нить могла быть только сочившейся кровью. Первой мыслью Леона было позвать на помощь, но благоразумие остановило его. Кто знает, быть может, шум разъярит то неизвестное существо, которое залезло в гамак, и оно, пожалуй, нанесет своей жертве еще более опасную рану. Лучше, сохраняя тишину, подстеречь врага и при удобном случае убить.

Леон осторожно поднялся и, стараясь не шуметь, склонился над гамаком.

Голова Леона коснулась головы девочки, он слышал ее ровное дыхание. С беспокойством осматривал он гамак, складки одеяла; но нигде не замечал ничего такого, что могло бы объяснить появление кровавой полоски на ноге сестры.

«Быть может, змея, — подумал он. — О Боже мой, что, если это была коралловая змея или маленькая ехидна?»

Встревоженный этими мыслями, он вдруг услышал едва уловимое хлопанье крыльев и слабое колебание воздуха.

Мальчик скорее чувствовал, чем слышал, что над самой его головой, порой даже слегка касаясь волос, что-то то появляется, то исчезает во мраке. Неужели птица?

И вдруг он весь задрожал: отвратительное создание, мелькнувшее у него перед глазами, распростерло крылья над ногой Леоны и с жадностью стало сосать кровь; белые зубы хищника блестели, а злые маленькие глазки, отражавшие пламя костров, словно искрились в темноте. При свете костров можно было даже различить рыжие волосы, покрывавшие его тело, и большие перепончатые крылья. Это был вампир-кровосос. Но как ни отвратительно это создание, Леон почувствовал облегчение, узнав его. Вампир не ядовит, и раны, нанесенные им, могут быть опасны только вследствие потери крови. Леон, однако, схватил пистолет и выстрелил, прицелившись в голову животного. Оно упало с резким криком. Выстрел и крик разбудили семью. Увидя кровь на ноге Леоны, все очень испугались, но, поняв, в чем дело, успокоились; ранку сразу перевязали: дня два или три девочка еще чувствовала небольшую боль, но этим и ограничились неприятные последствия.

Известно, что вампир не причиняет смерти непосредственно и сразу; жертвы его погибают только при повторяющихся нападениях из-за потери крови. Небольшое количество крови, которое высасывает вампир в один прием, чуть заметно ослабляет животное. Но ранка остается открытой, и так как кровососание повторяется несколько ночей подряд, то оно и становится в конце концов смертельным для жертвы вампира. Тысячи быков и лошадей ежедневно умирают таким образом на обширных пастбищах Южной Америки. Они угасают, так и не узнав, кто же тот враг, который умерщвляет их, потому что ранка, нанесенная им, не причиняет жертве ни малейшей боли. Очень редко случается, чтобы вампир разбудил животное, из которого пьет кровь.

Чтобы понять, как же вампир высасывает кровь из своих жертв, стоит взглянуть на его морду, хорошо приспособленную для этой цели, на тот особый придаток в форме листа, который окружает его рот. Но каким образом он наносит рану, все-таки непонятно; и простые люди, кровью которых он живет, знают об этом так же мало, как и натуралисты. Гуапо тоже не мог, конечно, объяснить этого; зубы у вампира достаточно широки, но, по-видимому, они не имеют никакого отношения к ранке, которую он наносит; по крайней мере, насколько можно судить по их виду, они ни в малейшей степени не приспособлены для этого. Притом укус непременно разбудил бы жертву, как бы глубок ни был ее сон. Вампир не имеет также ни когтей, ни жала, ни хоботка, которые могли бы служить ему как бы ланцетом. Каким же образом добирается он до крови? Существует много теорий, которыми старались объяснить эту загадку. Одни предполагают, что своей мордой вампир растирает кожу жертвы до крови. Другие думают, что он наносит рану одним из клыков, которые у него очень длинны и сильны; при этом он якобы упирается в тело животного клыком, а затем быстро кружится, точно на шпильке, до тех пор, пока не пробуравит кожу жертвы. Взмахи крыльев навевают прохладу на спящего и этим притупляют боль, потому-то жертва обычно и не просыпается. Но, по правде сказать, это не очень убедительная гипотеза.

Некоторые натуралисты даже отрицали существование вампира только потому, что подобное существо казалось им слишком чудовищным, а рассказы о нем просто баснословными.

Кабинетные ученые часто не верят рассказам о нравах животных, которых сами они никогда не видели, и не верят в основном под тем предлогом, что эти нравы кажутся им необъяснимыми и предполагают существование у животного большего ума, чем готовы допустить в нем эти самые ученые. Но ведь они видят возле себя, например, пчел, муравьев, ос, удивительное поведение которых должно было бы научить их не считать вздорными рассказами то, что говорят очевидцы о животных, обитающих в других частях света, какими бы странными эти свидетельства ни казались.

Разве не известно, что москиты запускают свое жало в тело человека, чтобы упиться его кровью? Почему же не может сделать это и летучая мышь? Что здесь такого невероятного?

Иные ученые, впрочем, соглашались признать опасность вампира, но только по отношению к домашним животным; на человека, добавляют они, вампир не нападает. Но какая разница для вампира, имеет ли его жертва четыре ноги или только две? Он безбоязненно нападает даже на самых крупных четвероногих, которые гибнут в Южной Америке бессчетно.

Известно, что в одном большом стаде в течение только шести месяцев погибло по этой причине несколько сот голов. И вакеро, которым выплачивают условленную сумму за каждого убитого вампира, уничтожили их более семи тысяч штук в течение только одного года. Есть даже люди, которые не имеют другого занятия, кроме этой охоты, так как собственники стад поощряют и щедро вознаграждают истребление вампиров.

Индейцы и путешественники сильно жалуются на вампиров, и некоторые из них всю ночь спят, совершенно закутавшись в одеяла, несмотря на нестерпимую жару. Потому что, если оставить какую-нибудь часть тела открытой, вампиры не преминут этим воспользоваться. Замечено, что чаще всего они ранят большой палец на ноге, — впрочем, быть может, потому, что он чаще всего оказывается обнаженным. Случается, что из нескольких человек, спящих рядом, одни становятся жертвами вампира, а других он не трогает; это же замечание относится и к москитам. По всей вероятности, во вкусе крови людей существуют свои различия, в которых это отвратительное существо очень тонко разбирается. Чтобы отогнать вампиров, применяются кайенский перец, которым натирают кожу; но это не всегда помогает. Его же используют и для того, чтобы залечивать раны, нанесенные вампирами.

Кроме вампира, в Южной Америке существует множество других пород летучих мышей. Вообще можно сказать, что во всем классе млекопитающих отдел рукокрылых имеет наибольшее количество семейств и видов, а из всех местностей земного шара тропическая Америка наиболее заселена этими ужасными созданиями. Некоторые их виды едят только насекомых; другие питаются исключительно растениями. Но все они, каковы бы ни были их нравы, одинаково безобразны, имеют одинаково отталкивающий вид, а некоторые еще и отвратительный запах, что, впрочем, не мешает индейцам и даже французским креолам, живущим в Гвиане, лакомиться супом из летучих мышей. По этому поводу можно, пожалуй, заметить только одно: о вкусах не спорят.

Гуапо также, без сомнения, любил их, потому что как только наступила его очередь бодрствовать, он поднял убитого вампира, проткнул его палкой, зажарил, и, когда ужин оказался готов, с аппетитом его съел.

Каково же было изумление наших путешественников, когда, проснувшись на следующее утро, они увидели четырнадцать штук этих летучих мышей, лежащих на земле. Это Гуапо убил их во время своего дежурства. А когда путешественники уже сели на плот, чтобы плыть дальше, их внимание было привлечено странным видом одного дерева, которое казалось все усеяно гнездами или пучками особого рода мха, который походил на висящие тряпки. Путешественники приблизились к дереву и увидели, что это была огромная стая летучих мышей, висевших на ветвях во всевозможных положениях, какие только можно себе представить; все они были погружены в глубокий сон. Одни висели вниз головой, другие держались на ветке одним из крыльев, некоторые зацепились только загнутым кончиком хвоста. Наконец, были и такие, которые запустили свои когти в какую-нибудь трещину в коре дерева и таким образом держались на его стволе.

Это был самый странный насест, какой путешественникам встречался когда-либо. Несколько минут семья рассматривала эту картину, потом уселась на плот и продолжала плыть вниз по течению реки.

Изгнанники преодолели еще около двадцати миль и могли бы плыть дальше, потому что до вечера было далеко, однако они предпочли остановиться и воспользоваться для ночлега таким прелестным местом, подобного которому могло и не встретиться дальше. Это был мыс, совершенно лишенный какой бы то ни было растительности. В период дождей он покрывался водой и становился частью русла реки; но в то время, когда наши путешественники пристали к нему, почва здесь была сухая и даже словно утоптана ногами животных. Действительно, это было любимое место отдыха, которое избрали себе морские свинки, когда приходили к реке или уходили от нее. Видны были также следы тапиров и пекари.

На мысе не было деревьев, чтобы повесить гамаки, но можно было лечь и на земле, настолько гладкой, что вряд ли стоило здесь опасаться летучих мышей, которые обитают в мрачных лесах, или змей, тоже обычно не встречающихся в обнаженных местностях. Можно было вполне допустить, что и ягуары не явятся в этот уголок. Поэтому дон Пабло и решил пристать и провести здесь ночь.

Плот привязали у мыса так, чтобы его не унесло течением. Когда сошли на берег, Гуапо и Леон отправились за дровами в лес, который находился ярдах в ста от мыса.

Дорогой они обратили внимание на особую породу пальм: высокий ствол заканчивается на вершине короной из листьев, похожих на перья и расположенных таким образом, что они образовали как бы шар. Этот гибкий и, сравнительно со своей высотой, очень тонкий ствол был покрыт длинными колючками в виде игл, расположенных правильными кольцами; наверху под шаром, образованным из листьев, висели огромные кисти плодов, похожих на персики и величиной с абрикос, поэтому дерево и называется персиковой пальмой. Гуапо знал, что эти персики очень вкусны, если их запечь, и решил набрать плодов на ужин для всей семьи. Но надо было достать их. Индейцы очень любят эти плоды и разводят вокруг своих поселений целые плантации персиковых пальм. Чтобы достать плоды, они привязывают к рядом стоящим деревьям поперечные палки, которые образуют лестницу; по ней и поднимаются вверх. Что же касается Гуапо, то он мог добыть плоды только одним способом: срубить дерево и тогда уж набрать их сколько угодно. Он выбрал самую молоденькую из пальм, потому что даже очень молодые деревья этой породы настолько тверды, что их очень трудно рубить; а когда дерево состарится и высохнет, то становится черным и таким твердым, что притупляет острие топора. Быть может, это самое твердое из всех деревьев Южной Америки. Индейцы пользуются его колючками как иголками; да и другие части этого прекрасного дерева находят себе различное применение в их быту. Ары и вообще все питающиеся плодами птицы предпочитают плоды персиковой пальмы всем остальным. Несмотря на высоту ствола и колючки, которые защищают его, плоды персиковой пальмы часто обрывают и особой породы обезьяны.

Гуапо и Леон возвратились к месту ночлега, нагруженные собранными плодами. Развели большой огонь, поставили на него котелок; все уселись у костра в ожидании, когда ужин будет готов.

Пока они так сидели и спокойно разговаривали, до слуха их донесся какой-то необыкновенный шум: резкие крики и писк, перемешивающиеся с ревом, воем, лаем и бормотанием; ко всему этому иногда присоединялся треск сухого дерева и шелест листьев. Столь странный шум был бы совершенно непонятен для наших путешественников, если бы Гуапо не объяснил им, что это проходит стадо обезьян, в которых по крику он узнал маримонд.

Маримонды не принадлежат к числу настоящих ревунов, хотя и относятся к одному семейству с ними. Они принадлежат к так называемым ателесам (ateles, что значит незаконченные: a-отрицание и teleos-целый, весь); их называют так потому, что они не имеют на руках большого пальца, что и делает их «незаконченными». Зато из всех обезьян, обладающих цепкими хвостами, у ателесов хвост имеет наибольшую силу. С его помощью обезьяны перебираются с дерева на дерево, захватывают предметы, которых не в состоянии взять руками, подвешиваются на ветвях — положение, которое они сохраняют во время сна, а часто и после смерти.

Науке известно несколько видов ателесов: различаясь по росту и цвету, все они имеют одинаковые привычки и характер; виды эти — мирики, моно, чамек, коайта, кайну, маримонда, чува, макао и моначеир.

Поднявшись на задние ноги, маримонда достигает трех-четырех футов вышины; это один из самых крупных видов обезьян Нового Света. Ее хвост очень длинен и толст у основания; он не покрыт шерстью и на нижней стороне, которой цепляется за ветви, чрезвычайно тверд и мозолист. Маримонда далеко не красива; руки ее, длинные, тонкие, оканчиваются кистями без больших пальцев и придают всей ее фигуре сутулый и непропорциональный вид, что еще более усиливается несоразмерной величиной хвоста. Цвет ее темно-кофейный, на спине и верхней части тела — красноватый, а на горле и вообще на всей передней части этот оттенок становится бледнее.

Шум, который услышали наши путешественники, раздавался где-то на берегу реки и с каждой минутой становился громче; это говорило о том, что обезьяны приближались. И, действительно, несколько минут спустя их можно было уже заметить, а еще через несколько минут — рассмотреть и способ их передвижения, который был в высшей степени любопытен. Маримонды никогда не спускаются с деревьев, по которым лазят с быстротой белки. Когда им приходится перебираться с одного дерева на другое, они цепляются хвостом за ту ветку, на которой сидят, и, опершись о нее, бросаются вперед, причем ветка из-за полученного толчка действует как пружина и подталкивает обезьян; таким образом им удается достать своими длинными и худыми руками первую попавшуюся ветвь другого дерева.

В стаде находилось много самок; их можно было отличить по детенышам, которых они несли на спинах. Время от времени та или другая мать заставляла детеныша спуститься с ветки на ветку, сама прыгая впереди и показывая, как это делается. Если расстояние, разделявшее два дерева, было слишком велико, чтобы самки могли перепрыгнуть через него с детенышами на спинах, то самцы, перебравшись на другое дерево, протягивали им оттуда свои длинные руки и таким образом уменьшали расстояние. И все эти движения совершались под непрерывные разговоры, сопровождаемые радостными восклицаниями, оживленной жестикуляцией и мимикой.

Часть леса, где находились маримонды, примыкала к мысу со стороны, противоположной той, на которой росли персиковые пальмы. Добравшись до границы леса, обезьяны остановились и повисли на деревьях головами вниз — положение, которое они часто принимают на несколько минут, не переставая при этом все-таки бормотать. Было очевидно, что на этот раз они обсуждали какой-то важный вопрос; наконец, общий крик засвидетельствовал, что решение принято. Вслед за тем все обезьяны спустились на землю и направились к пальмам. По неловкости их движений, по трудности, с какой они тащились по земле, сразу было видно, что они не созданы для жизни на ней. Ладони их рук, предназначенные для того, чтобы схватывать ветви, не могут выпрямляться и опираться о плоскую поверхность, из-за чего обезьяны вынуждены их сжимать и идти на сжатых кулаках. Но вот они добрались наконец до пальм и, не переставая разговаривать, устремили взоры на плоды — предмет их желаний, — рассуждая, без сомнения, о том, как бы их достать. Не было ни одного ствола, который не усеяли бы колючки, и ни одной кисти, которая не висела бы слишком высоко. Но это препятствие, казалось бы непреодолимое, не остановило обезьян. Рядом с пальмами рос заманг — один из видов мимозы, который принадлежит к числу самых красивых деревьев Южной Америки. Этот заманг, очень высокий, имел на высоте приблизительно семидесяти футов горизонтальные ветви, покрытые нежными перистыми листьями. Несколько маримонд, самых больших и сильных в стаде, тотчас взобрались на эти ветви. Первая из них уцепилась хвостом за ветку, которая наиболее приближалась к персиковой пальме, и попробовала достать плоды. Но как она ни старалась, до плодов оставалось расстояние в десять — пятнадцать футов. Попытались другие, и также безуспешно. Леон думал уже, что они тотчас слезут с дерева. Но вот несколько обезьян собрались вместе на одной ветке. Первая зацепилась хвостом за ветку и повисла на ней вниз головой, другая взобралась ей на спину, обвилась вокруг нее своим хвостом и тоже повисла, третья таким же образом повисла на второй, и наконец руки четвертой достали желанные плоды. Несколько минут она отрывала руками и зубами кисти, которые тяжело падали на землю. Маримонды, стоявшие внизу под деревом, подхватывали их с громкими криками радости и тут же ели, а находящиеся вверху работали все усерднее, зная, что им надо накормить все стадо, они перебрасывались с одного дерева на другое, раскачивая с помощью рук и ног цепь, которую сами составляли. Когда они сбили все плоды, которые смогли достать, последняя обезьяна перебралась по спинам трех других на ветку и спустилась с дерева, чтобы принять участие в общем пиршестве. Вслед за ней таким же образом спустились и три остальные.

Вид маримонд пробудил в индейце желание полакомиться жарким из них. И уж, конечно, он не дал бы им возможности спокойно устроить свой пир, если бы дон Пабло, пожелавший увидеть все подробности вышеописанной сцены, не удержал его. Но как только любопытство семьи было удовлетворено, Гуапо с сарбаканом в руках поднялся. Леон, вообще не отстававший от него, тоже встал. Но так как место, где они находились, было совершенно открытое, то стадо тотчас заметило их, со всех ног бросилось к лесу и прежде, чем индеец успел выпустить стрелу, скрылось на деревьях среди густой листвы и лиан. Тем не менее индеец, сопровождаемый Леоном, пустился в погоню, очень скоро он тоже был в лесу, где обезьяны немедленно атаковали его: целый град поломанных ветвей, кусков коры, полусъеденных персиков посыпался на него с ветвей. Вы, конечно, не можете представить себе, до какой степени трудно преследовать стадо обезьян в лесу: между тем как охотников на каждом шагу задерживают переплетшиеся растения, кусты, деревья, образуя порой просто непроходимые чащи, обезьяны совершенно беспрепятственно перебегают с дерева на дерево и в конце концов ускользают от преследования. Так было бы скорее всего и с Гуапо, если бы он не заметил одну бедную маримонду, отставшую от других, которая, казалось, более заботилась о том, чтобы скрыться, чем бежать. Она спряталась среди листьев и сидела там молча и неподвижно. Гуапо различил только маленькую часть ее тела, но больше ему и не нужно было. Он тотчас поднес сарбакан к губам, в воздухе промелькнула стрела, послышался жалобный крик, вслед за тем листья зашелестели от судорожных движений маримонды, и она испустила последний возглас, на который ответили ее удалившиеся сородичи. Мертвое тело обезьяны под действием собственной тяжести повисло на хвосте, ослабить хватку которого не смогла и сама смерть.

Гуапо знал, что если не снимет тело маримонды, то оно так и будет висеть в том же положении до тех пор, пока не сгниет настолько, что куски начнут отваливаться сами собой, или пока какая-нибудь хищная птица или муравьи не съедят обезьяну на месте. Поэтому он взялся за топор, чтобы срубить дерево, потому что добыча в его глазах была ценна и стоила труда. Но вдруг ему показалось, что другая обезьяна раздвигает ветви возле той, которую он убил. И действительно, крошечное создание появилось из-за листьев, спустилось по хвосту к туловищу убитой, обвило руками ее шею и начало стонать от сильного горя: бедная крошка оплакивала свою мать, которую убил Гуапо.

Леон был глубоко тронут этим зрелищем, но индеец спокойно вынул стрелу, которую предназначал для сиротки. В это мгновение на верхней ветке появился самец, отец малютки; он услышал предсмертный крик своей подруги, вернулся и вмиг сообразил, что теперь остается только спасать свое дитя. С невероятной быстротой, прежде чем Гуапо успел пустить стрелу, самец схватил малютку своим хвостом, забросил себе на плечи и исчез.

Но индеец не намерен был лишаться своего жаркого из обезьяны. Поэтому он взял топор, срубил дерево и снял с него маримонду, с которой тут же содрал шкуру.

Оставалось только зажарить обезьяну, и Гуапо решил приложить все свое старание, чтобы она была приготовлена по всем правилам индейского кулинарного искусства. Из ветвей персиковой пальмы он устроил нечто вроде подмостков, посадил на них обезьяну, словно на стул, склонил голову животного на грудь, крестообразно сложил ее руки и развел под нею большой огонь. Он знал, что дерево персиковой пальмы так твердо, что сможет противостоять огню, пока обезьяна не изжарится. Вскоре густой дым окутал маримонду со всех сторон; но по понятиям индейцев это только улучшало вкус жаркого.

Теперь оставалось только запастись терпением и ждать, чтобы мясо вполне прожарилось; для этого по рецепту индейцев оно должно обуглиться; тогда оно делается таким жестким и сухим, что может сохраняться в течение нескольких месяцев, ничуть не портясь.

Белые, живущие в этих странах, тоже едят мясо обезьян, и в конце концов многие из них начинают находить, что оно вкусно.

Обезьян некоторых пород белые совсем не едят, но индейцы не замечают разницы и с одинаковым наслаждением едят и ревунов, и сапажу, и саки, и капуцинов, и уистити, и других. Обезьяны для них являются тем же, чем баранина для англичан; из различных видов мясной пищи на первом месте у них стоит мясо обезьян. Правда, в этих странах обезьяны и встречаются в большем количестве, чем какое бы то ни было другое животное. К тому же, за исключением рыб и птиц, обитатели этих мест зачастую просто не могут добыть себе иной животной пищи.

Долго сидел Гуапо над своей маримондой. Все остальные уже поужинали и отошли немного в сторону, чтобы быть подальше от сильного огня. Они с интересом рассматривали различные породы птиц, которые находились на берегу реки. Там были ярко-желтые фламинго и разные породы ибисов; тигровые журавли, названные так потому, что оперение их по цвету и пятнам напоминает ягуара. Среди высокого камыша, покрывавшего берег, прогуливались аисты, которые со своими большими гребнями походили на фазанов, но только внешне; мясо их до такой степени горько, что даже и неразборчивые индейцы не хотят его есть.

На сухой ветке, которая выдавалась над водой, сидел одинокий алкион, или зимородок, а большая гарпия, орел-рыболов, как и родственный ему белоголовый орел Северной Америки, летали над самой водой, высматривая добычу; мускусные утки громадными стаями носились в воздухе.

Подобно алкиону, одиноко сидела на выдавшейся вперед ветке ракоедка, интересная птица, родственная цапле. Клюв ее имеет вид двух лодочек, положенных одна на другую своими впадинами. Время от времени птица эта прыгала в воду, которая в этом месте была неглубока, и ловко вытаскивала то рыбку, то лягушку, то какое-нибудь из ракообразных животных.

Там же можно было заметить и птицу, которая внешне очень походила на водяную курицу. Да и нрав ее тоже во многом напоминал ее. Это была хакана или чуза, как называют ее в тех местностях. В Южной Америке, а также в тропических странах старого континента существует несколько видов этой птицы.

Хакана величиной бывает с обыкновенную курицу. Только шея ее гораздо длиннее и ноги выше; когда она стоит, то достигает больше двух футов высоты. Цвет перьев ее темно-бурый, на голове у нее гребень из двенадцати черных перьев, каждое длиной в три-четыре дюйма. На сгибах крыльев — шпоры, почти в два дюйма длиной; она пользуется ими только для самозащиты; это очень мирное существо, которое никогда никого само не затрагивает. Но более всего в хакане наблюдателя, пожалуй, поражает длина ее ног. Четыре пальца — три впереди и один сзади — настолько велики, что могут накрыть площадь почти такой величины, как и ее тело, что сильно мешает ей ходить по земле. Но зато она может бегать по листьям кувшинок и других водяных растений, не погружаясь в воду, откуда достает себе насекомых и личинки, которые составляют основную ее пищу.

Когда птица эта спокойна, она обычно молчит; но при малейшей опасности издает резкий крик. А так как слух у нее настолько тонок, что она может различать шум самых легких шагов на очень далеком расстоянии, то индейцы приручили ее и используют как ночного сторожа; хакана верно несет свою службу и всегда предупреждает о приближении врага. Испано-американцы тоже держат хакану, чтобы она охраняла их птичьи дворы, защищала домашних птиц от хищников. Она внимательно следит за малейшими движениями доверенного ей поголовья и защищает его с невероятной храбростью, почти всегда удачно, по крайней мере ни при каких обстоятельствах не оставляет своего поста.

В этих местах водились и другие птицы. Между ветвей деревьев порхали целые стаи попугаев, ар, трогонов, куруку, туканов и других птиц родственных им пород. Немного подальше на одном дереве, отягощенном плодами, сидели каменные петушки, белоснежного цвета птички величиной с нашего дрозда; у основания широкого их клюва есть довольно большой мясистый нарост, который свешивается вниз, как у индейки. Птицу эту еще называют «птица-колокольчик» за ее звонкий и частый крик, который она издает в полдень, то есть в то время, когда в тропических странах вся природа засыпает.

Все это разнообразие растительного и животного мира на каждом шагу давало повод дону Пабло рассказывать семье самые интересные истории; время проходило незаметно, и никто не думал о сне. Гуапо все еще сидел перед костром, внимательно наблюдая, как жарится маримонда; она начала уже обугливаться, и запах ее приятно щекотал ноздри индейца; он то и дело помешивал огонь длинной палкой, то отгребал в сторону золу, то подвигал ближе к маримонде горячие уголья и заранее предвкушал наслаждение своим ужином.

Вот наконец обезьяна изжарилась. Гуапо поднялся, взял в одну руку нож, в другую — палку, раздвоенную на конце, наподобие вилки, и наклонился над маримондой, чтобы вынуть ее из костра, как вдруг — о ужас! — земля заколебалась под его ногами так сильно, что он с большим трудом смог сохранить равновесие, а затем, прежде чем он успел прийти в себя, раздался страшный шум, земля приподнялась и разверзлась — печь, уголья, пепел, изжарившаяся маримонда и сам Гуапо разлетелись в разные стороны. В первую минуту, конечно, невозможно было объяснить себе это странное явление ничем иным, как землетрясением. Но вскоре выяснилось, что это совершенно не то: в мутной грязи, выкинутой из раскрывшейся ямы, испуганные путешественники увидели гигантское туловище крокодила.

Чудовище, одно из наиболее громадных, какие только встречаются, имело до восемнадцати футов в длину и открыло свою громадную зубастую пасть, втянуло в себя воздух, и из его горла вырвался рев, напоминавший рев быка. К громкому крику наших путешественников присоединились крики ужаса всех птиц.

Но индеец, как только понял причину случившегося, тотчас успокоился и, отыскав топор, который, к счастью, лежал не очень далеко, хладнокровно начал приближаться к крокодилу с намерением нанести ему удар у основания хвоста, — единственное уязвимое место во всем теле этого чудовища. Но животное, быть может, догадавшись об угрожавшей ему опасности, опередило индейца, быстро вильнув хвостом. Гуапо мгновенно отлетел в сторону — конец хвоста чудовища задел его и отбросил шагов на десять. Он отделался более чем легко; вероятно, крокодил не вполне еще вышел из оцепенения; этим только и можно объяснить вялость удара; будь он нанесен со всей силой, чудовищное пресмыкающееся непременно сломало бы жертве ноги. Гуапо быстро вскочил и поднял свой топор; но крокодил, пролежав, быть может, несколько месяцев погребенным в земле, теперь, увидя в двух шагах от себя воду, повернулся, бросился к реке и исчез.

Гуапо был в плохом настроении. Крокодил лишил его великолепного ужина, от которого не осталось и следа; так что вместо ожидаемого пира индеец вынужден был довольствоваться несколькими бананами да куском вареного лошадиного мяса, которое он и принялся есть, усевшись в стороне. Семья в это время с любопытством рассматривала глубокую яму, которая послужила убежищем крокодилу. В грязи на дне этой ямы чудовище провело в оцепенении первые месяцы жаркого времени года; оно оставалось бы там до наступления дождей, если бы костер, разложенный как раз над его головой, не вывел его из оцепенения.

Как заметил дон Пабло, это был настоящий крокодил с длинной головой, а не аллигатор. Долго думали, что крокодилы водятся исключительно в Старом Свете; но теперь уже известно, что они встречаются на некоторых из Антильских островов и во многих местностях испанской Америки. Что же касается аллигаторов, то из них здесь существует несколько видов: есть так называемый кайман, он водится в Миссисипи; есть аллигатор очковый, названный так потому, что глаза его окружены черными кругами. Кроме того, есть еще аллигатор бава, он уступает по величине двум первым и водится в озере Валенсия и во многих реках Южной Америки. Индейцы большей частью охотятся именно за ним, потому что его мясо предпочитают мясу всех остальных видов аллигаторов.

Наши путешественники, считавшие, что находятся в безопасности, после случая с крокодилом поняли, как надо всегда и везде быть осторожными и предусмотрительными. Чудовище легко могло вернуться, поэтому мужчинам пришлось поочередно нести дежурство.

Ночь все-таки прошла спокойно. За исключением нескольких всплесков в реке ничто не нарушило сна путешественников; поднявшись на рассвете, они сразу принялись разводить огонь, чтобы приготовить завтрак. Занимаясь костром, они заметили на берегу мыса как бы красную линию: это была стая фламинго, которые расположились в ряд, друг возле друга. При слабом еще свете зарождавшегося дня они казались необыкновенно высокими; но когда солнце взошло и рассеяло последний мрак ночи, оказалось, что птицы стояли на громадном стволе срубленного дерева, вследствие чего и казались гораздо выше обычного.

Во всяком случае, Гуапо и Леон были очень удивлены: каждый из них во время своего ночного дежурства подходил к тому месту и не видел там решительно никакого срубленного дерева. И вот теперь они недоумевали, кто бы мог притащить такой громадный ствол. Вдруг, вглядевшись пристальнее, Гуапо увидел, что этим стволом был не кто иной, как крокодил! Леон изумился; индейцу же не раз приходилось видеть это странное явление. Да и все, кому случалось путешествовать по берегам Ориноко или Амазонки, могли часто наблюдать его.

Фламинго сидели совершенно спокойно, они прекрасно знали, что крокодил никогда не сможет достать хвостом то, что находится у него на спине. А раз так, то нечего и бояться. Вот почему фламинго и другие птицы, которые любят низкие насесты, часто усаживаются на чешуйчатой спине крокодилов и аллигаторов.

Становилось все светлее, но птицы, по-видимому, так же мало пугались того шума и движений, которые производили путешественники, как и ужасного животного, на котором сидели. По всей вероятности, здесь человек никогда не преследовал их; потому что в тех местностях, где люди охотятся за ними, фламинго, наоборот, в высшей степени осторожны. Вдруг вся стая, словно по сигналу, улетела, громко крича; правда, чудовище повернулось, но это не могло испугать фламинго, потому что нередко эти птицы сидят на спине крокодила даже тогда, когда он плывет. Этот внезапный страх птиц нельзя было приписать ничему иному, как тому шуму, который донесся из ближайших кустов и откуда через несколько минут действительно выбежало около дюжины животных, по виду и величине похожих на свиней; шерсть их такая же грубая, как и щетина, была рыжеватого цвета. Но это были не свиньи: головы бегущих напоминали кроличьи, а на ногах, вместо копыт, как у свиней, у них были когти; животные казались не такими тяжелыми, как свиньи, но в то же время были и менее проворны. На берегах южно-американских рек эти животные встречаются очень часто, и поэтому путешественники сразу узнали их: то были капивары. Они похожи на морских свинок. Но, несмотря на большое сходство, те и те считаются двумя различными видами. Существует еще один вид, похожий на них, это моко. Он занимает среднее место между капиварами и морскими свинками.

Все три вида принадлежат к грызунам. Самым крупным из них является капивара; она в такой же степени может быть названа земноводной, как и тапир; поэтому встречается только у берегов рек, можно даже сказать, что она лучше чувствует себя в воде, чем на земле. Быть может, там она находится в большей безопасности от врагов; хотя, правду сказать, это бедное создание имеет их повсюду достаточно, как мы увидим дальше.

Капивары изо всех сил старались поскорее подобраться к воде. Крокодил лежал у них на пути, но они не заметили его, и первые из стада прямо набежали на чудовище. С громким криком ужаса они остановились; затем одни перепрыгнули через страшного врага, а другие бросились бежать назад к лесу. Крокодил, который, вероятно, с самого утра поджидал добычу, изогнулся и начал со страшной силой бить хвостом. Одна из капивар попала под удар; несчастное животное полумертвым откатилось на несколько шагов в сторону, но новый удар окончательно добил его.

Остальные капивары поторопились к реке, где скоро и исчезли. Вскоре они снова выплыли на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха, но уже на таком расстоянии, что можно было не опасаться ужасного врага.

Между тем наши путешественники отвели глаза от крокодила и его жертвы и стали смотреть туда, откуда выбежали капивары. Вероятно, им грозила какая-то опасность, потому что они никогда не торопятся так, если их ничто не пугает. Тревожная торопливость, глаза, полные ужаса, поднявшаяся дыбом щетина — все это говорило о том, что капивар преследовал враг. Но кто? Быть может, оцелот или какое-либо другое животное из породы более мелких кошек, добычей которых часто становятся беззащитные капивары?

Пока наши путешественники задавали себе этот вопрос, ветви кустарника раздвинулись и показалась голова ягуара. Животное остановилось как будто только для того, чтобы осмотреть местность; потом вышло из кустов и снова остановилось, но только на одну секунду. Именно в это мгновение крокодил открыл свою пасть, чтобы проглотить морскую свинку. Ягуар, угрожающе зарычав, вмиг очутился возле крокодила и в свою очередь схватил свинку зубами. Два врага — гигантское пресмыкающееся и могучий ягуар — оказались друг перед другом, разделенные только этой общей добычей. Каждый твердо решил не уступать ни одного куска другому. В глубине потемневших глаз крокодила горела ярость, желтые же глаза ягуара просто метали молнии. Кипя бешенством, противники глядели друг на друга, оставаясь некоторое время неподвижными. Один судорожно махал хвостом, другой сгибал свой хвост дугой, держа его наготове, как страшное оружие, которым он воспользуется в удобный момент.

Бездействие длилось недолго, ягуар не мог больше себя сдерживать. Как?! Он, царь леса, и вдруг нашлось создание, которое осмелилось оспаривать у него добычу! Надо было наказать подобную дерзость. Но что делать со столь неуязвимым противником? Что значат зубы или когти против этой непроницаемой чешуи, которую он встретит повсюду? Но вот глаза врага — они не прикрыты, они доступны острым когтям! Крокодил, угадав намерение ягуара, вмиг поднялся и отразил чешуйчатой лапой подлый удар. Ягуар отступил, подготовился и сделал новую попытку нанести удар; но опять безуспешно. Так повторялось несколько раз. Борьба становилась все ожесточеннее; но решительного перевеса не мог добиться ни один, ни другой из противников. Они находились близко от берега, и голова крокодила была обращена к реке. Он прекрасно знал, что в воде окажется гораздо сильнее своего врага, если тот осмелится последовать туда за ним. Нет сомнения, что всякий крокодил меньших размеров не преминул бы воспользоваться близостью реки, чтобы избежать борьбы с ягуаром; он бросился бы в воду, предоставив врагу всю добычу. Но это громадное чудовище слишком хорошо сознавало свою силу и вполне полагалось на нее.

Ягуар тоже не собирался уступать своего права на добычу. Ведь благодаря именно тому, что он преследовал все стадо, крокодил смог завладеть своей жертвой.

Крокодил все тянул ягуара к воде, а тот, ослепленный бешенством, совершенно не замечал, куда вела его эта борьба. Вдруг его ноги коснулись воды; ощущение это быстро заставило ягуара изменить тактику; он бросил добычу, прижался всем туловищем к земле и одним прыжком оказался на спине крокодила, намереваясь оторвать его хвост, потому что хорошо знал, что, кроме глаз, это единственное уязвимое место у чудовища; лишившись хвоста, крокодил утратит свое главное орудие нападения.

Конечно, ягуару удалось бы оторвать это ужасное орудие, если бы он находился хоть в десяти ярдах от реки. Но противники были уже у самого берега. Крокодил тоже понимал, что теперь другого выхода у него нет; он бросился в воду, увлекая ягуара на дно реки.

Несколько мгновений ничего не было видно, кроме пены. Потом на поверхности водоворота показалась пятнистая шкура ягуара. С минуту он искал глазами отвратительное пресмыкающееся, но, не найдя, вышел на берег и еще несколько мгновений с яростью смотрел на воду, словно клялся отомстить врагу, который ускользнул от него. Потом ягуар подошел к растерзанной капиваре, забросил ее, как перышко, себе на спину и удалился в лес.

Что же касается наших путешественников, то едва появился ягуар, они как можно скорее собрали посуду, бросились на плот и отчалили от берега, не ожидая конца борьбы, исход которой в любом случае мог стоить им жизни.

В течение нескольких следующих дней не случилось ничего значительного. Раз или два наши путешественники замечали на берегу индейцев; но те, озадаченные видом огромной плывущей массы, которую представлял собой плот со всем находившимся на нем грузом, оставались в своих хижинах. Не имея ни малейшего желания вступать в контакт с этими дикарями, наши беглецы были очень рады, что отделались от них таким образом, и продолжали свой путь, остерегаясь останавливаться на ночлег в таких местах, где можно было предполагать малейшие следы присутствия туземцев.

Однажды вечером долго искали подходящее место, чтобы выйти на берег и устроиться на ночь, но не могли найти: по обеим сторонам реки деревья подходили к самому берегу, так что нижние ветви их погружались в воду. Несколько миль проплыли путешественники, не встретив ни малейшей прогалины; густая стена деревьев тянулась вдоль берега, насколько мог видеть глаз. Путешественники потеряли уже было надежду засветло добраться до конца этой стены, как вдруг увидели в одной бухте кучу плавучего леса, нечто вроде естественного плота. За неимением лучшего места эта бухта и была избрана для ночлега.

Вся семья выбралась и была очень довольна таким местом для ночлега. Один Гуапо осматривался недоверчиво, и вскоре его громкое восклицание дало понять семье, что место отнюдь не так хорошо, как казалось. На той стороне, куда путешественники причалили свой плот, оказались целые мириады красных муравьев, которые уже направлялись к судну наших изгнанников. Не было нужды объяснять дону Пабло причину ужаса индейца; потому что он и сам знал, что нападение этих муравьев было бы для семьи самым ужасным из всех несчастий, не только потому, что они очень больно кусаются, но и потому, что за ночь совершенно уничтожили бы и хину, и ваниль, и сарсапарель, — одним словом, все, что имели наши беглецы.

Все бросились как можно скорее к своему плоту, с которого только что сошли, и дон Пабло и Гуапо, схватив весла, быстро отчалили от этого ужасного места; между тем донна Исидора и дети торопливо заливали водой тех муравьев, которые все же успели забраться на плот. К счастью, Гуапо вовремя заметил опасность. Что было бы, если бы, ничего не подозревая, путешественники спокойно уснули, а на следующее утро не нашли ни следа своего драгоценного груза! В течение одной ночи был бы уничтожен труд целого года, как это, к несчастью, слишком часто случается с негоциантами и колонистами Южной Америки.

Нечего было делать; пришлось нашим путешественникам привязать свой плот к дереву, росшему над самым берегом, и провести ночь, не сходя на землю. Потому что проникнуть в чащу было совершенно немыслимо, да и спать там было опасно. Но, с другой стороны, и плот не был приспособлен к тому, чтобы ночевать на нем. Каюта могла хорошо защитить всех от нестерпимо жгучих лучей солнца; но повесить в ней гамаки было невозможно; а все открытое пространство плота было так сплошь завалено припасами, что едва ли могло найтись место, чтобы можно было лечь. Вот почему наши путешественники, не спавшие почти всю ночь, поднялись с рассветом и собрались в дальнейший путь.

Когда они стали отвязывать плот от дерева, их внимание привлекла одна ветвь, которая простиралась над водой в горизонтальном направлении. Ветвь эта была довольно высоко, но все же можно было опасаться, что она заденет крышу каюты, потому что течение должно было непременно направить плот к месту, над которым простиралась эта ветвь. А в таком случае листья буссу, покрывавшие каюту, были бы сметены, словно паутина.

Но, всмотревшись внимательнее, дон Пабло решил, что опасность не очень серьезна, потому что ветвь находилась значительно выше, чем могло показаться сразу. Итак, канат, на котором держался плот, был отвязан и положен на борт, плот двинулся, покачиваясь на волнах.

Вдруг общая любимица семьи — маленькая обезьянка начала подавать признаки какой-то необыкновенной тревоги и возбуждения: она то влезала на крышу каюты, то спускалась с нее с тем, чтобы тотчас снова взобраться туда; при этом она страшно кричала и с ужасом смотрела на ветку, будто стараясь сказать, что опасность находится именно там. Что же могло так сильно напугать ее? Гуапо и дон Пабло взглянули в том направлении, куда указывала обезьянка, и увидели громаднейшую змею, туловище которой было скрыто растениями, обвивавшими ствол заманга; но голова находилась на самом конце ветви, и этого было вполне достаточно, чтобы узнать анаконду, или огромного водяного удава.

Та часть тела змеи, которую увидели путешественники, была толщиной с человеческую ногу. Громадное пресмыкающееся ползло по ветви, высунув свой раздвоенный клейкий язык. Голова его заставляла цепенеть от ужаса несчастных, которых влекло к нему с неудержимой силой. Удав мог, если бы захотел, одним прыжком броситься на плот или, не оставляя ветки, схватить одного из членов семьи, обвиться вокруг него и задушить. Не раз убивал он таким образом косулю, тапира, а быть может, и самого тигра.

Путешественники слишком хорошо знали ужасную силу этого пресмыкающегося и опасность, которой они подвергались. Дон Пабло взял топор, Гуапо — нож. Донна Исидора, Леон и Леона, которые, к счастью, находились возле каюты, быстро спрятались в нее. Как только они закрыли за собой дверь, передняя часть плота, на которой стояли дон Пабло и индеец, прошла под ветвью, где было пресмыкающееся. Оба подняли свое оружие, чтобы поразить змею, но плохо рассчитали свои удары и промахнулись: удав отпрянул назад, а течение тем временем отнесло их дальше, так что они не смогли повторить нападение. Ужасная же голова появилась снова, повернулась к каюте и, казалось, выжидала. Это была страшная минута для дона Пабло, его жены и детей. Неужели чудовище среди прячущихся в каюте будет выбирать себе жертву?.. Вот оно уже не более чем на расстоянии четырех футов от двери, глаза его горят, оно чует добычу и готовится схватить ее.

— Смилуйся, Боже! — воскликнул дон Пабло, падая на колени.

В это мгновение послышался пронзительный крик саймири, которая вместе со своей маленькой госпожой укрылась в каюте. Она заметила голову чудовища, взгляд его с неотразимой силой привлекал саймири к себе, и с криками ужаса бедное животное выбежало из каюты навстречу чудовищному змею. Пасть пресмыкающегося открылась, и шелковистое тело любимицы семьи исчезло вместе с удавом, который удалился в лес…

Плот между тем двигался быстро и вскоре был уже далеко от ужасного места. Дон Пабло побежал в каюту и, обнимая свою жену и детей, благодарил Бога за это почти чудесное их спасение.

К чувству глубокой радости, которая сменила минуту страшного ожидания, вызванного присутствием анаконды, примешивалось сожаление о потере маленькой саймири.

Леона была неутешна. Она очень любила это хорошенькое маленькое создание, которое целые часы проводило, сидя у нее на плече, играя волосами своей госпожи, лаская нежные, как бархат, щеки девочки, прижимаясь к ним своим маленьким носиком. Ничто не могло быть естественнее этой печали ребенка; да и все остальные члены семьи сочувствовали ей.

Берега реки все еще были покрыты густым лесом; а русло ее здесь сильно раздалось и имело больше полумили в ширину. На реке встречалось много островов, часто довольно больших, что вынуждало наших путешественников держаться ближе к берегу. Благодаря этому они могли лучше рассматривать различные породы деревьев, которые росли у самой реки. Дон Пабло показывал их детям и объяснял характерные особенности. Гуапо слушал тоже и время от времени делал некоторые замечания о свойствах деревьев, о которых шла речь, о том, как используют их индейцы. Эти сведения можно было назвать народной наукой, и, быть может, она представляет больше значения, чем тот простой перечень видов и родов, который составляет обыкновенно все, что дают нам кабинетные ученые.

Между деревьями, которые привлекли внимание наших путешественников, находился так называемый воладор, или крылатка, листья которого имеют сердцевидную форму. Название это дерево получило от перепончатых и струйчатых крылышек, которыми покрыты его семена. Когда семя созреет и отделится от растения, эти крылышки, которые расположены под углом в 45 градусов, делают семена похожими на маленькие воланы. Нет ничего интереснее зрелища, которое представится, если в тихую погоду встряхнуть ветви воладора: миллионы семян начинают кружиться в воздухе и долго, долго носятся, прежде чем опуститься на землю.

Воладор — одно из очень крупных лесных деревьев Нового Света; он не составляет исключительной принадлежности Южной Америки, а встречается и в Мексике, и в некоторых других частях Северной Америки.

Рядом с воладором часто можно увидеть высокий ствол барбариса с длинными иглами, в которых есть сходство с усами ягуара; вот почему испано-американцы называют его иногда бородой тигра.

Немного дальше рос орлеан (bixa orellana), который дает краску, хорошо известную под названием арнатто. Краска эта получается из красноватой мякоти, окружающей семена. Чтобы получить ее, индейские женщины бросают плоды этого дерева в горячую воду и с силой мнут их там в течение часа, чтобы совершенно отделить мякоть. После чего воду сливают в другой сосуд; а образовавшийся осадок смешивают с крокодиловым жиром или с маслом из черепашьих яиц; таким образом, получается тесто, которое разрезают на небольшие куски, придавая им форму пирожков. Это и есть арнатто или, как чаще называют ее, анато; впрочем, в разных странах краска эта носит разные названия: в Бразилии — уруку, в Перу — ачоте, а у индейцев каждое племя называет ее по-своему.

Дерево это встречается почти во всех странах тропической Америки, где оно растет не только в диком состоянии, но и разводится в садах, потому что индейцы применяют краску, добываемую из него, в очень больших количествах для раскрашивания как своего тела, так и одежд. Дикари вообще с большим искусством добывают различные красящие вещества из многих растений, а также и яды, содержащиеся в них; Гуапо показывал дону Пабло деревья, которыми его племя пользуется для подобных надобностей.

Потом они увидели вьющееся растение, которое достигало вершин самых высоких деревьев и было покрыто очень красивыми фиолетовыми цветами. Дон Пабло узнал в нем биньонию, а Гуапо назвал чикой. Плод этой лианы представляет стручок около двух футов длиной, который наполнен крылатыми семенами. Но, прибавил Гуапо, краску дают не цветы, а листья этого дерева. Добывается она таким же способом, как и анато. Когда листья хорошо вымокнут, краска оседает на дне в виде порошка, из которого месят тесто и разрезают на небольшие куски. Индейцы платят по доллару за каждый такой кусок. Ярко-красный цвет биньонии нравится индейским племенам больше, чем цвет анато, потому что, надо заметить, дикари вообще предпочитают красный цвет всем остальным.

Дальше путешественники увидели дерево с тонким стволом высотой около двадцати футов. Это был гуиток. Широкие листья его выходили непосредственно из ствола, плоды висели у основания листьев, как в хлебном дереве. Эти плоды по виду напоминают каштаны; в мякоти их заключается красящее вещество, дающее гуиток — краску темно-синего цвета.

Встречался здесь и дикий индиго; наши путешественники не раз видели эти листья, узкие у основания и широкие на вершине, из которых получается краска индиго. Все эти краски и еще очень много других применяются индейцами для традиционного раскрашивания тела.

Среди диких племен встречаются лица, так любящие подобного рода украшения и с такой страстью занимающиеся ими, что при всей своей обычной беспечности и лени соглашаются работать по целому месяцу в миссиях, лишь бы получить кусок краски; миссионеры часто злоупотребляют этой странной фантазией туземцев.

Впрочем, индейцы раскрашивают себе тело не из одного только желания выглядеть поярче. Часто они применяют это средство и для того, чтобы защитить себя от москитов, которые являются истинным бичом в этих странах.

— А это марима — рубаха-дерево, — воскликнул Гуапо и так объяснил его применение: дерево это достигает пятидесяти футов в высоту при диаметре почти в пять футов. Когда индейцы встречают дерево, достигшее подобных размеров, они его срубают, разрезают на бревна аршина в полтора длины, и затем снимают кору; но не делают при этом продольных разрезов, так что получают цилиндры. Кора маримы красная, тонкая, волокнистая и походит на грубую ткань. С каждой стороны полученного цилиндра делают по отверстию, чтобы продеть в них руки, и рубаха готова. Индейцы носят такие рубахи в дождливое время года. Это послужило основанием для рассказов испанских миссионеров, что в лесах Южной Америки растет вполне готовая одежда.

Дон Пабло показал детям еще много различных деревьев, полезных человеку своими плодами или листьями, корнями, корой или древесиной. Там был хеве, из которого добывают каучук; курбарил, дающий ярко-красную краску; коричневый лавр, один из видов лаврового дерева, но не тот, из которого производят корицу; пуксири, дающий бразильские мускатные орехи; большое дерево, на котором растут бобы-тонка, применяемые для того, чтобы придать приятный запах нюхательному табаку.

Но из всех разнообразных деревьев, которые встречались путешественникам в этот день, ни одно не произвело на них такого сильного впечатления, как ювия, или высокая бертоллеция. Ствол ее не особенно толст, не более двух футов в диаметре; но в высоту она достигает девяноста футов, а ветвиться начинает на высоте шестидесяти футов от земли. Горизонтальные ветви опускаются очень грациозно, как ветви некоторых пальм; у основания они обнажены, а на концах имеют пучки серебристо-белых листьев, почти в полтора фута длиной. Ювия начинает цвести только с пятнадцати лет. Но что более всего поразило дона Пабло и его семью, так это сферические плоды ювии величиной с голову; каждый плод состоит из двух десятков тех треугольных орехов, которые известны под названием американских; их привозят и в Европу. XLII. Праздник в лесу

Так как предшествующую ночь наши путешественники спали мало, то они остановились в этот день раньше обычного, воспользовавшись чудным уголком земли, чтобы причалить к нему. Местность была открытая, и после густой чащи, которая все время покрывала берега реки, вид этот особенно радовал глаз, тем более, что здесь можно было немного и походить, а этого давно уже хотелось всей семье. Наскоро пообедав, отправились гулять.

Но не успели сделать и нескольких сот шагов, как вдруг с удивлением услышали шум самых разнообразных голосов, будто все лесные звери собрались вместе и разговаривали между собой. Чтобы узнать, что это могло быть, путешественники направились в ту сторону, откуда шел шум, пробрались через несколько не особенно густых кустарников и наконец очутились на краю открытой поляны, посреди которой возвышалась громадная ювия, покрытая своими большими очень вкусными орехами, из которых многие уже созрели и попадали на землю.

Вокруг дерева расположилось множество животных самых разнообразных пород

— птиц и четвероногих, которые, казалось, все были очень заняты и представляли собой в высшей степени странное собрание.

Во-первых, тут были паки, агути и морские свинки — три вида из породы грызунов. Паки по величине немного больше зайцев, на которых очень походят; только уши их значительно короче; шерсть у паки на спине темно-бурого цвета, а на груди беловатая. На боках — белые пятна, расположенные правильными продольными полосами. Усы — длинные и белые, как у кошек, а хвост едва приметен. Агути очень походят на паки, но меньше ростом, шерсть их темная, с красновато-бурым оттенком, и не имеет пятен, как у паки. Эти два вида животных встречаются почти во всех местах тропической Америки, где они, наряду с шиншиллами и пушанами, о которых мы говорили в начале этой книги, занимают такое же место, какое кролики и зайцы в северных странах. Европейцы, поселившиеся здесь первыми, сохранили за ними даже это название и охотятся, как и на зайцев. Мясо паки и агути очень вкусно и охотно употребляется как туземцами, так и чужестранцами.

Кроме морских свинок, которые присоединялись к паки и агути, возле ювии находилось еще несколько различных видов обезьян, среди которых особенно замечателен так называемый саки-капуцин (Brachyurus chiropotes), большая обезьяна почти в четыре фута ростом, совершенно покрытая серой шерстью. Она живет на деревьях, хотя довольно часто спускается на землю и резко отличается от других, родственных ей обезьян своей головой. Во всей Америке нет другой обезьяны, голова которой имела бы такое сходство с человеческой; на лбу у нее растет клок волос в виде хохолка; она имеет усы и длинную бороду, которая спускается ей на грудь.

Возле ювии была всего одна пара таких обезьян, потому что эта порода не живет стадами, как другие. Самка была немного ниже ростом, чем самец, и бороду имела покороче. Но оба капуцина, по-видимому, очень дорожили этим украшением, которое отличает их от других пород и является для них предметом особой заботы. Самец подносил время от времени руку к своей бороде, совершенно с таким видом, как это делают некоторые щеголи. Неподалеку от дерева находилось маленькое озеро, и капуцины часто отправлялись к нему на водопой; но они пили не губами или языком, как другие животные, а набирали воду горстью и подносили ко рту (вследствие чего их и называют chiropotes, то есть пьющие из руки), при чем особенно заботились они о том, чтобы не пролить ни одной капли на свои драгоценные бороды. В некоторых местностях, где встречаются эти обезьяны, их называют еще пьяницами за их обыкновение пить очень часто.

Несколько поодаль, составляя отдельную группу, расположились другие обезьяны; длинные хвосты их, обнаженные к концу, позволяли им цепляться за ветви деревьев подобно маримондам. Это были ревуны, тот их вид, который называется гуарибами. Шерсть у них совершенно черного цвета, только на руках

— желтого, вследствие чего некоторые натуралисты и называют этих обезьян желторукими ревунами (stentor Flavimanus). Они расположились кругом, и тот из них, который казался вожаком стада, по-видимому, держал какую-то важную речь. Звуки, которые он издавал с невероятной быстротой, были так разнообразны по своей интонации, что можно было подумать, будто в одно время с ним говорили и все его слушатели. Иногда это происходило на самом деле, но и тогда поднимался такой шум, что его, наверно, можно было слышать чуть ли не за милю. Гуарибы, подобно другим ревунам, имеют очень сильный голос, благодаря особого рода костяному барабанчику, помещенному у основания их языка, из-за чего они кажутся зобатыми.

Были и другие виды обезьян вокруг ювии: тамарины, игрунки, черные коаиты, принадлежащие к семейству цепкохвостых. Из птиц там было много попугаев, ар и других, питавшихся плодами. Наконец, высоко над деревом парил орел, выжидая удобный случай, чтобы схватить агути или какое-нибудь другое из мелких животных, которые составляют обычную его еду.

Наши путешественники, скрытые в кустарниках, с живейшим интересом наблюдали это необыкновенное собрание. Прежде всего им бросилось в глаза, что ни одно из этих столь разнообразных животных не приближалось к основанию дерева, возле которого они собрались. Наоборот, все расположились на некотором расстоянии от дерева. Прежде чем путешественники смогли понять это странное явление, один из деревянистых плодов ювии упал, и стук его падения показал, как велика была его тяжесть. После этого осторожность животных, державшихся поодаль, не нуждалась уже в объяснениях. Конечно, достаточно было одного из этих шаров, падающих с высоты в шестьдесят футов, чтобы убить животного. Индейцы, которые, приходят собирать эти плоды, когда они созреют, надевают себе на голову нечто вроде деревянного шлема, который прикрывает их до плеч. И действительно, сбор орехов ювии, когда они созреют, нельзя назвать детской забавой.

Все собрание приветствовало падение орехов с неистовой радостью. Но надо было еще разбить каждый орех. Деревянистая оболочка, покрывавшая зерна, была почти в два дюйма толщиной; нужна пила, чтобы раскрыть эту оболочку, столь же твердую, как и толстую. Леон спросил Гуапо, смогут ли обезьяны и птицы разбить орех.

— А вот увидите, — ответил индеец.

И все члены семьи внимательно стали смотреть за действиями сидевших возле дерева.

К их изумлению, ни обезьяны, ни птицы не двинулись с мест, которые занимали, и, по-видимому, не имели ни малейшего намерения принимать участие в этой работе. На орехи набросились грызуны: паки, агути и морские свинки принялись грызть своими острыми зубами оболочки орехов. Скоро им удалось прогрызть отверстия в коре, и треугольные зерна, из которых каждое было заключено в свою отдельную твердую оболочку, рассыпались по земле. Тут все набросились на них, и те, что были попроворнее, захватили лучшую часть добычи, забывая об агути и свинках, которые поработали для всех. Обезьяны, положим, тоже принимали участие в работе; когда падал орех, одна из них, отправленная другими, шла за ним и с выражением величайшего ужаса на лице катила его перед собой со всей поспешностью, на какую только была способна. Как только она выходила из опасной зоны, к ней тотчас присоединялись несколько ее подруг; схватив орех, они бросали его о камень и повторяли этот прием несколько раз. Если скорлупа была не очень толстой, то она разбивалась; но чаще обезьяны ничего не могли поделать и вынуждены были предоставлять работу грызунам, у которых потом отнимали зерна. К счастью, урожай был так обилен, что каждый мог получить свою долю.

Но вдруг раздался ужасный рев, который покрыл крики всего собрания и сразу положил конец веселому пиршеству. Это ревел ягуар! Уже слышно было, как трещали кустарники, через которые пробирался общий враг.

В один миг поляна опустела. Морские свинки бросились в озеро и исчезли в воде; паки и агути укрылись в своих норах; обезьяны вскарабкались на верхушки самых высоких деревьев, птицы улетели. У подножия ювии остались только разбитые скорлупы пустых орехов.

Путешественники, в свою очередь, поспешили к месту ночлега и торопливо развели большой огонь, который заботливо поддерживали до самого утра, чтобы держать ягуара в отдалении; грозный его рев то и дело будил их всю ночь.

На следующий вечер наши беглецы остановились для ночлега на песчаной косе, которая тянулась вдоль одного берега реки на несколько миль. Песок был сухой и очень мелкий, так что мог служить хорошим матрацем. Но поблизости не было деревьев, что не позволяло поддерживать в течение всей ночи огонь, который отпугивал бы зверей. Поэтому мужчины решили бодрствовать со всей внимательностью и серьезностью.

Леон, как обычно, должен был дежурить в первые часы ночи, наименее тягостные, а главное — наименее опасные. Он устроил себе что-то вроде стула из кучи песка и твердо решил не спать. Первый час прошел легко, но затем веки его начали постепенно становиться тяжелее, и он почувствовал, что им, против его воли, овладевает такая же непреодолимая потребность уснуть, как и в ночь приключения с вампиром. Тщетно применял он все средства, которые помогли ему тогда; вопреки своему твердому решению, он уснул. Прошло с полчаса, как вдруг он соскользнул с кучи песка, на которой сидел, и упал на бок. Мгновенно проснувшись от этого падения, мальчик протер глаза, ругая себя за сонливость, и быстро осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, не угрожает ли что-либо спящим. Прежде всего он повернулся к лесу, но в той стороне не было видно ничего страшного. Тогда Леон перевел взгляд в сторону реки и тут при свете тлевших головешек, на которых готовили ужин, увидел пару блестящих глаз, устремленных прямо на него, возле них — другую пару, там — еще, еще, и наконец перед ним оказалось множество сверкавших глаз, очень маленьких и, казалось, принадлежавших змеям. Когда свет костра совсем затухал, Леону казалось, что он даже видит их. Тревога бедного мальчика была тем сильнее, что он боялся малейшим шумом вызвать нападение всех этих змей. Тем не менее он встал и, начиная лучше различать все, что его окружало, заметил, что эти странные головы были прикреплены к каким-то широким туловищам овальной формы, которыми весь берег был буквально усеян. Их черный цвет резко выделялся на белом песке и образовывал блестевшую линию, в которой, как в зеркале, отражался лунный свет.

Леон никогда не видел ничего подобного и не знал, как объяснить это странное явление; поэтому он начал серьезно беспокоиться и разбудил Гуапо и всех остальных. Шум, который он поднял, испугал всю толпу посетителей, и слышно было, как сотни их быстро погрузились в реку.

— Черепахи! — сказал Гуапо с обычным лаконизмом.

— Черепахи? — воскликнул дон Пабло, который понял, что хотел сказать индеец.

— Да, господин. Вероятно, они явились сюда, чтобы положить свои яйца, как делают это каждый год.

Дон Пабло успокоил всю семью, объяснив, что черепахи совершенно безобидные создания. Но все испытали такую тревогу, что она рассеяла их сонливость, нечего было и думать о том, чтобы снова уснуть. Поэтому все с интересом стали слушать удивительные рассказы дона Пабло о черепахах. Вот что он говорил:

— Это большие черепахи, которые в тропической Америке называются аррау, каждый год собираются из всей реки и образуют большие армии, подобные той, которую мы увидели. Каждое из этих многочисленных стад избирает себе место, удобное для кладки яиц, какой-нибудь остров или песчаную мель. Но прежде, чем класть яйца, черепахи в течение нескольких дней осматривают место, причем высовывают для этого только головы над водой. Этот предварительный осмотр производится ими с величайшим вниманием. Когда они убедятся, что выбранное место действительно удачное, то все являются туда ночью, и каждая черепаха роет в песке кривыми когтями своих задних лап яму чуть больше фута в глубину и в три фута диаметром. В эту яму она кладет свои яйца, количество которых достигает порой ста двадцати штук. Яйца белые, скорлупа у них очень твердая. Величиной они немного больше голубиных и меньше куриных. Уложив яйца, черепаха прикрывает их песком, старательно выравнивает его, чтобы не было заметно это драгоценное сокровище и не досталось коршунам, ягуарам, другим хищным зверям. Когда дело окончено, черепахи снова погружаются в воду и направляются каждая туда, откуда она приплыла. Заботу же о яйцах берет на себя солнце. Приблизительно через шесть недель из них вылупливаются маленькие черепахи, величиной с дюйм в диаметре; они выползают на песок и тотчас лезут в воду. Сначала они живут в прудах и озерах, дно которых не очень глубоко, часто очень далеко от места своего появления на свет. Что же касается того, каким образом находят они эти озера, сами ли добираются туда, или мать приводит их, как это делают крокодилы и аллигаторы, это еще не исследовано. Крокодилам это легче сделать, потому что каждая самка кладет свои яйца в каком-нибудь отдельном месте, куда и приходит к тому времени, когда появляются детеныши. Тогда она сзывает их криком и ведет к пруду, где они и остаются до тех пор, пока не подрастут. Но каким образом черепаха узнает своих детей среди миллионов вылупившихся из яиц в одном и том же месте и в ту же минуту отправляющихся в воду? Правда, часто встречают старую черепаху в сопровождении сотни маленьких; но ее ли это дети, или она взяла их случайно из общего приплода? Кажется невозможным, чтобы она могла различить тех, которые принадлежат именно ей среди этого беспорядочного смешения; но тем не менее ею вполне может руководить материнский инстинкт, который и не позволяет допустить ошибки.

Несмотря на все старания черепахи, яйца ее часто гибнут; миллионы их уничтожаются ежегодно множеством ее врагов, среди которых самым ожесточенным является человек.

Когда индейцы обнаруживают хоть одно из мест, куда черепахи кладут свои яйца, они собираются там целым племенем и, как только животные удалятся, выбирают все яйца до единого.

Они собирают их не только для еды, но и для того, чтобы сделать масло. Приготовляется оно следующим образом: кладут яйца в большое корыто, где разбивают их маленькой деревянной лопаткой. В течение нескольких минут их взбалтывают, а потом оставляют на солнце, пока маслянистые частицы не всплывут на поверхность. Тогда это масло снимают и некоторое время кипятят, после чего сливают в кувшины и несут на рынок. Черепашье масло светло-желтого цвета; некоторые находят, что оно не уступает даже оливковому. Качество его зависит главным образом от времени, в какое были собраны яйца; если они окажутся уже засиженными, то масло будет иметь неприятный запах.

Количество яиц, уничтоженных таким образом, невероятно; а сколько их кладут черепахи, и представить себе невозможно. Известно, что на берегах Ориноко было собрано в один год только в трех местах по меньшей мере тридцать три миллиона яиц. Общее количество этих яиц, используемых для приготовления масла, насчитывает сто миллионов. Теперь вообразите, что было бы, если бы никто не уничтожал их? Представьте, что из этих ста миллионов яиц вылупилось бы столько же черепах, которые, достигнув определенного возраста, весят шестьдесят — семьдесят фунтов и размножаются с поразительной быстротой? Помножьте это количество на среднее число лет, которые живет черепаха, и вы увидите, что через несколько лет все реки были бы совершенно запружены этими животными, которых было бы так же трудно исчислить, как и песчинок на берегах Ориноко.

Но природа сама поставила заслон такому чрезмерному размножению черепах, создав им множество врагов — например, ягуаров, крокодилов, журавлей, коршунов, которые питаются ими и их яйцами.

У карапы, или черепахи аррау, желтые лапы; спина — темно-зеленого цвета, а брюшко — оранжевого. В реках Южной Америки много других видов черепах, но их самки кладут яйца не в одном месте и потому сбор этих яиц не бывает столь обилен, их собирают только для личных нужд, но не пускают на продажу. Белок их не свертывается во время варки, и едят только желток, который, говорят, так же вкусен, как и в курином яйце. Мясо различных видов черепах употребляется в пищу индейцами, которые варят его на яичном масле, а потом дают ему остыть в другом сосуде, в котором оно прекрасно сохраняется.

Все эти подробности, сообщенные доном Пабло, совершенно успокоили семью, испуганную криком Леона. И когда рассказ был окончен, все снова улеглись на песке и уснули, оставив индейца на страже до рассвета.

Когда наши путешественники проснулись, они увидели, что Гуапо возится с котелком. Оказалось, что он нашел яйца черепах и теперь варил их на завтрак. Кроме того, тут же лежало около полудюжины черепах, опрокинутых на спину; индеец собирался приготовить их впрок, чтобы взять с собой в путешествие.

Черепашье стадо уже ушло, что не всегда случается. Часто многие из них не успевают закончить свою работу до наступления дня. И бедные матери бывают обычно так поглощены своей работой, что не замечают даже приближения самых страшных своих врагов.

В это утро на берегу не осталось ни одной запоздавшей. Но на некотором расстоянии путешественники заметили несколько черепах, опрокинутых на спину, подобно тем, которых поймал Гуапо. Любопытство взяло верх, путешественники направились к ним и тут с удивлением увидели, что некоторые из этих опрокинутых черепах были внутри пустыми, все мясо их было съедено. Гуапо объяснил, что это дело ягуара. Вообще ягуар хорошо знает, что опрокинутая черепаха не в состоянии снова стать на ноги и, следовательно, не сможет и уйти. Обыкновенно он переворачивает на спину всех этих животных, сколько бы ни нашел, рассчитывая, что возвратится после и доест тех, которых не в состоянии пожрать сразу. Но чаще всего ему это не удается, потому что другие животные пользуются его добычей. Индеец знал это и стал искать уцелевших опрокинутых черепах; найдя больше дюжины, он принес их к месту ночлега, чтобы приготовить прекрасные колбасы; ему уже начинала надоедать конина, да к тому же она и заканчивалась.

Подойдя к месту своего ночлега, путешественники заметили издалека на берегу реки двух черноватых животных, которых тоже приняли за черепах. Действительно, одно из них было черепахой и притом самой крупной породы, потому что она была больше трех футов диаметром. Но другим животным оказался маленький аллигатор, вступивший с черепахой в странную борьбу. Крокодил, как и кайман, уничтожает много черепах, пока они находятся еще в таком возрасте, что не могут защищаться; черепахи же в отместку истребляют маленьких крокодилов всех пород, которых пожирают без всякого милосердия, лишь только представляется малейшая возможность. Хотя, конечно, это делается не столько из жажды мести, сколько из желания полакомиться, потому что оба эти вида пресмыкающихся пожирают без разбора все, что им попадается, а старые самцы доходят даже до того, что пожирают и собственных детей.

Черепаха, которая боролась с кайманом, принадлежала к виду самых плотоядных, вследствие этого она, наверное, и получила название свирепой. Эта черепаха пожирает рыб, ест маленьких ракообразных, одним словом — все живое, что только может поймать. Обыкновенно она прячется в воде среди корней ирисов и кувшинок и из этого убежища высовывает голову, бросается на рыбу, которая плывет мимо, и хватает ее так крепко, что жертва уже не может ускользнуть. Когда свирепая черепаха захватывает что-либо в свои челюсти, то вырвать это можно, только отрубив ей голову; не раз видели, что она ломает толстые палки так легко, как будто это простая камышинка.

По этому поводу рассказывают, что какой-то вор забрался в кладовую гостиницы. Ему попалась под руку огромная корзина, наполненная всевозможной провизией. Довольный находкой, он запустил в нее руку. И в тот же миг пальцы его были так крепко стиснуты черепахой, что он не мог их вырвать, несмотря на все усилия. Слуги, пробужденные шумом этой борьбы, сбежались и скрутили бедного вора.

К числу именно таких кусающихся черепах принадлежала и та, которую наши путешественники увидели борющейся с кайманом. Черепаха была, как мы сказали, огромной величины. Между тем кайман достигал едва ли пяти футов в длину, а весил чуть больше, чем его противник. Весьма вероятно, что они боролись не с тем, чтобы пожрать один другого. Наверняка, черепаха заметила, что аллигатор разыскивает яйца, которые она положила где-нибудь рядом, поэтому она так обозлилась и решила отомстить.

Борьба продолжалась уже довольно долго, судя по отпечаткам, которые виднелись на песке вокруг двух противников, но ослепленные яростью борцы не обращали никакого внимания на приближение посторонних. Кайман прилагал все усилия, чтобы схватить черепаху за голову; та же при каждой подобной попытке противника мгновенно пряталась под броню, а минуту спустя с быстротой молнии снова высовывала голову со страшными челюстями, нападала на аллигатора и почти каждый раз наносила ему раны под горлом. Но, видя, что так она ничего не добьется, черепаха стала пытаться схватить каймана за хвост, чтобы оторвать его. Маленький аллигатор догадался об этом намерении. Изо всех движений, которые он может совершить на суше, труднее всего ему поворачиваться на сто восемьдесят градусов. Поэтому-то черепахе и удалось добиться цели: поднявшись во весь рост, она повалилась на хвост аллигатора, за который крепко ухватилась и не выпускала уже из челюстей.

Аллигатор, не в состоянии освободиться от врага, пытался хотя бы опрокинуть его на спину и с этой целью отчаянно действовал своим могучим хвостом. Черепаха изо всех сил старалась удержаться на своих широких лапах и сохранить равновесие. Потому что если она окажется на спине, — жизни ее конец. Время от времени аллигатор в изнеможении останавливался на несколько мгновений, и черепаха пользовалась этим, чтобы понемногу отгрызать ему хвост; боль вызывала у крокодила слезы, которые никогда не выкатываются из глаз, а только усиливают их блеск. Наконец, отчаявшись, аллигатор рванулся к реке; черепаха всеми силами старалась не дать ему добраться туда, понимая, что в воде преимущество будет на стороне противника. Все же аллигатору удалось броситься в реку, увлекая за собой и свирепого противника, который исчез вместе с ним, не разжимая челюстей.

Никто из присутствующих так и не узнал, кто же вышел победителем; вероятнее всего, что ни один, ни другой не остался жив в этой ожесточенной борьбе.

Часть реки, в которой находились теперь наши путешественники, была, по-видимому, любимым местом всевозможных видов чешуйчатых пресмыкающихся. Среди множества черепах различных пород они имели возможность увидеть расписную черепаху — прекрасное животное, броня которого имеет яркий цвет и действительно кажется рисунком на эмали. Не раз попадался и черный крокодил. Но как ни велико это громадное пресмыкающееся, а оно достигает почти двадцати футов в длину, все же оно не может считать себя полным хозяином в реке; у крокодила много сильных врагов, особенно среди птиц, от которых он вынужден бежать, мгновенно погружаясь в воду, чтобы не подвергаться их нападениям.

Однажды плот наших путешественников плыл у берега по небольшой песчаной отмели. Вдруг дон Пабло заметил на расстоянии приблизительно в двести ярдов крокодила, который направлялся к воде. По всей вероятности, он только что пробудился от спячки, все его тело было покрыто засохшей грязью, в которой он провел лето.

В тот же миг на поверхности белого песка промелькнули две тени. Это были тени двух огромных коршунов, которые описывали в воздухе широкие круги, вытянув шеи к земле и нацеливаясь на крокодила.

Увидя их, пресмыкающееся сразу остановилось и, очевидно, сильно испугалось, прижавшись к земле. Эти коршуны были из породы царей-грифов.

Каждый раз, когда птицы поднимались вверх, крокодил торопливо делал несколько шагов к берегу, а как только те начинали спускаться, он снова останавливался, стараясь скрыться в песке. Крокодил был уже не более чем в ста ярдах от реки, как вдруг оба коршуна спустились на землю и уселись прямо напротив него. Через несколько минут один из них сделал несколько прыжков и так приблизился к крокодилу, что тот раскрыл уже свою страшную пасть, чтобы схватить врага. Но гриф взмахнул крыльями и в тот же миг оказался вне всякой опасности. Между тем приблизился и второй гриф, но уже с другой стороны. И вот оба коршуна начали поочередно нападать на крокодила, стараясь клюнуть его в глаз. Наконец, в ту минуту, когда крокодил отбивался от одного коршуна, другому удалось вонзить свой острый клюв в глаз чудовищу. Оно заревело от боли и в бешенстве начало со страшной силой бить хвостом. Коршуны ограничились только тем, что отскочили на несколько футов, чтобы избежать зубов и когтей противника. Но как только первый взрыв бешенства прошел, они снова принялись за дело, стараясь совершенно ослепить жертву. Напрасно крокодил показывал противникам свою угрожающую пасть, напрасно мотал головой то вправо, то влево; он то и дело чувствовал удары клюва возле своего единственного теперь глаза. Очень медленное течение позволяло путешественникам следить за всеми подробностями этой борьбы. Долго еще они могли видеть, как тело гигантской ящерицы извивается на песке между двумя коршунами, но головой крокодил уже повернулся не к реке, в которой искал спасение. Несчастный порывался в лес, которого, конечно же, совсем не видел; он был к тому времени уже ослеплен.

Гуапо объяснил, что коршуны не оставляют крокодила до тех пор, пока не выклюют ему глаз — это все, что им нужно. А после чудовище становилось добычей ягуаров или, быть может, других, более слабых хищников, которым теперь уже нечего было бояться незрячего великана.

Долго еще рассказывал индеец разные истории о крокодилах и утверждал, что каждый год в реках Южной Америки многих людей пожирают эти чудовища, которые поглощают жертв больше, чем акулы. Говорят, что в одних местах крокодилы свирепее, чем в других; но, быть может, это объясняется тем, что в разных реках, а иногда даже в разных местах одной реки живут различные их виды. Существует настоящий крокодил со сплюснутой мордой и большими внешними клыками, и есть кайман, с более широкой мордой, которая походит немного на голову щуки. Оба эти вида часто встречаются в одной реке, где, впрочем, живут отдельными стадами. Крокодил смелее аллигатора и чаще нападает на человека. Так или иначе в каждой деревне по течению Амазонки есть много калек, изувеченных крокодилами; и никто не вынудит туземца переплыть реку, в которой водятся эти страшные животные.

В конце рассказа Гуапо прибавил, что нет иного средства спастись, когда попадешься в зубы этому чудовищу, как изо всех сил воткнуть ему пальцы в глаза. Крокодил тотчас выпускает добычу, поскольку всякое нападение, угрожающее его глазам, приводит его в ужас. Но легко понять, что нужно иметь необыкновенное присутствие духа, чтобы применить этот прием, особенно если вспомнить, что чудовище в это время не только рвет жертву своими острыми зубами, но еще и увлекает в глубину реки, где человек быстро теряет сознание. И тем не менее не раз случалось, что индейцам, даже их женщинам, удавалось таким способом вырваться из ужасной пасти крокодила.

Путешественники приближались к Амазонке, и приток ее, по которому они плыли, начал делиться на множество рукавов, которые вливались в великую реку отдельными устьями. Иногда наши беглецы бывали в сильном замешательстве, не зная, куда направить плот, потому что не всегда главное русло оказывалось наиболее широким, и можно было попасть в один из боковых рукавов, а там и вовсе оказаться в каком-нибудь глухом заливе, из которого потом было бы очень трудно выбраться. В высшей степени странный ландшафт имела местность, в которой они теперь находились и которая называлась Гапо. Эта обширная территория тянется по обоим берегам Амазонки и некоторых из ее притоков. Каждый год она в течение нескольких месяцев наводняется и представляет в это время в высшей степени удивительное зрелище затопленного леса на просторе в несколько тысяч акров.

Деревья, растущие в этом месте, сохраняют свою зелень и над поверхностью разлившихся вод; они принадлежат к различным породам, большая часть которых не встречается в других местах. На них ютится множество птиц, которым наводнение не мешает здесь жить. Уверяют даже, что существуют некоторые племена индейцев, которые тоже живут в этих лесах; они устраивают себе жилища на деревьях и переходят с ветки на ветку почти с таким же проворством, как и обезьяны. Правда это или нет — неизвестно; но в любом случае в этих рассказах нет ничего невозможного, потому что живут ведь гуарани в устьях Ориноко на вершинах пальм-мавриций все время, пока продолжается наводнение. Они устраивают площадки на этих деревьях и ставят на них что-то вроде шалашей. В шалашах устраиваются маленькие очаги, на которых готовится пища. С места на место гуарани переезжают в челноках, которые служат и для рыбной ловли.

Мавриция — одна из самых прекрасных пальм, какие только существуют; она достигает более ста футов высоты и встречается обычно рощами; а часто образует и громадные пальмовые леса, которые тянутся по берегам рек на несколько тысяч миль. Листья ее не перисты, как у большинства видов, описанных уже нами, а распускаются веером на вершине длинного стебля или ствола. Веер, поддерживаемый этим громадным стеблем, имеет до пятнадцати футов в диаметре. Одного из этих листьев достаточно, чтобы составить весьма серьезную ношу для человека.

На вершине ствола мавриции, похожего на величественную колонну, бывает около двадцати этих блестящих, вечнозеленых листьев. Подумайте, какую чудную картину должен представлять целый лес этих пальм.

Но мавриция не только красива, она и очень полезна: ее листья, плоды, ствол — все находит применение в домашнем хозяйстве индейцев. Стебли листьев, гибкие и легкие, когда их высушат, разрезают на планки толщиной около дюйма и делают из них коробочки, клетки, решетки, перегородки, а часто и стены; между тем как кора мавриции идет на изготовление корзинок и решеток для окон. Из кожицы листьев делают разного рода веревки, для гамаков и других нужд; плоды этой пальмы дают прекрасный напиток. Они очень вкусны и напоминают яблоки, а по виду похожи на сосновые шишки; снаружи они красны, а внутри желты.

Из сердцевины ствола можно приготовить крупу, похожую на саго. А самый ствол идет на изготовление легких челноков, в которых индейцы отправляются на рыбную ловлю.

Хотя в то время, когда наши путешественники проезжали эту местность, она не была еще вся под водой, все же река уже начала выходить из берегов. И трудно было найти место для ночлега; пришлось несколько раз провести ночь на плоту, который в таких случаях крепко привязывали к дереву. Медленно продвигались путешественники в лабиринте рек и дельт, поднимаясь иногда в самую глубь какого-нибудь залива, чтобы найти твердую землю, где бы можно было хоть немного отдохнуть. Запас провизии подходил к концу, а возможности пополнить его не было почти никакой; не попадалось ни одного пекари, ни одной морской свинки; хотя эти животные и прекрасно плавают, но ни одно из них не появляется на берегах реки, пока она не войдет в свое русло. Время от времени Гуапо убивал из своего сарбакана какого-нибудь попугая, или ару, или другую птицу. Но этого было, конечно, мало. Крик обезьян-ревунов раздавался часто; но они не показывались, несмотря на все желание путешественников увидеть их. Ни один из членов семьи теперь уже не побрезговал бы кусочком жареной обезьяны.

Однажды вечером вошли в самую глубину одной бухты, где можно было выйти на берег. Бухта была немного шире плота, и на обоих берегах ее возвышались громадные деревья. Во многих местах колючая яцитара, одно из вьющихся растений, обвивала ветви и даже перебрасывалась через залив на другой берег. Надо было очень старательно избегать прикосновения этой лианы, потому что, если бы она зацепила кого-нибудь своими крючкообразными колючками, то стащила бы его с плота или изодрала бы в клочки одежду.

Путешественники готовили свой скудный ужин, как вдруг услышали рев стада обезьян, который донесся к ним из леса. Это явление очень обыкновенно в местностях Амазонки, особенно перед восходом или заходом солнца или перед грозой, поэтому семья и не обратила бы на него внимания, если бы рев постепенно не приближался. Но теперь Гуапо начал надеяться, что с помощью своих стрел сможет удачно поохотиться. Он думал, что когда обезьяны подойдут к бухте, им придется возвратиться назад, потому что, как ни узок был залив, все же обезьяны не смогли бы перепрыгнуть через него.

Действительно, через полчаса стадо ревунов появилось на высоких деревьях, которые окаймляли берег, футах в ста от того места, где был привязан плот. Стадо состояло из довольно крупных животных, хотя и с худощавыми формами, что вообще характеризует цепкохвостых обезьян; это были не маримонды, а настоящие ревуны, что слышно было по их ужасному крику. Существует несколько видов ревунов, и тех, которые появились теперь, Гуапо назвал косматыми саки. Шерсть их была красновато-бурой на спине, а на передней части немного светлее. Густая и пушистая шерсть придает саки некоторое сходство с медведем, почему натуралисты и дали им название обезьян-медведей (simia ursina). Саки имеет почти три фута длины, не считая при этом хвост, который у него гораздо длиннее тела.

Стадо состояло приблизительно из полусотни обезьян. Увидев залив, они остановились на вершине самого высокого дерева. Одна из обезьян, больше и сильнее других, была, по-видимому, вожаком стада, в котором находилось много самок; это видно было по детенышам, которых они несли на спине, как индейские, да и вообще все дикие женщины носят своих детей. Маленький саки держался руками за шею матери, а ногами охватывал ее стан, кроме того, своим хвостом он цеплялся за основание материнского хвоста так сильно, что трудно было отцепить его, — предосторожность необходимая, чтобы не упасть во время прыжков матери с дерева на дерево.

Обезьяны, видимо, не рассчитывали, что встретят такое препятствие, и потому приуныли. Однако можно ведь перебраться через залив и вплавь, подумаете, быть может, вы. Но эти странные создания, которые всю жизнь проводят на берегах рек, на деревьях, ветви которых касаются воды, боятся ее как огня. Кошка не так боится замочить свою лапу, как обезьяна кончик пальца, при этом кошка умеет плавать, а обезьяна нет. Не удивительно ли, что из всех животных только то, которое более всех походит на человека, лишено, как и он, природной способности плавать, способности, которой одарены все другие животные?

По всем жестам и действиям саки видно было, что залив на пути не предусматривался их маршрутом. Стадо собралось на совещание, чтобы решить, что делать. Вожак уселся на самой высокой ветке и обратился к стаду с речью, которую произносил пронзительным громким голосом и сопровождал многими быстрыми жестами и мимикой; по всей видимости, речь эта была очень красноречива. Некоторые натуралисты сравнивали эти речи с грохотом колес и скрипом худо смазанной телеги. Наши путешественники были вполне согласны с таким сравнением.

Все собрание слушало с полнейшим вниманием, и хранило строгие приличия. Иногда какой-нибудь малыш слегка вскрикивал или позволял себе протянуть руку, чтобы поймать москита. Но он тотчас получал от матери шлепок и становился неподвижным. Но когда вожак окончил свою речь, поднялся такой шум, какого не слыхали никогда ни в одном собрании. Каждый член, казалось, имел что сказать и не ожидал, чтобы речь его была выслушана. Все эти мнения высказывались в одно и то же время и таким языком, о котором все телеги и колеса в мире не могут дать ни малейшего представления.

Когда шум достиг крайних пределов, «президент» одним знаком заставил замолчать стадо; все умолкли и приготовились слушать его новую речь. Вероятно, он напомнил им о деле и придумал способ переправиться через залив; он указал пальцем на бухту, и все слушатели в тот же миг повернули головы в направлении этого выразительного жеста.

На самом берегу росло дерево, ветви которого начинались на значительной высоте; такое же дерево росло и на противоположном берегу; расстояние, разделявшее концы их горизонтальных ветвей, не превышало двадцати футов. Эти деревья поглотили все внимание наших саки; казалось, что оратор вместе со всем собранием высчитывал расстояние между деревьями.

— Но ведь не собираются же они перепрыгнуть с одного дерева на другое, — сказал Леон индейцу. — Для этого им надо было бы иметь крылья.

Индеец не успел ничего ответить, потому что в эту минуту обезьяны начали приводить в исполнение тот план, который они приняли. По приказу вожака несколько членов собрания, из числа самых сильных, прыгнули на дерево, которым все были так живо заинтересованы, влезли на ту из его горизонтальных ветвей, которая выдавалась прямо над заливом, и начали одна за другой спускаться, цепляясь хвостами друг за друга, как это делали маримонды, когда хотели взобраться на персиковую пальму. Составив таким образом живую цепь, обезьяны одновременно начали отталкиваться от дерева ногами; цепь стала раскачиваться, сначала понемногу, потом все сильнее, наконец настолько, что самый нижний саки, бывший последним звеном в этой цепи, смог схватиться рукой за одну из ветвей дерева, росшего на противоположном берегу. Он крепко уцепился за нее, и мост был готов. Громкий крик торжества раздался в ту же минуту среди обезьян, до этого момента хранивших глубокое молчание.

Стадо начало переходить через залив. Первыми переправились два старых самца, вероятно, с тем, чтобы убедиться в прочности моста. За ними перешли самки со своими малютками, а потом и все остальное стадо.

Зрелище это очень позабавило наших путешественников. Они не могли удержаться от смеха при виде гримас тех обезьян, по спинам которых переходили их сородичи. Они кусали их за ноги и хвосты, так что те громко кричали.

Вожак оставался в арьергарде, как храбрый офицер, который должен позаботиться о спасении прежде всего экипажа, а потом уж о себе; он покинул свой пост только тогда, когда последний саки был на другом берегу. Походка вожака была медленнее, чем у других обезьян, что свидетельствовало о его высоком достоинстве. Никто не укусил его за ногу и не осмелился позволить себе ни малейшей пакости по отношению к нему.

Залив был перейден; самому «мосту» теперь оставалось только присоединиться к стаду. Это было сделано очень просто: первый саки выпустил ветку, за которую держался, и вся цепь оказалась висящей на ветке дерева, росшего на другом берегу. Но Гуапо, который помнил, как нуждалась семья в провизии, не мог больше сдерживать свое нетерпение; он поднял сарбакан, и стрела его вонзилась в шею обезьяны, которая удерживала мост на противоположном берегу. Не прошло и нескольких секунд, как бедная обезьяна, несмотря на все свои усилия, под действием кураре не в состоянии уже была держаться за ветвь. Гуапо бросился к челноку и одним ударом весла очутился среди обезьян, которые изо всех сил старались выбраться на берег. Некоторые из них, находившиеся ближе к берегу, спаслись и убежали; три обезьяны стали добычей охотника, а остальные утонули.

В этот вечер семья смогла хорошо поужинать. Но вопли саки, оплакивавших своих товарищей, продолжались до самого утра, и ни один из путешественников не сомкнул глаз всю ночь.

Обезьяны, маниоковые шишки, несколько сушеных бананов — вот и все, что составляло пищу пассажиров плота в течение двух следующих дней. На третий день вечером Гуапо поймал большую черепаху, тем самым пополнив немного запас провизии.

Плот направили к берегу и уже собирались привязать, как вдруг Леон увидел нечто темное, чего, вероятно, не заметил бы, если бы не круги, появившиеся на поверхности воды.

— Змея? Вряд ли, хотя и похоже на нее, — задумчиво произнес Леон.

— Это скорее всего черепаха, — ответила сыну донна Исидора, которая при слове «змея» задрожала.

Гуапо посмотрел туда, куда показывал Леон.

— Да, конечно, — сказал индеец, — это черепаха, да еще и огромная к тому же! Не шевелитесь; я надеюсь, что мы ее поймаем.

Черепаха находилась шагах в тридцати от плота; наверняка было очень трудно попасть из сарбакана в ее маленькую голову, видневшуюся на поверхности. Что же касается того, чтобы ранить ее сквозь броню, то об этом нечего было и думать. Но у Гуапо было и другое оружие, которое он изготовил в часы досуга. Он взял лук и наложил стрелу на тетиву. Все семейство внимательно следило за его приготовлениями; но никто не понимал, почему легче нанести смертельный удар стрелой, выпущенной из лука, чем из сарбакана; поэтому ожидали результата, не очень-то надеясь на успех. Но каково было удивление, когда вместо того чтобы целиться в черепаху, Гуапо решил, по-видимому, пустить стрелу вверх, что вскоре и сделал. Стрела полетела, но, достигнув предельной высоты, стала падать вниз и ударила черепаху в спину. Животное тотчас нырнуло, а стрела, к прискорбию всех зрителей, отделившись от брони черепахи, осталась на поверхности воды. Между тем у Гуапо это не вызвало ни досады, ни удивления; прыгнув в лодку, он направился к стреле; но каждый раз, как только он приближался, стрела тотчас отдалялась, как будто кто-то тащил ее за собой. Кончик этой стрелы действительно остался в спине черепахи; только древко отломалось под давлением воды, когда животное быстро нырнуло; но так как оно было соединено с острием длинной веревкой, то теперь и служило поплавком, который показывал индейцу, где находится черепаха. Гуапо поймал наконец плавающее древко и вытащил свою добычу на берег. Это была большая черепаха, называемая португальцами журарой; броня ее около трех футов в диаметре.

Прием, который применил Гуапо, часто используется индейцами, живущими на Амазонке; но кроме этого способа, они пользуются для ловли черепах еще и острогами и очень крепкими сетями. Стрелу индейцы пускают почти вертикально, и линия, по которой она полетит, высчитывается с такой точностью, что стрела почти всегда попадает в черепаху и вонзается в ее броню. Очень редко случается, чтобы хороший стрелок из лука упустил черепаху при такой стрельбе; а вот если бы он направил стрелу горизонтально, добыча ускользнула бы от него. Этот вид черепах высовывает из воды только кончик своей мордочки, и как хорошо стрела ни была бы пущена, она только скользнула бы по чешуе животного.

В городах по нижнему течению Амазонки, где черепах продают на рынках, на их броне всегда можно найти маленькую квадратную дырочку, пробитую стрелой охотника.

Гуапо, не теряя ни минуты, приготовил мясо черепахи впрок, чтобы можно было взять его с собой; в течение некоторого времени оно вносило разнообразие в меню семьи.

На следующий день поймали другую добычу, которая гораздо больше пополнила запас пищи, — это была корова. Значит, путешественники приблизились к какому-нибудь селению, подумаете вы? Ведь рогатый скот не смог бы жить в диких лесах, где пумы, ягуары и вампиры быстро истребили бы его.

Увы, еще много сот миль отделяло наших путешественников от ближайшего поселения цивилизованных людей. Животное, о котором мы говорим, не имеет ничего общего с европейской коровой, разве кроме того, что оно тоже питается травой. Речь идет об особой породе… рыб, которых иногда называют морскими коровами, что не вполне верно, потому что эта рыба водится не только в морях, но и в реках Южной Америки. Зоологи называют эту рыбу ламантином.

Длина ее около шести футов, четыре фута составляет окружность в самой широкой части ее тела, которое постепенно суживается в плоский горизонтальный и полукруглый хвост. По обеим сторонам тела ламантин имеет сильные плавники овальной формы. Шеи у него нет, а морда заканчивается мясистыми губами и немного походит на морду коровы, отчего португальцы и назвали его рыбой-коровой (pexe-boi). На верхней губе ламантина растет густая щетина, остальное тело покрыто редкой шерстью. Глаза и уши его относительно малы, что, впрочем, не мешает ему хорошо видеть, судя по тому, как трудно к нему приблизиться. Окраска ламантина темно-серая, свинцовая; брюхо испещрено пятнами телесного цвета. Под кожей находится толстый слой жира, из которого получают прекрасную ворвань.

Из всех особенностей, которые отличают ламантина от рыб, самой характерной, без сомнения, является то, что это животное млекопитающее. Ловят его очень крепкими сетями, которые расставляют против устьев рек или у входа в залив; но чаще всего его бьют острогой. Мясо ламантина по вкусу напоминает говядину и очень ценится. Если его зажарить и потом залить его же собственным жиром, подобно мясу черепахи, то оно может сохраняться в течение нескольких месяцев.

На другой день после того, как Гуапо поймал черепаху, путешественники увидели в прозрачной воде ламантина, кормившего грудью своих детей.

Вся семья с любопытством смотрела на это трогательное зрелище материнской любви, тем более трогательное в животном, похожем на рыбу. Вдруг что-то блеснуло и упало в реку. Мгновенно вслед за тем вода окрасилась кровью, и видно было, как ламантин забился, пытаясь спастись, но острога Гуапо глубоко вонзилась ему в спину: индеец с большим трудом вытащил рыбу на берег. Мясо заготовили впрок, наполнив им все сосуды, какие только нашлись на плоту. А через несколько часов путешественники, уверенные, что не будут терпеть недостатка в пище, снова выбрались на середину реки и, уверенные в своем будущем, отправились в дальнейший путь.

После многих дней трудного плавания плот вошел в Амазонку.

Дни шли за днями, и наши путешественники, после тысячи приключений, рассказать о которых здесь невозможно, потому что это заняло бы слишком много места, миновали устье Рио-Негро и оказались в местности, имеющий совершенно иной вид, нисколько не похожий на те равнины, которые они видели до сих пор.

Прошел уже месяц, как они вошли в Амазонку, и два, как покинули свое жилище в лесу, и наконец они прибыли в Перу и высадились в гавани этого большого бразильского города. Здесь дон Пабло мог отправиться куда бы ему ни вздумалось и располагать своим грузом по собственному усмотрению. Он вошел в долю с одним купцом; вместе они наняли парусное судно, которое отправлялось на север, и со всей семьей дон Пабло отплыл в Нью-Йорк, где продал свою хину, сарсапарель и ваниль. После оплаты всех издержек у него осталось от этой продажи двадцать тысяч долларов, и он поселился в Соединенных Штатах в ожидании, пока его родина будет освобождена от угнетателей. Десять лет спустя испанские провинции Америки поднялись на борьбу за свою независимость, и в течение следующих десяти лет не только дон Пабло, но и Леон, который к этому времени был уже взрослым мужчиной, принимали деятельное участие в этой борьбе. Оба сражались рядом с Боливаром и отличились в великой битве при Юнии, которая имела решающее значение и принесла победу армии патриотов.

Дон Пабло возвратился к своим научным занятиям и полностью посвятил себя им. Леон во главе экспедиции каскарильеров, которую сам организовал, отправился в монтанью, где провел много лет, добывая кору хинных деревьев. Под его руководством дело пошло так хорошо, что он стал одним из самых богатых людей в Перу.

Гуапо, который почти не постарел с тех пор, как мы с ним познакомились, был старшиной каскарильеров и во время своих постоянных путешествий из Куско в монтанью и обратно мог сколько угодно наслаждаться своей любимой кокой и гостить у старого друга вакеро.

Донна Исидора жила очень долго, ее любили и глубоко уважали все, кто знал, а Леона стала одной из красавиц в Куско. Она вышла замуж в этом городе, тут же женился и Леон. И если бы вам пришлось побывать в Куско, вы увидели бы там много Леонов и Леон, с большими, широко открытыми черными глазами и темными вьющимися волосами — все это потомки нашей семьи беглецов, наших изгнанников, проведших так много времени в диких лесах.

Недалеко от места, где Миссури впадает в Миссисипи, стоит город Сент-Луи — главный пункт на границе. Индейцы постоянно посещают этот город и выменивают здесь свои поделки на шерстяные одеяла, бусы, ружья, порох и свинец. Эмигранты, направляющиеся на Далекий Запад, тоже охотно отдыхают в этом городе. Здесь же организуются все охотничьи экспедиции. В конце лета население Сент-Луи сильно увеличивается за счет приезжих из Нового Орлеана, которые бегут на Север, преследуемые желтой лихорадкой.

Увлеченный одним из этих потоков, я тоже прибыл в Сент-Луи летом 18… года. Оказалось, что все гостиницы были переполнены беглецами из Нового Орлеана, приезжими из Европы художниками, искавшими живописные местности, учеными, покинувшими свои кабинеты в погоне за коллекциями, и, наконец, охотниками, которым надоело гоняться за мелкой дичью и которые были не прочь принять участие в охоте на буйволов. К этим последним принадлежал и я.

Через несколько дней после моего прибытия в Сент-Луи я уже познакомился с пятью охотниками, и у нас образовалось маленькое общество. Мы немедленно занялись обсуждением плана предстоящей экспедиции. Решено было, что каждый из нас может экипироваться сообразно со своими вкусами и средствами, но покупка лошади или мула была признана обязательной для каждого охотника. Затем организовали общую кассу, чтобы на собранные деньги приобрести фургон, упряжку, палатки, съестные припасы и кухонную посуду. Кроме того, мы решили пригласить с собой двух профессиональных охотников, хорошо знакомых с прериями и могущих служить нам проводниками. Приготовления наши заняли около недели, и, наконец, из предместья Сент-Луи по дороге, ведущей к прериям, выехала маленькая кавалькада и вскоре исчезла из виду за холмами, окружавшими город.

Восемь всадников сопровождали фургон, запряженный шестью сильными мулами. Ими управлял Джек, свободный негр, черный как ворон, с густыми всклокоченными волосами и двумя рядами белых зубов, которые почти постоянно были на виду, так как улыбка всегда присутствовала на лице этого веселого человека. Из-под холщовой крыши фургона выглядывало другое лицо, нисколько не походившее на возницу фургона. Когда-то это лицо было красного цвета, но под воздействием солнца оно приняло золотисто-желтую окраску. Густые ярко-рыжие волосы этого субъекта частично спрятаны под старой приплюснутой шляпой. Хотя, как уже было сказано, негр не принадлежал к числу меланхоликов, тем не менее лицо его казалось печальным в сравнении с оживленной физиономией обладателя рыжих волос. Эта физиономия казалась необыкновенно комичной, так как один глаз постоянно подмигивал, а в другом было так много лукавства, что его хватило бы для обоих. Коротенькая глиняная трубка все время торчала во рту Мики Ланти — самого веселого из ирландцев, когда-либо переселявшихся в Америку.

Что касается всадников, то шестеро из них по своему рождению и воспитанию были истыми джентльменами, кроме того, половина из них — ученые. Последние два всадника не могли претендовать ни на знатность рода, ни на ученость, так как это были простые трапперы — грубые охотники и наши проводники. Скажем несколько слов о каждом из членов этого общества. Упомянем прежде всего о высоком и широкоплечем англичанине, с правильными чертами лица, хотя и не очень красивыми, но несшими на себе печать добродушия. Румяные щеки говорили о цветущем здоровье англичанина.

Это был истый джентльмен, один из тех, которые, путешествуя по Соединенным Штатам, оставляют дома свои титулы, но не забывают захватить свой зонтик. Мы его звали Томпсоном, вел он себя сдержанно и скромно, хотя, как потом выяснилось, у себя на родине он занимал видное место и носил громкий титул. Одет он был в клетчатую охотничью куртку с восемью карманами. В фургоне находилась принадлежавшая ему кожаная коробка из-под шляпы, запертая на замок. Мы вначале подсмеивались над Томпсоном, полагая, что в коробке находился его цилиндр, но оказалось, что коробка была наполнена платяными, сапожными и зубными щетками, а также бритвенными приборами и мылом. Под мышкой у Томпсона всегда находился зонтик, под которым он в джунглях Индостана охотился на тигра, в пустынях Африки — на льва, в Южной Америке — на страуса, и теперь под тем же самым зонтиком он намеревался в прериях охотиться на буйвола. Кроме зонтика, Томпсон имел еще при себе тяжелую двустволку и сидел в английском седле на крепком коне бурой масти с укороченным хвостом.

Для большинства участников нашей экспедиции английское седло и подрезанный хвост лошади представляли невиданные редкости.

Другой из наших товарищей был родом из Кентукки и превосходил нас всех своим ростом. У него были резкие черты лица, он не носил ни усов, ни бакенбардов. Если бы не его высокая и мощная фигура, то из-за черных длинных волос его можно было бы принять за индейца. Он сидел на лошади несколько сгорбившись, а его длинные руки и ноги казались приделанными к туловищу; но тем не менее было ясно, что владелец этих мощных членов никоим образом не должен был опасаться медвежьих объятий. Лицо его было суровым, но причиной тому был не столько мрачный характер, сколько загорелая кожа и темные полосы от жевания табака, которые от углов рта опускались к подбородку. В обращении он был так же весел и развязен, как и остальные члены нашего общества.

Кентуккиец был одет в широкий балахон из тонкой шерстяной ткани, а его голову покрывала войлочная шляпа с широкими полями. Некогда эта шляпа стоила, должно быть, дорого, но теперь была уже порядком изношена и сплюснута, так как очень часто служила своему владельцу сиденьем и подушкой. Кентуккиец управлял высокой и худощавой лошадью, которая была ему под стать и своими размерами превосходила всех остальных лошадей нашего отряда. На широкой груди ее владельца перекрещивалось несколько ремней, на которых висели пороховница, мешок с пулями и ягдташ. Тяжелое ружье было так длинно, что приклад упирался в ногу всадника, а ствол доходил до его плеча. На своей родине кентуккиец имел обширные плантации и считался хорошим охотником на оленя; поэтому неудивительно, что он пристал к нам, желая побаловать себя охотой на буйвола.

Третьим нашим товарищем был доктор, но не тощий, какими обычно бывают его коллеги, а толстый, краснощекий и веселого нрава. Добрый доктор имел маленький недостаток, так как любил иногда выпить, но это ему прощалось за его добродушие к веселость. Доктор был в черном костюме, несколько порыжевшем от длительной носки. Коричневые штиблеты плотно обхватывали полные ноги нашего друга. Он ехал на маленькой и худой лошаденке, так как его средства не позволяли ему обзавестись чем-нибудь получше. Доктора звали Джоном Джоппером.

Четвертым из наших товарищей был красивый молодой человек с черными глазами и густыми вьющимися волосами. Его видная и мужественная фигура еще более выигрывала от изящного костюма, состоящего из узкой куртки и широких шаровар, какие обыкновенно носят в Луизиане. Дорогая панамская шляпа бросала тень на его красивое лицо с румянцем во всю щеку, а плащ из тонкого сукна был небрежно наброшен на плечи. Это был креол из Луизианы и страстный любитель естествознания. Его звали Жюль Безансон, и он принял участие в нашей поездке, в надежде обогатить новыми сведениями любимую науку ботанику.

Среди нас был еще один естествоиспытатель, имя которого одинаково известно и в Новом и в Старом свете. Хотя это был уже пожилой человек, но выглядел он еще очень бодро, и в руках его было достаточно сил, чтобы владеть винтовкой. Он был в темно-синем костюме и в собольей шапке, из-под которой спокойно глядели умные глаза, что всякий сразу чувствовал, что находится в обществе выдающегося человека. Это был мистер Адюбсон, известный охотник и зоолог, надеявшийся увеличить свои коллекции во время нашей увеселительной поездки. Между ним и молодым Безансоном завязалась искренняя дружба. Креол относился к своему ученому товарищу с явным почтением.

Что касается меня лично, то я не буду долго останавливаться на описании моей особы. Я был тогда еще очень молод, получил неплохое образование, любил природу, но главным образом лошадей, а потому и сидел теперь на прекрасном коне. На мне была легкая охотничья куртка из вышитой кожи, ярко-красные штиблеты и вязаная шерстяная шапка с темным пером. Моя пороховница и мешок с пулями были хорошо подобраны, а за поясом, обхватывавшим мой стан, торчали охотничий нож и револьверы. Одной рукой я держал легкое ружье, а другой — правил моим вороным конем, которого средневековый трубадур охотно воспел бы в своих стихах. Мое снаряжение дополняли глубокое испанское седло, уздечка из медвежьей кожи, а также красное шерстяное одеяло, лассо и дорожный мешок, свернутые и прикрепленные к луке седла.

Мне остается еще описать наших двух проводников. Их звали Исаак Брадлей и Марк Редвуд. Оба они были трапперами, но внешне сильно отличались друг от друга. Редвуд был высокий и плотный мужчина, сильный, как бык. Его же товарищ — небольшой и сухощавый. Открытое лицо Редвуда дышало мужеством и обросло густыми бакенбардами, а безбородое и медно-красное лицо Брадлея напоминало индейца. Оба проводника были в кожаных костюмах, но в совершенно разных. Куртка, штиблеты и мокасины Редвуда были просторны и хорошего покроя. На енотовой шапке торчал кверху пушистый хвост. Одеяние Брадлея было очень узко, и казалось, что оно составляет одно целое со своим владельцем. Его штиблеты, куртка и мокасины были сильно поношены и грязны. На нем висел ягдташ из лоснившейся от жира кожи и маленький буйволовый рог, служивший пороховницей, а за поясом торчал большой охотничий нож с рукояткой из оленьего рога. Старинное ружье Брадлея имело ствол длиной около шести футов. Ружье Редвуда тоже отличалось значительными размерами, но было новейшего устройства, а также пороховница, пояс и ягдташ были подобраны с большим вкусом, чем у Брадлея, который, по-видимому, не придавал большого значения своей внешности.

В описании наших проводников нет ничего вымышленного, но все взято прямо с натуры, так как Марк Редвуд пользовался тогда славой лучшего проводника, а Исаак Брадлей, известный под кличкой «старый Ика, избиватель волков», считался лучшим и храбрейшим из западных охотников. Редвуд сидел на сильной охотничьей лошади английской породы, а старый избиватель волков ехал на одной из тех неоценимых кобыл, которые попадаются среди мустангов в прериях Техаса.

Мы направлялись к юго-западу, и ближайший пункт, в котором можно было рассчитывать на встречу с буйволами, находился от нас на расстоянии двухсот миль. В настоящее время можно проехать еще триста миль и не встретить ни одного буйвола, но в описываемое нами время в Сент-Луи проникли слухи, что буйволов видели на берегах Озели. Туда-то мы и направлялись, в надежде встретить нужную нам дичь дней через двадцать. Читатель согласится, что надо было быть страстными охотниками, чтобы предпринять двадцатидневное путешествие в поисках буйволов. Путешественнику, покинувшему Сент-Луи, легко было добраться до границы цивилизованных местностей. Для этого требовался всего один день. Кое-где, правда, попадались еще поселения, но это случалось так редко, что вся местность казалась необитаемой пустыней. Поэтому нам нечего было в дороге рассчитывать на чье бы то ни было гостеприимство, но это нас нисколько не пугало, так как мы везли в своем фургоне несколько палаток.

В американской пустыне есть мало местностей, где бы путешественник мог наверняка прокормить себя собственной добычей от охоты. Нужно много времени для того, чтобы осторожно подкрасться к дичи, а затем не промахнуться. И хотя мы проезжали по местности, весьма пригодной для пребывания диких животных, но тем не менее отряд наш сделал первый привал, а свежего мяса пока у нас не было. Мало заманчивого в этом невольном и продолжительном бездействии; но оно не могло иметь печальных последствий, так как провизии у нас имелось в достаточном количестве: в фургоне находились мешки с сухарями и мукой, копченые окорока, сушеные бычьи языки, порядочные запасы кофе, сахара и соли. Были и кое-какие лакомства, которые каждый припасал для себя по своему усмотрению, но излишней роскоши не было, так как большинство из нас являлись опытными путешественниками, умевшими довольствоваться немногим. Большая часть груза нашего фургона состояла из корма для наших лошадей и мулов.

В первый день мы проехали целых тридцать миль по очень удобной дороге. Путь наш пролегал по слегка волнообразной местности, усеянной черными камешками и поросшей небольшими дубами с потрескавшейся корой. Дубы эти не годятся для построек, но очень украшают местность, образуя нечто вроде парков. Наш юный ботаник Безансон меньше других мог пожаловаться на вынужденное бездействие, так как он встретил много новых для него растений и цветов. Обогащению его коллекций во многом способствовал Адюбсон. хорошо знакомый с ботаникой — наукой, родственной зоологии. Мы разбили свой лагерь на берегу чистого ручейка и раз навсегда установили порядок и расположение всех наших будущих бивуаков.

Каждый из нас прежде всего собственноручно расседлал свою лошадь, так как в прериях слуг нет. Обязанности Ланти не выходили за пределы кулинарии, коей он обучался в качестве повара на одном из торговых судов Нового Орлеана. Джеку было достаточно возни с его мулами, а что касается наших проводников, то было бы большой смелостью предложить которому-нибудь из них расседлать наших лошадей. Виданное ли дело, чтобы вольный траппер исполнял лакейские обязанности!

Наши мулы и лошади были привязаны на открытой местности, и длинные веревки позволяли им пастись на значительном пространстве. Наши две палатки были поставлены рядом, так что вход в них был со стороны ручья, а сзади они были защищены фургоном. Между палатками и фургоном мы разложили костер, а по обеим его сторонам вбили колья, раздвоенные на концах, куда поместили длинную перекладину для котелков: это была кухня нашего Ланти. Позвольте мне несколько подробнее описать нашу первую стоянку, которая была, так сказать, типичной, и все последующие походили на нее. Конические палатки старой модели всегда ставились одна возле другой. Для их установки требовалась всего одна жердь.

Ужин был уже почти готов, и в такие минуты Ланти занимал среди нас самое почетное место: наклонившись над огнем, он жарил кофе, помешивая его железной ложкой, вода в котелке начинала уже закипать, и оставалось только поставить на горячие угли большую сковородку с ветчиной, нарезанной ломтиками. Наш друг Томпсон сидит на колоде и, раскрыв свою коробку от шляпы, вынимает оттуда щетки и гребенки. Этот обстоятельный англичанин успел уже помыться, расчесать свои волосы, усы и бакенбарды, а также почистить зубы и даже ногти. Это называется путешествовать со всеми удобствами. Что касается кентуккийца, то он занят совершенно другим делом; в одной руке у него нож, а в другой — продолговатый предмет темного цвета: это настоящий табак Джемса Ривера, и кентуккиец, приготовляя свою жвачку, приятно проводит время перед ужином.

Но где же доктор? А он отправился к ручью за водой, чтобы разбавить ею свой коньяк. Надо полагать, что доктор уже основательно приложился к бутылочке, так как круглые глаза его неестественно блестят, и он кажется необыкновенно веселым. Безансон и его ученый друг заняты сортировкой собранных растений и укладыванием их для просушки в большую кипу бумаг. Разговор этих двух естествоиспытателей очень занимателен, но в эту минуту каждого больше интересуют свои собственные дела. Проводпики сидят около фургона. Мика чистит свое ружье, а Редвуд перекидывается шутками с негром. Что касается меня, то я был весь поглощен заботами о моем любимом коне и смазывал ему копыта жиром, чего в будущем я, может быть, и не смогу делать за недостатком времени. К счастью, мой любимец в этом и не особенно будет нуждаться, так как за время путешествия его копыта успеют достаточно огрубеть.

В воздухе несколько свежо, а потому мы охотно откликаемся на приглашение Мики сесть вокруг костра и выпить кофе. Каждый из нас, не исключая и проводников, приносит с собой тарелку, ножик и чашку, после чего мы жадно набрасываемся на еду и быстро уничтожаем весь приготовленный для нас ужин. Несмотря на усталость, мы все очень веселы и наслаждаемся новой для нас обстановкой. После ужина начался перекур, и кое у кого во рту появились сигары, но большинство довольствовалось скромными трубками. Доктор, обладавший прекрасным тенором, не заставил себя долго просить спеть, и мы с удовольствием послушали его. Нет сомнения, что никогда еще такой мелодичный мужской голос не пробуждал эхо этой пустынной местности.

Несмотря на все это, усталость взяла свое и мы забрались в палатки для отдыха. Но предварительно пришлось спутать лошадей. Мы сделали это не из-за боязни воров, а просто потому, что в начале путешествия лошади легко пугаются и мчатся обратно к тому месту, откуда они выехали. Это было бы непоправимым несчастьем, но большинство из нас были опытные и бывалые путешественники, и потому были приняты все меры, чтобы избежать подобных неприятностей. В этот раз мы не оставили часового у своего лагеря, но мы отлично знали, что скоро наступит время, когда эта мера предосторожности станет неизбежной.

Человек, путешествующий в прериях, всегда встает с восходом солнца. Нам прежде всего предстояло сложить палатки и постели, позаботиться о завтраке и тогда уже седлать лошадей. Ланти разложил костер. Вода для кофе уже закипала, и с большой сковороды распространялся по всему лагерю запах, который был для нас приятнее всех благовоний Аравии. Все собрались вокруг огня, где Томпсон еще заканчивал чистку своих ногтей, кентуккиец приготовлял табак для жевания, доктор успел уже подкрепить себя добрым глотком из оловянной фляжки, Безансон укладывал растения, в чем ему помогал Адюбсон, покуривая свою длинную трубку, а я хлопотал около своего коня.

Через полчаса завтрак был окончен, палатки и посуда уложены в фургон, лошади оседланы, мулы взнузданы, и мы тронулись в путь. Но сегодняшняя езда не походила на вчерашнюю, так как теперь попадались топкие места и многочисленные холмы, густо поросшие кустарниками. Пришлось переезжать через несколько речек, и все это так затрудняло наше движение, что в этот день мы проехали всего двадцать миль. Опять пришлось остановиться лагерем, не убив и даже не увидев никакой дичи. Мы почувствовали себя несколько разочарованными, тем более, что даже наши проводники, несколько отставшие от нас, возвратились в лагерь с пустыми руками.

Наш второй лагерь, как и первый, был расположен на берегу небольшой речки. Вскоре после остановки Томпсон взял свое ружье и отправился в путь. На небольшом расстоянии от лагеря он заметил болотистое место и надеялся раздобыть там нескольких куликов. Нам долго ждать не пришлось, и вскоре четыре выстрела, следовавшие один за другим, возвестили, что англичанину посчастливилось напасть на какую-то добычу, иначе он попусту не стал бы тратить свои заряды. И действительно, через несколько минут англичанин возвратился в лагерь, неся трех птиц, которые с виду очень походили на куликов. Томпсон и думал, что ему посчастливилось убить куликов, но Адюбсон вывел его из заблуждения, объявив, что принесенные птицы американские ржанки. Но для нас было все равно, как они назывались, важно то, что мы могли приготовить из них жаркое. Мясо этих птиц оказалось довольно вкусным, и нам оставалось только пожалеть, что его было очень мало.

После ужина у нас завязался разговор о разных птицах, водящихся на американских болотах, и, наконец, речь зашла об ибисе.

При этом Безансон упомянул, что индейцы часто приносили ибисов в Новый Орлеан и продавали их там как американских ржанок. Это, по словам Адюбсона, был белый ибис, очень распространенный в Соединенных Штатах. Но попадаются два других вида этих птиц: лесной ибис, очень похожий на того, которому поклонялись египтяне, а также красный ибис, встречающийся реже других. Наш ученый спутник, знавший наперечет всех американских птиц, сообщил нам много интересных подробностей о привычках красного ибиса. Когда Адюбсон окончил свою речь, в разговор вмешался молодой креол, говоря, что ему на ум приходит удивительное происшествие, которое с ним приключилось на охоте за красным ибисом. Мы, конечно, попросили рассказать нам об этом, на что молодой ботаник охотно согласился.

«Однажды, во время каникул, — начал свое повествование Безансон, — отправился я на экскурсию в юго-западную часть Луизианы. Перед отъездом из дому я обещал одному приятелю раздобыть для него парочку красных ибисов, из которых он хотел сделать чучела. Южная часть Луизианы представляет собой огромный лабиринт болот, баюсов и лагун. Баюсы — это мутные, лениво текущие реки. Эти баюсы отличаются иногда глубиной и шириной, а середина их усеяна островами. Нечего и говорить, что в баюсах и в прилегающих к ним болотах водится огромное количество аллигаторов. Над всем этим носятся стаи болотных и водяных птиц, которые постоянно ныряют в эту мутную воду. Здесь можно также встретить орла-рыболова, отнимающего добычу у белоголового орла. В некоторых местах баюсы образуют целую сеть каналов, по которым можно очень удобно двигаться в небольшой лодочке. Часто это единственный способ сообщения между поселениями.

В первые два дня моей экскурсии мне не удалось раздобыть ни одного красного ибиса. Это пугливое существо старательно избегает охотников, и за все время моего путешествия мне удалось видеть всего два экземпляра и то на очень большом расстоянии от меня. Однако я еще не терял надежды. На третий или на четвертый день утром я выехал в лодке из небольшого поселка, стоявшего на берегу широкого баюса. Со мной было только мое ружье, а собаку пришлось оставить в поселении, так как накануне ее укусил аллигатор. В этот день я не особенно занимался сбором растений, но зато неусыпно поглядывал по сторонам, в надежде увидеть красного ибиса. Я некоторое время спускался вниз по течению, но так как нигде не было и следов нужной мне птицы, то я свернул в один из боковых каналов и стал подниматься вверх по течению. Это привело меня в пустынную местность, представлявшую из себя обширное болото, поросшее камышом. Вдали не виднелось ни малейшего поселка, и очень может быть, что я был первым человеческим существом, проезжавшим в лодке по этим мрачным водам. Я вволю настрелял всякой дичи, так как она совершенно не боялась присутствия человека, но нужного мне ибиса нигде не было видно.

Я собирался уже повернуть назад, но вдруг заметил, что канал, по которому я ехал, постепенно расширялся. Любопытство увлекло меня дальше, и вскоре я очутился возле большого озера. Берега его оказались болотистыми, судя по всему, оно было глубоким и кишмя-кишело аллигаторами. Я видел их безобразные туловища с заостренной спиной и наблюдал, как они шныряли во всех направлениях, пожирая рыбу и друг друга. Но за время своего путешествия я уже успел привыкнуть к этому зрелищу, и не оно привлекало теперь мое внимание. Глаза мои жадно остановились на небольшом острове, помещавшемся почти посредине озера: там виднелось множество птиц с ярко-красным оперением. Ослепительные солнечные лучи ввели меня в заблуждение, и мне казалось, что передо мной были фламинго. Но я вскоре понял, что ошибся, когда рассмотрел клювы, изогнутые, наподобие сабель. Да, это были нужные мне красные ибисы! По своему обыкновению, они стояли на одной ноге и, по-видимому, дремали под жгучими солнечными лучами. Нечего и говорить, что я подъехал со всеми нужными предосторожностями и, тихонько подняв ружье, почти одновременно спустил оба курка.

Когда дым рассеялся, я мог удостовериться, что все птицы улетели, за исключением одной, которая лежала у самого берега. Не покидая своего ружья, я прыгнул на остров и направился к тому месту, где лежала моя добыча. На это потребовалось всего несколько секунд, но когда я возвратился к лодке, то оказалось, что ее подхватило течением, и она, тихо покачиваясь, была уже в четверти мили от острова. Моей первой мыслью было броситься в воду и догнать удалявшуюся лодку. Но оказалось, что даже у самого берега озеро было очень глубоким, и я в ту же минуту понял, что лодка была для меня безвозвратно потеряна. Однако я не сразу осознал весь ужас своего положения. Я находился на уединенном острове среди озер, в полумиле от его берега, один и без лодки. Но что же в этом было особенного? Многим, верно, случалось находиться в подобном положении, и они от этого не приходили в отчаяние!

Таковы были мои первые мысли; но они вскоре уступили место соображениям другого рода. Лодку мою уносило все дальше и дальше. Осмотревшись кругом, я заметил, что озеро было в центре огромного болота, по которому нельзя было пройти, если бы я даже смог добраться до него, но об этом нечего было и думать, так как на острове не было ни деревьев, ни кустов, ни каких бы то ни было жердей, из которых можно было бы построить плот. Когда я все это принял во внимание, то в моей душе все перевернулось. Правда, что я находился на озере, имевшем в ширину всего одну милю; но при моей беспомощности это было все равно, как если бы я находился на небольшом утесе среди Атлантического океана. Я отлично знал, что в этих непроходимых болотах на много миль в окружности не было никаких поселений, я знал, что ни одна человеческая душа не увидит и не услышит меня. Не было ни малейшей надежды, что кто-либо вздумает приблизиться к этому озеру, и мне легко было убедиться, что я был первым человеческим существом, вздумавшим посетить эти мрачные воды. Об этом красноречиво свидетельствовало то, что птицы смело пролетали почти над самой моей головой. У меня больше не было ни малейших иллюзий относительно моей участи, ясно было, что без помощи мне не удастся выбраться из этого ужасного озера и придется погибнуть на острове или утонуть, при попытке добраться до ближайшего берега.

Эти мысли быстро пронеслись в моей голове; факты были налицо, расчеты вполне основательны и выводы неопровержимы. Не оставалось ни одного обстоятельства, на котором я мог бы основать хотя бы слабую надежду. Нечего было и ожидать, чтобы кто-нибудь заметил мое отсутствие и отправился на поиски. Скромные жители деревушки, которую я утром покинул, меня совершенно не знали; я был для них чужим, и притом они смотрели на меня как на чудака, любившего уединенные прогулки и собиравшего сорные травы, птиц, насекомых и пресмыкающихся, на которых они не обращали ни малейшего внимания. Если бы мое отсутствие продолжалось даже несколько дней, то и тогда никто не вздумал бы меня искать, так как все привыкли к моим исчезновениям и появлениям через более или менее продолжительное время. Невеселые мысли теснились в моей голове, и я чувствовал, что отчаяние охватило меня. Я начал громко кричать, но скорее бессознательно, чем в надежде быть услышанным.

Мне ответили только эхо и безумный хохот белоголового орла.

Я перестал кричать, бросил ружье на землю и сам упал около него. Я понимаю, что чувства человека, брошенного в тюрьму, не должны быть оптимистичными. Мне иногда случалось блуждать в прериях, не зная, куда направить свои стопы. Это еще хуже тюрьмы, ибо чувствуешь себя одиноким.

Но я готов лучше двадцать раз заблудиться в прериях, чем снова очутиться покинутым на уединенном островке. В самой мрачной тюрьме заключенный знает, что около него есть люди, хотя бы это были только его тюремщики; человек, заблудившийся в прериях, чувствует себя однако же свободным в движениях, но на своем островке я испытывал и отчаяние и безысходность.

Убитый горем, я пролежал, должно быть, несколько часов в полубессознательном состоянии. Солнце начинало уже садиться, когда я понемногу стал приходить в себя. Странное обстоятельство заставило меня очнуться: я был со всех сторон окружен отвратительными пресмыкающимися. Я не сразу сообразил, что это явь, казалось, что я вижу все это в плохом сне, но когда до моего слуха дошли разнообразные звуки, издаваемые безобразными созданиями, то я пришел в себя окончательно. Я понимал всю опасность такого соседства. В темноте что-то пыхтело, точно кузнечные мехи, и время от времени раздавался рев, похожий на бычий. Возле меня было около сотни аллигаторов, и некоторые из них отличались чудовищными размерами. Во время моего забытья они так осмелели, что подступили ко мне очень близко; их тусклые глаза светились в темноте жутким блеском.

Я инстинктивно вскочил на ноги, и чудовища, напуганные этим, поспешили укрыться в глубоких водах озера. Это меня несколько ободрило. Я чувствовал себя теперь не столь одиноким и первый раз в жизни понял, что даже крокодилы могут человеку составить общество. Я начал несколько спокойнее смотреть на ситуацию, в которой оказался, обошел весь остров, но опять-таки пришел к заключению, что выбраться отсюда не было ни малейшей возможности.

Остров представлял из себя не что иное, как песчаную мель, которая понемногу начинала выступать из воды. Вся растительность острова состояла из нескольких кустиков травы, так что пришлось отказаться от мысли построить плот. Нечего было и думать о переправе вплавь, так как огромные крокодилы, сопя и фыркая, плавали во всех направлениях и в своей родной стихии чувствовали себя гораздо смелее, чем на суше. Если бы я вздумал плыть, то аллигаторы, окружив меня, живо покончили бы со мной.

Я ходил по острову взад и вперед, прислушиваясь к новым звукам, раздававшимся в ночной тиши. Но самым ужасным был плеск и рев плававших аллигаторов, это напоминало мне о близкой опасности и о том, что я не должен ни на минуту смыкать глаз. Стоило мне просидеть неподвижно несколько минут, как эти чудовища вылезали на берег и дерзко приближались ко мне. В этих условиях было бы безумием думать о сне. Время от времени я вскакивал на ноги, кричал, размахивал ружьем и прогонял аллигаторов в воду, куда они прыгали с легким плеском, но не выказывая особого страха. С каждой новой попыткой с моей стороны спугнуть этих непрошеных гостей, они становились все смелее и смелее, так что в конце концов ни мои крики, ни угрожающие жесты не могли заставить их удалиться с острова: они только отступили от меня на несколько футов, образовав живое кольцо вокруг того места, где я сидел.

Это соседство начинало меня беспокоить, а потому, зарядив ружье, я выстрелил, но не убил ни одного из осаждавших меня аллигаторов. Чтобы смертельно ранить это животное, надо попасть ему в глаз или между передними ногами. Темнота не позволяла мне прицелиться в нужное место, и пуля отскочила от панциря, не причинив ни малейшего вреда. Однако громкий выстрел и огонь произвели-таки значительный переполох среди моих неприятелей, и они поспешно убрались в воду, не смея оттуда показываться в продолжение довольно долгого времени. Несмотря на явную опасность, я чувствовал такую усталость, что глаза мои начали слипаться. Воспользовавшись этим, аллигаторы снова вылезли на берег и так близко подошли ко мне, что я начал задыхаться от неприятного мускусного запаха, который исходил от животных. Одно из чудовищ, видимо, собиралось напасть на меня, о чем я догадался по изогнутой форме его спины. Я едва успел отскочить в сторону и избежать удара могучим хвостом, которым крокодил начал в ту же минуту размахивать в том месте, где я только что сидел и собирался уснуть. Пришлось снова выстрелить, чтобы обратить аллигаторов в бегство.

Я дал себе слово быть осторожнее и не поддаваться сну, хотя очень сильно в нем нуждался, так как в этот день мне пришлось долго грести под знойными лучами тропического солнца, усталость моя была так велика, что я мог бы уснуть стоя или на первой попавшейся куче ила, в котором здесь не было недостатка. Но сознание грозной опасности заставило меня сделать над собой невероятное усилие, и я больше не смыкал глаз за всю эту ночь, в продолжение которой мне не раз еще пришлось вступать в битву с пресмыкающимися и прогонять их выстрелами из ружья. Солнце, наконец, показалось, но наступивший день не принес никаких изменений в моем положении. При свете дня я опять осмотрел свою «темницу», но не увидел ни малейшей возможности выбраться из нее. Собственно говоря, положение мое даже ухудшилось, так как солнечные лучи, падая на меня почти перпендикулярно, немилосердно жгли мне кожу, и она вся покрылась пузырями. Болотные мухи и москиты всю ночь тучами носились вокруг меня и до того меня искусали, что все мое тело покрылось красными пятнами. На небе не было ни одного облачка, которое могло бы бросить на меня благодатную тень.

К вечеру на второй день я почувствовал сильный голод. Ничего удивительного в этом не было, так как я ничего не ел со времени моего отъезда из поселка. Для утоления жажды пришлось пить мутную воду из озера, но она была такой теплой, что только увлажняла мне горло, и ничего больше. Как бы то ни было, воды здесь имелось в достаточном количестве, а вот с пищей совсем плохо. И я решил съесть виновника моей теперешней трагедии — ибиса. Но на чем его изжарить? Нечего было и думать об огне на острове, где не валялось ни щепочки, ни хворостинки. Ну делать нечего! Я обошелся и без жарения, которое есть своего рода роскошь и придумано избалованными гурманами. В случае нужды можно есть и сырое мясо, что я и сделал, ощипав предварительно ненавистного мне ибиса. Он, конечно, был безвозвратно потерян для коллекции, но в эту минуту я был далек от науки и проклинал ту минуту, когда дал обещание раздобыть эту дьявольскую птицу. Мой ибис весил фунта три вместе с костями и внутренностями, и я съел его в два приема, впрочем, второй раз, по правде говоря, я обглодал только кости.

А что будет дальше? Придется голодать! Ну, нет, на это я не соглашался! Во время моих ночных битв с аллигаторами один из них был смертельно ранен, и труп этого безобразного пресмыкающегося лежал на берегу. В крайнем случае можно будет питаться и этим мясом. Несмотря на сильный голод, я в продолжение двух дней не мог преодолеть того отвращения, которое во мне возбуждало мясо аллигатора с сильным мускусным запахом. Но голод не тетка — пришлось достать нож и отрезать себе кусок мяса из хвоста аллигатора. Это уже был второй убитый мною экземпляр, а к первому противно было и подойти, так как он начал быстро разлагаться под жгучими солнечными лучами. Вскоре зловоние стало невыносимым, и к тому же не было ни малейшего ветерка, который бы уносил в сторону удушливый воздух. Не было больше возможности оставаться на острове, и я, применив свое ружье как рычаг, сбросил полусгнивший труп в озеро, в надежде, что он будет подхвачен и унесен течением. Надежда моя оправдалась, и я вздохнул свободнее; но при этом в голове моей зародился вопрос: почему труп аллигатора плавал на поверхности воды, а не шел ко дну? Потом я сообразил, что его вздуло от образовавшихся внутри его газов. Тогда мне пришла в голову одна из тех счастливых мыслей, которые появляются в экстремальных ситуациях.

А что, если бы я попробовал надуть внутренности аллигатора и превратить их в своего рода плавательные пузыри? Ведь благодаря этому я смогу покинуть ненавистный остров… Не теряя ни минуты, я принялся за дело с отчаянной энергией. Прицелившись в глаз одному из плававших поблизости крокодилов, я убил его, вытащил на берег и вскрыл ему живот своим охотничьим ножом. При помощи пера, взятого из крыла ибиса, я начал надувать внутренности, вынутые из живота аллигатора, и вскоре вокруг меня лежала масса предметов, похожих на длинные колбасы. Связав их вместе, я прикрепил их к своему телу и бросился в воду, которая понесла меня вниз по течению. Мой импровизированный плот был так устроен, что я преудобно сидел на воде, держа обеими руками свое ружье, которым я намеревался действовать как дубиной в случае, если бы аллигаторы вздумали напасть на меня. Но, к счастью, дело было в полдень, и эти противные создания дремали в полурасслабленном состоянии.

После получасового плавания, к счастью, я увидел свою лодку, которая застряла в иле, а потому течение и не смогло унести ее очень далеко. Я, конечно, перебрался в свою лодку и благополучно возвратился в селение, а дня через два раздобыл обещанную мною птицу».

Было уже достаточно поздно, когда Безансон закончил рассказывать о своих приключениях. Поскольку среди нас находились бывалые люди, которые могли поведать много интересного, то мы условились, что каждый, кому случилось быть героем или участником какого-нибудь охотничьего приключения, должен рассказать об этом, чтобы скоротать длинные вечера, которые нам еще предстояло провести у костра до прибытия в нужное место. При этом было поставлено условием, чтобы эти рассказы были связаны с птицами и четвероногими, их привычками, способами охоты на них, применяемых туземцами. Такое предложение внес почтенный ученый Адюбсон, который и сам обладал удивительным талантом рассказчика, так что даже необразованные трапперы относились всегда к его словам с большим вниманием.

Поскольку на следующий день мы собрались выступить очень рано, то все отправились спать.

Позавтракав и закурив, мы тронулись в путь. Часа через два после того, как взошло солнце, жара стала несносной. Приходилось ехать среди дубов-карликов, которые не только не давали никакой тени, но еще и закрывали нас от ветра, который хоть сколько-нибудь мог освежить нас. Нам пришлось переезжать вброд небольшую речушку, и в этом месте капризная лошадь доктора начала вдруг яростно лягаться, так что бедному доктору грозила опасность вылететь из седла; однако ударами хлыста удалось ее усмирить. Бедное животное, как оказалось, было ослеплено лошадиными мухами, которых на берегах рек, впадающих в Миссисипи, очень много. Лошади боятся этих мух больше, чем хищных зверей. Через пару часов мы спустились в долину довольно широкой реки, с обеих сторон которой густо росли буковые деревья. Их гладкие прямые стволы поднимались к небу наподобие колонн. Мы очень обрадовались, узнав от проводников, что нам предстояло ехать в прохладной тени этих деревьев еще на протяжении нескольких миль.

Бук принадлежит к самым красивым деревьям, растущим в Америке. Поселенцы, имеющие обыкновение не щадить леса, оставляют в покое буковые деревья. Это объясняется тем, что в местах, где растет это дерево, всегда почва неплодородная. К тому же бук горит гораздо хуже дуба, клена или тополя, так что очистить площадь от буковых деревьев дело нелегкое и в физическом и в материальном отношении.

Мы молча продолжали наш путь, как вдруг внимание наше было привлечено необычайным шумом. Казалось, что хлопали тысячи рук, потом послышались свистящие звуки, точно неожиданный порыв сильного ветра пролетел по деревьям. Мы увидели, в чем дело, и вслед за единодушным криком: «Голуби, голуби!» раздались выстрелы, после которых упало на землю десятка два птиц. Оказалось, что случайно мы наткнулись на то место, где отдыхали перелетные голуби. Вскоре мы очутились в самой середине стаи, и каждый из нас мог настрелять голубей столько, сколько ему хотелось. Но в лесу не так-то легко было собрать убитых птиц, мы разбрелись в разные стороны, и только часа через два снова собрались у фургона, в который сложили всю свою добычу. В ожидании прекрасного ужина мы тронулись в путь, не обращая больше внимания на голубей, стаи которых продолжали летать над нашими головами взад и вперед.

Обычно Ланти готовил нам на ужин жаркое, но в этот раз он решил угостить нас вкусным паштетом из голубиного мяса и свиного сала, положенного туда для вкуса. Нечего и говорить, что мы быстро разделались с паштетом, оставив тарелки пустыми. В этот вечер мы разговаривали в основном о диких американских голубях, и Адюбсон сообщил нам о них следующее:

«Перелетный голубь размерами своими несколько уступает домашнему и при полете напоминает маленького сокола, если не принимать во внимание его раздвоенный хвост, напоминающий хвост ласточки. У самцов перья на шее отливают зеленым, золотистым и пурпуровым блеском, но эта блестящая окраска сразу же пропадает, если голубь убит или попадает в неволю. Самка меньше самца и не так красива, как он. Но удивительнее всего многочисленность перелетных голубей: попадались стаи, в которых насчитывали более миллиона птиц! Это число не должно казаться баснословным; напротив, оно ниже, чем должно быть.

Но откуда же берутся эти огромные стаи? Дикие голуби водятся во всех местностях Америки и высиживают там своих детенышей по нескольку раз в год. Иногда на одном дереве можно видеть сотни гнезд. Часто голуби просиживают целый год на одном и том же месте, покидая его только для поисков пищи, даже если для этого приходится лететь за сотни миль. Но что значит это расстояние для голубя, свободно перелетающего через Атлантический океан и заглядывающего иногда в Англию!

Понятно, что хищные птицы охотно посещают места, в которых живут дикие голуби и высиживают своих детенышей. Коршуны, стервятники, ястребы, соколы и даже большие белоголовые орлы охотятся на голубей и опустошают их гнезда. В некоторых местностях фермеры ружьями и длинными палками убивают голубей тысячами и нагружают своей добычей целые фургоны. Ночью на голубей охотятся при свете факелов или же расставляют в разных местах горшки с горячей серой. Эти ночные охоты отличаются большим оживлением и шумом: хлопанье миллионов крыльев, похожее на громовые раскаты, выстрелы, хриплый крик мужчин, веселый писк женщин и детей, лай собак, ржанье лошадей, треск горящих факелов и стук топоров — сливаются в один общий гул. Когда людям надоедает подобная охота и они удаляются на покой, то место их занимают волки, лисицы, еноты, кугуары и большие черные медведи. Можно подумать, что перелетные голуби, имея столько врагов, должны были бы окончательно исчезнуть с лица земли, но плодовитость этих птиц так велика, что и без этих врагов они все равно погибали бы тысячами от недостатка пищи. Для прокормления тех громадных голубиных стай, о которых упоминалось выше, требуется зерна не менее восемнадцати миллионов четвертей.

Дикие голуби питаются главным образом лесными плодами и ягодами, а на юге они часто опустошают рисовые плантации; но любимую пищу голубей составляют орешки букового дерева. А так как буковые леса Америки еще почти не тронуты, то в их чаще долго еще будут гнездиться стаи диких голубей. Очень многие совершенно ошибочно полагают, что перелетные голуби принадлежат к ручным птицам и не боятся человека. Это можно сказать о молодых голубях, которые живут в густой чаще и приходят в замешательство от блеска факелов и давки, вызываемой ночными охотами на голубей. Но во время перелетов по открытой местности дикие голуби показывают себя с совершенно иной стороны: к ним так же трудно подступиться, как и убить их. Отдельных птиц, сидящих неподалеку, охотнику удается, конечно, подстрелить, но к большим стаям нет возможности подойти ближе, чем на сто шагов. Но кому охота стрелять в отдельных птиц, когда вдали виднеются деревья, которые кажутся черными от сидящих на них голубей? Жаль только, что не за что спрятаться, и охотнику приходится делать длительный обход вдоль опушки леса. Он тихонько подкрадывается к стае, проклиная в душе сухие листья и сучки, которые хрустят у него под ногами и заставляют птиц вытягивать шею, точно они готовятся вспорхнуть.

Наконец охотнику кажется, что он уже подошел достаточно близко, он тихонько поднимает ружье и прицеливается; но прежде чем он успеет нажать на спуск своей двустволки, голуби, точно по данному знаку, взмахивают крыльями и с шумом перелетают на соседнее дерево. Экая досада! Приходится стрелять в двух-трех голубей, которые почему-то не нашли нужным последовать за своими собратьями. Но охотник сердит и находится в возбужденном состоянии и поэтому не может прицелиться как следует, так что и эти голуби беспрепятственно улетают, потеряв только несколько перьев. Ружье опять заряжается, и охотник пробует еще раз подкрасться к большой стае, но обычно его ждет такая же неудача, как и в первый раз. Голуби точно насмехаются над охотником, и, вне себя от досады, он отказывается, наконец, от бесполезного преследования».

Разговоры о голубях уже почти прекратились, когда кто-то из нас предложил, чтобы, согласно условию, было рассказано какое-нибудь приключение, связанное с охотой на этих птиц. К нашему удивлению, в роли рассказчика выступил доктор.

«Да, милостивые государи, — начал он, — я могу вам кое-что порассказать из собственного опыта. Я занимался тогда врачебной практикой в Цинциннати и, между прочим, довольно удачно вылечил одного богатого плантатора, бывшего в чине полковника. С тех пор у нас завязалась тесная дружба, и вот однажды я получил приглашение принять участие в охоте на голубей, которые громадной стаей прилетали в буковые леса, принадлежавшие полковнику. Но прежде позвольте мне сказать несколько слов о самом полковнике и его доме. Полковник был видный мужчина и, по своему воспитанию, настоящий джентльмен. В его деревянном гостеприимном доме перебывало столько же народа, сколько в ином мраморном дворце большого города. Дом стоял среди леса, за которым тянулись обширные поля, засеянные пшеницей, маисом, табаком и хлопчатником. Около дома был прекрасный огород, за ним фруктовый сад и виноградники. Поблизости от дома находились конюшни, хлев, амбар, коптильня и склады для табака и хлопчатой бумаги. Таково было жилище полковника, устроившего для своих друзей охоту на голубей.

Когда я приехал, общество было уже почти в полном сборе и состояло из тридцати дам и кавалеров, среди которых преобладала молодежь. Голуби еще не прилетели, но их ожидали с часу на час, так как на дворе стояла осень и в лесу созревали плоды букового дерева, до которого, как уже было сказано, голуби большие охотники. В ожидании голубиной стаи, всем мужчинам были предложены на выбор легкие ружья или тяжелые карабины, и даже некоторые дамы пожелали принять участие в охоте и запаслись ружьями. Чтобы заинтересовать охотников, полковник предложил мужчинам разделиться на две равные группы, и в первый день охоты дамы могли по своему усмотрению сопровождать одну из групп, но на следующий день дамское общество являлось наградой той группе, которая принесет домой наибольшее число убитых голубей. Кроме того, победители имели право выбирать себе дам, возле которых они сидели за обедом и с которыми танцевали по вечерам.

Наконец, в одно прекрасное солнечное утро прилетели голуби, и на дворе вдруг стало темно от этой чудовищной стаи, растянувшейся на несколько миль. Согласно условию, обе группы охотников направились в противоположные стороны, и началась учащенная стрельба. Группа, в которой был я, состояла из восьми охотников, вооруженных частично карабинами, частично легкими ружьями, заряжавшимися мелкой дробью, и хотя этому трудно верить, но на деле оказалось, что тяжелые карабины производили среди голубей больше опустошений, чем легкие ружья, из которых стреляли дробью. Дело в том, что охотники, вооруженные карабинами, целились только в отдельных птиц, а таковых в лесу было много, и они легко подпускали к себе на расстояние выстрела, так что оставалось только хорошенько прицелиться, подобрать убитую птицу и снова заряжать свое ружье; тогда как охотники, стрелявшие мелкой дробью, теряли массу драгоценного времени, стараясь поближе подойти к деревьям, на которых сидело много голубей. К вечеру охота наша прекратилась сама собой, так как голуби, наевшись, улетели в непроходимую чащу. Наша добыча состояла из 640 штук убитых голубей. Но представьте себе нашу досаду, когда вторая группа преспокойно положила на стол 726 таких же голубей! Мы почувствовали себя униженными в глазах дам, без общества которых нам приходилось обходиться весь следующий день.

Мы снова отправились на охоту, с твердым намерением быть на второй день победителями. Мне, между прочим, удалось заметить, что иногда голуби садятся на землю, и их набирается такое множество и подымается такая давка, что многие из них вынуждены вскакивать на спину своим собратьям, и вся эта масса медленно двигается среди деревьев. Если охотнику посчастливится выстрелить в такую кучу, то каждая дробинка несет с собой смерть, и на земле остаются десятки убитых голубей. Отделившись несколько от товарищей, я как раз наткнулся на такое сборище голубей, и вся эта живая масса продвигалась ко мне. К несчастью, у меня был в руках карабин, так что я мог рассчитывать на очень скромную добычу, тем не менее я выстрелил и, к великому своему удивлению, заметил, что голуби и не думали улетать, а продолжали приближаться. Тогда я бросился в самую середину стаи и там перебил и передавил около тридцати голубей. Я вернулся к своим товарищам, которые собирались уже уходить домой, и, сложив всю добычу вместе, насчитал 800 штук. Предоставляю вам судить о нашем стыде и гневе, когда у наших конкурентов оказалось на 100 штук больше…

Полковник входил в конкурирующую группу и, будучи отличным стрелком, во многом способствовал ее торжеству над нами.

Нам оставалось одно: или признать себя окончательно побежденными, или прибегнуть к какой-нибудь военной хитрости, которая дала бы нам возможность одержать верх над нашими противниками. Тут я вспомнил, что голуби, сидящие целой стаей на дереве, позволяют охотнику приблизиться к ним на каких-нибудь сто шагов, но не ближе. Если бы иметь под руками какое-нибудь ружье дальнего боя, то, зарядив его дробью, можно было бы рассчитывать на несметную добычу. Но где достать такое ружье? Тогда меня осенила гениальная мысль: а что, если нам воспользоваться гаубицами горной батареи, стоявшей в соседнем местечке? Как раз этой батареей командовал один из моих приятелей, и мне оставалось только сообщить ему о моем желании с первым пароходом, который проходил по реке, протекавшей мимо плантаций полковника. Я был вполне уверен, что мой приятель не откажется одолжить мне на несколько дней одну из своих гаубиц. Нечего и говорить, что этот план был единодушно одобрен всеми моими товарищами и оставалось только привести его в исполнение. Как раз в это время вверх по реке подымался пароход, направлявшийся к тому местечку, где стояла батарея. Туда был немедленно отправлен посланец, и на следующее утро с обратным пароходом прибыла желанная гаубица, в сопровождении молодцеватого капрала, умевшего с ней обращаться.

Это горное орудие было незаметно доставлено в лесную чащу и вполне оправдало те надежды, которые я на него возлагал. После каждого выстрела на месте оставалась куча убитых голубей, так что к вечеру мы насчитывали их до трех тысяч штук. Теперь мы были вполне уверены, что на следующий день будем находиться в дамском обществе. Но прежде чем возвращаться домой и торжествовать нашу победу, следовало еще обдумать одно обстоятельство. Так как на следующий день дамы должны были нас сопровождать, то не разболтают ли они нашей тайны? Мы воспользовались своим «большим ружьем» только тогда, когда отошли на значительное расстояние и не боялись, что громкий выстрел обратит на себя внимание конкурентов. Как же быть теперь? Не стрелять же нам из пушки в присутствии дам! Тогда мы пришли к решению, что, в сущности, могли теперь обходиться без гаубицы, — стоило только сложить в надежном месте достаточный запас убитых голубей. Недалеко от поместья полковника жил поселенец, которого мы посвятили в свою тайну и дали ему на хранение 1500 голубей. Из этого запаса мы могли ежедневно брать сотни две и таким образом обеспечивали себе перевес над нашими противниками.

Они в этот день очень недурно поработали, но куда им тягаться с нами, когда мы из своих ягдташей вывалили полторы тысячи голубей! Понятно, что дамы должны были перейти на нашу сторону. Так дело продолжалось до самого конца охоты, к великой досаде и удивлению наших противников: большинство из них стреляли без промаха и никак не могли понять, почему наша группа, состоявшая из посредственных стрелков, тем не менее постоянно оставалась победительницей. Еще одно обстоятельство сильно смущало этих господ, а также многих из окрестных жителей, которые слышали в лесу сильный треск, похожий на громовые удары. А так как описываемые события происходили через несколько лет после сильного землетрясения в долине Миссисипи, то многим казалось, что они слышали в лесу подземные толчки. Вы легко поймете, что все эти толки вызывали в нашей группе неудержимое веселье, и мы раскрыли свою тайну только тогда, когда охота была окончена и гости полковника собирались разъезжаться. Трудно описать досаду наших противников, но зато наш бравый полковник хохотал от души и всем охотно рассказывал про историю с гаубицей, хотя сам и не состоял в нашей группе охотников».

Отъехав пять миль от того места, где мы охотились на голубей, решено было остановиться на ночлег, хотя нам все еще не удалось выбраться из окружающей нас громадной стаи. Ночью мы слышали, как кругом летали птицы, потревоженные, должно быть, хищными зверями. Мы, было, думали поохотиться на голубей при свете факелов, но пришлось отказаться от этого намерения, так как у нас под руками не оказалось подходящего горючего материала, а известно, что такого рода охоты удаются только в том случае, когда птицы ослеплены сильным светом. Их тогда можно брать голыми руками. Ночью те из нас, которым не спалось, слышали в отдалении неясные звуки, походившие не то на собачий лай, не то на мяуканье разгневанной кошки. В то же время слышались более низкие звуки, напоминавшие фырканье черного медведя. Один только Мика утверждал, что по соседству с нами находится не медведь, а пантера, как он называл кугуара, и в этом не было ничего невероятного, так как известно, что этот зверь очень любит мясо голубей.

Ранним утром мы тронулись в путь. Над нами все еще порхали голуби. Вскоре нам пришлось проезжать по дороге, окруженной с обеих сторон непроходимой чащей. И вдруг навстречу нам летит огромная стая голубей, не обращая ни малейшего внимания на наше присутствие. Что за чудо? Оказывается, с противоположного конца показались два белоголовых орла, которые гнались за голубями. Мы все почти одновременно выстрелили в хищников, но они заметили нас вовремя и скрылись между вершинами деревьев. Спустя мгновение после этой неожиданной встречи раздался крик Мики, ехавшего впереди нас:

— Клянусь Богом, да это никак пантера! Я же вам говорил, что ночью слышал ее голос!

При этих словах Мика указал на густой кустарник и велел нам окружить то место, где, по его мнению, находится зверь.

Мы быстро исполнили приказание Мики; надо было еще узнать, прячется кугуар в зарослях или успел уже шмыгнуть в недоступную для нас чащу. Но как это узнать? Собак у нас не было, а самим отправляться в заросли было делом довольно опасным. Однако наш проводник Редвуд был на этот счет другого мнения: он слез с лошади, велел нам держать ухо востро и смело вошел в заросли. Прошло минуты две, но из зарослей не доносилось ни единого звука, так как Редвуд двигался в кустах с осторожностью индейского воина. Но вот раздался выстрел, и вслед за ним послышался голос Редвуда:

— Не зевать, там!.. Черт возьми, я промахнулся!

В то же мгновение раздался второй выстрел, и Мика воскликнул веселым тоном:

— А я таки не промахнулся! Полюбуйтесь-ка на этого красавца!

Мы все поскакали к тому месту, где находился Мика, и увидели у его ног мертвого кугуара. Потревоженный Редвудом, он думал было улизнуть и выскочил как раз напротив Мики, который, пользуясь случаем, послал кугуару свою смертельную пулю. Мы все поспешили поздравить Мику с удачным выстрелом. Затем сняли великолепную шкуру с этого зверя. Адюбсон заглянул во внутренности кугуара и нашел там полупереваренные останки перелетных голубей.

Кугуар был единственной длиннохвостой кошкой, обитающей в северной части Америки. Этот зверь в разных странах именуется по-своему. Так, англо-американские охотники называют его пантерой, в Мексике его величают львом, а в Перу — пумой. На теле кугуара нет ни полос, свойственных тигру, ни пятен, характерных для леопарда и ягуара. На свете найдется мало животных, отличающихся такой однообразной окраской, как кугуар, шерсть которого всегда бывает темно-рыжего цвета. Его никак нельзя причислить к животным, сложенным пропорционально. На вид он, конечно, не кажется неуклюжим, но его длинная вогнутая спина и короткие сильные лапы далеко не так хороши, как у других представителей кошачьей породы. Кугуар редко бывает длиннее шести футов, включая хвост, который составляет около трети всей длины. Водится этот хищник на довольно обширном пространстве, от Парагвая до больших озер Северной Америки. Впрочем, встретить кугуара не так-то легко, так как на добычу он выходит ночью и, к счастью, водится в незначительном количестве, мы говорим — к счастью, так как появление кугуара в какой-либо местности приводит ее жителей в такой же переполох, как и появление бешеной собаки.

Кугуар прекрасно лазит по деревьям и, несмотря на свои размеры и вес, взбирается туда, цепляясь за кору одними только острыми когтями. Нередко можно видеть его лежащим на ветке, нависшей над тем местом, где проходят олени или какие-нибудь травоядные животные. Он любит также взбираться на скалы, находящиеся у водопоя, и там поджидать антилоп и буйволов. Выждав удобный момент, кугуар прыгает своей жертве на спину и вонзает ей когти в шею. Испуганное животное бросается куда-нибудь в чащу, но все усилия оказываются напрасными: кугуар разрывает кожу и мясо и во время этой бешеной скачки пьет кровь своей жертвы, которая вскоре падает на землю в изнеможении, и тогда кугуар преспокойно доканчивает свою трапезу.

Но есть одно маленькое животное, борьба с которым заканчивается иногда смертью кугуара: это канадский дикобраз. Некоторые люди совершенно ошибочно думают, что он может бросать на значительное расстояние свои колючки. Но этого и не требуется; достаточно уже и того, что колючки эти, втыкаясь в язык, губы и челюсти кугуара, часто ведут к неминуемой гибели. Говорят, что одна только канадская выдра умеет справляться с дикобразом: она его предварительно опрокидывает на спину, а потом прыгает ему на живот, совершенно не защищенный колючками.

Так же точно ошибаются и те, которые думают, что кугуар отличается трусливостью и никогда не нападает на человека. А между тем в Перу и на восточных склонах Андов многие поселения были покинуты, так как поблизости от них появился кугуар. На него обычно охотятся с собаками, и когда он чувствует себя в опасности, то вскакивает на дерево и ждет там своих преследователей, пока меткая пуля не сбросит его на землю. Ночью кугуар время от времени издает гортанные звуки, сильно напоминающие произношение слогов «ку-а» или «ку-гар».

Вечером у костра продолжался разговор о пантерах, и Мика рассказал нам следующее:

«Ну-с, господа, вы, понятно, догадываетесь, что это не первая пантера, с которой мне приходится иметь дело. Лет пятнадцать тому назад я поселился в Луизиане, где, как вам известно, бывают сильные наводнения. Каждый год вода заливает громадные пространства, так что из нее торчат только верхушки кипарисов. Как раз перед наводнением я построил себе хижину в долине Красной речки и намеревался весной перевезти туда свою жену и двоих детей, оставшихся на родине. Я был совершенно один, если не считать моей старой кобылы. Хижина была уже проконопачена, и дымовая труба почти выведена, как вдруг началось это проклятое наводнение. Случилось это ночью, когда я спал на полу своей хижины. В полудреме я почувствовал какую-то странную сырость, которая проникала сквозь мое старое шерстяное одеяло: мне казалось, что или идет дождь, или я погружаюсь в Миссисипи. Еще несколько секунд, и я понял, в чем дело. Сон как рукой сняло, и я поспешил открыть дверь. Глазам моим представилась жуткая картина. Я очистил от леса несколько квадратных миль, и на образовавшейся лужайке торчали только пни вышиной в три фута. Теперь не было видно ни одного пня: все было покрыто водой, и она сверкала повсюду между деревьями, насколько глаз мог видеть в ночной темноте.

Прежде всего я вспомнил о своем ружье и, вернувшись в хижину, взял его с собой. Следовало теперь подумать и о кобыле. Ее нетрудно было найти, так как она была привязана к дереву около хижины и теперь фыркала от страха. Вода доходила уже бедному животному до живота, и оно беспокойно вертелось вокруг дерева. Седло и уздечку унесло водой, так что мне пришлось на скорую руку сделать уздечку из той веревки, которой кобыла была привязана. Надо еще было решить, в какую сторону направиться. Вся местность была покрыта водой, и мой ближайший сосед жил в десяти милях от меня. Я знал, что его дом стоял на возвышении; но как туда проехать? Дело было ночью, я мог заблудиться и попасть в реку. Приняв все это во внимание, я полагал, что лучше всего будет подождать утра, и пока что — привязать кобылу к навесу, чтобы ее не унесло водой, а самому взобраться на крышу. Пока я раздумывал над этим, вода начала прибывать так, что, чего доброго, моя кобыла могла бы утонуть. За себя я не боялся, так как мне стоило взобраться на дерево, и там я мог спокойно ожидать того момента, когда вода спадет. Но лошади грозила неминуемая гибель, и так как я был сильно привязан к этому животному, то решил не рисковать. Вот почему я и решил двигаться по прерии, залитой водой. Нельзя было терять ни минуты. Вскочив на лошадь, я отправился в путь.

Ночь была не очень темная, так что легко можно было увидеть те знаки, которыми я отметил дорогу, ведущую из леса на открытую местность. Моя кобыла знала эту дорогу так же хорошо, как и я. Умное животное понимало, что время дорого, а потому живо продвигалось вперед. Через пять минут мы выбрались на опушку леса, но, как я и ожидал, вся прерия была залита водой и выглядела как громадный пруд. К счастью, вдали можно еще было различить темную группу кипарисов, росших поблизости от того места, где стояла хижина моего соседа. Туда-то я и направился. В этом месте вода доходила лошади только до коленей. Я, конечно, ожидал, что нам долго еще придется брести по воде, но мне и в голову не приходило, что так быстро она будет подниматься. В этом-то и заключалась моя ошибка. Я не проехал и двух миль, как заметил это по своей лошади. Нечего теперь было и думать о возвращении назад, и я отлично понимал, что лишусь своей кобылы, если нам с ней не удастся достигнуть какого-нибудь возвышенного места. Бедное животное сознавало опасность и напрягало все свои силы, а тем временем вода поднималась ему уже до загривка. Это обстоятельство начинало меня сильно беспокоить, так как я успел проехать всего полпути, и если вода не перестанет прибывать, то придется путешествовать вплавь. Мои предположения оказались верны: лошадь погружалась все глубже и глубже, наконец она почти совершенно исчезла под водой, которая доходила уже мне до самой груди. По движению ног кобылы я догадался, что они не достают дна и что мы плывем.

Дело начинало принимать скверный оборот, и я вскоре пришел к такому заключению, что мне и моей кобыле не сдобровать, так как у бедного животного наверное не хватит сил, чтобы вместе со мной переплыть то пространство, которое отделяло нас от хижины моего соседа. Приходилось, значит, покончить свои счеты с этим миром, и я невольно вспомнил маленький домик, в котором меня ждала Мария и двое детей… Потом мне пришло в голову, что я значительно облегчу участь своей лошади, если буду плыть за нею, держась за хвост. Я так и сделал, и кобыла действительно бодрее поплыла вперед. Прошло еще несколько минут, как вдруг, несмотря на темноту, я заметил вдали какой-то предмет, сильно смахивавший на ствол плавающего его дерева. Когда мы ближе приблизились к нему, я перестал держаться за хвост кобылы и направился к плававшему стволу, на который мне и удалось взобраться, а тем временем кобыла продолжала свой путь, но я и не думал звать ее к себе, боясь, как бы она, приблизившись к дереву, не запуталась ногами в его ветвях. Вскоре кобыла исчезла в темноте, и тут только я заметил, что ствол дерева, на котором я сидел верхом, несло вниз по течению.

Полагая, что посередине ствола сидеть мне будет удобнее, я думал уже перебраться туда, но оказалось, что место там было занято какой-то темной фигурой. Небо заволокло тучами, но тем не менее я сразу решил, что моим спутником было какое-то животное, хотя какое, я не знал. Сомнения мои продолжались недолго, так как течением нас вскоре принесло на более освещенное место, и в это мгновение глаза животного сверкнули таким характерным блеском, что по ним я тотчас же узнал пантеру. Я сидел не шевелясь и старался как можно меньше обращать на себя внимание такого опасного соседа. К несчастью, со мной не было другого оружия, кроме ножа, так как мое ружье соскользнуло у меня с плеча и пошло ко дну еще в то время, как я плыл, держась за хвост моей кобылы. Я решил не двигаться с места, и мы таким образом просидели друг возле друга более часа и только по временам вежливо кланялись один другому, когда набегавшей волной покачивало ствол, на котором мы сидели. Пантера не спускала с меня глаз, и я в свою очередь платил ей взаимностью, отлично зная, что это была единственная возможность не быть застигнутым врасплох.

Пока я раздумывал о том, каким образом мне избавиться от моего страшного соседа, наш ствол начал приближаться к какому-то темному предмету, который издали смахивал на маленький остров. Я немедленно вспомнил, что в этом месте прерии возвышался довольно большой холм, и впереди нас виднелась, должно быть, его верхушка, не залитая водой. По моим расчетам, ствол наш должен был пронестись шагах в двадцати от острова, и я решил добраться до него вплавь, предоставив пантере продолжать свой путь без меня.

Но что за чертовщина? На острове темнели какие-то кусты, а я отлично знал, что на вершине холма не было никакой растительности… Но вот мы уже совсем близко от острова, и я понял свою ошибку: эти кусты оказываются рогами оленя, который спасся на острове от наводнения. Рядом с оленем виднелось еще какое-то животное гораздо больших размеров — не то лошадь, не то бык. Начинаю присматриваться и в большом животном действительно узнаю лошадь, и к тому же свою собственную. Надо полагать, что течением ее тоже понесло к острову, и теперь она там стояла вся блестящая, точно ее смазали салом.

Когда ствол, на котором я сидел, достаточно приблизился к острову, я тихонько сунулся в воду и поплыл. Но не успел я и раза два взмахнуть руками, как за спиной у меня послышался сильный плеск, и пантера, следуя моему примеру, тоже бросилась в воду — с целью добраться вплавь до спасительного острова. Полагая, что пантера имеет притязания на мою особу, я, на всякий случай, одной рукой вытащил свой нож, а другой продолжал грести. Но пантера не была искусным пловцом и в эту минуту не столько думала о нападении, сколько о том, чтобы поскорее выбраться на сушу. Таким образом мы плыли себе рядышком, не обращая друг на друга особого внимания. Я, конечно, не собирался держать с пантерой пари, кто из нас двоих скорее достигнет острова, а потому, из предосторожности, несколько отстал, чтобы не дать животному возможности напасть на меня сзади. Таким образом пантера раньше меня выбралась на берег, и, судя по стуку копыт, произвела среди находившихся там животных такой же переполох, как будто бы среди них появился сам черт. Однако никто из животных не думал искать спасения в воде, надо полагать, что всем она порядком надоела.

Я проплыл несколько дальше, чтобы не выходить на берег в том месте, где вылезла из воды пантера. Едва только мне удалось взобраться на остров, как моя верная кобыла узнала меня и, подбежав ко мне, начала, в виде приветствия, тереть свою морду о мою мокрую одежду. Я отвел лошадь в сторону и вскочил ей на спину, считая себя там несколько в большей безопасности. Рассвет приближался, и я мог теперь рассмотреть то общество, среди которого я так неожиданно очутился. Вершина холма, свободная от воды, представляла из себя такое маленькое пространство, что там от моего внимания не могла укрыться даже мышь. Я, господа, право не знаю, поверите ли вы мне, если я вам назову тех животных, которые помещались на этой маленькой площадке. Я не верил собственным своим глазам и думал, что нахожусь в Ноевом ковчеге. Кроме меня и моей кобылы, на острове нашли себе спасение: четыре оленя, моя старая знакомая — пантера, дикая кошка и черный медведь, почти такой же громадный, как буйвол. Тут же сидели два серых волка, енот, кролик и — чтоб ей пусто было! — отвратительная вонючка. Она принадлежала, конечно, не к самым опасным, но к самым неприятным животным, так как распространяла вокруг себя нестерпимое зловоние. Я хорошо знаком с нравами всех выше перечисленных животных, но, признаюсь, пришел в несказанное удивление, видя, что пантера смирнехонько сидит возле оленей, которые составляют ее обыкновенную пишу, а медведь и волки так равнодушно смотрят друг на друга и на кролика, как будто бы всю жизнь провели в одной компании.

Зрелище это было до того необычайным, что я невольно вспомнил библейский рассказ, который мать моя часто читала мне в детстве: там говорилось о льве, который зачастую сидел около ягненка, не причиняя ни малейшего вреда этому беззащитному животному. Надо полагать, что мои хищные соседи были порядком таки напуганы водой, потому что они сидели почти не шевелясь. Опасаясь, чтобы пантера или медведь — об остальных я не заботился — не выказали своего характера, я все время держался поблизости от своей кобылы. Однако прошел день, опять наступила ночь, но ни медведь, ни пантера не выказали ни малейших следов свойственной им свирепости. Заметьте, что все это общество сильно проголодалось, а что касается меня, то я охотно полакомился бы куском говядины, вырезанной из задней ноги оленя; но я боялся подать дурной пример, так как он нарушил бы мирное настроение, и оно сменилось бы отчаянной борьбой не на жизнь, а на смерть.

На утро второго дня я с удовольствием заметил, что вода начала убывать, и при первой возможности я тихонько ввел свою кобылу в воду, вскочил ей на спину и молча простился со своими товарищами по заключению. Воды было еще так много, что она поднималась моей кобыле выше живота; из этого я заключил, что ни одно из животных, находившихся на острове, не осмелится следовать за мной, так как для этого пришлось бы плыть, что было им не по нраву. В трех милях от острова виднелся дом моего соседа, и я прямехонько направился туда. Потребовалось больше часа времени, чтобы добраться до этого жилища, но нельзя еще было думать об отдыхе. Я первым делом взял ружье, которое имелось у моего соседа, пригласил его с собой, и моей бедной кобыле пришлось опять брести по брюхо в воде по направлению к острову.

Теперь он представлял из себя иную картину. Когда вода начала спадать, пантера, дикая кошка и волки значительно приободрились и дали волю своему аппетиту. От кролика осталось только немного пуха, и один из оленей был уже наполовину съеден. Мы с соседом обошли остров, не выходя из воды, и я с первого же выстрела уложил пантеру на месте, а мой товарищ так же поступил с большим черным медведем. Так же точно мы расправились с волками, с енотом и с оленями. В конце концов мы пристрелили и вонючку, чтобы она не отравляла нам воздух в то время, как мы были заняты потрошением наших оленей. Нагруженные добычей, мы благополучно возвратились в хижину моего приятеля, а через несколько дней, когда вода окончательно спала, мне посчастливилось найти и мое ружье, которое лежало среди прерии, наполовину завязнув в иле. Из этого неприятного приключения я понял, что хижина моя была построена не в надлежащем месте, а потому я поспешил исправить свою ошибку и выстроил новое жилище на некотором возвышении. Весной все было готово к приезду моей жены и детей, за которыми я не замедлил отправиться. Переезд совершился благополучно, и мы мирно зажили в своем маленьком домике».

Интересное приключение Мики подтверждало тот давно уже замеченный факт, что хищные звери, не исключая и кугуара, становятся необыкновенно кроткими, когда природа заговорит с ними грозным языком. В таких случаях страх подавляет кровожадность, свойственную хищникам, так что они совершенно не трогают даже тех животных, которые составляют их обычную пищу. Почти каждому из нас случалось наблюдать подобные факты, и знаменитый Гумбольдт рассказывает, что он собственными глазами видел на Ориноко ствол дерева, на котором сидел ягуар с несколькими другими животными; но все они до того были напуганы захватившим их наводнением, что не обращали ни малейшего внимания друг на друга.

Рассказ Мики так понравился доктору, что он поспешил наградить нашего проводника добрым глотком из оловянной фляжки, а потом она пошла гулять из рук в руки, пока не обошла всех. Таким образом мы отпраздновали нашу удачную охоту на кугуара, который даже в диких местностях считается редким зверем.

Наше дальнейшее путешествие не было прервано никакими особыми происшествиями. Мы уже оставили за собой густой лес и ехали теперь среди небольших дубовых зарослей. По дороге нам не встретилось никакой дичи, если не считать мускусной крысы, которая при нашем приближении поспешила нырнуть в соседний пруд. Это было как раз в том месте, где мы собирались остановиться лагерем на ночь, и как только палатки были разбиты, кое-кто из нашего общества вздумал позабавиться охотой на крыс. Без большого труда было найдено гнездо, выстроенное целым семейством этих замечательных зверьков, но попытка выманить их из гнезда, находящегося в том месте, где берег пруда круто спускался к воде, не привела ни к каким результатам, и казалось, что все его обитатели точно сквозь землю провалились.

Мускусная крыса получила это название из-за сходства с обыкновенной крысой. Из двух желез, помещенных между задними лапами, исходит мускусный запах. Так как эта крыса в то же время несколько смахивает и на бобра, то некоторые натуралисты называют ее мускусным бобром. Во всяком случае, оба эти животные настолько похожи друг на друга своей внешностью, что индейцы уверяют, будто между ними существует двоюродное родство. Мускусная крыса представляет собой толстое, приземистое животное, с округленными формами и короткими ушами, которые почти совершенно исчезают под густой шерстью. Тупая морда, украшенная кошачьими усами и маленькими темными глазами, сидит на короткой шее, и все туловище покоится на небольших лапах, вооруженных острыми когтями. К этому надо еще прибавить, что задние лапы мускусной крысы длиннее передних, и между их пальцами замечается неполная плавательная перепонка, тогда как бобры наделены полной плавательной перепонкой. Оба эти зверька имеют замечательные хвосты и пользуются ими при постройках с такой же ловкостью, как каменщик своей лопаткой. Хвосты эти покрыты чешуйками и имеют плоскую форму, с той разницей, что у бобра хвост закруглен, а у мускусной крысы заострен. Эта крыса наполовину меньше бобра и вместе с хвостом бывает длиной до двадцати дюймов. Она обладает замечательной способностью уменьшать величину своего тела почти наполовину и таким образом пролезает сквозь отверстия, недоступные животным, гораздо меньшим, чем она. Шерсть у нее темно-рыжая, хотя встречаются крысы совершенно черные и даже белые. Их пушистый и мягкий мех похож на бобровый, но несколько грубее, ибо в нем попадаются длинные жесткие волоски рыжего цвета. Мускусная крыса ведет такой же образ жизни, как и ее собрат — бобр, про которого, по правде сказать, сложилось много невероятных рассказов. Надо также признаться, что ручные мускусные крысы выказывают гораздо больше ума, чем бобры. Они принадлежат к водяным животным, а потому никогда не встречаются в сухих местностях. В Северной Америке они водятся везде, где есть трава и вода; очень вероятно, что они есть и в Южной Америке, но ее фауна до сих пор еще мало исследована. Мускусную крысу не так легко уничтожить, как бобра, который в Америке попадается теперь только в самых отдаленных необитаемых местах. Что же касается мускусной крысы, то она живет и среди людных поселений. Едва ли найдется такой ручей или пруд, на берегах которого не было бы нескольких гнезд этих крыс. Самец мало чем отличается от самки, хотя больше ее ростом и шерсть у него пушистее.

В начале весны самец выбирает себе супругу, и они общими силами принимаются за постройку своего жилища. Место выбирается где-нибудь на берегу под корнями дерева или в каком-нибудь укромном уголке, куда прибывающая вода не могла бы попасть. Вход в гнездо часто находится под водой, так что найти его довольно трудно. Внутри оно выложено мхом и мягкой травой. Здесь самка выводит на свет пять-шесть детенышей, которых она заботливо кормит и приучает к будущей жизни. Самец не принимает в этом никакого участия и все лето ведет жизнь беззаботного холостяка. К осени детеныши оказываются достаточно возмужавшими, чтобы самим заботиться о своем пропитании, но семья не распадается, более того, с приближением холодов самец возвращается в лоно семьи, и они приступают к постройке зимнего помещения, так как оно устраивается иначе, чем то гнездо, в котором были выведены детеныши. Для зимнего жилища самым пригодным местом оказываются болота с проточной водой, так как они не так скоро замерзают. Среди такого болота мускусные крысы выстраивают себе куполообразное помещение, внутри пустое и с виду очень похожее на постройки, возводимые бобрами. Строительными материалами служат трава и ил, добываемый со дна пруда или болота. В таких жилищах имеется обыкновенно несколько подводных выходов. Во время наводнений полгнезда часто оказывается залитым водой, и тогда крысам приходится строить себе внутреннюю лесенку, на ступеньках которой они могли бы обсохнуть. Выход из гнезда остается, конечно, всегда открытым, чтобы животные имели возможность выходить на поиски пищи.

Когда дом готов и наступает холодная зима, то вся семья — родители и дети — занимает внутреннее помещение и не покидает его, пока длятся сильные холода. Заметим кстати, что мускусные крысы никогда не проводят двух зим в одном и том же жилище. Однако в нем живется недурно, так как стены его иногда бывают толщиной более фута и непроницаемы для дождя; при такой толщине стен холод тоже не страшен, и к тому же крысы сидят всегда сбившись в кучу, а иногда просто друг на дружке. На юге, где болота и реки не замерзают, мускусные крысы не строят себе зимних жилищ, и весь год довольствуются теми гнездами, в которых выводят своих детенышей. Другое дело на севере, где реки и пруды в продолжение долгих месяцев бывают покрыты толстым слоем льда. В этих странах мускусные крысы начинают строить свои жилища, как только вода покроется слоем льда, достаточно толстым, чтобы выдержать их тяжесть. Прежде всего во льду делается отверстие, через него крыса опускается на дно пруда и достает оттуда нужный строительный материал. Таким образом, хотя жилище мускусных крыс уже издали бросается в глаза, попасть в него можно только из-подо льда, и выходное отверстие старательно предохраняется от замерзания, этому способствует движение крыс взад и вперед.

Эти своеобразные жилища, с их подводным выходом, предохраняют крыс от их обычных врагов, какими являются большинство хищных животных. Но все эти предосторожности не помогают, когда крысам приходится иметь дело с человеком. Мускусные крысы особенно любят корни водяных лилий, но не брезгуют также и моллюсками, остатки которых встречаются иногда в большом количестве поблизости от крысиных гнезд. Крысу легко сделать ручной, она быстро привязывается к человеку. Индейцы и канадские поселенцы охотно держат ее в домах, и она позволяет брать себя в руки, доверчиво ласкаясь к своему хозяину. Многие однако же недолюбливают это животное, так как оно слишком уж смахивает на обыкновенную крысу и весной распространяет вокруг себя неприятный запах мускуса. Удержать эту крысу в неволе оказывается делом нелегким, так как она в одну ночь прогрызает стенки ящика, сделанного из соснового дерева. Индейцы и белые охотники часто употребляют в пищу ее мясо, хотя оно и сильно попахивает мускусом, но эти люди отличаются неприхотливостью и без разбора кушают все то, что живет, дышит и движется, поэтому не удивительно, что некоторые жители Канады считают мясо этой крысы своего рода лакомством.

Но если многие охотники так усердно преследуют это животное, то не из-за мяса, а из-за меха. По своему качеству он очень напоминает мех бобра и оплачивается настолько хорошо, что индейцы и белые трапперы считают для себя выгодным охотиться на эту крысу. Мех ее идет на изготовление боа и муфт, а так как он смахивает на мех лесной куницы и американского соболя, то в продаже часто встречается под этим названием. Тысячи этих шкурок продаются ежегодно. На мускусную крысу охотятся иначе, чем на бобра, но она часто попадает в западни, поставленные для него, что составляет большое неудобство для охотника, так как в таких случаях он должен вынимать западню и подвергать ее основательной чистке, иначе ни одно животное не попадется туда больше. На крыс часто охотятся с собаками или же разрывают их гнезда. Но эта тяжелая работа нисколько не вознаграждается получаемым от нее удовольствием. Охотник-любитель, проходя мимо гнезда мускусных крыс, пробует иногда стрелять в этих животных, но почти всегда дает промах, так как они отличаются таким проворством, что успевают нырнуть, прежде чем пуля успеет долететь до них. Индейцы, преследующие мускусных крыс, применяют особые приемы для ловли этих животных, и наш естествоиспытатель подробно рассказал нам об этом. Ему случилось однажды провести зиму в форте, расположенном недалеко от индейского поселения, и это обстоятельство дало нашему ученому возможность участвовать в одной из таких охот.

«Наш форт, — начал свой рассказ Адюбсон, — часто посещал индеец, которого звали Старая Лисица. Среди своих соплеменников он пользовался славой знаменитого охотника. Между мной и Старой Лисицей вскоре установилась прочная дружба, и связующим звеном служило наше обоюдное пристрастие к охоте. Упрочению нашей дружбы во многом способствовал старый и никуда не годный нож, который я подарил индейцу, и в благодарность за это он делился со мной результатами своего многолетнего охотничьего опыта. Я никогда еще не участвовал в охоте на мускусных крыс, а потому, когда наступил сезон, с удовольствием принял приглашение Старой Лисицы. Мы взвалили себе на плечи нужные охотничьи снасти и направились к тому месту, где можно было встретить крыс. Ноша состояла из железного наконечника с длинной ручкой, служившего для пробивания льда, из острого топора-кирки и прямого эластичного шеста, имевшего в длину около двенадцати футов. Мы направились к болотистой долине, по которой на протяжении двенадцати миль тянулся целый ряд маленьких озер и прудов. Так как мы предполагали провести там всю ночь, то захватили с собой шерстяные одеяла, а также все для разведения огня.

Погода была холодная, и, пройдя несколько миль по замерзшим озерам и рекам, мы добрались, наконец, до большого болота, которое было покрыто таким толстым слоем льда, что по нему можно было бы безо всякой опасности проехать в тяжело нагруженной телеге. Вскоре мы добрались до куполообразных куч, подымавшихся на поверхности льда. Они были построены из ила, перемешанного с травой и листьями тростника, вся эта масса на холоде замерзла и приобрела значительную твердость. Старая Лисица отлично знал, что в каждой из этих круглых куч помещалось полдюжины, а может быть и больше, мускусных крыс, которые там жили и грелись, сбившись в кучу. Но так как в затвердевших кучах не замечалось ни малейшего отверстия, то невольно возникал вопрос: как добраться до животных, помещавшихся посреди этих куч? Я полагал сначала, что придется разбивать гнезда, и это казалось мне тяжелой и неблагодарной работой. По словам моего спутника, и стены и крыша этих маленьких построек имели в толщину до трех футов, а клейкий ил приобрел на морозе крепость кирпича. Кроме того, было очевидно, что животные не будут спокойно ожидать окончательного разрушения их жилищ, а при первой тревоге поспешат убраться. Таково же было и мнение моего спутника, который объяснил мне, что каждое гнездо соединялось с водой одним или несколькими отверстиями, проделанными во льду, и что через это отверстие мускусные крысы при первом же подозрительном звуке имеют обыкновение нырять в воду. В то время как я находился в недоумении, мой опытный товарищ преспокойно бросил свои охотничьи снаряды около одной из куч и живо принялся за дело.

Избранное им жилище крыс стояло на льду в некотором отдалении от берега, и все усилия охотника должны были быть направлены к тому, чтобы помешать крысам нырнуть в воду через имеющееся во льду отверстие. Но как это сделать? Вот вопрос, над которым я ломал себе голову, а потому мне оставалось только внимательно присматриваться ко всем действиям индейца. Вместо того, чтобы разбивать гнездо мускусных крыс, он в двух футах от него пробил во льду дыру, пользуясь тем железным наконечником, который принес с собой. Таким же способом были пробиты во льду еще три дырки, так что они образовали четырехугольник, внутри которого находилось избранное нами гнездо. Покинув его, индеец направился ко второму, потом к третьему и, наконец, к четвертому гнезду и около каждого из них пробил во льду такие же точно четыре дырки. Закончив это, охотник бесшумно приблизился опять к первому гнезду, предварительно достав из своего мешка четырехугольную сеть, сделанную из ремней, вырезанных из оленьей кожи. Сеть эта была величиной с обыкновенное одеяло. Индеец аккуратно подвел свою сеть под лед, так что ее четыре угла показались в четырех дырках, сделанных во льду. От каждого угла сети шли крепкие веревки, и оставалось только связать их вместе и стянуть потуже. Подводя свою сеть под лед, охотник пользовался тем гибким и длинным шестом, о котором я упомянул выше. Индеец шил им, как исполинской иголкой, и веревка, привязанная к шесту, послушно появлялась то в той, то в другой дырке, пробитой во льду. Все это делалось с уверенностью и ловкостью, которые говорили о том, что Старая Лисица не был новичком в деле охоты на крыс.

Так как кожаная сетка плотно прилегала теперь к нижней поверхности льда, закрывая выходное отверстие из гнезда, то из этого следовало, что мускусные крысы, если только гнездо было обитаемо, находились в наших руках. Мой спутник был вполне уверен в том, что гнездо не пустовало, и тут же объяснил мне, почему нельзя подводить сеть под лед сразу же после того, как были сделаны четыре дырки вокруг гнезда. Дело в том, что крысы, испуганные шумом, ищут спасения в воде, а потому следует им дать время собраться с духом и снова вернуться в гнездо. Индеец был убежден, что теперь уже крысы вернулись, так как они не могут долго оставаться под водой и должны часто возвращаться в свое жилище, чтобы подышать воздухом. Я вскоре имел возможность удостовериться в правильности такого подхода. При помощи топора-кирки и палки с железным наконечником мы быстро разрушили свод и стенки гнезда, в котором оказалось восемь взрослых крыс. Все они страшно щурились от сильного света, неожиданно нахлынувшего в их темное жилище. Не успел я сосчитать этих животных, как индеец уже покончил с ними, пользуясь той временной слепотой, в которой они находились. После того мы направились ко второму гнезду, около которого были пробиты дырки во льду. Тут были сделаны такие же приготовления, как и с первым гнездом, и, в награду за свои труды, мы нашли тут шесть взрослых крыс. В третьем гнезде оказались только три обитательницы. В четвертом гнезде глазам нашим представилась удивительная картина: в живых была только одна крыса, и та едва дышала. Сморщеная кожа и кости свидетельствовали о том, что бедное животное давно уже не видело никакой пищи. На полу гнезда лежали обглоданные скелеты нескольких меньших крыс, в которых я легко узнал детенышей. Оказалось, что выходное отверстие здесь окончательно замерзло, что и вызвало эту ужасную катастрофу. Надо полагать, что, благодаря случайному недосмотру, в отверстии образовался тонкий слой льда, но потом начал утолщаться, и крысы оказались совершенно отрезанными от внешнего мира. Наступил, конечно, голод, началась отчаянная борьба за существование, и из нее победительницей вышла только одна крыса, должно быть, самая сильная, а потому и съевшая остальных.

Сосчитав скелеты, я убедился, что в этой ледяной тюрьме жило не менее одиннадцати животных. Индеец уверял меня, что в очень холодные зимы можно довольно часто наблюдать подобные явления: если в продолжение двух часов животные не чувствуют необходимости выходить из гнезда, то отверстие во льду быстро замерзает, и крысам остается или умирать с голоду или пожирать друг друга.

Мы достигли цели своего путешествия довольно поздно, и день быстро клонился к концу, а потому мой товарищ предложил отложить дальнейшие работы до следующего дня. Я, конечно, согласился на это, и мы направились к группе сосновых деревьев, стоявших на возвышенном месте берега, где предполагали провести ночь. Мы сильно проголодались. Здесь мы разложили большой костер. Я с грустью заметил, что большая часть принесенных мною припасов исчезла еще за обедом, так что к ужину остались одни только объедки. Это обстоятельство, однако же, очень мало опечаливало моего товарища, и он, недолго думая, ободрал нескольких крыс, слегка поджарил на огне и съел с таким удовольствием, как будто это были рябчики. Хотя мне и хотелось есть, но голод мой не достиг еще той степени, когда человек набрасывается на подобную пищу, и я смотрел на индейца с удивлением, смешанным с легким отвращением. На дворе стояла одна из самых светлых лунных ночей, какие я когда-либо видел. Земля была покрыта лишь тонкой пеленой снега, и на склонах холмов красиво вырисовывались пирамидальные ели.

Я любовался этой картиной, как вдруг нестройные звуки, похожие на вой и собачий лай, вывели меня из задумчивости. Я вопросительно взглянул на своего товарища. «Волки», — спокойно ответил он, уплетая своих крыс. Вой все приближался, затем послышался треск в лесной чаще и стук многих копыт по замерзшему снегу. В ту же минуту мимо нас промчался большой олень, направляясь к озеру, покрытому льдом. Видно было, что бедное животное начинало уже изнемогать, и пар подымался от него клубом. Едва олень успел пробежать мимо нас, как из кустов выскочило штук двенадцать темных фигур, которые неслись за оленем, точно стая собак по кровавому следу. Их длинные морды, стоячие уши и худые туловища ясно вырисовывались на белом снегу, так что можно было сразу узнать серых крупных волков. Сообразив, в чем дело, я живо вскочил на ноги, вооружился острой пикой и бросился вслед за полками, чтобы отбить у них добычу. Во мне заговорил охотничий инстинкт, и я не обратил никакого внимания на предостережения, с которыми было обратился ко мне мой товарищ. К тому же я не терял еще надежды раздобыть себе на ужин вкусного жаркого.

Спускаясь с берега, я увидел, что волки уже догнали оленя и повалили его на лед. Бедное животное не могло быстро двигаться по скользкой поверхности и падало при каждом скачке, тогда как его преследователи, вооруженные острыми когтями, могли двигаться по льду, как кошки. Олени часто ошибаются и, принимая лед за воду, делаются легкой добычей волков, собак и охотников. Я продолжал бежать, в надежде, что мне легко удастся прогнать волков и завладеть оленем. В несколько прыжков я очутился среди хищников и начал действовать пикой; но, к великому моему удивлению, некоторые из них продолжали разрывать оленя, тогда как другие предерзко смотрели на меня, раскрыв пасти и сверкая глазами. Я успел ранить нескольких волков, но от этого они сделались еще свирепее и злее, так что ни мои крики, ни мое копье не произвели на них никакого впечатления. Некоторое время продолжалась еще эта неравная борьба, но я начинал уже чувствовать, что силы покидают меня. Ужас, охвативший меня, еще больше парализовал мои движения, и я думал, что приближается мой последний час. Но в это время на льду показалась высокая фигура индейца, который спешил мне на помощь, и это настолько придало мне мужества, что я успел своим копьем убить еще нескольких волков. Остальные искали спасения в бегстве, испугавшись диких криков индейца и его палки с железным наконечником. Рядом с трупами убитых волков лежал и полусъеденный олень, но, во всяком случае, от него осталось еще достаточно, мне и моему товарищу хватило на ужин. Индеец снова принялся за еду с таким аппетитом, как будто бы он не ел целую неделю и как будто бы вокруг нашего костра не валялись кости трех мускусных крыс».

На следующий день нам снова пришлось проезжать по прибрежной долине, поросшей лесом. Плодородная и глинистая почва этой местности была влажной, и это затрудняло движение нашего фургона. Подчас ом не мог сдвинуться с места, так что нам приходилось слезать с лошадей и помогать мулам.

Понукая их, наш черный возница издавал также громкие звуки, что всякая дичь уже знала о нашем приближении. Кроме того, мы и не могли удаляться далеко от фургона, ведь каждую минуту могла понадобиться наша помощь. К этому надо еще прибавить, что москиты страшно надоедали нам всем, и в особенности бедному доктору, кровь которого была им, как видно, особенно по вкусу. Давно уже замечен тот факт, что из двух лиц, сидящих в одной и той же комнате, одно жестоко страдает от кровожадных москитов, тогда как другое даже и не знает об их присутствии. Трудно сказать, чему эти счастливцы обязаны своей неуязвимостью: толщине ли кожи или каким-нибудь особенным свойствам их крови. Мы много беседовали на эту тему, и доктор, ссылаясь на свой собственный пример, утверждал, что москиты суть отличные знатоки человеческой крови и набрасываются только на тех людей, у кого она здоровая. Это невинное самовосхваление вызвало всеобщий смех, и доктор стал предметом веселых шуток со стороны противников своей теории. Ей противоречило то обстоятельство, что москиты сильно преследовали также и старого Мику, кровь которого едва ли была хорошего качества.

Многие из нас курили все время, в надежде отогнать от себя рои этих кровопийц, но, хотя москиты и не любят табачного дыма, ни сигара, ни трубка не избавляют курящего от укусов насекомых. Если бы человек мог постоянно окутывать свое лицо облаками табачного дыма, только тогда он избавился бы от преследователей. Не надо думать, что эти насекомые водятся только в тропических странах Америки, нет, их не меньше и на берегах полярных морей, но, конечно, появляются они там только в летнюю пору. Москитов особенно много на берегах рек, медленно и лениво текущих по болотистой местности. Эти насекомые делают иногда невозможным пребывание поблизости некоторых южноамериканских рек, тогда как жители других прибрежных местностей, расположенных на той же широте, совершенно незнакомы с этим бедствием. Многие притоки Ориноко и Амазонки имеют воду черного цвета, и вот поблизости от этих riosnegros москиты никогда и не появляются.

Наш англичанин, объездивший всю Южную Америку, сообщил нам эти сведения, пока мы ехали дальше. По его словам, он испытывал настоящее облегчение, когда приближался к одной из riosnegros. Некоторые индейцы нарочно поселяются на берегах этих черных рек, чтобы раз и навсегда избавиться от москитов. Те же индейцы, которым приходится жить в местностях, где обитают москиты, раскрашивают свое тело и натирают его маслом, чтобы предохранить себя от укусов этих несносных насекомых. Они играют такую видную роль в жизни туземцев, что человек, расспрашивающий о какой-нибудь местности, прежде всего справляется о москитах. Несчастные жители таких местностей иногда зарываются в песок до самого рта, лишь бы только избавиться от москитов, ядовитое жало которых прокалывает даже краску, если слой ее не очень толст. Безансон и кентуккиец сомневались в том, чтобы какое-нибудь втирание могло предохранить кожу от укусов, и доктор вполне согласился с ними. Они при этом заявили, что в свое время испробовали всевозможные средства: камфару, эфир, скипидар и тому подобное, но это не дало никаких результатов.

Однако остальные охотники были на этот счет другого мнения, и Мика поддержал их, тут же доказав, что есть возможность избавиться от москитов. Как было уже сказано, старый охотник особенно страдал от этих насекомых, о чем можно нетрудно догадаться по громким пощечинам, которыми он себя наделял, и по злобным проклятиям, постоянно вылетавшим из его уст. Мика утверждал, что знает прекрасное средство от москитов, какую-то траву. И действительно глаза старого охотника во время дальнейшего путешествия чего-то искали на земле, и вскоре радостный крик возвестил нас о счастливой находке.

— Вот она, чертовщина! — воскликнул он, соскакивая с лошади и срывая стебли низенькой травки, которая в этом месте росла в изобилии.

На вид это было однолетнее растение с листьями, которые своей формой и величиной напоминали суковые, но отличались от них своим светло-зеленым цветом. Мы в этом растении узнали обыкновенную траву, известную в народе под названием «королевской пенни». В западной части Северной Америки нет почти ни одного луга, где бы она ни встречалась. Редвуд тоже соскочил с лошади и принялся собирать эту траву, свойства которой, как видно, были ему известны из личного опыта. Мы все остановились и с любопытством наблюдали за действиями наших проводников. Оба делали все совершенно одинаково: набрав немного самых нежных и сочных листков, они растерли их в своих грубых руках и полученной массой намазали открытые части тела, шею, лицо. Кроме того, Мика сделал из стебельков этой травы два пучка, раздавил их каблуком и прикрепил к своей шляпе, так что эти пучки болтались у него на щеках. После этого оба проводника сели на своих коней, и мы поехали дальше.

Естествоиспытатель, я и англичанин решили последовать примеру проводников, несмотря на громкий смех и шутки, которыми осыпали нас Безансон, кентуккиец и доктор, но вскоре им пришлось замолчать, так как чудесная травка совершенно избавила нас от москитов, которые теперь с удвоенной яростью набросились на наших насмешливых приятелей. Они в конце концов должны были уступить очевидности, и укусы москитов оказались сильнее, чем боязнь насмешек с нашей стороны, а потому эти господа поспешно соскочили с лошадей и набросились на спасительную траву, как только она встретилась по дороге. Трудно сказать, почему москиты не переносят запах этой травы, может быть, он слишком резкий, а может, ее сок раздражает их «чувствительные тела», но во всяком случае нельзя отрицать того факта, что москиты никогда не садятся на кожу, натертую этим соком.

С тех пор я не раз испытал на себе результаты этого средства, и теперь всегда запасаюсь флаконом этой эссенции, когда мне приходится проезжать через местности, в которых водятся москиты. Эссенция оказывается еще эффективнее, чем сама трава, и это снадобье можно раздобыть в любой аптеке. Двух или трех капель вполне достаточно, чтобы натереть все незащищенные части тела и позволить себе несколько часов спокойного сна, о котором иначе нечего и думать.

Натерев себе лицо спасительной эссенцией, я иногда долго и неподвижно лежал, прислушиваясь к жужжанию москитов и каждую минуту ожидая почувствовать их прикосновение ко лбу или на щеке, но напрасно, — насекомые старательно избегали приближаться к лицу, так как испарения благодетельной эссенции уже издали предупреждали москитов о неприятном угощении, приготовленном для них.

Единственное отрицательное качество этой эссенции заключается в том, что она причиняет коже жгучую боль, и в жарком климате это особенно чувствуется. Но над этим обстоятельством мы в данном случае не задумывались, и, избавившись от москитов, все наше общество значительно повеселело, чему еще больше способствовала удачная охота на енота. Хотя он и принадлежит к ночным животным, но иногда бродит и днем, особенно в тех местах, где много высоких деревьев и где в лесу царят мрак и темнота. Попавшийся нам енот так мало ожидал нашего появления, что не имел времени вскочить на дерево и укрыться в его глубоком дупле. Он чересчур был занят своими собственными делами и, по-видимому, лакомился яйцами дикого индюка, о чем можно было догадаться по скорлупе, валявшейся вокруг гнезда. Наши проводники чуть было не наехали на этого енота, и он в испуге вскочил на первое попавшееся дерево, но к нашему счастью, в нем не оказалось дупла, в которое животное могло бы спрятаться, так что меткая пуля Редвуда настигла его, и он тяжело рухнул на землю. Мы так мало встречали дичи, что самое незначительное происшествие становилось для нас целым событием. Но никто из нас не испытал такого удовольствия, как наш черный возница, глаза которого заблистали радостью при виде убитого енота. Для негра это животное является самой лакомой дичью, и жаркое из него считается у чернокожих деликатесом. Наш возница прекрасно знал, что среди нас не найдется охотников до подобного блюда, а потому мог вполне основательно рассчитывать на роскошный ужин, и енот был старательно припрятан в фургоне. Но оказалось, что и наши проводники были охотниками до свежего енотового мяса, так что Джеку пришлось поделиться с ними. Больше не нашлось любителей этого жаркого, так как мясо енота своим вкусом напоминает мясо лисицы. После ужина завязался разговор о еноте, и многие факты из жизни этого животного нам сообщил черный Джек.

Из всех диких животных Америки енот пользуется наибольшей известностью и встречается во всех лесистых местностях, начиная от берегов Северного Ледовитого океана и кончая Огненной Землей. Во всех странах, где общаются на английском языке, енот известен под именем раккуна, и едва ли найдется тот взрослый или ребенок, которые бы не знали «старого и лукавого куна». Своими размерами енот мало чем отличается от лисицы, но только более сбитый. По отношению к туловищу лапы енота кажутся коротковатыми, и так как они заканчиваются плоскими ступнями, то походка енота напоминает кошачью. Заостренная морда отличается необыкновенной длиной и вполне соответствует привычке енота заглядывать во все щели, чтобы вытащить оттуда паука, жука или тому подобную живность. На спине шерсть бывает темно-бурого, почти черного цвета, с легкой проседью, на животе шерсть значительно светлее. На лбу, между глазами, тянется черная полоса и продолжается вдоль шеи, на краях этой полосы появляются белые волоски и резко отграничивают ее, что придает морде енота особое выражение. Замечателен пушистый и точно разрисованный хвост этого животного, на нем черные и белые полосы чередуются между собой. Охотники и жители «Границы» очень любят енотовые шапки и украшают их енотовым хвостом, который свободно свешивается и придает головному убору очень эффектный вид.

Самка енота крупнее и красивее самца, а ее мех более блестящий и ценный. Енот лазит по деревьям с завидной ловкостью, и вход в его убежище всегда находится на верхушке какого-нибудь дуплистого дерева. В американских лесах нет недостатка в подобных деревьях, и на них-то самка енота устраивает нечто вроде гнезда, в котором появляются на свет детеныши, от трех до шести штук. Енот не встречается в открытых прериях и водится только в густых лесах. Кроме того, еноту нужна вода, потому что он никогда не принимается за еду, не пополоскав своей пищи, и очень часто купается, так что енот отличается чистоплотностью. Что касается еды, то енот почти ничем не брезгует и без различия набрасывается на лягушек, ящериц, насекомых, на дикую и домашнюю птицу. Он любит также поесть что-нибудь сладкое и истребляет плантации сахарного тростника и маиса. Пока маис не созрел, целые стаи енотов нападают на плантации и лакомятся сладкими и сочными головками. При случае енот ловит зайцев, кроликов, белок и немилосердно опустошает птичьи гнезда. Значительную часть его пищи составляют створчатые животные, которые в большом количестве водятся в американских реках. Своими когтями енот раскрывает пойманную добычу с такой быстротой, что ему мог бы позавидовать любой торговец устрицами, вооруженный хорошим ножом. Большое пристрастие чувствует енот к крабам, покрытым мягкой скорлупой, а также и к черепахам, водящимся в пресных водах Америки. Джек рассказывал нам о той хитрости, к которой прибегает енот при ловле маленьких черепах, но этот рассказ показался нам маловероятным. Тем не менее Джек утверждал, что енот ловит черепах на удочку, которой ему служит его собственный хвост, опущенный в воду: голодная черепаха хватает, будто бы, енота за хвост, и хитрое животное ловким движением выбрасывает черепаху на берег и затем расправляется с ней по-своему.

Енота легко приручить, и тогда с ним можно так же обращаться, как с кошкой или с собакой, но если дети очень дразнят его, то он ворчит и кусается, как злая дворняжка.

Приоритет в охоте на енота принадлежит исключительно неграм. Чернокожий всюду, где может, убивает молодого енота и лакомится его мясом, которое напоминает свинину, мясо старого енота немного горчит, хотя негры не обращают и на это никакого внимания, особенно если его хозяин скуповат и, вместо мяса, дает негру один только рис. Кроме того, негр еще получает прибыль от шкуры енота, которую охотно покупает любой лавочник. Охота на енота ведется главным образом ночью, а потому нисколько не отражается на дневной работе, ночь же по праву принадлежит чернокожему, и он может этим временем распоряжаться по своему усмотрению. Но так как негру не дозволяется иметь при себе огнестрельное оружие, то белка может смело раскачиваться перед ним на высоком суку и вызывающе помахивать своим длинным хвостом, быстроногому зайцу тоже немудрено удрать от негра, и дикий индейский петух безнаказанно дразнит его своим бешеным криком; один только енот может быть убит без ружья, даже если он и взберется на свое дерево. Чернокожим не воспрещено применение топора, и никто лучше негра не умеет обращаться с ним. Поэтому енот легко делается его добычей, и охота на этого зверя доставляет невольнику многие приятные минуты, сокращает длинные зимние ночи и является светлым лучом, слегка озаряющим печальное однообразие невольничьей жизни.

Что касается меня лично, то я часто присоединялся к неграм и принимал участие в настоящих охотах на енота, но самой интересной из них была та, в которой я впервые на практике ознакомился с привычками этого животного. Об этом я и поведал моим товарищам.

Одно время мне пришлось жить среди плантаций и здесь-то впервые и довелось охотиться на енота. Я в этом деле был совершенным новичком, и мое любопытство было, конечно, сильно возбуждено предшествовавшими приготовлениями. Моим спутником и проводником был старый негр, которого все звали дядя Абе. Своей внешностью он очень походил на нашего теперешнего возницу Джека. Едва ли, господа, нужно мне объяснять, что почти в любом месте Запада есть свой знаменитый охотник на енотов. Как правило, это старый и опытный негр, который отлично знаком со всеми хитростями и тайнами этих животных, он или имеет свою собственную собаку или выдрессировал для этой охоты одну из собак своего хозяина. Порода собаки не имеет при этом никакого значения, и мне самому случалось видеть обыкновенных дворняжек, которые замечательно справлялись с охотой на енота. Для этого достаточно, чтобы собака обладала хорошим нюхом, была быстрая и сильная. Этого не может, конечно, сделать очень маленькая собака, так как енот храбро защищается и сдается только после отчаянного боя. Лучшими собаками считаются бульдоги, датские доги и помеси легавых.

Дядя Абе был великим охотником, чем-то вроде Нимрода в той местности, в которой я жил, а его собака — крысолов — пользовалась известностью на двадцать миль в окружности. Поэтому я был вполне уверен, что охота в обществе дяди Абе доставит мне немало удовольствия.

С одной стороны плантация примыкала к лесистой долине, по которой извивался ручей, известный у нас под общим названием «эрек». В этой долине водилось много енотов, так как здесь не было недостатка ни в воде, ни в высоких дуплистых деревьях. Кроме того, с одного дерева на другое перекидывались гирлянды из толстых виноградных лоз, на которых висели сочные ягоды, очень любимые енотами. К этой-то долине я и направился в сопровождении негра, который вел на привязи своего пса Помпо.

Абе, вместо всякого оружия, имел при себе обыкновенным топор, но я захватил с собой двустволку. Казалось, что Помпо не хуже нас знал о цели путешествия; во всяком случае, глаза его радостно сверкали, и время от времени он делал нетерпеливые прыжки, пытаясь вырваться на свободу. Чтобы добраться до леса, нам приходилось пройти добрую полумилю маисовым полем. Оно отделялось от леса бревенчатой оградой, какие обычно строятся на американских фермах. Непосредственно за оградой тянулись невысокие заросли, постепенно переходящие в густой лес, которым были покрыты берега ручья. Там и находилось любимое местопребывание енотов. Но опытный негр, отлично знавший привычки этих животных, и не думал направляться туда. Дело в том, что маис еще не созрел, и его сочные головки должны были привлечь к себе лакомку-енота.

Поэтому мы решили следовать вдоль забора, в надежде, что собака наткнется на свежий след, ведущий к маису или в лес. Солнце зашло уже давно, и наступила ночь, то есть самое подходящее время для охоты на енота. Днем енот бродит крайне редко, и то, как правило, в укромных уголках леса, где он иногда греется на солнце, лежа на высокой ветке дерева. Мне самому случалось убивать енотов, спавших в этом положении.

На небе в эту ночь стояла полная луна, но свет ее мало помогал нам в нашем предприятии, так как в густом лесу царила темнота, в которой нечего надеяться на то, чтобы увидеть собаку или енота. Собака, конечно, полагается на свое обоняние, а охотнику приходится рассчитывать только на свои уши, так как единственным указателем в данном случае является лай четвероногого помощника.

Помпо был отпущен в маис, а сами мы направились к забору, причем один из нас должен был всегда оставаться по одну сторону, а другой — по ту сторону ограды. Абе не покидал поля, чтобы в случае нужды помочь собаке перескочить через забор, который имел в вышину около десяти футов. Енот легко перескакивает через подобную ограду, но собаке такой подвиг оказывается не по силам. Не успели мы пройти и ста шагов, как резкий лай Помпо известил нас, что собака на кого-то наткнулась в маисовом поле.

— Скотина!.. Скотина!.. — воскликнул негр, и в ту же минуту показалась собака, быстро бежавшая по направлению к забору. — Скотина, масса! — повторял Абе, помогая собаке и сам перескакивая через забор.

Я сообразил, что на охотничьем языке негра енот почему-то назывался скотиной, и, следуя за негром, я начинал волноваться как настоящий охотник на енота.

Но это волнение продолжалось недолго — каких-нибудь пять минут, — так как вслед за отдельными звуками, которыми собака давала знать о себе, последовал непрерывный лай. Услыхав его, Абе сказал спокойным тоном:

— Скотина успела взобраться на дерево.

Нам следовало как можно скорее добраться до этого дерева, но мы еще не знали, каких размеров было дерево, на которое вскарабкался наш енот. От этого зависел успех или неуспех нашей охоты. Если бы дерево оказалось значительных размеров, то енот мог безнаказанно посмеиваться над всеми нашими усилиями добраться до него. Абе это отлично понимал и по дороге к дереву начал уже сомневаться в успехе.

Лай Помпо слышался в ста шагах от нас, в том месте долины, где лес казался гуще всего. Поэтому трудно было ожидать, чтобы енот взобрался на маленькое дерево, когда кругом было множество больших. Мы могли только надеяться на то, что енот укрылся на таком дереве, в стволе которого не было дупла. В этом случае мы могли бы воспользоваться нашей двустволкой.

Собака, пригодная для охоты на енота, должна непременно отличаться скоростью. Сотню-другую шагов енот пробегает очень быстро и редко удаляется от своего дерева на большое расстояние. Если на этом пространстве он не даст собаке настичь себя, то может считать, что он в безопасности. Чтобы выгнать енота из дупла, нет другого способа, как срубить дерево, но ввиду его значительных размеров от этого отказывается даже самый пылкий охотник, времени, потраченного на эту работу, хватило бы на поиск десяти новых енотов. Хорошая собака должна быстро догнать этого зверька и заставить его вскарабкаться на первое попавшееся дерево, которое обыкновенно оказывается таких размеров, что с него можно легко стряхнуть енота или, в крайнем случае, приходится рубить дерево. Иногда охотник взбирается на него и заставляет енота спрыгнуть на землю, где ему не миновать собачьих зубов.

Абе казался совершенно обескураженным и сказал, обращаясь ко мне:

— Масса, я был убежден, что енот вскочил на свое дерево и что в верхней части его ствола находится отверстие, ведущее в дупло. Во всем этом виноват проклятый забор. Не будь его, Помпо никогда не позволил бы еноту взобраться на дерево!

Не будь забора, Помпо, по мнению Абе, мигом загнал бы енота на ближайшее дерево и не дал бы ему времени добраться до его собственного логова…

— Не говорил ли я вам, масса, — бормотал негр жалобным тоном, — вот оно, наше дерево, полюбуйтесь на него: ствол будет толщиной с сорокаведерную бочку!

Я посмотрел туда, куда указывал мой спутник, и увидел, что Помпо стоял под высоким деревом, поглядывая вверх, махая хвостом и время от времени издавая тревожный лай. Не успел я хорошенько осмотреться, как негр закричал у меня над ухом:

— Черт возьми! Да это козье дерево! Ну, брат, Помпо, на этот раз ты дал маху: енот никогда не взбирается на такие деревья, и тебе это, старому дураку, давно уже следовало бы знать!

Сказанные слова заставили меня присмотреться к дереву, и я увидел, что это один из видов платана, известных в народе под названием козье дерево; только я никак не мог понять, почему енот никогда не взбирается на них, а потому обратился за разъяснением к своему спутнику.

— Да потому, что кора гладкая. Енот любит дуб, тополь и вообще деревья с шероховатой корой. Но будь я проклят, если енот все ж таки не сидит на нем! А, понимаю! Енот взобрался туда по толстой лозе. Молодец, Помпо, ты прав! И теперь меня, старого негра, следует назвать дураком! Ура, собачка, ура!

Я посмотрел в направлении, указанном негром, и увидел большое растение, толстую лиану, которая, извиваясь, доходила до самого верха платана и там соединялась с ним. Надо полагать, что это и была та лестница, по которой енот вскарабкался на дерево. Это открытие никоим образом не облегчало нашу участь, так как енот находился на высоте пятидесяти футов над землей и давным-давно уже успел прошмыгнуть в отверстие, которое виднелось в стволе в том месте, где молния или ветер сразили верхушку платана. Внизу ствол был такого огромного размера, что нечего было и думать о том, чтобы срубить дерево, а потому, без малейших разговоров, мы оставили его в покое и снова направились к маисовому полю. Достигнув его, собака некоторое время не подавала голоса, но мы не теряли надежды, что Помпо удастся выгнать из маиса еще одного енота. Наши ожидания оправдались, через несколько минут собака опять спугнула зверя, и он, что было мочи, мчался по направлению к забору, в надежде достигнуть ближайших зарослей. Помпо следовал за ним по пятам, и минуты через две второй енот был тоже на дереве. Прислушиваясь к лаю собаки, мы пришли к тому заключению, что это дерево находилось поблизости от того платана, на котором нашел спасение первый енот, но досаднее всего было, когда, прибыв на место, мы убедились, что оба енота нашли себе убежище на одном и том же дереве! После некоторых выразительных проклятий мы снова направились к маисовому полю, из которого Помпо вскоре выгнал третьего енота, и он, конечно, прямехонько направился к лесу. Помпо следовал за ним с яростным лаем, который вскоре резко изменился, из чего мы заключили, что и третий енот успел добраться до своего дерева. Мы со всех ног побежали туда, пробираясь сквозь колючий кустарник. Оказалось, что и третий енот спасся на том же проклятом дереве! Перед нами висела все та же лиана, и Помпо лаял у подножия толстого ствола, в огромном дупле которого сидели теперь три енота.

— Ай, масса! — в ужасе воскликнул негр. — Это не еноты, а черти! Ради Бога, масса, уйдем отсюда.

Я, конечно, последовал его совету, так как не было физической возможности добраться до енота. Мы снова направились к маисовому полю, но зверьков в нем больше не оказалось.

Возвращаться домой было еще рано, и я решил продолжать охоту, пока мне не удастся присутствовать при поимке хотя бы одного енота. По совету негра мы направились к той части леса, где деревья были несколько ниже, там можно было рассчитывать па встречу с каким-нибудь енотом, занятым опустошением птичьих гнезд. Наши ожидания оправдались, и вскоре Помпо погнал четвертого енота. Через две минуты характерный лай собаки возвестил нам, что и этот енот сидел на дереве, но по направлению звуков легко было догадаться, что на этот раз нам не придется иметь дело с тем заколдованным платаном. Действительно, дерево оказалось не из высоких, так что среди его ветвей можно было видеть спрятавшегося енота. Я уже было поднял ружье, чтобы выстрелить в зверя, но он, точно угадав мое намерение, перепрыгнул на соседнее дерево, соскочил с него на землю — и был таков. Помпо, конечно, погнался за ним, и мы были уверены, что через несколько мгновений енот должен будет искать спасения на дереве. Так оно и случилось, и мы, ориентируясь на лай, бросились бежать, но к величайшему моему удивлению и нескрываемому ужасу негра, мы опять очутились у проклятого платана, который дал убежище еще одному еноту.

Густые волнистые волосы негра поднялись дыбом, и суеверный Абе был глубоко убежден, что мы имели дело не с четырьмя енотами, а с одним-единственным, который и был воплощением самого дьявола. Негр страстно любил охоту на енота, но теперь немедленно отправился бы домой, если бы я ему это позволил. Многократно обманутый в своих ожиданиях, я пришел в возбужденное состояние и решил во что бы то ни стало вынудить енотов покинуть дупло.

«Оно будет срублено, — говорил я себе, — если бы даже нам пришлось всю ночь проработать над этим».

С этим намерением схватил я топор и яростно всадил его в дерево. Представьте себе мое удивление и восторг, когда от этого удара внутри послышался пустой звук, говоривший о том, что дупло доходило до самого основания дерева. При дальнейшей работе оказалось, что с той стороны, где я рубил, дерево состояло из одной только коры. Вскоре в ней образовалось отверстие, достаточное для того, чтобы туда просунуть голову. Из этого мы заключили, что не требуется особого труда, чтобы срубить это дерево, и работа может быть окончена через час. Моя решимость придала мужества старому негру, и он, в свою очередь, схватив топор, начал им действовать с таким упорством, что отверстие достигло вскоре значительных размеров.

— А знаете, масса, что я вам скажу, — обратился ко мне Абе, отдыхая от своей работы, — если только дупло идет до самого верха, то теперь очень легко добраться до енотов, так как сухой травой и хворостом можно выкурить самого черта. Не попробовать ли нам, масса?

— Отлично! — воскликнул я, соглашаясь с этим предложением, и через две минуты в отверстии, сделанном в стволе, был разведен огонь из сухих листьев и травы.

Дым вначале показался тоненькой струйкой из верхнего отверстия, в которое входили еноты, а потом повалил оттуда клубами; внутри дупла послышалось какое-то царапанье, и несколько темных фигур выскочило оттуда, повисло на лиане, не решаясь спускаться на землю.

Оказалось, что в дупле было шесть енотов, а это представляло редкое зрелище. Но нельзя было терять ни минуты, и я в одно мгновение ока разрядил оба ствола своего ружья, что стоило жизни двум енотам. Третьего из них свалил Помпо в то время, как испуганный зверек скользнул вниз по лиане, надеясь спастись бегством. Негр тоже не зевал и ударом топора раскроил череп четвертому еноту, который вздумал было спускаться на землю, оставшиеся два енота сунулись опять в дупло, но вскоре выскочили оттуда и попали как раз под выстрелы ружья, которое я успел перезарядить. Таким образом все еноты очутились в наших руках, что положило конец этой необычной охоте. Абе говорил потом, что эта охота была у него самая замечательная.

На следующий день нам пришлось проезжать дубовым лесом, и внимание наше было привлечено странными звуками, исходившими из чащи и похожими на хрюканье испуганных свиней. Со всех сторон послышались крики:

«Медведь! Медведь!» Даже опытные проводники были введены в заблуждение и думали, что нам действительно предстоит встреча с медведем. Но наши ожидания не оправдались, так как оказалось, что эти подозрительные звуки издавал дикий или, вернее, одичавший убежавший в лес кабан. Шерсть на нем страшно ощетинилась, и вид у него был свирепый, хотя мы успели бросить на него только беглый взгляд, и кабан после того мгновенно исчез в густых зарослях. Вслед ему раздалось с полдюжины выстрелов, и часть зарядов без сомнения попала в него, но тем не менее кабану удалось спастись, и появление его послужило нам только темой для разговора.

В американских лесах можно встретить много полудиких свиней, но они большей частью заперты в бревенчатых загородках и являются собственностью какого-нибудь плантатора. Зимой они становятся почти ручными, когда недостаток пищи заставляет их приблизиться к жилищу плантатора, который в таких случаях приказывает в определенных местах разбрасывать для свиней маис. Путешественник, проезжающий мимо лесных поселений, часто за целую милю слышит громкий зов, на который свиньи радостно откликаются и весело бегут к месту кормления.

Но большую часть года свиньи находят себе пищу в лесу, которая главным образом состоит из ягод и желудей.

Змеи почти бесследно исчезли в местностях, где водятся свиньи. Эти животные нисколько не боятся змей и, кроме того, чувствуют к ним какую-то особенную ненависть. Заметив змею, свинья бросается на нее, убивает ее ударами копыт и преспокойно съедает свою добычу. Замечательно, что пеккари, представители диких свиней, точно так же поступают со змеями. Толстая кожа свиней предохраняет их, по-видимому, от ядовитых укусов, и они так же смело нападают на гремучую змею, как и на невинного ужа. Весьма распространено ошибочное мнение, что свиньи съедают только туловище змеи и не трогают ее головы с ядовитыми зубами. Но на деле оказывается, что свиньи съедают змей полностью, так как змеиный яд только тогда опасен, когда попадает в кровь, а в желудке не производит на организм никакого действия.

Большую часть этих сведений нам сообщил кентуккиец, который сам владел многочисленными стадами полудиких свиней.

Вот что, между прочим, пришлось кентуккийцу лично наблюдать в его родных лесах:

«Как-то я бродил по лесу, охотясь на диких индейских петухов, а когда устал, присел отдохнуть. Прошло несколько минут, и вдруг в чаще раздался треск, извещавший о приближении крупного зверя. Я приготовил ружье в надежде подстрелить оленя, но к великому моему разочарованию мимо меня прошло с полдюжины моих собственных свиней! Я не обратил бы на них никакого внимания, если бы в следующее мгновение они не устремились вперед, точно преследуя какую-то добычу. Оказалось, что на некотором расстоянии от свиней черная змея быстро ползла к молодому деревцу и, наконец, нашла спасение на нем, обвившись вокруг ствола. Я уже собирался вмешаться в это дело и угостить змею дробью, но в это время одна из свиней обхватила ствол деревца своими мощными челюстями и начала трясти его, желая сбросить змею на землю. Убедившись в невозможности этого, свинья принялась грызть дерево, в чем ей усердно помогали остальные, так что минуты через две деревцо лежало на земле, и змея была моментально разорвана на части и съедена».

Охота на них принадлежит к ежегодным развлечениям, в которых принимают участие все рабочие, друзья и соседи плантатора. В поисках свиней охотники, вооруженные ружьями и сопровождаемые собаками, углубляются в лес, продираются сквозь непроходимую чащу и, как правило, топкие болота. Собакам удается выгнать свиней на просторное место, и тогда начинается бешеная скачка по пням и оврагам, напоминающая охоту на лисиц. Охота продолжается иногда несколько дней, и в результате оказываются сотни убитых свиней, которых взваливают на фургоны, сопровождающие охотников. Часть добычи плантатор оставляет себе, а остальное отправляет в Цинциннати на рынок.

После встречи с кабаном разговор естественным образом перешел к пеккари и их привычкам. Существуют две разновидности пеккари, которые различаются между собой размерами и цветом шерсти: у одних животных она серая, у других — темно-коричневая. Обе эти породы ведут одинаковый образ жизни, питаются корнями и плодами растений, лягушками, жабами, ящерицами и змеями. Пеккари принадлежит к животным, которые живут стадами, но эти стада оказываются теперь очень немногочисленными, так как всякий охотник считает своим долгом истреблять пеккари, не столько из-за мяса или шкуры, сколько из-за грабительских привычек этих животных. Они в одну ночь могут испортить маисовое поле или плантацию сахарного тростника. Пеккари не переносят холода, а потому встречаются только в тропической и субтропической полосе. Любимым местопребыванием этих животных являются лесистые холмы западного Техаса, где нет недостатка в скалистых пещерах, дающих приют стадам пеккари. За неимением пещер пеккари иногда устраивают свои логовища в дуплах больших деревьев. Внешне пеккари очень похожи на домашних свиней, тем не менее пеккари отличаются большей ловкостью и подвижностью. На их могучих челюстях сидят грозные клыки и, выступая из углов рта, придают животному дикий и опасный вид. Все тело пеккари покрыто длинными щетинками, которые на спине поднимаются дыбом и даже наклоняются вперед, когда живо гное приходит в ярость.

Летом встречаются небольшие семейства пеккари, состоящие из самца, самки и двух детенышей. Осенью несколько таких семейств объединяются в одно стадо для взаимной безопасности, и тогда горе тому, кто вздумает неосторожно напасть на них, — будь это охотник, ягуар или рысь: разгневанные животные пускают тогда в ход не только свои зубы, но и острые копыта передних ног, и действуют ими с такой силой и ловкостью, что становятся крайне опасными. Случается иногда, что стадо пеккари разрывает на куски ягуара, и поэтому он предпочитает нападать только на отставших и избегает близкого знакомства с зубами и копытами рассвирепевшего стада. Если пеккари в опасности, то его громкое хрюканье, которое слышно за милю, дает знать об этом остальным, и те со всех ног бросаются на помощь и общими силами одолевают врага. В Техасе пеший охотник никогда не отваживается нападать на стадо пеккари, да и конному часто приходится искать спасения, рассчитывая на быстроту своей лошади. Тем не менее истребление пеккари быстро подвигается вперед, так как на них организуются охоты целыми обществами. Если собакам и охотникам удается загнать стадо пеккари в какую-нибудь пещеру, то у входа в нее животные всегда оставляют одного часового, сраженный меткой пулей, он вскоре падает замертво, но место его немедленно занимает новый часовой и тоже, конечно, погибает, пока та же участь не постигнет все стадо. С собаками пеккари не церемонятся, часто обращают их в бегство и даже убивают, если собак не поддерживают охотники. Пеккари — небольшие животные и имеют в длину не более двух футов, но тем не менее редкому бульдогу удается справиться с этим созданием. Мне самому пришлось однажды присутствовать при битве пленного пеккари с шестью дворняжками и бульдогами; но пеккари по очереди так отделал всех собак, что они оказались неспособными продолжать дальнейшую битву. Кентуккийцу пришлось однажды очень близко познакомиться с пеккари, и вот что он нам рассказал об этом:

«Я, кажется, никогда не забуду этого охотничьего приключения, и оно доставило мне среди жителей Техаса славу великого охотника; но, судите сами, насколько я ее заслужил. Мне пришлось в продолжение нескольких дней гостить у одного плантатора, жившего в долине Тройцы. Мы уже несколько раз побывали в лесу и поохотились на медведей, оленей и диких индейских петухов, но нам еще не посчастливилось встретиться со стадом пеккари, хотя следы их виднелись везде. Эти животные наделены отличным обонянием и скрываются в свои убежища, прежде чем охотнику удастся приблизиться или даже просто увидеть стадо. Я еще никогда не охотился на пеккари, а потому мне страстно хотелось встретить этих животных. Желанию суждено было сбыться, и даже в такой мере, которая превосходила мои самые смелые ожидания. Дело было осенью, и однажды утром я был разбужен криком дикого индейского петуха, сидевшего где-то поблизости от дома. Хотя в моей комнате и не было окна, но солнечные лучи, проходившие в щели между бревнами, говорили мне о том, что на дворе была прекрасная погода, а потому я быстро оделся, взял ружье и вышел из дому, не говоря никому ни слова. Мне хотелось доказать приятелю мою ловкость и доставить ему к завтраку жирного индейского петуха. Повернув за угол строения, я заметил целую стаю нужных мне птиц. Оставалось только подобраться к ним на расстояние выстрела. Вся стая, поклевывая маисовые зерна, тихонько подвигалась к лесу, и мне легко было бы застрелить одного или двух петухов, если бы мне удалось раньше, чем они, добраться до леса. Это не представило больших трудностей, и я вскоре сидел в лесу, на расстоянии мили от дома моего друга. Мне удалось значительно перегнать всю стаю и, поджидая ее, я уселся на древесном стволе, откуда меня совершенно не было видно из-за густой листвы соседнего дерева.

Через несколько минут внимание мое было привлечено шелестом сухих листьев, и из кустов показалось длинное туловище змеи. Я еще не видел ее хвоста, но по цвету узнал в ней полосатую гремучую змею. Я охотно убил бы ее, но боялся испугать индейских петухов, которые были уже недалеко от меня. Я уже приготовил ружье, как вдруг в кустах раздалось странное хрюканье, и на поляне появилось маленькое, бесхвостое животное, в котором я сразу узнал пеккари. Пока я к нему присматривался, на поляне появился второй экземпляр, за ним третий и так далее. Заметив их, гремучая змея попробовала укрыться в траве, но пеккари уже успели ее увидеть, бросились к ней с угрожающим видом и окружили ее сплошным кольцом. Змея свернулась спирально и начала быстро поворачивать голову во все стороны, не зная еще, откуда последует нападение. Изогнув спину и ощетинившись, пеккари начали подскакивать кверху и всеми четырьмя ногами падали на змею, так что кольца ее вскоре развернулись, и она испустила дух под ударами нападавших, которые потом разорвали ее на части и моментально съели безо всякого остатка.

Теперь наступила моя очередь, и я, совершенно забыв об индейских петухах, прицелился в самого крупного пеккари и положил его на месте. Перед смертью он жалобно взвизгнул, и все стадо ответило ему тем же самым звуком, но и не думало убегать, а напротив того, устремилось ко мне с самыми недвусмысленными намерениями. В одно мгновение ока я был окружен рассвирепевшими пеккари, которые издавали пронзительное хрюканье, щелкали зубами и хватали меня за ноги. Я вскочил на ствол, на котором я прежде сидел, но пеккари тоже последовали за мной, и вскоре от моих брюк и сапог остались одни обрывки, несмотря на то что я, действуя своим ружьем как дубиной, успел уже уложить нескольких из этих каналий. Тут только я понял, какой опасности я подверг себя своим неосторожным выстрелом, а потому начал громко кричать о помощи. В то же время я старался держаться на самой толстой части ствола, так как там всему стаду не было возможности разом нападать на меня. Тем не менее мои неприятели так яростно и безостановочно преследовали меня, что я только с невероятными усилиями спасал свою жизнь и чувствовал приближение той минуты, когда я в изнеможении упаду на землю и буду разорван на части.

Машинально размахивая ружьем, я вдруг почувствовал, что оно стукнулось о какой-то твердый предмет над моей головой. Оборачиваюсь — и с радостью вижу толстую ветку, которая как раз нависла над местом этой отчаянной битвы. Глубоко вздохнув, собрал я свои последние силы, подскочил кверху, ухватился за ветку и в следующее мгновение уже сидел на ней, прислонившись к стволу. Около получаса просидел я в этом положении, наслаждаясь сознанием своей безопасности и поглядывая на пеккари, которые и не думали удаляться, а напротив того, бегали вокруг дерева, сердито грызли его ствол и портили воздух отвратительным запахом мускуса. Он обильно выделяется из специальных желез всякий раз, когда эти животные приходят в раздражение. Ясно было, что мои неприятели собирались подвергнуть меня осаде, время от времени они возвращались к своему убитому товарищу, но вид его, казалось, еще больше возбуждал их гнев, и они с пронзительным хрюканьем возвращались к тому дереву, на котором я нашел себе убежище. Я сначала тешил себя надеждой, что мой товарищ уже проснулся и явится мне на помощь; но потом я сообразил, что мое продолжительное отсутствие никому не покажется странным, так как все привыкли, что на охоте я пропадал иногда целыми днями. Таким образом мне предстояло самому позаботиться о своем освобождении, тем более что ветка, на которой я сидел, резала мне тело, и солнце страшно припекало, вызывая нестерпимую жажду. К счастью, карабкаясь на дерево, я инстинктивно удержал при себе ружье, и оставалось теперь воспользоваться им. Старательно зарядив и насадив пистон, я прицелился в ближайшего пеккари и уложил его на месте. Это нисколько не испугало остальных, и они еще теснее окружили мое дерево, угрожающе подымая кверху свои противные морды и точно напрашиваясь на выстрел. Осмотрев свою пороховницу и мешок с пулями, я увидел, что смело могу сделать еще двадцать выстрелов. Двух пеккари я уже убил, и стадо состояло еще из семнадцати штук, так что мне представлялась полная возможность покончить со всеми моими неприятелями. Я так старательно целился, что промахнулся только один раз, и вскоре все пространство под деревом было усеяно трупами и походило на громадную бойню.

Когда пал последний из моих неприятелей, я с облегченным сердцем соскочил на землю и в ту же минуту услыхал голос моего хозяина, который, растопырив ноги и вытаращив глаза, с изумлением смотрел на это небывалое зрелище. Весть об этом происшествии быстро распространилась по всей долине Тройцы, и жители ее объявили меня великим охотником, хотя, вы сами видите, что заслуга моя не особенно велика, и эта встреча с пеккари могла закончиться для меня самым печальным образом».

На следующий день нам встретилось еще несколько голубиных стай, что дало нам возможность возобновить наши запасы. Сухая солонина нам всем уже порядком надоела, и мы не прочь были полакомиться паштетом, которым нас уже угощал Ланти. Нам посчастливилось также застрелить несколько диких уток, и от них разговор перешел к знаменитым канифасовым уткам. Американцы чувствуют особое пристрастие к этим птицам и ставят их даже выше гагар; это, может быть, следует приписать тому обстоятельству, что американец не особенно любит валяться на мягких перинах, тогда как всякий охотно лакомится вкусным и несколько пряным мясом канифасовых уток. Они встречаются вдоль всего американского берега Атлантического океана и редко весят более трех футов. Цветом своим канифасовая утка похожа на обычную дикую, только у канифасовой утки спина и верхняя поверхность крыльев испещрена синими и серыми полосками, которые, пересекаясь, образуют нечто вроде канвы, откуда произошло и само название канифасовой утки. Она принадлежит к перелетным птицам и весной направляется к прохладному прибрежью Гудзонова залива, а в октябре возвращается на юг громадными стаями. Эти утки не любят пресных вод Америки, а держатся главным образом при впадении в море мелких рек, устье которых зарастает диким сельдереем. Его листья темно-зеленого цвета и такой же ствол, а корень этого растения своим вкусом напоминает огородный сельдерей и составляет основную пищу канифасовых уток; где нет сельдерея, там нет и этих птиц.

В поисках своей любимой пищи утки опускаются на дно реки и, вынырнув со своей добычей на поверхность воды, клювом обрывают длинные ланцетовидные листья дикого сельдерея, после чего они или идут в пищу другим породам диких уток, или образуют громадные скопления, которые волнением мало-помалу прибивает к берегу. Дикий сельдерей придает мясу канифасовых уток тот прекрасный вкус, благодаря которому спрос на них до того увеличился, что на рынках Нью-Йорка и Филадельфии за пару этих уток приходилось платить три доллара. За треть этой цены можно на тех же рынках купить прекрасного индюка, и из этого видно, как высоко ценят американцы свою любимую дичь. Понятно, что при таких ценах на канифасовых уток охотятся не только ради удовольствия, но и ради денежных выгод. При этом употребляются различные приемы: переодевание, заманивание собакой и даже специальная лодка с адской машиной, состоящей из множества ружейных стволов. Дело в том, что канифасовые утки отличаются пугливостью, и приблизиться к ним на расстояние выстрела можно только после целого ряда остроумных приспособлений и охотничьих кунстштюков. Эти утки отлично ныряют и спасаются от охотника, даже будучи ранеными. Но пугливость канифасовых уток компенсируется их прирожденным любопытством. Если выдрессировать собаку так, чтобы она бегала по берегу взад и вперед, то это так заинтересует канифасовых уток, что они не замедлят приблизиться к берегу на расстояние выстрела. Случается иногда, что бегание собаки не производит на уток желаемого действия, тогда вокруг туловища животного или на хвост ему привязывают какую-нибудь цветную тряпочку, но если охотники часто появлялись в данной местности, то осторожные птицы держатся вдали от берега и не обращают внимания ни на какие заманивания.

Мне самому, в погоне за утками, пришлось однажды быть героем замечательного приключения. Я жил тогда в доме одного из моих приятелей, имевшего плантации около устья небольшой речонки. Мне страстно хотелось поохотиться на знаменитых канифасовых уток, которых я никогда не видел в природных условиях, хотя и неоднократно лакомился их вкусным мясом. Трудности этой охоты еще больше возбуждали мое желание, и вот в одно прекрасное утро я отправился к тому месту, где водились знаменитые утки. Безо всяких провожатых сел я в небольшую лодку и взял с собой дворняжку, вид которой не радовал глаз, однако она считалась самой подходящей собакой для охоты на уток. Мой приятель был занят своими делами и, к несчастью, не мог сопровождать меня, но так как основные приемы этой охоты были мне хорошо известны, то я надеялся и один справиться с предстоявшими трудностями. Отчасти гребя, отчасти позволяя течению нести себя, достиг я наконец большого пространства, поросшего диким сельдереем, среди которого плавали водяные птицы всевозможных пород. Здесь были обычные дикие и канифасовые утки, а также так называемые американские красногрудки. Найдя подходящее место, я пристал к берегу, привязал лодку к дереву и подыскал себе закрытое местечко в густых кустах. Устроившись надлежащим образом, я послал собаку заманивать уток, но она мало обращала внимания на мои слова и жесты. Животное имело очень дикий и напуганный вид, но я приписал это тому обстоятельству, что собака не успела еще привыкнуть ко мне, и надеялся, что при ближайшем знакомстве она станет послушнее. Однако мне пришлось разочароваться в своих ожиданиях, потому что, несмотря на все мои усилия, собака не трогалась с места, забилась возле меня в кусты и упорно отказывалась идти в воду.

Я имел все основания сердиться на собаку, так как стая в несколько тысяч уток как раз расположилась в полумиле от берега. Если бы собака исполняла свои обязанности, то я мог бы рассчитывать на прекрасную добычу. Но с этим упрямым животным ничего нельзя было поделать, и я только напрасно терял время. Видя, что на берегу дело не ладится, я возвратился к лодке, но к великому моему изумлению, собака последовала за мной и, прыгнув в лодку, заняла там свое прежнее место. Я был так сердит на эту противную дворняжку, что хотел было ее прогнать, но почему-то передумал. Мало-помалу гнев мой улегся, и я задумался, в которую сторону мне теперь направиться. Утки, плававшие как пробки, имели самый заманчивый вид и сидели так густо, как того мог желать самый требовательный охотник. Меткий выстрел уложил бы сразу штук двадцать. Эх, кабы можно было приблизиться к ним! Я ломал себе голову, чтобы найти для этого подходящий способ, и вдруг меня осенила счастливая мысль: прикрыть лодку зелеными ветками и предоставить ветру или течению нести меня вместе с ней. Охотясь на обыкновенных диких уток, я уже неоднократно и с успехом прибегал к этой хитрости. Может быть, поддадутся на нее и канифасовые утки! Ветер дул как раз с надлежащей стороны, и я надеялся, что лодку, прикрытую зелеными ветками, трудно будет отличить от зарослей дикого сельдерея.

Поработав с полчаса, мне удалось придать лодке такой вид, что издали любой принял бы ее за плавучий остров, поросший зеленью. Вначале я помогал течению веслами, но, приблизившись к уткам, перестал грести и улегся на дно лодки, откуда мне представлялась полная возможность видеть между ветками все, что происходило вокруг меня. Ветки, привязанные к лодке, служили как паруса, и лодка, хотя и медленно, продолжала подвигаться вперед даже тогда, когда очутилась в густых зарослях сельдерея, — очевидно, ветер был для меня благоприятен и нес меня к уткам. Помню только, что солнце сильно припекало. На дворе был уже ноябрь месяц, но еще не прошло так называемое индейское лето, и жара была нестерпимой. Ветки не позволяли прохладному ветерку освежать меня, и не будь у меня надежды на стоящий выстрел, я, конечно, не стал бы так мучиться. Утки, не предчувствуя ни малейшей опасности, сами понемногу подвигались мне навстречу. Оказалось, что канифасовые утки были не одни, их всюду сопровождали так называемые американские красногрудки, и меня живо заинтересовала война, которую постоянно ведут между собой эти две породы птиц. Красногрудки не умеют хорошо нырять и в этом отношении не могут тягаться с канифасовыми утками. Это не мешает тем и другим птицам одинаково любить корни сельдерея, но красногрудки могут только путем грабежа раздобыть себе это лакомое кушанье. Но открытое нападение не привело бы ни к чему, так как канифасовые утки гораздо сильнее красногрудок, поэтому приходится рассчитывать только на внезапность нападения.

Ныряя, канифасовая утка должна некоторое время оставаться под водой, прежде чем ей удастся вырвать сельдерей с корнем, после того она спешит выбраться на поверхность воды, где в первый момент находится в состоянии временной слепоты. Красногрудка этим пользуется, набрасывается на сельдерей, который утка держит в своем клюве, и спешит куда-нибудь подальше от ограбленной, чтобы на свободе воспользоваться плодами ее трудов. Утка иногда сердится и преследует воровку, но в большинстве случаев канифасовая утка относится к этим проделкам с философским спокойствием и, подышав воздухом, снова опускается на дно.

Присматриваясь к этой борьбе, я увидел еще одну породу уток, известных среди охотников как красноголовки. Они не едят корней сельдерея, но довольствуются его листьями, которыми пренебрегают первые две породы птиц. Несмотря на эту разницу в пище, мясо красноголовок ценится почти так же высоко, как и мясо канифасовых уток, на рынках их часто путают люди, не обращающие внимания на форму и цвет клюва этих двух птиц: у красноголовок он голубоватого, а у канифасовых уток — темно-зеленого цвета.

Пока я занимался этими наблюдениями, лодку мою понесло к уткам так близко, что оставалось только хорошо прицелиться и спустить курок. Из одного ствола я намеревался выстрелить по плавающим птицам, а другой заряд приберегал для стаи, когда она вспорхнет. Сказано — сделано, и в результате оказалось, что на воде плавало штук двадцать убитых уток. Но ни одна из них не попала в мои руки, так как в следующее мгновение внимание мое было привлечено таким обстоятельством, которое заставило меня совершенно забыть о красноголовых, диких и канифасовых утках. Еще раньше, приближаясь к этим птицам, я несколько раз с удивлением посматривал на странное поведение моей собаки. Она лежала в тени веток, забившись в переднюю часть лодки, но время от времени вскакивала, как-то по-особому взвизгивала, поглядывала вокруг рассеянным взором, и опять ложилась на свое прежнее место. Кроме того, время от времени ее начинало так сильно трясти, что даже зубы ее непроизвольно и неприятно щелкали. Занятый своими утками, я хотя и видел все это, но не придавал никакого значения, полагая, что собака не особенно привыкла к речным прогулкам. Но не успел я разрядить свой второй ствол, как собака до такой степени привлекла к себе мое внимание, что в продолжение доброй секунды я не мог думать ни о чем другом. При звуке выстрела животное вскочило на ноги и теперь с жалобным воем стояло всего в трех шагах от меня. Глаза его неподвижно остановились на мне с диким, неестественным выражением, из раскрытой пасти свесился воспаленный язык, и изобильная пена текла по губам. Тут только я понял, что собака неожиданно взбесилась!

Мне уже не раз случалось видеть бешеных собак, и признаки водобоязни были мне хорошо известны. Я ожидал неминуемой гибели и первое время находился в состоянии полного оцепенения.

Смерть, ужасная смерть смотрела на меня глазами этого животного! Потом инстинкт самосохранения заговорил во мне, и я, подняв ружье, взвел курок. Но, как видно, страх отшиб у меня память, и я совершенно забыл, что за минуту перед этим разрядил оба ствола, стреляя в уток. Собака находилась так близко от меня, что при малейшей попытке зарядить ружье она имела полную возможность броситься на меня и помешать этому намерению. Оставалось только повернуть ружье прикладом вверх и действовать им как дубиной в случае необходимости. Я осторожно сделал это и в то же время отступил назад к самому рулю. Но от этого мое положение мало улучшилось, ибо моя лодка была таких маленьких размеров, что достаточно было одного неосторожного движения, чтобы опрокинуть ее. А мне к тому же приходилось стоять и готовиться к битве с бешеной собакой! Да при этих условиях даже и искусный канатоходец, и тот бы не смог сохранить равновесие! А собака по-прежнему продолжала стоять, опираясь передними лапами на одну из скамеек и вытаращив на меня свои жуткие глаза. Я боялся пошевелиться, опасаясь, что какое-нибудь неосторожное движение с моей стороны даст повод для нападения. Первое время я было хотел покинуть лодку и броситься в воду; место было довольно мелкое, не глубже пяти футов, но зато дно было покрыто мягким илом, так что ноги мои, чего доброго, могли погрузиться еще на целый фут, так что здесь нечего было и думать о том, чтобы перейти вброд.

Не попробовать ли мне достигнуть берега вплавь? Но лодка отстояла от него на добрую полумилю, и едва ли кому-нибудь удалось бы в одежде проплыть подобное расстояние. А с другой стороны, я был почти уверен, что при первой попытке с моей стороны раздеться собака не преминет броситься и искусать меня. Но если бы мне даже и удалось снять одежду и броситься в воду, то что мешало собаке перескочить через борт лодки и напасть на меня в воде? Я содрогнулся при одной мысли об этом… Таким образом, пришлось отказаться от всяких попыток к бегству и неподвижно ждать решения своей участи; я боялся даже сильно дышать, чтобы этим не нарушить нашего временного перемирия. Так прошло несколько минут, которые показались мне вечностью. К довершению ужаса я заметил, что лодку быстро несло вперед, и она, выйдя из зарослей дикого сельдерея, направлялась в открытое море. А там как раз виднелся целый ряд скал, и было ясно, что лодка, предоставленная самой себе, через десять минут неминуемо должна была наскочить на эти скалы. Мне, таким образом, предстоял выбор: или прогнать собаку, которая мешала мне взяться за весла, или избежать битвы с нею и дать лодке разбиться вдребезги. В последнем случае меня ожидала верная смерть, тогда как борьба с собакой могла еще закончиться в мою пользу. Собака точно поняла мысли, которые с быстротой молнии пролетели в моей голове; животное переменило свое положение, соскочило со скамейки и с пугливым видом опять забилось в свой угол.

Первым моим движением было броситься к веслам, но потом я решил, что на всякий случай не мешает зарядить ружье. Это, конечно, было сопряжено со значительной потерей времени, так как шум прибоя уже явственно доносился до моих ушей. Я быстро зарядил оба ствола, взвел курки, ни на минуту не теряя из виду малейших движений собаки. Если бы болезнь не лишила свойственного ей ума, то она, конечно, поняла бы, к чему клонятся те движения, которые я проделывал, и прервала бы их немедленным нападением.

Хотя шум прибоя грозно напоминал о близкой опасности, но я не смел спешить и решился даже приложить приклад к плечу, чтобы прицелиться в собаку, тихонько наклонил ружье и, когда мне показалось, что дуло приняло надлежащее направление, быстро спустил курок.

За шумом прибоя выстрела почти не было слышно, но я увидел, что собака опрокинулась на бок и судорожно задвигала ногами; красное пятно между ребрами указывало на то место, куда попал заряд, и надо полагать, что рана была смертельной. Но для большей безопасности я вторично прицелился и разрядил на собаку второй ствол ружья. С этого момента движения ее прекратились, и она вытянулась на дне лодки во всю свою длину. Но и я тоже находился на волосок от смерти, так как лодка достигла уже пенистой полосы и вертелась на воде как перышко. К счастью, я умел отлично грести и с силой отчаяния налег на весла. Понемногу лодка начала мне повиноваться, и я, вздохнув свободно, направился к берегу. После такого страшного происшествия мне и в голову, конечно, не приходило разыскивать моих убитых уток, да и течение унесло их. Я благополучно добрался домой с твердым намерением никогда больше не отправляться на охоту с собакой, с которой я хорошо не знаком.

На следующий день у нас сломался фургон, что значительно замедлило наше путешествие. При помощи проводников Джек так ловко исправил его, что он стал еще крепче, чем был прежде. Тем не менее мы потеряли много времени и в этот день проехали всего десять миль. На протяжении этого пути нам не встретилось ни одного животного, на которого стоило бы охотиться, и таким образом мы остались без темы для нашего вечернего разговора. К счастью, англичанин вызвался рассказать об охоте на вигоней, на которой он сам присутствовал, путешествуя по высоким плоскогорьям перуанских Андов.

«Когда Пизарро и его испанцы впервые проникли в гористые местности Перу, то они с удивлением узрели новых для них животных: ламу, гуанако и вигонь. У гуанако шерсть плохого качества, и мясо ее считается безвкусным, зато из прекрасной шерсти вигони делаются плащи, которые продаются потом по двадцать и даже тридцать фунтов стерлингов за штуку. В тех краях каждый считает своей обязанностью обзавестись подобным плащом или пончо; понятно, что только богачи могут носить плащи из чистой шерсти вигони, а индейцы, пастухи и углекопы довольствуются пончо из шерсти ламы. Ввиду большого спроса на вигоней, в Андах обитает много людей, занятых исключительно охотой па это животное. Но надо иметь в виду, что охота на вигоней никоим образом не может быть причислена к легким. Охотнику приходится отказаться от удобств цивилизованной жизни и постоянно пребывать в местностях, лежащих высоко над уровнем моря и отличающихся суровым климатом. Нередко приходится ночевать под открытым небом и в лучшем случае довольствоваться пещерой или хижиной, построенной собственноручно. В этих местах почти нет никакого топлива, и холодное время года здесь напоминает лапландскую зиму. В случае неудачной охоты приходится иногда знакомиться со всеми ужасами голода и питаться корнями и ягодами. Кроме того, охотника на каждом шагу ждут бездонные пропасти, ненадежные мосты, скользкие дорожки и предательские горные потоки. Словом, жизнь человека, занятого охотой на вигоней, полна трудов, неприятностей и опасностей.

Тем не менее, проезжая через Перу, я непременно хотел принять участие в охоте на вигоней. Покинув один из южноамериканских городов, расположенных у подножия Андов, я начал взбираться по склонам этих гор и после больших трудов достиг возвышенной и безлюдной местности, известной под названием Пуна. Когда я поднялся на высоту 14.000 футов над уровнем моря, то кругом меня исчезли последние следы хлебопашества, и виднелись только стада полудикого скота под охраной пастухов, имевших не менее дикий вид. Пуна считается любимым местопребыванием вигони, а потому и охотникам на этих животных приходится проводить большую часть своей жизни в этой негостеприимной местности. У меня было рекомендательное письмо к одному из таких охотников, а также я получил указания, где мне его найти. Переночевав в хижине одного пастуха, я на следующий день сделал еще миль десять по гористой местности и наконец-таки разыскал жилище нужного мне охотника. Он только что возвратился с охоты и был занят снятием шкур с убитых животных, у его ног сидело около десятка маленьких собак, похожих на лисиц. Я имел возможность немедленно познакомиться с их злобным нравом, так как, завидев меня, они бросились мне навстречу с яростным лаем и мешали моей лошади подвигаться вперед. После долгих ругательств и нещадных побоев хозяину удалось наконец успокоить своих собак и дать им понять, что я приехал сюда не для того, чтобы быть разорванным на части. После этого я слез с лошади и вошел или, вернее, вполз в хижину.

Она представляла из себя круглый навес, стена которого была сделана из камней и глины, балками, поддерживающими крышу, служили стволы американских алоэ, единственного древовидного растения, встречающегося в окрестностях Пуны. На балках лежал толстый слой сухой травы, которая, на случай ветра, была привязана толстыми канатами, скрученными из той же травы. Пара больших камней, лежащих на полу хижины, служила очагом, а дым выходил через небольшое отверстие, оставленное в крыше. Владелец хижины принадлежал к одному из тех горных племен, которые никогда не были окончательно подчинены испанцами, и только миссионерам удалось превратить этих диких индейцев в послушных католиков.

После скромного завтрака, приготовленного нами самими, мы с индейцем отправились на охоту. Дорога наша часто приводила к замерзшим и скользким тропинкам, проходившим по самому краю высоких утесов, нависших над пропастью. Вскоре внимание мое привлекли к себе какие-то двигавшиеся предметы. Присмотревшись хорошенько, я увидел целое стадо довольно крупных животных, покрытых рыжеватой шерстью. Они с ловкостью серн прыгали со скалы на скалу и стрелой проносились по самым узким и опасным тропинкам. Я полагал, что это вигони, но мой товарищ разочаровал меня, сказав, что это гуанако, и что на них пока не стоит тратить выстрела, так как он мог напугать вигоней, которые, по мнению индейца, должны были находиться где-нибудь поблизости.

Гуанако и вигони принадлежат к одному и тому же семейству, с той разницей, что вигони живут в равнинах, тогда как гуанако чувствуют себя хорошо только в скалистых местностях и плохо бегают по равнинам, что, конечно, зависит от их вывернутых копыт, удобных только для прыгания со скалы на скалу.

Вскоре мы вышли на ровную местность и увидели вдали пасущееся стадо вигоней. Эти красивые животные своей стройностью напоминали благородных оленей. Кто хоть раз в жизни видел вигоней, тот никогда не забудет красно-оранжевого цвета их шелковистой шерсти. Перед нами было штук двадцать этих животных, и все они мирно паслись, за исключением предводителя и патриарха стада, который заботился об общей безопасности и, высоко подняв голову, недоверчиво поворачивал ее во все стороны.

— Ну, сеньор, — сказал охотник, обращаясь ко мне, — если только нам удастся подстрелить предводителя, то все стадо будет в наших руках.

— Каким же это образом? — спросил я.

— Увидите потом, а пока имейте в виду, что стадо направляется к тому утесу, — ответил индеец, указывая на скалу, которая лежала отдельно на краю равнины. — Туда-то нам и надо теперь поспешить!

Мы осторожно пробрались к указанному месту, так что теперь утес лежал между нами и приближавшейся дичью. Нам удалось взобраться на самый утес, и его зазубренные края представляли из себя естественные бойницы, которыми нам оставалось воспользоваться надлежащим образом. Тем временем стадо успело подойти к нам на расстояние выстрела. Мой проводник шепнул мне, что я должен стрелять только после него и что мы оба должны целиться в предводителя. На этом индеец особенно настаивал, и я обещал следовать его совету.

Не предчувствуя опасности, стадо подходило к нам все ближе и ближе, и я невольно любовался предводителем, шедшим впереди, его огненными глазами и гордыми поворотами головы, когда он, поглядывая назад, приглашал стадо следовать за собой.

— Надо полагать, что его мучают паразиты, — тихонько сказал мой товарищ, — в таком случае он подойдет сюда, чтобы потереться о скалы.

И действительно, к нашей несказанной радости стадо рысью подвигалось по направлению к утесу. Но вдруг предводитель остановился, и хотя ветер нам благоприятствовал, животное почувствовало, должно быть, близкую опасность. Закинув голову назад, патриарх стада топнул ногой и испустил свист, похожий на звук, издаваемый оленем. В ту же минуту мой товарищ выстрелил из своего ружья, и предводитель стада, подпрыгнув вверх, упал на землю.

Полагая, что остальные животные обратятся в бегство, я собрался было стрелять в них, хотя они и находились еще далеко от меня. Но индеец не дал мне привести в исполнение это намерение и воскликнул:

— Стойте! Вскоре будет лучшая цель для ваших выстрелов. Посмотрите-ка туда. Ну, сеньор, теперь давайте, если вам угодно!

К моему великому удивлению, стадо и не думало убегать, но рысью приближалось к тому месту, где пал предводитель. Окружив его труп, животные подняли жалобный вой, и их грустный вид растрогал бы всякого, но не охотника, который, как известно, не знает сострадания. Нимало не задумываясь, я выстрелил из обоих стволов моего ружья, заряженного крупной дробью, и когда пороховой дым рассеялся, то около предводителя лежало еще несколько убитых и раненых. Но остальные по-прежнему оставались на месте, и нам с индейцем оставалось только поочередно стрелять и заряжать свои ружья, пока мы не покончили со всем стадом.

Индеец имел полное право сказать, что в этот день мы не потратили даром своего времени, и наша добыча могла быть оценена не менее как в сто долларов. Но мой спутник тут же заявил, что такие счастливые случаи крайне редки, и ему приходилось иногда бродить целыми неделями, не подстрелив ни одной вигони. За всю свою долгую охотничью жизнь ему всего два раза удалось убить целое стадо. Однажды, одев на себя шкуру вигони, мой индеец близко подошел к стаду и успел перебить значительную часть его, прежде чем оно обратилось в бегство.

Нам следовало вернуться теперь в хижину и взять лошадей для перевозки добычи. Чтобы держать в страхе волков и кондоров, мой товарищ применил очень простое средство, к которому прибегают также и охотники Севера: вынутые из животных пузыри были наполнены воздухом и привязаны около трупов к высоким жердям, так что ветер постоянно играл этими пузырями. Как ни хитер горный волк, но это пугало наводит на него страх, так же как и на кондора. Было уже совершенно темно, когда мы достигли хижины моего индейца. Жаркое из вигони оказалось очень вкусным; мы запили его несколькими глотками настоящей каталонской водки и, выкурив по сигаретке, легли спать, очень довольные охотой этого дня».

«Весь следующий день, — продолжал англичанин, — мы посвятили охоте на гуанако. После долгих трудов нам удалось убить многих этих животных. Они отличаются большой осторожностью и в горах всегда находятся на самых возвышенных местах, чтобы иметь возможность издали заметить приближение охотника. Кроме того, надо иметь в виду, что раненые гуанако стремительно взбираются на крутые скалы и отправляются умирать в места, совершенно недоступные для человека, поэтому охотник на гуанако должен быть хорошим стрелком, чтобы сразу убить это животное.

Во время этой охоты я узнал от моего приятеля-индейца, что его одноплеменники устраивают иногда целые облавы на вигоней. Само собой понятно, что во мне тотчас же проснулось желание присутствовать на подобной облаве. Оказалось, что через несколько дней мой индеец должен был отправиться на одну из таких облав, устраиваемых его племенем ежегодно.

Накануне назначенного дня мы прибыли в деревушку этого племени, которая состояла всего из нескольких хижин, разбросанных на дне глубокой пропасти Кордильеров. Благодаря такому положению, климат здесь был мягче, чем в районе Пуны, а потому жители деревни могли возделывать маис и сахарный тростник. Эти индейцы считались мирными, но признавали христианство только на словах, хотя церковь с крестом и составляла главное украшение их деревни. Священник был единственным белым, жившим в этой деревне, и сопровождавший меня индеец представил меня этому почтенному патеру, который отнесся ко мне дружески. К величайшему моему изумлению, это духовное лицо должно было принять участие и даже играть главную роль в предстоявшей облаве, он больше всех интересовался успехом этой охоты и, как я узнал это потом, имел к тому вполне основательные причины: прибыль от этой облавы составляла часть ежегодного дохода почтенного патера.

Накануне предстоявшей охоты священник всячески помогал своим прихожанам в их приготовлениях и щедро наделял их разными советами.

Я жил в доме патера, и он делил со мной трапезу, которая состояла в основном из жирных куриц, приправленных крепким испанским перцем.

На другой день перед выступлением охотников был отслужен молебен, после чего наш караван начал взбираться по крутым дорожкам, ведшим в Пуну. Наше шествие имело очень живописный вид, так как с нами было много лошадей, мулов и лам, среди которых теснились мужчины, женщины, дети и собаки. Казалось, будто деревню покинули все живые существа. Это последнее замечание вполне соответствовало действительности, ибо охота на вигоней продолжается не один день, а целые недели. Поэтому приходится брать с собой палатки, одеяла, кухонную посуду, и присутствие женщин на облаве оказывается таким же необходимым, как и присутствие мужчин. Они должны заботиться о порядке в лагере, варить пищу и, при случае, оказывать услуги на самой охоте.

Некоторые из мулов были нагружены предметами, назначения которых я никак не мог понять. Тут были груды тряпок, длинные и короткие канаты и пучки колье. Мне некогда было расспрашивать обо всем этом, так как мне стоило немало труда править моей лошадью по скользким и крутым тропинкам. Спустя некоторое время наше путешествие было прервано неожиданной остановкой.

— В чем дело? — спросил я.

— Гуаро, — спокойно ответили мне люди, находившиеся впереди меня.

Это название особого рода моста, по которому нам предстояло проходить. Мне никак не верилось, что можно переправляться по такому мосту, хотя патер и уверял меня, что часа через два мы все будем уже находиться по ту сторону пропасти, которая зияла перед нами.

Гуаро состоял только из толстого каната, протянутого над пропастью; при помощи блока по этому канату скользило выдолбленное бревно, имевшее форму корыта; привязанная к корыту веревка позволяла протягивать его то к тому, то к другому краю пропасти. Я никогда не забуду неприятного чувства, которое я испытывал, пока меня переправляли в этом корыте.

Сначала меня привязали к нему лицом кверху, а ногами велели обхватить главный канат, и в таком приятном положении я повис над бездной. После долгих подергиваний и вздрагиваний корыто благополучно достигло противоположного края, и я мог снова встать на ноги.

В награду за это неудобное путешествие я вволю нахохотался над толстым и пузатым патером, который имел необыкновенно забавный вид, когда его переправляли в том же корыте. Но почтенный священник нисколько за это не обиделся и уверял меня, что вполне привык к такого рода путешествиям, а потому и не испытывает ни малейшего страха.

Только к вечеру мы добрались до места нашей охоты, и потому она была отложена до следующего дня, а пока все занялись устройством лагеря. Лучшая палатка была разбита для патера, и он любезно пригласил меня ночевать у него. Вечер был холодный, да, кроме того, мы находились еще на значительной высоте, а потому следовало подумать о разведении огня для того, чтобы погреться и сварить ужин. Поблизости не было другого топлива, кроме навоза, и детям не стоило никакого труда набрать его в достаточном количестве, так как равнина, на которой мы остановились, служила пастбищем стадам лам и рогатого скота. Наутро, еще задолго до восхода солнца, часть индейцев направилась к соседним высотам в сопровождении женщин и детей, которые несли вышеупомянутые колья, веревки и связки тряпок. Час спустя туда же направились и настоящие охотники, то есть загонщики со своими собаками. Я охотно пристал бы к этому отряду, но патер заявил притязание на мое общество и обещал провести меня в такое место, откуда я могу прекрасно видеть все подробности интересовавшей меня облавы, а пока что мы сели на коней и отправились туда, где работали женщины и дети. Все они были заняты устройством ограды из кольев и канатов, на которые потом были повешены куски бумажной ткани. Они свешивались почти до земли и развевались по ветру. Эта ограда имела круглую форму и осталась открытой с той стороны, откуда ожидалась дичь.

Когда все приготовления были окончены, рабочие разделились на две части и вытянулись в две линии, начиная от входа в ограду, так что получилось нечто вроде исполинской воронки, имевшей в своем широком конце около двух миль. После того дети и женщины, не покидая своих мест, уселись на земле в ожидании той дичи, которую должны пригнать взрослые охотники. Они понемногу приблизились к ограде и тоже развернулись полукругом с тем расчетом, чтобы концы этого полукруга пришли в соприкосновение с краями той живой воронки, которая выстроилась у входа в ограду. Благодаря этому образовалось замкнутое помещение громадных размеров, внутри которого, обезумев от страха, металось стадо вигоней. Бедные животные не знали, в которую сторону им напра виться, так как впереди их ожидала ограда, а с боков и сзади они натыкались на охотников и их помощников, которые встречали животных громкими криками и заставляли их снова возвращаться к ограде. Мы с патером стояли на возвышенном месте и могли отлично видеть, что наша добыча состояла из нескольких стад вигоней. Это привело почтенного патера в прекрасное настроение, и он то и дело выкрикивал:

— Смотрите! Смотрите! Одно, два, три, четыре стада, и все большие!

Но вдруг голос патера изменился, и он воскликнул жалобным тоном:

— Jesus, Maria! Как сюда попали проклятые гуанако?!

Присмотревшись хорошенько, я действительно увидел среди вигоней стадо гуанако, но никак не мог понять, почему присутствие этих животных вызывало гнев и проклятия благочестивого патера.

— Ах, — сказал он, вздыхая, — эти гуанако испортят всю охоту, и она не даст никаких результатов!

Продолжая стонать и называя гуанако еретиками, патер объяснил мне, что эти безбожные животные не питают никакого уважения к канатам, перескакивают через ограду или прорывают ее и таким образом указывают путь к бегству и остальным животным. Вигоней было штук пятьдесят, и потеря подобной добычи была, конечно, весьма чувствительной для патера и для всего индейского племени. Но теперь уже не было возможности отделить гуанако от остальных животных, так как все они густой толпой понеслись ко входу в ограду и были загнаны в нее надвигавшимися охотниками. Все же удалось выгнать гуанако из ограды, и вход в нее был быстро заделан при помощи новых кольев и канатов. После этого началось избиение вигоней, для чего охотники вооружились своими «бола», тяжелыми шарами, привязанными к длинной веревке. Размахивая шарами над головой, охотник бросал их в намеченное животное, и вскоре вся внутренность ограды была усеяна мертвыми и умиравшими вигонями. Затем наступили взаимные поздравления, и всюду слышался радостный говор.

Мясо вигоней было распределено между различными индейскими семействами, а кожи принадлежали церкви, т. е. патеру, что, конечно, было львиной долей добычи. Веревки и колья, из которых была сделана ограда, пришлось перенести на другое место, так как облава должна была продолжаться еще девять дней. За это время были убито 500 вигоней, 20 гуанако, несколько оленей и с полдюжины черных медведей, случайно попавших».

Нам приходилось ехать теперь среди невысоких гор, и дорога с каждым шагом становилась тяжелее, так как приходилось спускаться в глубокие овраги и подниматься по крутым склонам. Дороги, в прямом смысле этого слова, не было, и приходилось довольствоваться едва заметной тропинкой, по которой направляются индейцы, посещающие пограничные поселения. Все это не мешало нам при первой возможности углубляться в лес и искать дичь, но пока что приходилось довольствоваться только одними белками, и нам удалось настрелять их достаточное количество, чтобы приготовить из них вкусный паштет. Это были большие белки пепельного цвета, самые вкусные из всего беличьего рода. В лесу не было недостатка в орехах, ягодах и всевозможных семенах, так что убитые нами белки оказались жирными и вкусными, как куропатки. По словам нашего естествоиспытателя, в Северной Америке имеется около сорока пород различных белок, считая в том числе не только лесных, но и земляных, и летающих белок. Серая белка не отличается такой подвижностью и ловкостью, как рыжая, которая в одно мгновенье ока взбегает на вершину самых высоких деревьев, с нею, конечно, не может тягаться более крупная серая белка, которая только в крайнем случае покидает нижние ветки дерева и укрывается от охотника, прячась за ствол или за толстый сук. Если собака преследует серую белку, то она почти всегда старается добраться до знакомого ей дерева, где она бесследно пропадает в широком и гостеприимном дупле, достать ее оттуда может только куница.

Но большинство других белок, в случае преследования, вскакивают на первое попавшееся дерево и, постоянно перескакивая с места на место, посмеиваются над охотником, которому случается иногда выпустить до двадцати зарядов и все-таки возвратиться домой с пустыми руками. Многие стреляют в белок мелкой дробью, но опытный охотник предпочитает для этой цели маленькую пулю, которая убивает белку на месте, тогда как раненый зверек удирает в свое гнездо, чтобы там спокойно умереть. Надо однако же признаться, что едва ли найдется какое-нибудь другое животное, не исключая и кошки, которое отличалось бы такой же живучестью, как белка. Раненая белка упорно цепляется за кору когтями и иногда висит на них даже и тогда, когда испустит последнее дыхание. Всякому случалось, конечно, наблюдать, что белки часто прыгают с чудовищной высоты и при этом избегают каких бы то ни было ушибов. Белка не чувствует себя оглушенной, спрыгнув с высоты в сто футов и более; даже самая бдительная собака не может поймать этого зверька на земле, так как после прыжка белка немедленно вскакивает на соседнее дерево и мчится на его вершину с такой быстротой, что глаз не успевает следить за этим удивительным акробатом. Почти все белки, и в особенности летающие, обладают замечательной способностью увеличивать поверхность своего тела, благодаря чему увеличивается и сопротивление воздуха, который поддерживает белку во время ее опасных прыжков.

Охотясь на белку, следует иметь при себе собаку, она, конечно, белки не поймает, но своим лаем указывает то дерево, на которое взобралась белка. Собака должна при этом отличаться быстрым бегом, чтобы загнать белку на первое попавшееся дерево и не дать ей достигнуть того ствола, в котором имеется дупло. Хорошо выдрессированная собака оставляет в покое кроликов и другую дичь и лает только тогда, когда ей удается загнать белку на дерево. При этом белка как будто бы понимает, что собака не может взобраться на дерево, а потому этот хорошенький зверек сидит себе на самых нижних ветвях, опустив хвост и помахивая им как бы в насмешку над беспомощностью собаки. Появление охотника сразу изменяет дело и заставляет белку искать спасения на верхних ветвях.

Наш кентуккиец рассказал нам, что на его родине устраивают большие охоты на белок, так как эти животные сильно вредят маисовым и другим полям, в некоторых штатах полагается даже особая плата за каждую убитую белку. Иногда охотники держат между собой пари и разделяются на две группы, человек по шесть в каждой. В результате таких соревнований к концу недели насчитывают до десяти тысяч убитых белок. Такие охотничьи подвиги возможны только в тех местностях, где раньше почти совершенно не охотились на белок. Что касается вопроса о переселениях этих животных, то он пока еще мало исследован.

Эти переселения не носят четкого характера, и причина их совершенно неизвестна. Как бы то ни было, но иногда случается видеть, как огромные стада серых белок передвигаются лесом и даже по открытой местности. Эти передвижения носят чисто стихийный характер, и их не могут остановить ни бурные потоки, ни широкие реки. Обычно белки боятся воды не меньше кошек, но во время передвижений тысячи белок безрассудно бросаются в воду, их уносит течением и они тонут, а те из них, которым удается благополучно достигнуть противоположного берега, оказываются такими усталыми, что окрестные жители, сбежавшиеся посмотреть на это небывалое зрелище, убивают беззащитных животных прямо палками, и добыча насчитывается сотнями и тысячами.

МЕДВЕДЬ НА ДЕРЕВЕ

За ужином мы, конечно, лакомились медвежьим мясом, и знатокам хорошо известно, что на свете нет ничего вкуснее медвежьего окорока. Черный медведь больше всего знаком публике, так как он водится в местностях, откуда его очень удобно доставлять в зверинцы и большие зоологические сады. Черный медведь принадлежит ко всеядным животным и одинаково питается как мясом, так и фруктами, орехами и различными корнями. До меда он такой охотник, что готов искать его даже на вершине высокого дерева. Густая шерсть избавляет косолапого лакомку от неприятного знакомства с пчелиными жалами. Черный медведь любит лесистые местности и оставляет открытые прерии своему серому брагу. Период зимней спячки зависит от климата, и в теплых странах, не знакомый с морозами, черный медведь бродит по лесу круглый год. На человека медведь почти никогда не нападает, но раненый он приходит в ярость, и горе неосторожному охотнику, который попадает в его мощные объятия! Нос медведя является очень чувствительным органом, и охотники уверяют, что ловкого удара по носу совершенно достаточно, чтобы смутить медведя и заставить его покинуть пойманную добычу. Черного медведя ловят иногда в западни, состоящие из тяжелых чурбанов, которые или убивают зверя на месте, или сильно ранят его, как только он тронет положенную к западне приманку. Редвуд рассказал нам, что однажды в своей молодости он так неудачно охотился на медведя, что на всю свою жизнь остался хромым.

«Я тогда не достиг еще совершеннолетия, — начал Редвуд свой рассказ, — и жил с матерью на нашей родине в восточном Техасе. Мне не было еще и двенадцати лет, когда я в первый раз убил из ружья черного медведя. С тех пор я порядком вырос, и зверь этот сделался довольно редким, так что нельзя было рассчитывать каждый день на встречу с ним. Однажды на мягком болотистом берегу ручья в глаза мне бросились медвежьи следы. Я, конечно, пошел по этим следам, и они привели меня к таким густым зарослям, что даже и кошка затруднилась бы пробраться через них. Я основательно осмотрел эти заросли, но в них нигде не было видно отверстия, через которое мог бы пройти такой крупный зверь, как медведь. Из этого я заключил, что медведь перешел ручей вброд, и сам собирался последовать его примеру, как вдруг внимание мое было привлечено толстым стволом, торчавшим из зарослей. Конец этого ствола был довольно запачкан, что указывало на то, что какой-то зверь часто лазил по нему в заросли. Взобраться на ствол и по нему спуститься в кусты было для меня делом одной минуты. Тогда только я увидел отверстие, через которое пролез медведь, а также глазам моим представилась длинная и хорошо утоптанная дорожка, ведшая, без всякого сомнения, в его логовище. Оно, — думал я, — находится в каком-нибудь дереве, и если мне сегодня не удастся выкурить оттуда зверя, то ничто не помешает мне вернуться сюда завтра с топором и пилой. Однако пробираться по узкой дорожке было чертовски трудно, так как в зарослях на каждом шагу встречались репейник, крапива и острые колючки. Местами приходилось ползти на четвереньках, и я не без смущения подумывал о возможности встретить медведя, находясь в подобной позе. Но вскоре дорожка стала шире и привела меня к большой скале, в которой, к великому моему неудовольствию, и оказалось логовище медведя.

Я не имел ни малейшей охоты входить в эту берлогу, а потому, спрятавшись в кустах, прилег на землю, в надежде, что зверь, может быть, и сам выйдет из дому поискать какой-нибудь добычи. Но эта надежда не сбылась, и, прождав напрасно до сумерек, я возвратился домой ни с чем. На другой день повторилась та же история, но в третий раз я уже не имел никакой охоты оставаться в дураках, а потому захватил с собой топор, кружку сиропу и пару молодых маисовых головок, до которых медведь большой охотник. Делая как можно больше шума, я приступил к работе, раздобыл себе большой и тяжелый чурбан и при помощи рычага доставил его ко входу в медвежью берлогу. Оставалось еще пробраться в самую западню и положить там приманку. Пока я был занят этой работой, за спиной у меня раздалось фырканье, которое заставило меня обернуться, и я увидел медведя. В то же мгновенье меня чем-то так хватило по спине, что я растянулся на земле во всю свою длину. Сначала я подумал, что на меня сзади кто-нибудь напал, но дело оказалось и того хуже: я попал в свою собственную западню, и тяжелый чурбан так придавил мне ноги, что не было никакой возможности вытащить их оттуда; при малейшем движении я испытывал страшную боль в ногах, так что мне приходилось лежать на животе и совершенно отказаться от всякой попытки сдвинуть придавивший меня чурбан.

Положение мое было крайне опасным, так как во всей нашей долине не было другого поселения, кроме хижины моей матери, да и та находилась в двух милях от места происшествия, а потому не было никакой надежды, чтобы кто-нибудь явился мне на помощь, а без посторонней помощи я не мог выбраться из той беды, в которую я попал. Не имея надежды быть услышанным, я тем не менее принялся кричать отчаянным голосом, что испугало медведя и заставило его возвратиться в свою берлогу. Прокричав добрый час, я должен был отдохнуть, потом опять принялся кричать и так дальше, весь Божий день. Мне было очень хорошо известно, что мать моя не заметит моего отсутствия и не отправится разыскивать меня, так как мне уже не раз случалось проводить вне дома по нескольку дней. Меня поддерживала только слабая надежда, что кто-нибудь из наших соседей будет случайно проходить долиной и услышит мой отчаянный призыв; в противном случае меня ожидала голодная смерть или удовольствие быть съеденным медведем.

Наступила ночь, и надо признаться, что это была одна из самых длинных ночей, какие я когда-либо переживал. Боль в ногах значительно усилилась, и совы, летая надо мной с громким криком, как бы насмехались над моими страданиями. Время от времени до слуха моего долетало фырканье медведя, и вскоре я убедился, что мне придется иметь дело не с одним, а с двумя медведями. Под утро я уже хорошо различал их фигуры, когда они, поднявшись на задние лапы, смотрели на меня точно как на черта. Уже совсем рассвело, когда один из медведей так близко подошел ко мне, что я начал опасаться нападения. К счастью, ружье мое лежало около меня, и я, хотя и не без труда, прицелился в медведя и уложил его на месте; выстрел был так удачен, что чудовище, точно сраженное молнией, моментально повалилось в нескольких шагах от меня. Я, конечно, не забыл снова зарядить свое ружье, так как отлично знал, что второй медведь не замедлит напасть на меня, чтобы отомстить за смерть павшего товарища. Вскоре показался мой второй противник; он с жалобным воем обнюхал труп убитого медведя и, поняв в чем дело, готовился броситься на меня. Но я ожидал этого момента, и меткая пуля, попав в глаз, навеки успокоила и второго медведя.

Эта победа избавила меня от немедленной опасности, но, в общем, мало улучшила мое положение, так как чурбан по-прежнему лежал на моих ногах и не позволял мне двигаться. Я опять попробовал кричать и звать на помощь, но голос мой стал слабее. Ко всему я услышал волчий вой, а тут, как назло, медведи лежали всего в нескольких шагах от меня. Но как до них добраться? Нужда изобретательна, и я воспользовался куском веревки, которую принес с собой для устройства западни. Сделав петлю, я после нескольких неудачных попыток сумел набросить ее на шею одному из медведей; подтащив его к себе, я вырезал ему язык и съел его сырым. Чтобы несколько обмануть свою жажду, я лизал холодное лезвие ножа и жевал свинцовую пулю. Потом мне пришло в голову напиться медвежьей крови, но она так загустела, что даже и не капнула из шейной артерии, которую я вскрыл медведю. Прошел опять целый день, и мучительная ночь, казалось, не имела конца. Меня поддерживала только мысль о моей старой матери, для которой я был единственной опорой.

Снова наступил день, и где-то через час после восхода солнца, когда я отдыхал, изнуренный отчаянными криками о помощи, до слуха моего долетели слабые звуки человеческого голоса. Неужели это правда?! Сердце готово было выскочить из моей груди, и я снова принялся кричать с удвоенной силой. Слава Богу, голос приближался ко мне.

— Черт возьми! Кто это там кричит? — спрашивал знакомый мне голос.

— Сюда, сюда! — отвечал я.

— Редвуд, это ты? — продолжал допытываться приближавшийся человек, в котором я узнал нашего ближайшего соседа. — Чтоб тебе пусто было!.. До тебя не так-то легко добраться… как ты сюда попал?

Понятно, что сосед сейчас же освободил меня из западни, но ноги у меня совершенно отняло, так что ему пришлось на спине нести меня домой, где я и пролежал целых шесть недель. Так что теперь, как видите, я порядком прихрамываю», — закончил Редвуд свой печальный рассказ.

На следующий день нам удалось убить пару оленей — самца и самку. Они принадлежали к породе рыжих оленей, весьма распространенных в Соединенных Штатах. Кроме того, в Калифорнии и в Скалистых горах встречаются еще две другие породы оленей, носящих название чернохвостых и длиннохвостых. Все эти олени меняют свои рога ежегодно: сбрасывают их зимой, а к весне у них вырастают новые. Молодые олени имеют прямые рога, наподобие пик, на втором году жизни на рогах появляется первое разветвление, и с течением времени число их доходит до 15 или 16. Американский олень принадлежит к числу самых полезных животных: кожа и рога его находят множество применений, а мясо составляет почти единственную пищу многих индейских племен. Но не один только человек постоянно преследует оленя: ему приходится также остерегаться рыси, волка и кугуара. Можно только удивляться, что олень не исчез совершенно на американской территории, имея стольких врагов. В нью-йоркском штате число оленей даже увеличивается, может быть, потому, что здесь за каждого убитого волка полагается определенная плата, и закон позволяет охотиться на оленей в продолжение нескольких месяцев в году. Олени отличаются пугливостью; но иногда они приходят в ярость и могут убить охотника своими ветвистыми рогами. Замечательно, что олени хотя и не едят змей, но убивают их копытами при всяком удобном случае, как это делают свиньи и пеккари.

Питаются олени листьями и травой, но в особенности любят водяные лилии и, чтобы раздобыть себе этого лакомства, охотно бросаются в воду, в которой отлично плавают и нередко ищут спасения от врагов и москитов. В мае или июне самка производит на свет одного, двух и редко трех детенышей, к которым относится с нежностью и любовью. Охотники рассказывают, что одна самка оленя, чувствуя за собой погоню, бросилась в воду и благополучно достигла противоположного берега; но, видя, что детеныш не поспевает за нею, она продолжала неподвижно стоять под выстрелами, пока детеныш не выплыл на берег, после чего оба они скрылись из виду. На оленя охотятся как из-за его вкусного мяса, так и ради простого удовольствия. В холодную зиму легко настичь оленя, так как замерзший снег больно режет ему копыта, вследствие чего бедное животное скоро делается добычей волков или охотников. На оленей устраивают также охоты с факелами, которые темной ночью зажигают в лесу, посещаемом этими животными. Любопытство заставляет оленя приблизиться к огню, и зоркий охотник, заметив два глаза, которые в темноте сверкают как два горящих угля, немедленно стреляет в этом направлении и редко дает промах. По поводу охоты с факелами доктор рассказал нам забавное происшествие, приключившееся с ним.

«Вам хорошо известно, — начал доктор, — что я неважный охотник, но так как мне пришлось однажды жить в местности, где дичь была в изобилии, то я понемногу тоже начал увлекаться охотой, как и мои знакомые. Мне столько наговорили об удовольствиях охоты на оленя при свете факелов, что мне непременно захотелось принять участие в одной из таких охот. Нас собралось шесть человек, но мы разделились по два и разошлись по лесу в разных направлениях. Один охотник нес ружье, а другой — факел. Ночь была такая темная, что нам вначале приходилось разыскивать свою дорогу ощупью, так как факел нельзя еще было зажигать. Мой товарищ был опытный охотник, но из вежливости он выбрал себе скромную роль и в одной руке нес сковороду, а на спине мешок с кусками смолистого дерева; мне же предоставлялось право стрелять в оленей, которые будут иметь неосторожность приблизиться к нам. Наконец, мы зажгли огонь, но счастье нам не благоприятствовало: мы долго бродили по полянам и оврагам, и моему товарищу порядком-таки надоело держать в руках сковороду с длинной ручкой. Нас это тем более злило, что мы держали пари, и, согласно условию, те, кому не посчастливится на охоте, должны будут угостить остальных хорошим ужином. Вдруг в темноте сверкнули два огненных глаза. Не слушая моего товарища, который кричал мне что-то издали, я прицелился и выстрелил в предполагаемого оленя. В ту же минуту раздается страшный рев, и мой товарищ воскликнул смеясь: «Черт возьми, доктор, вы подстрелили быка, принадлежащего эсквайру Робину!» Чтобы не подвергать меня насмешкам, мой товарищ обещал умолчать об этом приключении. Но надо было еще расплатиться с эсквайром Робином, который не видел никакого основания щадить мое самолюбие, так что весть о нашей охоте с факелом быстро разнеслась по всему поселению и сделалась предметом нескончаемых острот».

Мы приближались теперь к местности, где водились длиннохвостые и чернохвостые олени. Последние из них крупнее и бегают или, вернее, прыгают, поднимая кверху сразу все четыре ноги, тогда как длиннохвостые олени делают прыжок, потом бегут рысью, потом опять прыгают. Нашему естествоиспытателю случалось охотиться на длиннохвостого оленя, и благодаря этому мы узнали много подробностей из жизни этого животного.

«Длиннохвостый олень, — начал Адюбсон, — мало чем отличается от обычного, примечателен только его хвост, достигающий в длину восемнадцати дюймов. Когда этот олень бежит, то всегда поднимает кверху свой длинный хвост и забавно раскачивает им вправо и влево. Несколько лет тому назад мне случилось охотиться на длиннохвостого оленя. Я направлялся тогда из Скалистых гор к форту Ванкувер, и обстоятельства сложились так, что мне пришлось довольно долго прожить в небольшом торговом пункте на берегу одного из притоков Колумбиевой реки. Дело в том, что я вынужден был ждать отъезда целой партии торговцев пушниной, с которыми я путешествовал, а этим господам нужно было немало времени, чтобы приготовить тюки своих товаров. В этом торговом поселении было всего два или три жалких блокгауза, в которых не могла поместиться и половина нашего общества. Я страшно скучал, видя вокруг только связки всевозможных шкурок и слыша удивительный жаргон из смеси французских, английских и индийских слов, на котором говорят канадские охотники.

Прибавьте ко всему этому, что пища наша была довольно скудной, и что никаких других напитков, кроме воды из соседнего источника, у нас не было. Все эти неприятности в какой-то степени возмещались красотой местности, окружавшей наш поселок. Она имела вид культивированного парка, так что глаз, скользя по этим живописным холмам, невольно искал старинный замок, в котором жили счастливые владельцы этого прекрасного и обширного поместья.

В таких местностях, как правило, водятся олени всевозможных пород, между прочим и длиннохвостые; и действительно, в нашем поселке никогда не было недостатка в свежем оленьем мясе. Приняв все это во внимание, я, не теряя времени, начал делать свои приготовления к охоте. К сожалению, у меня не нашлось товарищей, так как все эти купцы и их слуги чересчур были заняты. Мне пришлось довольствоваться обществом одного метиса, который, однако же, оказался прекрасным проводником и охотником. Мы сначала пошли вдоль берега реки, где виднелось много свежих оленьих следов, но тем не менее мы прошли добрую милю, не встретив ни одного оленя. Это меня сильно обескуражило, и я охотно согласился с предложением моего проводника, который советовал покинуть речной берег и попытать счастья в лесистой местности промеж холмов. Вскоре мы очутились среди зарослей, состоявших из кустов дикой розы и смородины, до нас начали доноситься издали свистящие звуки, издаваемые оленями, и в ответ им неслось блеяние оленьих самок, несколько похожее на козье меканье. Наконец вдали показалось несколько групп оленей, но они были так пугливы, что нам не удалось подстрелить ни одного из них; а день, между тем, уже приближался к концу. Впоследствии мы узнали, что в этой местности два дня тому назад охотилась большая партия индейцев, и, надо полагать, они-то и напугали оленей, так что эти животные до сих пор еще не могли оправиться от своего страха.

Здесь всюду виднелись следы индейцев, и на одном из деревьев висела голова оленя с прекрасными рогами. При виде ее мой проводник, которого звали Голубым Диком, пришел в восторг, причины которого я никак не мог понять.

— Ну, сударь! — воскликнул он, — если мне посчастливится найти еще кое-что, то нам удастся убить оленя, как бы пуглив он ни был!

— Чего же вам еще не хватает? — спросил я.

— Кое-чего, что должно расти здесь поблизости, если я не ошибаюсь, — ответил Дик, указывая на болотистую местность.

Я последовал туда за Диком, и вскоре его радостный крик возвестил мне, что он нашел то, что искал.

— Вот оно — нужное мне растение! — воскликнул он, срезая высокий стобель, росший на краю болота. Это была так называемая коровья петрушка.

Я хорошо знал, что корни ее обладают возбуждающими свойствами, но никак не мог сообразить, что было общего между этим растением и охотой на оленя.

Тем временем Дик отрезал кусок от стебля я сделал из него обыкновенную дудку, какими забавляются маленькие дети.

Когда Дик приложил ее ко рту, то она издала звук, донельзя похожий на тот, каким олени дают знать о своем присутствии.

— Теперь, — весело сказал мой провожатый, — мы покажем оленям, где раки зимуют!

Говоря это, он взял оленьи рога и пригласил меня следовать за ним. А тем временем вдали послышался свист длиннохвостого оленя, и мы с Диком поспешили спрятаться в кустах.

Что касается оленьих рогов, то мы их подняли и держали над кустами в таком положении, что издали казалось, будто в кустах прячется олень. Устроив все это, Дик начал извлекать из своей дудки манящие звуки, на которые не замедлил откликнуться настоящий олень: послышался стук копыт, и на соседней поляне, шагах в ста от нас, показался могучий самец. Животное остановилось на минуту; закинув рога на спину и почти присев на задние ноги, олень искал чего-то, поворачивая во все стороны свою голову с красивыми выразительными глазами. В ту же минуту Дик опять заиграл на своей дудке и начал шевелить рогами, как будто бы это был олень, вызывающий соперника на кровавый бой. Дикий олень немедленно заметил врага, принял его вызов и гордо устремился к нам, чтобы вступить в битву. Шагах в двадцати от нас он, однако же, остановился, как будто в чем-то засомневался. Но я, не теряя времени, спустил курок, и олень упал. Мы выпотрошили свою добычу и развесили мясо на деревьях, чтобы волки не могли добраться до него. С помощью такой же хитрости мы вскоре убили второго оленя; но наши дальнейшие охотничьи подвиги были прерваны наступлением ночи. Взвалив на спину лучшие куски мяса, вырезанные из обоих оленей, направились домой. По дороге мы видели многих оленей, подходивших к реке на водопой. Тогда Дику пришло в голову устроить ночную охоту, которая, по его словам, должна была увенчаться успехом. Секрет был в следующем: охотники садились в лодку, разводили на корме хороший огонь и при его свете стреляли в оленей, подходивших к реке купаться или на водопой.

На другой день мы с Диком сделали нужные приготовления, но никого не посвятили в нашу тайну. Мы поступили так потому, что наша охота могла оказаться не очень удачной, и это дало бы нашим товарищам повод к бесконечным насмешкам. Труднее всего было найти лодку; но в конце концов нам ее одолжил один индеец, живший в селении; за наем лодки мы дали владельцу пороха на два ружейных заряда. Собственно говоря, это была не лодка, а ствол хлопкового дерева, грубо выдолбленный и заостренный с одного конца. Эта своеобразная лодка была уже сильно подержанной и находилась в плохом состоянии; но Дик тем не менее заявил, что она вполне пригодна для нашей ночной экспедиции. После этого мы отправились в соседний лес, раздобыли там большой кусок березовой коры и нарубили сучковатых веток смолистой ели. К сумеркам все приготовления были окончены, и мы, сев в лодку, без шума поплыли вниз по реке. Отплыв от селения на значительное расстояние, мы разложили огонь в жаровне, стоявшей на корме лодки. Яркое пламя прекрасно освещало наш путь, и на обоих берегах реки ничто не могло укрыться от нас.

Мы условились, что Дик будет поддерживать огонь и править лодкой, а я буду следить за тем, что делается на берегах реки. Ружье я держал наготове, и ничто не мешало мне теперь наслаждаться прелестью этой ночной экскурсии. Берега этой реки и днем показались бы живописными, по при вечернем освещении впечатление получилось до того сильное, что даже человек, совершенно лишенный эстетического чувства, пришел бы в неподдельный восторг от этих утесов и деревьев, залитых красноватым светом, и этой воды, струившейся подобно расплавленному золоту; прибавьте к этому, что была осень и что листья были наполовину зеленые, а наполовину красные и желтые.

— Посмотри, — тихо сказал Дик, выводя меня из моей поэтической задумчивости.

Рукой он показывал на правый берег. Действительно, вдали виднелись две светлые точки, резко выделявшиеся среди темной листвы, и я немедленно узнал глаза животного, в которых отражался огонь нашего костра. Я прицелился, и вслед за моим выстрелом послышался треск сухих веток и падение в воду тяжелого тела. Дик немедленно направил лодку к берегу, где мы увидели, что мой выстрел был точен и что течением уже подхватило убитого оленя, но Дик успел вовремя поймать его за рога, и мы втащили добычу в лодку. Потом опять выплыли на середину реки, и жертвой нашей охотничьей ненасытности стала на этот раз самка оленя; мы ее тоже втащили в лодку. Немного погодя, на небольшой песчаной мели я застрелил молодого оленя, рога которого еще не были разветвлены. Четвертому оленю удалось избежать смерти благодаря тому, что лодка наткнулась на подводный камень в тот момент, когда я стрелял.

Лишним было бы прибавлять, что охота эта была необыкновенно захватывающей, и поэтому мы совершенно забыли о том расстоянии, которое уже отделяло нас от нашего поселка. Сильное течение быстро уносило нас вниз по реке, и Дику оставалось только держаться ее середины. Но мы должны были возвратить лодку владельцу, — другими словами, нам предстояло на протяжении нескольких миль подниматься вверх по реке на этом неуклюжем бревне. Дрова наши кончались, и это сразу напомнило нам о неприятном возвращении домой. Да и плавание становилось небезопасным, так как речка имела много притоков, которые впадали в нее со значительной высоты, образуя шумящие и пенистые водопады, кроме того, мы имели основание предполагать, что и на самой реке были опасные пороги и водопады. А тем временем в кустах, покрывавших левый берег, сверкнула пара глаз, которые без всякого сомнения принадлежали животному, хотя я никак не мог определить какому. Особый блеск этих глаз, их незначительная величина и большое расстояние между ними говорили о том, что это не были глаза оленя. Во всяком случае, это был какой-нибудь дикий зверь, а известно, что охотнику только того и нужно, и вот я, недолго думая, прицелился и выстрелил, хотя Дик и издавал при этом какие-то неодобрительные звуки.

Таинственные глаза в кустах по-прежнему продолжали сверкать, и я начинал уже думать, что промахнулся. Но в то же мгновение с берега раздалось грозное ворчание, и мы сразу узнали голос серого медведя. На всем американском континенте нет животного, более опасного и свирепого. Вот почему Дик так неодобрительно отнесся к моему выстрелу. Но было уже поздно предаваться бесполезным сожалениям: медведь, как видно, был ранен, в кустах раздался треск, за которым послышались громкий всплеск, плесканье в воде, и рассвирепевшее животное бросилось в погоню за лодкой. Дик не на шутку испугался и изо всех сил налег на весла, чтобы не дать медведю догнать нас. Нам действительно удалось несколько уйти вперед, но тем не менее мы ясно слышали за собой сердитое фырканье преследователя. Я помогал Дику, как мог, гребя прикладом ружья, которое я не успел вновь зарядить.

Так проплыли мы шагов сто и начали уже думать, что ночное купание несколько охладило медведя, так как сзади уже не было слышно его грозного ворчанья. Но это происходило от того, что мы приближались к шумящему водопаду, и представьте себе весь ужас нашего положения, когда до нас дошло, что водопад этот находится не на одном из притоков, а на той реке, по которой мы плыли. Занятые медведем, мы заметили эту новую опасность только тогда, когда лодка находилась от водопада всего в каких-нибудь ста саженях. Хотя сильное течение уже нас подхватило, нам все же удалось остановить лодку, и мы решили направить ее к берегу, где встреча с медведем оставляла некоторые шансы на спасение, тогда как впереди нас ожидало падение с неизвестной нам высоты и верная смерть. Но пока останавливали лодку, медведь успел нас догнать, и теперь мы с ужасом почувствовали, что зверь схватил нашу лодку своими страшными лапами и собирается ее опрокинуть. Не теряя присутствия духа, я пустил в ход свое ружье и, действуя им как дубиной, нанес медведю по голове такие чувствительные удары, что он, не бросая лодки, на время должен был отказаться от своего желания опрокинуть ее. А Дик между тем направил все усилия к тому, чтобы пристать к берегу. Но, о ужас! За спиной моей раздается вдруг сильный треск, и я слышу отчаянный крик моего товарища. Оборачиваюсь и вижу, что в руках у него только кусок весла, а отломанная часть плавает в воде…

Я понял, что судьба наша решена, что мы больше не в состоянии бороться с течением и с каждым мгновением приближаемся к верной смерти в пенистых волнах водопада. Держась за края лодки, мы неподвижно сидели друг против друга, не обращая внимания на то, что лодка начала уже гореть от угольев, которые рассыпались по ней во время битвы с медведем. Он тоже, по всей вероятности, почувствовал близкую опасность и присмирел. Нам было не до медведя: лодка стрелой помчалась вперед, послышался страшный треск, как будто мы упали на скалы; затем все исчезло из виду в потоках пенистой воды, и в следующее мгновенье мы с восторгом почувствовали, что все еще сидим в лодке и быстро несемся вперед, но уже по совершенно гладкой водяной поверхности. Уголья в лодке совершенно потухли. Но, несмотря на темноту, мы увидели, что медведь продолжает плыть на некотором расстоянии от нас, однако падение с высоты весьма смутило нашего неприятеля, так что он решил оставить нас в покое и направился к ближайшему берегу. Проплыв еще немного вниз по реке, мы тоже пристали, но к противоположному берегу; при этом за неимением весел, нам пришлось грести руками и прикладом ружья.

Выбравшись на берег, мы привязали лодку к дереву, намереваясь оставить ее здесь, так как из-за водопада не было никакой возможности подняться на ней вверх по реке. Затем мы припрятали убитых оленей так, чтобы волки не смогли добраться до них, и отправились домой пешком вдоль берега. На следующий день целое общество поехало к месту происшествия, чтобы забрать убитых нами оленей и помочь нам перетащить лодку на другую сторону водопада. Оказалось, что она сильно пострадала во время падения и пришла совсем в негодность, а потому решено было ее бросить. Само собой понятно, что мне это было не по душе, так как пришлось уплатить владельцу лодки ее полную стоимость.

Так как приключение Адюбсона закончилось встречей с серым медведем, то у нас завязался разговор об этом животном. На всем американском континенте оно — самый опасный враг не только для человека, но и для ягуара и кугуара, так как не уступает им в силе, зато превосходят их своей свирепостью. Он легко нагоняет пешего человека, и спастись от него можно только конному. Много людей погибло в когтях этого чудовища. Серый медведь принадлежит к крупным животным и в среднем весит до тысячи фунтов. С виду он гораздо коренастее черного или белого медведя, и его толстые передние лапы говорят об огромной силе. Когти у медведя длинны, но были бы еще длиннее и острее, если бы он не рыл ими землю, чтобы добраться до нор земляных животных и до корней съедобных растений. Но в любом случае эти когти достаточно остры, чтобы мигом содрать кожу с лошади или охотника, что уже не раз и случалось.

Шерсть этого медведя большей частью бывает коричневого цвета, но в ней попадается много белых волосков, так что она кажется сероватой, отсюда и название животного. Серый медведь водится главным образом в скалистых горах и не любит густых лесов, по деревьям он не лазит. Свое логовище он главным образом устраивает в зарослях орешника и дикой смородины, плодами которых так любит полакомиться. Впрочем, ест он все, что попадется: рыбу, мясо, птиц, лягушек, ящериц, которых разыскивает, переворачивая громадные стволы деревьев, поваленных бурей. Он роет землю не хуже свиньи, и в поисках индейской репы может изрыть целую десятину, а до сладкого он такой же охотник, как и черный медведь. Медлительность серого медведя не дает ему возможности охотиться на оленей и буйволов, но при случае он отнимает эту добычу у пантер и волчьих стай. Неоднократно делали попытки воспитать в неволе детенышей серого медведя, но это ни к чему не привело, так как медвежата, достигнув определенного возраста, начинали проявлять свой свирепый нрав, и, в конце концов, приходилось их убивать.

Долгое время белый медведь был своего рода знаменитостью, о которой полярные путешественники и китоловы рассказывали жуткие истории.

Но с тех пор как толпы людей, одержимых золотой лихорадкой, побывали в Калифорнии и в долинах Сьерра-Невады, серый медведь успел приобрести себе такую печальную известность, что она может совсем затмить даже репутацию белого медведя. Кроме того, тысячи поселенцев, направлявшихся на Запад, смогли ближе познакомиться с серым медведем, и он стал для них таким же интересным животным, как слон, бегемот или лев. Белые охотники нападают на серого медведя только верхом и хорошо вооружившись, а среди индейцев убивший серого медведя пользуется таким же уважением, как и тот, кому удалось скальпировать двуногого врага. Индейцы охотятся на серого медведя большой компанией и предварительно устраивают пирушку, сопровождаемую воинственными танцами.

Понятно, что обоим нашим проводникам приходилось неоднократно мериться силами с серым медведем, и Мика рассказал нам об одной из своих встреч с этим чудовищем.

«Да, господа, — начал он, — если вам случится встретиться с серым медведем, то советую сразу оставить его в покое. Другое дело, если вы сидите на хорошем коне и если перед вами расстилается гладкая местность, не особенно поросшая кустарником. Мне довелось однажды видеть, как серый медведь задрал прекрасного коня, который запутался в зарослях, охотник же спасся тем, что вскарабкался на дерево. Я вовремя подоспел тогда и ловко всадил медведю пулю в самый глаз, так что серый полетел вверх тормашками. Но лошадь это не спасло, медведь успел ободрать ее наполовину и вырвал из живота все внутренности. Картина была не из приятных».

Рассказывая, охотник раскрыл нож, отрезал табаку и заложил себе за щеку. Потом продолжал:

«В моей жизни мне частенько приходилось встречаться с серым медведем… Если те молодцы, что пишут книги, увидели бы на своем веку столько, как я, то могли бы написать целый том об этой серой каналье. Жаль, что за каждого убитого мною медведя мне не давали пачку табаку, а то мне хватило бы на целый год. Я вам, так и быть, расскажу еще об одной из моих встреч с серым медведем.

Я состоял тогда охотником и проводником при караване переселенцев, направлявшихся к Орегону. Я, понятно, всегда ехал впереди каравана и иногда довольно далеко оставлял его за собой, разыскивая место для ночной стоянки. И вот однажды я нашел уголок, несколько поросший деревьями, что в той местности считается большой редкостью. Лучше нельзя было ничего и придумать для ночлега, а потому я слез со своей кобылы, расседлал ее и, спутав, пустил в траву, чтобы она успела наесться до прибытия остальных животных нашего каравана. Тем временем мне посчастливилось убить чернохвостого оленя; я разложил огонь и принялся жарить кусок мяса. Караван все еще не давал о себе знать; а потому, поев, я взял ружье и решил побродить немного по окрестностям. Кобыла моя порядком устала, и я, пожалев ее, отправился пешком, что, конечно, было величайшей глупостью с моей стороны. Взобравшись на ближайший холм, я увидел открытую местность, на которой паслось стадо коз, или антилоп, как вы их называете. Подойти к ним не было никакой возможности, а потому я решил прибегнуть к хитрости и, вернувшись в лагерь, захватил с собой свое красное одеяло. Прикрывшись, я подошел к козам шагов на триста. Через дырку в одеяле я отлично видел все, что делалось передо мной, и немедленно остановился, как только козы проявили некоторое беспокойство при виде моего красного одеяла. Я захватил предварительно жердь и теперь повесил на нее одеяло; но при этом пришлось пустить в ход нож, чтобы взрыхлить землю и воткнуть в нее жердь. Прикрывшись одеялом, я спокойно ждал дальнейших событий, прекрасно зная, что козы отличаются большим любопытством. Побегав и понюхав хорошенько воздух, один толстый козлик подошел к моему одеялу шагов на пятьдесят. Эта смелость стоила ему жизни, так как мне было очень удобно стрелять через дырку, проделанную в одеяле. Я хорошо знал, что выстрел не напугает коз и что они разбегутся только при моем появлении, а потому я продолжал прятаться за одеяло и, зарядив ружье, собирался снова выстрелить в коз, которые приближались ко мне, несмотря на смерть их товарища. Вдруг все стадо круто повернуло от меня и обратилось в бегство, как будто за ним гналась стая волков. В ту же минуту за спиной у меня раздалось характерное фырканье, и, обернувшись, я увидел в двадцати шагах такого громадного серого медведя, какого мне еще никогда не случалось встречать.

Вы мне, конечно, не поверите, если бы я вам сказал, что в эту минуту не испытывал страха, нет, говоря по правде, я порядком-таки трухнул. Сначала мне пришло в голову дать тягу; но потом я сообразил, что серый легко догонит меня, так как деревья, на которые я мог бы вскарабкаться, находились от нас на расстоянии полумили. К тому же я заметил, что медведь подвигался все медленнее и медленнее, часто садился на задние лапы и обнюхивал воздух. Видно, мое красное одеяло сильно смущало эту каналью, а потому я прикрылся им хорошенько и не подавал никаких признаков жизни. Подойдя шагов на десять, медведь остановился и в нерешительности сел перед одеялом. Но во мне заговорил тогда охотничий инстинкт, и я не смог вытерпеть подобной дерзости со стороны этой бестии. Не долго думая, прицеливаюсь, стреляю и в то же мгновенье осознаю, что сделал большую глупость… Оставь я медведя в покое — он и сам убрался бы подобру-поздорову, побоявшись дотронуться до одеяла. А теперь был уже иной разговор: нервы мои расходились, рука дрогнула, и вместо того, чтобы смертельно ранить зверя в сердце, я лишь слегка оцарапал ему бок. Рассвирепев, медведь забыл о страхе, который ему внушало мое одеяло, заревел как бык, полизал свою рану и со всех ног бросился ко мне. Дело принимало дурной оборот, и приходилось вступить в рукопашный бой с этим чудовищем, а потому я выхватил охотничий нож и бросил ненужное мне ружье. Но вдруг в голову мне пришла счастливая мысль. Я бывал в Санта-Фе у желтолицых мексиканцев и два или три раза видел бой быков; мне вспомнилось, что матадоры бросают на быка свои красные плащи в ту минуту, когда разъяренное животное готово пронзить смельчаков своими рогами. Прежде чем медведь подбежал ко мне, я развернул одеяло, которое я обычно носил по-мексикански, а потому в нем имелось отверстие для головы. В тот миг, когда медведь готов был схватить меня своими страшными лапами, я так удачно набросил одеяло, что рыло чудовища прошло в ту дырку, в которую я просовывал свою голову. После этого я со всех ног бросился к лагерю. Сначала я бежал, не смея оглядываться, но потом, повернув голову, увидел, что медведь все еще сидел на том месте, где я его покинул. Немного погодя я снова обернулся, и — уверяю вас — картина, которая представилась моим глазам, заставила бы рассмеяться любого ипохондрика: одеяло по-прежнему висело на шее у медведя, и он изо всех сил ревел, стараясь сорвать с себя это неприятное украшение. Временами он поднимался на задние лапы, и тогда имел такой забавный вид в своей красной мантии, что я хохотал как сумасшедший, хотя несколько минут назад дрожал за свою жизнь. Мой серый приятель пробовал также бежать вдогонку, но при этом путался в одеяле и падал на землю. Полюбовавшись немного этой картиной, я благополучно достиг лагеря, прежде чем медведь успел освободиться от подарка, который я ему преподнес. Оседлав лошадь, я поехал разыскивать свое ружье, в надежде свести окончательные счеты с моим серым преследователем. Он все еще волочил за собой мое одеяло. Разыскав и зарядив ружье, я быстро догнал медведя, и он выказал прежнюю готовность вступить со мной в бой. Но теперь обстоятельства изменились, и рука моя не дрогнула, так как на лошади я чувствовал себя в безопасности. Дело, конечно, кончилось тем, что смертельно раненный медведь свалился на землю, все еще прикрываясь одеялом. Но — увы! — надо было видеть, в каком жалком состоянии находилось теперь мое великолепное красное покрывало! В нем не было ни одного целого местечка, и я желал одного: чтобы черт побрал всех серых медведей».

Вслед за тем Адюбсон вспомнил происшествие, приключившееся с целым отрядом, которым командовал бравый капитан. Отряд этот был застигнут снежной бурей в горах Санта-Фе и должен был остановиться в глубокой долине, которая и в хорошую-то погоду была не особенно проходимой, а во время снежной бури превращалась в настоящую западню. Вот что об этом рассказывал сам капитан:

«Впереди нас и за нами лежал глубокий снег. Он заполнил собой громадные овраги, и малейшая попытка двинуться с места могла стоить жизни всему отряду; два смельчака, отправившиеся искать дорогу, чуть было не провалились в снег с головой. По обеим сторонам лагеря поднимались крутые склоны, по которым можно было бы взобраться в хорошую погоду, но не теперь, когда все выступы были покрыты слоем скользкого льда. Накануне был мороз, но в этот день температура повысилась, и мягкий снег не в состоянии был выдержать нашей тяжести. Таким образом, все наши попытки выбраться из долины оказались тщетными, и мы уже три дня голодные сидели вокруг огня. Небо было покрыто серыми облаками и снег продолжал валить большими хлопьями.

На площадке, давшей нам приют, росло штук пятьдесят сосен, принадлежавших к породе карликовых. Они послужили дровами для нашего костра; но — увы! — у нас не было ни куска мяса, чтобы изжарить их на этом огне. Мужчины съели уже ружейные чехлы, сделанные из мягкой кожи, и теперь добирались до подошв своих мокасин. Женщины, закутавшись в мантильи, тесно прижимались к отцам, мужьям и братьям. Последняя порция сушеного мяса, которую приберегали для женщин, была распределена между ними наутро третьего дня. Но что нас ожидало дальше? Временами среди женщин раздавался жалобный стон, но в общем на их лицах было спокойствие, свойственное женщинам, в жилах которых течет испанская и американская кровь. Многие мужчины проявили меньше стойкости и облегчали свои страдания энергичными проклятиями; глаза у них помутнели, что говорило о приближавшемся безумии, а тощие мускулы на щеках непроизвольно вздрагивали и начинали дрожать. К счастью, на небе показалась узкая золотистая полоса, свинцовые облака начали расходиться, и часа через два снег перестал падать. Некоторые мужчины, взяв ружья, отправились искать выход из долины, но снега было так много, а мы так ослабли, что попытки эти ни к чему не привели. Один из охотников по имени Гарри потрогал снег рукой и заявил уверенным тоном, что к ночи будет мороз и нам еще до солнечного восхода удастся выбраться из долины. При этих словах лица у всех прояснились, к тому же вскоре подул холодный ветер, и сопровождавшие нас индейцы взялись за свои томагавки, чтобы нарубить новый запас дров. Через некоторое время один из индейцев вдруг воскликнул;

— Ям! Ям! — и начал усердно рубить замерзшую землю своим торопом.

— А ведь индеец прав! — отозвался Гарри. — Он действительно нашел «человеческий корень».

Так горные жители называют съедобный корень, который своей формой, а иногда и своей величиной, напоминает человеческое туловище. Немедленно к индейцу присоединилось еще с полдюжины мужчин, и все вместе деятельно принялись за работу, но топоры только портились и отскакивали от каменной и замерзшей земли, а потому решено было разложить хороший огонь в том месте, где находился драгоценный корень.

В эту минуту в скалах, нависший над нами, раздался треск, напоминавший падение дерева, и на нашу площадку свалилось какое-то животное, гулко ударилось головой о землю, потом еще подскочило кверху на несколько футов и, перевернувшись в воздухе, сразу стало на все четыре ноги. Громкое «ура» встретило появление этого животного, в котором мы узнали горного барана; он в два прыжка слетел к нам со страшной высоты, причем всякий раз падал на свои большие и полукруглые рога. В первое мгновение баран и охотники смотрели друг на друга в недоумении, но потом последние схватились за ружья, а животное обратилось в бегство; но было уже поздно: раздалось несколько выстрелов, снег окрасился кровью, и мы, подобно стае голодных волков, бросились по следам своей добычи, чтобы притащить ее в лагерь. Но оттуда вдруг донеслись до нас крики оставшихся там мужчин, визг женщин, — словом, какая-то смесь проклятий и криков ужаса. Мы поспешили обратно в лагерь, и глазам нашим представилась такая картина, которая заставила содрогнуться даже самых мужественных. На одной из скал стояло пять горных чудовищ, именуемых серыми медведями! Может быть, сзади были еще и другие канальи, но и этих пяти было совершенно достаточно, чтобы истребить весь наш отряд, зажатый на небольшом пространстве и обессиленный голодом.

Надо полагать, медведи гнались за горным бараном, и теперь в их глазах светился голод и обманутое ожидание. Все мы бросились к оружию, но опытные охотники советовали воздержаться от нападения; однако было уже поздно, так как раздалось с полдюжины неудачных выстрелов, и слегка раненые медведи пришли в сильную ярость.

— Уведите женщин в безопасное место! — крикнул Гарри немцу-доктору, который сопровождал отряд и, по-видимому, был мало пригоден к битве с медведями. Тем временем другие охотники продолжали стрелять в животных, пока они спускались вниз, прыгая со скалы на скалу, но наши ружья были в неисправности, нервы перенапряжены, и пальцы окоченели от холода, так что мы расстреляли все заряды и, тем не менее, не смогли убить ни одного медведя. Самые мужественные из отряда, вооружившись ножами и топорами, ждали животных у подножия скалы. Еще мгновенье — и пять огромных и косматых тел с яростным ревом свалились в толпу полузамерзших и истощенных голодом людей. Битва не поддается описанию. Всюду слышались крики охотников, вопли индейцев, ворчанье медведей, стук топоров, лязг ножей и раздирающие душу стоны, когда ужасные когти разрывали людей. Люди и медведи падали на землю и качались в сугробах снега, окрашивая его потоками крови. Кое-где виднелись уже замертво упавшие в снег, и с каждым мгновением уменьшалось число способных к битве с медведями.

С самого начала я был повален на землю ударом могучей лапы; поднявшись на ноги, я увидел, что зверь, сваливший меня, придавил теперь своим телом моего близкого друга Годэ. Хотя я и чувствовал сильное головокружение, но, вцепившись в густую шерсть медведя, я успел всадить ему между ребрами свой охотничий нож. Медведь оставил Годэ в покое и набросился на меня. Избегая его страшных объятий, я отскочил в сторону и, попав во впадину, занесенную снегом, опрокинулся в ней на спину. В то же мгновение медведь повалился на меня всей своей тяжестью, острые когти вонзились мне в плечо, я задыхался от зловонного дыхания чудовища и правой, свободной рукой продолжал наносить ему удары. Силы покидали меня, кровь обильно текла из ран, снег залепил глаза, и я испустил слабый крик предсмертного отчаяния. Потом до слуха моего долетело шипение, сильный свет ослепил мне глаза, и какой-то горячий предмет скользнул по моему лицу и обжег кожу. В тот же миг меня поразил запах гари, и когти перестали раздирать мои раны. О чудо! С груди моей свалилась невыносимая тяжесть, я был один. Поднимаюсь на ноги, протираю глаза, но ничего не вижу, так как нахожусь в глубокой яме, продавленной в снегу во время борьбы. Вокруг все залито кровью; но что сталось с моим противником? Кто вырвал меня из его страшных объятий?

С трудом выбрался из своей ямы, и дивное зрелище представилось моим глазам. Какой-то господин престранного вида бегал по нашему лагерю, размахивая громадной головней и погоняя ею одного из медведей, который, ревя от страха и боли, делал невероятные усилия, чтобы взобраться на скалу. Два других медведя, истекая кровью, тоже искали спасения в бегстве и уже находились на скалах, нависших над нашим лагерем. Туда же поспешил забраться и третий медведь, которому этот господин прижигал шерсть и ляжки своей горящей головней. Покончив с ним, этот человек бросился к четвертому медведю и обратил его в бегство в ту минуту, как он уже начинал одолевать своих изнемогавших противников. После этого странный господин начал искать пятого медведя, но его нигде не было видно, точно он провалился сквозь снег. Гарри, который в начале битвы был повален на землю, вскочил теперь на ноги и бросился к человеку. Тот был совершенно лыс, так что голова его блестела на солнце, как шар из слоновой кости. Размахивая каким-то предметом, Гарри заключил лысого господина в свои объятия, крича:

— Доктор, вот ваш скальп! Клянусь Богом, вы наш избавитель!

Всматриваюсь ближе — и, действительно, узнаю доктора нашего отряда: потеряв свой парик, почтенный эскулап изменился до неузнаваемости. Однако нам было не до смеха, так как в разных местах начинали шевелиться и стонать наши израненные товарищи. Но где же был пятый медведь? Только четырем из них удалось взобраться на скалы.

— Он здесь! — крикнул чей-то голос, исходивший из снежной кучи, в которой человек продолжал еще борьбу с медведем. Многие бросились заряжать ружья, и доктор вооружился свежей головешкой. Но прежде чем были окончены эти приготовления, из снежной кучи раздался страшный крик, от которого кровь застыла у нас в жилах. Индейцы, схватив томагавки, первыми бросились к месту борьбы, они поняли значение этого крика: это был предсмертный призыв одного из членов их племени! Мы с трепетом следили за теми, которые бросились на помощь погибавшему. Вот они уже достигли рокового места и столпились вокруг него в зловещей тишине. В следующее мгновение жалобный вой индейцев возвестил нам о печальной судьбе, постигшей их товарища, и в нашем лагере раздались звуки похоронной песни, принятой у индейцев племени саскачеван. Храбрый воин умер, вонзив свой нож в самое сердце обнявшего его медведя!

Эта единственная человеческая жертва спасла жизнь многим из нас. В тот же вечер у нас был ужин из медвежьего мяса. Горного барана решено было припрятать до следующего дня. Затем нам представлялась возможность прокормиться еще один день тем съедобным корнем, который был найден вблизи нашего лагеря. А потом? Может быть, нас ожидала страшная необходимость питаться человеческим мясом! К счастью, дело не дошло до этой крайности, так как мороз усиливался, и начавший было таять снег покрылся корой льда, достаточно прочной, чтобы выдержать тяжесть человеческого тела. Благодаря этому мы выбрались из этой пропасти».

Продолжая наш путь, мы направились к северу, чтобы избежать неприятного перехода по горам, и остановились лагерем на берегу одного из притоков Озага. Мы были полны приятных ожиданий, так как надеялись встретить буйволов по ту сторону означенной реки. Местность вокруг нашего лагеря оказалась болотистой, и везде виднелись пруды стоячей воды, в которых плавали лебеди, дикие гуси и другие водяные птицы. Мы, конечно, не зевали и успели подстрелить двух лебедей, серого гуся и пару уток. Лебеди принадлежали к крупной породе трубачей, и одного из них было совершенно достаточно для нашего ужина. После него разговор, понятно, зашел об этой крупной и благородной птице. Она, пожалуй, знакома каждому из нас с детства, но многие не знают, может быть, что далеко не все лебеди белы, и что среди них попадаются черные как смоль. Кроме того, в Европе встречаются еще четыре вида этой птицы. Среди американских лебедей особенное внимание обращает на себя лебедь-трубач. Своими размерами он превосходит всех остальных лебедей, так как часто достигает в длину шести футов, на клюве его есть своеобразный выступ, благодаря чему лебедь-трубач и издает тот трубный звук, из-за которого он и получил свое название. Все американские лебеди принадлежат к перелетным птицам. Осенью они покидают северные страны и направляются на юг, чтобы, в свою очередь, покинуть его весной и возвратиться на север. Иногда прилетевшие лебеди должны возвращаться обратно, так как северные реки оказываются еще покрытыми льдом, но это бывает редко, только в те годы, когда слишком затягивается зима.

Замечательно, что лебеди всегда направляются к полярному кругу, когда собираются нести яйца и высиживать детенышей. Мелкие породы лебедей строят себе торфяные гнезда, имеющие в вышину два, в ширину четыре и в длину шесть футов. Лебеди-трубачи любят гнездиться в местностях, где много болот и островков, на которых, как уже было сказано, любят строить свои жилища мускусные крысы. Когда эти животные покидают свои гнезда, то в них поселяются лебеди-трубачи, выводят детей и чувствуют себя там в полной безопасности от всех врагов, за исключением разве что орлов. Яйца лебедя-трубача так велики, что одного из них совершенно достаточно, чтобы накормить досыта человека, наделенного хорошим аппетитом. В гнезде никогда не бывает больше шести или семи яиц, и вышедшие из них птицы считаются прекрасной пищей, которой очень дорожат северные индейские племена и охотники за пушным зверем. Когда птенцы достаточно подрастут и реки холодных стран начнут покрываться льдом, то лебеди направляются к югу, но не совершают этого путешествия в один прием, а напротив того, часто отдыхают и ищут себе пищу на встречных реках и озерах. Тут их преследуют многочисленные охотники, так как пух лебедя ценится довольно высоко, да и перья этой птицы тоже находят сбыт. Кроме того, не надо забывать, что лебедь весит от двадцати до тридцати фунтов и потому принадлежит к крупной дичи, которая считается особо ценной добычей среди охотников за пушным зверем. Эти люди, как известно, часто находятся на краю голодной смерти, а потому никогда не упускают случая поймать лебедя, применяя силки, западни, приманки и всевозможные охотничьи хитрости.

Но лебеди принадлежат к числу очень умных созданий. Кроме того, они быстро летают, так что не всякий стрелок может убить их влет. Вот почему охотники предпочитают ловить лебедей в особого рода силки. Для этой цели избирают озеро или пруд, на котором лебеди отдыхают во время своих перелетов на юг. На некотором расстоянии от берега устанавливают целый ряд загородок, сделанных из ивовых прутьев, в промежутках между загородками ставят силки, изготовленные из оленьих жил и внутренностей. Чтобы ветер и течение не сдвигали силки, их привязывают к плетенкам тонкими веревками, свитыми из травы. Попав в силок, лебедь начинает, конечно, метаться, рвет эти веревки, но из силка вырваться не может, так как он крепко-накрепко привязан к шесту, вбитому в дно пруда или озера. Иногда силки ставятся в самих гнездах в то время, когда лебеди улетают в поисках пищи. Индейцы утверждают, что лебеди не возвращаются в гнезда и покидают свои уже насиженные яйца, если силок был поставлен нечистыми руками. Впрочем, многие другие птицы ведут себя таким же образом и старательно осматривают свои гнезда, прежде чем войти в них после некоторого отсутствия.

Охотясь на лебедя, следует применять очень крупную дробь; но прежде всего нужно придумать какую-нибудь хитрость, чтобы приблизиться к этим пугливым птицам, которые, вытянув свои длинные шеи, видят на большом расстоянии все, что делается вокруг. Опытные охотники прикрывают свои лодки зеленью и позволяют им нестись вниз по течению, а сами в это время стреляют в лебедей из-под своего зеленого покрова. Другие охотники надевают на себя оленью шкуру и подкрадываются к лебедям с берега, так как известно, что дикие птицы меньше боятся животных, чем человека. Весной лебеди охотно направляются к родникам, ключам и водопадам, так как остальные воды часто оказываются еще покрытыми льдом. В этих-то местах лебедей и поджидают охотники, спрятавшись под скалами и подражая крику лебедя-трубача. Адюбсон рассказал нам об одной своей удачной охоте на лебедя:

«Я жил тогда в уединенном поселке на берегу северной речки. Дело было осенью, и около нас останавливались на отдых лебеди-трубачи, направлявшиеся на юг. Я несколько раз пробовал приблизиться к ним, но эти робкие птицы оставались равнодушными к моим заманиваниям, звукоподражаниям и переодеваниям, так что я всякий раз возвращался домой с пустыми руками. Мое охотничье самолюбие было сильно уязвлено, так как большинству охотников нашего поселка удалось тем или иным путем убить немалое число дразнивших меня птиц. К счастью, никому из охотников не приходило еще в голову поискать лебедей ночью при свете факелов. Я решил при первой возможности осуществить эту мысль, но пока что надо было держать все в тайне. Я посвятил в нее только моего слугу, и мы вместе занялись нужными приготовлениями. После описанной уже охоты на длиннохвостого оленя я, понятно, имел некоторый опыт в подобного рода ночных экспедициях, только на этот раз наша лодка не представляла из себя выдолбленного древесного ствола, а была сделана из березовой коры. Мы приготовили надлежащий запас смолистого дерева и тайком снесли его в наш легкий челнок, в котором уже находилось все нужное для охоты. Отправились в путь, как только ночь накинула свой темный покров на наш поселок. Отъехав на некоторое расстояние от него, мы разложили огонь в жаровне, стоявшей на носу лодки, так что значительная часть водной поверхности была ярко освещена, тогда как мы сидели в тени, отбрасываемой бортами лодки. Я слыхал от опытных охотников, что лебеди не боятся огня, а напротив того, с любопытством приближаются к нему. Так оно на деле и оказалось.

Проплыв около мили, мы при ярком освещении легко заметили на воде несколько белых лебедей, и они нисколько не думали обращаться в бегство, а только перестали есть и, вытянув шеи, с удивлением смотрели на непривычное для них зрелище. Я велел слуге грести как можно тише, и когда мы приблизились к лебедям, то они выказали некоторое беспокойство и начали издавать своеобразные звуки, похожие на свист оленя. При этом я почему-то подумал о той лебединой песне, которая якобы является предвестницей смерти… Лебедей было около пяти; они сбились в кучу и почти сплелись своими длинными шеями. Лучшего момента для выстрела нельзя было и придумать, а потому я поспешил прицелиться и разом спустил оба курка ружья. Успех превзошел все ожидания, так как два лебедя оказались убитыми, а третий, смертельно раненный, судорожно бил крыльями по воде, разбрасывая вокруг себя белую пену. Еще два лебедя взмахнули крыльями и, издав трубный звук, высоко поднялись над нами и долго еще виднелись на темном фоне вечернего неба. Мы быстро подобрали добычу, которая, как оказалось, состояла из взрослого самца и двух молодых лебедей. Немного спустя, мне опять удалось подстрелить одного из трех лебедей, которые тоже больше с удивлением, чем со страхом, смотрели на нашу ярко освещенную лодку. Далее, разрядив оба ствола моей двустволки, я убил еще двух лебедей, а затем — пару серых гусей.

Так мы проплыли вниз по реке миль десять, стреляя птиц и любуясь ландшафтом, который казался еще живописнее при необычайном вечернем освещении. Но наши дрова уже кончились, и приятная прогулка должна была смениться теперь тяжелой работой, так как нам предстояло подниматься вверх по реке и бороться с быстрым течением на протяжении десяти миль. Но эту работу нам облегчала надежда на триумф, который ожидал нас по возвращении в поселок. И действительно, в глазах всех местных охотников светилась нескрываемая зависть, когда они на другое утро увидели, что нам удалось убить пять гусей и пятнадцать лебедей. Я, конечно, скромно молчал и ни словом не упомянул о том способе охоты, который дал такие прекрасные результаты; но жаровня и обгоревшая березовая кора вскоре выдали мою тайну, так что у меня нашлись последователи, и уже следующей ночью целая дюжина лодок плыла вниз по реке, освещая ее берега красным заревом».

Проезжая по болотистой местности, мы заметили следы странной формы; некоторые из нас считали, что эти следы принадлежали лосю; но наш опытный естествоиспытатель опроверг это мнение, говоря, что лось никогда не заходит так далеко на юг. Тем не менее лось принадлежит к таким интересным животным, что мы долго еще беседовали о нем. Это самый крупный представитель оленьей породы, и попадались лоси, которые весили около 1200 фунтов, больше, чем весит обыкновенная лошадь. В то же время лось принадлежит к самым некрасивым животным оленьей породы. Голова и ноги его несоразмерно длинны, тогда как шея удивительно коротка. На этой некрасивой голове висят ослиные уши, имеющие в длину около фута. Глаза очень малы, а четырехугольная морда кажется раздвоенной благодаря глубокой борозде, которая проходит по ее середине. Верхняя губа лося значительно свешивается над нижней и отличается большой подвижностью; в том месте, где голова соприкасается с шеей, заметен большой бугор, покрытый грубой шерстью, такая же жесткая шерсть тянется и вдоль всей шеи, напоминая собой гриву шотландского пони. Необычны рога у лося: они плоские, как лопата, и расстояние между их заостренными верхушками достигает четырех футов; попадались лоси, рога которых весили до шестидесяти фунтов. Это удивительное украшение прекращает рост у животных, достигших семилетнего возраста. Лось, как и обыкновенный олень, сбрасывает свои рога каждый год, и они вновь вырастают в каких-нибудь две недели.

Что касается привычек и местонахождения лося, то в этом отношении он значительно отличается от остальных животных оленьей породы. Начать хотя бы с того, что лось не может пастись на ровной местности: шея лося так коротка, что головой он только тогда может достать до земли, когда станет на колени или необыкновенно широко раздвинет свои длинные ноги. Вот почему лось любит пастись у подножия крутых холмов. Но трава не составляет его любимой пищи, он гораздо охотнее набрасывается на листву и побеги молодых деревьев, в особенности березы, ивы и клена. Лось не брезгует и корой этих деревьев. Его можно назвать жирафом холодной полосы. Лось никогда не встречается в прериях, редко заглядывает в открытые равнины и водится главным образом в лесах. На ровной местности охотник легко настигает лося, так как он плохо бегает и скоро запыхается; вот еще одна из причин, почему это животное охотно забирается в густую чащу и непроходимые болота. Летом лося беспокоят всевозможные мухи и москиты, а потому он любит забираться в воду, но здесь он становится легкой добычей охотников, стреляющих в него из своих лодок.

В теплое время года лоси живут небольшими семействами, состоящими из самца, самки и двух, редко трех, детенышей. Но зимой эти животные образуют большие стада и общими усилиями утаптывают снег на значительном пространстве, что дает им возможность добираться до веток и древесной коры. Охотники называют такие места «загонами», и здесь лося несложно подстрелить. Для охотника особенно благоприятны глубокие снега, успевшие сверху покрыться тонкой корой льда, которая может выдержать тяжесть человека, но не лося: он проваливается, и тонкая ледяная кора режет ему ноги до крови. Тогда лось останавливается и ждет преследующих его собак; но горе им, если они позволяют себе очень уж приблизиться к разъяренному зверю: одним ударом своих копыт он убивает самую сильную собаку, да и охотника ждет та же участь, если он удачным выстрелом не уложит лося на месте. В местностях, где лоси водятся в большом количестве, индейцы устраивают на них облавы, для чего предварительно огораживают значительную часть леса, оставляя входное отверстие в виде воронки, куда и загоняют животных, напуганных криками охотников и яростным лаем собак. Однако надо иметь в виду, что подкрасться к лосям не так-то легко, ибо они наделены прекрасным зрением и обонянием и еще лучшим слухом. Охотник должен всегда принимать во внимание, с какой стороны дует ветер, иначе легкий треск какого-нибудь сучка или шелест сухого листа известят лосей о приближающейся опасности. Зимой индейцы охотятся на лосей, надевая лыжи. Я принимал участие в одной из таких охот и рассказал о ней моим товарищам.

«Как-то зимой мне пришлось посетить одного из моих приятелей, жившего в северной части штата Мэн. Мой друг выстроил себе просторный и удобный блокгауз, возделывал маис, разводил рогатый скот и свиней, но при всем этом никогда не пропускал случая поохотиться в лесах, окружавших его владения. Я уже неоднократно охотился на медведя, на кугуара, на обыкновенного оленя, на енота и опоссума, но мне еще никогда не приходилось встречаться с благородным лосем, а потому я с большим удовольствием узнал от моего приятеля, что этот зверь часто попадается в лесу, вблизи которого я находился. Уже на следующий день после моего приезда мы вооружились охотничьими ножами, тяжелыми ружьями дальнего боя и отправились разыскивать стада лосей. Глубокий снег покрывал землю, так что пришлось оставить лошадей дома, но зато мы одели на ноги индейские лыжи. Не знаю, видели ли вы их когда-нибудь. Они имеют продолговатую форму с заостренными концами и сделаны из двух обручей, соединенных между собой сеткой из оленьих ремней и жил. Длина лыж три фута, а наибольшая ширина их посредине достигает одного фута, в этом месте приделаны деревянные колодки, на которые охотник ставит свои ноги. Лыжи имеют широкую поверхность и, благодаря этому, дают человеку возможность двигаться даже и по сравнительно мягкому снегу.

Привязав к сапогам по паре таких лыж, мы с приятелем отправились на поиски, взяв с собой двух сильных охотничьих собак. Нам пришлось направиться в ту часть леса, где в изобилии рос полосатый клен, так как лось особенно охотно питается его ветками и корой. Полосатый клен не принадлежит к высоким деревьям. Ствол его покрыт зеленой корой, испещренной светлыми и темными линиями, откуда и произошло название этого дерева. Во многих местностях Канады и Соединенных Штатов полосатый клен образует густые заросли, куда плантаторы и выгоняют ранней весной своих лошадей и рогатый скот: дело в том, что полосатый клен покрывается зелеными листьями прежде, чем покажется трава на лугах и пастбищах.

Но я несколько отклонился от своего рассказа и теперь возвращаюсь к нему.

Пройдя на лыжах около двух миль, мы добрались, наконец, до той части леса, где преобладал полосатый клен. По дороге мы вспугнули кое-какую мелкую дичь, но оставили ее в покое, приберегая свои заряды для лося. Следы его начали попадаться довольно часто, и там и сям виднелись обкусанные ветки и обглоданная кора, но, по словам моего приятеля, лоси проходили здесь еще до появления снега, а свежих следов пока еще не замечалось. Когда мы достигли открытой поляны, то в глаза нам бросились следы, оставленные на снегу раздвоенными копытами, и мой опытный товарищ сейчас же узнал в них следы лося и даже с уверенностью сказал, что это был самец. Следы привели нас в отдаленную часть леса, где было много снега. Мы прошли еще с полмили, и тогда показались новые следы. Дальше они сходились, так что получилась протоптанная дорожка, точно по ней передвигался домашний рогатый скот. Я с некоторым недоверием прислушивался к словам моего попутчика, который, однако же, решительно заявил, что по этой дорожке прошли четыре лося, а именно: самец, самка и два детеныша.

— Вы сейчас сами убедитесь в этом, — продолжал мой товарищ, — а пока советую вам делать как можно меньше шума, так как лоси находятся где-нибудь поблизости. Да вот они! Тише… стойте!

Говоря это, мой приятель указал на заросли, от которых мы находились шагах в трехстах. Я посмотрел туда, и вначале не увидел ничего, кроме веток полосатого клена. Но через несколько мгновений среди веток показалась спина животного и его громадные рога, потом из чащи выглянуло еще трое животных, и мне оставалось только удивляться точности, с какой мой спутник сделал свои выводы. Мы остановились на минуту, с трудом сдерживая собак, которые уже почувствовали близость дичи. Нам нельзя было оставаться на месте и надо было на что-нибудь решиться. Лоси находились от нас на таком расстоянии, что пуля не долетела бы до них, а подкрасться к животным поближе тоже не было никакой возможности, так как нас отделяла от них открытая поляна. Таким образом, нам оставалось только спустить собак и гнать лосей до тех пор, пока они не остановятся, что, по нашим соображениям, должно было случиться довольно быстро, так как снег был мало пригоден для бега таких тяжелых животных, как лоси. Услышав лай собак, наше маленькое стадо немедленно обратилось в бегство и, пересекая поляну, направилось к чаще. Самец бежал впереди, а остальные следовали за ним гуськом, причем раздвоенные копыта лосей громко щелкали друг о друга, напоминая трескотню детских пистолетов. Самец энергично продирался сквозь чащу, вытянув вперед морду и закинув свои рога чуть не на спину. Так как лоси бежали почти со скоростью скачущей лошади, то мы вскоре потеряли их из виду и в своей погоне руководствовались лаем собак и следами, оставленными на снегу. Пробежав около мили, мы услышали резкий, прерывистый лай, извещавший нас о том, что лоси остановились. Это придало нам бодрости, и мы рванулись вперед, в надежде на удачный выстрел. Догнав лосей, нам, однако же, пришлось несколько разочароваться в своих ожиданиях, так как оказалось, что остановился один только самец и своими страшными рогами держал собак на почтительном расстоянии. Что же касается самки и ее двух детенышей, то их нигде не было видно, и надо полагать, что они искали спасения в дальнейшем бегстве. Увидев нас, самец тоже последовал их примеру и вскоре исчез.

Дойдя до того места, где только что останавливался старый лось, мы увидели, что следы здесь расходились в две противоположные стороны. Может, лось намеренно увлек собак за собой, чтобы избавить от них самку и детенышей. А может быть и то, что при нашем появлении самец пришел в такое замешательство, что совершенно забыл, в какую сторону надо бежать. Как бы то ни было, но в этом месте мне пришлось расстаться с моим товарищем, так как он больше преследовал практические цели и погнался за самкой и ее детенышами, удачная охота на которых сулила много вкусного мяса. Что касается меня, то я находил гораздо больше удовольствия в погоне за самцом, а потому и побежал за ним, не обращая внимания на те предостережения, с которыми при расставании обратился было ко мне мой приятель. Через несколько мгновений нас уже разделяло такое пространство, что мы не могли ни видеть, ни слышать друг друга.

Мне пришлось пробежать еще с полмили, ориентируясь по следам и лаю собак. Но вот лай этот опять стал гневным, резким и прерывистым, что означало вторичную остановку лося. При моем приближении лай, однако же, начал ослабевать, потом послышался продолжительный и жалобный вой, после чего одна собака совершенно затихла и лаяла только вторая. Добежав до места происшествия, я увидел причину этой перемены: одна из собак, страшно израненная, бросилась мне навстречу, ковыляя на трех ногах. Лось стоял в яме, вырытой в снегу во время битвы, и у ног его лежал изуродованный труп другой собаки; но лось и теперь еще не оставлял ее в покое и, повинуясь своей слепой ярости, по-прежнему бил копытами мертвое животное и притом с такой силой, что при всяком ударе ребра собаки страшно хрустели. Завидев меня, лось снова обратился в бегство; но на этот раз силы стали ему изменять, и из ног его, изрезанных тонкой ледяной корой, начала сочиться кровь. К тому же мы вскоре попали на место, где снег был очень глубок, так что лось проваливался, тогда как я быстро подвигался вперед на своих лыжах.

Еще немного — и лось должен был остановиться. Он быстро закинул свои рога на спину, а шерсть и грива так на нем ощетинились, что придали ему необыкновенно свирепый вид; а потому, недолго думая, я решил покончить с ним свои счеты и выстрелил из ружья. Я целил лосю в грудь, но оттого ли, что пальцы мои окоченели от холода и солнце светило как раз в глаза, я лишь слегка ранил лося. Разъяренное животное бросилось на меня, не дав, конечно, мне времени снова зарядить ружье. Само собой разумеется, что я не стал дожидаться удара, а поспешил спрятаться за толстое дерево в то самое мгновение, как животное чуть было не подбросило меня вверх своими страшными рогами. Ослепленный яростью, лось стукнулся о дерево с такой силой, что оно вздрогнуло. После того он отошел от дерева шага на два и вызывающе смотрел своими сверкавшими глазами. А я думал воспользоваться этим временем и зарядить свое ружье, но к великой своей досаде заметил, что у меня не было пороха, так как нашу общую пороховницу унес с собой мой приятель. Таким образом, в эту минуту мое ружье могло мне принести не больше пользы, чем простой железный брус.

Положение мое было не из приятных. Вооружиться охотничьим ножом и вступить с лосем в битву — значило рисковать своей жизнью ни за грош, так как большие рога и острые копыта этого животного представляли из себя более грозное оружие, чем мой короткий нож, при первой стычке я был бы повален на землю, где меня ожидала самая жестокая смерть. Ввиду всего этого, благоразумие советовало не покидать защищавшего меня дерева и ждать того момента, когда мой противник успокоится и добровольно удалится. Но сколько времени могла продолжаться эта осада? Рана, которую я нанес лосю, возбудила в нем жажду мести, и может быть, только сильный голод смирит его злобные чувства. В этих ожиданиях прошел добрый час, но лось по-прежнему стоял в трех шагах от моего дерева и не выказывал ни малейшего желания оставить меня в покое. Это становилось несносным, я начинал сердиться и терять терпение. На небольшом расстоянии от меня стояло дерево, такое же толстое, как и то, за которым я скрывался. Улучив минуту, я быстро перебежал с места на место и спрятался за второе дерево, но при этом ловкость моя была подвергнута серьезному испытанию, так как мой неприятель преследовал меня по пятам и чуть было не задел своими рогами. Надо, однако же, признаться, что, переменив место, я ни на йоту не улучшил своего положения, и лось по-прежнему стоял в двух шагах от меня с таким же угрожающим и свирепым видом, как раньше. Я пробовал было кричать, но голос мой нисколько не пугал мстительного зверя, и только лесное эхо передразнивало меня. Я потерял всякую надежду быть услышанным моим приятелем.

Отдохнув несколько минут и собравшись с силами, я снова перебежал за соседнее дерево, преследуемый по пятам неутомимым противником. Следы, оставленные на снегу, указывали мне то направление, в котором находился дом приятеля. Туда я и стремился, перебегая от дерева к дереву, и таким образом приблизился к дому на добрую милю. Но это нисколько не смущало лося, который сторожил и преследовал меня с таким же рвением, как и вначале. Однако я не терял еще надежды добраться до жилища. Каково же было мое разочарование, когда глазам моим вдруг представилась обширная поляна, на которой нельзя уже было придерживаться моей системы перебегания от дерева к дереву! Теперь мне уже не оставалось другого выбора, как терпеливо ожидать моего приятеля, который, по моим соображениям, должен был вскоре прийти мне на помощь. Я чувствовал сильную усталость, но нечего было и думать о том, чтобы присесть на землю отдохнуть. К довершению ужаса, снег вдруг начал падать большими хлопьями, так что под его белым покровом должны были вскоре исчезнуть все следы, оставленные мною с того момента, как я расстался с приятелем, и таким образом он лишался возможности разыскать меня и оказать мне какую-нибудь помощь.

А лось между тем по-прежнему стоял так близко от меня, что я почти мог дотронуться до него моим длинным ружьем. Это навело меня на счастливую мысль, и я удивился, почему она раньше не пришла мне в голову. У меня за поясом был острый охотничий нож, и он сразу выручил бы меня из неприятного положения, если бы мне только удалось воткнуть его в сердце моего противника. Теперь мне и пришло в голову пустить в ход то копье, которое у меня имелось под руками, и я поспешил привязать охотничий нож к стволу моего длинного ружья. Но, как вы думаете, откуда я взял нужные для этого ремни? А очень просто: я воспользовался подтяжками, которые поддерживали мои панталоны! Теперь у нас с лосем был уже иной разговор. Едва я немного показался из-за дерева, как зверь свирепо бросился на меня. Но я не зевал и в то же мгновенье пустил в ход мое длинное копье и вонзил его лосю почти в самое сердце. Он еще корчился в предсмертных судорогах, как до слуха моего долетел громкий зов, и на противоположной стороне поляны я увидел своего приятеля. Он благополучно закончил охоту, успел уже выпотрошить убитых им животных и развесил мясо на деревьях, чтобы оно не стало добычей волков. Мы так же точно поступили и с моим лосем, после чего нам оставалось только возвратиться домой и послать людей забрать из лесу нашу добычу».

Мы уже вышли из леса, и местность, по которой двигался теперь наш караван, имела вид обширных лугов, обставленных группами деревьев. Прежде лес состоял из ольхи, дуба, орешника, каштанов, ив и платанов. Теперь же Безансон обратил наше внимание на то обстоятельство, что все эти древесные породы начинали быстро исчезать, и чем дальше мы продвигались на запад, тем чаще попадалось знаменитое хлопковое дерево. Я назвал его знаменитым потому, что это — почти единственное дерево значительной величины, попадающееся в прериях, так что степные охотники и всякого рода путешественники чувствуют к этому дереву особое расположение. Группа хлопковых деревьев всегда радует взор уставшего бродить по бесконечным и однообразным прериям. Путешественник находит в такой роще защиту от ветра и от солнца, дрова для походного костра и, главным образом, воду для утоления своей жажды. Если моряк радуется при виде тихой гавани, то степной путешественник испытывает такие же чувства, завидев где-нибудь в прериях серебристую зелень хлопковых деревьев.

Проехав сотни маленьких прерий, разделенных между собой хлопковыми рощами, мы достигли, наконец, возвышенной местности на берегу маленького Озага, притока большой реки с тем же названием. До сих пор нам не удалось еще встретить буйволов, и мы начинали уже сомневаться в достоверности сведений, полученных в Сент-Луи.

Но вот нам посчастливилось встретить отряд мирных индейцев, которые вступили с нами в дружеский разговор. От этих индейцев мы узнали, что в начале года буйволы действительно были на берегах маленького Озага, но что охотники частью их перебили, а частью разогнали, так что теперь этих животных можно встретить только по ту сторону одного из северных притоков Арканзаса. Это известие не было особенно приятным, так как нам теперь нужно было одолеть еще около ста миль, прежде чем мы могли надеяться на встречу с нужной нам дичью. Но тем не менее никому из нас и в голову не пришла мысль отказаться от намеченной цели и возвратиться домой. Напротив, мы все готовы были ехать хотя бы до Скалистых гор, и даже опасность быть убитыми дикими индейцами не смогла бы заставить нас отказаться от охоты на буйволов. Поблагодарив индейцев за информацию, мы продолжали наш путь на запад. Деревья становились все реже и реже и, наконец, они виднелись только по берегам рек. Иногда за целый день нам не случалось встретить ни одного деревца, так как теперь мы находились уже в настоящих прериях.

Мы достигли местности, указанной нам индейцами, но буйволов все еще не было видно, и с каждым шагом возрастало наше желание поохотиться на этих животных. Редкие олени, которых удавалось убивать, давали нам свежее мясо в недостаточном количестве, а солонина и сало надоели хуже горькой редьки. А тем временем наши проводники наперебой расхваливали мясо молодых и жирных буйволов, и нам всем хотелось отведать этих лакомых кусков. Но буйволы и не думали показываться, и мы, сдерживая свое нетерпение, продолжали жевать надоевшую нам солонину. Вид окружавшей нас местности сильно изменился. Деревья попадались редко, но зато начали появляться разные виды кактусов и других не знакомых нам растений, которые привлекали к себе все внимание нашего друга Безансона. Но более всего радовало нас появление небольшого растения, при виде которого наши проводники издали радостные крики: это была знаменитая буйволовая трава. По словам проводников, наши желания должны были теперь скоро осуществиться, так как буйволы особенно охотно приходят в местности, где растет любимая ими трава. Ввиду этих сведений, мы каждую минуту ожидали встречи с буйволами и потому находились в возбужденном состоянии, хотя за последние дни было уже несколько ложных тревог. Прозрачный воздух прерий особенно способствует обману зрения, и отдаленные предметы не только изменяют свою величину, но и форму. Нужно быть опытным охотником, чтобы издали узнать буйвола. Новичку в этом деле кажется, что каждый куст представляет собой дикого буйвола. Что касается нас, то мы приветствовали радостными возгласами пару ворон, сидевших на гребне соседней возвышенности, ибо были уверены, что это пара буйволов. Представьте себе наше разочарование, когда эти буйволы взмахнули вдруг крыльями и улетели!

Нам уже не раз случалось встречать волка, водящегося в прериях между долиной Миссисипи и берегами Тихого океана. К востоку от Миссисипи встречается только обыкновенный большой волк, любящий лесистые местности.

Волк, который водится в прериях, похож скорее на шакала и может в Новом свете считаться представителем этого знаменитого животного. По размерам степной волк занимает что-то среднее между большим волком и лисицей, которой он не уступает в хитрости. Этот волк никогда не попадается в западни, но подкапывается под них и благополучно вытаскивает приманку, положенную для более глупых животных. Целая стая степных волков обычно сопровождает всякий караван путешественников, проезжающих через прерии. Как только люди покинут свой лагерь, волки жадно набрасываются и пожирают все остатки и отбросы. В прериях волки довольно смело приближаются к каравану, так как знают, что охотники не любят тратить на них своих зарядов, и разве какой-нибудь искатель приключений, направляющийся в Калифорнию, без толку палит во всякого зверя, попадающегося на дороге, в том числе и в волка. Стада буйволов тоже постоянно окружены волчьими стаями, которые при случае набрасываются на отсталых и ослабевших. Иногда раненый буйвол становится добычей волков, но предварительно он, конечно, перебьет многих из них.

Обыкновенно, проезжая по прериям, путешественник не видит вокруг себя ни одного волка. Но выстрелите из ружья — и словно по мановению волшебного жезла двадцать или тридцать волков мгновенно выскочат из своих убежищ, в надежде разделить с вами вашу добычу. Ночью они «развлекают» путника ужасными концертами, в которых тянущий за душу вой перемежается с собачьим лаем. Вот почему некоторые естествоиспытатели называют этих животных лающими волками. При всей своей свирепости они принадлежат к трусливейшим созданиям в мире и только в случае крайнего голода позволяют себе зимой нападать на одинокого или заблудившегося путешественника, а потому охотники и приберегают свои заряды для более опасных противников. Однако старый Мика составлял исключение из этого правила: как только какой-нибудь волк неосторожно приближался к нашему каравану, Мика сейчас же прицеливался, и волк платил жизнью за свою дерзость. Мы однажды спросили старого охотника, сколько волков уложил он на своем веку. Вместо ответа Мика вытащил из своей сумки небольшую палочку и предложил нам сосчитать находившиеся на ней зарубки.

— Так вы, значит, убили сто сорок пять волков? — воскликнули мы не без некоторого удивления.

— Да, — отвечал Мика, тихо хихикая, — я убил сто сорок пять дюжин волков, ибо имею обыкновение делать на моей палочке одну зарубку только тогда, когда расправлюсь с целой дюжиной этих животных.

При всей кажущейся невероятности этого числа, никто из нас и не думал сомневаться в правдивости слов старого охотника, которому незачем было нас обманывать.

Однажды после ужина наш друг англичанин рассказал нам кое-что о тапире. Кто хотя бы однажды видел на картинке изображение этого животного, тот никогда не забудет его морды, вытянутой наподобие хобота, его шеи с жесткой гривой и его неуклюжего свиноподобного тела. Взрослый тапир весит немногим меньше быка средней величины. Зубы этого животного расположены как у лошади, но только ноги оканчиваются не копытами, а тремя или четырьмя пальцами. Тапир покрыт такой же толстой кожей, как и гиппопотам. На ней растет очень скудная шерсть, за исключением шеи и хвоста. Верхняя челюсть тапира гораздо длиннее нижней, очень подвижна и имеет для тапира почти такое же значение, как хобот для слона. Хотя тапир и принадлежит к самым крупным четвероногим Южной Америки, но ученые еще мало знакомы с ним, частью потому, что он очень пуглив, а главным образом потому, что тапир живет далеко за пределами цивилизованных стран. Родиной его считается тропическая полоса Южной Америки, и он никогда не удаляется от рек и болотистых местностей, ибо проводит свою жизнь частью на суше, частью в воде, где отлично плавает и ныряет.

Целый день тапир спит или лежит где-нибудь в укромном и тенистом уголке тропического леса. С наступлением ночи покидает он свое убежище и направляется к реке всегда по одной и той же им самим протоптанной дорожке. До самого рассвета он находится в воде и ищет себе пищу, которая главным образом состоит из водяных растений. При случае ест он также молодые побеги и фрукты некоторых лесных деревьев. Тапир, подобно свинье, очень любит валяться в болоте, с той лишь разницей, что после столь приятного занятия тапир всякий раз бросается в чистую воду и старательно обмывает свое неуклюжее тело. Тапир так же силен, как и пуглив, а потому при нападении почти всегда ищет спасения в бегстве, хотя мог бы причинить нападающему немало вреда своими мощными челюстями. Южно-американские индейцы усердно охотятся на тапира, но мясо его жестко и имеет неприятный вкус, так что даже неприхотливые индейцы пренебрегают им, предпочитая питаться мясом обезьян, попугаев и черепах. Зато кожа тапира ценится очень высоко, благодаря своей толщине. Туземцы применяют ее для щитов, сандалий и других предметов домашнего обихода. Но убить тапира не так-то просто: нырнув в воду, он легко спасается от преследования. Индейцы Южной Америки начинают смотреть с уважением на молодого охотника, которому удалось убить тапира, такой юноша в их глазах сразу превращается во взрослого мужчину, который имеет право гордиться своим подвигом.

На тапира охотятся с ружьем или с луком, иногда пускаются в дело трубки, из которых сжатым воздухом или простым выдуванием выбрасываются отравленные стрелы. Местопребывание тапира легко найти, благодаря протоптанной им дорожке. Охотнику остается только сесть в засаде где-нибудь поблизости от этой дорожки, ибо известно, что, направляясь к реке и возвращаясь оттуда, тапир никогда не меняет направления. На этом пути вырывают иногда глубокие ямы и прикрывают их ветками и пальмовыми листьями. Самое сложное, конечно, разыскать эту дорожку. Но если она найдена, то индейцы устраивают целую облаву на тапира и выходят на охоту всем племенем, не исключая женщин и детей.

Наконец настал желанный день охоты на буйволов, и мне первому посчастливилось не только увидеть, но и убить пару этих животных. Но это было сопряжено для меня со значительной опасностью. В последние дни нашего путешествия мы разбились на небольшие группы по два или по три человека, которые отправлялись на охоту в разные стороны. Таким образом мы могли исследовать прерии на значительном пространстве, и шансы на встречу с буйволами сильно увеличивались. Иногда некоторые из нас и в одиночку отправлялись побродить вокруг лагеря. Однажды под вечер, накормив коня, я покинул нашу сто янку, чтобы поискать какой-нибудь дичи к ужину. Я ехал по плоскогорью, и вскоре наш лагерь исчез у меня из виду за небольшой возвышенностью. Однако я не обратил на это никакого внимания, так как во многих местах показались свежие следы буйволов, и все мои мысли направлены были к тому, чтобы добраться до них. Дальше в глаза мне бросилось одно место, где земля была изрыта, точно здесь паслось стадо свиней, но я догадался, что тут происходила битва двух буйволов за обладание буйволихой. Я уже отъехал от лагеря довольно далеко, как вдруг до слуха моего долетел рев буйвола, и в то же время послышались резкие удары, как будто бы два твердых предмета сталкивались между собой. Пришпорив коня, я поднялся на гребень соседней возвышенности и с радостью увидел двух буйволов, которые сводили свои счеты, награждая друг друга жестокими ударами. Осмотрев ружье и уверенный в быстроте ног своего коня, я смело приблизился к этим свирепым дуэлянтам. Завидев меня, они на время прекратили свою битву и бросились бежать, но при этом не выказывали большого страха и поминутно оборачивались ко мне с грозным ревом, как бы давая мне понять, что присутствие мое здесь является совершенно неуместным.

Не обращая внимания на эти угрозы, я прицелился на скаку и так удачно выстрелил в одного из буйволов, что он после непродолжительных мучений свалился на землю и испустил дух. Другой буйвол, боясь разделить участь своего товарища, поспешно скрылся за соседними холмами. Я его не преследовал, так как конь мой устал после дневного переезда, а решил заняться убитым буйволом. Шагах в двадцати от него рос небольшой хлопчатник, к стволу которого было очень удобно привязать коня при помощи лассо, что я и сделал, а потом, вынув нож, собирался выпотрошить буйвола. Но мне не пришлось этим заняться, так как за спиной у меня послышался грозный рев, и я очутился почти лицом к лицу со вторым буйволом, который вернулся с явным намерением потребовать у меня отчета в убийстве его товарища и недавнего противника. Я собирался выстрелить в непрошеного гостя, но он, услышав храп моего испуганного коня, бросился с явным намерением распороть ему брюхо своими страшными рогами. Не дожидаясь этого удовольствия, конь рванулся, так что распустился узел, которым лассо было привязано к недоуздку, и исчез из виду с быстротой ветра. Тогда буйвол перенес на меня всю тяжесть своего гнева. Я попытался усмирить его свинцовой пилюлей, но прием оказался недостаточным: зверь, слегка раненый, сделался еще свирепее и готовился поднять меня на рога, так что мне оставалось только искать спасения в бегстве.

Я неплохо бегаю, но тем не менее чувствовал, что буйвол догоняет меня. Вдруг я вижу, что дорогу мне пересекает глубокий и достаточно широкий ров. Времени на раздумья у меня не было, и вот я напрягаю все свои усилия, делаю отчаянный прыжок и чувствую себя в безопасности на противоположной стороне рва. Мой противник не посмел последовать моему примеру, остановился на краю рва и, опустив голову, злобно смотрел на меня огненными глазами, яростно стегая хвостом свои крутые бока. Бросив быстрый взгляд направо и налево, я с досадой увидел, что опасность для меня не миновала, так как с обоих концов ров постепенно возвышался и, наконец, совершенно сливался с равниной, на которой мы находились с моим противником. Он тоже заметил это, быстро помчался в обход, перебрался на мою сторону и с удвоенной яростью устремился на меня. Делать нечего, пришлось несколько отступить от рва, разбежаться, — и вот я опять на той стороне, которую только что покинул мой преследователь. Он несколько озадачен таким оборотом дела, и я решил воспользоваться случаем, чтобы зарядить ружье, но к великому ужасу заметил, что пороховница моя осталась около убитого буйвола, когда я снял с себя все свое вооружение, чтобы налегке выпотрошить добычу. Бежать туда не было никакой возможности, так как буйвол догнал бы меня с первых же шагов. Он и не думал отказываться от мести, снова бросился в обход и заставил меня опять прыгать через ров. Это становилось несносным и крайне утомительным. Чудовищные прыжки требовали необыкновенного напряжения сил, и я, того и гляди, мог промахнуться, полететь на дно рва и разбиться об острые камни, находившиеся там. Раненый буйвол заставил меня сделать около дюжины отчаянных прыжков, но, наконец, я потерял терпение и со всех ног бросился бежать к ближайшему дереву, им оказался тот хлопчатник, от которого только что оторвался мой конь. Эта смелая попытка едва не стоила мне жизни, ибо не успел я ухватиться за нижние ветки хлопчатника, как буйвол со всего разбега ударился лбом о его ствол и чуть было не сбросил меня на землю. После больших усилий мне кое-как удалось усесться на ветках этого спасительного дерева.

На некоторое время положение мое значительно улучшилось, если не считать страшной жажды, для утоления которой я, кажется, готов был снова рисковать своей жизнью. Буйвол не выказывал ни малейшего желания удалиться и оставить меня в покое. Напротив того, он разгуливал под деревом, как бдительный часовой, время от времени издавая глубокий рев, хорошо известный охотникам и напоминающий хрюканье испуганной свиньи. Эта осада могла продолжаться всю ночь, может быть, весь завтрашний день! Если бы мои товарищи и отправились отыскивать меня, то едва ли преуспели бы в своем предприятии в виду надвигающейся темной ночи. Я был вполне уверен, что мой конь благополучно добежал до нашего лагеря и своим неожиданным появлением несколько встревожил моих товарищей; но попробуйте в потемках разыскать конские следы на бесконечной прерии, на которой еще недавно другие конные охотники оставили подобные многочисленные следы! А тем временем ночью может пойти сильный дождь, после которого уже, конечно, не будет никакой возможности разыскать меня на обширной прерии. Что тогда станется со мной, если буйвол не откажется от своих кровавых намерений и будет продолжать осаду с упорством, свойственным этим животным? Мои мрачные мысли были прерваны странным поведением буйвола, который усердно топтал ногами мое лассо; оно лежало под тем деревом, на котором я сидел, и одним концом все еще было прикреплено к его стволу, после того как другой конец этого лассо отвязался от уздечки моего коня. Счастливая мысль пришла мне в голову; надо только было позаботиться о том, чтобы привести ее в исполнение.

У меня была при себе толстая запасная проволока, и я, согнув ее, сделал крючок вроде того, какие применяются в удочках для ловли рыбы. Будь теперь у меня веревка или длинный ремень, я мог бы свободно поднять с земли лассо, которое было привязано к дереву почти у самых его корней. Нужда изобретательна, и я, достав нож, начал вырезать из моей кожаной куртки тонкие ремни. Связав их вместе и прикрепив крючок к одному из концов полученного таким образом длинного ремня, я получил возможность поднять с земли валявшееся лассо. Теперь я был почти уверен, что мне удастся выбраться из того неприятного положения, в которое я так неожиданно попал. В крепости лассо я нисколько не сомневался, так как оно было сделано из замечательно прочной кожи, но здесь речь шла о жизни или смерти, а потому я со всевозможной тщательностью сделал на свободном конце лассо живую петлю. Оставалось только набросить эту петлю на буйвола, и таким образом помешать ему гнаться за мной, когда я слезу с дерева. Криками и угрожающими жестами мне удалось привлечь буйвола под самое дерево и, улучив подходящую минуту, я быстро набросил петлю, которая ловко обхватила шею моего свирепого неприятеля.

Почувствовав на себе лассо, буйвол начал бешено рваться и бегать вокруг дерева с налившимися кровью глазами. Но лассо оказалось вполне надежным, так что я мог теперь свободно подумать о возвращении домой. Когда бешено прыгавший буйвол удалился от дерева на всю длину лассо, я быстро соскочил на землю и побежал в ту сторону, где находилась моя пороховница и остальное имущество. Я потратил только одно мгновение на то, чтобы поднять ружье, брошенное мной под деревом, и потом я долго бежал, не смея оглянуться на моего страшного врага. Понемногу я набрался смелости и, повернув на ходу голову, увидел, что лассо было сильно натянуто, и что петля до того стянула горло бившемуся буйволу, что он высунул язык и начинал уже задыхаться. При виде этого мне пришло в голову, что недурно было бы принести в лагерь пару буйволовых языков, а потому я зарядил ружье и выстрелил буйволу в грудь. Он только слегка вздрогнул и повалился на землю. В виду моей усталости, мне не хотелось обременять себя тяжелой ношей, а потому из всей своей добычи я взял только языки, повесил их на ствол своего ружья, вскинул его на плечо и отправился разыскивать дорогу в наш лагерь. Тем временем на небе показалась луна, и мне нетрудно было отыскать след моего коня. Но я не прошел еще и половины того пути, который отделял меня от нашей стоянки, как наткнулся на своих товарищей. Увидев моего коня, возвратившегося в лагерь, они сильно обеспокоились и теперь разыскивали меня, крича время от времени и стреляя из ружей. Успокоившись, наиболее лакомые до свежего мяса направились к буйволам, чтобы вырезать из них лучшие куски. К полуночи все собрались вокруг веселого костра, и за сочным жарким я рассказал товарищам все подробности моего приключения.

Из всех американских животных самым интересным оказывается бизон, неверно называемый буйволом. Огромная величина отдельных животных, обширные стада, какими они водятся, их местопребывание, ценность мяса и кож как для отдельных путников, так и для целых индейских племен, наконец, различные способы охоты на буйвола, — все это сделало из него ценное животное, которым интересуются как профессиональные охотники, так и простые любители естествознания. Кроме того, буйвол является в Америке представителем европейского быка, так как, за исключением мускусного быка, водящегося у северного прибрежья, в Америке нет других туземных пород крупного рогатого скота. Наружность буйвола знакома почти всякому: громадная голова имеет широкий треугольный лоб, на спине расположен большой шаровидный горб, небольшие глаза сильно блестят и смотрят очень умно, короткие рога изогнуты наподобие полумесяца, на шее и на груди масса косматых волос, отчего передняя часть тела кажется непропорционально широкой по сравнению с задней, которая украшена коротким хвостом с большим пучком волос на конце. Кому случалось видеть буйвола где-нибудь в густых зарослях, тот невольно отступал назад, вспоминая льва. Хотя своей фигурой буйвол не похож на европейского зубра, который уже почти совершенно истреблен, но по своей величине очень приближается к нему, и оба эти животные своим весом превосходят обыкновенного быка. Взрослый буйвол имеет в ширину шесть футов и весит до сорока пудов.

Мясо этого животного отличается сочностью и своим вкусом часто превосходит говядину хорошо выкормленного скота, а что касается буйволовых языков, то знатоки ставят их несравненно выше бычьих; особенно высоко ценятся также жирные куски между первыми ребрами и мозг, заключающийся в костях задних конечностей.

Буйволы некогда водились на всем пространстве между Скалистыми горами и Миссисипи, но теперь надвигающаяся цивилизация значительно стеснила вольное житье громадных буйволиных стад. Первых цивилизованных наблюдателей поражала необыкновенная многочисленность стад, которые занимали пространство в несколько миль. Там, где эти животные проходили своими бесконечными рядами, образовывались широкие дороги, которые размывались дождем и превращались в овраги, ведшие обычно к воде. Многие путешественники спасались от верной смерти, наткнувшись в безводных прериях на подобные овраги. Не менее замечательна привычка буйволов кататься по земле, таким образом они охлаждаются и избавляются от несносных паразитов. Скотоводы ставят обыкновенно столбы, о которые их скот мог бы «чухаться», но в прериях нет ничего подобного, нет даже деревьев, о которые животные могли бы потереться. Так нередко можно видеть, как буйволы, повалившись на спину и упершись в землю горбом и плечами, в продолжение нескольких часов вертятся на одном месте, вырывая нечто вроде круглой арены маленького цирка. В прериях, где водятся буйволы, такие арены встречаются на каждом шагу, часто они зарастают травой или наполняются водой.

Буйволы иногда предпринимают далекие странствования, которые, однако же, не носят определенного направления и главным образом обуславливаются недостатком пищи. Во время подобных переселений буйволы двигаются быстрой рысью, и ничто не в состоянии остановить их, — даже широкие реки с болотистыми берегами, из которых тысячи животных не в состоянии выбраться и гибнут голодной смертью или становятся добычей волков и других хищников. Подобные события являются настоящим праздником для охотников и индейцев, которые на берегах болотистых рек без всякого труда заготовляют себе мяса на долгое время. Буйволы водятся так далеко от цивилизованных стран, что белым охотникам нечасто приходится стрелять в этих животных. Что же касается индейцев, то они постоянно охотятся на буйволов с копьем и стрелами. Это занятие сопряжено, однако же, с большой опасностью, и к раненому буйволу опасно приближаться даже и на лошади. Охотник, выбитый из седла, имеет мало шансов на спасение, ибо буйвол догоняет пешего человека, подхватывает его на рога, топчет своими тяжелыми копытами. Подобные случаи, к сожалению, чрезвычайно часты.

Тем не менее число буйволов с каждым годом уменьшается, ибо охота на этих животных хорошо оплачивается, и кожевенные заводы охотно покупают косматые буйволовые шкуры, из которых потом выделываются всем известные одеяла, служащие для покрытия ног в экипажах и санях. Но от белых охотников буйволам не так достается, как от индейцев, целые племена которых живут и одеваются на счет этих животных. Буйволов спасет, может быть, цивилизация, способствующая исчезновению бродячих племен, живущих охотой; правда, с увеличением населения сотни тысяч десятин будут заняты под хлебопашество, но в Америке долго еще будут существовать обширные пустыни, в которых буйволы смогут размножаться и жить на воле.

На другой день мы за завтраком опять поели свежего мяса, вырезанною из убитых мной буйволов, и отправились на охоту, полные самых радужных надежд. На каждом шагу виднелись следы буйволов, проложенные ими дороги, места, где они катались, и свежий навоз. Проехав около двух миль по плоскогорью, мы встретили след целого стада буйволов, пересекавший под прямым углом то направление, по которому мы следовали. Наш маленький караван остановился, и хотя все были того мнения, что мы должны отправиться в погоню за буйволами, но следовало еще решить вопрос, насколько буйволы успели нас опередить. Если двигавшееся стадо в то же время и паслось, то мы могли легко догнать его. Если же это было стадо животных, переселявшихся в другую местность, то оно двигалось с такой быстротой, что находилось теперь от нас миль за сто. Оба проводника, нагнувшись к земле, тщательно исследовали следы, оставленные буйволами. Наконец они в один голос заявили, что большая часть стада прошла в этом месте вчера около полудня.

— Но откуда же вы это знаете? — спросили мы в недоумении.

— А очень просто, — ответили проводники, — вчера перед рассветом шел дождь, а эти следы, очевидно, были оставлены после дождя.

— Но из чего вы заключаете, что стадо проходило здесь около полудня, а не раньше? — допытывались новички.

— И на это есть свой резон, — спокойно объяснили наши опытные проводники, — если бы стадо проходило тотчас после дождя, то следы были бы гораздо глубже и полны грязи, чего в действительности не замечается, значит, земля успела уже хорошенько просохнуть, а это могло случиться не раньше полудня.

Рассуждение проводников было вполне логичным. Кроме того, выяснилось еще, что стадо буйволов проходило здесь не сплошной массой, а вразброд, что животных не преследовали никакие охотники и, наконец, что эти буйволы не переселялись в другую местность, а просто паслись и направлялись к одному из известных им водопоев, из которых нередко случается пить и томящимся жаждой путешественникам. Известно, что животные лучше людей умеют разыскивать воду, как это, я думаю, всякий замечал, проезжая верхом по местности, где водопои встречаются не часто.

Хотя буйволы были значительно впереди нас, но мы имели возможность догнать их, и трудности этого преследования нисколько нас не пугали. К тому же, прежде чем настичь главное стадо, мы надеялись встретить отставших или таких буйволов, которые не томились еще сильной жаждой, а потому не особенно спешили к водопою. Наши ожидания оказались вполне обоснованными. Немного погодя мы поднялись на гребень небольшой возвышенности и тотчас же увидели, что со дна долины, отделявшей нас от следующей возвышенности, поднималась сильная пыль, скрывавшая, должно быть, какую-нибудь отчаянную битву. Вскоре из столба пыли показался волк, за ним другой, и, наконец, вдали пробежала целая стая этих хищников с раскрытыми мордами, сверкавшими глазами и ощетинившейся шерстью, так что вид этих животных ясно говорил, что они или сражались против общего врага, или грызлись между собой. Но проводники решили, что тут в дело замешан какой-нибудь старый буйвол, а потому, пришпорив коней, все наше общество поскакало к месту битвы. По дороге туда мы, следуя примеру Мики, застрелили нескольких волков, а остальные в страхе разбежались. Пыль начала немного оседать, и теперь мы увидели то, чем были заняты волки. Среди круга, вырытого во время борьбы, стоял большой, старый и необыкновенно худой буйвол. Но в каком жалком состоянии находилось бедное животное! Кровь обильно текла из его многочисленных ран, нос и хвост были наполовину откушены, глаза вывалились из своих орбит, а из боков были вырваны куски мяса. Несмотря на эти раны, старый буйвол еще твердо стоял на ногах, и о его силе свидетельствовали те пять волков, которые валялись на земле без признаков жизни.

Нам стало жаль старого буйвола, и мы решили прекратить его страдания смертоносной пулей. Само собой понятно, что это сухое и жесткое мясо нисколько нас не соблазняло, а потому старый буйвол в конце концов должен был стать добычей волков. Но это нисколько не входило в расчеты старого Мики, и он решил сделать большую неприятность своим трусливым и заклятым врагам: большим ножом старый охотник вспорол буйволу живот, достал оттуда пузырь и несколько кишок, старательно надул все это и закрепил около убитого буйвола. После того Мика сел на свою кобылу, вполне уверенный в том, что, пока эти невинные страшилища будут развеваться по ветру, трусливые волки не посмеют приблизиться к лакомой для них добыче.

Мы тронулись в путь, и немного дальше внимание наше было привлечено новой битвой, происходившей на этот раз на зеленой траве, так что пыли не было, и мы могли видеть все хитрости, к которым прибегали волки, чтобы завладеть молодым буйволом, находившимся под защитой отца и матери. Буйвол и его подруга старались занять такое положение, чтобы их юное чадо было с двух сторон защищено рогами; но глупый теленок постоянно расстраивал эти планы и выскакивал в сторону, как только волки очень уж напирали на него. Исход этой битвы легко было предвидеть, так как со всех сторон прибегали волки со свежими силами, и уставшие буйволы должны были в конце концов стать добычей хищников. Не ожидая этого момента, мы приблизились к месту битвы, разогнали волков и начали стрелять в буйволов, не заметивших нашего приближения. Мать и ее детеныш почти одновременно свалились на землю, но буйвол вытянул шею и ускакал по открытой местности. Пришпорив коней, мы понеслись вдогонку за убегавшим, наслаждаясь всей прелестью этой новой для нас охоты. Ружья остались у всех незаряженными, но у нас были еще пистолеты, которыми мы и собирались воспользоваться. Однако прежде чем пустить их в ход, следовало еще догнать буйвола, а это оказалось делом довольно трудным, так как он мчался с такой скоростью, что наши уставшие кони едва поспевали за ним. Вдруг буйвол споткнулся, потом сделал еще прыжок вперед и, наконец, свалился на землю. Когда мы подскакали к нему, он был уже мертв; оказалось, что одна из наших пуль ранила его еще раньше, и необыкновенная быстрота, с которой он бежал, была лишь отчаянным проявлением покидавшей его жизни. Оставалось теперь только снять с буйвола кожу и вырезать из него лучшие куски. Некоторые из нас и занялись этим, а остальные отправились к буйволихе и теленку, которых мы убили несколько минут назад. Какова же была наша досада, когда оказалось, что от теленка ничего не осталось, а буйволиха была наполовину съедена стаей волков, сбежавшихся со всех сторон! Нам оставалось только менее вкусное жаркое, вырезанное из мяса буйвола, около него мы и остановились на ночлег с надеждой, что на следующий день наша охота будет удачнее.

На другой день мы готовились уже к отъезду, как вдруг в полутора милях от нас показалось небольшое стадо буйволов, состоявшее, по мнению наших проводников, из одних только самок. Нам только того и требовалось, мясо самок гораздо нежнее мяса самцов, и нам хотелось сделать хороший запас этой вкусной пищи. Ввиду этого мы устроили маленькое совещание, и некоторые из нас предлагали немедленно вскочить на коней, преследовать буйволих и убивать их на скаку. Но против этого были более опытные охотники, и в том числе оба наших проводника, утверждавшие, что скачка будет продолжительной и не под силу нашим коням, которые давно уже не видели маиса, питались одной травой и выглядели как скелеты, поэтому следовало всячески избегать бешеной скачки, после которой кони стали бы никуда не годными на весь день. По мнению проводников, к стаду можно было подкрасться незаметно, тем более, что местность была гористой и кое-где поросла кустарниками кактуса. Ветер нам благоприятствовал, а это было главное, так как обоняние буйволов несравненно лучше, чем зрение, в особенности у самцов, наделенных косматой челкой, которая свешивается им на глаза. Ввиду всего этого, наши проводники решили вдвоем попробовать счастья и подкрасться к стаду, которое и не подозревало о наших коварных замыслах. Что же касается нас, то мы должны были сесть на лошадей и быть готовыми к преследованию стада, если проводникам не удастся подойти к нему достаточно близко.

Проводники немедленно занялись нужными приготовлениями и облачились в волчьи шкуры. Хотя волк и принадлежит к самым страшным врагам буйволов, но эти животные не обращают на него никакого внимания, когда буйволов много, чтобы общими силами отразить нападение свирепых хищников, которые охотятся лишь на отсталых или раненых буйволов и оставляют в покое большие стада. Вот почему наши проводники надеялись под видом волков подкрасться к стаду и перестрелять его. Приступив к исполнению намеченного плана, охотники некоторое время смело шли вперед, но потом легли на землю и начали ползти, прячась за неровности почвы и кусты кактуса. Сначала все шло как нельзя лучше, и охотники находились уже так близко от стада, что мы каждую минуту ожидали услышать их выстрелы. Но вдруг из-за соседней возвышенности, как раз за спиной наших проводников, показался громадный и косматый буйвол. Он, очевидно, направлялся к дамам, чтобы засвидетельствовать им свое почтение, но по дороге должен был непременно наткнуться на наших охотников, которые и не подозревали, конечно, что к ним приближается этот опасный кавалер. Мы уже начинали тревожиться за участь наших проводников, но в это время буйвол подошел к ним так близко, что они, заметив его присутствие, поспешно вскочили на ноги и почти одновременно выстрелили в непрошеного гостя. Он, конечно, заплатил жизнью за свою неосторожность, но от этого нам не сделалось легче, так как все усилия наших проводников пропали даром, и коровы, испуганные выстрелами и появлением людей, бросились бежать. Делать нечего, мы пришпорили коней и поскакали, с тем расчетом, чтобы перерезать путь этой драгоценной дичи. Нам пришлось проскакать во весь опор около пяти миль, прежде чем некоторым из нас удалось настолько приблизиться к убегавшему стаду, чтобы можно было рассчитывать на удачный выстрел. Мне, Безансону, кентуккийцу и Адюбсону посчастливилось на этот раз, и четыре убитые буйволихи с избытком вознаградили нас за бешеную скачку. Остальные охотники, жалея своих коней, отказались от дальнейшего преследования, и мы в этом месте остановились на ночлег.

Разрезав убитую дичь на части, мы разложили большой огонь из веток хлопчатника и изжарили себе на ужин самые лакомые куски буйволового мяса. Лагерь наш был расположен на берегу небольшой речки, а в нескольких сотнях шагов от нее подымались довольно высокие скалы, мешавшие видеть то, что делалось в открытой прерии. В речной долине и поблизости от нашего лагеря росла жесткая и сухая трава, которую лошади едят только в случае крайности, тогда как за скалами она была несравненно лучше, а так как наши лошади нуждались в хорошем корме, то мы привязали их к кольям, вбитым за скалами, а на ночь собирались перевести лошадей поближе к лагерю, где был разведен костер, стояли две палатки и фургон. Что же касается мулов, то они тоже находились за скалами вместе с лошадьми. Мы были довольны результатами сегодняшней охоты и строили планы на завтра, попивая ром и покуривая трубки и сигары. Вечерняя свежесть напоминала нам, что приближалась зима, и мы могли посвятить всего какую-нибудь неделю нашей охоте на буйволов. Обстоятельства сложились так, что мы потратили на наше путешествие гораздо больше времени, чем предполагали, ибо буйволы оказались дальше, чем мы рассчитывали. В прериях переход от осени к зиме совершается самым неожиданным образом, и проводники советовали нам не засиживаться здесь, хотя, если бы это касалось их лично, они готовы были бы зимовать и в открытой прерии. Но нам подобное было не по силам, так как и теперь уже мы начинали страдать от ночных морозов.

Я уже сказал, что, сидя у огня, мы строили разные планы, и время летело быстро в веселых разговорах. А тем временем наступила ночь, и кто-то из нас напомнил, что следовало бы позаботиться о лошадях, но другой заявил, что кони сильно проголодались и что не мешало бы оставить их еще немного попастись на сочной траве за скалами. Мы все согласились с этим мнением, ибо полагали, что кони находятся в полной безопасности; и действительно, за последние дни нам не случалось видеть каких бы то ни было следов, из которых можно было бы заключить о близости индейцев. Но для спокойствия решено было, что один из нас отправится к скалам, поднимется на них и посмотрит оттуда, все ли в порядке с лошадьми. Это поручение выпало на долю Ланти, а мы по-прежнему продолжали сидеть и беседовать у огня. Ланти отправился к скалам; но не успел он еще подняться на них, как в некотором расстоянии от скал раздался крик, от которого у каждого из нас кровь прихлынула к сердцу; в то же время послышались отчаянные возгласы Ланти, ржанье лошадей и топот копыт.

— Клянусь Богом, это индейцы! — воскликнул старый Мика, хватая свое ружье.

Мы все последовали его примеру и бросились к оружию. В несколько секунд перебежали мы пространство, отделявшее нас от скал, вскарабкались на них и увидели Ланти, который кричал отчаянным голосом:

— Канальи! Их множество, и они увели всех наших лошадей и мулов!

Мы могли теперь собственными глазами убедиться в справедливости этого печального известия: даже колья, к которым были привязаны лошади, оказались похищенными, и вдали темнела толпа всадников, быстро удалявшихся. До нас ясно доносились их радостные крики и веселый смех. С тех пор мы больше никогда не видали своих лошадей и только потом узнали, что это была шайка индейцев из племени павниев. Они были недостаточно многочисленны, чтобы напасть на нас, а потому довольствовались только нашими лошадьми и мулами. Трудно описать ту резкую перемену, которая вдруг произошла в нашем настроении и в обстоятельствах, нас окружавших. Будущность представлялась нам в самых мрачных красках. Шутка ли сказать — в эту пору года очутиться без лошадей среди пустынной прерии и на таком огромном расстоянии от поселений! Нам предстояло нести на себе наш провиант; но прежде чем его нести, надо было еще раздобыть его, а это зависело от успешности нашей охоты, которая для пешего человека сопряжена с гораздо большими трудностями, чем для конного. Но об этом мы больше думали на следующий день, теперь же нам предстояло принять меры против более близкой опасности, угрожавшей нам со стороны индейцев: они могли возвратиться в гораздо большем числе и застать нас врасплох, если бы мы остались ночевать в том месте, где был расположен наш лагерь, а потому, забрав с собой оружие, мы перебрались на скалы, откуда можно было видеть, что делалось в открытой прерии. Мы всю ночь не смыкали глаз, тем более что за это время нас постигло еще и второе несчастье: мы, в буквальном смысле слова, лишились всего своего имущества. Перебравшись на скалы, совершенно позабыли об огне, который продолжал гореть в покинутом нами лагере; только тогда вспомнили о нем, когда на берегу реки загорелись сухие кусты, со всех сторон окружавшие наш лагерь. О тушении нечего было и думать, и мы с отчаянием в душе увидели, как загорелись наши палатки и фургон. Пожар быстро распространился вверх и вниз по речной долине и принял страшные размеры. К счастью, мы находились в безопасности на нашем возвышенном месте, вокруг которого росла лишь низкая трава, не представлявшая достаточной пищи ненасытному огню. К утру пожар отдалился от нас, но почерневшая речная долина еще кое-где дымилась, мы спустились со скал и направились к тому месту, где был расположен наш лагерь, но нашли там только оковку своего фургона, — все остальное исчезло бесследно, и даже убитая нами дичь превратилась в обуглившуюся и несъедобную массу.

Наше положение было в высшей степени печальным. Начать хотя бы с того, что утром нам нечем было позавтракать. Некоторые отправились к тому месту, где проводники убили вчера буйвола, но от него остались одни только кости; правда, в этих костях был еще мозг, а потому мы поспешили разбить также и те кости, которые остались от четырех убитых нами коров. Мы съели этот мозг сырым, ибо в таком виде он вкуснее, чем поджаренный на угольях, нечего и говорить, что мы далеко не насытились этим завтраком, и призрак голода начинал к нам придвигаться. Ближайшее поселение, известное под именем Индепенданса, находилось на берегах Миссури, в трехстах милях от нас, и по нашим расчетам нам нужно было не менее двадцати дней, чтобы добраться туда. При этом мы имели в виду только длину пути, не принимая во внимание болот, разлившихся рек и тому подобных препятствий, которые должны были в значительной степени удлинить этот путь. Впоследствии наши расчеты оказались совершенно ошибочными, и на этот переход нам потребовалось не двадцать, а более сорока дней. Но прежде всего следовало разрешить вопрос, чем мы будем питаться, когда покинем благословенную страну буйволов и направимся к поселениям? Конечно, время от времени нам удастся подстрелить оленя, кролика или какую-нибудь степную птицу; но этого могло бы хватить только для одинокого путешественника, а ведь нас было десять человек. Чем же прокормить всех этих людей в пустынной местности? Имей мы даже лошадей — и то еще неизвестно, пришлось ли бы нам каждый день есть досыта, а теперь?.. Страшно и подумать, что нас ожидало впереди… После долгих совещаний решено было посвятить еще несколько дней охоте на буйволов, пока нам не удастся заготовить значительного количества мяса; только тогда можно было двинуться в путь, причем каждому из нас предстояло нести на себе весь запас своего провианта. А пока что, решено было, что разойдемся в разные стороны и только вечером соберемся в заранее назначенном пункте. Мы имели в виду то обстоятельство, что, охотясь в одиночку, мы могли в короткое время исследовать гораздо большую часть прерии, чем двигаясь все вместе. Но в этот день счастье нам не благоприятствовало, и, пробродив до вечера, мы собрались в назначенном месте почти с пустыми руками; единственная дичь, которую нам удалось убить, была пара сурков; но этих зверьков не хватило бы на ужин и кошке, а тем более десяти проголодавшимся охотникам. Пришлось ложиться спать с пустым желудком. В этот вечер огонь освещал уже не общество беззаботных и веселых собеседников, вокруг костра виднелись грустные лица, побледневшие от голода, усталости и страха перед ожидавшей нас участью; не слышалось больше рассказов об опасных приключениях, ибо в эту минуту мы сами были героями драмы, которая могла иметь роковую развязку.

Пока мы, погрузившись в мрачные мысли, сидели вокруг огня, Мика взял ружье и, велев нам сидеть тихо, осторожно пополз на руках и ногах и вскоре исчез в ночной темноте. Через некоторое время раздался резкий выстрел, заставивший нас вздрогнуть и подумать об индейцах; но мы тотчас же успокоились, разглядев в темноте фигуру старого охотника, который медленно возвращался к огню, таща за собой добычу.

— Ура! — крикнул кто-то. — Мике удалось подстрелить какого-то зверя!

— Оленя? Антилопу? — спрашивали другие, в надежде на ужин.

— К сожалению, это не то, — отвечал Редвуд, — но я надеюсь, что никто из нас не откажется от куска мяса, какого бы оно ни было происхождения; что касается меня, то я готов съесть сырым хотя бы и старого осла.

В эту минуту Мика близко подошел к огню, и мы увидели, что старый охотник притащил убитого волка. Каждый из нас в душе своей решил, что лучше это, чем ничего, и минуту спустя волк висел уже над огнем, жарясь в собственной своей шкуре. Наше общество несколько повеселело в ожидании этого странного ужина, и по временам слышались даже веселые шутки, предметом которых было жаркое из волчьего мяса; но когда оно поспело, то никто из нас не отказался от своей порции, и все старательно обгрызли волчьи кости, точно это был фазан, приготовленный искусным поваром. Для нас это кушанье было новым; что же касается наших проводников, то они давно уже привыкли к подобной пище. Мика вторично пополз в темноту и убил еще одного волка, так что на завтра мы были до некоторой степени обеспечены, что придало нам веселости. Эти хищные канальи, причинявшие нам до сих пор одни только беспокойства и неприятности, превратились теперь в своего рода благодетелей, которых мы, однако же, при всяком случае убивали и с благодарностью съедали. По поводу волчьего жаркого наши проводники рассказали нам несколько удивительных случаев избавления от голодной смерти, грозившей людям, которые, подобно нам, находились в затруднительном положении. Из этих приключений особенно замечательно одно, героями которого были, между прочим, и наши проводники. Скажу о нем несколько слов.

Однажды наши проводники в обществе еще двух других товарищей охотились в Скалистых горах и подверглись там нападению многочисленной шайки диких индейцев, которые, конечно, завладели лошадьми, оружием и всем имуществом своих белых пленников. Очень может быть, что индейцы подвергли бы охотников мучительной смерти, если бы один из предводителей не был лично знаком с Микой, и благодаря этому обстоятельству пленники получили право убираться на все четыре стороны, что, впрочем, было почти равносильно медленной смерти от голода, так как охотники находились в пустынной местности без всяких средств к пропитанию и на громадном расстоянии от человеческого жилья.

Но наши охотники не принадлежали к числу людей, которые легко предаются отчаянию, и немедленно начали придумывать различные средства, чтобы улучшить свое положение. В местности, в которой охотники были покинуты индейцами, водились зайцы особой породы, отличавшиеся замечательным проворством. У наших охотников не было ни собак, ни ружей, но они обладали редким терпением и, благодаря этому, успели сплести из веток обширную загородку, открытую с одной стороны, куда и удалось загнать значительное число зайцев. Загородка была вышиной всего в три фута, но глупым зайцам почему-то и в голову не приходило перепрыгнуть через нее, и они только стукались головами в ее плетеные стенки, так что охотникам после продолжительной погони удалось перебить многих из этих животных.

Само собой понятно, что этот способ охоты был придуман не Микой и не Редвудом, но уже с давних пор применялся у тех жалких индейских племен, которые за все время своего существования не успели отличиться даже и на охотничьем поприще. Эти несчастные существа не имеют другого оружия, кроме палок с загнутым концом, которыми они вытаскивают ящериц из расселин между скалами; после этого дикари глотают свою добычу с жадностью, с которой голодный бульдог набрасывается на пойманную мышь. Эти-то индейцы и проводят значительную часть своего времени в устройстве загородок для ловли вышеупомянутых зайцев. И нашим четырем охотникам удалось тем же способом поймать более двадцати зайцев; но дальнейшая охота не дала никаких результатов, так как в этой бедной местности зайцы были не особенно многочисленны. Пришлось двигаться дальше, но предварительно убитые животные были высушены на слабом огне, благодаря чему мясо их могло сохраняться в дороге довольно продолжительное время. Однако запас провианта вышел гораздо раньше, чем охотники достигли ближайших поселений; к тому же путники находились в такой сухой и бесплодной местности, что нечего было и думать об охоте на каких бы то ни было животных — по той простой причине, что их там не было. И вот, чтобы не умереть с голоду, пришлось питаться корнями различных растений и ягодами, которые, к счастью, начали поспевать в эту пору года.

А между тем нашим смельчакам оставалось еще сделать пятидневный переход, прежде чем они могли считать себя в безопасности от голодной смерти; а тут, как назло, местность, по которой предстояло идти, представляла из себя голую пустыню, лишенную почти всякой растительности. Но в этой нужде охотников выручил счастливый случай, доставивший им пищу в таком количестве, что они могли смело сделать предстоявший им переход. Местность, в которой находились наши охотники, вдруг покрылась множеством насекомых коричневого цвета; они еще не имели крыльев и только ползли во всех направлениях. Это была американская саранча, известная в народе под именем семнадцатилетней, ибо существует совершенно ложное поверье, согласно которому эта саранча будто бы появляется только каждые семнадцать лет. Но что всего замечательнее, так это появление той же саранчи в больших городах; она туда не прилетает издалека, но неожиданно появляется, вылезая из трещин в каменных стенах и из промежутков между камнями мостовой. Эта саранча не очень вредит растительности, но напротив того, сама служит пищей многим птицам; свиньи пожирают ее в огромном количестве, и даже белки едят ее с таким же удовольствием, как и орехи. Наши охотники свободно вздохнули, когда увидели эту саранчу, ибо знали, что она очень часто служит пищей многим индейским племенам. Чтобы заготовить значительные запасы этой саранчи, индейцы делают в земле большие и глубокие ямы, куда и загоняют со всех сторон ползающих насекомых. Так же точно поступили и наши охотники и набрали этого добра более, чем его было нужно для их пропитания в дороге. После того оставалось только сушить саранчу на раскаленных камнях, благодаря чему она могла сохраняться довольно продолжительное время. Имея достаточный запас провизии, наши четыре путника тем не менее сильно страдали от жажды, но, в конце концов, благополучно достигли ближайшего поселения, где и нашли дружеский прием.

Наш лагерь был расположен на берегу небольшой речки; кроме того, для большей безопасности от индейцев мы разложили свой огонь в небольшой воронкообразной впадине, происхождение которой никак не могли определить. На берегу реки было много других подобных впадин; но нам было не до геологических исследований, мы спешили отдохнуть после утомительной, хотя и бесплодной охоты этого дня. Решено было, что ночью будем по очереди стоять на часах; а так как на бдительность доктора нельзя было особенно полагаться, то он должен был сторожить нас до двенадцати часов, когда всего меньше можно было опасаться нападения со стороны индейцев. Оказалось, что доктор не мог противиться одолевшей его усталости и заснул на своем ответственном посту. Это чуть было не имело для нас самых ужасных последствий; к счастью, наши проводники имели обыкновение спать только одним глазом, и они первые, заметив опасность, разбудили нас своим криком, в то время как доктор спал сном праведника на краю нашей впадины. Мы схватились за оружие, ожидая нападения индейцев, тем более, что невдалеке слышался как будто бы топот скачущих лошадей. Но мы тотчас же успокоились, заслышав знакомый нам рев буйволов; в то же мгновение оба проводника выстрелили из своих ружей и начали отчаянно махать ими во все стороны, крича нам, не успевшим еще выбраться из впадины:

— Сюда, сюда! Спешите скорее с ружьями и пистолетами!

Выбравшись на край нашей впадины и видя бегущих мимо нас буйволов, мы поняли ту страшную опасность, от которой избавились только благодаря бдительности наших проводников. Огромное стадо буйволов мчалось в двух шагах от впадины, на краю которой доктор спал так сладко; если бы наши проводники вовремя не выскочили из нее и не напугали буйволов своими выстрелами, то передние ряды этих животных, теснимые задними, начали бы падать в нашу впадину и передавили бы нас «в кашу», как выражался Мика.

Пара буйволов уже лежала на земле, и это препятствие заставляло остальных несколько уклоняться в сторону от нашей впадины; но уже надвигалась главная масса этого огромного стада, и нам надо было позаботиться о том, чтобы вокруг нас образовалась стена из мертвых буйволов, за которой мы могли считать себя в безопасности. И вот в течение четверти часа раздавалась учащенная стрельба из наших ружей и револьверов, пока стадо буйволов не начало редеть, и, наконец, мимо нас пронеслись последние животные и переплыли речку вслед за главной массой. Мы могли теперь спокойно смотреть на результаты этой столь же удивительной, как и неожиданной охоты: вся прерия была усеяна мертвыми телами, а вблизи нас поднялась целая груда из буйволовых туш. Животные лежали во всевозможных позах: на спине, на боку, на коленях, а некоторые буйволы даже стояли еще на ногах, хотя, по-видимому, были смертельно ранены. Мы хотели было выскочить из нашего заколдованного круга, но проводники помешали этому, крича:

— Если вам дорога жизнь, то оставайтесь на месте! В этих буйволах еще достаточно сил, чтобы отправить вас на тот свет!

После повторных выстрелов с нашей стороны все буйволы повалились на землю, и мы начали считать свою добычу; оказалось, что вблизи нашей впадины лежало более двадцати пяти буйволов, не считая тех, которые были рассеяны по всей прерии. Само собой понятно, что мы снова отправились спать только после того, как вволю поели свежего мяса, причем на бедного доктора, уснувшего на своем посту, сыпались со всех сторон веселые шутки. Перед самым рассветом мы снова спустились в свою впадину и уснули там богатырским сном.

Солнце было уже довольно высоко, когда мы проснулись в веселом расположении духа; будущее уже не рисовалось нам в таких мрачных красках, как раньше, ибо теперь нам представлялась полная возможность заготовить себе провизии на целый месяц; кроме того, сотни пудов мяса приходилось оставить на месте, и оно должно было, после нашего ухода, сделаться добычей волков, которые уже стекались к нам со всех сторон. Наши проводники умели очень хорошо заготовлять мясо так, чтобы оно без соли не портилось в дороге; для этого мясо нарезают длинными и тонкими ломтиками, которые потом в течение трех дней висят над слабым огнем; благодаря этому из мяса удаляется излишняя влага, и оно может сохраняться без порчи неделями и даже месяцами. Пока часть из нас занималась приготовлением мясных запасов, остальные деятельно работали над выделкой буйволовых шкур, которые должны были служить нам постелью и одеялами. Взвалив все это себе на спину, мы весело отправились в путь; но наше хорошее расположение духа начало постепенно исчезать, так как непривычная ноша сильно утомляла нас. Кроме того, дня через два после того, как мы покинули страну буйволов, с нами приключилось новое несчастье, повергшее нас на край гибели.

В прериях охотник окружен столькими опасностями, что предвидеть их нет никакой возможности. Путь нам пересекала неширокая, но очень глубокая речка; мы долго шли по ее берегу, надеясь найти такое место, где можно было бы перебраться вброд, но его нигде не было видно. Потеряв терпение и не желая попусту тратить драгоценное время, мы построили маленький плот, на который и сложили все свои вещи, ружья и съестные припасы.

К плоту была привязана веревка, и, перебравшись вплавь на противоположный берег реки, мы начали тянуть плот к себе общими силами. Однако течение было так сильно, что наша веревка лопнула в то время, как плот достиг середины реки; плот, конечно, понесся вниз по течению; это бы еще не беда, если бы на реке не было порогов. Налетев на них, плот остановился; потом его сильно тряхнуло, залило водой, и в следующее мгновенье, перескочив через пороги, плот уже тихо плыл дальше по гладкой водяной поверхности, где после некоторых усилий и удалось его остановить.

Представьте наш ужас, когда оказалось, что на плоту находится только немного сушеного мяса и несколько буйволовых кож; все же остальное, то есть почти все запасы, ружья, пули и порох, пропало для нас безвозвратно и лежало где-то на дне реки! Теперь наше положение было несравненно хуже, чем раньше, ибо мы лишились возможности прокармливать себя охотой, а оставшегося мяса, при большой экономии, могло хватить нам не больше как на неделю. Правда, у нас были ножи и пистолеты; но разве можно подстрелить из них быстроногого оленя?! Перспектива опять начала рисоваться нам в мрачных красках; кое-кто заикнулся было о том, чтобы вернуться к месту, где мы покинули стадо убитых буйволов; но ведь от них остались теперь одни голые кости, старательно обглоданные степными волками! Таким образом, нам не оставалось другого выбора, как продолжать наш путь, значительно уменьшить порции мяса и стараться раздобыть по дороге какой-нибудь живности. Хорошо еще, что осталось несколько буйволовых кож, а иначе мы замерзли бы, так как начались сильные холода, и за неимением дров мы уже две ночи провели без огня. Нас поддерживала только надежда достичь вскорости лесистой местности, где можно будет сколько угодно греться у большого костра.

Через три дня после нашего «кораблекрушения» пошел снег и продолжался всю ночь, так что трудности нашего путешествия еще более увеличились, ибо мы вязли в снегу чуть не по колено Мы видели много оленьих следов, но не обращали на них внимания после потери ружей. Однако наши проводники не пали духом и говорили, что оленя догнать легко, лишь бы только днем подтаяло, а к ночи был мороз. Так и случилось, а потому на следующее утро мы бодро отправились на охоту, разделившись на небольшие группы по два или по три человека в каждой. Однако к вечеру большинство из нас вернулось в лагерь с пустыми руками, и только нашим проводникам удалось убить оленя, которого они неутомимо преследовали целый день, пока он не изрезал себе в кровь ноги о ледяную кору; после того уже легко было застрелить его даже из пистолета. Позавтракав свежим мясом, мы на другой день снова отправились на охоту, в надежде убить несколько оленей, пока снег не начал таять. На этот раз счастье нам улыбнулось, и к вечеру у нас было столько мяса, что мы смогли бы им прокормиться даже и больше месяца. Случилось это самым неожиданным образом: не успели мы покинуть свой лагерь, как на соседней возвышенности показалось пять косматых фигур, в которых мы сначала не признали буйволов, полагая, что эти животные не заходят так далеко на восток; к тому же и вид у них был необыкновенно странный от сосулек, намерзших на их длинной шерсти. Узнав потом буйволов, мы решили попробовать, не удастся ли подкрасться к ним и подстрелить из пистолетов. Однако, заметив нас, буйволы скрылись за той возвышенностью, на которой находились. Мы быстро последовали за ними, взобрались на гребень возвышенности и с досадой увидели, что животные удалялись от нас быстрым галопом. Мы чувствовали себя совершенно обескураженными, как вдруг раздались радостные крики наших проводников, и они со всех ног бросились бежать к буйволам, которые начали вдруг шататься как пьяные и падать на снег. Оказалось, что они попали на место, покрытое льдом, где лишились возможности двигаться и где мы вскоре перебили их из пистолетов.

Эта удачная охота спасла нас от голодной смерти и дала возможность добраться до Индепенданса; правда, по дороге туда мы страдали от жажды, холода и усталости, так что, как уже сказано, пришли в этот город в самом измученном виде. Отдохнув и прилично одевшись в Индепендансе, мы вернулись в Сент-Луи, где понемногу забыли все невзгоды нашей охотничьей жизни и помнили только о ее радостях.

Если Марион Уэд охватило такое смятение чувств после того, как она нарочно уронила с руки столь красноречивый сувенир, то не меньшее смятение охватило и Генри Голтспера, когда он поднял его.

Если бы Марион задержалась еще на миг, она увидела бы, как всадник бережно снял перчатку с острия шпаги, пылко прижал ее к губам с ликующим видом, а затем прикрепил рядом с пером на тулье своей шляпы.

Она видела только, что ее вызов принят, и с радостным трепетом, смешанным с чувством стыда, тут же ускакала прочь.

А всадник, осчастливленный своей находкой, по-видимому, пришел в замешательство: он не знал, можно ему следовать за нею или нет. Внезапное исчезновение девушки, казалось, налагало на него запрет, и он, сдержав свой пыл, осадил коня и остался под тенью приютившего его бука.

Несколько минут он сидел в седле, погруженный в размышления. На лице его явно отражалась борьба чувств: радость и восторг сменялись мучительным сомнением, и даже что-то похожее на горечь и раскаяние не раз омрачало его черты. Мы скорее разберемся в этой смене выражений, если попробуем заглянуть в его мысли.

«Могу ли я быть уверен, что это предназначалось мне? Но как же можно сомневаться? Будь это только один раз, я мог бы объяснить все случайностью. Но ведь это уже не первая встреча в лесу, на той тропинке! Зачем же она каждый раз встречает меня здесь, если… А ее взгляд? Раз от разу все красноречивей и нежнее! О, как сладостно это внимание! Как не похоже на ту, другую любовь, что завершилась так грустно! Тогда меня отличали за мое положение, за блестящую будущность, за богатство. А когда все это исчезло, меня покинули!.. Если она любит меня, то ее чувство не может быть связано с такими расчетами! Она не знает меня, не знает даже моего имени! А то, что она могла слышать обо мне, ничего не говорит ей ни о моем происхождении, ни о моем состоянии. Если она любит меня, то только ради меня самого. Какое блаженство поверить этому!»

Глаза всадника сверкнули торжеством, и он гордо выпрямился в седле.

Но тут же мысли его приняли другой оборот, и вся радость мигом погасла.

«Но ведь когда-нибудь она узнает? Должна узнать! Ведь я сам должен открыть ей эту страшную тайну. О, сладостная мимолетная мечта, что останется от нее? Сразу наступит конец всему, и любовь ее обратится в ненависть, в презрение! О Боже! Подумать только — такой конец! Знать, что ты завоевал ее любовь и никогда не сможешь вкусить плодов победы!»

Черты всадника омрачились глубокой скорбью.

«Зачем я только поддался этому увлечению, позволил ему зайти так далеко и жажду его продлить? Что можно на это ответить? Только одно: а кто бы устоял? Кто может устоять? Такова уж природа человека: как можно взирать на такое прелестное существо и не жаждать, чтобы оно стало твоим! Видит Бог, я старался побороть эту несчастную страсть, заглушить ее, вырвать из своего сердца. Я пытался избегать встречи с той, которая мне ее внушала. Может быть, это и удалось бы мне, если бы она… Увы! У меня больше нет сил сопротивляться. Нет сил, а теперь нет уже и желания. Меня неудержимо влечет к ней, я не могу устоять, — как мотылек, который летит на свет, хотя его ждет верная гибель».

И тут на лице его отразилось горькое раскаяние. Чем оно было вызвано? По-видимому, это была какая-то тайна, в которой он не смел признаться даже себе самому.

«А что, если все это просто случайность? — воскликнул он, снова охваченный сомнением. — Все, все, что сделало меня таким счастливым и вместе таким несчастным? Эти взоры, что дарили мне такое блаженство и в то же время пробуждали во мне угрызения совести, когда я невольно отвечал на них пламенным взглядом — быть может, читая в них больше того, что было? Если она хотела, чтобы я поднял перчатку и возвратил ей, почему она не подождала, чтобы взять ее из моих рук? Может быть, я не так понял се? Неужели я просто жертва собственной фантазии и тешу себя призрачной надеждой, вызванной чрезмерным тщеславием?»

Раскаяние на его лице сменилось глубокой грустью. Сейчас всадник, по-видимому, не огорчался тем, что его так любят, — наоборот, он горевал, что его совсем не любят, и это было гораздо более горькое чувство.

«Нет! Я не мог ошибиться. Я видел — перчатка была у нее на руке и на ней сидел сокол. И я сам видел, как она вдруг сбросила птицу на шею лошади и стянула перчатку, и в тот же миг перчатка выскользнула из ее рук! Конечно, она сделала это умышленно!»

Он поднял руку к шляпе, снял перчатку и снова прижал ее к губам.

— О, если бы она сейчас была на ее ручке! — с жаром воскликнул он, увлекаясь сладкой мечтой. — Если бы я мог прижать к губам ее пальчики вот так же, — и чтобы они не сопротивлялись, — ах, я мог бы тогда поверить, что есть еще счастье на земле!

Шаги, донесшиеся до его слуха, прервали эту восторженную речь. Шаги были легкие, свидетельствующие о приближении женщины; вернее, она уже была тут, так как, обернувшись, он увидел, что она стоит рядом с его лошадью.

Он увидел хорошенькое личико; быть может, даже он нашел бы его красивым, если бы перед его взором не стояло сейчас другое лицо, всецело поглощавшее его мысли. Эта незаметно подошедшая молоденькая девушка была достойна внимания, несмотря на свое скромное крестьянское платье.

И лицо ее и фигура невольно привлекали взгляд, она нигде не прошла бы незамеченной. И этим она была обязана не своему наряду или каким-нибудь искусным ухищрениям, а исключительно природе, которая проявила к ней необыкновенную щедрость.

В этой юной девушке, рослой и статной, с округлыми формами, ловкими, крепкими руками и быстрыми движениями, чувствовалась гордая, пламенная натура с сильными страстями.

Ее глаза, если бы они не были так черны, можно было бы сравнить с глазами орлицы; роскошный хвост коня Генри Голтспера вряд ли мог поспорить длиной с ее великолепными черными волосами, блестящими и мягкими, а ее зубки превосходили своей белизной меловые отроги ее родимых гор — Чилтернских холмов.

Одеть ее в шелка, атлас и бархат — она выглядела бы настоящей королевой. Украсить ее жемчугами и драгоценностями — любая придворная дама позавидовала бы такой красотке. Даже в простом домотканом деревенском платье она была прекрасна, и ее лицо под пышной короной черных как смоль волос, украшенных полевыми цветами, могло бы внушить зависть принцессе.

Взгляд, устремленный на нее всадником, не выразил ни удивления, ни восхищения. По этому спокойному взгляду, сопровождавшемуся коротким кивком, можно было заключить, что он узнал ее.

Взгляд девушки был далеко не столь равнодушен. Всякий, глядя со стороны, мог бы заметить, что она любит этого человека.

Всадник не обратил внимания на ее восхищенный взгляд, а может быть, даже и вовсе не заметил его. Все внимание его было поглощено письмом, которое она держала в протянутой руке. Письмо было адресовано ему.

— Спасибо! — сказал он, вскрывая печать. — Твой отец, должно быть, привез его из Эксбриджа, не так ли?

— Да, сэр. Он тут же послал меня к вам и велел спросить, будет ли ответ. Вас не было дома, вот я и принесла его сюда. Правильно я сделала, сэр?

— Конечно! Но как ты узнала, где меня найти? Ведь мой немой слуга Ориоли не мог тебе этого сказать.

— Он показал мне знаками, сэр, что вы поехали по этой дороге. Я и подумала, что встречу вас здесь; отец сказал, что для вас, может быть, важно получить письмо как можно скорее.

Щеки девушки густо зарделись, когда она объясняла все это. Ведь отец вовсе не посылал ее сюда. Он велел ей оставить письмо в Каменной Балке, где жил Генри Голтспер. Всадник, поглощенный письмом, не заметил ни ее румянца, ни смущения.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказал он, с признательностью, взглядывая на девушку, после того как прочел письмо. — Твой отец угадал правильно. Для меня было очень важно получить это письмо вовремя. Можешь сказать ему, что ответа не будет. Я должен дать ответ лично и немедленно. Но скажи мне, Бетси, чем я могу вознаградить тебя за эту услугу? Может быть, подарить тебе ленту для твоих прекрасных черных волос? Только какого цвета? Мне кажется, голубая — вот как эти цветы — не очень идет тебе. Может быть, лучше красную?

Как ни старался он быть любезным, его слова явно не понравились девушке. Видно, это были не те, которые ей хотелось бы услышать.

— Благодарю вас, сэр, — ответила она, и в ее голосе слышалась обида или, может быть, какое-то другое, внезапно вспыхнувшее чувство. — Красивая лента вряд ли подойдет к моим жестким волосам. Хороши для них и эти цветы!

— Полно, Бетси! Ты клевещешь на свои прекрасные косы. Правда, их от этого не убудет; но ведь ты сама знаешь, что они не жесткие и не грубые. Ну уж, если ты отказываешься от ленты, ты должна принять от меня деньги. Я никак не могу допустить, чтобы такая важная услуга осталась без награды. Вот возьми себе золотой и купи на него сама что тебе хочется — шарф, платье, перчатки словом, что-нибудь по своему вкусу.

Однако, к немалому удивлению всадника, его щедрость была отвергнута и на этот раз без всякого гнева, но с таким явным огорчением, что, если бы он хоть сколько-нибудь подозревал о том, что за ним скрывается, он не мог бы его не заметить.

— Ну хорошо, — сказал он, пряча монету в кошелек. — Право, жаль, что ты не позволяешь мне отплатить за твою услугу. Но, может быть, мне еще представится случай? А теперь пора в путь. Письмо, которое ты мне передала, не позволяет мне медлить ни минуты. Премного тебе благодарен, Бетси, счастливо оставаться!

Конь, почувствовав шпоры, вылетел стрелой на тропинку, и всадник помчался к дороге на Эксбридж и скрылся за поворотом, исчезнув из глаз черноокой девушки, которая до самой последней минуты провожала его взглядом, полным страсти и разочарования.

Девушка несколько минут прислушивалась к удаляющемуся звонкому стуку подков, затихавшему вдали. Потом, опустив глаза, застыла на месте, скрытая густой листвой; ее смуглое лицо омрачилось; казалось, на него легла глубокая тень.

Некоторое время она стояла задумавшись.

— Я взяла бы от него ленту, если бы он мне ее подарил, — прошептала она. — Но ведь это был не подарок. Нет! Он просто хотел мне заплатить и даже совал мне деньги — вот что самое обидное! Ах, если бы он предложил мне прядь своих волос! Это было бы для меня дороже всякого золота, всех золотых монет в его кошельке, всех шелков в эксбриджских лавках! Он сказал, что у меня прекрасные волосы, два раза сказал! Мне самой они вовсе не кажутся красивыми, хотя я часто слышала это от других. Мне хотелось бы, чтобы они были не черные, а золотистые, как у мисс Марион Уэд. Вот тогда они были бы красивые! Он сказал, что голубое мне не к лицу. Долой противный цвет! Никогда больше Бет Дэнси не воткнет себе в волосы голубых цветов!

С этими словами она выдернула из косы букетик барвинков, приколотый гребнем, и бросила его себе под ноги.

«Мне подарил их Уилл. Он только что нарвал их, всего какой-нибудь час назад. Что, если бы он их теперь увидел! Ах, не все ли мне равно! Стоит ли об этом думать? Разве я когда-нибудь поощряла его? Никогда! И цветы эти приколола не затем, чтобы понравиться ему, а потому, что мне хотелось украсить себя для того, кого я люблю. Если бы я знала, что ему не нравится голубой цвет, так ведь в старом саду Каменной Балки масса красных цветов. Я могла бы сорвать несколько красных цветочков, когда шла по саду. Какая жалость, что я не знала, какой цвет ему больше по вкусу!»

— Ах, что это? — воскликнула она, выйдя на тропинку и наклонившись над тем местом, где упали цветы; на земле виднелись свежие следы. — Это не его лошадь. Маленькая подкова… Я знаю ее — это лошадь мисс Марион Уэд!

С минуту она стояла нагнувшись и молча разглядывала следы. Она видела, что это свежие следы; кто-то проезжал здесь сегодня… может быть, с час назад.

Отец ее служил лесничим, но тайком был не прочь поохотиться за ланями. Бетси родилась в лесу, выросла под тенью его деревьев. Она хорошо разбиралась в лесных следах, и то, что она прочитала сейчас по этим свежим следам, смутило и взволновало ее.

— Мисс Марион Уэд была здесь! — воскликнула она. — Последнее время я часто видела в лесу эти следы, а два раза встретила и ее самоё. Что может ее привлекать на этой глухой тропинке? Зачем она была здесь сегодня утром? Не затем ли, чтобы встретиться с ним?

Она не успела ответить себе на этот вопрос. Едва только у нее вырвалось это восклицание, как невдалеке послышался конский топот: кто-то скакал по дороге.

Может быть, это всадник возвращался обратно?

Нет. Это был простой деревенский парень верхом на своей лошаденке, тот самый, что проезжал здесь час назад и доставил такое разочарование красавице Марион Уэд.

Это был лесоруб Уилл Уэлфорд.

— А, Бет! Это ты? — закричал он, подъехав ближе. — Ведь я только что видел тебя дома, в твоей избушке! Что это тебе понадобилось здесь?

— А отец тут же вернулся, только ты уехал. Он, верно, шел лесом, и вы разминулись.

— Похоже, так оно и было, — отвечал парень, явно подозревая какое-то увиливание. — Да только ты не ответила на мой вопрос. Я спрашиваю тебя: как ты попала сюда, на эту дорогу?

— Я… Ах, ты про меня спрашиваешь, Уилл?

— Ну да. А про кого же еще, как не про тебя, Бет?

— Отец привез из Эксбриджа письмо для мастера Голтспера. Он очень устал с дороги, а так как ты угнал его лошадь, он и послал меня в Каменную Балку.

— В Каменную Балку! Да разве эта дорога ведет в Каменную Балку? До нее отсюда по меньшей мере полмили.

— А я сначала пошла туда. Мастера Голтспера не было дома, а его немой слуга показал мне знаками, что он поехал в эту сторону и скоро вернется. Вот я и пошла ему навстречу. Отец сказал, что письмо очень важное, и велел тут же передать в руки мастеру Голтсперу.

— Так ты его видела, Голтспера?

— Видела, Уилл. Я его встретила под старым буком.

— Ну, и что же ты сделала?

— Отдала письмо. Что же я еще могла сделать?

— То-то же! Кто тебя знает, Бет Дэнси… Очень уж ты любишь бегать по чужим делам, а в особенности для мастера Голтспера! Что, разве я не правду говорю?

— Я бегала по поручению отца. Как же я могла не передать письма, раз он меня за этим послал…

— Ну ладно, ладно! — перебил ее ворчливый поклонник, по-видимому удовлетворенный этим объяснением, которое несколько успокоило его ревнивые подозрения. — А ну-ка, полезай, садись сзади! Подушки-то у меня, правда, нет, да это тебе нипочем. Ведь это ваш мерин, Бет, он тебя знает и как только почувствует хозяйку на своем крупе, так обрадуется, что станет мягче перины! А где же мои цветы, которые я нарвал тебе, чтобы ты воткнула в косы?.. Гляди-ка, вон они валяются на земле!

— Да, правда! — промолвила Бет с притворным удивлением. — Должно быть, они упали, когда я поправляла волосы. Отец так торопил меня, что я кое-как наспех заколола их гребнем. Ох, уж эти мои волосы! Просто мученье! Такие густые, что никак не причешешь. Уж я думаю, не остричься ли мне… Ведь вот пуритане[2]… Сколько их у нас развелось — все ходят с короткими волосами. А? Как ты думаешь?

— Нет, черт возьми, не смей этого делать! Остричь такие красивые волосы! Да ты только себя изуродуешь! А цветы что жалеть! Нарвем еще — вон сколько их повсюду растет! А ну-ка, влезай поживей! Мне недосуг — надо скорей повидать твоего отца. Прыгай, и едем домой!

Девушка не очень охотно подчинилась этому требованию, или, вернее, приказу, и, взобравшись на круп лошади, обхватила за пояс своего дружка так, по крайней мере, называл себя влюбленный Уилл, внушавший Бетси скорее страх, чем какие-то иные чувства.

Очутившись за оградой парка, Марион Уэд осадила лошадь и шагом подъехала к родительскому дому.

Пунцовая краска на ее щеках сменилась бледностью. Даже губы ее побледнели.

Она робко оглядывалась по сторонам, и в глазах ее мелькало какое-то виноватое выражение, как если бы она совершила преступление и боялась, что его откроют. Но кому пришла бы в голову мысль о преступлении при взгляде на это прелестное личико!

Она непринужденно сидела в седле, и ее статная фигура мягко покачивалась на спине иноходца, медленно поднимавшегося в гору по аллее парка.

Сокол сидел у нее на запястье, но перчатка уже не защищала руки, и острые когти, вцепившиеся в нежную кожу, разодрали ее в кровь. Тонкая струйка крови текла по атласной кисти и капала с кончиков пальцев.

Она не чувствовала раны и не замечала крови. Душевные переживания притупили ее чувствительность. Всецело поглощенная своим неосторожным поступком, уже почти раскаиваясь в нем, она не замечала ничего, пока лошадь не остановилась под окнами дома.

Отдав повод конюху, она легко спрыгнула на землю и тихонько направилась к боковому входу, надеясь войти незаметно.

У себя в комнате она могла без стеснения дать волю чувствам, бушевавшим в ее груди.

Но ее надежды не оправдались. Не успела она переступить порог, как чей-то звонкий голос окликнул ее с террасы, в ту же минуту хорошенькая девушка, почти такая же прелестная, как и она сама, выбежала ей навстречу и пошла с нею рядом.

Это была Лора, Лора Лавлейс, ее кузина, о которой она вспоминала в лесу.

— Дай мне моего любимца! — воскликнула Лора, повернувшись к ней и снимая сокола с ее руки. — О Марион! — вскричала она, отшатнувшись при виде крови. — Что это такое? Ты ранена?

— Да, правда! Я и не заметила. Наверно, сокол оцарапал меня когтями. Вот злючка! Надо подрезать ему коготки. Да ты не беспокойся, это пустяки.

— А где же твоя перчатка, Марион? Если бы она была у тебя на руке, он бы тебя так не исцарапал.

— Ах, верно, перчатка! Где же она? Дай-ка я ее поищу.

Марион осмотрела свое платье, встряхнула шляпу — словом, перебрала все, за что могла зацепиться перчатка, и ничего не нашла.

— Должно быть, я обронила ее, — сказала она, прикидываясь удивленной. — А может быть, она зацепилась за что-нибудь в седле? А если нет, значит, я потеряла ее дорогой. Ну, ничего! Куплю себе новую пару, вот и все.

— Милая кузина, — сказала Лора умоляющим тоном, — мне делается так страшно, когда я вижу кровь! Я очень беспокоюсь, когда ты уезжаешь одна так далеко на соколиную охоту! Ты должна брать с собой кого-нибудь, Марион. Или не выезжать за ограду парка. Я уверена, что за оградой тебе грозит опасность!

— «Грозит опасность»! Ха-ха! Может быть, ты и права, милая Лора. Может быть, это-то и манит меня за ограду парка. Когда я отправляюсь на охоту с собаками или с соколом, мне тесно в этой ограде, я чувствую себя, как в клетке. То ли дело охотиться на просторе, глубоко в лесной чаще!

— Но ты только подумай, Марион! Ты ведь слышала все эти рассказы о разбойниках? Это они напали на одну знатную даму и остановили ее карету на Красном Холме. Дядя говорит, что это правда и что они с каждым днем становятся все отчаяннее, потому что у нас плохие порядки. Ах, кузина, послушайся моего совета, не езди больше одна!

— Хороший совет, дочка, хотя ты слышишь его от младшей сестры! И я надеюсь, что ты последуешь ему и не заставишь меня подкрепить его приказанием.

Высокий пожилой джентльмен со строгим благородным лицом, который так неожиданно вмешался в их разговор, был не кто иной, как сэр Мармадьюк Уэд, отец Марион и дядя Лоры.

— Твоя кузина говорит правду, — продолжал он, — и хорошо, что мне об этом напомнили. Дороги сейчас небезопасны. А уж если сказать правду, даже у себя в доме небезопасно, потому что по всей нашей нищей, несчастной стране идет разбой — и при дворе короля, и на королевских дорогах. Поэтому прошу вас, дети, не выходите за пределы парка: за оградой небезопасно даже и с провожатыми.

— Правда, — подтвердила Лора. — Ведь у той леди, которую ограбили, было несколько слуг. Кажется, вы так говорили, дядя?

— Да, ее карету сопровождало шесть человек. Подумайте, какая надежная охрана! И все до одного разбежались. Так и следовало ожидать! Откуда же им быть честными и верными при таких негодных правителях! Скоро у нас в стране исчезнет всякое представление о чести. У скверного хозяина и слуги становятся скверными. Ну ничего, детки! Будем надеяться на лучшие времена. А для того, чтобы воскресить дух доброй старой Англии, я хочу устроить для вас праздник и пригласить всех наших друзей и соседей.

— А что же это будет такое? — спросила Лора, которую перспектива праздника обрадовала, по-видимому, гораздо больше, чем ее молчаливую кузину.

— Это будет сельский праздник.

— Где? Здесь? В нашем парке?

— Ну конечно, у нас в парке.

— А кого же вы пригласите, дорогой дядя?

— Всех окрестных соседей на десять миль вокруг, а то и дальше, если захотят приехать. Я не пожалею пары лишних быков ради такого дня.

— Но какой же день, дядя? Ведь это не Рождество, не Троицын день и даже не Майский праздник!

— А разве ты ничего не можешь припомнить, кроме праздников? Ну, а если это день рождения?

— Ах, правда! Ведь на той неделе день рождения Уолтера! Но, папа, разве он приедет домой?

— Вот именно. Он должен приехать как раз накануне своего дня рождения. Бедный мальчик! Долго он пробыл вдали он нас, но, я надеюсь, все же не так долго, чтобы его успели испортить в этой опасной школе. Так вот, мы устроим ему встречу по старому обычаю, достойную Бэкингемшира. А вам, девочки, придется поработать и принять на себя заботы по приготовлению к приему гостей.

С этими словами сэр Мармадьюк повернулся и пошел к себе, оставив племянницу и дочку обсуждать эту приятную перспективу.

После его ухода кузины стояли молча, каждая погруженная в свои мысли.

«Ах, какой это будет счастливый день! Ведь Уолтер уже будет здесь!» радовалась про себя Лора.

А Марион шептала, замирая:

«Ах, какой это был бы счастливый день, если бы Голтспер был здесь!»

В воздухе еще чувствовалась осень, но это была уже поздняя осень, и буковые леса давно оделись в багряно-желтый наряд. Кукушка уже не куковала в роще, а ласточки собирались стаями на деревенской колокольне; дикие голуби попрятались в долинах; перепела сновали там и сям. Фазаны со своими выводками выходили из чащи, куропатки водили птенцов по сжатому полю, а зяблики, воробьи и коноплянки собирались каждый своей семьей в летучие отряды, готовясь к холодным, ненастным дням, когда они будут так нуждаться друг в дружке, чтобы сохранить бодрость.

Надо отдать должное этому прекрасному краю: он прекрасен и ранней весной, и жарким летом, и еще прелестнее в октябре. Куда бы вы ни поехали, вы нигде не найдете таких чудесных буковых лесов, а цветущие долины, окаймленные мягкими холмами, недаром славятся своей красотой. Здесь нет скалистых гор, редко попадаются озера, но всюду перед вами и вокруг вас простираются отлогие склоны волнистых холмов, романтические долины; взор путешественника беспрестанно пленяют всё новые лесные красоты, и он, восхищенный, останавливается и долго не сводит с них глаз.

Так думал юный всадник, покидая окраины города Эксбриджа и въезжая на своем рослом коне на старый мост, перекинутый через реку Колн.

Солнце уже садилось за Чилтернскими холмами; их лесистые склоны, пронизанные золотым сиянием, сбегали в долину, словно встречая и приветствуя его.

Чудесный пейзаж расстилался перед глазами всадника. Из-за гребня Красного Холма лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь заросли буков, окрашивали их блеклую желтизну в червонное золото. Там и сям дикая вишня выделялась яркой листвой, светло-зеленый дуб, черно-зеленый падуб пятнами выступали на склоне, а на другой стороне, глубоко между холмами, долины Элдерберна и Челфонта постепенно окутывались сумраком в угасающем пурпуре заката.

Справа и слева глубокие излучины Колна прорезали изумрудную зелень лугов, и его широкая гладкая поверхность отражала сапфировое небо; стада упитанных коров бродили в густой траве или стояли неподвижно в воде, словно их поставили туда для завершения картины, изображающей спокойствие и довольство.

Поистине это была картина, достойная кисти Ватто[3] или Кейпа[4] и словно созданная для того, чтобы вселить спокойствие и мир даже в сердце чужеземца. Так, вероятно, думал Уолтер Уэд, который после долгой разлуки с родным краем любовался теперь его лесистыми холмами и долинами и узнавал знакомые места, где протекало его детство.

Его охватило неизъяснимое чувство радости. Поднявшись на высокий настил старого моста, откуда Чилтернские холмы предстали перед ним во всей своей красе, он задержал лошадь посреди дороги, и из груди его невольно вырвался восторженный возглас.

— Милые Чилтернские холмы! — воскликнул он. — Вы — словно друзья, простирающие ко мне объятия! Какими светлыми и чистыми кажетесь вы после дымного Лондона! Как жаль, что я не выехал на час раньше — я мог бы тогда полюбоваться чудесным закатом с вершины Красного Холма! Ну, не беда! К тому времени, как я поднимусь на перевал, выйдет месяц, и это не менее чудесно! Солнечный или лунный свет — все равно, только бы мне проскакать на коне по нашим буковым лесам.

«Право, я не понимаю, — продолжал он рассуждать про себя, — как это можно любить городскую жизнь? Вот у меня ведь, кажется, были все возможности жить в свое удовольствие. Королева была так добра ко мне, просто удивительно добра! Она дважды поцеловала меня. И король тоже был доволен моей службой. Только когда я пришел проститься, он ужасно рассердился на меня. А за что не знаю. Я ничего такого не сделал, чтобы его прогневать… Интересно, зачем меня вызвали домой? Отец ничего не пишет об этом в письме. Но, наверно, скажет, когда я приеду. Все равно я так рад вернуться в милый старый Бэлстрод! Надеюсь, что этот неисправимый браконьер Дик Дэнси не перестрелял всех наших оленей. Я мечтаю поохотиться зимой, устроить хорошую облаву!.. Сколько же это будет? Три года… нет, три года исполнится на Рождество, как я поступил на королевскую службу при дворе. Я не удивлюсь, если кузина Лора стала за это время совсем взрослой девушкой. И сестра Марион тоже? Да, Марион и тогда уже была совсем большая. Лора никогда не будет такой рослой, как она. Нет, у нее совсем другое сложение. Лора из тех, кого королева называет «petite»[5]. Но как бы то ни было, все-таки она уже взрослая женщина. Ей столько же лет, сколько и мне, а уж про себя-то я, кажется, могу сказать, что я мужчина. Ой-ой, как время-то летит!»

И, как будто он вдруг понял, что надо поскорей наверстать время, юный всадник ударил хлыстом коня и помчался во весь опор.

Но хотя Уолтер Уэд и назвал себя мужчиной — правда, не так уж уверенно, это не совсем соответствовало действительности, и его заблуждение следует приписать вполне простительной слабости, свойственной очень молодым людям, которым почему-то не терпится скорее возмужать.

Это был юноша девятнадцати лет, правда достаточно рослый для своего возраста, так что с этой точки зрения он вполне мог сойти за мужчину. Маленькие усики уже пробивались на его верхней губе. Они были светлые, как и волосы, не рыжеватого, а скорее соломенного оттенка — иначе говоря, того истинно саксонского «желтого» цвета, который так часто сочетается с голубыми глазами и пленяет нас в женщинах, ибо сочетание это дает совершеннейшие образцы женской красоты.

Это признавали и греки — высшие ценители прекрасного, хотя сами они темноволосый народ и, следовательно, этим признанием отвергали превосходство собственной расы.

Морской пене кипрская богиня уподоблялась белизной своей кожи, лазурному небу — цветом глаз, золотистому солнцу — золотом своих волос. Темноволосая Венера у древних не пользовалась большим успехом.

Но удивительно, что голубые глаза не пленяются голубыми очами и белокурые косы не жаждут переплестись со светлыми кудрями. Может быть, противоположные натуры инстинктивно стремятся к сближению… может быть, это вложено в них природой, и этим-то объясняется пристрастие темноволосых греков к белокожей Цитере.

Бывают также светловолосые юноши, которые радуют и мужской взор и пленяют женщин. Таким был Уолтер Уэд. У него были вьющиеся волосы, высокий открытый лоб, орлиный нос, подчеркивающий его благородное происхождение, резко выступающий подбородок и тонкие губы с характерным выражением презрения ко всему низкому.

Вряд ли его лицо можно было назвать красивым. Для мужчины оно было, пожалуй, слишком женственным. Но человек, хорошо разбирающийся в физиогномике саксов, глядя на такое лицо и зная, что у обладателя его есть сестра, мог бы с уверенностью сказать, что уж она-то бесспорно отличается несравненной красотой.

Достаточно было взглянуть на этого юного всадника, чтобы сразу сказать, что это отпрыск благородного рода.

Прекрасная лошадь, дорогое седло, великолепная одежда, тонкие черты лица, гордая осанка — все это изобличало богатство и знатность.

И действительно, это был сын владельца Бэлстродского замка, сэра Мармадьюка Уэда, чье родословное дерево уходило своими корнями в глубь времен, предшествующих завоеванию Англии; его саксонские предки, вместе с Бэлстродами, Гемпденами и Пеннами, так доблестно и упорно защищали от норманнских захватчиков свои буковые леса и обширные поля, что великий завоеватель в конце концов рад был примириться с ними и оставил им навсегда их владения. Это был род, который издавна недолюбливал королей. Сэр Мармадьюк Уэд принадлежал к числу тех родовых дворян, которые заставили жестокого тирана, короля Иоанна, подписать «Великую хартию вольностей»[6], и не раз представители этого рода выступали борцами за свободу и сражались в первых рядах.

Может показаться удивительным, что юный Уолтер оказался на придворной службе. Но это легко объяснить. У него была честолюбивая мать, состоявшая в родстве с королевой, дядя занимал высокий пост при дворе, — и это было причиной того, что сын сэра Мармадьюка Уэда оказался пажом при королеве.

Но влияние матери окончилось — ее уже не было в живых. А ее брат, дядя Уолтера, не мог противостоять сэру Мармадьюку Уэду и помешать ему отозвать сына от двора, распущенность коего стала притчей во языцех. Сэр Мармадьюк Уэд был любящим отцом и справедливо опасался развращающего влияния придворной жизни на своего сына.

Вот почему юноша возвращался в свой отчий дом и почему король высказал неудовольствие, расставаясь с ним. Это был дерзкий поступок со стороны вассала, и потребовалось все влияние его высокопоставленного шурина, чтобы отвратить от него месть Карла, самого презренного из тиранов.

Но не об этом думал Уолтер, продолжая свой путь. Мысли его были поглощены много более приятным предметом: он думал о своей кузине Лоре.

Юношеские мечты о любви — разве это не самое сладкое в жизни, хотя, может быть, и самое мимолетное!

Но любовь Уолтера отнюдь не была мимолетной. Она зародилась в шестнадцать лет, а с тех пор прошло уже три года. Она выдержала испытание долгой разлуки, да еще при таких обстоятельствах, которые мало благоприятствуют прочности юношеской привязанности. Среди улыбающихся фрейлин и придворных дам сердце Уолтера мужественно устояло перед чарами не одной прелестницы; не забудем при этом, что двор в то время славился своими красавицами.

Робкий поцелуй, подаренный ему кузиной в уединении лесной чащи, где они бродили, собирая цветы, нежное пожатие маленькой ручки, сладостные слова «дорогой Уолтер», слетевшие с хорошеньких губок Лоры, — все это он вспоминал сейчас так живо, как если бы это было только вчера.

А она? Вспоминает ли она об этом с таким же волнением? Вот мысль, которая не давала покоя Уолтеру с того самого момента, как он покинул Уайтхоллский дворец.

За два года своего отсутствия он иногда получал вести о том, что происходит в Бэлстроде. Хотя письма в те дни писали редко и по большей части только тогда, когда требовалось сообщить что-нибудь важное, Уолтер все же поддерживал переписку с Марион и обменивался с нею посланиями раз в месяц. Лоре он не осмеливался писать, не решался писать даже о ней. Он знал: все, что он пишет сестре, будет сообщено его маленькой возлюбленной, и он боялся, как бы его не сочли слишком назойливым. Каждое слово в письме, касающееся кузины, он тщательно взвешивал и обдумывал, стараясь предугадать, какое впечатление оно произведет, — в этой любовной стратегии юная любовь пускается на хитрости и не уступает более зрелому чувству. Случалось, что юный паж даже прикидывался равнодушным к своей кузине, и между ними не раз грозила возникнуть ссора или, по крайней мере, некоторое охлаждение. Это бывало главным образом в тех случаях, когда его сестра, не подозревая, какие страдания она причиняет брату, расписывала ему красоту Лоры, рассказывала о том, какое смятение она вносит в сердца бэкингемширских кавалеров.

Быть может, если бы Марион относила все сказанное к себе, это больше соответствовало бы действительности, потому что, как ни прелестна и очаровательна была кузина Уолтера, его сестра бесспорно считалась первой красавицей графства.

Уолтер проехал уже примерно с полмили после моста через Колн, и все это время мысли юного пажа были всецело поглощены кузиной. Он вспоминал ту прогулку в лесу, поцелуй на лужайке среди цветов, который был для него свидетельством ее любви. И, вспоминая это, он не позволял себе усомниться в верности Лоры.

Но вот неожиданно его приятные мечты нарушила грубая действительность.

Он поравнялся с постоялым двором, и зрелище, представившееся его глазам, сразу вывело его из этой сладкой мечтательности.

Возле постоялого двора, под открытым небом, расположился отряд конников. По их вооружению и одежде Уолтер узнал кирасиров королевского войска.

Их было человек пятьдесят; по тому, как они суетились, по их взмыленным лошадям, еще не успевшим остыть после долгого перехода, видно было, что они только что пришли на стоянку.

Одни распрягали лошадей, другие задавали им корм, а те, что уже успели покончить с этим делом, расселись под большим старым вязом и шумно угощались едой, добытой на постоялом дворе.

Юному всаднику достаточно было только взглянуть на этих буянов, чтобы сразу понять, что они собой представляли: это был отряд войск, отозванных с севера, которые король только что тайно перебросил на юг.

Эти войска первоначально набирались в Нидерландах, и среди них было немало чужеземцев. В сущности говоря, англичане составляли меньшинство; много было представителей галльского типа и еще больше наймитов-валлонцев, пользовавшихся широкой славой и игравших существенную роль в войнах того времени.

В оглушительном шуме голосов юный всадник различал и французскую, и фламандскую, и родную речь, а проклятия и ругательства, раздававшиеся на всех трех языках, позволили ему безошибочно определить, что это не что иное, как жалкие остатки тех войск, которые «так страшно чертыхались во Фландрии».

Толпа окрестных жителей собралась вокруг постоялого двора; они стояли, разинув рты, и с невыразимым удивлением следили за каждым жестом и ловили каждый возглас необыкновенных, закованных в латы всадников, свалившихся на них как снег на голову.

Для Уолтера зрелище не представляло ничего удивительного. Все это он не раз видел в Лондоне, а за последнее время даже довольно часто. В сущности говоря, он даже предвидел эту встречу — прежде всего потому, что, проезжая через Эксбридж, слышал, что впереди прошел отряд конников, затем потому, что он видел следы, оставленные ими на пыльной дороге.

Он не знал, для чего они направляются в Бэкингемшир, но это уж было не его дело, а дело короля. По всей вероятности, путь их лежит в Оксфорд или в какой-нибудь гарнизон на западе, и они, встретив на пути постоялый двор, решили расположиться на ночлег.

Все это юный всадник успел заметить мимоходом и уже совсем было проехал мимо, не обращая внимания на грубые шутки солдат, сидевших под деревом, когда чей-то голос, раздавшийся из дверей харчевни, резко отличавшийся от других голосов, приказал ему остановиться.

И тотчас же на крыльце харчевни показались два офицера; один из них, сделав несколько шагов, громко повторил приказание.

То ли от удивления и неожиданности, то ли оттого, что Уолтер подумал, не исходит ли это приказание от какого-нибудь старого знакомого при дворе, он придержал лошадь и остановился.

Нетрудно было догадаться, что два эти офицера, так настойчиво требовавшие, чтобы он остановился, представляли собой начальство и командовали отрядом.

Шелковые камзолы, видневшиеся из-под стальной кирасы, нарядные сапоги испанской кожи с золотыми шпорами и с гофрированной обшивкой наверху, белые страусовые перья, развевающиеся над шлемами, роскошные рукоятки мечей в богато украшенных ножнах — все это свидетельствовало об их высоком звании и чине. Это подтверждалось также их повелительным тоном и тем, как они держали себя в присутствии солдат.

Солдаты при виде их тотчас же прекратили свои шутки, и, хотя кружки с пивом не перестали опрокидываться в глотку, это проделывалось теперь в сдержанном и почтительном молчании.

Оба офицера были в шлемах, но забрала были подняты, и Уолтер мог ясно разглядеть их лица.

Он обнаружил, что ни тот, ни другой не знакомы ему, хотя одного из них он как будто видел мельком несколько дней назад на приеме у королевы.

Это был старший из двух и, очевидно, выше чином — явно командир отряда. Ему было лет тридцать на вид; его смуглое лицо можно было бы назвать красивым, если бы не следы распутства и дурных страстей, которые не щадят даже и самые благородные черты. Его лицо когда-то, несомненно, отличалось благородством, и до сих пор в нем сохранились черты, которыми, пожалуй, мог бы гордиться всякий, если бы только не циничное и угрюмое выражение его глаз, столь несовместимое с истинным благородством. А впрочем, это было одно из тех подвижных лиц, которые беспрестанно меняются: стоит ему улыбнуться оно покоряет сердца, а стоит нахмуриться — оно отталкивает и страшит.

Младший, судя по наплечным нашивкам — корнет, был совершенно другого типа. Несмотря на его молодость, в его лице было что-то чрезвычайно отталкивающее. Не надо было даже вглядываться в него: оно вызывало отвращение с первого взгляда. В этой красной круглой физиономии со спускающимися на лоб жидкими прядями прямых желтых волос сразу же поражало какое-то удивительное сочетание глупости, пошлости и жестокости.

Уолтер Уэд никогда раньше не видел этой физиономии, и она не внушала ему желания познакомиться ближе с ее обладателем. Будь на то его воля, юный паж предпочел бы никогда не встречаться с ним.

— Что вам угодно? — спросил он, гордо приподнимаясь на стременах и обращаясь к офицеру, окликнувшему его. — Вы потребовали, чтобы я остановился. Что вам угодно?

— Надеюсь, вы не сердитесь, молодой кавалер? — возразил капитан кирасиров. — Я не хотел вас обидеть, поверьте. Судя по тому, как взмылена ваша лошадь… А ведь неплохой конь! Славная лошадка! Правда, Стаббс?

— Если она здорова, — коротко ответил корнет.

— Ну, разумеется, здорова! Ах вы, неисправимый лошадник!.. Так вот, юноша, я говорил, что, судя по тому, как взмылена ваша лошадь, вы едете издалека и едете быстро. И вы и ваша лошадь нуждаетесь в подкреплении. Мы окликнули вас только затем, чтобы предложить вам приют в этой харчевне.

— Благодарю за любезность, — ответил Уолтер таким тоном, что сразу можно было понять, как он относится к этому предложению, — но я никак не могу воспользоваться ею. Я сам не нуждаюсь в подкреплении. Что касается моей лошади, то через пять миль она будет в стойле и о ней не преминут позаботиться.

— А, так вы уже недалеко от цели вашего путешествия?

— Еще пять миль езды — и я достигну ее.

— Наверно, вы изволите ехать в гости к каким-нибудь деревенским знакомым, где вы сможете наслаждаться ароматом буковых лесов, завтракать каждое утро свежими яйцами и кушать за обедом свинину с соусом из молодой репки, не так ли?

Раздражение благовоспитанного юноши постепенно усиливалось, и, быть может, он дал бы ему выход и ответил какой-нибудь резкостью, но у Уолтера Уэда был счастливый характер, и он умел оценить шутку даже на свой счет. Видя, что его новые знакомые не имеют никаких дурных намерений, а просто рады случаю развлечься и поболтать, он подавил свою досаду и отвечал таким же шутливым и насмешливым тоном.

Перекинувшись двумя-тремя остротами и доказав, что он вряд ли позволит себя превзойти, юный паж уже хотел было продолжать свой путь, когда капитан кирасиров снова радушно предложил ему распить с ними чарку браги, которую хозяин только что вынес из дома.

Предложение это было сделано в такой изысканно-учтивой форме, что Уолтер, не желая показаться невежей, принял его.

Он уже поднес к губам кружку, когда угощавшие его офицеры потребовали, чтобы он провозгласил тост.

— Какой же тост? — спросил юный паж.

— Какой угодно! Пусть это будет тост за то, что более всего занимает ваши мысли. Наверно, это ваша возлюбленная?

— Конечно, его возлюбленная! — поддержал корнет.

— В таком случае, за мою возлюбленную! — сказал Уолтер, осушая бокал и возвращая его капитану.

— Хорошенькая пастушка с Чилтернских холмов, нежная лесная нимфа, не так ли? Пью за ее здоровье! А теперь, — продолжал капитан, не отнимая кружку от губ, — уж раз я выпил за здоровье вашей милой, вы не откажете мне выпить за здоровье моего господина — короля? Надеюсь, вы не возражаете против этого тоста?

— Ни в коем случае! — отвечал Уолтер. — Я рад выпить за здоровье короля, хотя мы и расстались с ним не как добрые друзья.

— Ха-ха-ха! Друзья с королем! Значит, его величество имеет честь быть знакомым с вами, не правда ли?

— Я состоял у него на службе около трех лет.

— При дворе?

— Я был пажом королевы.

— Вот как! Может быть, вы будете настолько любезны и окажете мне честь сообщить ваше имя? Конечно, если вы ничего не имеете против.

— Ровно ничего. Мое имя Уэд — Уолтер Уэд.

— Сын сэра Мармадьюка из Бэлстрод Парка?

— Да.

— Aгa!.. — многозначительно протянул капитан, задумчиво глядя на юного пажа.

— Так я и думал, — пробормотал корнет, обмениваясь быстрым взглядом со своим начальником.

— Так, значит, вы сын сэра Мармадьюка! — продолжал капитан. — В таком случае, мастер Уэд, мы с вами видимся не последний раз, и, быть может, вы когда-нибудь еще соблаговолите представить меня вашей прелестной пастушке. Ха-ха-ха! А теперь тост каждого верного англичанина — за короля!

Уолтер поддержал тост, хотя и не очень охотно, потому что и тон капитана и его слова произвели на него неприятное впечатление. Но такой тост в те времена было небезопасно отклонить; и молодой паж, отчасти из этих соображений, а отчасти оттого, что у него, в сущности, не было никаких причин для отказа, снова поднес к губам бокал, воскликнув: «За короля!»

Корнет, осушая свой кубок, подхватил возглас, а солдаты под деревом, чокнувшись своими кружками и присоединяясь к тосту, дружно закричали: «За короля! За короля!»

После этого всеобщего изъявления верноподданнических чувств сразу наступила глубокая тишина, как обычно бывает после провозглашения тоста.

Внезапно эту тишину прервал громкий голос, который до сих пор не участвовал в общем хоре; и голос этот отчетливо и ясно произнес: «За народ!»

Этот тост настолько не соответствовал тому, который был только что подхвачен солдатами, что вызвал всеобщее смятение. Кирасиры, сидевшие под деревом, сразу повскакали с мест, оба офицера мгновенно обернулись в ту сторону, откуда раздался голос, их глаза засверкали гневом из-под поднятых забрал.

Незнакомец, так дерзко заявивший о себе, и не думал скрываться. Это был всадник с благородной осанкой, который только что подъехал к харчевне и остановился, не сворачивая, среди дороги, куда хозяин, словно по заведенному обычаю, даже не дожидаясь требования, вынес ему кубок с вином. И вот этот самый всадник провозгласил во всеуслышание: «За народ!»

Солдаты, только что подхватившие тост за короля, так ревностно выражали свои чувства, что даже не заметили, как он подъехал, и, наверно, не обратили бы на него внимания, если бы не этот знаменательный возглас, который произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Все глаза тотчас же обратились к нему.

А незнакомец тем временем спокойно поднес к губам кубок с вином. Словно не замечая произведенного впечатления, он медленно осушил кубок и с тем же невозмутимым спокойствием отдал его в руки хозяину.

Эта неслыханная дерзость так ошеломила солдат, что они как вскочили на ноги, так и застыли на месте, точно остолбенели. Даже их офицеры, бросившиеся было вперед, тоже остановились, словно пораженные громом, вне себя от ярости и изумления. Только в толпе, собравшейся вокруг постоялого двора и состоявшей из конюхов, сидельцев, трактирных слуг и праздных зевак из окрестных жителей, раздавались громкие возгласы. Толпа эта постепенно все увеличивалась и теперь уже не уступала отряду.

Несмотря на присутствие вооруженных представителей королевской власти, народ в толпе, несомненно, разделял чувства, выраженные незнакомым всадником; там чокались, шумно выражая свое одобрение, пили друг за друга и за себя, восклицая: «За народ!»

Многие из них только что с таким же воодушевлением пили «За короля», но этой внезапной переменой чувств они напоминали наших современных политиков, удостоенных высокого звания «государственных мужей».

Однако в этой разношерстной толпе были люди, которые не присоединились к тосту за короля, но горячо подхватили второй тост с полным сознанием того, что он несовместим с первым.

Едва затихли возгласы, подхватившие этот священный клич, наступила зловещая тишина, и двое из присутствующих очутились в центре всеобщего внимания — капитан кирасиров и всадник посреди дороги: тот, кто поднял кубок «За короля», и тот, кто поднял его «За народ».

Все ждали, что скажет капитан. Ведь это ему бросили вызов — если он сочтет это вызовом.

Будь это какой-нибудь деревенский парень или кто-нибудь из толпы, будь это даже зажиточный фермер из пуритан, — капитан кирасиров не стал бы медлить: он сразу нашел бы, что ответить… может быть, для вящей убедительности, сопроводил бы свой ответ ударом шпаги. Но всадник в расшитом камзоле, в сапогах из испанской кожи, поблескивающих золотыми шпорами, с длинной шпагой у пояса, — этот всадник на великолепном коне был не такой человек, с которым можно так сразу разделаться; ему надо было ответить подумав.

— Что это значит? — воскликнул, выступая вперед, капитан кирасиров. — Что вы, с ума сошли? Или, может быть, выпили лишнего? То-то от вас так разит! А ну-ка, земляк, долой шляпу! Я заставлю вас говорить по-другому! Вы у меня с места не двинетесь, пока не прочистите свою изменническую глотку и не выпьете, как подобает всякому честному англичанину, в честь короля!

— «Земляк»! — воскликнул всадник, окидывая презрительным взглядом кирасира, осмелившегося обратиться к нему с таким оскорбительным требованием. — Земляк, — повторил он спокойным насмешливым тоном, — не имеет привычки пить с первым встречным. Ему не по вкусу тост, так же как и ваши манеры! Если бы ему пришла фантазия выпить за английского короля, так уж, во всяком случае, не в этой компании — с людьми, которые запятнали славу Англии у Ньюбернского брода[7]!

С этими словами, сопровождавшимися презрительным смехом, незнакомец подобрал поводья и, вонзив шпоры в бока своего великолепного коня, вихрем помчался по дороге.

Услышав этот смех, капитан кирасиров бросился вперед, не помня себя от ярости; гневно сверкая глазами, почернев от злобы, он выхватил шпагу, пытаясь настичь обидчика.

— Гнусный изменник! — вскричал он, потрясая шпагой. — Я заставлю тебя выпить за здоровье короля твою собственную кровь! Эй! Остановите его! крикнул он, тщетно пытаясь достать его шпагой. — Где мои пистолеты?.. А ну, живо! — скомандовал он солдатам. — Стреляйте в него! Где ваши карабины, мерзавцы? На коней! В погоню!

— Послушайтесь моего совета, — вмешался хозяин харчевни, здоровенный детина, видимо не робкого десятка, — оставайтесь-ка вы лучше здесь! А поедете — вернетесь ни с чем! Все равно что за диким гусем гнаться. Уж поверьте мне, он вперед на две мили ускачет, пока вы оседлаете своих коней!

— Негодяй! — вскричал капитан кирасиров, оборачиваясь к нему. — Да смеешь ли ты…

— Я только даю вам добрый совет, господин полковник, а уж послушаете вы или нет — это как вам будет угодно. А догнать — все равно не догоните. Ночью где же догнать, хоть и месяц на небе и видать все…

Удивительная невозмутимость, с которой этот деревенский Бонифаций приводил свои доводы, не только не рассердила кирасира, а, наоборот, подействовала на него успокаивающе.

— А ты что? Знаешь его? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Д-да, знаю малость. Бывает он здесь проездом. Как же не промочить глотку, когда едешь мимо! А вот коня я, может, знаю лучше. Такого коня всякому лестно узнать. Не раз видел, как он единым духом берет вот эти ворота. А в них будет не меньше шести футов! Да мы все это видели. А что, неправда?

— Видели, видели, мастер Джервис! — подтвердили несколько человек, стоявших тут же.

— Вот то-то оно и есть, господин полковник! — продолжал хозяин, снова обращаясь к капитану кирасиров. — Так вот, если ваши ребята отправятся за ним в погоню, пусть знают, что им придется скакать без путей, без дороги, а не то чтобы…

— Кто он такой? Имя? — нетерпеливо прервал его кирасир. — Ты знаешь, где он живет?

— Нет, не знаю ни кто такой, ни где живет, — отвечал хозяин. — Знаю только, как и все, что называют его здесь Черным Всадником, а живет он где-то среди холмов, по пути к Джеррет Хис, за большим бэлстродским парком.

— Так, значит, он живет неподалеку от Бэлстрода?

— Кажется, где-то там.

— А я знаю, где он живет, — сказал парень, стоявший рядом. — В заброшенном кирпичном доме. Глухое место, называется Каменная Балка. А стоит этот дом в лесу между Биконсфилдом и двумя Челфонтами. Могу вас туда проводить, господин офицер, если вашей милости угодно.

— Джем Биггс! — тихо сказал хозяин харчевни, пододвинувшись к парню и нагибаясь к самому его уху. — Ты что это, подлая твоя душа, мешаешься не в свое дело? Если только посмеешь показать туда дорогу, не вздумай больше соваться в мою харчевню! Чтоб я больше не видал твоей поганой рожи!

— Довольно разговоров! — нетерпеливо крикнул капитан. — Я думаю, мы легко разыщем этого молодца… Слезай с коней, ребята! — сказал он, обращаясь к солдатам, которые уже успели вскочить в седло. — Ведите лошадей в стойло. Мы можем спокойно переночевать здесь, — шепнул он корнету. — Нет смысла гоняться за ним, пока не рассветет. Старый болтун прав: мы зря прогоняем лошадей. Да, кроме того, у меня еще есть дельце в Эксбридже. Но, клянусь Небом, я разыщу этого мерзавца, хотя бы мне пришлось обшарить для этого все графство!.. Эй, хозяин, вина! Тащи-ка сюда браги и пива для этих бездельников, а то у них пересохли глотки. Выпьем за нашего короля еще трижды три раза! Ба! Где же наш придворный? Тоже исчез?

— Он только что отъехал, капитан, — сказал один из солдат, еще гарцевавший в седле. — Может, прикажете догнать и привести его назад?

— Нет, — ответил кирасир, подумав с минуту. — Пускай мальчишка едет своей дорогой. Его-то я знаю где найти и завтра буду иметь честь обедать с ним за одним столом… Вина! Эй вы, верные королевские плуты, полней наливайте ваши кружки и пейте за здоровье короля!

— За короля! За короля! Ура!

Юный паж, давно уже горевший желанием отделаться от неприятной компании, в которую его так бесцеремонно втянули против его воли, воспользовался поднявшейся суматохой и спокойно поехал дальше. Скрывшись за поворотом, откуда дорогу уже было не видно из харчевни, он пришпорил коня и пустился вскачь.

Хотя его никто не обижал, он все же опасался, как бы его не догнали и не потребовали, чтобы он вернулся, так как эти грубияны, от которых он только что отделался, были вполне способны на такое насилие. Он знал, что безобразия, которые учинялись именем короля, — обычное явление. Приспешники королевской власти привыкли безнаказанно оскорблять народ. Особенно нагло вели себя солдаты, а среди них больше всего отличались те голодные отряды, которые, не получив жалованья, возвращались после Северной кампании и без дела оседали в стране. Бесчестье, которым они покрыли себя, позорно бежав от шотландцев в битве у Ньюбернского брода, лишило их всякого сочувствия соотечественников; они отвечали на это наглыми выходками и каким-то безудержным удальством.

Случай, в котором Уолтер Уэд только что оказался невольным участником, вызвал в его душе какое-то необычайное смятение. Придержав бешено скакавшего коня, он поехал шагом, погруженный в размышления, которые весьма отличались от всего того, что до сих пор занимало его мысли.

Он был еще слишком молод и плохо разбирался в политических распрях. Он знал, что между королем и народом существует раздор, но, так как жизнь его протекала исключительно в придворном кругу, ему даже не могло прийти в голову, что правда не на стороне короля.

Он знал, что король, после одиннадцатилетнего междуцарствия, созвал парламент, чтобы уладить разногласия между собой и своими подданными. Он знал это, так как сам присутствовал при его открытии. Он знал кроме того, что этот парламент, заседавший всего несколько дней, был тут же распущен; он также присутствовал при его роспуске.

Какое отношение мог иметь юный паж ко всем этим событиям, сколь бы ни были они значительны для патриота или политика?

Но воздадим должное Уолтеру Уэду: несмотря на свой юный возраст, он относился далеко не безучастно к тому, что происходило вокруг. Он унаследовал от своих предков любовь к свободе, которой они так отличились при Руннимеде[8]. И любовь эта жила в его душе, хотя обстоятельства и среда, окружавшая его до сих пор, не позволяли ей проявиться. Он не раз был свидетелем позорных казней и пыток, когда, по приговору «Звездной палаты»[9] и королевского суда, людей привязывали к позорному столбу и отрубали им уши, руки, выкалывали глаза; и хотя многие из окружающих его равнодушно взирали на это страшное зрелище или даже находили в нем удовольствие, Уолтер долго потом ходил, потрясенный до глубины души. Хотя он был очень молод, он нередко задумывался над всеми этими жестокостями. Но он волей-неволей вращался в таком кругу, где улыбка тирана считалась высокой милостью, и, кроме того, он был еще слишком юн и легкомыслен, чтобы задумываться над такими серьезными вещами и углубляться в размышления о свободе.

В придворных кругах, разумеется, считалось, что враги короля несут заслуженную кару. Он слышал это со всех сторон, слышал из прелестных уст самой королевы.

Мог ли он сомневаться в этом?

Встреча с кирасирами произвела на него тяжелое впечатление и настолько поколебала усвоенные им при дворе политические взгляды, что едва ли не произвела в них переворот.

«Какой позор, — с возмущением говорил он себе, — что этим наглецам офицерам дозволено делать все, что им вздумается! Удивляюсь, как только король терпит это. Может быть, этот «злой Пим»[10], как называет его королева, был прав, когда, выступая в парламенте, сказал, что его величество поощряет такую распущенность? А если это в самом деле так, я должен был бы присоединиться к тому смельчаку, который пил за народ. Кстати, кто бы это такой мог быть? Он ускакал по этой же дороге… Может быть, он живет где-то в наших краях? Какая великолепная посадка! И конь, достойный своего всадника! Мне прежде никогда не случалось встречаться с ним. Если он живет неподалеку от Бэлстрода, наверно, он поселился там уже после того, как я уехал. А может быть, он здесь только проездом? Но ведь лошадь его выглядела совсем свежей, как будто ее только что вывели из конюшни. Если это просто приезжий, так не дальше, чем из Эксбриджа… Мне показалось, что они собирались пуститься за ним в погоню, размышлял он, оглядываясь через плечо. — Верно, раздумали, иначе я слышал бы их за собой. Если они станут его догонять, я отъеду вот туда, за деревья, и пропущу их. Не желаю я больше разговаривать с такими господами, как этот капитан Скэрти, — так, кажется, корнет называл его? — да и с самим этим корнетом Стаббсом! Вот, в самом деле, имечко — Стаббс! Право, оно ему очень подходит».

Тут юный паж подтянул поводья и остановился, прислушиваясь.

До него смутно доносились какие-то выкрики с постоялого двора. Это солдаты кричали «Гип-гип, ура!», осушая тост «За короля». Кроме этого, ничего не было слышно; по крайней мере, ничего такого, что говорило бы о погоне.

«Отлично! Значит, они не погнались за ним. Предусмотрительно с их стороны. Разумеется, если он едет тем же аллюром, что взял с самого начала, он уже сейчас на много миль впереди. Значит, и у меня нет никаких шансов нагнать его! — подумал паж, снова пуская рысью своего коня. — А мне так хотелось бы этого, честное слово! Мне припоминается сейчас, будто я слышал, что на этой дороге случаются нападения разбойников. Да-да! Сестра не очень давно писала мне об этом. Они напали на какую-то знатную даму, которая ехала в карете, и ограбили ее; кажется, самой даме они не причинили никакого вреда, просто отобрали у нее все ее драгоценности, даже вынули серьги из ушей! И только один из них — сам атаман, наверно, — приблизился к карете. Остальные стояли кругом молча, не проронив ни слова. Странные у них заведены правила… Ну, если я, на свою беду, встречусь с разбойниками, будем надеяться, что мне так же повезет. Если они будут вести себя так благовоспитанно, я охотно отдам им все, что у меня есть, — не так-то много! — только бы они отпустили меня, как ту леди, не причинив никакого вреда. Глупо я поступил, что выехал из Лондона так поздно! А это неприятное происшествие на постоялом дворе еще задержало меня. Ведь уже совсем ночь… Правда, месяц светит вовсю, но какой от этого прок? Кругом ни души, глушь! Только разбойникам на руку — им будет легче меня обобрать».

Хотя юный путник и уверял себя, что бояться разбойников нечего, ему все же было несколько не по себе. В то время дороги Англии кишели разбойниками и грабителями. Что ни день, доходили слухи о нападениях и грабежах, нередко даже на окраинах Лондона, а уж на больших дорогах или проселках требование отдать кошелек считалось чуть ли не столь же обычным, как просьба о милостыне в наши дни.

Обычно эти «рыцари большой дороги» не проявляли кровожадных наклонностей. Некоторые из них, напротив, отличались необыкновенной учтивостью. Сказать правду, многие из них были доведены до нищеты деспотическими преследованиями монарха и считали себя вынужденными прибегнуть к этому незаконному способу для пополнения своих ресурсов. Не все они были закоренелыми преступниками. Но были среди них и такие, у которых слова «стой, руки вверх!» означали «кошелек или жизнь!»

Уолтер Уэд не без опасения вглядывался в дорогу, которая вела к вершине Красного Холма. Он сейчас находился у его подножия. На этом самом холме, как писала сестра, и напали на даму в карете и отняли у нее все драгоценности.

Дорога, поднимавшаяся по склону, была не очень широкой и отнюдь не напоминала нынешнее шоссе. Это была обыкновенная проселочная дорога, по которой можно проехать на колесах, а по обеим сторонам ее тянулись буковые леса, и она, прорезая их, бежала вверх; деревья по бокам сходились так близко, что в некоторых местах образовали над ней сплошные своды.

Юный путник снова придержал лошадь и прислушался. Крики с постоялого двора больше уже не доносились до него, не слышно было никаких отголосков. Он предпочел бы их услышать! Он чуть ли не жалел, что там отказались от погони. Как ни мало удовольствия доставляло ему общество капитана Скэрти и корнета Стаббса, все же это было лучше шайки разбойников.

Он нагнулся в седле, стараясь уловить, не слышно ли что-нибудь впереди, на дороге, но не услышал ничего — по крайней мере, ничего такого, что могло бы внушить опасения. До него доносилось только монотонное пение козодоя да громкое квохтанье куропатки, сзывающей птенцов на жниво. Вдалеке также слышался лай сторожевой собаки да позвякивание колокольчиков в овчарне; но эти звуки спокойной сельской жизни, сладостные для его слуха, так долго лишенного их, нимало не исключали того, что где-нибудь здесь, поблизости, укрывшись за деревьями, могли притаиться разбойники: ведь их не пугали эти звуки.

Уолтер Уэд был далеко не робкого характера, но можно ли обвинять в трусости девятнадцатилетнего юношу только потому, что он желает избежать встречи с разбойниками!

И это было отнюдь не проявлением трусости с его стороны, когда, двинувшись вперед по дороге и тревожно оглядываясь по сторонам, он внезапно остановился, увидев невдалеке фигуру всадника, смутно вырисовывающуюся в тени деревьев, и заколебался, ехать ему дальше или нет.

Всадник был шагах в двадцати от него и не двигался ни в ту, ни в другую сторону; он словно застыл в седле посреди дороги.

«Разбойник! — подумал Уолтер, не зная, что делать: ехать вперед или повернуть обратно. — Да нет, вряд ли это так… С чего бы разбойнику торчать так на самом виду? Он скорее прятался бы за деревьями… по крайней мере, пока…»

Так он гадал и вдруг услышал, как его окликнули, и сразу узнал голос: это был тот самый голос, который так смело провозгласил: «За народ!»

Юный путник, успокоившись, двинулся вперед. Человек с такой благородной внешностью, как этот всадник на вороном коне, и с такими благородными чувствами, которые он так смело выражал, вряд ли мог быть дурным человеком и тем более — разбойником. Уолтер в этом не сомневался.

— Если я не ошибаюсь, — сказал незнакомец после того, как они обменялись приветствиями, — вы тот самый молодой джентльмен, которого я только что видел в не очень приятной компании?

— Вы не ошиблись, это я.

— Тогда едем вместе. Если только вы один и гонитесь за мной, я думаю, что не подвергаюсь большой опасности, позволив вам догнать себя. Поедем вместе, юноша! Пожалуй, для нас обоих будет безопаснее, если мы поедем вдвоем.

После такого искреннего приглашения юный паж, не колеблясь, пришпорил коня и поехал рядом с всадником. Они вместе стали подниматься на холм.

На полпути от вершины дорога сворачивала на юго-запад и некоторое время шла по открытому месту, ярко залитому лунным светом. И только тут впервые оба всадника могли разглядеть друг друга.

Незнакомец, все еще сохранявший инкогнито, быстро окинул взглядом своего спутника и, по-видимому, удовлетворенный этим беглым наблюдением, отвел глаза в сторону.

Быть может, он уже успел разглядеть юного пажа раньше, на постоялом дворе.

Что же касается Уолтера, он видел Черного Всадника только мельком, поэтому он теперь поглядывал на него с любопытством. Но так как он не хотел показаться невежливым, то старался делать это незаметно.

Сказать правду, юного пажа поразила необычайная внешность незнакомца. Он видел рядом с собой не юношу своего возраста, но зрелого мужчину, лет тридцати или более, в полном расцвете мужественной силы. Он видел статную фигуру безупречного сложения, со стальными мускулами, подчеркивающими упругую мощь тела, красиво посаженные плечи, широкую грудь, крепкую круглую шею, упрямо выдающийся подбородок, свидетельствующий о твердости и решительности. Он разглядел темно-каштановые волосы, обрамляющие смуглое лицо, которое, вероятно, было несколько белее в юности; теперь же оно казалось бронзовым от покрывавшего его загара. Он разглядел темно-карие глаза, сверкавшие в лунном свете мягким и теплым блеском, — глаза горлинки. Но Уолтер знал, что эти глаза могут вспыхивать подобно орлиному взору; он вспомнил, каким огнем они сверкали, когда он их увидел впервые.

Короче говоря, юный паж видел рядом с собой человека, напоминавшего ему одного романтического героя средневековья из книжки, которую он недавно прочел, героя, глубоко поразившего его пылкое воображение.

Одежда всадника вполне гармонировала с его прекрасной фигурой и красивым лицом. Он был одет просто, но все на нем было из добротного, дорогого материала. Плащ, камзол и шаровары из темно-коричневого бархата, сапоги — из тончайшей испанской кожи; шляпа с широкими полями, красиво отогнутыми спереди, с пряжкой в драгоценной оправе, придерживающей черное страусовое перо, спускавшееся сзади до самого плеча. Алый пояс из китайского крепа, завязанный вокруг талии, вышитая перевязь через плечо, на которой висела шпага в великолепно отделанных ножнах; палевые перчатки с раструбами, батистовые манжеты, выпущенные из рукавов камзола; белый отложной воротник, спускающийся на плечи.

Лошадь была под стать всаднику — крупный, мощный конь; такого коня выбрал бы себе некогда паладин, отправляясь в крестовый поход. Конь был сплошной черной масти, только около носа и лба атласистая кожа отливала медно-красноватым оттенком цвета янтаря. Если бы хвост коня был опущен, он коснулся бы земли, но, вытянутый по диагонали, он плавно покачивался из стороны в сторону на каждом шагу. А когда всадник пускал коня вскачь, тот летел, распустив хвост веером вровень со спиной.

Пятнистая шкура южноамериканского ягуара на алой подкладке украшала седло, через луку которого были перекинуты две кобуры, покрытые пушистой блестящей шкурой североамериканского бобра.

У этого прекрасного скакуна было имя, — Уолтер слышал, как всадник обращался к нему. Когда юный паж подъехал, окликнутый всадником, конь стоял, опустив голову, и нетерпеливо рыл землю копытом. Быстрая скачка разгорячила его, и всадник успокаивал коня, ласково поглаживая его по атласному загривку затянутой в перчатку рукой, и, обращаясь к нему, как к другу, называл его по имени — Хьюберт.

Черный Всадник первым нарушил это молчание:

— Вы Уолтер Уэд — сын сэра Мармадьюка Уэда из Бэлстрод Парка?

— Да, — ответил юный паж, не скрывая своего удивления. — Откуда вы знаете мое имя, сэр?

— Я слышал его из ваших собственных уст.

— Из моих уст! Но когда же, разрешите спросить? — воскликнул Уолтер, всматриваясь с любопытством в лицо незнакомца. — Я не помню, чтобы я когда-нибудь имел честь встречаться с вами раньше.

— Всего каких-нибудь полчаса назад. Вы забыли, юный сэр, что вы назвали свое имя в моем присутствии.

— Ax, да, правда! Значит, вы подъехали как раз, когда…

— Я подъехал как раз в тот момент, когда вы назвали себя. Сыну сэра Мармадмока Уэда незачем скрывать свое имя. Он может только гордиться им.

— Благодарю вас от имени моего отца. Вы знаете его, сэр?

— Я видел его и знаю, какой он пользуется славой, — задумчиво ответил незнакомец. — А вы служите при дворе? — спросил он после некоторого молчания.

— Больше не служу. Покончил со своей службой сегодня утром.

— Подали в отставку?

— Мой отец пожелал, чтобы я вернулся домой.

— Вот как! А по какой же причине? Простите, что я позволяю себе задать вам этот вопрос.

— Я охотно сообщил бы вам причину, — простодушно отвечал молодой паж, да, признаться, я и сам ее не знаю. Знаю только, что отец написал королю и просил его разрешить мне вернуться домой; король дал разрешение, но у меня есть основания думать, что это вызвало неудовольствие его величества, потому что при прощании король был очень разгневан на меня или, может быть, не столько на меня, сколько на моего отца.

Незнакомец, выслушав рассказ бывшего придворного, не только не выразил сочувствия или сожаления своему спутнику, а, наоборот, обнаружил явные признаки удовлетворения.

— Пока все хорошо! — пробормотал он про себя. — Он безусловно на нашей стороне. В этом его спасение.

Уолтеру, хотя он и услышал эти слова, смысл их остался непонятен.

— По-видимому, у вашего батюшки были важные причины поступить так, продолжал незнакомец. — И можно не сомневаться, мастер Уолтер, что он сделал это для вашего блага, хотя вам, может быть, и не очень приятно променять веселую жизнь в королевском дворце на тихую деревенскую жизнь.

— Напротив! — воскликнул юноша. — Я только и мечтал об этом! Я люблю охоту с соколом и с собакой, а не такие торжественные выезды, как на королевской охоте, когда женщины своим визгом распугивают дичь, — нет, я люблю спокойно бродить среди холмов один или с кем-нибудь из друзей. Это действительно удовольствие!

— Вот как! — улыбнулся незнакомец. — Какая непростительная ересь для придворного! Не странно ли из уст пажа услышать такой пренебрежительный отзыв о женщинах, а тем более о придворных дамах? Ведь фрейлины все такие красотки, не правда ли? Я слышал, что наша француженка-королева нарочно окружает себя красавицами. Говорят, у нее их целая свита.

— Раскрашенные куклы! — презрительно заметил бывший придворный. Наряженные по французской моде. Мне больше по душе наши англичанки, которые выросли в деревне, у которых румянец во всю щеку и хоть немножко стыдливости в душе. Потому что, клянусь честью, сэр, у этих придворных дам нет ни того, ни другого, все сплошная подделка!

— Браво, браво! — воскликнул незнакомец. — Пожалуй, вы могли бы прослыть критиком при дворе, а не придворным. Что ж, я рад услышать мои собственные мысли в таком красноречивом выражении. И мне больше по душе наши английские девушки, которые растут на чистом деревенском воздухе.

— Ах, вот это хорошо! — пылко воскликнул юный Уолтер.

— Ну что же, здесь, среди этих Чилтернских холмов, вы встретите немало таких девушек. И среди них даже наверно найдутся и ваши знакомые, мастер Уэд. И может быть, даже сейчас перед вашим взором стоит чей-то милый образ? Признайтесь! Ха-ха-ха!

Уолтер густо покраснел и, запинаясь, пробормотал что-то невнятное.

— Простите меня! — спохватившись, воскликнул всадник, перестав смеяться. — Я вовсе не хотел ничего у вас выпытывать, я не имею на это права. Боюсь, что вы считаете меня слишком бесцеремонным.

— О нет, что вы! — отвечал Уолтер, чувствовавший себя так непринужденно, что ему даже не могло прийти в голову обидеться на своего собеседника.

— Но, может быть, вы сочтете простительным такое любопытство приезжего, продолжал Черный Всадник. — Я поселился в этих краях совсем недавно, и вполне естественно, что мне хочется побольше знать о своих соседях. Если вы обещаете не обижаться, я позволю себе смелость задать вам один вопрос.

— Я не обижусь ни на один вопрос, с которым благородный человек может обратиться к другому. Ведь вы дворянин, сэр?

— Я был воспитан, как дворянин, и хотя я лишился — или, вернее, меня лишили — состояния, приличествующего этому званию, я надеюсь, что не утратил на него права. Вопрос, который я собираюсь вам задать, покажется вам очень обыденным после такого сложного вступления. Я только хотел узнать: вы единственный сын, у вашего отца нет больше детей?

— Нет, как же, есть! — с готовностью отвечал юноша. — У меня есть сестра — сестра Марион.

— Взрослая, как и вы?

— Теперь уж наверное — да. Она была еще не совсем взрослой, когда я виделся с ней последний раз. Это было больше двух лет назад, на Рождество. Она старше и я даже не удивлюсь, если она теперь окажется выше меня. Я слышал, что она очень выросла, чуть не на голову выше Лоры.

— Лоры? А кто эта Лора?

— Лора Лавлейс — это моя кузина, сэр.

«Так, значит, его сестра — это Марион. Я так и думал. Марион Уэд. Какое чудесное имя! Как гордо оно звучит и как оно подходит ко всему ее смелому облику! Марион! Вот я теперь знаю имя той, кого я уже столько дней боготворю, кто столько дней…»

— Моя кузина, — простодушно продолжал юный паж, перебивая пылкие размышления своего спутника, — также выросла в нашей семье. Она уже давно живет с нами в Бэлстрод Парке и, я думаю, останется с нами до тех пор, пока…

Тут наследник Бэлстрода запнулся, словно не совсем уверенный, до каких пор продлится пребывание его кузины в Бэлстрод Парке и окончится ли оно…

— Так до каких же пор? — спросил всадник с многозначительной улыбкой. Пока что?..

— Право, не знаю, сэр, — пробормотал Уолтер смущенно. — Я не могу сказать, сколько времени наша кузина захочет жить с нами. Но когда она достигнет совершеннолетия, ее может вызвать опекун. Папа не ее опекун.

— Ах, мастер Уолтер Уэд, бьюсь об заклад, что еще до совершеннолетия мисс Лора Лавлейс сама выберет себе опекуна — и такого, который не будет возражать против ее пребывания в Бэлстроде до конца ее жизни! Xa-xa-xa!

И тут, вместо того, чтобы возмутиться, кузен Лоры Лавлейс тоже засмеялся, очень довольный. В этом намеке незнакомца было что-то очень приятное и обнадеживающее.

Так незаметно за этим шутливым разговором путешественники достигли вершины холма и поехали дальше по довольно глухой местности, известной под названием Джеррет Хис.

Джеррет Хис, ныне обширное пастбище, представляло собою в то время, о котором мы пишем, пустынную местность, расположенную на возвышенной части Чилтернских холмов. Начинаясь от вершины Красного Холма, это плато, замкнутое с двух сторон живописными долинами Челфонт и Фулмир, простирается на много миль к западу.

В те времена только в этих соседних долинах и можно было заметить редкие селения. В Челфонте находилась усадьба Челфонт Хаус с одноименной деревней; по другую сторону плоскогорья, укрывшись под сенью вековых деревьев, лежала усадьба Фулмир. А еще на две мили дальше, к западу, там, где плато прерывается рядом волнообразных холмов, стоял великолепный замок Бэлстрод, родовое владение сэра Мармадьюка Уэда.

Равнина, раскинувшаяся между этими тремя владениями, не носила почти никаких признаков жилья. Самое название — Джеррет Хис — указывало, что представляла собой эта безлюдная местность. Это была пустынная равнина, по которой никогда не проходил плуг, густо заросшая вереском и дроком. Кое-где изредка попадались низкорослые рощицы, перелески, где среди остролиста и можжевельника одиноко торчали белые и черные березы; но по обеим сторонам плато склоны долин были покрыты густым буковым лесом.

Через эту пустынную равнину проходила большая королевская дорога, соединяющая Лондон с Оксфордом; далее она шла мимо Бэлстрод Парка до города Биконсфилда.

Поперек Джеррет Хис шли еще две дороги; одна из них вела от усадьбы Фулмир к селению Челфонт, другая соединяла Челфонт с селениями Сток и Виндзор. Но это были не столько дороги, сколько тропки для вьючных лошадей, петляющие среди деревьев и зарослей дрока. Проселок от Стока до Челфонта считался наиболее оживленным; на склоне плато, обращенном к Челфонту, стояла харчевня «Вьючная лошадь», казалось бы, знаменующая собой движение и торговлю, но ни то, ни другое не отличалось бойкостью, а о харчевне ходила худая слава.

Но как бы там ни было, это был единственный признак жилья в Джеррет Хис, если не считать старой, развалившейся хижины у края проезжей дороги в Лондон, как раз в том месте, где она поворачивает к западу от Красного Холма и выходит на плато.

В этой хижине уже давно никто не жил. Крыша у нее давно обвалилась; это было не жилье, а развалина. Небольшой пустырь перед ней, через который теперь проходила дорога, когда-то, возможно, был садом, но теперь весь порос дроком и кустарником и только тем и отличался от окружающей густой чащи, что кусты здесь еще не успели сойтись сплошной стеной.

Странно, как могло кому-то прийти в голову построить дом в таком месте! Больше чем на милю вокруг не было никакого жилья, ближайшим в сторону Челфонта была та самая подозрительная харчевня «Вьючная лошадь». Быть может, именно эта уединенность и прельстила чудака хозяина построить себе жилище в таком месте.

Но, так или иначе, это было жалкое жилище. Даже если бы белый дымок поднимался из его глиняной трубы, все равно оно казалось бы угрюмым. Но сейчас, когда оно превратилось в развалины, когда крыша его обрушилась, а стены заросли сорняком и на месте сада ощетинился колючий кустарник, оно представляло собой унылое зрелище страшного запустения и заброшенности. В таком месте, пожалуй, и в самом деле могли ограбить, да и не только ограбить, а и убить.

Между тем, как мы уже рассказали, оба путника, приятно беседуя, выехали к тому месту, где стояла полуразрушенная хижина. Месяц светил по-прежнему ярко, и за густыми зарослями, через которые проходила дорога, уже виднелись в просвете вдали, на расстоянии мили с лишним, вершины великолепных деревьев — дубов, вязов, каштанов, — выступающих на отлогих холмах Бэлстрод Парка. Путники уже могли различить в серебристом сиянии луны контуры величественного замка норманнской архитектуры темно-красного и белого цвета.

Еще десять минут — и Уолтер Уэд будет дома.

Юный паж уже предвкушал эту сладостную минуту. Вот он уже совсем рядом, родной дом, после такой долгой разлуки, родной дом, что сулит встречу с близкими и, может быть, еще нечто большее…

Всадник, которому надо было ехать дальше, уже собирался было поздравить своего спутника с предстоящей ему радостной встречей, когда вдруг какой-то подозрительный шорох справа от дороги заставил их прекратить разговор. И в ту же минуту в тишине раздался грубый окрик:

— Стой, ни с места! Отдавай кошелек!

Оба путешественника уже выехали на открытое место против разрушенной хижины, но они не успели даже сообразить, откуда раздался голос, как прямо перед ними внезапно появился человек и преградил им дорогу.

Его угрожающий вид, длинная пика, которой он размахивал над головами лошадей, не оставляли ни малейших сомнений в том, что это грабитель.

Прежде чем они успели что-либо ответить, он еще раз громко повторил свое требование, с тем же угрожающим видом размахивая пикой.

— Стой, ни с места? Отдавай кошелек? — переспросил всадник, медленно повторяя эту избитую формулу. — Вы этого требуете, почтеннейший, так ли мы вас поняли?

— Да, требую! — зарычал нападающий. — Да поторапливайтесь, коли дорожите своей шкурой!

— Так вот, — продолжал всадник, сохраняя полнейшее хладнокровие, — вы не можете сказать, что мы недостаточно быстро повиновались вашему первому требованию. Вы видите, что мы оба стоим и не двигаемся. Что касается второго, тут надо подумать. Прежде чем вручить вам свои кошельки, мы должны узнать, почему, с какой целью и, главное, кому мы должны передать свое имущество. Надеюсь, вы не откажетесь сообщить нам свое имя, а также причину, побудившую вас предъявить нам столь скромное требование?

— К черту болтовню! — заорал тот, злобно замахиваясь пикой. — На большой дороге не спрашивают ни имен, ни причин! Кошелек или жизнь! Да не пытайтесь улизнуть! Поглядите, сколько нас вон там — целая дюжина! И не пробуйте сопротивляться! Вы окружены!

И с этими словами разбойник махнул своим страшным оружием в сторону густой чащи.

Глаза обоих путников невольно устремились в ту сторону, куда указывала пика.

Да, действительно, они были окружены. Шесть или семь человек, необыкновенно свирепого вида, вооруженные таким же оружием, как и их атаман, стояли вокруг открытой поляны на равных друг от друга расстояниях, наполовину скрытые деревьями и кустарником. Они стояли совершенно неподвижно. Даже пики в их руках словно застыли в воздухе. Никто из них не издавал ни звука, не порывался вперед, а ведь, казалось бы, им следовало это сделать хотя бы для того, чтобы подкрепить требование своего атамана.

— Смирно, товарищи! Ни шагу! Нечего торопиться! — командовал тот. — Мы имеем дело с порядочными людьми. Не надо причинять им вреда — они не будут сопротивляться.

— А вот и будут! — насмешливо крикнул всадник, выхватывая решительным жестом пистолет из кобуры. — Я намерен сопротивляться не на жизнь, а на смерть! И этот храбрый юноша тоже.

Уолтер поспешно извлек из ножен свою гибкую рапиру — единственное оружие, которое у него было.

— Как! Сдаться шайке трусливых грабителей? — продолжал всадник, взводя курок. — Нет! Скорей уж…

— Да падет ваша кровь на вашу голову! — вскричал разбойник, ринувшись вперед и яростно выбрасывая пику так, что ее стальной конец едва не вонзился в шею лошади.

И, наверно, тут же ему и пришел бы конец, если бы яркий свет месяца не озарил внезапно эту страшную, свирепую физиономию, искаженную злобой, обросшую густой черной щетиной, с черной всклокоченной бородой, с налившимися кровью глазами, сверкающими неистовой яростью из-под черной копны волос, падающих космами на лоб.

Всадник уже поднял взведенный пистолет. Стоило только нажать курок грянул бы выстрел, и разбойник тут же свалился бы бездыханный под ноги его коня.

Но внезапно рука всадника опустилась, и из уст его вырвалось изумленное восклицание.

— Грегори Гарт! — вскричал он. — Ты — разбойник!.. Грабитель! Ты дошел до того, чтобы убивать…

— Хозяин! — сдавленным голосом прохрипел бродяга, чуть не выронив из рук пику. — Как! Это вы? О, простите, простите меня, сэр Генри! Я не знал, что это вы!

С трудом вымолвив эти слова, он бросил наземь оружие и, низко опустив голову, стоял пристыженный, не смея поднять глаза на всадника, из-за которого дело приняло такой неожиданный оборот.

— Ох, мастер Генри! — снова воскликнул он. — Вы простите меня, не правда ли? Хоть и зверь я стал, а, клянусь, не пережил бы, если бы, не дай Бог, хоть волосок задел на вашей голове! А все это моя проклятая доля, она-то и довела меня до этого!

На минуту воцарилась глубокая тишина. Даже все бандиты из разбойничьей шайки, казалось, почувствовали необычайность положения: ни один из них не пошевелился и не открыл рта.

Пристыженный атаман первый нарушил это неловкое молчание.

— Ах, мастер Генри! — вскричал он отчаянным голосом, не помня себя от горя. — Убейте меня, если хотите! Застрелите тут же! После того, что случилось, мне только и остается, что умереть. Вот вам моя грудь! Всадите в нее пулю и положите конец несчастной жизни Грегори Гарта!

И с этими словами он рванул свой истрепанный камзол и обнажил широкую мускулистую грудь, сплошь заросшую густой черной шерстью.

Приблизившись вплотную к коню, он подставил всаднику свою грудь, словно искушая смерть, которую он так настойчиво призывал. Его слова, выражение его лица и весь его вид — все доказывало полную искренность.

— Ну, ну, полно, Гарт! — успокаивающе сказал всадник, пряча пистолет обратно в кобуру. — Ты хороший человек — по крайней мере, был когда-то, — не такой, чтобы тебя следовало вот так пристрелить.

— Да, когда-то был, мастер Генри! Может, оно и правда. Но теперь я только этого и заслуживаю.

— Не обвиняй себя, Грегори. Тебе, так же как и мне, выпала тяжелая жизнь. Я это знаю и поэтому не буду попрекать тебя тем, что случилось. Слава Богу, что не вышло похуже! Будем надеяться, что это послужит твоему исправлению.

— Я исправлюсь, мастер Генри, обещаю вам! Непременно исправлюсь!

— Рад слышать это и не сомневаюсь, что ты сдержишь свое слово. А теперь прикажи своим верным сообщникам — кстати, ты их хорошо вымуштровал! отступить и пропустить нас. Завтра утром по этой дороге проедет большая компания, и я ничуть не возражаю, чтобы ты и твои товарищи поупражнялись на них в своем необычном ремесле. А сейчас прикажи этим молодцам отойти подальше. Я не хочу подпускать их близко, а то как бы мне, на грех, не попался среди них еще какой-нибудь старый знакомый, так же вот, как ты, сбившийся с пути.

Разбойник слушал все это молча, и по его свирепому лицу пробегало какое-то странное выражение; внезапно оно расплылось в добродушную, плутоватую улыбку.

— Ах, мастер Генри, приказать-то я могу, чтобы угодить вашей милости, да только они меня не послушают. Но вам нечего их бояться. Можете подойти хоть вплотную, — они вас не тронут. Хотите, колите их шпагой, любого насквозь проткните, — и не пикнет!

— Вот как? Признаться, на редкость терпеливые малые! Но довольно! Что ты хочешь сказать этим, Грегори?

— Да то, что там никого нет, мастер Генри, — пустота, ровно никого. Ведь это все просто чучела — старые платья да шляпы, и все они хорошо послужили своим хозяевам, пока не попали в руки Грегори Гарта; ну, а теперь они служат ему и неплохо несут свою службу, только она совсем другого рода, как вы сами изволите видеть.

— Так, значит, это просто пугала? У меня промелькнуло такое подозрение.

— Пугала, мастер Генри, и ничего больше. Совершенно безвредные, как и я был когда-то; но после того, как у вас отобрали старое поместье и замок и вы уехали в чужие края, после того…

— Я не хочу слышать твою историю, Гарт, — перебил его прежний хозяин, по крайней мере, после того… Что было, то прошло! Не будем поминать прошлого, если только ты обещаешь мне на будущее бросить свое теперешнее занятие. Рано или поздно, а оно приведет тебя на виселицу.

— Ну, а что же мне теперь делать? — жалобно-укоряющим тоном спросил разбойник.

— Что делать? Да все, что угодно, кроме того, что ты делаешь теперь. Найди себе честную работу.

— Уж сколько я старался и искал! Ах, сэр Генри, вы ведь давно не были в наших краях, не знаете, какое теперь гиблое время! И что только у нас делается! Жить честно — это значит помереть с голоду. Честность теперь не в ходу, у нас в Англии!

— Будет время, — сказал всадник задумчиво, откидываясь в седле, — когда ее будут ценить, и это время не за горами… Грегори Гарт! — продолжал он, обращаясь к разбойнику серьезным и строгим тоном. — У тебя смелое сердце и сильная рука, я это знаю. И я не сомневаюсь, что, несмотря на то что ты сейчас ведешь преступную жизнь, ты сам стоишь за справедливость и чувства у тебя правильные, ибо ты тоже пострадал за них. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, сэр Генри, понимаю! — горячо отозвался разбойник. — Правильно вы говорите! Хоть я и зверь и разбойник, а у меня все-таки есть чувство в груди. Из-за этого я и дошел до такой жизни!

— Послушай меня, — сказал всадник, нагнувшись с седла и понижая голос. Недалеко время — и, может быть, гораздо ближе, чем думают иные, — когда твердое сердце и сильная рука, такие, как у тебя, Грегори, понадобятся на другое дело, намного более полезное, чем твое теперешнее ремесло.

— Вы правда так думаете, сэр Генри?

— Да, правда. Послушайся моего совета. Распусти своих верных помощников их стойкость пригодится на что-нибудь другое. Постарайся сбыть их одежонку и живи себе тихо и спокойно, жди, когда раздастся священный клич «Во имя Бога и народа!»

— Да благословит вас Бог, сэр Генри! — вскричал разбойник, бросаясь к нему и в избытке чувств горячо тряся руку своего бывшего хозяина. — Я слышал, что вы поселились в старом доме, там в лесу, но уж никак не ожидал, что встречу вас на этой дороге. Позвольте мне прийти к вам! Обещаю вам, что вы никогда больше не увидите меня разбойником. С этой ночи Грегори Гарт распрощается с большой дорогой!

— Вот это хорошее решение! — сказал всадник, дружески пожимая руку разбойника. — Я рад за тебя, держись его… Спокойной ночи, Грегори! крикнул он, отъезжая. — Приходи ко мне, когда вздумаешь… Доброй ночи, джентльмены! — промолвил он, с насмешливой учтивостью приподняв свою шляпу с перьями, и помахал ею на прощанье чучелам. — Доброй ночи, почтеннейшие! смеясь, повторил он, проезжая мимо них. — Не трудитесь отвечать на мое приветствие! Ха-ха-ха!

Юный паж, следуя за ним, тоже шутливо раскланялся, и так оба, смеясь, поскакали дальше, оставив разбойника с шайкой его безгласных сообщников.

Это необыкновенное происшествие не могло не произвести впечатления на юного пажа и не насмешить его так, что он долго не мог остановиться. Он долго хохотал не переставая и так громко, что хохот его разносился по всей равнине.

— Я почти уверен… — сказал он, задыхаясь от смеха, — совершенно уверен, что это тот самый человек, который остановил карету знатной дамы. Мне этот случай описывала сестра. А вы слышали о нем?

— Слышал, — смеясь, отвечал всадник. — Можно не сомневаться, что Грегори Гарт и разбойник, о котором вы говорите, одно и то же лицо.

— Ха-ха-ха! Подумать только, шесть провожатых… да, кажется, шесть человек верхом охраняли карету! И все шестеро разбежались от одного человека!

— Но вы забываете сообщников! Ха-ха-ха! Ведь надо думать, что Грегори в том случае тоже не преминул расставить свои шесть пугал. И, право, они оказались надежнее, чем те верховые, которые сопровождали леди. Ха-ха! Клянусь честью, не будь это столь безнравственно, такая изобретательность делает честь моему старому ловчему! А все-таки я никак не ожидал, что мой бывший лесник не придумает для себя ничего лучшего, чем пойти в разбойники! Бедняга! Кто знает, что ему пришлось пережить! Какие испытания и соблазны выпали на его долю! Чего только не приходится терпеть английскому народу во имя — и с ведома — английского короля! Да самый кроткий христианин от всего этого может превратиться в преступника! А Грегори Гарт никогда не отличался кротостью. Уж верно что-нибудь довело его до исступления, раз он пошел на такую отчаянную жизнь. Все это я скоро узнаю.

— Одно обстоятельство, во всяком случае, говорит в его пользу, — заметил юный паж, который, по-видимому, проникся явной симпатией к разбойнику. — Он не позволил себе причинить никакого вреда леди, хотя и остался с нею с глазу на глаз. Правда, он отобрал у нее все драгоценности, но, вообще говоря, держал себя вежливо. Я даже слышал продолжение этой истории, когда проезжал через Эксбридж. Ха-ха! Такое же забавное, как и весь этот необыкновенный случай. Оказывается, прежде чем уйти, он поймал одного из сбежавших провожатых, заставил его сесть на козлы, сунул в руки негодяю вожжи и кнут и велел ему продолжать путь!

— Да, все так и было, как вы говорите, мастер Уэд. Я сам слышал этот рассказ, хотя мне, конечно, и в голову не приходило, что этот шутник-разбойник — мой старый слуга, Грегори Гарт. А на него это похоже. Старый плут всегда отличался галантностью. Меня радует, что он не совсем утратил ее.

— И потом, он был прямо вне себя от отчаяния после того, как…

— После того как чуть не отправил на тот свет человека, или, лучше сказать, чуть сам не отправился на тот свет. Счастье, что луна выглянула в эту минуту и осветила его бородатое лицо. А если бы не это, лежал бы он сейчас посреди дороги, бездыханный и безгласный, как его сообщники-пугала. Клянусь, мне было бы очень горько оказаться его палачом! Я рад, что все так хорошо обернулось, а еще больше рад, что он дал мне слово если не совсем исправиться, то по крайней мере как-то изменить свой образ жизни. У него есть свои достоинства — во всяком случае, были, — если только эта скверная жизнь не вытравила из него все хорошее. Ну, я, наверно, скоро увижусь с ним и тогда попробую подвергнуть его испытанию. Посмотрим, осталось ли в нем что-то от былой честности, можно ли надеяться, что он переродится… Это, кажется, въезд в парк вашего отца?

И он кивнул головой, показывая на увитую плющом каменную ограду с чугунными воротами, едва выделявшимися своими мощными перекладинами в густой тени высоких каштанов, которые стояли стройными рядами по обе стороны аллеи, ведущей от ворот к дому.

Наследнику Бэлстрода можно было не напоминать об этом. Три года отсутствия не стерли в его душе ни одной мелочи из памятной картины, столь милой и дорогой его сердцу. Он хорошо помнил дорогу к родительскому дому, и, не успел его спутник договорить, он уже остановился у ворот.

— Мой путь лежит дальше по этой дороге, — продолжал всадник. — Мне жаль, мастер Уэд, что я лишаюсь вашего приятного общества, но ничего не поделаешь, придется расстаться.

— Нет, сэр! — горячо сказал Уолтер. — Надеюсь, что нет! Не прежде, чем вы дадите мне возможность поблагодарить вас за оказанную услугу. Если бы не вы, то это дорожное приключение и все мое сегодняшнее путешествие могло бы окончиться совсем по-другому. Меня непременно ограбили бы, а может быть, и убили, и я лежал бы, пронзенный пикой вашего бывшего слуги. Благодаря вам я доехал до своего дома целый и невредимый. Поэтому я надеюсь, что вы не откажете сделать мне честь и назовете мне свое имя, имя человека, оказавшего мне столь неоценимую услугу.

— У меня мало прав на вашу благодарность, — возразил всадник. — По правде сказать, вовсе никаких прав, мастер Уэд. Нас с вами свел просто случай, вот мы и оказались спутниками.

— Ваша скромность, сэр, — отвечал юный паж, — восхищает меня не менее вашего мужества, коего я не раз был свидетелем. Но вы не можете помешать мне чувствовать благодарность и запретить мне выразить ее; если вы откажете мне в чести назвать ваше имя, я все же смогу рассказать своим друзьям, как сильно я обязан неведомому сэру Генри.

— Сэру Генри! Ах, да! Этим титулом наградил меня Гарт. У старика лесничего всегда была страсть к титулам. Так звали моего отца, а чудак Грегори, не искушенный в геральдике, думает, что титул — наследственный. Но это не так. Я не удостоился чести быть посвященным в рыцари шпагой его королевского величества. Да и вряд ли когда-нибудь удостоюсь ее! Ха-ха!

Эта последняя фраза и смех, сопровождавший ее, звучали каким-то горьким вызовом; казалось, тот, у кого вырвались эти слова, не очень-то ценил высокую монаршую милость.

Юный паж, которому так и не удалось узнать имя своего защитника, молчал. Ему казалось, что, поскольку он сам назвал свое имя, он мог бы рассчитывать на большее доверие со стороны своего спутника. Всадник словно угадал его мысли.

— Простите меня, — сказал он прочувствованным голосом. — Простите меня, мастер Уэд, за мою кажущуюся невежливость. Вы оказали мне честь, поинтересовавшись моим именем, и, так как сами вы были откровенны со мной, я не считаю себя вправе, да и не желаю скрывать его от вас. Мое имя — просто Генри Голтспер, а не сэр Генри, как, вы слышали, недавно меня называли. А затем, мастер Уэд, если вам приходилось слышать что-нибудь о некоем заброшенном убежище, именуемом Каменной Балкой, расположенном в глубине леса примерно в трех милях отсюда, и если вы способны разыскать дорогу туда, я могу обещать вам радушный прием, кусок дичи и кубок канарского вина, чтобы запить его, и, пожалуй, ничего больше. Утром я почти всегда дома. Если вам придется проезжать мимо, милости просим!

— Но сначала вы должны прийти к нам, — сказал Уолтер. — Я с удовольствием пригласил бы вас сейчас, если бы не было так поздно. Боюсь, что у нас уже все спят. Но приезжайте непременно и поскорей! И разрешите мне познакомить вас с отцом. Я уверен, что он захочет поблагодарить вас за оказанную мне услугу, так же как и моя сестра Марион.

Сердце Генри Голтспера радостно встрепенулось, когда он услышал эти слова. Марион захочет поблагодарить его! Вспомнит о нем, пусть даже это воспоминание будет вызвано только благодарностью!

О, любовь! Какое счастье любить и быть любимым! Какое невыразимое блаженство предвкушать тебя в сладостной мечте!

Будь юный паж несколько наблюдательнее, он подметил бы сейчас на лице Генри Голтспера какое-то странное выражение, которое тот явно старался скрыть.

Брат возлюбленной — это не тот человек, кому влюбленный спешит открыть тайну своего сердца. Неизвестно, как он отнесется к вашему признанию, даже если вы не менее состоятельны и знакомство совершилось по всем правилам, а намерения ваши вполне честны. Но если, по несчастному стечению обстоятельств, нарушено хоть одно из этих непременных условий, брат оказывается для вас самым страшным и непримиримым противником.

Может быть, эта мысль вызвала у Генри Голтспера невольное смятение чувств, которое он постарался скрыть от брата Марион Уэд? Не потому ли он был так смущен, когда благодарил его за приглашение? И не потому ли на его открытом лице промелькнуло какое-то странное выражение несвойственной ему робости?

Юный паж, ничего не замечая, продолжал настойчиво уговаривать его:

— Так вы обещаете приехать?

— Благодарю вас! Приеду как-нибудь, с удовольствием!

— Нет, мистер Голтспер, «как-нибудь» — это очень неопределенно. Правда, мое приглашение тоже неопределенно. Тогда вот что: приезжайте завтра. Отец устраивает праздник под открытым небом у нас в парке. Завтра день моего рождения, и, наверно, празднество будет по всем правилам, на широкую ногу. Обещайте, что вы будете нашим гостем!

— Обещаю от всего сердца, мастер Уэд! Буду чрезвычайно счастлив.

Пожелав друг другу на прощание доброй ночи, путешественники расстались: Уолтер скрылся за воротами парка, а всадник поехал дальше по дороге, которая бежала вдоль ограды.

Проводив взглядом удаляющихся путников, незадачливый разбойник долго стоял на месте, прислушиваясь к замиравшему вдалеке стуку копыт.

Потом он уселся на краю дороги, упершись локтями в колени и склонив на руки свою лохматую голову. Так он сидел некоторое время в полном оцепенении, безмолвный и неподвижный, как сфинкс.

Быстрая смена выражений, пробегавших по его лицу, вряд ли была бы понятна человеку, не посвященному в его биографию и не участвовавшему, хотя бы в качестве свидетеля, в недавнем происшествии. Скорбное раскаяние омрачало его чело, между тем как в темно-серых глазах нет-нет, да и вспыхивала горькая досада, когда он вспоминал о двух кошельках, так неожиданно ускользнувших из его рук.

По-видимому, тут происходила борьба чувств. Совесть вступала в поединок с жадностью, и, надо полагать, им давно уже не приходилось сталкиваться. Он так был поглощен этой борьбой, что даже лишился дара речи, а сообщники его, разумеется, почтительно соблюдали тишину.

По лицу Грегори Гарта, несмотря на его преступное ремесло, даже и в самые худшие минуты, можно было заключить, что это не бесчестный человек. Сейчас, когда он сидел вот так — на обочине дороги, на той самой обочине, где он часто прятался в засаде, — на его лице, ярко освещенном луной, проступали подлинные человеческие чувства — раскаяние, глубокая скорбь. Если бы не его окружение, не все эти красноречивые персонажи из драматической сцены, всякий, кому ни случилось бы сейчас пройти мимо, наверно, решил бы, что это честный человек, которого недавно постигло какое-то тяжкое бедствие.

Но никто не проходил, и, сидя один в ночной тиши, он молча предавался своим печальным думам.

Но вот наконец он прервал молчание. Ночная тишина огласилась не угрожающими криками, не разбойничьими возгласами, а тихими горестными стенаньями.

— О Господи! — причитал он. — Подумать только, я угрожал мастеру Генри! Конечно, я и не собирался его колоть, только попугать хотел, чтобы не сопротивлялся. Да ведь он-то все равно думает, что я собирался его убить! О Господи! Разве он когда-нибудь простит мне это? Ну, да теперь уж ничему не поможешь, придется сдержать обещание. Довольно промышлять чужими кошельками или обирать проезжих богатых дам! Охота кончена!

На его сокрушенном лице внезапно промелькнуло выражение досады, словно ему вдруг стало жаль, что он дал такое обещание и теперь придется его держать. Борьба между совестью и жадностью, по-видимому, еще не совсем окончилась.

— Нет, я сдержу свое слово! — вскричал он, вскакивая на ноги и словно кому-то объявляя о своем решении. — Я сдержу его во что бы то ни стало, хотя бы мне пришлось подохнуть с голоду! Разойдись! — насмешливо скомандовал он безмолвной шайке. — Марш по домам, бродяги! Ваш атаман Грегори Гарт больше не нуждается в вас. Эх, черт побери, жаль мне расставаться с вами, ребята! продолжал он все тем же насмешливым и важным тоном. — Вы были мне верны, как сталь! Никогда между нами худого слова не было. Ну что ж, ничего не поделаешь, ребята! Рано или поздно, расстаются лучшие друзья, а прежде чем нам расстаться, я уж, как-никак, позабочусь обо всех вас. Есть у меня приятель в Эксбридже. Он держит ссудную лавку, промышляет разным старьем. Выгодное дельце! Я думаю, у него найдется для вас местечко. Вам у него будет неплохо! Будет вам и компания, самая что ни на есть лучшая — золото да драгоценности. И не бойтесь, там с вами ничего не случится. Я на всех на вас возьму расписки, чтобы вы были в полной сохранности; а в случае, если вы мне опять понадобитесь…

Но тут раскаявшийся разбойник внезапно прервал свою удивительную прощальную речь: до его слуха донеслись какие-то звуки, и звуки очень знакомые для его настороженного слуха. Это был конский топот, свидетельствующий о приближении всадника — путника, едущего по дороге. Это были не те путники, с которыми он расстался недавно, — те ехали на Джеррет Хис, а этот ехал с противоположной стороны: топот слышался по дороге от Красного Холма.

По стуку подков можно было сказать, что он едет один. И едет медленно, осторожно, едва плетется, словно он не знает дороги или боится пустить лошадь рысью, чтобы не споткнулась на неровной тропинке.

Услышав конский топот, Грегори Гарт тотчас, словно подчиняясь какому-то инстинкту, прекратил свою диковинную речь и, даже не извинившись перед благовоспитанными слушателями, повернулся к ним спиной и прислушался.

— Одинокий путник! — пробормотал он про себя. — Плетется черепашьим шагом. Должно быть, фермер хватил лишнего в «Голове сарацина» да и заснул в седле. А ведь сегодня, кажется, рынок в Эксбридже!

Грабительские инстинкты, только что побежденные совестью, проснувшейся в нем после такой унизительной встречи с прежним хозяином, снова начали одолевать его. — А любопытно, — продолжал он бормотать себе под нос, — есть ли у этого колбасника денежки при себе? Или он все спустил в кабаке? Ах, да какое мне дело, есть они у него или нет! Я же дал слово мастеру Генри, что это моя последняя ночь! И, черт меня побери, я должен сдержать слово!.. Ага! Постой-ка! — промолвил он, помолчав минуту. — Я обещал ему, что это будет последняя ночь. Да, так ты и сказал, Грегори Гарт, совершенно точно! Так, значит, я вовсе не нарушу обещания, если… Ведь ночь-то еще не кончилась! Сейчас еще немногим больше одиннадцати. Я слышал, как на челфонтской колокольне пробило одиннадцать. А ночь кончится только после двенадцати. Так оно считается по закону нашей страны. Да что там раздумывать! Хуже, чем сейчас, все равно быть не может. А коли украл овцу и тебе грозит виселица, лучше уж разом отвечать за все стадо! Ведь мастер-то Генри вовсе не обещал взять меня к себе. А далеко ли я на своей честности уеду? Что же мне, так с голоду и подыхать? Ведь у меня сейчас хоть все карманы вывороти, ничего нет. А за эти лохмотья много не выручишь. А ну его к черту! Остановлю этого колбасника да погляжу, не продал ли он свою скотину.

— По местам, ребята! — скомандовал он снова, оборачиваясь к своим чучелам с таким видом, словно он и в самом деле верил, что это его помощники. Смирно, ребята! Будьте наготове и ведите себя так, будто мы и не собирались с вами расставаться.

И, закончив свою речь этим внушительным предостережением, разбойник отступил в тень кустов и спрятался за развалившейся хижиной; притаившись в своей засаде, он стал поджидать неосторожного путника, которого его злополучная судьба заставила пуститься в этот поздний час по глухой дороге в Джеррет Хис.

Разбойнику недолго пришлось дожидаться своей жертвы. Некоторое время ушло у него на приготовление к встрече, и, когда путник наконец поравнялся с хижиной, Гарт, притаившийся в засаде, еле удерживался, чтобы не выскочить раньше времени, точно собака на сворке, рвущаяся за дичью.

Когда всадник, появившись из-за деревьев, выехал на открытое место и луна осветила и его и его коня, разбойник замер от удивления: вместо фермера, одурманенного скверной водкой в «Голове сарацина», Гарт увидел перед собой кавалера в роскошном шелковом камзоле, верхом на усталом, но прекрасном коне.

Но как ни велико было изумление Грегори, он ничуть не смутился и не оробел. Наоборот, он даже обрадовался, когда вместо пьяного увальня, да еще, быть может, с пустым карманом, увидел перед собой богатого дворянина, который всем своим видом сулил ему кошелек, полный золота, и — на опытный глаз грабителя — заставить этого дворянина расстаться с кошельком не представляет особой трудности: вряд ли это было связано с большим риском.

Не медля ни секунды, разбойник выскочил из-за хижины, приветствуя разодетого в атлас кавалера тем же грозным окриком, каким он полчаса назад встретил двух всадников.

Но только в этот раз на его обычное требование: «Стой, ни с места!» последовал совсем другой ответ. Такие путешественники, как Черный Всадник, редко попадались на дороге, а этот щеголь на загнанном коне, вместо того чтобы выхватить пистолет из кобуры или шпагу из ножен, сразу поднял обе руки вверх в знак того, что он сдается, и дрожащим голосом жалобно взмолился о пощаде.

— Чего ты расхныкался, черт тебя дери! — прикрикнул на него Гарт, направляя свою пику на грудь перепуганного всадника. — Не бойся, тебе ничего дурного не сделают. Никто из них тебя пальцем не тронет, ежели ты не вздумаешь сопротивляться… Смирно, ребята! Кавалер не вздорный, он с нами спорить не станет.

— Нет, нет, уверяю вас! — с готовностью подхватил путник. — Я никому из вас не желаю зла. Поверьте мне, друзья! Я с радостью отдам вам все деньги, которые у меня есть. Их не так много — ведь я всего-навсего бедный королевский гонец!

— Королевский гонец? — явно заинтересовавшись, повторил атаман. — А позвольте вас спросить в таком случае, — продолжал он, подходя вплотную к всаднику и хватая за узду его коня, — куда это ваша милость держит путь?

— О сэр, — дрожа всем телом, отвечал придворный, — я рад, что встретил человека, который, наверно, может указать мне дорогу. Я везу письмо от его королевского величества капитану Скэрти, командиру отряда королевских кирасиров, который должен квартировать или уже расквартирован в Бэлстрод Парке у сэра Мармадьюка Уэда, в графстве Бэкингем, где-то в этих краях.

— Ого, вот оно что! — пробормотал про себя Грегори Гарт. — Письмо от его королевского величества капитану Скэрти! Сэр Мармадьюк Уэд! Бэлстрод Парк! Что бы это такое могло значить?

— А вы, милый друг, знаете сэра Мармадьюка Уэда?

— Ну, если я и не имею удовольствия знать вас, господин Шелковый Камзол, — презрительно отвечал разбойник, — а также не имею чести считать себя вашим другом, то что касается сэра Мармадьюка Уэда, — я все же могу сказать, что он мне не безызвестен! А вот про вашего капитана Скэрти… Первый раз в жизни слышу, что есть такой в наших краях! И про то, что кирасиры на постое стоят в Бэлстрод Парке, тоже впервые слышу! Все это диво дивное для Грегори Гарта.

— Уверяю вас, милый друг, все это сущая правда. Капитан Скэрти со своим отрядом сейчас уже, наверно, в Бэлстрод Парке, и если вы только проводите меня туда…

— Не мое это дело! Провожайте себя сами! До Бэлстрод Парка отсюда рукой подать. А что до капитана Скэрти или королевских кирасиров, — я таких не знаю. А ежели у вас есть письмо, можете отдать его мне вместе со всей наличностью, что у вас есть при себе, господин щелкопер. А ну-ка, выкладывайте!

— Ах, сэр, пожалуйста, берите все мои деньги, и вот вам еще часы, и эта цепочка, но умоляю вас, во имя любви к нашему доброму королю, позвольте мне продолжать мой путь и выполнить возложенное на меня поручение!

— А может, у меня вовсе и нет такой любви к «нашему доброму королю», как ты думаешь, ливрейная твоя душа! А ну, живо выкладывай все, что у тебя есть, пока мои молодцы не раздели тебя догола!.. Смирно, ребята, ни шагу! Он и не думает сопротивляться!

— Нет, нет, друзья! Клянусь, я отдам вам все, что у меня есть. Вот вам мой кошелек. Мне очень жаль, что в нем не так много денег. Вот вам мои часы. Это подарок нашей всемилостивейшей королевы. Можете убедиться, сэр, очень ценная вещь!

Разбойник с жадностью вырвал у него из рук часы и, сжав их в своей грубой, мозолистой ладони, стал разглядывать при свете луны.

— И впрямь ценные, — промолвил он, повертев их и пощупав крышку. Похоже, отделано драгоценными камнями. Так ты говоришь, это подарок королевы?

— Я получил их из собственных рук ее величества.

— Экая подлая французинка! Так-то она пускает на ветер наши английские денежки! Вот и выходит, что она — грабитель почище, чем Грегори Гарт. Так вот и скажи ей от меня, если тебе еще выпадет случай побеседовать с ней. Ну, поторапливайся у меня! Что там у тебя еще есть, выворачивай карманы!

— Тут только перочинный ножик, вот эти облатки и карандаш. И это все, уверяю вас!

— А это что такое блестит? — спросил разбойник, тыкая пальцем в отворот камзола, которым придворный явно старался что-то прикрыть. — Что это там висит у тебя на шее? А ну-ка, дай поглядеть!

— Это… это, сэр, медальон.

— Медальон? Это что за штука?

— Ну… это… просто…

— По виду совсем как часы. А что там внутри?

— Ничего.

— Ничего? Так чего ради ты носишь его на шее?

— В нем хранится… Ах, сэр, для вас это не имеет цены! Это просто прядь волос.

— Прядь волос? А, чей-то локон на память! Ну конечно, какая же ему цена! Мне, по крайней мере, от него никакого проку. Можешь оставить его себе. Только вынь его из этой штучки да давай ее сюда. За нее кое-что можно выручить. Ну, живей!

Придворный, не помня себя от страха, тотчас же подчинился требованию и с перепугу даже не воспользовался позволением сохранить драгоценный локон; сняв с шеи медальон, он покорно отдал его вместе с локоном в руки грабителя.

— Вот, сэр, — умоляюще прошептал он, — теперь я отдал вам все, что у меня есть!

— Нет, не все! — грубо проворчал разбойник. — У тебя есть еще отличный камзол, новехонький, весь атласный, и под ним такие же штаны; сапоги со шпорами отменного качества и прекрасная шляпа с перьями. Да вон еще какой тесак за поясом! Я-то сам не ношу таких вещей, да есть у меня родственник вот ему будет от меня подарок. Ну, раздевайся!

— Как, сэр! Неужели вы заставите меня раздеться догола? Вы забыли, что я королевский гонец и еду по поручению его величества!

— Помню, помню, провались ты со своим королем! Что ты мне такое поешь? Тут тебя слушать некому, это у вас при дворе пение в чести. А с тобой говорю попросту: слезай с коня да стаскивай с себя все!

Хотя в голосе разбойника явно слышалась насмешка, несчастный гонец видел, что с ним вовсе не шутят.

Как ни обидно ему было, а пришлось слезть с коня и раздеться посреди дороги.

Безжалостный разбойник стоял над ним, пока он не разделся почти догола на нем остались только сорочка да носки.

— О сэр, неужели вы позволите мне ехать в таком виде? — протягивая к нему руки, взмолился несчастный гонец. — Неужели вы отпустите меня так, меня, королевского гонца? Как я могу ехать верхом без сапог, без шляпы, без камзола, без…

— Будет тебе хныкать! — прикрикнул на него Гарт, связывая в узел его одежду. — Кто тебе сказал, что ты поедешь верхом? И где твоя лошадь, хотел бы я знать? Гонец неуверенно кивнул в сторону своего коня.

— Эта?.. — невозмутимо протянул разбойник, продолжая возиться с узлом. Может быть, минут десять назад это и была твоя лошадь, а теперь она стала моя. Довольно я походил пешком, пока ты разъезжал в свое удовольствие! Пришло время и мне покататься немножко. Так-то оно будет справедливей — по очереди.

Королевский гонец, онемев от страха, стоял раздетый посреди дороги; он уже почти перестал что-либо понимать от потрясения, но чувствовал, что никакие мольбы и увещания ничем не помогут. Поэтому он ничего не ответил. Он стоял, трясясь всем телом, и зубы его отбивали непрерывную дробь, похожую на стук кастаньет, потому что ночь выдалась холодная, одна из тех осенних ночей, когда холод пробирает вас насквозь, вроде как в декабре.

Разбойник не обращал на него внимания, пока не сложил все вещи и не справился со своим узлом. Затем, разогнув спину, он стал во весь рост прямо против своей жертвы и окинул ее с ног до головы насмешливым и вместе с тем суровым взглядом. Постепенно угрюмая суровость на его лице вытеснила все остальное; казалось, его охватило какое-то подозрение.

— Хоть ты и трус, королевский любимчик, — промолвил он с горькой усмешкой, презрительно обращаясь к трясущемуся гонцу, — а кто знает: может, ты труслив, да хитер и еще наделаешь бед. Лучше уж я позабочусь, чтобы ты не двигался с места. Идем-ка со мной в этот домишко. Да не противься, тебе там будет теплей! Эк тебя всего трясет! Идем!

И, не дожидаясь его согласия или отказа, разбойник схватил гонца за руку и втащил его чуть живого через порог в хижину.

Очутившись с ним в стенах развалившейся лачуги, он взял толстую веревку и начал старательно связывать свою несчастную жертву, не оказывающую ему ни малейшего сопротивления. В лачуге было достаточно светло, так как через обвалившуюся крышу светил месяц, озаряя голые стены и устланный соломой земляной пол.

Грегори был не новичок по части вязания узлов и быстро справился со своим делом; через несколько минут королевский гонец стоял крепко связанный по рукам и ногам, словно какой-нибудь опасный преступник.

— Вот так-то будет лучше! — с видимым удовлетворением сказал разбойник, затягивая последний узел. — Теперь ты у меня не выпутаешься, пока кто-нибудь тебя не развяжет; но уж кто это будет — не знаю, только не я. Я не хочу поступать с тобой жестоко, хоть ты и королевский прислужник; мне кажется, тебе будет удобнее лежать. Дай-ка я помогу тебе!

С этими словами он выпустил веревку из рук, и злосчастный гонец тяжело грохнулся наземь.

— Лежи здесь, господин посыльный, пока кто-нибудь не подымет тебя. Я позабочусь о том, чтобы доставить твою грамоту. Спокойной ночи!

И Грегори Гарт, посмеиваясь, шагнул через порог, оставив ошеломленного путника наедине с его невеселыми и отнюдь не спокойными думами.

Выйдя из хижины, разбойник взял коня под уздцы и вывел его на середину дороги; он привязал узел с одеждой к седлу и уж совсем было вложил ногу в стремя, как вдруг, словно спохватившись, остановился в раздумье. Так он стоял с минуту, не двигаясь с места.

— Ах, черт возьми, старые товарищи! — внезапно воскликнул он, поворачиваясь к своим сообщникам. — Как же можем мы с вами так вот расстаться! Если Грегори Гарт стал теперь настоящим барином, он не должен гнушаться своими скромными помощниками. Нет-нет! Все вы поедете со мной, все до единого. Хоть вы все вместе не стоите одной этой блестящей штучки, что тикает у меня в кармане, все же вы годитесь на что-нибудь получше, чем пугать ворон здесь на Джеррет Хис. Едем со мной, ребята! Я думаю, этот рослый коняга из королевской конюшни свезет нас всех, уж как-нибудь мы да усядемся. Кто — на круп, а кто — на загривок. А ну, собирайся живей!

И он тут же бросился в кусты и начал стаскивать одеяния со своих пугал, постепенно переходя от одного к другому. Обобрав их всех до единого, он вернулся с этой грудой старья к лошади и стал пристраивать его сзади и спереди к седлу; затем обвязал все веревками и наконец, усевшись сам, довольный пустился в путь.

Едва он доехал до перекрестка, часы в Челфонте на колокольне церкви Святого Петра пробили двенадцать.

— Ровно двенадцать! — радостно воскликнул Гарт. — Только-только поспел! А все-таки я сдержал свое слово — не обманул мастера Генри! Да ведь я не мог бы посмотреть ему в лицо, коли бы нарушил слово! Вон он звонит, старый колокол! Как приятен этот звон в ночной тиши! Вспоминается время, когда я был еще невинным младенцем. Звони, звони, челфонтский колокол! Звони на весь свет, чтобы все знали, что Грегори Гарт распростился с большой дорогой!

Там, где Чилтернские холмы сбрасывают с себя свой древесный покров, которым и поныне одета большая часть их поверхности, они удивительно напоминают великую североамериканскую степь, те ее обширные области, что на языке охотников называются волнистыми долами. А еще их можно уподобить океану, затихшему внезапно после сильного шторма, когда волны уже не вздымают пенистых гребней и не набегают одна на другую высокими параллельными грядами. Если вы способны вообразить себе эту водяную стихию, внезапно превращенную в твердую землю, вы получите точное представление о рельефе Чилтернского края. С незапамятных времен эти холмы пользовались особой славой. Англия давно уже стала возделанной страной, но еще много лет спустя после расцвета английского земледелия их девственная почва не знала прикосновения плуга; и даже и по сие время обширные пространства этого края остаются нетронутой целиной, поросшей вереском, дроком или покрытой густой чащей буковых лесов.

В истории Англии за этими холмами сохранилась недобрая слава. Их непроходимые чащи, где водится благородный олень и прочая дичь, достойная внимания охотника, служат надежным убежищем разбойникам и беглым преступникам; и в прежнее время здесь необходим был постоянный надзор, который поручался смотрителю, располагавшему вооруженной охраной, дабы обеспечить путникам безопасный проезд в этих краях. Вот тогда-то и возникла эта пресловутая должность — ныне, к счастью, представляющая собой только синекуру[11], но, к несчастью, в нашей обремененной налогами стране это не единственная синекура, пережившая свое полезное назначение.

В самой восточной части Чилтернского края расположено родовое поместье Уэдов Бэлстрод. Это одно из самых старинных владений в Англии, существовавшее еще до нашествия норманнов… быть может, со времен отвода римских войск. Некогда здесь происходили бои, о чем свидетельствуют уцелевшие и поныне остатки древнегерманских укреплений и странная легенда, связанная с ними и дошедшая до нас от тех времен.

На всем обширном пространстве, свыше тысячи акров, где раскинулось поместье Бэлстрод Парк, вряд ли найдется хотя бы один клочок земли, который можно было бы назвать плоским; единственное исключение составляет площадь, обнесенная рвом, где виднеются укрепления, о которых упоминалось выше. Всюду вокруг отлогие холмы, волнистые склоны, отделенные друг от друга глубокими долинами и оврагами, впадины которых так точно повторяют округлые выпуклости пригорков, что кажется, будто эти пригорки выкорчеваны из долин и поставлены на прежнее место вверх подножиями. Парк представляет собой ту же картину, что и Чилтернские холмы, — зыбь океана, внезапно обратившуюся в твердь, когда волны и борозды между ними утратили свою параллельность. Долины и овраги разбегаются во все стороны, сталкиваясь и пересекая друг друга; то они взбираются вверх, то обрываются круто глубокими таинственными лощинами, густо поросшими кустами боярышника, орешником и остролистом, откуда всю ночь напролет доносится соловьиное щелканье. Гряды холмов так же беспорядочно набегают одна на другую или кое-где поднимаются одинокими пригорками, такими ровными и гладкими, что они производят впечатление искусственных. Заросли кустарника, купы громадных деревьев — вязы, дубы, буки и каштаны одевают склоны, опоясывают вершины, а открытые пространства между ними манят такой яркой, свежей зеленью, какую только и можно увидеть на пастбищах или в английских парках. Так выглядел Бэлстрод Парк в XVII веке; таким, невзирая на кое-какие незначительные перемены, сохранился он и по сей день.

Наступил тот знаменательный день, который сэр Мармадьюк Уэд решил отметить торжественным празднеством, — день рождения сына, первый день после его возвращения в родительский дом.

Раннее осеннее утро полыхает алой зарей и обещает погожий денек, и огненный шар солнца, словно подтверждая это обещание, уже плывет над горизонтом в синем безоблачном небосводе. Косые солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву деревьев, мягко золотят мглистые лесные тропинки, но на открытых полянах парка они уже осушили росу, и яркая зелень так и манит к себе, словно пышный ковер, раскинутый для предстоящего праздника.

По всему видно, что сэр Мармадьюк Уэд щедро разослал приглашения, и нет сомнений, что все они с радостью приняты. На много миль в окружности по всем дорогам и тропинкам, ведущим в усадьбу, с раннего утра движутся пестрые кучки празднично одетых крестьян — старых и молодых, белокурых и темноволосых, пригожих и невзрачных; но все они одинаково полны оживления, всем хочется повеселиться.

На открытой площадке, обнесенной рвом, собралась тысячная толпа. Кто топчется на месте, кто уселся в тени под деревьями или на заросшем травой откосе рва; там и сям стоят тесным кольцом зрители и с интересом наблюдают за происходящими внутри кольца играми и состязаниями. Тут идет игра в мяч, там — в шары, любимая королевская игра, а потому и самая модная; а там дальше народ обступил двух фехтующих — только не на рапирах, а на палках: два здоровенных парня с таким усердием дубасят друг дружку, словно поклялись проломить один другому череп; к счастью, оружие у них таково, что достичь этого не так просто.

Тут же поблизости идет другая, более изящная игра — в горелки, в которой голубоглазые девушки бегут врассыпную, спасаясь от своих кавалеров, и все же охотно позволяют себя поймать.

Тут можно наблюдать и борьбу, и футбол, и метание колец, и стрельбу в цель, и бег наперегонки, и чехарду, и прыжки.

Недалеко от площадки, за рвом, устроены большие очаги под открытым небом, где слуги сэра Мармадьюка жарят громадные туши быков и свиней со вспоротым для фаршировки брюхом. Это место часа через два будет самым заманчивым для гуляющих.

В парке сэра Мармадьюка собрались не только поселяне. Роскошно одетые кавалеры с нарядными дамами стоят, оживленно беседуя, и следят с интересом за играми; многие из них и сами принимают участие в играх «Fête champêtre»[12] — это модное развлечение, и никакое звание не заглушает в человеке жажды невинного веселья. Поэтому владелица замка может, не нарушая приличий, присоединиться к пляскам под открытым небом наравне со своими служанками, а хозяин — сыграть партию в шары или пофехтовать на палках со своим арендатором. В те времена даже сам король нередко снисходил к таким забавам.

Веселье царило в парке сэра Мармадьюка Уэда, праздновавшего день рождения своего отпрыска, счастливый и памятный день, в который Провидение послало ему наследника и сына.

Часы на колокольне в Эксбридже прозвонили полдень; кирасиры Скэрти все еще толпились на постоялом дворе, хотя уже в полной готовности, каждый около своего коня, готовый по первому знаку очутиться в седле.

Время было позднее, давно бы уж пора двинуться в поход, но им пришлось задержаться. Причина их задержки была налицо: новенькие подковы на ногах лошадей. А для этого пришлось вызывать кузнеца из Эксбриджа.

А впрочем, им некуда было особенно торопиться. Идти было недалеко, и не пройдет и часа, как задание, возложенное на них, будет завершено. В двенадцать они уже все выстроились в ожидании приказа.

— По коням! — раздалась короткая команда, и в ту же секунду на крыльце харчевни появились оба офицера.

Кирасиры вскочили в седла, и звон сабель, стальных доспехов и стук копыт в полуденной тишине осеннего дня разнесся далеко по окрестностям. Лавочники в Эксбридже, услышав издалека этот шум, вздохнули с облегчением. Всю ночь королевские головорезы шатались по улицам, буянили, не давали покоя жителям и угощались на чужой счет.

Неудивительно, что все обрадовались, услышав это бряцание сабель и шпор, свидетельствующее о том, что капитан Скэрти со своим отрядом снялся наконец из «Головы сарацина».

Когда солдаты уже сидели на лошадях, оба офицера не спеша подошли к своим коням. Корнет долго не мог попасть ногой в стремя, а когда он с трудом уселся верхом, каждому, глядя на него, невольно приходило в голову: а сможет ли он удержаться в седле? Стаббс был здорово пьян и качался из стороны в сторону.

Командир также был сильно навеселе, хотя и не до такой степени. Во всяком случае, по нему это было не так видно. Он взобрался на своего коня без посторонней помощи и, очутившись в седле, держался прямо. Возможно, это превосходство над товарищем объяснялось в данном случае простой привычкой. Скэрти был старый солдат, а у Стаббса этого преимущества не было.

Они сели угощаться в харчевне еще накануне, на исходе дня.

Происшествие, разыгравшееся там, вряд ли оказало на них утешительное действие, поэтому офицеры продолжали пить, только перенесли это занятие в Эксбридж, где они переходили из одного кабака в другой. Там им подвернулись собутыльники, которые в свою очередь пригласили их в компанию веселых ночных гуляк; так они пировали до зари, и только когда уже бледный утренний свет забрезжил над долиной Колна, усталые бражники, шатаясь, поплелись через мост на свою временную квартиру.

Пока кузнецы ковали лошадей, офицеры прилегли на часок и оба встали разбитые, хоть им и предоставили самые лучшие кровати из всех, что были на постоялом дворе. Проснувшись около двенадцати, Скэрти потребовал себе кружку браги для успокоения нервов; он чувствовал, что они у него здорово развинтились за ночь. Позавтракав на скорую руку, он скомандовал отряду садиться на коней. И теперь все только ждали приказа двинуться в путь.

— Друзья! — обратился Скэрти к солдатам, твердо усевшись в седле. — Мы провели с вами ночь в гнезде бунтовщиков. Этот город Эксбридж кишит предателями: квакеры, сектанты, пуритане, — все это одна шайка.

— В-ик! — вверно, — икнул Стаббс, пытаясь держаться прямо.

— Верно, капитан, правильно вы говорите! — хором подхватили солдаты, и громче всех те, которые не расплатились по счетам.

— Ну, и черт с ними! — пробормотал Скэрти, внезапно потеряв всякий интерес к Эксбриджу и всему, что в нем делается. — Посмотрим, что ждет нас впереди… Нет… не то… Сначала оглянемся назад. Ни одной хорошенькой девчонки в харчевне! Экая жалость! Ну, наплевать! Обойдемся и без женщин, было бы вино! Эй, Бонифас, а ну-ка, выкатывай бочку!.. Что вы будете пить, дармоеды? Пиво? — Да-да, все, что вы ни поднесете, господин капитан!

— Пива, Бонифас! А мне тащи хересу… А вы что скажете, Стаббс?

— Хересу! — еле ворочая языком, выговорил корнет. — Только хересу, нич-чего больше! Хересу!

— Кто платит? — спросил хозяин, явно опасаясь, как бы этот последний заказ не оказался даровым угощением.

— Получай, скотина! — крикнул Скэрти и, достав из кармана золотой, швырнул его в лицо хозяину. — Ты что думаешь, королевские кирасиры — это разбойники с большой дороги? Вина, вина! Да поживей! А не то я откупорю твой бочонок своей шпагой!

На постоялых дворах в прежнее время держали много подручных, и через несколько секунд солдаты уже держали в руках кружки с пивом, а офицеры чарки с вином. Отечественный напиток был разлит быстрей, но солдаты из уважения к начальству дожидались, пока офицерам не нальют чарки белого испанского вина.

Схватив поданную ему чарку, Скэрти поднял ее над головой и крикнул:

— За короля!

— За кко-ро-ля! — повторил Стаббс.

— За короля! За короля! — разом подхватили полсотни голосов, и кое-кто из стоявших рядом тоже пробормотал: — За короля!

— Бросай кружки! — скомандовал капитан и первый швырнул свою чарку на середину дороги.

Солдаты тотчас же последовали его примеру, и мигом вся мостовая была усеяна блестящими оловянными кружками.

— Вперед, марш! — гаркнул Скэрти, пришпоривая своего скакуна.

И отряд кирасиров с бешеным командиром во главе выехал с постоялого двора и направился по дороге к Красному Холму, а мертвецки пьяный корнет трусил позади всех.

Несмотря на изрядное количество поглощенного им вина, капитан кирасиров был настроен отнюдь не весело. Он, собственно, и пил-то главным образом для того, чтобы заглушить вином неприятное воспоминание, до сих пор не дававшее ему покоя. Он никак не мог забыть того оскорбления, которое ему нанесли вчера вечером; ему казалось, что оно уронило его в глазах подчиненных. Признаться, он был почти уверен в этом, и поэтому все его мысли сейчас, когда он ехал впереди своего отряда, были заняты исключительно Черным Всадником и тем, как бы отомстить таинственному незнакомцу.

Скэрти направлялся на постой в те края, где, по рассказам, находился и дом Черного Всадника, и он утешал себя мыслью, что, если квартира окажется скучной, у него, по крайней мере, будет развлечение: уж там-то он сумеет найти способ проучить незнакомца и удовлетворить свою жажду мщения!

Если бы он мог в эту минуту проникнуть взглядом сквозь густую листву деревьев, опоясывающих вершину Красного Холма, он увидел бы того самого человека, которому он мечтал отомстить, — всадника на черном коне, из-за чего он и получил свое прозвище, Скэрти увидел бы, как всадник вдруг круто повернул и поскакал в сторону, в том самом направлении, куда и он, Скэрти, ехал со своим отрядом, — в Бэлстрод Парк, в усадьбу сэра Мармадьюка Уэда.

Но хоть Скэрти и не видел этого, его дневной поход все же не обошелся без приключений, и приключение это было настолько необычно, что о нем стоит рассказать, тем более что для капитана кирасиров оно было чревато некоторыми важными и непредвиденными последствиями.

Когда отряд кирасиров поравнялся с развалившейся хижиной на Джеррет Хис, до их слуха донеслись жалобные стоны, исходившие, по-видимому, из самой хижины. Время от времени эти стоны переходили в отчаянные вопли.

Кирасиры бросились в хижину, и глазам их представилось странное зрелище: на полу, в одной сорочке, связанный по рукам и ногам, лежал человек. Он рассказал им, что он, кажется, видел ужасный сон, но похоже, что это вовсе не сон, а действительно случилось с ним на самом деле. Он курьер его королевского величества и направлялся в Бэлстрод Парк, вез письмо капитану Скэрти, но письмо это пропало; у него отняли все, что у него было, вплоть до лошади, на которой он ехал.

Заставив его рассказать все подробно, Скэрти, сначала огорченный пропажей королевского приказа, вскоре забыл и думать о нем — так насмешили его злоключения несчастного курьера. Он посадил беднягу на коня и велел ему ехать обратно, туда, откуда его послали. Затем отряд кирасиров снова двинулся в путь, и еще долгое время после этого пустынная равнина Джеррет Хис оглашалась взрывами громкого хохота.

Большие часы на башне замка Бэлстрод пробили двенадцать. Игры и состязания в парке были в полном разгаре; зрители увлеклись не меньше участников, и те и другие веселились от души.

Солидные фермеры стояли кучками и, наклонясь друг к другу, чтобы их не услышали, тихонько обсуждали последний указ короля, высказываясь о нем крайне неодобрительно.

Они жаловались друг другу на непрестанное вымогательство сверху, на то, что их душат неслыханными налогами, собирают с них деньги на флот, на армию, на содержание охраны, облагают податями, называя это дoбровольным даянием. Но хуже всего — это постой воинских частей, когда к человеку, заподозренному в оскорблении короля или кого-нибудь из его приближенных, — все равно, будь это словом или делом, — ставили на квартиру разнузданную ораву солдат.

Наряду с этим обсуждались преследования и несправедливости, чинимые этим нечестивым советом, Комиссией королевского суда, которая своим беспощадным рвением превзошла инквизицию, и бесстыдной «Звездной палатой», что насчитывает тысячи жертв.

Все эти страшные орудия тирании вот уже на протяжении десяти лет действовали полным ходом, выполняя свое гнусное назначение; но, вместо того чтобы сломить дух мужественного народа, — что, собственно, и ставилось целью, — они только побуждали его к более решительному и твердому отпору.

Суд над Гемпденом[13], любимцем Бэкингемского графства, за его смелый отказ платить незаконный налог — корабельную подать, вызвал сочувствие к подсудимому у всех честных людей, тогда как судей, приговоривших его, поносили на все лады и обвиняли не только в несправедливости.

Надо сказать, к славе бэкингемских жителей, что нигде это благородство духа не проявлялось с такой силой, как в Бэкингемском графстве, нигде в те дни слово «свобода» не произносилось так часто и с таким благоговейным чувством. Увы, ужели все это могло измениться!

Правда, пока еще это слово произносилось только шепотом, негромко, но внушительно; подобно отдаленным раскатам грома, оно доносилось глухим ворчаньем, готовое вот-вот вспыхнуть ослепительной молнией и разорвать сверху донизу низко нависшую мглу черного деспотизма.

Вот такой приглушенный рокот можно было услышать в парке сэра Мармадьюка Уэда. Среди этого праздничного оживления и шума можно было уловить кое-какие зловещие признаки надвигающейся грозы, но они заглушались взрывом веселого хохота, радостными возгласами и пением.

Может быть, кое-кого удивляет, почему эти благородные чувства, эти свободолюбивые чаяния не выражались открыто. Но в этом нет ничего удивительного. Если среди собравшихся на праздник гостей многие осуждали короля и его приспешников, то, пожалуй, не меньше было и таких, которые осуждали народ. В оживленной толпе, запрудившей площадку за старым крепостным валом, было немало доносчиков и шпионов, которые зорко поглядывали по сторонам и прислушивались к каждому слову, стараясь уловить, нет ли тут измены. Ни один человек не мог быть уверенным, не окажется ли он вдруг жертвой доноса и не придется ли ему не сегодня-завтра предстать пред грозным судом страшной «Звездной палаты».

Поэтому не приходится удивляться, что люди высказывали свои мнения осторожно, с оглядкой.

Подобные расхождения политических взглядов можно было обнаружить и между людьми высшего круга, присутствующими здесь, и нередко даже между родными, членами одной семьи. Но здесь, разумеется, тщательно избегали всяких разговоров на эти щекотливые темы, ибо это было по меньшей мере неуместно в такой торжественный день; и никому, глядя на оживленные лица прекрасных дам и галантных кавалеров, не пришло бы в голову, что у них могут быть какие-нибудь разногласия или какие-либо причины для недовольства. Среди этих сияющих лиц было только одно исключение, только один человек во всей этой шумной толпе не разделял праздничного веселья: это была Марион Уэд, красавица Марион, чья улыбка доставляла радость всем, кто ее видел. Она одна была невесела. Сердце ее замирало в тревожном, мучительном ожидании: в этой нарядной, оживленной толпе ей недоставало того, кто один мог бы вернуть ей спокойствие и радость.

Стоя на площадке, Марион то и дело устремляла нетерпеливый взгляд туда, через головы толпы, через зал, к воротам парка, откуда все еще нет-нет, да появлялись запоздалые группы гостей.

Она явно кого-то искала, искала и не находила, потому что всякий раз, когда ее блуждающий взгляд возвращался к стоящим рядом, в нем можно было заметить горькое разочарование, которое она тщетно пыталась скрыть.

Когда наконец все гости, по-видимому, уже были в сборе, она совсем загрустила. И если бы мы в эту минуту подслушали ее мысли, нам было бы нетрудно угадить причину этой глубокой грусти.

«Он не идет, не хочет прийти! Значит, эти взгляды, которые я столько раз ловила на себе, — все это мне просто казалось. Нет, я просто сошла с ума! Как я могла так забыться? Что он теперь подумает обо мне? Нет, правда, что он может подумать? Он поднял мою перчатку. Что ж, может быть, это было любопытство или так просто — фантазия. Поднял, а потом тут же и бросил. Ведь теперь-то я вижу, что он не хочет прийти, иначе он уже был бы здесь. Уолтер обещал познакомить его со мной. Но его это не прельстило. Он знает, что он мог бы познакомиться со мной и сам. Разве я не дала ему это понять? Ах, какое унижение!»

Несмотря на все эти мучительные размышления, Марион старалась казаться веселой. Но ей это плохо удавалось. Кое-кто из стоявших рядом с ней уже заметил ее блуждающий взгляд, ее печально поникшее чело; дамы, завидовавшие ее красоте, поглядывали на нее с любопытством; а среди кавалеров, обступивших ее тесной толпой, не было ни одного, кто не ловил бы улыбки этих прелестных надменных уст и с радостью не пожертвовал бы ради нее и подаренным на память локоном шелковистых волос, и любым сувениром, который он когда-то так вероломно клялся носить вечно.

Но из всех окружавших Марион только одна дружеская душа догадывалась о причине ее грусти. И то только догадывалась. Одна только ее кузина подозревала, что сердце Марион стремится к кому-то так же, как и ее взоры. Как удивились бы, как всполошились бы все в этом кружке, если бы узнали об этом! Марион Уэд была уже вполне взрослой. Ее руки добивались многие, многие влюблялись в нее без памяти. Юноши из знатных семей, титулованные вельможи в расцвете лет рады были сложить к ее ногам богатство, титулы, роскошные владения и замки, но все они были отвергнуты. И Марион не гордилась этими победами, ей чуждо было пустое тщеславие светской кокетки; она поступала, как настоящая, достойная уважения женщина, которая отдает свою руку и сердце только тому, кто завоюет ее.

Среди претендентов на ее руку не было ни одного, кто мог бы похвастаться такой победой. Случалось, кто-нибудь пытался пустить какие-то слухи, но они тут же и пресекались, ибо никто им не верил. Для человека, который мог бы одержать такую победу, это был бы такой триумф, что о нем, конечно, стало бы известно всем.

И, однако, победа была одержана, и никто об этом не знал. Одна только кузина Лора Лавлейс подозревала кое-что. Лора давно уже удивлялась одиноким верховым прогулкам кузины; сколько раз она предлагала ей поехать вдвоем, но Марион всегда отказывалась и уезжала одна. А когда сэр Мармадьюк запретил эти прогулки, Лора видела, что Марион волнуется и не находит себе места. Были кое-какие и другие загадочные обстоятельства, наводящие на размышления: пропажа перчатки, рука, разодранная до крови, беспокойное метание во сне, необычная задумчивость днем. Как же могла Лора не заметить всех этих красноречивых признаков!

Лора и сама была влюблена: она умела разбираться в этих признаках. Неудивительно, что у нее возникли подозрения: а не влюбилась ли ее кузина так же, как она сама? Она даже почти не сомневалась, что сердце Марион похищено кем-то: но кем, как и когда это случилось — для нее оставалось тайной, так же как и для всех в этой толпе.

— Марион! — шепотом окликнула она и, подвинувшись к своей кузине, наклонилась к самому ее уху, чтобы никто не слышал: — Почему ты такая невеселая?

— Вот глупышка! Что это ты выдумала?

— Разве я могу этого не заметить? У тебя такой вид…

— Какой у меня вид, Лора?

— Не сердись на меня, милочка Марион. Просто я боюсь — на тебя обращают внимание. Вон Уинифрид Уайленд уже поглядывает в твою сторону, а еще эта противная Дороти Дэйрелл — она так просто глаз с тебя не сводит! Прошу тебя, сестричка, постарайся принять другой вид, чтобы у них не было повода для всяких пересудов; ведь ты сама знаешь, что для Дороти Дэйрелл нет большего удовольствия, чем посплетничать.

— Другой вид? Но какой же у меня вид, скажи, пожалуйста!

— Ах, Марион, зачем я буду тебе говорить! Ты сама знаешь, что ты чувствуешь, и вот это-то и написано на твоем лице.

— Скажите, какая проницательность! Но все-таки объясни мне, что ты хочешь этим сказать. Что такое написано на моем лице? Ну, говори же!

— Ты хочешь, чтобы я была откровенна, Марион?

— Ну да, конечно!

В голосе Марион слышалось такое нетерпение, что Лора решилась высказать ей все, что она думает.

— Ты влюблена, Марион, — чуть слышно прошептала она, приложив губы к ее уху.

— Какой вздор! И как это тебе могло прийти в голову, Лора!

— Нет, не вздор, Марион. Я вижу это по твоему лицу. Я не знаю, кто пленил твое сердце, дорогая сестричка, я знаю только, что его здесь нет. Ты ждала его, а он не пришел. Что, неправда?

— Ах, Лора, ты или страшная обманщица, или хитрая маленькая колдунья! Ну-ка, скажи, кем я должна тебя считать?

— Я не обманщица, Марион, и ты знаешь это. И мне незачем прибегать ни к какому колдовству, чтобы узнать твой секрет. Но я прошу тебя, постарайся вести себя так, чтобы его не открыли другие… Ведь ты знаешь, сестричка…

— Можешь не оправдываться в своих подозрениях! — перебила ее Марион. — И чтобы они тебя больше не мучили, я скажу тебе прямо: это правда. Зачем мне стараться скрывать это от тебя, когда ты все равно узнаешь об этом рано или поздно! Да, я влюблена. И ты верно сказала: я люблю человека, которого здесь сегодня нет. Почему я должна стыдиться и скрывать это от тебя? Ах, если бы я только могла быть уверена, что он любит меня так же, как я люблю его! Мне было бы все равно — пусть об этом знают все на свете! Какое мне дело до Уинифрид Уайленд или Дороти Дэйрелл! Пусть себе говорят…

И как раз в эту минуту рядом с ними раздался голос Дороти Дэйрелл и ее громкий смех, к которому присоединились все остальные. В этом не было ничего удивительного, так как Дороти привыкла задавать тон в компании; она была остра на язык, и ее шутки обычно вызывали смех. Возможно, кузины, увлеченные своим разговором, и не обратили бы внимания на ее речи, если бы вслед за этим не было произнесено одно имя, которое так много значило для Марион Уэд.

Уолтер только что закончил рассказ о своем дорожном приключении.

— А что же этот удивительный кавалер, который так отделал наглеца капитана и напугал свирепого разбойника? — спросила Дороти. — Он вам открыл свое имя, мистер Уэд?

— Да, — отвечал Уолтер. — Он назвался Генри Голтспер.

— Генри Голтспер!.. Генри Голтспер! — подхватили голоса, как если бы это имя было знакомо всем и с ним связывалось нечто особенное.

— Тот самый, что всегда ездит на вороном коне, — пояснил кто-то. — Его здесь зовут Черный Всадник. Он совсем недавно появился в наших краях. Живет в старом доме у Каменной Балки. Никто его здесь не знает.

— И, однако, все говорят о нем. Загадочная личность! Быть может, это какой-нибудь трубадур из восточных стран? — сказала Уинифрид Уайленд.

— Вернее, какой-нибудь купец с запада, — смеясь, возразила Дороти Дэйрелл, — откуда он и вывез свой идеал о равенстве и своего первобытного слугу. Вы не видели его индейца, мистер Уэд?

— Нет, — отвечал юноша. — Я и его самого не очень хорошо видел — ведь мы ехали ночью. Но я надеюсь посмотреть на него сегодня. Он обещал приехать.

— И не приехал?

— По-моему, нет. По крайней мере, я его еще не видел. Но, может быть, он уже где-нибудь здесь, в толпе, или среди зрителей на площадке. Если вы разрешите, сударыня, я пойду поищу его.

— Да-да, поищите! — хором воскликнули женские голоса. — Вы должны непременно отыскать его, мистер Уэд, и представить его нам. Можете сказать ему, что мы все жаждем познакомиться с ним.

Уолтер, с трудом пробираясь через толпу, обошел кругом всю площадку и вернулся один.

— Как это жестоко с его стороны, что он не едет! — с усмешкой заметила Дороти Дэйрелл, видя, что Уолтер возвращается один. — Если бы он только знал, как мы все огорчены! Мы, конечно, не были бы так разочарованы, если бы вы, мистер Уэд, не сказали нам, что он собирался приехать. А теперь этот праздник будет казаться очень скучным без него!

— Может быть, он еще и приедет, — сказал Уолтер. — Мне кажется, еще не все гости собрались.

— Ваша правда, мистер Уэд, — вмешался один из стоявших рядом. — Вон там кто-то едет верхом за оградой и, кажется, направляется к воротам.

Все взгляды устремились в ту сторону, куда указывал говоривший. На расстоянии примерно ста ярдов от ограды парка по равнине мчался всадник. Но он не направлялся к воротам.

— Да нет, он вовсе не сюда едет! — воскликнула Дороти. — Наверно, он передумал… Ах, смотрите! Он гонит свою лошадь прямо на ограду! Неужели он собирается перескочить через нее? Смотрите, смотрите! Ах, готово! Вот это действительно прыжок! — И красотка Дороти, не удержавшись, восторженно захлопала в ладоши.

Но не она одна следила с восхищением за этим прыжком, хоть та, другая, и не выражала так шумно своего восторга. Глаза Марион Уэд радостно засверкали, едва только она увидела приближающегося всадника, и сейчас взгляд ее сиял гордостью и торжеством.

— Кто это такой? — слышалось со всех сторон, так как многие видели этот великолепный прыжок.

— Это он, тот самый, о ком мы только что говорили, — отвечал Уолтер и бросился навстречу гостю, который приближался легкой рысью.

— Черный Всадник! Черный Всадник! — раздавалось кругом, и поселяне толпой ринулись по откосу на вал, приветствуя новоприбывшего.

— Ура Черному Всаднику! — прокатился возглас, когда тот, подъехав к толпе, остановил коня.

— Они-то, во всяком случае, знают его! — заметила красотка Дэйрелл, надменно кивнув головой в сторону толпы. — По-видимому, он пользуется популярностью. Чем это можно объяснить?

— А это обычно так бывает с никому не ведомыми людьми, — иронически отвечал джентльмен, стоявший рядом с ней, — в особенности, когда они окружают себя некоторой таинственностью. У деревенских людей, вы знаете, просто страсть ко всему таинственному.

Марион стояла молча. Она гордилась этим почетным приемом, который люди оказывали избраннику ее сердца. Она могла бы ответить на язвительные расспросы Дороти Дэйрелл.

«Высокая, благородная душа — вот чем объясняется его популярность! мысленно отвечала она. — У народа верное чутье, он редко ошибается в своем выборе. Он предан народу. Неудивительно, что они так радуются ему!»

Для самой Марион радость была еще вся впереди.

Толпа любопытных, собравшихся поглядеть на Черного Всадника, постепенно расходилась. На площадке возобновились игры и состязания. Многие, оглядываясь, следили восхищенным взглядом за черным скакуном, стоявшим на лугу под деревьями. Крестьяне с присущей им чуткостью оставили всадника в обществе молодого хозяина, который, выполняя данное им обещание, повел его представляться дамам.

Уолтер остановился с всадником в нескольких шагах от Марион. Она стояла отвернувшись, как если бы не видела, кто подошел. Но сердце ее чувствовало, что он здесь, рядом. И она слышала перешептывания окружающих. Она не решалась повернуться к нему. Ей страшно было встретить его взгляд: а вдруг она прочтет в нем презрение?

Но наконец больше уже нельзя было делать вид, что она не замечает его. Она подняла глаза, и взгляд ее остановился, но не на его лице, а выше — на полях его шляпы, где, резко выделяясь на черном бархате, красовалась белая перчатка. Какое счастье! Никакие слова не сказали бы ей яснее то, что она так жаждала узнать. Он поднял дар и сохранил его. Он принял ее нежный вызов!

Перчатка, лента или прядь волос — в те времена у кавалеров было принято носить на шляпах такого рода украшения. Это было свидетельством того, что обладатель сего дара пользуется благосклонностью дамы своего сердца. У многих молодых людей, среди собравшихся здесь, шляпы были украшены подобными сувенирами. Поэтому никто не обратил внимания на перчатку, красовавшуюся на шляпе Генри Голтспера, за исключением тех, для кого это представляло особый интерес.

Их было двое — интересовавшихся этим, хотя и по разным причинам: Марион Уэд и Лора Лавлейс. Марион, узнав свою перчатку, очень обрадовалась: но через минуту ее охватил страх. Почему? Да потому, что она боялась, как бы ее не узнал кто-то другой. Лора, увидев эту перчатку, удивилась. Но почему, собственно? Да потому, что она ее узнала, узнала с первого взгляда. Это была перчатка ее кузины.

Вот этого-то и боялась Марион. Не того, что ее перчатку может узнать кто-то из посторонних, и даже не того, что ее может узнать отец; она знала, что ее отец занят гораздо более серьезными вещами и не способен заметить перчатку или отличить ее от других. Но вот кузина — это совсем другое дело: она-то как раз хорошо разбирается во всяких таких пустяках и, конечно, заметит.

Страхи Марион оправдались. По глазам Лоры она сразу догадалась, что эта предательская улика — перчатка — сильно взволновала ее.

— Это твоя, Марион? — прошептала она, указывая на шляпу всадника и глядя на кузину не столько вопросительным, сколько испуганным взглядом.

— Моя? Что ты, Лора! Эта черная шляпа с перьями? Подумай, что ты говоришь!

— Ах, Марион, ты смеешься надо мной! Видишь, там, под перьями, — ну, что это по-твоему, скажи?

— Кажется, что-то вроде дамской перчатки, не правда ли?

— Да, Марион, это перчатка.

— Да-да, так оно и есть! По-видимому, у этого незнакомца есть возлюбленная. Кто бы это мог подумать!

— Это твоя перчатка, сестричка!

— Моя? Моя перчатка? Ты шутишь, милочка!

— Это ты шутишь, Марион. Разве ты не говорила мне, что потеряла перчатку?

— Да, верно, потеряла. Я обронила ее где-то — не знаю где.

— Так, значит, этот незнакомец поднял ее, — сказала Лора, многозначительно подчеркивая последние слова.

— Ну что ты, милая Лора! Нет, ты в самом деле думаешь, что это моя перчатка?

— О, Марион, Марион, ты знаешь, что это твоя! — В голосе Лоры слышался упрек.

— А может быть, ты ошибаешься, — уклончиво возразила Марион. — Дай-ка я посмотрю хорошенько! Д-да… Честное слово, Лора, ты, кажется, права. Очень похожа на мою перчатку, на ту самую, что я потеряла, когда ездила на охоту с соколом; он еще тогда искогтил мне всю руку до крови, потому что она была без перчатки. Да, в самом деле удивительно похожа на мою!

— Так похожа, что это и есть твоя.

— Но тогда как же она к нему попала? — явно недоумевая, промолвила Марион.

— Вот именно — как? — переспросила Лора.

— Может быть, он нашел ее в лесу?

— Тогда это просто неслыханная дерзость с его стороны, что он носит ее на своей шляпе.

— Да, в самом деле…

— Подумай, если кто-нибудь узнает, что это твоя перчатка! Представь себе, если дядя узнает…

— Ну, этого можно не опасаться, — перебила ее Марион. — Я надевала эти перчатки всего только два раза. Ты одна только и видела их у меня на руках. Папа даже и не знает о них. Ты ведь не скажешь ему, Лора?

— А почему я не должна говорить ему?

— Да потому что… это может привести к неприятностям. Может быть, этот незнакомец даже и понятия не имеет, чья это перчатка. Просто поднял ее где-нибудь на дороге и нацепил себе на шляпу — ну, взбрела ему такая фантазия! Или, может быть, ему захотелось почваниться. Я слышала, что многие носят эти сувениры просто так. Пусть себе носит, если ему это нравится. Не все ли мне равно, лишь бы он не знал, кому принадлежит эта перчатка! Прошу тебя, пожалуйста, не говори об этом никому. А то, если узнает отец или Уолтер… Ах, ты не знаешь Уолтера! Как он ни молод, он не задумается вызвать его на поединок. А я не сомневаюсь, что этот Черный Всадник — очень опасный противник.

— Ах, Марион, нет, я никому не скажу! — вскричала Лора, которая пришла в ужас даже от одной мысли, что такая вещь может случиться. — И ты тоже не говори никому, умоляю тебя! Пусть носит себе эту перчатку, хоть это и бесчестно с его стороны. Какое мне до этого дело, лишь бы это не коснулось тебя!

— Ну, на этот счет можно не опасаться, — уверенно сказала Марион, очень довольная тем, что ей так легко удалось выпутаться.

В эту минуту разговор, который вели между собой шепотом кузины, был прерван Уолтером, подошедшим к ним вместе с Черным Всадником. Юный Уолтер сдержал свое обещание и представил Генри Голтспера всем дамам по очереди, причем сделал это с истинно придворной грацией.

Быть представленным, когда все взоры устремлены на тебя с любопытством, и не проявить ни малейшего смущения, — это требует большой выдержки. Но то же невозмутимое хладнокровие, которое обнаружил всадник при встрече с Гартом и его сообщниками, он сохранил и теперь, при встрече с более учтивыми, но, быть может, более опасными противниками.

Его ничуть не смущали лукавые взгляды, и, знакомясь с этим изысканным обществом, он держал себя с той непринужденной простотой, которая свидетельствует о подлинном благородстве.

И только когда его наконец представили Марион Уэд, — как ни странно, она оказалась последней в этой церемонии, — только тогда мог бы внимательный наблюдатель заметить некоторое отступление от этой обычной светской условности. В беглом обмене взглядами он мог бы уловить нечто большее, чем пустую учтивость. Но взгляды эти встретились и разошлись так мгновенно, что их вряд ли успел кто-нибудь заметить. Вряд ли кто-нибудь мог подозревать, что Марион Уэд и Генри Голтспер уже встречались раньше, — а они встречались не раз и не раз глядели друг другу в глаза, и глаза их успели сказать многое, хотя они до сих пор не обменялись друг с другом ни одним словом.

Как жаждала Марион Уэд услышать этот голос, который сейчас звучал так мягко и сердечно, лаская ее слух, словно чарующая музыка! Но он не говорил с ней на языке любви. Это было невозможно: на них были устремлены десятки внимательных глаз, и все настороженно ловили каждое слово, слетавшее с их уст. Они не могли позволить себе даже намека на то чувство, в котором им так хотелось открыться друг другу. Такой вынужденный разговор вряд ли доставляет радость влюбленным, он тяготит и утомляет их. Поэтому они не огорчились, когда возгласы и движение в толпе положили конец их обоюдному замешательству.

Смятение в толпе, прервавшее влюбленных как нельзя более кстати, было вызвано появлением костюмированной группы танцоров, которые только что закончили репетицию сцены из Робина Гуда[14] и теперь готовились начать свое представление на площадке перед валом, где сэр Мармадьюк уже расположился со своими друзьями, чтобы полюбоваться этим живописным зрелищем.

Танцоры были обоего пола: девушки в ярких лифах и юбках, мужчины в цветных рубахах, с лентами на руках и ногах, с бубенчиками на подвязках и прочими украшениями, подобающими этой народной пляске.

Главные действующие лица были в соответствующих костюмах: один изображал смелого разбойника Робина Гуда, другой — его верного помощника Маленького Джона, третий — веселого монаха Тука и так далее; среди девушек многие также были в костюмах, и по ним можно было узнать и девицу Марианну, и Королеву Мая, и многих других любимых персонажей народной легенды.

Танцоры скоро стали центром всеобщего внимания. Поселяне, собравшиеся на праздник сэра Мармадьюка Уэда, насытившись вдоволь обильным угощением щедрого хозяина, снова стекались на площадку и, обступая кольцом исполнителей народной пляски, смотрели на них с нескрываемым восхищением. Игра в мяч, в шары, борьба, фехтование — все это было сейчас на время оставлено, так как пляска и сцены из Робина Гуда всеми считались самым интересным зрелищем.

И хотя в этих плясках участвовали только крестьянские девушки, среди них многие отличались статным сложением и той удивительной миловидностью, которой славятся поселянки Чилтернских холмов. Две из них в особенности выделялись своей красотой: смуглая брюнетка цыганского типа, изображавшая девицу Марианну, и белокурая Королева Мая, темноглазая, с светлыми, как лен, косами.

Не один молодой парень из участвующих в пляске, а также из толпы приятелей следил за этими сельскими красотками пламенным взором. И многие из разряженных кавалеров заглядывались на смуглую Марианну и на Королеву Мая.

Были и такие, что громко восхваляли их красоту и расточали им галантные комплименты, между тем как многие стоящие тут же прекрасные дамы, быть может, испытывали ревность; некоторые и в самом деле испытывали ее. И среди них — увы! — была и Марион Уэд. Хотя это чувство было неведомо ей и, казалось бы, для него не было никаких оснований, все же его жестокое жало проникло в ее сердце. Первый раз в жизни она почувствовала его уколы, ибо это была ее первая любовь, и это чувство было для нее так ново, что она еще не знала, какие горести оно несет с собой. И вдруг сердце ее пронзила острая боль! Она даже не могла сказать, что это такое, она могла только назвать причину этой боли. Голтспер стоял в первом ряду зрителей, и прямо перед ними, чуть не задевая их, кружились пляшущие. Когда красотка Бет Дэнси, изображавшая Марианну, проносилась мимо него а фигурах танца, ее черные цыганские глаза всякий раз смотрели на него страстно и пламенно. Марион Уэд не могла не заметить этих взоров — до такой степени они были откровенны. Но не это пронзило ее сердце. Дочь лесничего могла бы хоть целый день смотреть не отрываясь на Генри Голтспера, не вызывая ни малейшей ревности у Марион, если бы взгляд ее оставался без ответа. Но однажды, когда Бет, изогнувшись, повернулась к Голтсперу, Марион показалось, что он ответил на ее взгляд таким же пламенным взглядом.

И вот тут сердце ее сжалось от нестерпимой боли, как будто в него вонзилась отравленная стрела, и она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. В этой сельской красавице она почувствовала соперницу.

Никогда до сих пор Марион не испытывала такой боли, но, быть может, от этого она казалась ей еще более ощутимой. Она стояла поникшая, бледная, устремив свои синие глаза на Генри Голтспера и с мучительной тревогой следя за каждым изменением его лица.

Мрачные подозрения, охватившие ее, рассеялись не сразу. Едва только она начала свои горестные наблюдения, как танцы внезапно прервались.

Среди взрывов смеха, шуток и одобрительных возгласов, раздававшихся в толпе зрителей, сначала только несколько человек из стоящих по ту сторону рва, окружавшего площадку, услышали какой-то странный и непонятный шум. Он доносился откуда-то из-за ограды, с дороги, которая вела к воротам парка, и был похож на бряцание стальных доспехов и стук подков множества лошадей, двигающихся размеренным шагом; казалось, это приближается отряд конницы.

Те немногие, которые услышали этот шум, еще не успели ни сообразить, что это такое, ни поделиться своими соображениями с другими, когда до них донесся звук рожка, явно свидетельствующий о том, что где-то недалеко движется конный отряд. Рожок протрубил сигнал «смирно».

Стук подков мгновенно затих, и когда последние отголоски рожка замерли, прокатившись в лесной чаще, наступила глубокая тишина, прерываемая только мягким воркованьем лесных горлинок и звонким свистом дрозда.

В парке тоже воцарилась полная тишина. Непривычный звук военного сигнала заставил смолкнуть веселый смех, крики и шутки. Все взоры устремились в ту сторону, откуда донесся этот звук, все настороженно прислушивались, не повторится ли он еще раз.

Было что-то зловещее в том, как этот неожиданный сигнал сразу нарушил общее веселье; казалось, все почувствовали в нем что-то недоброе. Лица, сиявшие радостным оживлением, внезапно омрачились тревогой.

— Солдаты! — воскликнуло сразу несколько голосов, и толпа, забыв о плясках, бросилась по откосу на вал и застыла, прислушиваясь.

И вот снова звонко затрубил рожок, на этот раз подавая сигнал «Вперед!» и еще многоголосое эхо не смолкло среди холмов, как первые шеренги кирасиров уже вступили в главные ворота парка и двинулись по аллее, ведущей к дому.

Они ехали попарно, ровным строем, и каждый всадник, появляясь из-за деревьев, сверкал на солнце ослепительным блеском, вспыхивающим на его доспехах.

Когда отряд, вытянувшись длинной колонной, выехал на открытое место и все еще продолжал двигаться, людям, глядевшим на него сверху, казалось, будто какая-то чудовищная змея ползет в ворота парка: стальные кирасы напоминали чешуйчатую кожу, а ровная двойная шеренга — скользящее туловище удава.

Наконец последняя пара въехала в ворота, и колонна начала подниматься по аллее, которая вилась по склону и вела к дому; и тут сходство с громадной змеей стало еще более заметным; великолепная, но смертоносная змея, медленно подкрадывающаяся к своей жертве.

— Королевские кирасиры!

Многие из стоявших на валу узнали кирасиров, прежде чем этот возглас пронесся в толпе. Кирасы поверх кожаных камзолов, стальные шлемы и нагрудники, латы, прикрывающие бедра, наплечники, нарукавники — все это входило в боевое облачение кирасиров, а королевское знамя, развевавшееся впереди отряда в руках корнета, оповещало, что это — королевские кирасиры.

Рядом с корнетом ехал другой офицер; его прекрасное обмундирование, великолепный конь и дорогое седло, покрытое нарядным чепраком, указывали на то, что это командир отряда.

Королевские кирасиры! В парке сэра Мармадьюка Уэда! Что им здесь нужно? Какое у них может быть дело в замке? Они явно направляются к дому.

Этот вопрос был у всех на устах, но никто не мог на него ответить, а меньше всех сам сэр Мармадьюк Уэд.

Никто уже не думал о плясках; и танцоры и зрители — все столпились на валу и, глядя на аллею, ведущую к замку, с недоумением спрашивали друг у друга, что означает эта странная интермедия, не предусмотренная праздничной программой.

Но тут рожок снова протрубил «смирно!», и кирасиры, повинуясь сигналу, остановили коней.

Головная часть отряда в это время находилась уже недалеко от вала, по ту сторону рва, и толпе, стоявшей на валу, был отчетливо слышен разговор двух офицеров.

— Послушайте, Стаббс, что там такое происходит? — крикнул капитан и, отъехав на несколько шагов от отряда, указал рукой на площадку за валом. Как по-вашему, что они там делают, эти поселяне?

— Понятия не имею, — отвечал корнет.

— Посмотрите, как вырядились, точно на праздник. Что это, Троицын день или Майский праздник?

— Не может быть! Не время! Никак невозможно! — отвечал корнет.

— Клянусь Венерой, тут есть очень недурные девчонки! А пожалуй, наша квартира окажется не такой уж скучной!

— Нет-нет! Клянусь честью, скучать не придется!

— А ну-ка, подъезжайте поближе и спросите их, какого черта они тут делают.

Корнет, пришпорив коня, поскакал к валу и, остановившись в пятидесяти шагах, крикнул, повторив слово в слово приказание капитана:

— Какого черта вы тут делаете?

Разумеется, на такой грубый вопрос ни сэр Мармадьюк Уэд, да и никто из стоявших рядом с ним не нашел нужным ответить. Однако кое-кто из толпы крикнул:

— Мы собрались на праздник!.. Празднуем день рождения!

— Ах, вот оно что! — пробормотал корнет и, повернувшись, поскакал обратно сообщить об этом своему командиру.

— А не пойти ли нам познакомиться с ними? — сказал капитан, выслушав Стаббса. — Посмотрим на бэкингемских красоток в их праздничных нарядах. Что вы на это скажете, Стаббс?

— Недурно, — коротко ответил корнет.

— Allons, как говорят французы! Может быть, там и найдется для нас что-нибудь, ради чего стоит карабкаться на этот вал. Как говорят во Франции, nous verrons[15]!

Приказав отряду спешиться и остаться на месте, офицеры соскочили с коней и, сдав их на попечение вестовым, полезли оба как были, в своих тяжелых доспехах, вверх по крутому откосу на площадку за древнегерманским валом.

— Так, так, добрые люди! Значит, вы собрались на праздник! — говорил Скэрти, пробираясь со своим спутником сквозь толпу, запрудившую вал. — Лучше и не придумаешь в такую замечательную погоду, когда над головой синее безоблачное небо, а кругом зеленые деревья. Но мы не хотим мешать вашему идиллическому веселью. Продолжайте ваши игры и пляски. Я надеюсь, вы не возражаете, если мы останемся здесь в качестве ваших зрителей?

— Нет! Нет! — раздались возгласы. — Милости просим, оставайтесь, мы очень вам рады!

И, подтверждая свое согласие дружелюбными шутками, радушная толпа снова устремилась на площадку, а офицеры, взявшись под руку, пошли за нею следом, сопровождаемые кучкой любопытных, которые с интересом глазели на этих закованных с ног до головы в доспехи неожиданных пришельцев.

Сэр Мармадьюк со своими друзьями снова расположились на валу, недалеко от той насыпи, по которой поднялись офицеры. А те, в свою очередь, разгуливали по площадке, отпуская остроты и бесцеремонно заигрывая с молоденькими поселянками, попадавшимися им на пути.

Хозяин замка счел за благо не замечать незваных гостей. Он слышал грубый вопрос корнета, а также отрывки разговора, происходившего между двумя офицерами, и решил не обращать на них внимания до тех пор, пока они сами не удосужатся объяснить свое присутствие в его парке.

Он распорядился возобновить пляски, и группы танцоров с развевающимися лентами и звенящими колокольчиками снова закружились на лужайке перед валом в замысловатых фигурах старинного танца.

— Клянусь Терпсихорой[16], а ведь это пляска из Робина Гуда! — воскликнул капитан кирасиров, вглядываясь издали в движения танцующих и в их костюмы. — Уж и не помню, когда я видел ее в последний раз!

— А я так и никогда в жизни не видел, только на сцене, — заметил Стаббс. — А это что — то же самое?

В самом деле, где это было видеть Стаббсу! Он родился в приюте и рос на улицах Лондона.

— Да нет, не совсем то же самое, но, насколько мне помнится, похоже… задумчиво протянул капитан. — Давайте-ка подойдем поближе, посмотрим!

И, ускорив шаг, оба офицера очутились скоро у самого края площадки. Не обращая ни малейшего внимания на избранную публику, расположившуюся под навесом на валу, они тут же начали отпускать вольные шутки по адресу танцующих.

Кое-кто из них отвечал офицерам не без ехидства, в особенности Маленький Джон и веселый монах, которые, видимо, были не прочь позубоскалить и, не стесняясь, отпускали шутки по адресу бесцеремонных пришельцев.

Смелый Робин, несколько грубоватый парень, изображающий шервудского героя, сохранял невозмутимое равнодушие и пропускал мимо ушей их остроты, в особенности после того, как он заметил, что капитан кирасиров следит загоревшимся взором за каждым движением смуглой красотки Марианны.

Однако чувствительному сердцу мнимого разбойника суждено было тяжкое испытание. Все это случилось мгновенно. Когда Марианна в одной из своих самых замысловатых фигур случайно оказалась против капитана кирасиров, он вдруг наклонился и, грубо схватив ее за талию, воскликнул:

— Браво, браво, прекрасная Марианна! Позволь изнывающему от жажды солдату вкусить нектар с твоих сочных губок! — И, не дожидаясь согласия, которого ему, разумеется, и не дали бы, он поднял забрало и жадно прильнул к ее устам.

В ту же минуту Марианна изо всех сил ударила его кулаком по лицу, но это ничуть не огорчило и не охладило пылкого офицера; он отвечал на это дерзким хохотом, к которому тотчас же присоединился корнет, а также и некоторые из стоявших тут же зрителей, не отличавшихся излишней щепетильностью.

Однако кое-кто отнесся к этому не так шутливо. Кругом слышались возгласы: «Позор!», «Проучи его!», «Дай ему хорошенько, Робин!» И среди смеющихся лиц там и сям виднелись лица, пылавшие гневом.

Излюбленный народный герой отнюдь не нуждался в этом поощрении. Не помня себя от ревности и обиды за свою возлюбленную, подвергшуюся такому оскорблению, он выскочил из круга и, замахнувшись луком, — единственное оружие, которое у него было в руках, — изо всех сил ударил им по шлему капитана; тот невольно пошатнулся от его удара и с трудом удержался на ногах.

— Вот тебе, получай, чертова кукла! — крикнул Робин, обрушившись на него. — Да не лезь в другой раз со своими погаными поцелуями, а то и не так еще получишь!

— Подлый холуй! — вскричал кирасир, побагровев от ярости. — Если бы мне не жаль было марать о тебя шпагу, я бы проткнул тебя насквозь и повесил коптить! Вон с моих глаз, грязный холуй, а то как бы я нечаянно не выпустил из тебя дух!

И, выхватив шпагу, он приставил ее острием к груди смелого Робина.

Наступила мертвая тишина, и вдруг чей-то голос в толпе крикнул:

— Вот нашелся человек, который проучит его!

И все тотчас же повернулись к помосту, где стояла «избранная публика». Среди кавалеров произошло какое-то движение, и один из них, отделившись от остальных, ринулся вниз по откосу и мигом очутился на площадке.

Ему надо было пробежать всего каких-нибудь десять-двенадцать шагов, и, прежде чем мнимый разбойник из Шервудского леса и его закованный в латы противник успели прийти в себя и двинуться с места, он уже стоял между ними.

Кирасир только тогда понял, что перед ним стоит достойный противник, когда блестящее лезвие, скрестившись с его шпагой, высекло искры из стали; он поднял глаза и увидел перед собой не простого парня в крестьянской одежде, а изящного кавалера в расшитом камзоле, не уступающего ему ни своим оружием, ни своей решимостью.

Это неожиданное вмешательство так ошеломило толпу, что она застыла на месте, словно завороженная. И только спустя несколько секунд там и сям послышался одобрительный шепот и вслед за ним громкие возгласы: «Ура Черному Всаднику!»

Капитан кирасиров тоже, казалось, остолбенел от неожиданности, но быстро пришел в себя. Скэрти был хвастун и наглец, но он отнюдь не был трусом; к тому же обстоятельства были таковы, что даже и трус вынужден был бы проявить мужество. Хотя он все еще был несколько под хмельком, он чувствовал, что на него устремлены сотни женских глаз; знатные светские дамы стояли на валу под навесом, всего в каких-нибудь десяти шагах от него, и, хотя Скэрти из каких-то своих тайных соображений делал вид, что не замечает их присутствия, он знал, что они прекрасно видят все, что здесь происходит. Ясно, что он не имел ни малейшего желания оказаться трусом в их глазах.

Возможно, что не только внезапное появление противника, но и самый облик этого человека заставил его в первую минуту растеряться от неожиданности, ибо в этом противнике Скэрти узнал того самого всадника, который накануне у постоялого двора так дерзко провозгласил тост «За народ».

Он не забыл этого оскорбления, а теперь вторичный вызов незнакомца привел его в такое бешенство, что у него на секунду отнялся язык и он не мог выговорить ни слова.

— Так это ты, подлый изменник, ты! — наконец вымолвил он, когда к нему вернулся дар речи.

— Изменник или нет, — невозмутимо отвечал кавалер, — я требую от вас удовлетворения за вашу недостойную выходку, которой вы оскорбили собравшееся здесь общество порядочных и заслуживающих уважения людей. Ваши развязные манеры, может быть, и сходят вам во Фландрии, где вы, надо полагать, давали им полную волю, но я научу вас вести себя иначе по отношению к нашим английским девушкам!

— А кто вы такой, что собираетесь учить меня?

— Не подлый холуй, капитан Ричард Скэрти! Не думайте, что вам удастся отвертеться с помощью этих трусливых уверток! Вы будете драться, или вам придется извиниться!

— Извиниться! — в ярости закричал кирасир. — Капитан Скэрти будет извиняться! Ха-ха-ха!.. Вы слышите, корнет Стаббс? Вам когда-нибудь приходилось видеть, чтобы я перед кем-нибудь извинялся?

— Никогда, клянусь честью! — отвечал Стаббс.

— В таком случае, пеняйте на себя, — сказал кавалер, становясь в позицию, чтобы начать поединок.

— Нет-нет! — вскричала Марианна, бросаясь к Голтсперу и словно пытаясь загородить его своим телом. — Так не годится, это нечестно, сэр! Он в латах, а вы…

— Нечестно! Нечестно! — послышалось со всех сторон, и в ту же минуту какой-то рослый человек свирепого вида, с всклокоченной черной бородой, расталкивая толпу, протиснулся на площадку.

— Не годится это, мистер Генри! — крикнул бородач, подбегая к Голтсперу. — Не дело это — так рисковать! Я знаю, вам нипочем одолеть в честном бою любого из здешнего края, да, пожалуй что, из всей Англии! Ну, а так-то оно нечестно выходит. Пусть господии солдатский капитан скинет с себя свои стальные нашлепки, тогда это будет по-честному. Разве не правда, товарищи?

Все стоявшие кругом дружно закричали:

— По-честному! По-честному! Заставить офицера снять латы!

— Совершенно верно, — сказал подошедший Уолтер Уэд. — В поединке для обеих сторон условия должны быть равны. Разумеется, капитан Скэрти, вы не станете возражать против этого?

— Мне не требуется никаких привилегий, — отвечал капитан кирасиров. — Он может поступать, как ему угодно, но я ни за что не сниму с себя доспехов!

— В таком случае, ваш противник тоже должен надеть доспехи, — заявил один из кавалеров, подошедших вместе с Уолтером. — Поединок не может состояться, пока это не будет сделано.

— Нет, нет! — подхватили в толпе. — Драться так драться обоим в латах!

— Может быть, этот джентльмен, — сказал один из кавалеров, указывая на корнета, — не откажется одолжить для этого случая свои доспехи? Это упростило бы дело. Размер, кажется, более или менее подходящий.

Стаббс взглянул на капитана, словно спрашивая его: не давать?

— Дайте, пусть надевает, — сказал Скэрти, понимая, что с таким предложением вряд ли можно не согласиться.

— Пожалуйста, пусть надевает, — повторил корнет и тотчас же начал снимать с себя доспехи.

Немало нашлось услужливых рук помочь Генри Голтсперу облачиться в защитную броню, и через несколько минут он уже был в стальной кирасе корнета, с пристегнутыми к ней нагрудными и наплечными латами; руки его были защищены стальными нарукавниками; а стальные поножи, прикрывавшие ноги, соединялись с набедренником. Все это оказалось ему как нельзя более впору, словно было сделано по его мерке.

Оставалось надеть только шлем, который чья-то дружеская рука уже собиралась водрузить ему на голову.

— Нет, — сказал Голтспер, отстраняя шлем, — я предпочитаю остаться в моей шляпе! — И, указывая на трофей, красующийся на ее полях, он добавил: — Это будет мне надежной защитой! Здесь было нанесено оскорбление английской девушке, и — да будет мне порукой эта девичья перчатка! — я заставлю ответить за это оскорбление!

— Не полагайтесь так на ваш изящный трофей! — с язвительной усмешкой сказал Скэрти. — Не пройдет и минуты, как я сниму эту перчатку с вашей шляпы, и она будет красоваться на моем шлеме. И, надо полагать, она достанется мне более честным путем, чем досталась вам.

— Не стоит говорить, как она достанется вам, пока вы еще не завладели ею, — спокойно отвечал Голтспер. — А вам, должно быть, и впрямь не терпится заполучить этот трофей! — насмешливо продолжал он. — Ведь надо же возместить чем-то рыцарские шпоры, оставленные вами у Ньюбернского брода.

Ньюбернский брод… Одно напоминание о нем приводило в бешенство Скэрти. Он был в рядах той пятитысячной конницы, которая под командованием Конуэя позорно бежала из-под Тийна и посеяла такую панику в английской армии, что она ринулась вслед за нею сломя голову и отступала, не останавливаясь, до самых отдаленных графств Йоркшира. В тот раз на постоялом дворе Голтспер уже напоминал ему об этом позорном бегстве, но сейчас, когда он осмелился бросить ему это напоминание вторично, перед всей этой громадной толпой соотечественников, перед его собственными подчиненными — ибо многие из солдат уже успели проникнуть на площадку, — а главное, перед этой изысканной светской публикой, стоявшей под навесом на валу, — это было такое неслыханное оскорбление, какому еще никогда не приходилось подвергаться Скэрти.

Лицо его потемнело, словно вся кровь бросилась ему в голову.

— Подлый болтун! — прошипел он, стиснув посиневшие губы. — Скоро я заставлю замолкнуть твой лживый язык! Щит капитана Скэрти не запятнан ничем, кроме крови его врагов и врагов его короля! Скоро он обагрится и твоей кровью!

— Начнем! — вскричал Голтспер, потрясая шпагой. — Я здесь не для того, чтобы состязаться в краснобайстве! В этом искусстве достойный королевский слуга Скэрти, несомненно, превосходит меня. Поговорим на шпагах! Вы готовы, сэр?

— Нет! — отвечал Скэрти.

— Нет? — с удивлением переспросил его противник. — Как это надо…

— Капитан Скэрти — кирасир. Он не дерется пешим.

— Вам сделан вызов, капитан, — поддержал Стаббс. — Вам и принадлежит право выбора.

— Мы будем драться на конях.

— Приношу вам свою благодарность, джентльмены! — очень довольный, отвечал Голтспер. — Я не надеялся, что вы пойдете навстречу моим желаниям. Итак, с вашего любезного разрешения, деремся на конях!

— Коня! — крикнул Скэрти стоявшему невдалеке кирасиру. — Живо! Ведите его сюда и гоните весь этот сброд!

Это приказание оказалось излишним. Как только в толпе стало известно, что поединок состоится на конях, народ бросился врассыпную с площадки к откосам вала. Все старались забраться повыше, чтобы насладиться этим необычайным зрелищем, которое даже и в те рыцарские времена можно было увидеть не так часто.

С вершины вала, где стояла избранная публика, за всеми этими приготовлениями к поединку следили с не меньшим интересом, но отношение к нему было далеко не одинаковое.

— Вот это замечательно! — воскликнула Дороти Дэйрелл, когда шпага Голтспера скрестилась со шпагой капитана. — Куда лучше, чем народные пляски! Вот это как раз то, что я люблю! Неожиданная интермедия! Сверх программы! Неужели мы увидим настоящий поединок?!

Лора Лавлейс невольно вздрогнула, услышав эти слова.

— Ах, Дороти Дэйрелл, как вы можете этим шутить! — сказала она, оборачиваясь к ней и глядя на нее укоризненно. — Вы же не хотите этого всерьез? Это так страшно!

— Вот этого-то я и хочу, крошка Лавлейс! Я вовсе и не думала шутить. Уверяю вас, я говорю совершенно серьезно.

— Неужели вы можете хотеть, чтобы пролилась кровь?

— А почему бы и нет? Не все ли мне равно, лишь бы это была не моя собственная кровь или кровь кого-нибудь из моих друзей! Ха-ха-ха! Какое нам с вами дело до них обоих? Я их не знаю — ни того, ни другого. Если они поссорились друг с другом, пусть дерутся. Пусть хоть убьют друг друга! Мне-то что!

«Бесчувственное существо!» — подумала Лора и отвернулась, не ответив ни слова.

Марион Уэд слышала этот разговор, но она была так поглощена тем, что происходило внизу, на площадке, что не обратила внимания на бессердечные слова Дороти. Она сейчас забыла даже о своих ревнивых подозрениях, и только мучительное чувство страха за любимого человека заставляло сжиматься ее сердце.

— Боже мой! — шептала она, прижимая к груди судорожно сплетенные руки. А что, если его убьют? Уолтер! Милый Уолтер! — чуть ли не со слезами на глазах обратилась она к брату. — Пойди, останови их! Скажи ему… скажи им, что они не должны драться… Ведь ты не допустишь этого, папа, ты можешь остановить их!

— Может быть, я и не смогу остановить их, — сказал Уолтер, поспешно покидая кружок знакомых кавалеров и дам, — но я пойду туда… Ты не возражаешь, отец? Мистер Голтспер там один, и, быть может, ему понадобится друг.

— Иди, сын мой! — отвечал сэр Мармадьюк, горячо одобряя благородный порыв своего сына. — Кто бы он ни был, это наш гость, и он взял тебя под свою защиту в дороге. Если они решили драться, позаботься, чтобы у него были равные условия с его противником. Это должен быть честный поединок.

— Не беспокойся, отец! — крикнул Уолтер, сбегая с вала. — А если только этот пьяный корнет попробует вмешаться, — пробормотал он, — я сумею с ним поговорить, и это будет совсем не такой разговор, как вчера!

С твердым намерением привести в исполнение эту угрозу бывший паж пробирался сквозь толпу, и за ним следовали еще несколько человек, которые быть может, совсем из других побуждений — стремились попасть на место поединка.

— Полно, вам не к лицу такая чувствительность, дорогая Марион! многозначительно понизив голос, промолвила Дороти. — Чего нам беспокоиться? Не из-за вас же они собираются драться! Этот изящный кавалер, из-за которого здесь все, кажется, сходят с ума, вступился не за вас? Если уж кто и мог бы беспокоиться о нем, так, по-моему, это красотка Марианна, она же Бет Дэнси. И в самом деле, она, кажется, очень интересуется им. Вы посмотрите только, что она вытворяет, эта скромница! Честное слово, она сейчас бросится к нему на шею и задушит его в своих объятиях!

Марион словно полоснуло ножом, когда она услышала эти слова. Она мгновенно повернулась и устремила взгляд на море голов, волновавшееся внизу, вокруг двух противников, которые рвались схватиться друг с другом в смертельной битве. На площадке уже толпилось много кирасиров, и их стальные доспехи, сверкая на солнце, резко выделялись среди скромной одежды поселян.

Но Марион не замечала их; взгляд ее был прикован к небольшой группе людей, стоявших на лужайке. Там были Скэрти со своим корнетом, Генри Голтспер, Маленький Джон, монах и среди них красотка Марианна.

Что ей здесь надо, среди мужчин?

Вот она бросилась к Голтсперу и стала между ним и его противником; она протягивает к нему руки, кладет ему руку на плечо! Она словно умоляет его о чем-то… Может быть, она умоляет его отказаться от поединка?

Но с какой стати дочь Дика Дэнси вмешивается в поступки Генри Голтспера?

Этот вопрос невольно возник у Марион, хотя она и поостереглась высказать его вслух.

— Браво! — воскликнула Дороти Дэйрелл, увидев, как Голтспера облачают в доспехи. — Поединок состоится! Они будут драться в полном боевом вооружении. Вот замечательно! Совсем как в старое доброе время — в славные времена трубадуров!

— Ах, Дороти! — остановила ее Лора. — Ну, как можно шутить в такую минуту?

— Перестаньте сейчас же! — повелительно сказала Марион и, схватив смеющуюся Дороти за плечо, впилась в ее лицо гневным взглядом. — Еще одна такая шутка, мисс Дэйрелл, и мы с вами больше не друзья!

— Вот как!.. — насмешливо протянула Дороти Дэйрелл. — Подумать только, какое это будет несчастье для меня!

Марион промолчала. Как раз в эту минуту Скэрти бросил своему противнику язвительную шутку насчет перчатки, красовавшейся на его шляпе.

Красотка Марианна слышала эту фразу и слова, которые последовали в ответ.

«Чья это перчатка?» — подумала она, и сердце ее ревниво сжалось.

И Марион Уэд тоже слышала эту фразу и слова, которые последовали в ответ.

— Моя перчатка! — прошептала она, и сердце ее встрепенулось от радости. Но радость эта сейчас же сменилась чувством мучительного страха, когда она увидела, как всадники вскочили на коней и помчались на середину площадки, где должен был происходить поединок.

Сразу воцарилась мертвая тишина. Только громкий стук копыт разносился далеко вокруг. Тесные ряды людей на откосах вала словно застыли на месте: мужчины, женщины, юноши, девушки стояли не шелохнувшись и затаив дыхание следили за двумя всадниками.

Слышно было, как стрекочет кузнечик где-то во рву.

Эта тишина наступила мгновенно и только после того, как всадники вскочили в седло и помчались на место боя; до этого, пока на лужайке шли приготовления к поединку, толпа оживленно обсуждала достоинства обоих противников. Кое-кто даже заключил пари, как если бы это был петушиный бой; предлагались ставки за того и другого, точь-в-точь как за боевых петухов, которых сейчас выпустят друг против друга.

Симпатии зрителей были отнюдь не на одной стороне, хотя, несомненно, большинство стояли за Черного Всадника. Какая-то часть толпы словно чутьем угадывала, что это друг народа, а в те деспотические времена эти слова заключали в себе очень многое.

Но толпа состояла из разных людей, и среди них было немало таких, которые, несмотря на повседневные несправедливости и обиды, чинимые королем, все еще крепко держались за то унизительное для человеческого достоинства прочно укоренившееся понятие, которое именуется верностью трону.

В капитане кирасиров они видели представителя власти, перед которой они привыкли преклоняться; власть эта осуществлялась неким таинственным существом, которое их приучили считать необходимым для их бытия, как хлеб насущный: это был их монарх-король, высокопарно именуемый помазанником Божиим.

И хотя капитан кирасиров нанес оскорбление всем присутствующим, все же здесь было немало людей, готовых кричать «ура» капитану кирасиров.

И, несмотря на то, что Голтспер заступался за народ, многие, не задумываясь, присоединились бы к возгласам «Долой Черного Всадника!»

Но сейчас все споры, крики и возгласы смолкли, и в напряженной тишине оба всадника внизу на площадке уже окидывали друг друга грозным, решительным взглядом, перед тем как схватиться насмерть.

Это было страшное зрелище, невыносимое для кроткого женского взора. Робкая Лора Лавлейс не выдержала и побежала домой, и многие последовали ее примеру. Дороти Дэйрелл напрасно кричала им вслед, смеясь над их трусостью, уговаривая их вернуться.

Марион осталась. Хотя она стояла ни жива ни мертва, леденея от ужаса, она была не в силах оторваться от этого зрелища. Она стояла, укрывшись в тени дерева, но никакая тень не могла скрыть отчаянного страха в ее очах, устремленных на двух закованных в латы всадников, грозно приближавшихся друг к другу с противоположных концов площадки.

Трубач протрубил сигнал: в атаку! Лошади словно поняли сигнал, их не надо было пришпоривать. При первых же звуках рожка они ринулись вперед, навстречу одна другой со злобным храпеньем, как если бы и они, так же как и всадники, жаждали схватиться насмерть.

Это был поединок на шпагах. Шпага в то время была единственным оружием конных кирасиров, не считая пистолетов. Но по обоюдному уговору к пистолетам решили не прибегать.

Со шпагами наголо мчались противники во весь опор навстречу друг другу. «За короля!» — кричал Скэрти, а Голтспер, наезжая на него, воскликнул: «За народ!»

В первой стычке никто из них не был ранен: шпаги, сверкнув, звонко ударили по кирасам; кони промчались, задевая друг друга боками, и оба всадника разъехались невредимыми.

Но тут же, повернув коней, они снова помчались друг на друга. На этот раз кони сшиблись, и конь кирасира от толчка едва удержался на ногах; снова сверкнули лезвия, скользнув по стальным доспехам, и вот уже кони отпрянули и понесли всадников прочь друг от друга; и эта стычка, по-видимому, никому не дала перевеса.

Но кони уже разъярились, и противники тоже; видно было, с каким исступлением они устремились друг на друга в третий раз. С грохотом сшиблись кони на всем скаку, лязг оружия, звон доспехов смешались в оглушительном шуме, конь кирасира снова присел, отпрянув от своего более мощного врага. Вороной конь, взвившись, пронесся мимо, и вдруг… шляпа слетела с головы Голтспера и упала позади на траву! В этом пустячном происшествии толпе чудится что-то зловещее: она воспринимает это, как несомненное преимущество противника, и воздух оглашается неистовыми криками сторонников Скэрти: «Ура капитану кирасиров!» Но эти возгласы тут же заглушаются восторженным «ура» Черному Всаднику. Голтспер молниеносно повернул коня и, подхватив на лету шляпу острием шпаги, надел ее на голову.

Все это произошло в мгновение ока, прежде чем его противник успел ринуться в новую атаку. Хладнокровие Голтспера, ловкость, проявленная им, вызывает пламенное восхищение его друзей и снова наполняет их уверенностью.

Четвертая схватка оказалась последней, в которой они сошлись лицом к лицу.

Снова сшиблись кони, лязгнули шпаги, и снова всадники разъехались, не причинив друг другу вреда. Но на этот раз Голтспер обнаружил, чем он превосходит противника, и решил воспользоваться своим преимуществом.

Едва кони, столкнувшись, бросились в разные стороны и поскакали прочь друг от друга, Голстпер вдруг осадил своего скакуна и, заставив его повернуться на месте, пустил его, как стрелу, вдогонку противнику.

Потрясая шпагой, Черный Всадник летел с торжествующим криком, и верный конь, словно чувствуя, что победа на его стороне, звонко вторил ему пронзительным, торжествующим ржанием, похожим на рев ягуара.

Скэрти, оглянувшись через плечо, увидел приближающуюся опасность. Он не мог повернуть коня, не подставив себя под удар шпаги. Ему надо было выиграть расстояние. Единственное, что могло его спасти, была быстрота его скакуна. Он глубоко вонзил шпоры в его бока и помчался вперед во весь опор. Этот внезапный и неожиданный маневр был похож на бегство. В толпе раздались крики: «Трус! Проиграл бой! Ура Черному Всаднику!»

У Марион Уэд вырвался облегченный вздох. Чувство гордости отразилось на ее лице, глаза сверкнули восторгом. Разве он не настоящий герой, победитель, достойный владеть ее сердцем!

Она не отрываясь следила за этой бешеной скачкой и жаждала, чтобы Голтспер настиг своего противника. Она отнюдь не была жестокой, но ей хотелось, чтобы поединок пришел к концу, — она была измучена ожиданием.

Теперь ей уже недолго оставалось мучиться. Конец должен был наступить с секунды на секунду…

Капитан кирасиров, спасаясь от преследования Голтспера, рассчитывал, что он сумеет обогнать его на своем коне: у него был чистокровный арабский конь, отличавшийся быстротой и выносливостью, присущей этой благородной породе.

Но и за ним тоже гнался конь арабской крови, и он был сильнее и быстрее его. Словно стрела, выпущенная из лука, мчался конь кирасира, и словно другая стрела, но выпущенная более мощной рукой, мчался за ним вороной конь. Так они промчались по лужайке, вылетели на дорогу через ров, на поляну парка, один за другим, словно состязаясь в скачке; но их сверкающие доспехи, поднятые обнаженные шпаги, пылающие гневом лица — все говорило о том, что это состязание носит далеко не столь безобидный характер.

Скэрти пытался выиграть расстояние, чтобы иметь возможность повернуть коня и встретиться лицом к лицу со своим противником. Он знал, что сейчас он не может этого сделать — он не успеет увернуться от шпаги Голтспера. Но скоро он заметил, что не только не уходит от противника, но что ему грозит опасность быть настигнутым.

Толпа снова затихла, кругом стояла мертвая, зловещая тишина; все словно застыло в ожидании близкой развязки — страшного, неминуемого конца.

В этом состязании на скорость кирасир с самого начала оказался в невыгодном положении. Передние копыта черного жеребца уже задевали задние копыта его лошади. Еще секунда — и он будет настигнут! Шпага противника уже сверкала за его спиной, всего в каких-нибудь десяти футах.

— Сдавайтесь или проститесь с жизнью! — решительно потребовал Голтспер.

— Никогда! — столь же решительно раздалось в ответ. — Ричард Скэрти никогда не сдается и уж во всяком случае не…

— Да падет ваша кровь на вашу голову! — воскликнул Черный Всадник и, пригнувшись в седле, заставил взвиться на дыбы своего коня; тот, одним прыжком одолев расстояние, отделявшее его от коня кирасира, очутился с ним бок о бок, и в ту же секунду шпага Голтспера сверкнула в горизонтальном выпаде.

В толпе пронесся вопль: все с ужасом ждали, что капитан кирасиров вот-вот рухнет с седла, пронзенный этим ударом. Кираса в то время представляла собой только нагрудную броню, спина оставалась незащищенной.

И, несомненно, такой удар мог бы оказаться смертельным для капитана, если бы его не спас случай: конь Голтспера, рванувшись вперед, ударил передним копытом по задней ноге лошади Скэрти, и та, отпрянув на скаку, спасла своего хозяина от этого смертельного удара — удар пришелся не в спину, а в правую руку, чуть пониже плеча; шпага, вонзившись, ударила острием в стальную кольчугу под мышкой, а шпага кирасира выскользнула из его руки и отлетела в сторону.

Капитан кирасиров, выбитый из седла, рухнул на землю, а его лошадь с болтающимися поводьями умчалась вперед, оглашая воздух неистовым ржанием.

— Просите пощады или приготовьтесь к смерти! — вскричал Голтспер и, соскочив с коня, схватил левой рукой капитана за ворот, а правой угрожающе занес над ним шпагу.

— Остановитесь! — прохрипел Скэрти. — Остановитесь! — повторил он, разражаясь проклятьями. — На этот раз вам повезло. Прошу пощады!

— Все! — сказал Голтспер, вкладывая шпагу в ножны. И, повернувшись спиной к побежденному, молча зашагал прочь.

Толпа, сбежав с откосов рва, обступила победителя, поздравляя и приветствуя его радостными криками. Какая-то девушка в красном платье, протиснувшись вперед, бросилась перед ним на колени и протянула ему букет цветов. Это была подвергнувшаяся оскорблению красотка Марианна, которая так трогательно выражала ему свою благодарность.

Две пары глаз следили за этой сценой с ревнивой горечью: синие глаза Марион Уэд и зеленые глаза Уилла Уэлфорда, выступавшего в роли прославленного разбойника. Пожалуй, сам смелый Робин никогда не ревновал так свою возлюбленную Марианну!

Марион Уэд видела подношение цветов и видела, как они были приняты. Она видела, как Голтспер взял их из рук Марианны и поклонился ей с приветливой улыбкой. Марион не пришло в голову спросить себя: а мог ли он поступить иначе? Охваченная жестокими подозрениями, не помня себя, она незаметно спустилась с вала и бросилась бежать без оглядки домой, под родительскую кровлю.

Хотя капитан Скэрти лишился возможности продолжать бой, рана его оказалась неопасной. Он был ранен в правую руку и временно потерял способность владеть ею.

Он пострадал гораздо более нравственно, чем физически. По его мрачному, пылающему лицу солдаты и любопытные, обступившие его, видели, что его лучше оставить в покое — он не нуждается ни в их сочувствии, ни в их соболезнованиях.

Ему помогли подняться и оказали необходимую помощь. Когда раненую руку освободили от стальных нарукавников и фельдшер из его отряда остановил кровь, хлеставшую из раны, и наложил повязку, капитан Скэрти молча удалился с места своего падения и направился к валу, где стоял сэр Мармадьюк со своими друзьями. Дамы уже разошлись; после этого кровавого зрелища ни у кого не было охоты продолжать игры.

Сэр Мармадьюк остался на валу главным образом для того, чтобы выяснить, с какой целью капитан Скэрти пожаловал в его усадьбу.

Он не желал больше оставаться в неведении на этот счет и уже собирался допросить незваного гостя, но, увидев, что Скэрти сам направляется к нему, решил выждать.

По лицу Скэрти видно было, что он желает объясниться с хозяином дома.

Сэр Мармадьюк молча ждал, предоставив капитану начать разговор.

Подойдя к валу, Скэрти властно осведомился, здесь ли сэр Мармадьюк.

Он обратился с этим вопросом к поселянам, стоявшим на откосе, но те, видя, что сэр Мармадьюк здесь, и не зная, желает ли он, чтобы они отвечали утвердительно, промолчали.

Наглый тон капитана так возмутил сэра Мармадьюка, что он тоже не счел нужным ответить. Скэрти повторил свой вопрос. На этот раз сэр Мармадьюк был уже не в силах смолчать.

— Да, он здесь, — сказал он коротко. — Я — сэр Мармадьюк Уэд.

— Рад слышать это, достойный сэр. Мне надо сказать вам несколько слов. Может быть, вы предпочтете, чтобы это было конфиденциально? Я вижу, вы в компании…

— Я не веду никаких конфиденциальных разговоров с незнакомыми людьми! — с достоинством отвечал сэр Мамадьюк. — Если вы желаете что-то сказать, сэр, вы можете говорить громко.

— Как вам угодно, сэр Мармадьюк, — с насмешливой учтивостью поклонился Скзрти. — Но если, к моему глубокому огорчению, мы до сих пор не были знакомы, я надеюсь, что это неприятное положение в ближайшем времени окончится и мы с вами скоро хорошо познакомимся.

— Что вы хотите сказать, сэр? Что вам здесь надо?

— Я рассчитываю на ваше гостеприимство, сэр Мармадьюк. Кстати сказать, у вас превосходный парк и вместительное помещение. Хватит места для всех моих подчиненных, не правда ли? И вряд ли, по правилам вежливости, мы можем остаться незнакомыми друг другу, если будем есть, пить и спать под одной кровлей с вами.

— Есть, пить и спать под одной кровлей? Вы смеетесь, сэр!

— В этом нет ничего удивительного, сэр Мармадьюк. Предвкушение отдыха на такой приятной квартире не может не радовать меня.

— После полученного вами урока, — презрительно отвечал сэр Мармадьюк, казалось бы, естественней видеть вас в менее легкомысленном настроении!

— Капитан Скэрти получил достаточно ран на своем веку, чтобы не обращать внимания на пустяковую царапину, на которую вы изволите намекать… Но мы зря теряем время, сэр Мармадьюк. Я голоден, и мои солдаты тоже, нас мучит жажда. Мы были бы не прочь закусить и выпить.

— Но что же мешает вам удовлетворить ваши желания? В трех милях отсюда на дороге стоит харчевня.

— Зачем нам так далеко ходить, когда есть и ближе! — с наглой усмешкой возразил Скэрти. — Наша харчевня здесь.

И с этими словами он указал на замок сэра Мармадьюка, величественно возвышавшийся на вершине противоположного холма.

— Довольно, сэр! — сказал хозяин дома. — Прекратите ваши загадки. Если вы хотите что-то сказать, говорите прямо.

— Я с превеликим удовольствием подчиняюсь вам, сэр Мармадьюк. Поверьте, мне уже давно пора подкрепиться, и я не имею ни малейшего желания продолжать этот бесполезный разговор… Корнет Стаббс, — обратился он к своему подчиненному, — если я не ошибаюсь, королевский приказ у вас в кармане; прошу вас, достаньте его и ознакомьте с его содержанием этого почтенного джентльмена.

Корнет, уже успевший снова облачиться в доспехи, засунул руку под стальную кирасу и достал из камзола сложенный вчетверо пергамент, запечатанный большой красной печатью. Сломав печать, он развернул его и прочел вслух:

«Его величество король — сэру Мармадьюку Уэду.

Его величество, полагаясь на преданность сэра Мармадьюка Уэда из Бэлстрод Парка в графстве Бэкингемшир, предлагает ему поместить на постой у себя в доме конный отряд кирасиров капитана Скэрти и содержать его впредь до того, как его величество сочтет нужным отозвать своих кирасиров на королевскую службу. Его величество поручает капитана Скэрти гостеприимному радушию сэра Мармадьюка как достойного джентльмена и храброго офицера, честно служившего своей стране и своему королю.

Подписано и скреплено большой королевской печатью в Уайтхолле, 15 сего октября, Аппо Domini 1640.

Carolus Rex».

Путешественник, чей путь лежит через Чилтернские холмы, нередко, поднявшись на вершину гряды, видит кругом себя кольцо гор, а глубоко внизу замкнутую со всех сторон, круглую, как чаша, долину.

Эти ложбины среди холмов бывают иногда довольно значительных размеров, в несколько сотен акров. В них иногда можно увидеть притаившийся в глубине скромный крестьянский домик с обработанным участком, а иногда и дворянскую усадьбу, раскинувшуюся среди зеленых пастбищ, окруженных со всех сторон стеной леса, опоясывающего вершины холмов.

Эти прелестные пейзажи похожи на живописные картины в круглой раме.

Такую картину некогда представляла собой долина Каменной Балки: красивый дом посреди густо разросшегося цветущего парка, в зеленой рамке букового леса, окаймляющего склоны холмов.

Было время, когда и парк и дом в Каменной Балке содержались в образцовом порядке. Теперь то и другое носило следы запустения и упадка. Так картина, оставшаяся висеть на стене опустевшего дома, покрывается пылью и краски ее тускнеют от времени.

И самый дом, и примыкавшие к нему дворовые строения — все казалось заброшенным и имело какой-то нежилой вид. Если бы не дым, поднимавшийся иногда из одной-единственной уцелевшей трубы, то, глядя на этот дом с вершины холма, можно было бы с уверенностью сказать, что здесь никто не живет. Кусты в парке превратились в непроходимые заросли, луга, поросшие дроком, пучками колючей травы и чертополохом, напоминали скорее дикий пустырь, чем цветущее пастбище, а козы, бродившие по этому пустырю, стали такими же пугливыми, как лани, щипавшие траву рядом с ними, которые, едва заслышав чьи-нибудь шаги, мгновенно исчезали в лесной чаще.

В ограде усадьбы не видно было ни домашней скотины, ни птицы, и редко-редко человеческий голос раздавался в этой пустынной тишине, где слышно было только пронзительное верещанье сойки, доносившееся из ближнего леса, звонкий свист дрозда в зарослях кустарника да однообразное карканье грачей на вершинах высоких вязов, которые темной стеной стояли вокруг дома, сплошь унизанные гнездами.

И в самом деле, в усадьбе «Каменная Балка» давно уже никто не жил, если не считать седовласого сторожа, старого, отставного солдата, который считался не столько обитателем дома, сколько его постоянной принадлежностью. Он и его пес, такой же дряхлый, как и он сам, и не менее почтенный кот были на протяжении многих лет единственными хозяевами Балки.

Никто из окрестных селений не знал, кому, собственно, принадлежит усадьба. Даже в то время, когда она была еще обитаемой, последние жильцы только арендовали дом, а хозяин, как говорили, поселился в чужеземных краях, чуть ли не где-то в колониях, в Виргинии, если верить слухам.

Да вряд ли кто особенно интересовался этим: Каменная Балка лежала в стороне от проселочных дорог, и редко кому случалось проходить мимо нее. Очень немногие могли бы сказать, что видели заброшенную усадьбу собственными глазами. Даже в селениях, лежащих всего в каких-нибудь пяти милях от этого места, были люди, которые вовсе не знали об ее существовании, или, может, когда-то знали, да забыли.

Но с некоторых пор о старом доме в Каменной Балке стали поговаривать. О нем пошли толки на рынках и в других местах, где имели обыкновение сходиться поселяне.

Это объяснялось тем обстоятельством, что в один прекрасный день внезапно обнаружилось, что неизменная принадлежность дома — старик сторож куда-то исчез, а на его месте водворился новый жилец.

Неизвестный, поселившийся в Каменной Балке, его образ жизни, его загадочное появление — словом, все, связанное с ним, было окружено какой-то таинственностью.

Кое-кто из поселян, сумевших под тем или иным предлогом побывать в доме, рассказывал, что новый жилец привез с собой всего-навсего одного слугу, краснокожего, с длинными, прямыми, черными, как смоль, волосами, а зовут его Ориоли, и похоже — он из тех самых индейцев, которые однажды приезжали в Англию из заокеанских колоний.

Рассказывали еще, что этот Ориоли то ли не хочет, то ли вовсе не умеет говорить на английском языке. Во всяком случае, никто из побывавших в Каменной Балке не смог выведать у него ничего относительно его хозяина.

Однако сам хозяин довольно скоро познакомился с окрестными крестьянами. Встречаясь с ними на деревенском базаре или на праздничных гуляньях, он охотно вступал с ними в разговор, интересовался условиями их жизни и не упускал случая объяснить им, что они должны отстаивать свои права, а не потакать насилию и несправедливости. Эти беседы находили отклик в сердцах чилтернских жителей, ибо они затрагивали то, что у них давно наболело в душе, то, что они давно уже чувствовали сами, но не решались высказать из страха перед «Звездной палатой». Человек, который не боялся высказать эти чувства вслух, не мог не снискать уважения честных фермеров Бэкингемского графства. Таким образом, не прошло и месяца после водворения нового жильца в старом доме Каменной Балки, как он уже завоевал расположение окрестных жителей.

Этот человек обладал многими качествами, способствовавшими его популярности среди поселян. Он был из хорошей семьи, прекрасно воспитан. Его поведение, его манеры не позволяли в этом усомниться; крестьяне на этот счет обладают верным чутьем. Кроме того, у него была благородная внешность, которая поражает взор не красотой черт, а неукротимой смелостью и мужественным самообладанием, внушающими невольное восхищение. Одевался он без излишней роскоши, но все на нем было дорогое и отличного качества. Он прекрасно ездил верхом, и его великолепный вороной конь был под стать своему всаднику. Со всеми простой и приветливый, без тени того барственного снисхождения, которое так отталкивает деревенских людей, Генри Голтспер, отличавшийся чистосердечием и бескорыстием подлинно благородного человека, не мог не завоевать любовь и уважение жителей Чилтернских холмов. Вот каков был победитель в поединке, который пронзил руку капитана Скэрти и сердце Марион Уэд!

* * * *

Наступила ночь. Празднество в усадьбе сэра Мармадьюка Уэда окончилось рано. Неожиданное появление кирасиров и последовавшие за тем волнующие события положили конец играм и развлечениям.

После таких трагических происшествий никого не привлекало метание колец в цель или игра в мяч. Даже борьба и фехтование и те казались скучными после этого захватывающего поединка, который едва не окончился смертью одного из участников.

Задолго до того, как стемнело, толпа разошлась с площадки. В парке еще спустя некоторое время можно было увидеть кучки людей, оставшихся не ради развлечения, а просто из любопытства или для того, чтобы поговорить о том, что творится в доме сэра Мармадьюка Уэда, куда капитан кирасиров направился со своим отрядом тотчас же после того, как было прочитано вслух ироническое воззвание короля к гостеприимству хозяина замка.

Победитель в поединке одним из первых покинул праздник. Он, по-видимому, не сразу вернулся домой; или, может быть, ему пришлось еще раз уехать из дому, потому что в этот поздний час он только что свернул с проезжей дороги на тропинку, которая, как уже описывалось выше, вьется по склонам холмов и ведет к Каменной Балке; по взмыленному коню всадника можно было сказать, что он проделал немалый путь.

Так как тропинка почти все время бежит лесом, кругом стоит глухой мрак, хотя на небе светит яркий месяц. О чем думает всадник, догадаться нетрудно. Кто, как не Марион Уэд, которую он так часто встречал на этой тропинке, владеет сейчас его мыслями!

Вот он выехал на просеку и, остановившись под развесистым буком, снял шляпу с головы и смотрит не отрываясь при свете луны на белую перчатку под султаном из черных перьев.

На лице его глубокая нежность, которая вдруг сменяется страхом, как будто он то верит, то сомневается. Трудно понять эту смену выражений на его лице, если не знать всех перипетий его жизни. Никто, кроме него самого, не сумел бы сказать, что за этим скрывается.

У Генри Голтспера есть над чем призадуматься, но сейчас его больше всего удручает мысль о той, которая подарила ему эту перчатку, — он все еще верит, что это не случайность, а дар, — но только она почему-то не хочет ни вспоминать об этом, ни видеться с ним. Шесть дней прошло с тех пор, как он получил от нее этот дар, и за все это время, до праздника, он ни разу не видел ее. Она не показывалась из-за ограды парка, и на этой лесной тропинке он ни разу не обнаружил следов ее лошади.

Почему она прекратила прогулки и так внезапно положила конец этим сладостным встречам в лесу?

Все время Генри Голтспер не переставал задавать себе этот вопрос и никак не мог найти на него ответа.

Юный Уолтер Уэд и не подозревал, какую радость доставил он своему спутнику, пригласив его на праздник. Сколько надежд возлагал Генри Голтспер на этот день! Его познакомят с Марион, и, конечно, она объяснит ему все ведь достаточно одного слова, чтобы эти мучительные сомнения, одолевавшие его, рассеялись, как дым.

И вот наконец этот день настал. Его познакомили с Марион, и на этом все кончилось. Какое злосчастье! Все так и осталось, как было, и поведение Марион по-прежнему необъяснимо. И как она была холодна с ним во время этой короткой встречи! Голтспер с горечью вспоминал о своем разговоре с нею.

При всей своей опытности и достаточном знании женского сердца Голтспер, видимо, заблуждался относительно Марион. Возможно, будь это более заурядная женщина, он был бы прав в своих рассуждениях. Скитаясь по разным странам, Голтспер в своей жизни одержал немало побед, но никогда еще он не чувствовал себя в таком плену, в каком держала его эта синеглазая золотоволосая девушка, похитившая у него не только сердце, но и, по-видимому, разум. Он смотрел на ее перчатку вопрошающим взором, как если бы он ждал, что она ответит ему: упала ли она случайно под этим деревом или ее уронили нарочно для него, чтобы он ее поднял и хранил?

Конь его нетерпеливо бил копытом о землю, словно требуя ответа.

— Ах, Хьюберт! — вздохнул всадник. — Как ты ни дорог мне и как ни велика услуга, которую ты мне оказал сегодня, я был бы готов расстаться даже с тобой, лишь бы узнать правду: могу ли я считать эту тропинку самым священным местом на всей земле? Но едем, мой друг! Тебе уже давно пора быть в стойле. Ты, верно, устал после поединка, да еще проскакав потом двадцать миль. Да, правда, я и сам устал. Едем-ка домой отдыхать!

И, чуть тронув коленями бока своего послушного коня, понимавшего каждое его движение, всадник медленно поехал прочь с этого места, полного для него сладостных воспоминаний, которым он и хотел и не смел верить.

Было уже совсем поздно, когда Генри Голтспер подъехал к полуразвалившимся воротам усадьбы «Каменная Балка». Тяжелые входные двери старого дома были распахнуты настежь, и в тусклом свете свечи, мерцающей в холле, смутно выступали очертания высокого портала под каменным куполом арки норманнской архитектуры.

В дверях на пороге неподвижно стоял человек, словно застыв в ожидании.

Лунный свет, падающий на него, позволял различить в этом силуэте стройную, прямую фигуру молодого человека среднего роста в чем-то вроде туники из мягкой оленьей кожи. Его бронзово-коричневое лицо казалось еще темнее от низко спускавшихся на лоб черных, как смоль, волос. На голове у него была повязка наподобие тюрбана, на ногах — длинные гетры и мягкая обувь из того же материала, что и туника. Пестрый вышитый пояс перехватывал талию, а слева за поясом торчал короткий нож.

В его черных, как уголь, глазах не выразилось ни тени удивления при виде приближающегося всадника. Пока всадник не подъехал к крыльцу, он стоял все так же неподвижно, не шелохнувшись, и лунный свет озарял его бронзовое лицо; его легко можно было принять за медную статую: порог служил ему пьедесталом, а арка над его головой создавала впечатление ниши. Только когда конь наконец остановился, статуя вдруг выступила из своей ниши; мягкими, кошачьими шагами индеец скользнул вперед и, приняв поводья из рук хозяина, замер, дожидаясь, когда он сойдет с лошади.

— Поводи Хьюберта минут пять, — сказал Голтспер, соскакивая с седла. Эта развалившаяся конюшня слишком сыра для него после такой пробежки. Разотри его хорошенько да покорми как следует, прежде чем отвести в конюшню.

Все эти наставления, сделанные на его родном языке, краснокожий слуга выслушал молча.

Только по легкому движению головы можно было догадаться, что он понял и готов выполнить все, что ему говорят.

Хозяин, по-видимому и не ждавший другого ответа, поднялся на крыльцо.

— Кто-нибудь спрашивал меня, Ориоли? — сказал он, останавливаясь на ступеньке.

Ориоли поднял правую руку и, вытянув ее горизонтально, указал на дверь.

— Там кто-то ждет?

В ответ последовал безмолвный кивок.

— Один или больше?

Индеец поднял руку, зажав все пальцы, кроме одного.

— Только один? Что же он, пришел или приехал верхом?

Ориоли ответил, зажав указательный палец левой руки между указательным и средним правой.

— Верховой! — удивленно воскликнул Голтспер. — Что же это за поздний гость? Я никого не ждал сегодня ночью. Тебе не знаком этот человек, Ориоли?

Индеец закрыл глаза рукой.

— По-твоему, он приехал издалека?

Индеец вытянул правую руку во всю длину, подняв кверху указательный палец, и медленно притянул руку обратно к телу.

Незнакомец приехал издалека — Ориоли мог сказать это по его лошади.

— Как только ты отведешь Хьюберта в конюшню, проводи гостя ко мне в гостиную. Да поторопись — может быть, он не намерен остаться на ночь.

Ориоли взял коня под уздцы, и оба исчезли так внезапно и беззвучно, словно растаяли в воздухе.

— Надеюсь, это кто-нибудь из Лондона, — рассуждал сам с собой Голтспер, проходя в комнаты. — Мне как раз нужно послать с поручением в город, а я не могу обойтись без Дэнси и Уэлфорда. Наверно, там уже известно о прибытии сюда Скэрти; но то, что сэр Мармадьюк примкнул к нашим рядам, — это для них будет новость, и хорошая новость! Она обрадует и Пима и Гемпдена… Не стану дожидаться, пока Ориоли приведет его ко мне, — решил он. — Наверно, он оставил его сидеть в столовой. Пойду-ка я к нему сам.

И Голтспер направился в столовую, чтобы поскорее увидеть своего ночного гостя.

В столовой никого не оказалось, и он прошел в соседнюю комнату, куда Ориоли мог отвести незнакомого посетителя. Там тоже было пусто, так же как и в других комнатах. Так он дошел до библиотеки, которая служила ему кабинетом и куда он велел Ориоли привести гостя.

В библиотеке тоже никого не было, и Голтспер остановился в недоумении, не зная, что и подумать, как вдруг до него донеслись какие-то странные звуки, и он, выйдя в коридор, увидел слабую полоску света, пробивающуюся из кухни. Открыв дверь, он сразу увидел гостя, почтившего его своим визитом и оставшегося дожидаться в столь поздний час. Это был Грегори Гарт.

Бывший разбойник лежал, растянувшись на деревянной скамье возле очага. Огонь в очаге погас, и полуобгоревшие вязанки сырого хвороста чуть тлели на решетке в куче золы и потрескивающих углей.

Лампы в кухне не было, но в слабом свете раскаленных углей и изредка вспыхивающих язычков пламени Голтспер без труда узнал своего гостя.

Грегори спал крепким сном, как будто он был у себя дома и наконец-то добрался до собственной кровати. Вся кухня содрогалась от могучего храпа, и, по всем признакам, разбудить его было не так-то легко.

— Так вот кто пожаловал ко мне! Мой почтенный друг Грегори Гарт! промолвил Голтспер, наклоняясь над спящим и с улыбкой глядя на своего бывшего слугу.

В ответ раздалось мощное храпенье, похожее на рев носорога.

— Любопытно, что привело его сюда так скоро после этой… Разбудить его, что ли, да спросить?.. Или оставить его отсыпаться до завтра?

И снова звучный храп, как бы приветствующий эту заманчивую возможность, вырвался из груди спящего.

— Что ж, я, признаться, рад, что он явился ко мне, — продолжал Голтспер. — Видно, он сдержал обещание и распустил свою разбойничью шайку. Надо полагать, что так. Возможно, в нем еще сохранилось что-то порядочное… Хотя, как знать… может, все, что и было когда-то, теперь уже давно вышиблено. Судя по тому, как он мирно спит, его не особенно мучают угрызения совести. Но какие бы дела ни водились за ним, я надеюсь, что руки его чисты от…

Голтспер не решился высказать до конца то, что ему уже не раз приходило в голову.

— Бросаться на человека с пикой в руках — конечно, это ужасная улика. Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы я вовремя не узнал его… Так как же — дать ему отоспаться?.. Ложе у него не из мягких, но мне и самому не раз приходилось спать не мягче, и, я думаю, Грегори Гарт не избалован хорошим жильем. Не беда, если он поспит и здесь. Оставим его до утра.

И с этими словами бывший хозяин Грегори уже хотел было удалиться к себе в комнату, как вдруг его внимание привлек какой-то белый предмет, зажатый в руке спящего.

Он ткнул носком сапога в тлеющие на решетке угли и при свете вспыхнувшего пламени увидел, что это запечатанное письмо.

Хотя оно несколько скомкалось, сжатое мощной пятерней разбойника, но видно было, что это большой пакет с красной печатью, и, нагнувшись, Голтспер разобрал на ней королевский герб.

— Письмо от короля! — изумленно пробормотал Голтспер. — Кому же оно адресовано? И как могло совершиться подобное превращение: разбойник с большой дороги внезапно оказывается королевским курьером!

На первый вопрос ответ можно было бы получить, прочитав надпись на пакете, но ее закрывала мозолистая ладонь Грегори.

Чтобы разгадать эту загадку, необходимо было разбудить спящего, что Голтспер и решил сделать, не откладывая.

— Грегори Гарт! — крикнул он громко, наклонившись к самому его уху. Стой, ни с места! Отдавай кошелек, Грегори Гарт!

Этот знакомый окрик возымел неожиданное действие. Вскочив со скамьи и чуть не налетев на очаг, Грегори Гарт выпрямился во весь рост и машинально повторил:

— Стой, ни с места! Отдавай кошелек! — И дальше он уже продолжал по привычке, все еще не придя в себя: — Кошелек или жизнь! Смирно, друзья! Господа не будут сопротивляться… это хорошие люди!..

— Xa-xa-xa! — покатился со смеху Голтспер и, схватив за плечи своего бывшего слугу, силком усадил его на скамью. — Успокойся, Грегори, а то ты перепугаешь всех крыс!

— Ох, Господи! Мастер Генри, это вы! Мне, должно быть, что-то приснилось, никак в себя не приду! Простите меня, ради Бога, мастер Генри!

— Xa-xa-xa! Твое счастье, Грегори, что никто, кроме крыс, не слышал, что ты нес спросонок! А то ведь ты такое наговорил, что никак не вяжется с твоей новой службой!

— Моей новой службой? Что вы хотите этим сказать, мастер Генри?

— Да судя по тому, что у тебя в руке, — сказал Голтспер, многозначительно кивая на письмо, — ты, надо полагать, стал королевским гонцом?

— А-а, вот оно что! Понимаю, мастер Генри. Королевский гонец! Нет, упаси Боже! Слишком неспокойная должность для Грегори Гарта. Но хоть я и не гонюсь за этой должностью, вышло так, что мне в самом деле привелось встретиться с королевским гонцом. Вот из-за этого-то письма я и явился к вам в такой поздний час. А не будь его, я, конечно, выбрал бы более подходящее время.

— А это письмо мне?

— Сказать по правде, мастер Генри, оно написано не вам и не предназначалось для вас, но по тому, что мне удалось разобрать, в нем много такого, что вам следовало бы знать. Но, конечно, вам самому будет виднее, после того как вы его прочтете.

Грегори протянул Голтсперу письмо, и тот сразу увидел, что оно с обеих сторон надорвано по краям, хотя печать на нем и осталась нетронутой.

— Королевская грамота! И ты решился вскрыть ее, Грегори?

— Д-да… она как-то у меня сама разорвалась, мастер Генри, — промямлил разбойник. — Может, оно и нехорошо… да ведь я не знал, что это королевская грамота. А и знал бы, так, наверно, все равно разорвал бы, — буркнул он себе под нос.

Голтспер быстро пробежал глазами адрес:

Капитану Скэрти, командиру отряда королевских кирасиров.

Бэлстрод Парк

Графство Бэкингемшир.

— Это не мне. Гарт… Это…

— Я знаю, знаю, мастер Генри… но ведь вчера-то я еще не знал, когда этот пакет попал ко мне в руки. Я только нынче утром услышал, что они появились здесь.

— Но как же он мог попасть в твои руки, этот пакет?

— Как он ко мне попал?

— Вот именно! Кто тебе его дал?

— Я… я, мастер Генри, получил его прошлой ночью… от одного кавалера… он… он мне его передал.

— Прошлой ночью? В котором же это было часу?

— Да час-то уж был поздний, совсем затемно…

— Так это было до или после…

— После того как я повстречал вас — вы это хотите знать, мастер Генри? Да, признаться, немножко попозднее.

Грегори опустил голову: ему явно было не по себе от этого допроса, и он тщетно старался скрыть свое замешательство.

— Что ж это был за кавалер? — продолжал допытываться Голтспер, и видно было, что он интересуется этим не только в связи с подозрительным замешательством разбойника.

— Богато одетый кавалер, мастер Генри, и конь под ним был разве что чуть похуже вашего. Давно уж мне не приходилось видеть такого коня! Вот этот кавалер мне сам и сказал, что он, как вы изволили назвать, королевский гонец.

— И ты отнял это у королевского гонца?

— Да… нет… мастер Генри…

— Не может быть, чтобы он сам дал тебе этот пакет!

— Ах, мастер Генри, язык не поворачивается вам соврать! Признаюсь, я взял у него это письмо.

— И, верно, еще кое-что? Выкладывай, Гарт, нечего от меня прятаться! Говори всю правду.

— О Господи Боже! Мастер Генри, вы требуете, чтобы я сказал все?

— Да, Грегори, все, или прочь с моих глаз и не попадайся мне больше никогда!

— Боже милосердный! Нет-нет, мастер Генри, я все выложу, все, как было, ничего не утаю… На кавалере были разные ценные вещи, как оно, конечно, полагается королевскому гонцу, — часы с золотой цепью, богатая одежда, карандаш с золотым колпачком, какая-то штучка, не знаю, как называется… медальон, что ли… уж не говоря…

— Можешь не перечислять его имущества, Грегори, меня интересует не это, а то, как ты поступил с кавалером. По-видимому, ты обобрал его дочиста и присвоил себе все эти ценные вещи?

— Что ж, мастер Генри, раз уж я обещал сказать правду, признаюсь, я кое-что отобрал у него. А что ему эти вещи? Разве он в них нуждается так, как я, у которого нет ничего за душой, кроме того старого тряпья, что висело на пугалах? Я снял с него эти побрякушки…

— А еще что ты с ним сделал? — сурово спросил Голтспер.

— Ничего больше, клянусь, мастер Генри! Только что связал его по рукам и ногам, так, для верности, и оставил лежать в старой хижине, чтобы он не схватил простуды, а то ночи-то нынче свежие, холодные.

— Скажите, какая заботливость! Ах, Грегори Гарт, Грегори Гарт! И это после твоего торжественного обещания!

— Клянусь, мастер Генри, я не нарушил своего обещания! Ничем не нарушил, клянусь вам!

— Не нарушил обещания! Негодный обманщик! Ты только еще больше чернишь себя этим враньем! Ведь ты же сейчас сам сказал, что встретил этого гонца после того, как расстался со мной!

— Верно, мастер Генри. Только вы забыли, что я обещал вам, что это будет моя последняя ночь. Так оно было и будет, клянусь вам!

— Что ты такое плетешь, Грегори? Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что, когда вы с вашим молодым спутником уехали прочь, было всего одиннадцать, и до конца ночи оставался еще добрый час. И вот тут-то, на мою беду, и появился этот гонец, разодетый в шелка да бархаты и со всеми этими побрякушками. И как я посмотрел на него — ну, прямо что твой голубок: распушился весь, так сам к тебе в руки и лезет! Ну что же мне оставалось делать? Ведь сам просится — ощипи! Ну, разве хватит духу отказаться? Вот я его и ощипал. Но клянусь вам, мастер Генри, и не будет мне покоя на том свете, коли я лгу: все это я проделал с ним до того, как пробило двенадцать. И только когда я уже отъезжал от хижины, часы в Челфонте на колокольне Святого Петра били полночь.

— Отъезжал? Так, значит, ты увел и его коня?

— Помилуйте, мастер Генри, неужто мне было тащиться пешему, когда тут же стоял оседланный конь? Гонцу-то от него все равно никакой пользы — ему в эту ночь с места не двинуться! А как же мне-то было все это тряпье тащить? Не мог же я моих молодцов так оставить! Как знать? Они могли бы выдать меня даже и после того, как я уже встал бы на честный путь.

— Гарт, Гарт, боюсь, что этого никогда не будет! Мне кажется, ты неисправим.

— Не говорите так, мастер Генри! — вскричал бывший разбойник, и в голосе его звучало искреннее огорчение, и, как это ни казалось смешно, все же ему нельзя было не поверить. — Разве я хоть раз в жизни обманул вас? Можете ли вы припомнить, чтобы я когда-нибудь нарушил свое обещание?

— Ах, Грегори! — промолвил Голтспер, тронутый, помимо воли, этим детским простосердечием своего бывшего слуги. — Может быть, я и не могу припомнить этого на деле… Но все твое поведение…

— Не поминайте мне о нем больше, мастер Генри! Стыдно мне вам в глаза смотреть. Но коли уж я дал обещание, я сдержу его, вот посмотрите! Хоть с голоду помру, а сдержу! Клянусь вам! — И, словно в подтверждение своей клятвы, бывший разбойник ударил себя кулаком в грудь.

— Слушай меня, Грегори Гарт, — внушительно сказал Голтспер. — Если ты хочешь, чтобы я действительно поверил в твое исправление, ответь мне на один вопрос, только ответь прямо, без увиливаний. Я спрашиваю тебя не из пустого любопытства и не для того, чтобы заставить тебя потом расплачиваться, каков бы ни оказался твой ответ. Ты знаешь меня, Грегори, и ты не солжешь мне, а ответишь правду.

— Можете не сомневаться, мастер Генри. Спрашивайте, я вам отвечу честно; что бы вы ни спросили, вы от меня услышите чистую правду.

— Так вот. Отвечай мне только в том случае, если на мой вопрос ты можешь ответить «да»; а если не можешь, не отвечай ничего. Мне будет достаточно твоего молчания, и тогда уж незачем будет слышать твой ответ.

— Спрашивайте, мастер Генри, спрашивайте что угодно — я не боюсь!

Голтспер наклонился к нему и спросил:

— Скажи, рука твоя не запятнана убийством?

— Господи! — воскликнул бродяга, невольно отшатнувшись и глядя на Голтспера изумленным и укоризненным взором. — Ужели вы могли думать, что я способен на такое дело? Убийство? Нет-нет! Клянусь вам, никогда в жизни! Мои руки неповинны в крови, как руки новорожденного младенца. На моей душе много грехов и без того. Я жил грабежом, как вы знаете, — чуть было не ограбил вас и вашего друга…

— Подожди, Гарт! А что бы ты сделал, если бы я не узнал тебя?

— Удрал бы, мастер Генри! Удрал бы, и все тут! Я уже и ног под собой не чуял, едва только увидел, что вы грозите всерьез. И коли бы ваш пистолет не остановил меня, я бросил бы всех своих товарищей на вашу милость. Ох, мастер Генри, редко можно встретить путешественников, которые вели бы себя так, как вы! Ведь это первый раз, что мне пришлось пустить в ход угрозы! Я думал вас припугнуть, и это все, что я собирался сделать.

— Довольно, Грегори! — сказал кавалер, явно обрадованный, что его старый слуга не запятнал себя убийством и не проливал невинной крови. — А теперь, продолжал он, — я надеюсь, что тебе больше не придется каяться даже в угрозах — по крайней мере, по адресу путешественников. Может быть, я скоро найду тебе более подходящих противников, достойных твоей страшной пики. А пока располагайся до утра. Когда мой слуга вернется из конюшни, он даст тебе поужинать и устроит постель поудобней этой скамьи.

— О, мастер Генри, — вскричал Гарт, видя, что Голтспер собирается уходить, — не уходите! Прошу вас, не уходите, пока не прочтете, что написано в этой бумаге! Тут идет речь о серьезных делах, мастер Генри, я уверен, что это касается и вас.

— Меня? Почему ты так думаешь? Разве мое имя упоминается здесь?

— Имени-то вашего нет, но там есть приказы о ком-то, а по тому, что я о вас знаю, — я как прочел, так и подумал, что это не иначе, как про вас.

— Грегори, — сказал Голтспер, приблизившись к своему старому слуге, и в голосе его слышалось беспокойство, — все, что ты знаешь обо мне и о моих делах, держи при себе. Ни слова никому о моей прошлой жизни! Пусть это останется тайной, так же как и твое прошлое. Здесь никто не знает моего настоящего имени. То, которое я ношу сейчас, присвоено мною временно с определенной целью. Скоро мне будет все равно, если кому-то станет известно мое настоящее имя, но это время еще не пришло. Нет, не пришло! Помни это!

— Я буду помнить, мастер Генри.

— Эту бумагу я прочту, — продолжал Голтспер, — раз ты говоришь, что там есть что-то касающееся меня, тем более что мне не придется вскрывать пакет и винить себя в нескромности. Ха-ха! Твоя неосторожность, достопочтенный Гарт, избавит мою совесть от этого упрека!

Голтсер, смеясь, подошел к разгоревшейся печи, развернул грамоту и тут же ознакомился с ее содержанием.

Королевская грамота, адресованная Скэрти, по-видимому, не содержала в себе ничего неожиданного для Генри Голтспера. По выражению его лица можно было видеть, что первая часть послания была уже ему известна, а остальное он, вероятно, мог предполагать. Во всяком случае, Грегори Гарт, глядя на него, мог убедиться, что он не прогневал своего бывшего хозяина, отобрав у гонца его депешу.

Голтспер все еще был поглощен чтением, когда вошел молодой индеец; он постоял несколько секунд, словно выжидая, не понадобится ли он для какого-нибудь особого поручения, потом подошел к столу и взял лампу. Заправив ее у печки, он так же безмолвно удалился. Гарт, разинув рот, проводил его взглядом, полным безграничного изумления; казалось, он спрашивал себя, где, в каком уголке земного шара появился на свет этот безъязыкий чужеземец.

Прочитав грамоту, Голтспер сложил ее и бережно спрятал на груди под камзолом. Затем, повернувшись к бывшему бандиту, он показал ему на полку, где стояла еда, и, выйдя из кухни, направился в библиотеку, куда только что вошел Ориоли с лампой.

Это была большая комната, обставленная очень просто, чтобы не сказать скудно. Посредине стоял большой дубовый стол, вокруг него несколько дубовых стульев. Стены были увешаны картинами, но они были покрыты таким толстым слоем пыли, что их почти невозможно было разглядеть. Вдоль стен стояли книжные шкафы, тесно заставленные большими старинными книгами, также посеревшими от пыли, которую, видно, давно не стирали. На столе, на стульях, на полу — всюду были разбросаны оружие, седла, походные сумки и разные другие предметы, бывшие, по-видимому, недавно в употреблении. По всему видно было, что человек, живущий в этом доме, считает его лишь временным приютом.

Когда Голтспер вошел в библиотеку, там уже никого не было. Индеец, поставив лампу на стол, уже успел выйти.

— Так, так! — пробормотал Голтспер, усаживаясь за стол и еще раз просматривая грамоту. — Скэрти послан вербовать солдат. А с какой целью? Неужели опять готовится поход против шотландцев? Я думал, что его величество сыт этим неприятелем по горло! Быть может, ему скоро придется заняться другим, поближе к дому. Возможно, он уже кое-что подозревает, и — как знать? — может быть, этим объясняются его распоряжения капитану кирасиров. Что ж, пусть Скэрти попробует выполнить их, если сумеет. Ну, а что касается набора солдат, тут, мне кажется, я его опередил. Вряд ли ему удастся пополнить свой отряд в этих краях, если только можно положиться на обещания крестьян. Преследования Гемпдена и его популярность среди народа привлекли Бэкингемское графство на сторону доброго дела; за фермеров можно ручаться, а крестьян мне удалось завоевать и направить их на истинный путь. Дворяне один за другим — переходят к нам. А сегодняшний день заставил наконец решиться и сэра Мармадьюка Уэда; теперь он уже будет не простым зрителем, а деятельным участником — заговорщиком, если это звучит сильнее. Ах, сэр Мармадьюк, отныне я буду любить вас почти так же, как люблю вашу дочь! Но нет, нет, нет! Эта любовь вне всяких сравнений. Ради нее я пожертвовал бы всем на свете — даже делом!

Никто меня не слышит: я говорю со своим сердцем. К чему обманывать его? Я могу скрыть свою любовь от людей, но не от самого себя — и не от нее. Она должна была догадаться о ней! Прочесть ее в моих глазах, в моем поведении. А ведь нет часа — да нет, ни единой минуты, когда бы я не думал о ней! Даже во сне я вижу ее перед собой так живо, как если бы она сама сошла ко мне — этот прелестный образ золотоволосой грации, увенчанной алыми розами!

Неужели я ослеплен? Неужели это простая случайность и все наши счастливые встречи были вовсе непреднамеренны или разве только с моей стороны? А последняя, самая дорогая из всех, — когда она уронила эту белоснежную перчатку, которую я с тех пор с гордостью ношу на шляпе? О вы, духи, властвующие над судьбами любви, скажите мне, что я не жертва пустого самообмана! Я видел ее, говорил с нею, но я не решился спросить ее. Как я ни жаждал узнать правду, я не осмелился задать ей вопрос. Я страшился ответа, как человек, строящий воздушные замки, боится бури, которая может сокрушить их в один миг. О Боже! Если меня ждет крушение, если рушится эта последняя любовь в моей жизни, — я погибну среди развалин! Но ведь она не могла не увидеть своей перчатки на моей шляпе! Не могла не узнать ее! Она должна была догадаться, почему я ношу на шляпе этот сувенир. Но если с ее стороны не было никакого умысла, если она действительно потеряла свою перчатку — тогда я погиб! Она должна считать меня дерзким, самонадеянным обманщиком, который внушает ей чувство презрения и гнева. Даже Скэрти, несмотря на свое поражение, будет в ее глазах достойнее, чем я!

Нет, это просто безумие — мечтать о ней! И еще большее безумие надеяться, что она замечает меня! И желать этого — более чем преступно. Если бы она даже полюбила меня, чем это может кончиться? Лишь ее гибелью! Боже сохрани меня от такого преступления! Небо свидетель, я старался избежать этого, я пытался заставить себя не любить ее, я даже желал иногда, чтобы она не любила меня. Так было сначала. Но, увы, недолго я мог противиться этому сладкому очарованию! Мое сердце уже не принадлежало мне, и весь я душой и телом отдался поработившему меня чувству. Жизнь моя кончена, и не все ли мне равно, какой меня постигнет конец: будет ли это позорная виселица или почетная могила!

Я должен непременно поговорить с сэром Мармадьюком. Ведь теперь даже простое письмо может не дойти до него. И все это из-за чудовищного приказа всемилостивейшего монарха! — воскликнул Голтспер, презрительно подчеркивая последние два слова. — Поистине, со стороны короля это не только чудовищно, но и в высшей степени безрассудно. Это, несомненно, пойдет на пользу нашему делу, и будь это кто-нибудь другой, а не сэр Мармадьюк, я бы только радовался. Но подумать только, Ричард Скэрти, низкий царедворец, всем известный распутник, — под одной кровлей с Марион Уэд, в одном доме с ней, за одним столом! День и ночь рядом с ней этот негодяй, обладающий столь опасной силой, ибо он представляет собою власть! О Боже!

Эти мучительные мысли заставили кавалера вскочить с места, и он в сильном волнении быстро зашагал по комнате.

— Останется ли сэр Мармадьюк в Бэлстроде? — продолжал он размышлять вслух. — Он не может поступить иначе. Уехать куда-нибудь — значит, навлечь на себя гнев тирана, находящегося под башмаком королевы… быть может, подвергнуться еще более суровому наказанию. Но неужели он оставит своих детей среди этой пьяной солдатни, способной оскорбить их и даже… Наверно, он их отправит куда-нибудь — по крайней мере, до лучших времен. Слава Богу, есть надежда на лучшие. Завтра я повидаюсь с сэром Мармадьюком. Я ему это обещал. И ее я тоже постараюсь повидать, несмотря на то что это свидание может окончиться для меня очень грустно, и, может статься, это будет последнее свидание.

Приняв это отчаянное решение, кавалер снова опустился в кресло и, облокотившись на стол, обхватил голову руками. Он погрузился в глубокое раздумье.

Но как он ни был поглощен своими мыслями, ему пришлось вскоре оторваться от них. Появление Ориоли, наверно, не помешало бы ему, так как индеец в своих мокасинах вошел совершенно неслышно, но в ту же минуту за окном раздался громкий стук подков по усыпанной гравием дорожке, ведущей к дому.

Ориоли, войдя, остановился у двери с таким видом, словно собирался что-то сообщить.

— Что такое, Ориоли? Еще посетитель?

Индеец утвердительно кивнул головой.

— Верховой?.. Да, впрочем, что я спрашиваю! Я же слышал — кто-то ехал на лошади. Чужой?

Индеец ответил той же пантомимой, что и в первый раз, показав знаками, что посетитель явился издалека.

— Проводи его сюда. Позаботься о его коне, поставь его в конюшню. Возможно, этот человек останется ночевать.

Выслушав распоряжения Голтспера, молчаливый слуга бесшумно выскользнул из комнаты и отправился выполнять их.

Гость, являющийся в такой поздний час, — да и в любое другое время, — не был неожиданностью для хозяина Каменной Балки. В этом не было ничего необычного. Большинство его посетителей привыкли приезжать после полуночи и нередко отправлялись обратно на рассвете. Вот почему, давая распоряжения Ориоли, Голтспер сказал «возможно».

«Кто бы это мог быть? — подумал Голтспер, когда Ориоли вышел из комнаты. — Я сегодня никого не жду».

Спокойный звучный голос приезжего, обратившегося с каким-то вопросом к индейцу, не помог Голтсперу установить личность его обладателя. Голос этот был ему незнаком.

Ответа на вопрос не последовало, но, вероятно, безмолвные жесты Ориоли были достаточно красноречивы, потому что в ту же минуту послышались тяжелые шаги и легкое позвякивание шпор, и вслед за этим в дверях появился высокий темноволосый человек, который, не дожидаясь приглашения и даже не сняв шляпы, вошел в комнату.

Незнакомец, державший себя столь непринужденно, обладал своеобразной и несколько грубоватой внешностью. На нем были камзол из толстого коричневого сукна, фетровая шляпа без перьев, грубые порыжевшие сапоги с железными заржавленными шпорами. Вместо кружевной оторочки манжеты его были обшиты узкой полотняной тесьмой, и это, а также коротко остриженные волосы придавали ему сходство с пуританином.

Однако, несмотря на простоту его одежды, по его манере держать себя, по его поведению никто не сказал бы, что это простой посыльный или слуга. Напротив, сдержанный поклон, которым он приветствовал Голтспера, войдя в комнату, спокойный, уверенный вид изобличали человека, который, каково бы ни было его общественное положение, не привык склоняться перед гордецами.

Лицо его было не то что мрачно, но сурово; волосы — темные, кожа мертвенного оттенка, а в общем черты его не были лишены привлекательности и поражали своим необыкновенным спокойствием и мужественностью, о чем говорил взгляд его проницательных, черных, как уголь, глаз.

— Судя по вашему запыленному камзолу, сударь, — сказал Голтспер, ответив на поклон своего гостя, — вы, наверно, проехали немалое количество миль, не сходя с седла.

— Двадцать пять.

— Это как раз расстояние отсюда до Лондона. Верно ли я предполагаю, сударь?

— Да, я из Лондона.

— Разрешите спросить, какое у вас ко мне дело?

— Я к вам от Джона, — ответил незнакомец, делая многозначительное ударение на имени.

— У вас есть поручение ко мне?

— Да.

Наступило молчание. Голтспер ждал, что незнакомец сообщит ему то, что ему поручено.

— Прежде чем передать вам это поручение, — сказал незнакомец, — я должен услышать от вас слова, которые позволят мне убедиться, что вы именно тот самый человек, которому оно предназначено.

— Джон, пославший вас ко мне, — это тот, кто мужественно отказался платить корабельную подать.

— Этого достаточно, — ответил посланный и, достав из кармана камзола письмо, без дальнейших колебаний вручил его Голтсперу.

Адреса на письме не было, но, когда кавалер вскрыл его и поднес к лампе, он увидел наверху страницы нечто похожее на адрес, написанный шифром.

Письмо было написано по-английски и гласило следующее:

Едва конь пуританина скрылся из виду, проскакав по усыпанной песком дорожке, Голтспер призвал к себе Грегори Гарта.

Гарт за это время уже успел воспользоваться предоставленной ему возможностью и обильно подкрепился, о чем свидетельствовал стоявший перед ним окорок, которым только что ужинал приезжий. Изрядно обнажившаяся кость, с которой была срезана мякоть, красноречиво показывала, что Гарт поужинал досыта, и кружка крепкого эля, которым он запил этот добрый кусок оленины, весьма подняла его настроение. А так как он до этого хорошо выспался, вполне вознаградив себя за отсутствие сна в прошлую ночь, то теперь, по его собственному выражению, был готов на все: «Хоть в орлянку играть, хоть врагов убивать».

Его бодрое настроение оказалось весьма кстати, так как Голтсперу пришлось прибегнуть к его услугам, хотя и не для таких кровожадных целей.

— Гарт! — сказал кавалер, когда его старый слуга вошел в комнату. — Я уже говорил тебе, что ты скоро понадобишься для доброго дела. Оно призывает тебя сейчас.

— Я, мастер Генри, готов на все! Только прикажите! И хоть я на своем веку ничьей жизни не загубил, но ежели вы скажете слово…

— Постыдись, Грегори! Что за ужасные мысли! Время ли сейчас говорить об убийстве, когда… — Тут Голтспер запнулся. — Ну, не в этом дело, продолжал он, — сейчас я дам тебе совсем мирное поручение.

— Все, что вам угодно, мастер Генри. Для вас я готов хоть пуританином стать, сейчас же пойду проповедовать, ежели на то ваша добрая воля! Я тут обменялся словечком-другим с этим человеком, пока вы писали ответ, и он так хорошо объяснил мне, как надо толковать Священное писание. По-моему, он правильно говорит, хотя это и не совсем сходится с тем, что говорит его преподобие господин Лауд и его римские попы.

— Подожди, Гарт, — нетерпеливо сказал Голтспер. — Поручение, которое я дам тебе, не имеет ничего общего с религией. Мне нужен посланец, который хорошо знает здешние края, и в особенности усадьбы здешних дворян, которым мне надо разослать письма. Сколько времени ты жил в Бэкингемшире?

— Да я, мастер Генри, давно уж живу в этих краях. Ну, так примерно последние десять лет я большую часть времени обретался здесь — должно быть, с той самой поры, как я оставил свою службу у вас, но только я, видите ли, никогда не жил подолгу на одном месте. Здоровье-то у меня, знаете, было неважное, и я время от времени нуждался в перемене воздуха.

— Но топография этих мест тебе, наверно, известна?

— Не пойму, что это вы такое говорите! Что за тупография такая? Экое мудреное слово! Ежели вы хотите сказать — дороги, так я их все вдоль и поперек исходил и знаю их, верно, не хуже того, кто их проложил, а уж особенно те, что проходят между здешними местами и Оксфордом.

— Отлично! Вот туда-то мне и надо послать верного человека. У меня есть кого послать на север и юг графства, но нет никого, кто бы знал дороги на Оксфорд. Вот тут-то ты и пригодишься. Если ты хорошо знаешь эти места, тебе должны быть известны и усадьбы, расположенные в той стороне, — владения здешних дворян.

— Д-да, — протянул задумчиво Грегори. — Слыхал я про усадьбы, и они про меня слыхали.

— Так вот, можешь ты отвезти письма достопочтенному господину Г. Л., сэру К. Ф., молодому М., сыну лорда С., господину Р. М. из Чэвели Парка и господину Дж. К., судье из Хай Уайткомба?

Разумеется, Голтспер, обращаясь к своему бывшему слуге, называл имена полностью.

— Ну что ж, — отвечал Гарт, — я, конечно, смогу вручить письма всем этим господам, если я буду доставлять их в том самом порядке, как вы их называли. Но вот если я начну с того, чем вы кончили, то мне тут же придется кончить, едва только я начну.

— Что такое? Я тебя не понимаю, Грегори!

— Да ведь это очень просто, мастер Генри. Коли я отвезу письмо этому старому зубру судье из Хай Уайткомба, вряд ли я привезу от него ответ, и уж, во всяком случае, мне не придется доставлять письма никому больше.

— Да почему? Что ты такое городишь, Гарт?

— Да, видите ли, я малость повздорил с господином судьей, было такое дело, так ежели он меня теперь увидит, он, пожалуй, это припомнит и упрячет меня под замок. Я ваши письма сперва свезу, всем другим, а ему — самому последнему. Но только, мастер Генри, я не ручаюсь, удастся ли мне привезти вам ответ.

— В таком случае, отставим его, — сказал Голтспер, отказавшись, по-видимому, от мысли связаться с уайткомбским судьей. — Ну, а к остальным ты можешь безопасно идти, не так ли?

Грегори кивнул.

— Так отправляйся сейчас же! Ах, я и забыл, — тебе ведь нужна лошадь!

— Нет, — хитро улыбаясь, ответил разбойник. — Лошадь у меня есть.

— Ах! Да! Та самая, которую ты…

Голтспер запнулся, не решаясь произнести слово, просившееся ему на язык.

— Ну да… — протянул разбойник. — Этот конь был на службе у короля, так почему бы ему теперь не послужить народу? Ведь я догадываюсь, мастер Генри, что это, наверно, и есть то поручение, с которым вы меня посылаете?

— Ты не ошибся! — с жаром подтвердил Голтспер.

— Я рад этому! — с воодушевлением воскликнул Гарт. — Пишите ваши письма, мастер Генри, и я доставлю их, кому бы они ни предназначались, будь это даже тюремщик из Ньюгейта!

Голтспер, довольный таким пламенным усердием своего бывшего слуги, с улыбкой сел за стол и принялся писать письма.

Не прошло и часа, как разбойник, преобразившись в почтальона, вскочил на лошадь, украденную им у королевского курьера, и поскакал по большой дороге, соединявшей Лондон с университетским городом.

Голтспер после его отъезда позвал к себе своего слугу-индейца.

— Ориоли, — спросил кавалер, — как ты думаешь, найдешь ты дорогу к хижине Дика Дэнси, лесника, который здесь часто бывает? Ты ведь, кажется, был в его вигваме?

Индеец знаком дал утвердительный ответ.

— Значит, ты знаешь дорогу? Месяц еще не зашел. Я думаю, тебе нетрудно будет разыскать его жилье, хотя настоящей тропинки туда нет.

Ориоли в ответ только презрительно скривил губы, словно говоря: «Неужели бледнолицый думает, что я, подобно людям его расы, такой глупец, что собьюсь с дороги в лесу?»

— Отлично, мой краснокожий друг! — продолжал кавалер шутливо. — Я вижу, ты найдешь дорогу к Дэнси. Но мне нужно, чтобы ты отправился еще дальше. В том же направлении, в полумиле от него, стоит другая хижина, где живет другой лесник. Ты его тоже видел здесь — такой молодой человек, белобрысый, со светлыми бровями.

Ориоли подтвердил, что он видел этого человека. Но в глазах индейца промелькнуло выражение, свидетельствовавшее о его неприязни к вышеописанной личности.

— Так вот, — продолжал кавалер, не подавая виду, что он заметил это выражение, — я хочу, чтобы Дэнси и этот белобрысый паренек — оба пришли ко мне как можно скорее. Ты сначала ступай к Дэнси, а если тебе самому трудно будет отыскать второго, Дэнси пойдет с тобой. Скажи им, чтобы они приготовились к двухдневному путешествию… Как жаль, что ты не можешь говорить, бедняжка! Но ничего: Дэнси поймет твои знаки.

Индеец то ли не слышал, то ли сделал вид, что не слышит это изъявление сочувствия; он бесшумно скользнул к двери и тотчас же исчез, словно призрак.

— В ночь на двадцатое… — задумчиво промолвил Генри Голтспер, снова подходя к столу с пером в руке. — Немного времени мне остается! Дик и его будущий зять тотчас же должны отправиться в путь. Не знаю, вполне ли можно доверять этому Уэлфорду, хотя старый охотник и доверяет ему. Мне всегда внушали подозрение белесые брови. Как-то раз я поймал в его серо-зеленых глазах выражение, которое мне не понравилось. И сегодня, когда я вступился за его нареченную, я заметил, что он глядит на меня не очень-то благодарным взглядом. Может быть, он приревновал, что его возлюбленная поднесла мне цветы? Ах, если бы он знал, как мало меня трогает это подношение в сравнении с тем, другим даром! Если бы он только знал, как я страдаю… может быть, он не смотрел бы на меня так угрюмо! В конце концов, он довольно грубый малый, совершенно недостойный этой дикой лесной птички, Бет Дэнси. У нее вид настоящей орлицы, и ее возлюбленный должен быть орлом, достойным ее. Может быть, я и мог бы дать повод к ревности этому грубияну, если бы его черноволосая красавица не терялась в сиянии ослепительных золотых лучей. Ах, Марион, Марион! В твоем присутствии — да и без тебя — все другие лица кажутся мне бесцветными. И красотки и дурнушки — для меня все они на одно лицо!.. Но надо же поторопиться, — спохватился он, отрываясь от своих мыслей. — Ведь я должен приготовить дюжину писем к приходу моих посланных, а я не такой уж бойкий писец. Хорошо, что это просто приглашения: достаточно каждому черкнуть одно слово.

Голтспер быстро придвинул стул к столу и занялся письмами.

Он писал, не отрываясь, до тех пор, пока на столе не выросла пачка в десять-двенадцать писем; он тут же запечатал их и надписал имена адресатов, которые все принадлежали к местному дворянству.

— Кажется, все, — пробормотал он, еще раз просматривая имена. — Вместе с теми, кого вызовет Гарт, это составит внушительный отряд верных приверженцев дела, ревнителей свободы Англии.

В то время как он предавался этим размышлениям, в комнате бесшумно, как тень, появился индеец.

Он жестами сообщил хозяину, что оба человека, за которыми его посылали, пришли вместе с ним и ждут на дворе.

— Веди их сюда, — приказал Голтспер, — по одному! Сначала Дэнси, а когда Дэнси выйдет, — другого.

Ориоли мгновенно исчез, и вскоре в прихожей послышались тяжелые шаги.

В дверь постучали. Голтспер крикнул: «Войдите!» — и на пороге появился лесоруб и браконьер Дик Дэнси.

Это был человек исполинского роста, с огромными руками и ногами, которые он, казалось, не знал, куда девать; одного взгляда на эти могучие кулаки было достаточно, чтобы убедиться, какой геркулесовой силой обладает этот великан.

По его лицу никак нельзя было сказать, что это дурной человек: у него был открытый, честный взгляд, что несколько противоречило установившейся за ним репутации браконьера. Возможно, в то время, как и в наши дни, подстрелить тайком дичь или заманить фазана в силки не считалось настоящей кражей; как бы то ни было, Дик Дэнси, известный своими подвигами по этой части, во всех иных отношениях считался порядочным человеком…

Во всяком случае, это был человек незаурядный как по своей внешности, так и по своим моральным качествам. Его мускулистое тело, громадная голова и пронзительные темно-карие глаза, зоркие, как у орла, придавали ему не только внушительный, но и грозный вид. Он всегда ходил в выцветшем плисовом камзоле, в грубых штанах, доходивших ему до половины икр, и в толстых шерстяных гетрах, обхватывающих его ноги поверх тяжелых башмаков из дубленой кожи. На голове он носил круглую шапку из пестрого собачьего меха, из-под которой во все стороны торчали его длинные волосы.

Снаряжение, которое он захватил с собой, приготовившись отправиться в дальний путь, состояло из кожаной сумы, перекинутой на ремне через правое плечо. У левого бедра, словно для равновесия, покачивалось что-то вроде меча — то ли охотничий нож, то ли тесак. В руке он держал большую суковатую палку.

— Дэнси, — сказал Голтспер, как только браконьер вошел в комнату, — у меня к тебе есть дело. Ты, я знаю, хороший ходок. Надеюсь, ты не откажешься стать на два дня моим посланцем?

— Любое ваше поручение, сударь, — ответил лесник, неуклюже кланяясь, сочту за великую честь, а особенно после сегодняшнего происшествия, или, вернее сказать, вчерашнего, потому как уже занимается новый день. Моя дочка, сударь, — я за Бет могу поручиться, — хорошая девушка, хотя, может статься, и малость строптивая. Уж она вам так обязана, сударь, так благодарит вас…

— Полно, Дэнси, я не заслуживаю благодарности твоей дочки. Я сделал для нее только то, что считал своим долгом, и я сделал бы это для каждого, даже самого ничтожного человека. Сказать по правде, твоя дочь, пожалуй, и не нуждалась в моем вмешательстве. Она уже нашла себе достойного защитника в отважном Робине Гуде…

— Ах, сударь, — прервал браконьер, наклоняясь к Голтсперу, словно собираясь сказать ему что-то по секрету, — ведь вот поди разбери! Его-то она и не поблагодарила, и бедный малый просто из себя выходит, что она его ни во что не ставит. Уж как я ее ни уговариваю, чтоб она поладила с парнем, потому как я считаю: отличный малый, и к Бет, как надо, относится, — да все без толку, сударь, ничего не слушает! Вот правильно говорится в пословице: «Кобылу к воде подвести один человек может, а заставить ее пить, коли она не хочет, не могут и сорок человек».

— По-моему, друг Дэнси, — спокойно возразил кавалер, — тебе следовало бы предоставить твоей дочери самой разбираться в том, чего ей хочется, особенно в том деле, о котором ты говоришь. Ее чувства верней подскажут ей, что для нее хорошо.

— Ах, сударь, — вздохнул нежный родитель прекрасной Бетси, — если дать ей волю делать все, что ей хочется, так она живо себя загубит! Не то что она плохая девушка, моя Бетси, нет! Она девушка хорошая, что и говорить. Да слишком уж она у меня своевольна, сударь, да притом еще и гордячка — все тянется к тем, кто повыше ее. Поэтому она и на Уилла глядит сверху вниз. Ведь он, сударь, такой же бедный лесник, как и я.

Может быть, Голтспер и подозревал, что у красавицы Бетси есть другие причины не любить Уилла Уэлфорда, но сейчас было не время толковать об этом, и он без долгих разговоров перешел к делу, ради которого позвал к себе старого лесника.

— Вот шесть писем, которые надо доставить по назначению, — сказал он, беря письма со стола. — Посмотри, — добавил он, поднося их к лампе, — я поставил номера на каждом, чтобы ты знал, в каком порядке их разносить по домам, так, чтобы не ошибиться. Мне нечего говорить тебе, Дэнси, что каждое письмо ты должен передать в собственные руки адресата или не отдавать его вовсе.

— Понятно, сударь. Я не должен отдавать его никому, кроме того, кому оно предназначено. Можете положиться на Дика Дэнси!

— Знаю, Дик, потому-то я и поручаю тебе это дело. Хотелось бы мне отдать тебе и остальные письма, но, к сожалению, это невозможно. Их надо доставить совсем в другую сторону, и я их пошлю с другим человеком.

— Со мною здесь Уилл Уэлфорд, сэр. Ведь вы за ним тоже посылали?

— Посылал. Так ты думаешь, ему можно верить, Дэнси?

— Что вы, сударь! Можете не опасаться! Он ни церковь, ни короля не почитает. И уж не раз сидел за это в колодках.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Голтспер. — Вот так рекомендация о надежности! Но не беда! Он не будет знать, зачем его посылают, поэтому нет ничего опасного в том, что он понесет письма.

Дэнси, видя, что Голтсперу не терпится, чтобы он поскорее отправился в путь, не стал задерживаться, но, прежде чем выйти из дома в холодную предрассветную мглу, подкрепился кружкой доброго эля, которую ему по приказанию хозяина поднес Ориоли.

Затем в комнату вошел Уилл Уэлфорд, тот самый, что исполнял роль Робина Гуда на сельском празднике.

Он уже снял зеленый плащ и теперь был в своей обычной серой куртке и широких, как юбка, штанах, стянутых на икрах. На ногах у него были все те же зеленые шерстяные чулки, в которых он изображал разбойника, и те же высокие сапоги, подбитые гвоздями, а на голове шляпа с высокой тульей, украшенной петушиными перьями, заткнутыми за алую ленту, та самая, в которой он плясал на сельском празднике.

Вообще говоря, костюм лесника был не лишен некоторого изящества. Его откровенное щегольство ясно показывало, что он очень гордится своей внешностью. По правде сказать, у него было мало оснований гордиться собой. На празднике он отнюдь не блистал в роли благородного разбойника Шервудского леса, а теперь, когда он поснимал с себя свои павлиньи перья, совсем не был похож на человека, которого красавица Бет Дэнси могла бы выбрать своим рыцарем.

Выражение его лица, злобное от природы, было не то чтобы мрачно, а угрюмо, и во взгляде водянистых, рыбьих глаз было что-то трусливое и неискреннее.

Уилл Уэлфорд явно был не из тех людей, на кого можно вполне положиться. Такой человек, поддавшись дурному чувству, способен предать своего же единомышленника.

Генри Голтспер относился к нему с подозрением и поэтому воздержался посвятить его в тайну этих шести писем, которые поручил ему доставить по назначению. Он только назвал ему имена дворян, коим их надлежало вручить.

Пообещав с готовностью выполнить поручение, лесник вышел из комнаты, но, едва очутившись в темной передней, оглянулся через плечо, и по его злобному взгляду нетрудно было догадаться, какие чувства питает он к Голтсперу.

Таким же недоверчивым и злобным взглядом он смерил молодого индейца, когда тот с явной неохотой подал ему на прощанье кружку эля.

Он молча взял кружку из рук Ориоли, молча осушил ее, не пожелав здоровья ни хозяину, ни слуге, и, не поблагодарив, сунул ее обратно в руки бесстрастно наблюдавшего за ним индейца.

С угрюмым «до свиданья» Уилл Уэлфорд направился по коридору к выходу и скоро скрылся из виду.

Ориоли вернулся в комнату, где сидел его хозяин, и остановился у двери, дожидаясь, пока тот обернется. Когда Голтспер оглянулся, индеец поднял правую руку и, вытянув ее горизонтально ладонью вниз, описал в воздухе широкую кривую.

— Хороший, говоришь ты? Кто хороший? Индеец знаком показал, что он еще не договорил.

— А, ты хочешь что-то еще сказать? Ну, продолжай.

Рука снова поднялась, описывая волнистую кривую, но на этот раз с поднятым большим пальцем.

— Нет, — сказал Голтспер, читая этот знак, — нехороший, ты хочешь сказать? Тот, кто сейчас вышел?

Ориоли кивнул головой и одновременно с этим приложил к губам указательный и средний пальцы, а затем, раздвинув их, отодвинул от губ, показывая этим, что слова лесника идут в двух направлениях, то есть, иначе говоря, что он двуязычен.

— Лжец? Обманщик? Ты так думаешь, Ориоли? Я и сам это подозреваю. Но не бойся, я не собираюсь очень доверяться ему. Но вот что, мой верный краснокожий, ты ведь устал без сна всю ночь. Закрой-ка дверь, чтобы в дом не забрались крысы и воры, и ложись спать. Я надеюсь, больше к нам никто не приедет, пока мы с тобой хорошенько не выспимся. Иди спать, мой друг!

И с этими словами кавалер взял лампу со стола и, выйдя из библиотеки, направился к себе в спальню.

Замок сэра Мармадьюка Уэда стоит на крутом склоне одного из центральных холмов бэлстродского парка; это великолепное здание из красного кирпича с облицовкой из белого камня, привезенного из-за моря, с канских каменоломен.

Он выстроен в норманнском стиле: высокие массивные стены и полукруглые романские арки над дверьми и окнами.

К замку ведет тенистая аллея, которая перед самым домом переходит в роскошный цветник, а позади дома находится обширный двор, в самом конце которого расположены конюшни, службы и другие хозяйственные постройки.

Двор с одной стороны примыкает к саду, куда можно войти через высокую чугунную калитку. Глубокий ров с остатками укреплений на стенах идет вокруг всей усадьбы, опоясывая сад, двор и парк и придавая владению сэра Уэда вид укрепленного замка.

На другое утро после праздника в Бэлстрод Парке двор усадьбы представлял собой необычайное зрелище. Если бы кто-нибудь посторонний заглянул в высокие ворота с аркой, он мог бы принять этот обширный квадратный участок, обнесенный стенами, за казарменный двор. Вдоль стен рядами стояли лошади, поводья их были привязаны к крюкам, только что вбитым в каменную кладку, а солдаты, в широких шароварах и ботфортах, в сорочках с подвернутыми выше локтей рукавами, усердно чистили их.

Тут же на земле стояли кожаные ведерки с водой, и на каменных плитах двора поблескивали лужи.

Кое-кто из солдат расположился на скамьях, другие сидели на корточках, разложив толстую попону прямо на земле, и занимались чисткой оружия, стальных кирас, набедренников и шлемов, стараясь довести их до яркого блеска, а потом развешивали их на стенах под навесом, который они сами же устроили для хранения своих доспехов.

Под тем же навесом были расставлены ряды козел, на которых были аккуратно развешаны драгунские седла. Все стены под навесом были сплошь увешаны уздечками, шпорами, пистолетами, кобурами, шпагами и разным другим оружием.

Вряд ли стоит объяснять, что все эти люди и кони, седла, уздечки, оружие и доспехи представляли собой составные элементы отряда кирасиров капитана Скэрти.

Ржание коней, лай собак, крики и перебранка шести десятков солдат на полудюжине разных наречий — все это превратило тихий, спокойный двор усадьбы сэра Мармадьюка в сущий ад, ибо, не говоря даже о всех других звуках, разговоры, которые обычно вели между собой кирасиры Скэрти, вряд ли уж так отличались от того, что можно было бы услышать в этом мифическом месте, если бы туда удалось проникнуть.

Однако, вопреки своей репутации отчаянных буянов, кирасиры вели себя значительно лучше, чем обычно, как будто их что-то сдерживало. Они были шумны и веселы, радовались тому, что им попалась такая отличная квартира, но они не позволяли себе ничего оскорбительного или вызывающего по отношению к обитателям усадьбы.

Если хорошенькой горничной случалось пробежать по двору в сад или куда-нибудь еще, она непременно попадала под обстрел приветственных возгласов и любезностей на французском, фламандском или английском языке, но если не считать этого, то поведение кирасиров было не хуже, чем поведение большинства солдат, присланных на постой.

Командир не разрешил солдатам разместиться в доме, и они расположились на ночлег в надворных строениях, о чем свидетельствовали соломенные постели, разбросанные на полу амбара и других служб, где они провели ночь. Такая учтивая покладистость солдат капитана Скэрти по отношению к хозяину усадьбы отнюдь не вязалась с характером их командира, и, чтобы рассеять недоумение читателя, мы приведем здесь разговор Скэрти с корнетом Стаббсом.

Оба офицера находились в большой гостиной, отведенной для них в восточном флигеле дома. Стоит ли говорить, что это была великолепно обставленная комната! Усадьба сэра Мармадьюка Уэда была не только одной из самых старинных, но и одной из самых богатых того времени. Стены гостиной были обиты испанской кожей, тисненной геральдическими эмблемами; зеленые бархатные гардины на громадном окне-фонаре спускались тяжелыми складками до самого пола, великолепная мебель с чудесной резьбой представляла редчайшее собрание прекрасных произведений средневекового искусства.

Массивный круглый стол посреди комнаты был покрыт тяжелой скатертью из яркой узорчатой дамасской ткани, а на полу, вместо брюссельских или турецких ковров, лежали гладкие циновки из блестящего тростника, сплетенного красивым узором.

Скэрти сидел, развалившись, в кресле, обитом алым бархатом, а корнет, который только что вошел в комнату, стоял перед ним как на аудиенции, точно собираясь о чем-то рапортовать.

Оба офицера были без доспехов и, против обыкновения, даже без стальных кирас.

Скэрти был одет по последней моде и обращал на себя внимание обилием всевозможных украшений. На нем были камзол из желтого атласа, короткие атласные штаны, отделанные внизу шелковой лентой с золотыми застежками. Широкий вандейковский кружевной воротник, такие же манжеты и алый пояс, также расшитый золотом; ноги его были обуты в ботфорты из желтой кожи, а их широкие отвороты были пышно отделаны тонким белоснежным батистом.

Несмотря на мертвенную бледность и мрачное, почти зловещее выражение, нередко мелькавшее на его лице, капитана Скэрти можно было назвать красивым человеком. В глазах многих придворных дам он считался необыкновенно интересным; и сейчас, когда он сидел, непринужденно откинувшись в кресле, и перекинутый через его правое плечо алый шарф перекрещивался с другим, более темного оттенка, завязанным петлей, в которой покоилась его правая рука, он бесспорно производил впечатление.

Раненый мужчина, в особенности если он был ранен в поединке, опасен для взоров чувствительных молодых леди. Возможно, что капитан Скэрти проникся этой не слишком глубокой истиной. Возможно, что такая мысль пришла ему в голову в это самое утро, когда он завершал перед зеркалом свой туалет.

Корнет Стаббс не отличался ни красотой, ни изяществом, однако всякий, кто был знаком с обычным неряшливым видом Стаббса, не мог не заметить, что в это утро он оделся особенно тщательно.

На нем была его обычная кожаная куртка, но с чистым воротником и чистыми манжетами, и его пухлое румяное лицо также было чисто вымыто, что бывало далеко не всегда.

Даже его соломенные волосы чуть-чуть блестели, точно их недавно старательно приглаживали щеткой.

Щеки Стаббса пылали, а в глазах появился мягкий блеск, свидетельствовавший о каком-то душевном волнении, о каких-то более тонких мыслях, чем те, которые владели им обычно. Словом, у Стаббса был вид человека, который имел несчастие влюбиться.

Корнет стоял молча, как будто, доложив, он теперь ожидал ответа.

— Я рад, что они приняли это так спокойно, — сказал капитан в ответ на сообщение, которое ему сделал корнет. — Наши молодцы не привыкли спать в конюшнях, когда под боком у них прекрасный дом. Но мы теперь в Англии, Стаббс, и здесь не годится вести себя так, как во Фландрии. Мы можем восстановить этим здешний народ против нашего доброго короля.

— Да, верно, — тупо подтвердил Стаббс.

— А кроме того, — продолжал капитан, обращаясь скорее к самому себе, чем к своему подчиненному, — у меня есть и другая причина не позволять им грабить и вольничать до поры до времени. Может наступить такой момент, когда окажется выгодно «нажать». Кошка играет с мышью, прежде чем съест ее. А что, эти бездельники ворчали на мои приказания?

— Нисколько! Ей-Богу, нет! Они слишком привязаны к вам.

— Так вот что, корнет: когда вы пойдете к ним, можете обещать им вдоволь мяса и пива. И того и другого они получат полный рацион, а может быть, и двойной. Но чтобы не смели самовольничать и таскать! Скажите им, чтобы соблюдали восьмую заповедь, и, если кто-нибудь посмеет ее нарушить, пусть знает: тут же вздерну на сук! Им надо внушить, что мы сейчас не на войне, хотя Бог знает, не придется ли нам скоро опять воевать. Судя по тому, что я слышал и видел вчера среди этого сброда, я не удивился бы, если бы король еще до весны приказал нам расправиться с ними.

— Очень на то похоже, — согласился Стаббс.

— Мне-то все равно, когда бы это ни случилось, — задумчиво продолжал капитан кирасиров. — Чем скорее, тем лучше! Но только если дело дойдет до драки, нас отсюда отзовут, а после этих чертовых маршей и контрмаршей я не прочь отдохнуть немного. Мне кажется, я мог бы чудесно насладиться здесь полным бездельем — так, месяц-другой. Ведь недурна квартирка?

— Ну, еще бы!

— И девушки тоже недурны… Вы их видели?

— Да, мельком в окно, в то время как я одевался. Я видел — их было две на террасе.

— Их только две и есть — дочь и племянница. Ну, корнет, признавайтесь: которая из них?

— Пожалуй, маленькая мне больше по вкусу. Красотка, черт побери!

— Ха-ха-ха! Как же я не догадался! — воскликнул капитан. — Да, продолжал он, понизив голос, словно рассуждая сам с собою, — я думаю, да и всегда так думал, что мать-природа создала некоторые души, совершенно не способные оценить ее лучшие произведения! Вот передо мной человек, который искренне считает, что эта маленькая егоза и жеманница красивее царственной сестры. А эта женщина, на взгляд человека со вкусом и опытом, обладает такими достоинствами! Редкими достоинствами. Ха-ха-ха! Стаббс — что он видит? Юбку да корсаж! Я вижу много больше — нужно ли говорить! — душу. Он видит хорошенькие губки, блестящие глазки, красивый носик, пышные косы и влюбляется без памяти в то или другое. А для меня это не только губы, взгляд или волосы, а все вместе — и губы, и глаза, и нос, и щеки, и кудри неотделимо от души!

— Ну это уж чересчур высоко — мечтать о таком совершенстве! — воскликнул Стаббс, который стоял и слушал этот восторженный монолог.

— Да-да, совершенство, так оно и есть, корнет!

— Но где же вы его отыщете? Думаю, что нигде.

— Вы слепы, корнет! Слепы, слепы, как крот, иначе вы еще нынче утром увидели бы его!

— Согласен, — сказал корнет. — Я видел нечто очень близкое к нему — более близкое, чем я видел за всю свою жизнь. Я, право, не думаю, что во всей Англии найдется еще столь прелестное создание. Нет, черт возьми, не думаю!

— Какое создание?

— Да та самая малютка, о которой мы с вами говорим! Ее зовут мисс Лора Лавлейс. Я узнал это от ее горничной.

— Ха-ха-ха! Вы просто дурень, Стаббс, к счастью для вас! К счастью для меня, хочу я сказать. Будь вы одарены вкусом или рассудком, мы могли бы стать соперниками, а это, мой очаровательный корнет, было бы для меня большим несчастьем. Но теперь наши пути идут врозь. Вы видите что-то — ни вы, ни я не можем сказать, что именно, — в мисс Лоре Лавлейс. А я вижу нечто в ее кузине, и я могу понять и понимаю, что это такое. Я вижу совершенство! Да, Стаббс, сегодня утром у вас перед глазами была не только самая красивая женщина Бэкингемского графства, но, может быть, самая прекрасная в Англии! А вы этого не поняли. Ну, не беда, достойный корнет! О вкусах не спорят. А ведь как хорошо, что не все думают одинаково!

— Верно, черт возьми! — согласился корнет. — Мне так маленькая больше нравится.

— Вы ее и получите. А теперь, Стаббс, раз я не могу выйти из комнаты с раненой рукой, подите вы и постарайтесь увидеть сэра Мармадьюка. Постарайтесь загладить вчерашнюю грубость и дайте ему понять — как-нибудь так, обиняком, — что мы с вами вчера перехватили лишнего на постоялом дворе. Расскажите о нашей последней кампании во Фландрии, о том, что там мы привыкли к вольной жизни. Словом, говорите что хотите, но постарайтесь смягчить его и расположить к нам. В конце концов, я не думаю, что этот почтенный дворянин так уж нелоялен. По всей вероятности, эта история с отзывом от двора его юного отпрыска и вызвала неудовольствие короля. Сделайте все возможное, чтобы настроить его дружелюбно. Помните: если вам это не удастся, мы с вами только и сможем, что посматривать на этих красоток через окно, как вы сегодня утром. И нечего и думать навязывать им наше общество! Если мы только попытаемся это сделать, сэр Мармадьюк может отправить своих цыплят в другое гнездышко, и тогда, корнет, наша квартира будет довольно скучной.

— Что же, мне сейчас пойти к сэру Мармадьюку? — спросил корнет.

— Чем скорей, тем лучше. Я думаю, они уже позавтракали. В деревне встают рано. Попытайтесь пройти в библиотеку. По всей вероятности, вы его найдете там: он слывет любителем книг.

— Сейчас же иду, черт возьми!

И с этим привычным восклицанием корнет торопливо вышел из комнаты.

— Я должен овладеть этой женщиной! — сказал Скэрти, поднявшись с кресла, и с решительным видом зашагал по комнате. — Я должен овладеть ею, даже если я погублю свою душу! О красота, красота! Единственная подлинная владычица мира! Ты можешь превратить тигра в кроткого ягненка, а ягненка сделать свирепым тигром! Чем я был вчера, как не тигром? Сегодня я покорен, укрощен, я кроток, как сосунок. А, черт! Если бы я только знал, что такая женщина смотрит на нас, — а ведь она была там, в этом нет никаких сомнений, — я мог бы избежать этого злополучного поединка. Она все видела, не могла не видеть! А я сброшен с лошади, побежден! О проклятье!

Это хриплое восклицание, вырвавшееся у него сквозь зубы, и злобное выражение лица красноречиво показывали, как горько он переживает свое унижение. И не только боль от вчерашней раны, — хотя это, наверно, усиливало его ярость, — терзала его, но и боль поражения, поражения на глазах у такой женщины, как Марион Уэд!

— Проклятье! — воскликнул он снова, в волнении расхаживая взад и вперед. — Кто этот человек? Что он представляет собой? Мне сообщили только его имя и ничего больше! Голтспер! Сэр Мармадьюк до вчерашнего дня не знал его. Но тогда, значит, и она не знала его? Разве могла у него быть возможность познакомиться с ней? Нет-нет! А может быть… — продолжал он, помолчав, и лицо его немного прояснилось, — может быть, они и сейчас не знакомы? Ведь, может быть, она и не видела этого злосчастного поединка? Кто знает, была ли она там? Во всяком случае, я ее не видел. В конце концов, ведь это может быть и женатый человек. Не так уж он молод. Но нет, я забыл про эту перчатку на его шляпе! Вряд ли это перчатка его жены. Ха-ха-ха! Но разве это что-нибудь доказывает? Я сам был когда-то женат, и это не мешало мне носить на шляпе любовные сувениры. Хотел бы я знать, кому принадлежит эта перчатка! Ах, черт возьми!

Скэрти теперь уже не ходил, а метался по комнате, как будто бурный поток мыслей увлекал его за собой. Но едва это проклятье сорвалось с его уст, он вдруг точно застыл на месте, приковавшись взглядом к какому-то попавшемуся ему на глаза предмету.

Прямо перед ним на маленьком столике, стоявшем в глубине комнаты, лежала небрежно брошенная перчатка. Это была дамская перчатка с прикрепленными к ней отворотами, расшитыми золотой нитью и украшенными кружевом. Она казалась парой той перчатки, которая занимала сейчас его мысли, той самой перчатки, которая вчера красовалась на шляпе Генри Голтспера!

— Клянусь Небом, та же самая! — воскликнул он, и вся краска отхлынула от его лица, когда он, наклонившись, стал разглядывать ее. — Нет, не та же самая, — промолвил он, взяв перчатку и внимательно вглядываясь в нее. — Не та же самая, но парная к ней! Сходство полное: кружево, вышивка, узор — все! Я не могу ошибиться! — И, произнося эти слова, он злобно топнул ногой. Здесь что-то кроется! — продолжал он, овладев собой. — До вчерашнего дня сэр Мармадьюк не знал его. Он не может быть знаком с дочерью сэра Мармадьюка! И тем не менее он открыто носит ее перчатку на своей шляпе. Но ее ли та перчатка?.. А чья же? Может быть, она принадлежит той другой, племяннице? Нет-нет! Как ни мала эта перчатка, все же она слишком велика для крошечной лапки. Это перчатка Марион!

Несколько секунд Скэрти стоял, вертя в руках замшевую перчатку и рассматривая ее со всех сторон. Его побуждало к этому не простое любопытство; более сильное чувство отражалось на его мрачно нахмуренном и побледневшем лице.

— Меня опередили, клянусь Небом! — воскликнул он, и глаза его сверкнули отчаяньем и гневом. — Лежи здесь, — промолвил он, пряча перчатку на груди под камзолом. — Лежи здесь, страшная улика, поближе к моему сердцу, которое ты отравила горькими подозрениями! Сейчас ты никому не нужна, но… как знать!.. может, ты мне еще пригодишься.

И, охваченный мучительным чувством горечи и злобы, он с мрачной решимостью снова зашагал по комнате.

Теплый золотистый свет осеннего солнца пробивался сквозь полураздвинутые занавески окна в доме сэра Мармадьюка Уэда.

Время было после полудня; окно, о котором шла речь, находилось в верхнем этаже и выходило на запад; из него открывался один из самых живописных видов бэлстродского парка. Солнечные лучи, проникая сквозь раздвинутые занавески, освещали прелестно убранную комнату с изящной обстановкой, по которой можно было с первого взгляда сказать, что это спальня юной леди.

Доказательство этому было налицо, так как сама юная леди стояла сейчас в оконной нише между раздвинутыми занавесями.

Солнечные лучи, сливаясь с золотом ее волос, казалось, нежились в этих золотистых косах. И солнечный свет тонул в ее голубых глазах, как в бездонном синем небосводе. На щеках ее играл нежный румянец; может быть, он был немножко бледнее обычного и напоминал собой чуть розовеющие облачка, тающие в закатном небе. Но никакое волнение не могло согнать краску с лица Марион Уэд — розы на ее щеках никогда не уступали места лилиям.

Юная леди стояла у окна и смотрела вдаль. Она обводила пытливым взглядом склоны холмов, всматривалась в густую завесу листвы ветвистых каштанов, в перелески и рощицы, где медленно бродило пестрое стадо или вдруг по зеленой опушке стремительно проносилась лань. Но ничто в этой панораме, открывавшейся перед ее взором, не вызывало у нее интереса и не привлекало ее внимания.

Чаще всего взгляд ее устремлялся к высоким воротам с серыми каменными столбами, сплошь заросшими плющом. Это был не главный въезд в парк; этими воротами пользовались лишь в редких случаях; они выходили с западной стороны ограды прямо на большую дорогу. Отсюда был кратчайший путь на Каменную Балку.

В этих заросших плющом столбах не было ничего примечательного, что могло бы так заинтересовать Марион Уэд. Не было ничего замечательного и в старых, заржавленных воротах, выкрашенных в красную краску. Она видела эти ворота не один раз в день, стоило только выглянуть из окна своей комнаты. Почему же теперь она так упорно не отрывала от них взгляда?

Чтобы узнать это, нам придется заглянуть в ее мысли.

«Он обещал приехать сегодня. Он сказал это Уолтеру, когда уезжал, после того как одержал победу над тем человеком, который так ненавидит его… и еще большую победу над той, которая его любит. Нет, эту победу он одержал уже давно! О Боже! Так, значит, это любовь! Вот почему я так стремлюсь его увидеть!»

— Ах, Марион, ты еще не одевалась к обеду? А ведь осталось всего пять минут!

Это восклицание принадлежало маленькой Лоре Лавлейс, которая только что, переодевшись к обеду, смеясь и сияя, вбежала в ее комнату.

На сердце у нее не было никакой тяжести, и ничто не омрачало ее хорошенького личика. Она провела с Уолтером все утро, и это, по-видимому, было отнюдь не огорчительно.

— Я не собираюсь переодеваться, — возразила Марион. — Я пойду обедать в том, в чем я сейчас.

— Как, Марион! А эти чужие офицеры, которые будут обедать с нами?

— Какое мне дело до чужих! Вот именно поэтому я и не хочу одеваться. И если бы отец не настаивал, я просто не вышла бы к обеду. Сказать по правде, Лора, меня даже удивляет, что ты так стараешься понравиться людям, которых нам навязали силком. Которому же из двух ты расставляешь сети, милочка? Тщеславному командиру или его дураку-помощнику?

— О! — воскликнула Лора, укоризненно надув губки. — Ты обижаешь меня, Марион. Я одевалась вовсе не для них. Ведь не одни же они будут за столом! Кроме них, будут и другие.

— А кто же? — спросила Марион.

— Ну, как… кто… — запинаясь, ответила Лора и вспыхнула. — Ну, разумеется, дядя, сэр Мармадьюк…

— И все?

— А еще… кузен Уолтер…

— Ха-ха-ха, Лора! Вот удивительно, что тебе пришло в голову так нарядиться для отца и Уолтера! Но, кажется, уже пора идти. Да я, собственно, уже готова, вот только придется пойти на уступки моде и заколоть косы. Ну, и еще вымыть руки.

— О, Марион!

— Нет-нет, никаких лент, только несколько шпилек, чтобы закрепить эту гриву! Я бы с удовольствием остригла волосы. Ой, я, кажется, готова выдрать их с досады!

— С досады? Отчего?

— Как — отчего? Да оттого, что мне противно сидеть с этими хвастунами, в особенности когда хочется быть одной!

— Но, кузина, ведь эти офицеры не виноваты, что им приходится быть здесь. Они должны подчиняться приказу короля. Они ведут себя очень вежливо. Так мне сказал Уолтер. А кроме того, дядя велел нам обращаться с ними любезно.

— Ну нет, от меня они не дождутся любезности! Я буду на все отвечать только «да» и «нет», да и то не слишком любезно, если они не заслужат этого.

— А если заслужат?

— Если заслужат…

— Уолтер говорит, что они очень извинялись и выражали сожаление…

— Сожаление? По поводу чего?

— По поводу того, что необходимость заставляет их жить у дяди в качестве непрошеных гостей.

— Не верю, не верю ничему! Вспомни, как они отвратительно вели себя вначале! Как он осмелился на глазах у всех поцеловать эту девушку — Бет Дэнси! Он получил поделом за свою наглость, этот капитан Скэрти! А теперь, видите ли, «он сожалеет»! Не верю я этому, Лора! Это лицемерный, лживый человек. Ложь и тщеславие написаны на его лице. А что касается корнета, так на его лице можно прочесть только одно — глупость!

Пока они вели разговор, Марион успела закончить свой туалет. Ей не было необходимости прихорашиваться перед зеркалом — она была одинаково прекрасна в любом платье. Природа создала ее, как некий совершенный образец, и все ухищрения искусства были бессильны изменить что-либо в этом чудесном замысле.

Приготовления Марион к обеду состояли в том, что она заменила свой утренний корсаж другим, с короткими рукавами, обнажавшими почти до плеча ее белоснежные руки. Затем она ловко скрутила в тяжелый узел свои пышные золотые волосы и заколола их на затылке двумя большими шпильками. После этого она вымыла руки в тазу, поспешно вытерла свои розовые пальчики и, бросив полотенце на стул, крикнула Лоре: «Идем!»

Они вместе сошли в столовую, где оба офицера с нетерпением дожидались их.

Принимая во внимание обстоятельства, которые заставили сэра Мармадьюка пригласить к своему столу этих посторонних людей, неудивительно, что обед протекал в натянутой обстановке.

Подчеркнутая учтивость, с которой хозяин обращался к своим незваным гостям, не помогла рассеять чувство некоторого замешательства, проявлявшегося в разных мелочах.

Капитан кирасиров прилагал все усилия разбить лед. Он неоднократно выражал свои сожаления по поводу того, что ему приходится пользоваться этим вынужденным гостеприимством; он даже осмелился выразить свое неодобрение королю за то, что он поставил его в такое неудобное положение.

Можно было бы подумать, что сэр Мармадьюк смягчается, слушая эти любезные речи своего коварного гостя, если бы время от времени из-под косматых бровей старого рыцаря не сверкал недоверчивый взгляд; но это мог заметить лишь очень внимательный наблюдатель.

Марион, верная своему обещанию, на все отвечала односложно, хотя ее прекрасное лицо не выражало ни недоверия, ни отвращения. Дочь сэра Мармадьюка Уэда была слишком горда, чтобы позволить себе обнаружить что-либо, кроме равнодушия. Если она чувствовала презрение, этого нельзя было заметить ни по ее глазам, ни по ее невозмутимо-холодной улыбке.

Тщетно старался капитан Скэрти вызвать ее восхищение. Все его любезности принимались с ледяным равнодушием, а на его остроты и шутки отвечали легкой усмешкой, как того требовала вежливость.

Если Марион иногда и обнаруживала некоторые признаки волнения, то это было лишь тогда, когда взгляд ее устремлялся к окну; казалось, ей хотелось что-то увидеть там, за окном. Грудь ее бурно поднималась, как если бы она сдерживала вздох, как если бы мысли ее были с кем-то, кого здесь не было.

Как ни трудно было заметить эти признаки волнения у Марион, они не остались незамеченными для такого опытного человека, как Скэрти. Он увидел их и наполовину угадал их значение; лицо его омрачилось, когда он представил себе, как горько обманулся в своих надеждах.

Хотя Скэрти сидел спиной к окну, он несколько раз оборачивался посмотреть, не видно ли там кого-нибудь.

После нескольких бокалов вина он сделался менее осторожным, его восхищенные взгляды стали смелее, его разговор — не столь осмотрителен и сдержан.

Корнет говорил мало. Время от времени он подтверждал чувства своего командира кратким односложным восклицанием. Но хотя Стаббс сидел молча, он был далеко не удовлетворен тем, что наблюдал за столом; взгляды, которыми обменивались Уолтер и Лора, сидевшие рядом, отнюдь не доставляли ему удовольствия. Он очень скоро обнаружил, что кузен и кузина питают друг к другу нежные чувства, и тут же сделал вывод, что сын сэра Мармадьюка стоит ему поперек дороги.

Скоро на его тупом, ничего не выражавшем лице появилось что-то похожее на ревность, глаза вспыхнули такой же злобой, какой сверкал орлиный взгляд капитана кирасиров.

Обед прошел без всяких неприятных осложнений, и через некоторое время все разошлись: сэр Мармадьюк извинился, что его призывают дела, а дамы, простившись с гостями, отправились к себе.

Уолтер, из любезности, задержался на несколько минут дольше в обществе офицеров, но, так как все чувствовали себя натянуто, он с удовольствием присоединился к их тосту «За короля!» — после чего сразу откланялся, так как этот тост и поныне принято считать заключительным.

Уолтер пошел разыскивать сестру и кузину — а может быть, только кузину! офицеры же, пока еще не получившие доступа в святая святых семейного круга, удалились к себе, чтобы поделиться впечатлениями от обеда и выработать какой-нибудь план, который помог бы им добиться ответа на их пламенные чувства.

Марион Уэд снова стояла у окна между раздвинутыми занавесями, и глаза ее снова были устремлены на железные ворота и заросшие плющом каменные столбы.

Все было, как прежде: пестрое стадо лениво бродило по склону, лань щипала траву на лугу, весело щебетали птицы, перелетая с дерева на дерево.

Только солнце спустилось ниже к горизонту и медленно, величаво опускалось все ниже и ниже за гряду багряных облаков. Гребни Чилтернских холмов окрасились в розовый цвет, а вершина Бикон-Хилла пылала красным огнем, словно маяк ночью, который зажигают, дабы предупредить о приближении вражеского флота по каналам Сиверна.

Но как ни живописен был закат, Марион Уэд его не видела: ворота из ржавого железа и серые столбы, виднеющиеся из-за деревьев, сильнее притягивали ее, чем пылающие краски заката.

— Уолтер сказал, — шептала она, — что он приедет не раньше вечера. И он приедет к папе, только к нему! Какое у него дело? Может быть, это что-нибудь связанное с бедствием, которое на нас свалилось? Говорят, он против короля, на стороне народа. Поэтому Дороти Дэйрелл и говорила о нем так презрительно. Разве я могла бы презирать его за это? Нет, никогда! Она говорила еще, что он низкого происхождения. Это ложь и клевета! Он дворянин, или я никогда не видала дворянина! А как я должна относиться к тому, что произошло вчера? Эта девушка с букетом цветов… Как я хотела бы, чтобы этого праздника не было! Никогда больше не пойду на праздник!.. Я так обрадовалась, когда увидела свою перчатку у него на шляпе! А если теперь вместо нее красуются эти цветы, я не хочу больше жить! Ни одного дня, ни одного часа!

И вдруг лицо Марион Уэд изменилось.

Кто-то открыл ворота! Мужчина — всадник на вороном коне!

Инстинкт подсказал ей, кто был этот приближающийся всадник. Глаза любви не нуждаются в подзорной трубе, а Марион следила за ним глазами, полными любви.

— Это он! — вскричала она, убедившись окончательно, когда всадник, выехав из-под тени деревьев, начал подниматься по склону холма.

Марион не отрывала от него пристального взгляда, пока он не подъехал ко рву, окружавшему усадьбу. Можно было подумать, что она все еще не совсем уверена, он ли это. Но нет! Она вглядывалась не в его лицо, не в его фигуру, взгляд ее был устремлен на его шляпу, где она смутно видела что-то белое, но что — она не могла сказать. По мере того как всадник приближался, Марион постепенно стала различать перчатку с тонкими длинными пальчиками, вырисовывающимися на тулье шляпы и резко выделяющимися на ее темном фоне.

— Моя перчатка! — прошептала она со вздохом облегчения, как будто сбросив с себя ужасную тяжесть. — Он носит ее. О, какое счастье!

Но вдруг радость ее сменилась мучительным подозрением: что-то алое мелькнуло на полях шляпы, рядом с перчаткой. Что это — цветок? Цветы, которые ему вчера поднесла Марианна, были такого же цвета. Неужели это один из них? Но тут алое пятно сверкнуло на солнце, и подозрения Марион мигом рассеялись: это был не цветок, а пряжка, которая держала перчатку. Марион вспомнила эту пряжку. Она заметила ее еще вчера.

Она снова вздохнула с облегчением. Ее охватило чувство такой бурной радости, что она была не в силах смотреть на приближающегося всадника. Ей страшно было, что этот человек, завладевший ее сердцем, увидит ее пылающие щеки. Она скрылась за занавесями, чтобы наедине насладиться восхитительным ощущением своего счастья.

Но через минуту она снова выглянула в окно. Увы, это было слишком поздно, и она не видела, как он проехал по аллее мимо цветника. Но она знала, что он вошел в дом и что сейчас он в библиотеке с ее отцом, как это у них было условлено. Она не знала, зачем он приехал к отцу… Ведь не может это быть связано с ней! Она могла только предполагать, что это имеет какое-то отношение к недавним политическим событиям, о которых без конца разговаривали и спорили в каждом доме; и нередко эти споры приводили к разногласиям в домашнем кругу и нарушали спокойствие и счастье не одной семьи.

Марион знала, что Генри Голтспер приехал только к отцу. У него к нему какое-то дело, он скоро уедет, и у нее не будет случая поговорить с ним. Она невольно пожалела, что не дождалась его у окна. А вот теперь она упустила возможность, о которой так давно мечтала… А сколько раз она дожидалась этой возможности и дожидалась напрасно!

Вчера они обменялись всего несколькими словами — пустые учтивые фразы, когда их представляли друг другу, — а потом этот поединок! И так они больше и не виделись.

Но теперь, когда брат познакомил ее с Голтспером, — с разрешения отца, чего же ей теперь опасаться? Даже если бы ее удерживала излишняя застенчивость, смешно избегать его. Она могла бы окликнуть его с балкона, принять его, когда он пришел. А что, если он видел ее у окна? Что он мог подумать, когда она спряталась, словно нарочно, чтобы избежать его? Наверно, он подумал, что это не очень учтиво. А вдруг ему придет в голову, что он чем-нибудь оскорбил ее и, может быть, как раз тем, что доставило ей такую радость, — тем, что он так открыто носит ее перчатку на шляпе? А что, если он обидится на нее за жеманство и снимет этот сувенир? Как она может сказать ему, что она счастлива, что он его носит, что она только об этом и мечтала?

— Ах, если бы я могла найти вторую перчатку! — прошептала она. — Я носила бы ее так, чтобы он не мог не увидеть ее — на руке или на груди, или спереди на шляпе, так же как носит он. И если бы он хоть раз увидел ее, это открыло бы ему без всяких слов мои желания! Но вот досада — я потеряла вторую перчатку! Я всюду ее искала — нигде нет! Куда я могла ее девать? Боюсь, это дурной знак, что я не могу ее найти, когда она мне так нужна! Если он сейчас уедет, мне не удастся поговорить с ним. Мы даже не поздоровались… Вряд ли он попросит разрешения повидаться со мной. Он, может быть, даже не обернется, когда поедет. Ведь не могу же я окликнуть его! Как быть?

Марион задумалась. Потом вдруг лицо ее оживилось, и она поспешно высунулась из окна с таким видом, как будто она кого-то искала в саду.

— Наверно, Лора с Уолтером бродят в парке! — воскликнула она. — Пойду поищу их!

Конечно, это был только предлог, который Марион придумала из естественной девической скромности, пытаясь преодолеть пылкие чувства.

Накинув плащ, Марион низко надвинула капюшон, чтобы защитить лицо от солнца, а может быть, и для того, чтобы скрыть яркий румянец, пылавший на ее щеках, и, сбежав вниз по лестнице, отправилась разыскивать брата и кузину.

Если у нее действительно было такое намерение, ему не суждено было сбыться: поиски ее никак не могли увенчаться успехом, потому что, выйдя из дома, она пошла как раз в ту сторону, куда в это время не могли пойти Уолтер и Лора; это была тропинка, которая вела к западным воротам парка.

Если бы Марион пошла к развалинам древнегерманских укреплений, наверно, она там нашла бы исчезнувшую парочку, но можно с уверенностью сказать, что они отнюдь не поблагодарили бы Марион за ее старания.

Но Марион пошла в противоположную сторону и медленно, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, дошла до конца длинной аллеи и очутилась у старых, заросших плющом ворот, выходящих на Оксфордскую дорогу.

Потом, испугавшись, быть может, что она забрела так далеко, — солнце уже скрылось за деревьями и начало смеркаться, — она повернулась и пошла обратно к замку.

На лице ее, правда, было какое-то испуганное выражение, но ее страшило не то, что она забрела так далеко от дома, а то, что она решилась на поступок, за который ее могут осудить.

Она уже теперь не пыталась обманывать себя и делать вид, что разыскивает Лору и Уолтера; она думала не о них, а о том, кто ей был дороже кузины и брата. Она ждала Генри Голтспера — этого благородного кавалера, чей образ всецело завладел ее сердцем.

В только что наступивших сумерках всякий, кто зашел бы на эту тропинку, заметил бы белый силуэт, мелькавший среди деревьев. Этот силуэт то останавливался, то вдруг исчезал, а потом снова появлялся в другом месте, чуть-чуть поближе к дому.

Генри Голтспер, ехавший верхом по тропинке после своего свидания с сэром Мармадьюком, заметил этот силуэт. Он подумал, что это какая-нибудь крестьянская девушка идет по тропинке к дому, — в сумерках и на таком расстоянии трудно отличить королеву от поселянки.

Если бы он только мог подумать, что этот белый силуэт, мелькающий вдалеке за деревьями, — прекрасная Марион Уэд, он ринулся бы ей навстречу, не помня себя от счастья.

Но ему это не приходило в голову. Он ехал разочарованный и огорченный, оттого что ему не удалось увидеть ее, хотя он был под одной крышей с ней.

И вдруг вся кровь хлынула ему в голову и сердце его бешено забилось: он узнал в этом белом силуэте, который сначала принял за крестьянку, прелестную Марион Уэд.

Он круто остановил коня и, сняв шляпу, склонился в почтительном поклоне.

— Мисс Марион! — вымолвил он с радостным изумлением.

На минуту оба смутились. Но это замешательство продолжалось недолго. Генри Голтспер был уже не юноша, он перешагнул за третий десяток. Марион тоже была не девочка. Чувство, захватившее обоих, было не пустой игрой воображения или детским увлечением. С его стороны это была любовь вполне зрелого мужчины, а со стороны Марион — глубокое чувство к мужественному и благородному человеку, достойному любви, чья романтическая внешность говорила ей о его подвигах, о славном прошлом, к человеку, который казался ей героем.

Это была первая любовь Марион — она никогда не испытывала подобного чувства. А для Голтспера это, наверно, была его последняя любовь в жизни, что может быть сильнее такой любви, когда сердце уже отреклось от всех надежд!

Молоденькой девушке не полагалось начинать разговор, а Голтспер был так ошеломлен этим неожиданным счастьем, что не в силах был вымолвить ни слова. Но, видя, что она остановилась и стоит, глядя на него, он сделал над собой усилие и положил конец неловкому молчанию.

— Простите, я помешал вашей прогулке! — сказал он. — Но, признаюсь, я мечтал о возможности поговорить с вами. Это злосчастное происшествие вчера, которое, кажется, разыгралось на ваших глазах, помешало мне подойти к вам еще раз. И я только сейчас думал о том, что вот сегодня мне опять не посчастливилось, как вдруг вы появились! Я надеюсь, мисс Уэд, вы не сердитесь на меня, что я вас задерживаю?

— О, конечно нет! — ответила Марион, удивленная, а может быть, и разочарованная его невозмутимо-спокойным тоном. — Ведь вы, кажется, были у моего отца?

— Да, — отвечал Голтспер, в свою очередь огорченный этим равнодушным вопросом.

— Я надеюсь, сэр, — участливо спросила Марион, — вы не были ранены на вчерашнем поединке?

— Благодарю вас, мисс Марион! Нет, я не был ранен… если не считать…

— Чего, сэр? — спросила Марион с тревогой.

— Если не считать того, что я напрасно искал прелестные глаза, которые приветствовали бы мою скромную победу.

— Если мои глаза меня не обманули, вам не на что жаловаться. Она была там, и она не только приветствовала вас, но даже пыталась вас увенчать цветами. Это понятно: вы обнажили шпагу, защищая ее!

— Ах, вы вот о чем! — отвечал Голтспер, по-видимому, только сейчас в первый раз вспомнив об этих цветах. — Вы говорите об этой крестьянской девушке, которая изображала девицу Марианну? Да, она действительно поднесла мне букет цветов. Но она напрасно считает себя так сильно обязанной мне. Я сделал вызов не столько для того, чтобы вступиться за нее, сколько для того, чтобы проучить нахала. По правде говоря, я совсем забыл об этих цветах.

— Вот как! — вскричала Марион, вспыхнув от радости, но в то же время стараясь ее скрыть. — Вот как вы принимаете благодарность! Мне кажется, сэр, вам следовало бы больше ценить ее.

— Это зависит от того, заслужена она или нет, — возразил кавалер, несколько озадаченный ее словами. — Я лично считаю, что я не имею никаких прав на благодарность этой девушки. Поведение капитана кирасиров было оскорблением, вызовом для всех, кто там был. И если вы уж хотите знать всю правду, признаюсь вам, что, принимая этот вызов, поднял перчатку от имени всех.

Марион покосилась на маленькую перчатку на шляпе Голтспера. Ей показалось, что он как-то особенно подчеркнул эти иносказательные слова «поднял перчатку». Но как только она подумала об этом, она сейчас же опустила глаза, словно боясь выдать свои мысли.

И опять наступило молчание. Оба не знали, что сказать, и ни у кого не поворачивался язык говорить о ничего не значащих вещах.

Марион вспомнила, с чего начала разговор, и ей очень хотелось спросить Голтспера, что означали его слова, но Голтспер, словно угадав ее мысли, заговорил сам.

— Да, — сказал он, — бывают случаи, когда человек вовсе не заслуживает благодарности, если он и поступил честно. Ну вот, например, если кто-нибудь найдет потерянную вещь и возвратит ее владельцу не сразу, а спустя некоторое время и с большой неохотой…

С этими словами Голтспер поднял руку к перчатке на своей шляпе.

Марион не знала, радоваться ей или огорчаться. Она была так смущена, что промолчала.

Голтспер продолжал, поясняя:

— Ведь счастливец, который нашел, не имеет права на найденную вещь, ее нужно возвратить. Это простая честность и вряд ли заслуживает благодарности. Вот я, например, поднял эту хорошенькую перчатку, и, хотя желал бы оставить ее себе как воспоминание об одной из счастливейших минут моей жизни, я чувствую, что, по всем правилам порядочности и честности, должен вернуть ее настоящему владельцу, если только этот владелец, узнав, как я дорожу ей, не согласится оставить ее мне.

Голтспер низко наклонился с седла и, затаив дыхание, ждал ответа.

— Оставьте ее себе! — сказала Марион, робко улыбнувшись и даже не пытаясь делать вид, что она не понимает. — Оставьте ее себе, сэр, если вам так хочется! — И, испугавшись, что она так легко сдалась, немножко наивно добавила: — Мне она уже больше все равно не пригодится — я потеряла вторую.

Услышав это, Генри Голтспер, только что обрадованный ее согласием, снова стал мучиться неизвестностью и сомнениями.

«Значит, она не нужна ей, — думал он, повторяя ее слова. — Если она только поэтому мне ее дарит, тогда она не имеет для меня никакой цены».

Его охватило чувство горечи. Он был почти готов вернуть по принадлежности этот сомнительный дар.

— Может быть, — нерешительно сказал он, — я прогневил вас тем, что так долго держал ее без вашего разрешения, а еще больше тем, что носил ее на своей шляпе? За первую вину я прошу прощения на том основании, что у меня не было возможности ее вернуть. Что касается второй — боюсь, что у меня нет оправданий. И я могу только умолять о прощении, потому что меня побудила к этому безумная надежда — чувство, которое следует считать безнадежным, потому что оно слишком самонадеянно.

С какой радостью слушала Марион это горестное признание! Она почувствовала в нем голос любви, она узнала его.

— Как могу я сердиться на то, что вы держали мою перчатку и носили ее! отвечала она, с трудом сдерживая свою радость и ласково улыбаясь Голтсперу. — Что касается первого, вы не могли поступить иначе; вторым я могу быть только польщена. То, что вы так дорожите женским сувениром, сэр, не может оскорбить женщину.

Сувенир! Значит, это предназначалось для него!

При этой невысказанной мысли лицо Голтспера снова засветилось надеждой.

— Я больше не в силах мучиться сомнениями, — прошептал он, — я должен объясниться с ней!.. Марион Уэд!

Он произнес ее имя таким умоляющим тоном, что она подняла на него удивленный взгляд. Но в этом взгляде не было ни тени неудовольствия, ни возмущения тем, что он осмелился назвать ее по имени.

— Говорите, сэр! — ласково сказала она. — Вы хотите что-то сказать мне?

— Я должен задать вам вопрос, только один вопрос! О, Марион Уэд, ответьте на него откровенно! Вы обещаете?

— Обещаю.

— Вы сказали мне, что потеряли другую перчатку?

Марион кивнула головой.

— Так вот, ответьте мне, но только правду: а эту вы тоже потеряли? — И он указал на перчатку на своей шляпе.

— Что вы хотите сказать, сэр?

— Ах, Марион Уэд, вы не хотите ответить! Скажите мне: вы потеряли ее, вы не заметили, как она упала, или вы уронили ее умышленно?

Он мог бы прочесть ответ в ее глазах, но длинные густые ресницы скрыли от него синие очи Марион. Краска, вспыхнувшая на ее лице, тоже могла бы подсказать ему многое, если бы он был подогадливее. А ее смущенное молчание было красноречивее всяких слов.

— Я был откровенен с вами, — настойчиво продолжал он, — и теперь я в вашей власти. Если вам нет дела до счастья человека, который рад был бы пожертвовать для вас жизнью, я умоляю вас, не скрывайте от меня правду, скажите мне: вы уронили вашу перчатку нечаянно или нарочно?

Склонившись с седла, Генри Голтспер молча ждал ответа с таким чувством, как если бы он ждал приговора.

Ответ прозвучал, словно эхо, повторяющее последнее слово.

— Нарочно! — прошептала Марион Уэд тихим и прерывающимся голосом, который мгновенно рассеял все сомнения Голтспера.

Пропасть, разделявшая их, созданная светскими условностями, исчезла одно слово Марион перекинуло через нее мост.

Генри Голтспер соскочил с коня и сжал Марион в своих объятиях, губы их слились в страстном поцелуе, и сердца их соединились в одном радостном биении, трепеща и замирая от блаженства.

— До свиданья, до свиданья, моя любимая! — воскликнул влюбленный Голтспер, когда Марион наконец оторвалась от его груди и выскользнула из удерживавших ее объятий.

— Последняя любовь в моей жизни! — прошептал он, вскакивая в седло, почти не коснувшись стремени.

Вымуштрованный конь стоял не двигаясь, пока всадник не уселся в седло. Так же спокойно и не двигаясь он стоял все время, пока длилось это свидание. Казалось, он гордился победой, одержанной его хозяином, так же как вчера он гордился его победой на поединке. Возможно, Хьюберт немало способствовал как той, так и этой победе.

Конь не двигался, пока не почувствовал прикосновения шпор, но даже и тогда, словно разделяя чувства всадника, не проявил никакой прыти, а неохотно и медленным шагом двинулся с места.

Если ничей глаз не видел свидания Марион Уэд с Генри Голтспером, нашелся человек, который с гневом и болью видел, как они расставались. Это был Ричард Скэрти.

Встав из-за обеденного стола, капитан кирасиров отправился к себе и посвятил часа два разным служебным делам, но, так как после этого ему нечего было делать, он решил скоротать время в беседе с дамами, в особенности с той, которая за один день зажгла в нем столь пламенные чувства.

Он был влюблен в Марион, насколько такое чувство было доступно человеку его склада. Если бы ему довелось прожить целый месяц в одном доме с ней, он не способен был бы влюбиться сильнее. Невозмутимая холодность Марион, спокойное равнодушие, с каким она принимала его вкрадчивые любезности, которые он расточал с тонким искусством опытного соблазнителя, не только не охлаждали, а, наоборот, разжигали его пыл. Он так хорошо владел искусством побеждать девическую скромность, что отнюдь не отчаивался, встречая такой отпор.

— Она будет моя, я не сомневаюсь в этом, несмотря на все ее равнодушие и эти односложные «да» и «нет»! — говорил он Стаббсу, когда они возвращались к себе. — Все это просто притворство перед посторонними! Клянусь честью, мне это даже нравится! Терпеть не могу легких побед! Пусть эта будет немножко потрудней — это позволит мне убить скуку, от которой можно сдохнуть в деревне. Я сумею уговорить ее, как уговаривал многих других, как уговорил бы самоё Лукрецию, если бы она жила в наше время!

Его подчиненный отвечал на это хвастовство с обычной выразительной краткостью.

— Можно не сомневаться, черт возьми! — пробормотал он с полной убежденностью, ибо он всерьез считал Скэрти неотразимым, так как тот не раз становился ему поперек дороги.

Скэрти решил не терять времени, а сразу повести приступ. Страсть побуждала его к немедленному действию; первым шагом к победе было свидание и разговор с женщиной, которую он твердо решил сделать своей.

Однако желать свидания с дочерью сэра Мармадьюка Уэда было одно, а добиться его — совсем другое. У капитана кирасиров не было никаких оснований ни требовать, ни просить свидания. Всякая попытка с его стороны настоять на этом могла окончиться для него очень плохо, так как, если он именем короля и мог заставить сэра Мармадьюка предоставить ему для него и его солдат жилье, стол и фураж, все же король не решался заходить так далеко в своем самовластии, чтобы нарушить святость семейного очага дворянина. Достаточно было и того, что монаршая милость нарушала неприкосновенность его жилища.

Учитывая все эти обстоятельства, капитан Скэрти отлично понимал, что он может добиться свидания только хитростью, то есть подстроив все так, как если бы это вышло случайно.

Чтобы привести в исполнение свою затею, капитан Скэрти вышел прогуляться перед заходом солнца и стал бродить по парку, то останавливаясь около цветочной клумбы, то разглядывая какую-нибудь статую, как если бы ботаника и скульптура были в этот момент единственными интересовавшими его предметами.

Но всякий, кто наблюдал бы за выражением его лица, не обнаружил бы в нем ни интереса к искусству, ни восхищения природой. Глаза его, когда он останавливался полюбоваться статуей или цветами, украдкой устремлялись к дому, и взгляд его бегло скользил от окна к окну.

Чтобы не повредить своей репутации хорошо воспитанного человека, он держался на некотором расстоянии от дома, по ту сторону цветника, и так он прогуливался вдоль всего фасада, а потом, обогнув дом, пошел вдоль западной стены.

Здесь он повел свою разведку с еще большей тщательностью, так как хотя он и не знал точно, в какой части дома помещаются дамы, у него были некоторые основания предполагать, что их комнаты находятся в западном крыле. Живописный вид, открывавшийся из окон, тщательно ухоженные цветочные клумбы и зеленый газон — все свидетельствовало о том, что именно здесь и должна находиться женская половина.

Скэрти окидывал внимательным взглядом одно окно за другим, тщетно пытаясь заглянуть в комнаты, но, потратив по меньшей мере четверть часа на это усердное разглядывание, он не обнаружил ничего, что могло бы вознаградить его за старания, — ни одного живого лица.

В нижнем этаже ему удалось увидеть мельком какую-то фигуру в темной одежде. Приглядевшись повнимательнее, он разобрал, что это сэр Мармадьюк, который расхаживал взад и вперед у себя в библиотеке.

— По-видимому, никого из женщин нет дома! — с досадой пробормотал капитан. — А может быть, они гуляют в парке? Да, в самом деле, вечер такой прекрасный, чудесный закат… Неудивительно, если они пошли полюбоваться им. Ах, если бы я мог только встретить ее в парке! Ведь это как раз то, что мне нужно. Попробую пройтись — может, и впрямь встречу ее. Вполне возможно!

С этими словами он отошел от статуи, которую так долго рассматривал, и ступил на мостик, чтобы перейти через ров.

Но не успел он отворить калитку, как вся кровь бросилась ему в лицо, и он как вкопанный остановился на месте.

С моста открывалась аллея, ведущая к западной ограде парка. В конце этой аллеи, у самых ворот, стояла оседланная верховая лошадь, на которую, казалось, вот-вот вскочит всадник.

Лошадь была не на привязи, никто не смотрел за ней, и поблизости никого не было видно.

Как ни странно было видеть лошадь без хозяина в парке сэра Уэда, вряд ли это произвело бы такое сильное впечатление на капитана кирасиров, если бы по длинной, изогнутой шее и гладкой спине, блестевшей, как атлас, и отчетливо выступавшей даже в сумерках, Скэрти не узнал коня, который так рьяно способствовал его унижению.

— Конь Голтспера, клянусь Небом! — вырвалось у него. — Наверно, он и сам здесь, где-нибудь за деревьями. Но что он здесь делает? Пойду посмотрю, решил он после недолгого колебания.

Открыв калитку, Скэрти быстро зашагал к тому месту, где стояла лошадь.

Но он пошел не прямо по тропинке, а углубился в чащу деревьев, тесно обступавших ее с обеих сторон. У него были свои причины скрываться.

— Голтспер в парке сэра Мармадьюка Уэда! — бормотал он, крадучись между деревьями осторожным шагом охотника, выслеживающего дичь. — Интересно, а где же дочь сэра Мармадьюка?

При этом ревнивом подозрении кровь закипела в его жилах, и он зашатался на месте, потому что ноги отказывались ему служить.

Муки его усилились, когда он, укрывшись в листве каштанов, растущих вдоль аллеи, осторожно высунул голову и увидел, как из-за деревьев вышел человек и подошел к коню; и в ту же минуту в листве мелькнуло что-то белое — женское покрывало или платье.

Мужчину он узнал: Генри Голтспер! Женщину он не успел разглядеть, но это не мог быть никто иной, кроме нее — Марион Уэд, владевшей его мыслями!

Хотя Скэрти не был трусом и привык к любым внезапным и опасным столкновениям, на этот раз его охватило чувство нерешительности и страха. Он мог бы, не помня себя от ярости и обиды, броситься на Голтспера и заколоть его без всяких угрызений совести. Но он не хотел действовать столь неосмотрительно. Вчерашний поединок, о котором ему усиленно напоминала боль в раненой руке, отбил у него всякую охоту связываться с Черным Всадником. Он только не знал, как ему поступить: спрятаться за деревьями и позволить Марион вернуться домой или подождать, пока она поравняется с ним и тогда присоединиться к ней?

Теперь у него уже больше не было сомнений. Женская фигура в белом, видневшаяся отчетливо на тропинке, была Марион Уэд. Ни у кого другого не могло быть такой горделивой осанки, по которой ее нельзя было спутать ни с кем, даже в сумерках.

Только после того, как всадник вскочил в седло и медленно поехал прочь, Скэрти вышел из состояния нерешительности. Он чувствовал, что сейчас он просто смешон, и потому лучше не попадаться ей на глаза. Но уязвленная гордость причиняла ему невыносимые страдания; он теперь уже не сомневался, что Марион — возлюбленная Голтспера. Эта мысль вызывала в нем жгучее чувство ревности, которое заглушало все его благоразумие и осторожность и неудержимо толкало заговорить с Марион.

Призвав на помощь все свое самообладание и хитрость, он взял себя в руки, постаравшись принять спокойный вид, и решил завязать с ней любезный разговор.

Марион в эту минуту приблизилась к тому месту, где он стоял. Она невольно вздрогнула, увидев выскользнувшего из-за деревьев Скэрти. Дикая страсть, сверкавшая в его глазах, не могла не испугать ее, но она ничем не обнаружила своего испуга. Марион была слишком хорошо воспитана, чтобы выдать свое смятение даже в минуту опасности.

— Добрый вечер, сэр, — сказала она коротко в ответ на его приветствие.

— Простите мне мой вопрос, мисс Уэд, — сказал он, поравнявшись с ней и идя рядом. — Вы не боитесь выходить одна в такой поздний час, особенно теперь, когда здесь в окрестностях орудуют свирепые грабители, вроде того, о котором мне рассказывал ваш брат? Ха-ха-ха!

— О! — возразила Марион в том же шутливом тоне. — Это было до того, как капитан Скэрти со своими грозными кирасирами поселился у нас в доме. Под их защитой нам, я думаю, уже нечего бояться не только грабителей, но даже разбойников с большой дороги!

— Благодарю вас за комплимент, мисс Марион. Если бы я мог льстить себя надеждой, что Марион Уэд считает наше присутствие защитой для себя, это весьма облегчило бы мне мое неприятное положение в качестве вынужденного гостя в доме ее отца.

— Вы очень любезны, сэр, — сказала она, легким кивком давая понять, что принимает его извинения.

Но, бросив украдкой испытующий взгляд на лицо капитана, она подумала невольно: «Если это честный человек, тогда, значит, и сатана не так страшен, потому что, если то, что он сказал, — правда, я никогда не видела, чтобы взгляд так противоречил словам».

— Поверьте, мисс Уэд, — продолжал лицемер, — меня очень тяготит мое положение здесь. Я чувствую, что мое присутствие здесь всем досаждает. Да иначе и быть не может! Несмотря на удовольствие, которое может доставить гостеприимство вашей благородной семьи, я охотно отказался бы от столь высокой чести, если бы я не изменил этим своему долгу службы, а служба королю — это превыше всего!

— В самом деле?

— Для офицера кирасирского полка его величества иначе не может быть.

— Это только во Франции или во Фландрии, где вы, кажется, изволили воевать. В Англии, сэр, на взгляд каждой английской женщины, существует нечто более высокое, чем служба королю. Неужели вам никогда не приходило в голову, что у вас есть долг и по отношению к народу, или, если вы предпочитаете другое выражение, к государству?

— Государство — это король! Ибо, как изрек монарх: «Государство — это я!» — вот кредо Ричарда Скэрти.

— Если даже ваш король — тиран?

— Я солдат. Мое ли дело судить о королевской власти! Мое дело — лишь повиноваться ее приказам.

— Благородное кредо! Благородные чувства для солдата! Хотите выслушать мое кредо, сэр?

— С великим удовольствием, мисс Уэд! — ответил Скэрти, присмирев под ее презрительным взглядом.

— Если бы я была мужчиной, — сказала Марион, и глаза ее засверкали, — я скорее выбрила бы себе макушку и покрыла ее монашеским клобуком, чем владеть мечом на службе недостойного короля! О! Есть люди в нашей стране, слава которых переживет жалкую известность властителей. Когда имена тиранов будут преданы забвению, имена Вена, Пима, Кромвеля[20], Гемпдена и Голт… — она запнулась, не решаясь произнести имя того, кто был в ее глазах достойней всех, — будут помнить и чтить в каждом доме!

— Опасные речи, мисс Уэд! — возразил Скэрти, чья преданность королю и еще не остывшая злоба боролись с невольным восхищением прекрасной бунтовщицей. Боюсь, что вы бунтовщица, и будь я так верен интересам моего короля, как мне подобает быть, я должен был бы заключить вас в тюрьму! Ах! — воскликнул он и, наклонившись, промолвил с мольбой в голосе: — Сделать вас узницей, своей узницей — вот это был бы поистине сладостный долг воина, награда всей его жизни!

— Ого! — воскликнула Марион, делая вид, что не понимает этой двусмысленной фразы. — Раз уж речь зашла о том, чтобы сделать меня узницей, мне нужно скорее скрыться от вас! Спокойной ночи, сэр!

И, весело рассмеявшись, Марион бросилась бегом и, оставив позади разочарованного поклонника, легко перебежала через мостик и скоро скрылась за высокой стеной кустарника, окружающего цветник.

Расставшись с Марион, Генри Голтспер должен был чувствовать себя счастливейшим из людей. Прелестнейшая женщина во всем графстве — а для него в целом свете — призналась ему в любви и поклялась в верности. Казалось бы, он мог не сомневаться в своем счастье. Но он не чувствовал себя счастливым. Наоборот, он ехал с тяжелым сердцем после свидания со своей прелестной возлюбленной. Он знал, что этого свидания не должно было быть: Марион Уэд не могла быть его возлюбленной!

Отъехав шагов на пятьдесят, он повернулся в седле в надежде увидеть ее еще раз и оторваться хоть на минуту от своих тяжелых мыслей.

Лучше бы ему не оборачиваться!

Если до сих пор у него было тяжело на душе, то теперь то, что он увидел, заставило его почувствовать себя несчастнейшим из смертных. Марион шла по тропинке и уже начала подниматься вверх по склону. Ее светлое платье отчетливо выступало во мгле сумерек. Голтспер не отрываясь следил за ее движениями, восхищаясь царственной грацией и легкой, плавной походкой.

Марион шла быстрым шагом и была уже на полпути к дому, как вдруг кто-то вышел из-за деревьев и направился вслед за ней.

Через несколько секунд незнакомец поравнялся с Марион, и они пошли рядом. Голтсперу, который наблюдал за ними издалека, казалось, что они ведут оживленную беседу.

Незнакомец был в светлой одежде, с красной перевязью через плечо и в высокой шляпе с султаном из страусовых перьев.

Это не мог быть брат Марион: Уолтер был гораздо ниже ростом. Не мог быть и ее отец: сэр Мармадьюк всегда ходил в черном.

Когда аллея, поднимавшаяся по склону холма между двумя рядами каштанов, кончилась, достигнув вершины, и Марион со своим спутником вышла на открытое место, Голтспер тотчас же узнал незнакомца.

Это был Скэрти!

Это открытие больно задело его.

— Он, по-видимому, подстерегал, когда она пройдет. Ведь не зря же он прятался за деревьями! Что мне делать? Поскакать туда? Ведь опасно оставлять ее наедине с ним. Мерзавец! — вскричал он, приподнявшись на стременах и грозя кулаком в спину капитана кирасиров. — Если только я узнаю, что ты посмел оскорбить ее словом или взглядом, я разделаюсь с тобой не так, как вчера, а много хуже! Какое ужасное зрелище! — бормотал он, глядя вслед удаляющейся паре. — Волк рядом с овечкой!.. Но что это? Он нагибается к ней, и она поворачивает к нему голову и, кажется, довольна? Боже мой! Возможно ли это?

Не помня себя, он схватился за рукоятку меча и пришпорил коня.

Умное животное повернуло обратно к усадьбе, но Голтспер остановил его на всем скаку.

— Я верно, с ума сошел, — пробормотал он, — а ты также, Хьюберт! Что она подумала бы обо мне? И что я могу сказать, когда появлюсь перед ней? Нет, это немыслимо! Но если я прав, тогда, значит, я напрасно испытывал угрызения совести, напрасно винил себя… Вот они уже подходят к мосту. Она обгоняет его, бежит от него… Вот она уже завернула к дому… Он стоит один. Он, видимо, не ожидал, что она убежит! О, Марион, если я оскорбил тебя подозрением, то лишь потому, что я обезумел от любви! Прости, прости! Я больше никогда не позволю себе следить за тобой!

С этими словами Голтспер повернул коня, и, не оборачиваясь, поскакал к воротам.

Выехав на большую дорогу, он помчался во весь опор. Доехав до места, откуда начиналась тропа на Каменную Балку, он остановил коня посреди дороги, и вместо того чтобы свернуть на нее, в нерешительности опустил поводья.

Взглянув на небо, просвечивающее сквозь зеленый свод деревьев, он увидел, что на нем все еще догорают багровые отсветы заката, а на потемневшей синеве на востоке четко выступает тонкий серп месяца.

— Не стоит, пожалуй, и ехать домой, — пробормотал он, вынимая часы и поднося их к глазам. — Как быстро пролетел этот сладостный час! Скоро все уже должны собраться. Если я поеду не спеша, я буду там как раз вовремя, и ты, Хьюберт, получишь ужин в конюшне «Головы сарацина»… Вон женская фигура в окне! Ах, это Марион!

Это восклицание вырвалось у него, когда он, повернув голову в сторону бэлстродского парка, увидел между верхушками каштанов освещенные окна усадьбы. Взгляд его был прикован к окну в верхнем этаже, где между раздвинутыми занавесями, ярко освещенная горевшей в комнате лампой, отчетливо выступала женская фигура. Она была слишком далеко, чтобы ее можно было разглядеть, но в ее величественных и строгих очертаниях Голтспер безошибочно угадал Марион Уэд.

Он долго смотрел на нее с улыбкой, потом глубоко вздохнул, тронул поводьями Хьюберта и медленно двинулся вперед.

Вскоре он подъехал к заброшенной хижине на Джеррет Хис; месяц ярко освещал полуразвалившуюся лачугу — место засады Грегори Гарта. Но теперь здесь уже не было ни его, ни его верных пособников; исчезли даже шесты, на которых они держались, и трудно было представить себе эту свирепую шайку, пугавшую путешественника, остановленного грозным окриком атамана: «Стой! Руки вверх!»

Голтспер, вспомнив свое ночное приключение, остановил коня, откинулся в седле и громко расхохотался.

Хьюберт весело заржал, словно отвечая ему. Может быть, ему тоже было смешно? Но внезапно оба смолкли…

В ответ на ржание Хьюберта послышалось громкое заливистое ржание не одной, а нескольких лошадей.

Голтспер, сразу насторожившись, придержал коня и прислушался. Ржание доносилось откуда-то со стороны Красного Холма, а за ним вскоре послышался громкий стук копыт и звон доспехов.

— Конный отряд! — прошептал Голтспер. — Должно быть, это кирасиры Скэрти возвращаются из Эксбриджа. Ну, Хьюберт, спрячемся скорей, чтобы они нас не увидели!

И он легким движением уздечки направил коня в высокие заросли позади хижины.

Топот коней и звон оружия раздавались уже совсем близко; слышались грубые голоса, смех, и наконец всадники вынырнули из-за деревьев и выехали на открытую полянку перед хижиной.

Их было семеро — один впереди, остальные за ним по двое. Первый был в офицерском мундире, остальные — солдаты.

Поравнявшись с хижиной, командир круто осадил коня; за ним остановились и солдаты.

— Сержант! — окликнул командир отряда, обернувшись к следовавшему за ним коннику. — А не то ли это место, где ограбили королевского курьера? Смотрите, вот развалившаяся лачуга, о которой он говорил. Наверно, это и есть Джеррет Хис. Как вы думаете?

— Похоже, что так, господин капитан, — ответил сержант, — ничего другого быть не может. Мы проехали от Эксбриджа добрых четыре мили, и отсюда, должно быть, уже рукой подать до Бэлстрод Парка. Значит, это и есть Джеррет Хис.

— Жаль, что эти мошенники не показываются сегодня! Дорого бы я дал, чтобы привести их с собой, связанных по рукам и ногам! Все-таки это хоть немножко утешило бы беднягу Канлиффа, которого они так обобрали! Подумать только, оставили в одних чулках! Ха-ха-ха! Хотелось бы мне посмотреть на эту картину: придворный франт в одних чулках — в лунном свете! Ха-ха-ха! Мне кажется, я слышал где-то неподалеку ржание лошади, — продолжал он. — Если бы эти грабители не были бездомными бродягами, мы, может быть, и застали бы их здесь.

— Вы забыли, господин капитан, — заметил сержант, — ведь у господина Канлиффа отобрали лошадь. Может, этот разбойничий атаман теперь уже не бродит, а разъезжает верхом.

— Да нет! — отвечал офицер. — Наверно, это ржала какая-нибудь крестьянская кляча, которую пустили пастись ночью в поле. Ну, едем! Мы и так потеряли здесь слишком много времени. Если это Джеррет Хис, так мы вот-вот должны быть на месте. Вперед!

И командир со своим отрядом помчался во весь опор по дороге. А Генри Голтспер, притаившийся в тени за деревьями, проводил их презрительным смехом, потонувшим в топоте коней и бряцании оружия.

— Еще один королевский курьер к Скэрти! — пробормотал он, выезжая на дорогу. — С повторной грамотой! Ха-ха! Его королевскому величеству, видно, не терпится, чтобы ее вручили. На этот раз он решил принять экстренные меры — эскорт из шести солдат. А все-таки, несмотря на это, достаточно мне было бы кашлянуть разок погромче, и, как бы ни бахвалился их командир, они мигом прыснули бы отсюда, не стали бы здесь прохлаждаться! Вся эта зазнавшаяся королевская челядь, «кавалеры», как они себя называют, — самые ничтожные трусы, храбры только на словах. Ах, скоро ли настанет тот час, когда англичане поймут наконец, что права надо отстаивать мечом — единственный способ, которым их можно добыть! Тогда, надо надеяться, все эти хвастуны полетят вон и будут выметены, как сор, защитниками свободы! Дай Бог, чтобы этот час настал поскорее! Вперед, Хьюберт! Надо поторопиться!

Хьюберт повиновался легкому знаку, взвился с места и плавным галопом помчался по дороге к Красному Холму, а потом вниз по отлогому склону и по широким зеленым колнским лугам.

Харчевня «Голова сарацина» стояла в полумиле от реки Колн и точно на таком же расстоянии от окраины Эксбриджа. Чтобы попасть в харчевню, надо было переехать через реку по высокому старинному мосту.

«Голова сарацина» стояла на проезжей дороге и была такой же давности, как и мост; возможно, что она существовала со времени крестовых походов, отчего и получила свое странное название.

Это была та самая харчевня, где Скэрти со своими кирасирами остановился на ночлег накануне своего появления в Бэлстрод Парке. Впоследствии ее стали называть «Головой королевы» — название, которое она сохранила и до наших дней. Это новое название, появившееся на вывеске, было делом рук не честного сакса Бонифаса, содержавшего харчевню в дни царствования Карла Первого[21], но разодетого в шелк и бархат богатого владельца, наследовавшего ему в подлые дни Реставрации[22].

В описываемое нами время хозяин харчевни мастер Джервис мог бы присвоить ей другое, не менее подходящее, а может быть, даже и более меткое название «Голова короля»; ибо под этой кровлей подобные слова нередко произносили шепотом, а иной раз и громко, вкладывая в них совсем особый смысл, сильно отличавшийся от того, с коим их произносят обычно. Может быть, слова и мысли, которыми обменивались люди, собиравшиеся в стенах старой гостиницы, способствовали тому, что некий король лишился своей головы; во всяком случае, они ускорили это важное событие.

В тот вечер, когда Генри Голтcпер мчался во весь опор по склону Красного Холма, торопясь к месту своего назначения — в харчевню «Голова сарацина», примерно в это же время можно было увидеть группы пешеходов по два, по три человека, которые одна за другой переходили мост у Эксбриджа и направлялись к харчевне.

Одна за другой эти группы входили в харчевню, обменявшись приветствиями с хозяином, который встречал их в дверях.

Так продолжалось до тех пор, пока под увитую плющом арку «Головы сарацина» не вошло примерно человек пятьдесят.

Все это были мужчины; среди них не было видно ни одной женщины.

В этих людях можно было сразу узнать ремесленников того или другого цеха, ибо каждому ремеслу в то время была присвоена особая одежда, они не имели праздничного вида. Мясник пришел в высоких кожаных сапогах, пропахших говяжьим салом; мельник — в белом колпаке, из-под которого виднелись его пропыленные мукой волосы; кузнец — в шароварах, прикрытых спереди прожженным кожаным фартуком, а кривоногий портной — в плисовых штанах.

Были здесь люди и более щеголеватого вида: в высоких шляпах и камзолах из хорошего сукна, в добротных желтых сапогах, в белых полотняных воротниках и манжетах; но так как все они были одеты на один лад, по их одежде нетрудно было узнать, что они принадлежат к цеху лавочников, ныне неправильно именуемых торговцами.

По вечерам, — а особенно, когда была теплая погода, — в «Голове сарацина» нередко можно было встретить компанию этих людей, потому что погреб харчевни славился на всю округу и здесь собирались завсегдатаи даже из Эксбриджа. Но в тот вечер, о котором идет речь, наплыв посетителей в харчевню в один и тот же, и довольно-таки поздний, час вызван был, по-видимому, чем-то более важным, а не просто потребностью выпить в компании знаменитого пива мастера Джервиса.

У всех этих людей, направлявшихся к «Голове сарацина», был необычно деловой вид; они разговаривали между собой, понизив голос, и по их озабоченному тону чувствовалось, что они говорят о каких-то весьма серьезных вещах. Видно было, что они не просто вышли прогуляться, а идут по делу, ради которого заранее решили собраться в условленный час.

Как мы говорили выше, хозяин харчевни встречал каждого посетителя в дверях. В молчаливом приветствии, которым он обменивался с каждым входившим, было что-то необычное и даже загадочное, ибо хозяина «Головы сарацина» никак нельзя было заподозрить в необщительности. Не менее загадочным было и то, что каждый входивший поднимал правую руку с загнутым внутрь большим пальцем и на секунду подносил ее чуть ли не к самому носу мастера Джервиса.

По-видимому, это был какой-то условный знак, а легкий кивок, которым хозяин отвечал на этот загадочный жест, давал разрешение войти.

Войдя в дверь, посетители направлялись не в общий зал для гостей, а в глубь помещения; длинный коридор вел в большую обособленную комнату, по-видимому более подходящую для такого сборища. Посетителей, которые, входя, здоровались с хозяином попросту, не поднимая руки, провожали в общий зал, или они сами направлялись туда, не дожидаясь, чтобы их проводили.

Прошел час, если не больше, а группы людей, направлявшихся к харчевне по дороге из Эксбриджа, все еще прибывали. В то же время другие, менее многочисленные группы подходили по той же проезжей дороге со стороны Красного Холма и Денема, а также по проселочным дорогам из селений Хэрфилд и Айвер.

Эти люди заметно отличались от тех, которые шли из Эксбриджа; по их одежде и внешности видно было, что это местные поселяне — пастухи, землепашцы, — и среди них немало было и более зажиточных фермеров.

Многие из них ехали верхом — видимо, издалека, — и, когда все наконец собрались в харчевне, в просторных конюшнях «Головы сарацина» оказалось не меньше лошадей, чем в тот день, когда Скэрти оказал честь хозяину, расположившись у него со своими кирасирами на даровой ночлег.

Одним из последних приехал красивый всадник, чья благородная внешность, одежда, доспехи и прекрасный, породистый конь — все безошибочно указывало, что это человек знатного происхождения. Даже ночью, в неверном свете луны, его величавая осанка и непринужденные манеры выдавали в нем дворянина.

Хозяин и кое-кто из посетителей, толпившихся в дверях, по-видимому, хорошо знали его. Поэтому, когда он подъехал, в харчевне уже передавали шепотом из уст в уста слова, которые, казалось, обладали какой-то магической силой, — Черный Всадник.

Соскочив с коня, он спокойно вошел в харчевню вместе с другими, кланяясь им на ходу.

Ему незачем было поднимать руку и, зажав палец, подносить ее к лицу стоявшего в дверях хозяина. Эта предосторожность, к которой прибегали, чтобы не допустить доносчиков и шпионов, была излишней в отношении Генри Голтспера. Хозяин харчевни хорошо знал того, кто возглавлял это собрание, которое должно было состояться под его кровлей. Голтспер молча улыбнулся ему и уверенно зашагал по тускло освещенному коридору, как человек, который бывал здесь не раз.

С такой же уверенностью он открыл дверь в большую комнату — там сейчас было полным-полно народу; по всему коридору разносились громкие голоса горячо споривших людей.

И вдруг все смолкли, наступила тишина, но она длилась одно мгновение и так же внезапно сменилась взволнованным гулом и восторженными выкриками, среди которых можно было разобрать имя вошедшего человека и хорошо известное всем славное прозвище.

Голтспер закрыл за собою тяжелую дверь, и многоголосый шум, стоявший в зале, теперь уже не проникал в коридор. Споры и разговоры возобновились, но Голтспер, умело овладев вниманием толпы, направил беседу в надлежащее русло.

Возможно, кое-кому его речь показалась бы изменнической, ибо здесь открыто обсуждали беззаконные действия короля и его последние указы, а под конец некоторые ораторы, воспламенившись хмельной брагой, которую за счет кавалера щедро подносили собравшимся, и припомнив какую-нибудь недавнюю обиду, яростно сжимали кулаки и, потрясая ими в воздухе, громко призывали к отмщению.

В эту ночь на тайном собрании в харчевне «Голова сарацина» впервые возникло видение, которое в недалеком будущем стало публичным зрелищем, ибо многим из тех, что собрались здесь сегодня, довелось увидеть своими глазами короля, всходившего на эшафот.

— Слава Богу! — бормотал Голтспер, вскакивая в седло и направляя коня на дорогу к Красному Холму. — Слава Богу, да не оставит Он нас своею милостью! — прибавил он, повторяя все еще звучавшие в его ушах выражения пуритан, выступавших на тайном собрании. — Они полны решимости, в этом можно не сомневаться. Наконец-то, после десяти лет тирании, они готовы сбросить с себя позорное иго! Тиран будет свергнут! Настал час покончить с самовластием и установить в милой старой Англии единственный разумный строй, который не противоречит здравому смыслу и обеспечивает гражданам свободу, — республику!

Горькая и чуть презрительная улыбка появилась на лице Голтспера, когда он подумал, как мало у него единомышленников в его родной стране, как мало людей, которые разделяли бы его чувства!

Голтспер жил в такое время, когда слово «республика» редко можно было услышать; это слово вызывало презрительную насмешку, его считали бессмысленным бредом, дикой фантазией безумца. Для Голтспера это слово было неотделимо от его подлинного смысла. Оно раскрывалось ему во всем своем грозном и величественном значении, знаменующем глубокую правду о благе и страданиях человечества. Даже в те времена жестоких притеснений и гонений, когда Лод[23] повелевал душами, а Страффорд[24] телами, когда меч инквизиции мог безнаказанно сразить протестанта Вальденса, — даже и тогда были люди, которых ничто не могло заставить отречься от веры в то, что власть народа дарована Богом, а что касается «божественных прав» короля, то это выдумка тиранов.

Такие люди существовали во все времена, ибо время не может изменить истину. Круг был кругом еще до того, как Бог дал человеку понятие окружности, а когда Бог создал людей, он желал, чтобы они сами управляли собой, а не подчинялись тиранам.

То, что они этого не делают, не доказывает, что Господь Бог ошибся. Окружность, если ее не довести до конца, не доказывает, что кривая не существует. Ни в древние века, ни в средневековье, ни в наше время отсутствие истинной республики не доказывает, что это не есть подлинно справедливый строй. Это поистине справедливый строй, единственный, в котором повелевают законы истины и добра. Не признавать этого может только тот, у кого дурная голова или дурное сердце.

Но есть ли сейчас на свете такие люди? Трудно этому поверить. Если бы я этому верил, я был бы подобен моему герою, когда он с горькой усмешкой думал, какая ничтожная горсточка людей разделяет его чувства.

Ах, если бы он дожил до наших дней, как радостно было бы ему убедиться, что он не обманывался в своих чувствах! В том, что иные называют крахом республиканских учреждений, он, так же как и я, увидел бы их победоносный расцвет. Он увидел бы, как за какие-нибудь сто лет республиканского режима тридцать миллионов людей превратились в гигантов по сравнению со всей остальной человеческой породой. Он увидел бы, как они разделились на два стана и борются одни против другого подобно титанам древности, и, видя это, он не мог бы не подумать, что придет время, когда этот тридцатимиллионный народ сплотится, и тогда ему не страшно будет вступить в борьбу со всем монархическим миром!

Генри Голтсперу не надо было переноситься в будущее, чтобы найти подкрепление своей вере в республиканский строй. Он вынес свои убеждения из прошлого, почерпнув их у источника вечной правды. Саркастическая усмешка на его лице была вызвана презрением, которое благородная душа невольно чувствует к тем, кто верует или делает вид, что верует в «божественное право» королей.

Лицо его оставалось мрачным, пока он не повернул на лесную дорогу и не поравнялся со старым буком — это было то самое дерево, которое осеняло своими густыми ветвями самое заветное, самое дорогое для него место на земле.

Вот он опять под его зеленым шатром! Голтспер опустил поводья и, сняв шляпу, поднес к губам белую перчатку; сейчас он ни о чем не думал, любовь поглотила все его мысли и заставила забыть даже о республике.

Жилище Дика Дэнси вряд ли правильно было называть домом. Даже название «хижина» было слишком пышно для жалкой лачуги, в которой лесник и его семья укрывались от дождя и ветра.

Ветры не проникали в лачугу потому, что прежде чем ударить по ее стенам, они обрушивались на громадные буки Вепсейского леса, который обступал ее со всех сторон и защищал своими косматыми лапами.

Этот домишко был сложен из неотесанных бревен, щели между ними были кое-как замазаны глиной, а крыша покрыта тростником. Такие домишки, если не считать крыши, можно и сейчас увидеть где-нибудь в лесной глуши в Америке.

Узкая дверь, в которую с трудом протискивался плечистый лесник, два маленьких оконца с крошечными стеклами, вделанными в свинец; маленький дворик, огороженный покосившимся плетнем, предназначавшийся, быть может, для огорода, но теперь сплошь заросший сорняками; здесь сложена куча хвороста для печи; кое-как сбитый сарай служит иногда приютом тощей косматой лошаденке; из грязной конуры выглядывает большой свирепый пес, помесь овчарки с шотландской борзой, — таково было жилище лесника Дика Дэнси.

Внутри было так же неприглядно и бедно. Кухня с глиняным полом и обмазанными глиной стенами, полка с кухонной утварью, на стенах несколько лубочных картинок в дешевых рамках, связка лука, другая связка — из кроличьих шкурок, и тут же свежеободранная шкура лани; в углу свалены капканы, силки, сети и другие приспособления для охоты на дичь, а также рыболовные снасти; в другом углу — большой тяжелый топор, орудие лесоруба. Посреди стол из букового дерева, а вокруг него полдюжины стульев с плетенным из тростника сиденьем. На столе была расставлена глиняная посуда; углубление на полу и два уложенных в нем больших камня представляли собой очаг.

Кухня заменяла собой все; две другие комнатушки, имевшиеся в доме, служили спальнями. В каждой из них стояло по кровати, но одна спальня имела более опрятный вид; кровать на ней была застлана простынями и одеялом, тогда как в другой на постели лежала набитая соломой подстилка, прикрытая рваной холстиной, а вместо одеяла — две оленьих шкуры.

В первой спаленке у стены стоял маленький столик и два стула. Над столом, на ржавых гвоздях с загнутыми шляпками, держался осколок зеркала и рядом подушечка для булавок; на столе лежали простенькие гребенки для закалывания волос, маленькая щеточка и пара белых полотняных рукавчиков, которые, как видно, уже не раз надевались после стирки; все это вместе с кое-какими другими мелочами женского туалета говорило о том, что в комнате живет женщина.

Это была спальня Бет Дэнси, единственной дочери лесника и единственного члена его семьи. В другой комнате спал сам Дик. Но в дневное время Дик с дочерью обычно обретались в кухне. Там мы и застаем их спустя три дня после праздника, на котором красотке Бетси пришлось играть такую видную роль.

Дик сидел за столом, погруженный в приятный процесс насыщения; перед ним стояла кружка с пивом, тарелка с жареной дичью и лежали нарезанные ломти хлеба.

Это был его завтрак, хотя солнце, светившее сквозь вершины буков, показывало, что время близится к обеду и Бет уже давно позавтракала. Но Дик вернулся домой поздно ночью, усталый после долгого путешествия, и проспал на своей соломенной постели до половины дня, пока колокола в бэлстродской усадьбе не прозвонили двенадцать.

— Кто-нибудь был здесь без меня, дочка? — спросил он у Бетси. По-видимому, он еще не успел поговорить с ней после своего возвращения.

— Да. Солдат из усадьбы приходил, два раза был здесь.

— Солдат! — пробормотал Дик явно неодобрительным тоном. — Черт бы его побрал, чего ему здесь надо? Он тебе говорил, зачем он сюда пожаловал?

— Сказал только, что ему нужно видеть тебя.

— Меня? Да ты так ли поняла, дочка?

— Так он сказал, отец.

— А ты уверена, что он приходил не затем, чтобы увидеть тебя?

С этими словами лесник испытующе поглядел в лицо дочери.

— Да нет, отец! — ответила Бетси, нимало не смущаясь под его взглядом. Что ему до меня? Он сказал, что у него поручение к тебе и что его капитан хочет поговорить с тобой по какому-то делу.

— Что это может быть за дело у меня с капитаном? Ну-ну! А он тебе ничего не сказал?

— Нет.

— И ни о чем не спрашивал?

— Спросил только, не знаю ли я мистера Генри Голтспера и где он живет.

— А ты ему что сказала?

— Я сказала, что ты его знаешь, а живет он в старом доме в Каменной Балке.

Красотка Бетси не сочла нужным сообщить отцу, что кирасир говорил не только это, а и многое другое, так как все это были разные любезности, относящиеся только к ней.

— Что это он о нем спрашивал? — пробормотал Дэнси. — Как бы из этого чего не вышло! Надо оповестить мастера Голтспера, да поскорее! Я вот сейчас поем, да и пойду туда. Уилл тоже заходил без меня, — продолжал он, снова обращаясь к дочери. — Я его вчера ночью видел у мастера Голтспера. Он мне сказал, что был здесь.

— Да, он был два раза. И в последний раз застал здесь того самого солдата. Они даже поругались из-за чего-то.

— Поругались? Вот как! Из-за чего же, дочка?

— А кто их там разберет! Ты же знаешь, отец, что Уилл прямо из себя выходит, когда кто-нибудь осмелится заговорить со мной. Это просто невыносимо, и я больше не желаю этого терпеть! Он так надоел мне своими попреками в тот день! Чего только он не наговорил мне! А какое право он имеет так со мной разговаривать?

— Вот что я тебе скажу, дочка: Уилл Уэлфорд имеет право говорить с тобой так, как он считает нужным. Он тебе добра желает, а ты с ним уж больно резка, я сам слышал: такое говоришь, что самого лучшего друга может обозлить. Тебе надо переменить свое поведение, а то как бы Уиллу Уэлфорду не наскучили твои штучки! Гляди, как бы он не вздумал поискать себе жену где-нибудь в другом месте!

«Вот как бы я была рада!» — подумала Бетси. Она едва удержалась, чтобы не сказать этого отцу, но, так как знала, что это приведет его в бешенство, ничего не ответила на его слова.

— Я уже тебе сказал, дочка, что встретил Уилла Уэлфорда вчера ночью. Ну, мы с ним маленько поговорили о том о сем, и я так понял, что он собирается прийти сюда и ему надо сказать тебе что-то очень важное.

По омрачившемуся лицу Бетси нетрудно было угадать, что она прекрасно понимает, в чем будет заключаться этот «важный» разговор.

— Ну, а теперь, Бет, — сказал лесник, отодвигая тарелку с обглоданными костями и осушая кружку, — дай-ка мне старую шляпу да мою ореховую дубинку. Придется мне идти в Балку пешком — бедная скотина еле жива после нынешней ночи. Может, мастер Голтспер сам придет сюда… Я ведь должен был зайти к нему пораньше, а проспал. Он так и говорил, что, может, сам заедет. Так вот, коли заедет, ты скажи, что я тут же и вернусь, если не застану его дома или не встречу по дороге.

С этими наставлениями великан-лесник протиснулся в узкую дверь своей лачуги и направился густой чащей Вепсейского леса в сторону Каменной Балки.

Едва только он скрылся из виду, Бет быстро юркнула в маленькую комнатку и, схватив щетку, стала поспешно приглаживать свои длинные волосы.

В осколке зеркала, величиной с тарелку, отражалось красивое лицо девушки, в котором самый придирчивый знаток женской красоты вряд ли нашел бы какой-нибудь недостаток. Это было лицо настоящего цыганского типа — нос с горбинкой, пронзительные очи, смуглая золотистая кожа и густые волосы цвета воронова крыла; высокая, мускулистая фигура, похожая на фигуру юноши, с сильно развитыми руками и ногами, отличалась стройностью и гибкостью. Ничего нет удивительного в том, что Марион Уэд сочла ее достойной любви Генри Голтспера, а Генри Голтспер считал Уилла Уэлфорда недостойным обладать ею.

— Вот бы он пришел, а на мне это заношенное платье и волосы висят космами, как хвост у отцовской клячи! Да я бы не знала, куда деваться от стыда! Я думаю, что успею немножко принарядиться. Ох, уж эти волосы! Никак с ними не справишься — этакая гущина! Чтобы их заплести, нужно столько же времени, сколько на моток пряжи!.. Ну, вот так! Сиди, где я тебя воткнула, противная гребенка! Это подарок Уилла — не жаль, если и сломается! Теперь воскресное платье, воротничок, манжеты! Конечно, они не так нарядны, как у мисс Марион Уэд, а все-таки они мне к лицу. Вот если бы еще можно было носить перчатки, такие маленькие, красивые белые перчатки, какие я видела у нее на руках! Но куда мне! Мои бедные руки — вон они какие грубые, красные! Им приходится работать и ткать, а ее ручки, я думаю, никогда и не прикоснулись к станку. Ах, если бы я только могла носить перчатки, чтобы спрятать под ними мои безобразные руки! Но разве я решусь! Деревенские девушки меня засмеют… пожалуй, еще прозовут так, что лучше и не произносить. Когда он придет, я спрячу руки под фартуком, так что он даже и кончика пальца не увидит.

Так разговаривала Бет Дэнси сама с собой, прихорашиваясь перед осколком зеркала.

Она прихорашивалась не для Уилла Уэлфорда и не для кирасира, который заходил дважды. Ни для кого из них черноволосая красавица не стала бы наряжаться в свои лучшие наряды. Ей хотелось завлечь в свои сети другую дичь, получше: она мечтала пленить Генри Голтспера.

— Только бы отец не встретил его на дороге! А то непременно воротит его обратно, потому что отцу больше нравится ходить в Каменную Балку, чем видеть его у нас. К счастью, туда ведут две тропинки, и отец всегда ходит по той, что покороче, а он по ней никогда не ездит… Ой, собака лает! Кто-то идет! Господи помилуй, вдруг, это он, а я еще не совсем оделась! Противная гребенка! Никак не держится, у нее слишком короткие зубцы. Уилл ничего не понимает в гребенках, а то, наверно, купил бы что-нибудь получше… Ну, кажется, так ничего, — закончила она, разглядывая себя, в последний раз в зеркале. — Может быть, я и не так красива, как мисс Марион Уэд, но думаю, что я ничуть не хуже мисс Дороти Дэйрелл… Опять собака! Наверно, кто-нибудь идет! Надеюсь, что это…

Не назвав имени, Бетси бросилась в кухню и, распахнув дверь, остановилась на крыльце.

Собака лаяла, хотя никого не было видно. Но Бетси знала, что собака редко ошибается, — несомненно, кто-то приближается к хижине.

Ей недолго пришлось оставаться в неведении, и она уже теперь не надеялась, что это Голтспер: собака лаяла, повернувшись на юг, а тропинка к Каменной Балке вела к северу от хижины. Если бы это был Генри Голтспер, он должен был бы появиться с этой стороны.

Тень разочарования скользнула по ее лицу, когда она подумала, кто это может быть. В той стороне жил Уилл Уэлфорд, и как раз в эту минуту он вышел из-за деревьев и показался на тропинке. Лицо Бетси еще более омрачилось.

— Ах, какая досада! — прошептала она. — А я так надеялась увидеть его! А теперь, если он придет даже по делу к отцу, Уилл, конечно, затеет скандал. Он не перестает меня ревновать с тех самых пор, как я поднесла цветы мастеру Голтсперу. Он, конечно, прав в том, что касается меня, но насчет мастера Голтспера он — увы! — ошибается. Я бы хотела, чтобы для этого был хоть какой-нибудь повод, — тогда пусть Уилл ревновал бы меня сколько угодно, меня это нисколько не трогало бы. Да и его тоже, я в этом уверена. О, если бы он только любил меня, мне больше ничего не надо было бы, ничего на свете!

Увидев подходившего Уилла, Бетси сделала шаг к двери и остановилась на пороге, устремив на незваного гостя равнодушный и скучающий взгляд.

— Здравствуй, Бет! — коротко и угрюмо поздоровался ее поклонник, на что Бет отвечала так же коротко. — Что это ты стоишь в дверях, точно поджидаешь кого? Не думаю, что меня!

— Конечно, нет, — отвечала Бетси, даже не стараясь скрыть свое огорчение. — Я тебя не ждала и ничуть не радуюсь твоему приходу. Я уж тебе говорила это, когда ты был здесь в последний раз, и теперь повторяю.

— Много ты о себе думаешь! — грубо возразил парень, стараясь казаться равнодушным. — Почему ты думаешь, что я к тебе пришел? Может у меня быть дело к мистеру Дэнси?

— Если у тебя к нему дело, так его нет дома.

— А куда он пошел?

— В Каменную Балку. Только что ушел. Он пошел прямиком через лес. Ступай скорей, ты быстро его догонишь.

— Ну нет! — воскликнул Уилл. — Не так уж я тороплюсь. Мое дело подождет, пока он вернется. Но я и тебе хотел кое-что сказать. Я так считаю, что нечего больше откладывать… А с чего ты так расфрантилась с утра? Разве сегодня что-нибудь празднуют? Кажется, ведь не ярмарочный день?

— Если я, по-твоему, и расфрантилась, так не потому, что сегодня праздник или ярмарка. Я так каждый день одеваюсь. Я только сегодня другую юбку надела да корсаж, потому… потому что…

Несмотря на свою находчивость, Бетси, по-видимому, не могла придумать никакого объяснения для своего праздничного корсажа.

— Потому что… — перебил лесник, видя ее смущение, — потому что ты кого-то поджидала, вот почему! Не пытайся меня надуть, Бет Дэнси! продолжал он, распаляясь от ревности. — Не такой я дурак, каким ты меня считаешь. Ты для того вырядилась, чтобы встретить кого-то. Может, этого нахального солдата? А может, того самого важного кавалера из Каменной Балки? Или его индейское чучело? Ты ведь не больно разборчива, Бет Дэнси! Какая рыба ни попадется в сети — все годится!

— Уилл Уэлфорд! — вскричала Бетси, вся красная под градом его насмешек. Я не желаю слушать такие дерзости ни от тебя, ни от кого другого! Если тебе больше нечего мне сказать, можешь уходить!

— Да, я хочу тебе что-то сказать, я к тебе за этим и пришел, Бет.

— Ну тогда говори, и покончим с этим, — ответила девушка, явно желая поскорее выпроводить его. — Что такое?

— Вот что, Бет… — сразу притихнув, сказал лесник и подошел к ней поближе: — Мне нечего тебе и говорить, Бет, как я тебя люблю. Ты это сама хорошо знаешь.

— Ты мне это уже тысячу раз говорил. Я больше не желаю этого слушать!

— Нет, ты должна меня выслушать! И теперь это уже в последний раз.

— Очень рада!

— Вот что я хочу тебе сказать, Бет Дэнси, — продолжал влюбленный, не обращая внимания на ее колкости. — Прошлой ночью я видел твоего отца, и мы с ним договорились. Он дал мне свое полное согласие и обещал…

— Что это, скажите, пожалуйста?

— Что ты будешь моей женой.

— Вот как! — воскликнула Бетси и громко расхохоталась. — Ха-ха-ха! Так это ты мне и собирался сказать? Хорошо, Уилл Уэлфорд, послушай теперь меня. Ты мне уже тысячу раз говорил, что любишь меня, и вот сейчас клялся, что это будет последний раз. И я тебе тысячу раз говорила, что из этого ничего не выйдет, и вот сейчас клянусь тебе, что это мое последнее слово! Раз и навсегда говорю тебе, что никогда не буду твоей женой — никогда, никогда!

Она говорила таким суровым и внушительным тоном, что Уилл Уэлфорд молча понурился, словно потерял всякую надежду.

Но это продолжалось лишь минуту. Не таков он был, чтобы молча стерпеть обиду.

— Ах, так? Тогда пеняй на себя! — заревел он и, вскинув топор, яростно замахал им в воздухе. — Если ты не будешь моей женой, Бет Дэнси, так знай: не быть тебе ничьей женой! Клянусь тебе, что убью того человека, за которого ты выйдешь замуж, да и тебя вместе с ним! Попомни мои слова!

— Убирайся вон, негодяй! — закричала испуганная и возмущенная Бетси. — Не желаю я слушать твои угрозы! Убирайся вон!

И, быстро отступив в кухню, она хлопнула дверью перед его носом.

— Подожди, я с тобой разделаюсь, лживая девка! — крикнул отвергнутый поклонник. — Я свою угрозу выполню, даже если меня потом вздернут за это!

И с этими злобными словами он вскинул топор на плечо, перескочил через покосившуюся изгородь и быстро зашагал прочь, бормоча про себя: «Я свою угрозу выполню, пусть меня потом хоть вздернут за это!»

Несколько минут дверь хижины оставалась закрытой. Бетси заперла ее на засов изнутри, потому что очень боялась, как бы Уилл не вернулся. Его искаженное бешенством лицо и исступленный взгляд, сверкавший из-под белых бровей, заставили бы испугаться самую смелую женщину.

Она успокоилась только тогда, когда увидела в окно, что Уилл удалился.

— Ах, как я рада, что он ушел! — воскликнула она. — Какой злобный негодяй! Всегда я так о нем думала. А отец хочет, чтобы я стала его женой! Никогда, никогда! Вот расскажу отцу все, что он мне наговорил. Может, это заставит его одуматься… Боюсь, что он сегодня не приедет! Когда-то я еще увижу его! В Михайлов день опять, верно, устроят праздник, но до него еще так долго! А так где-нибудь встретить его можно только случайно, да, может, еще и поговорить не удастся. Вот если бы у меня был какой-нибудь предлог пойти в Каменную Балку! Хоть бы отец почаще посылал меня туда! Да что от этого толку? Разве мастер Голтспер станет думать о бедной крестьянской девушке! Жениться на мне он не может, да и не захочет! А мне какое дело, лишь бы он любил меня!

Пес, который в течение всей бурной сцены между Бет и ее деревенским обожателем спокойно помалкивал, вдруг снова залился злобным лаем.

— Неужели это опять Уилл? — воскликнула Бетси, бросаясь к окну и выглядывая из него. — Нет, это не он: собака лает в другую сторону. Это или отец, или… Боже, это он! Что же мне делать? Надо открыть дверь, а то если он увидит, что она закрыта, он может и не зайти. А я хочу, чтобы он зашел!

Бетси быстро подбежала к двери и, отодвинув засов, тихонько открыла ее.

Она подавила в себе желание выбежать на крыльцо: если бы она это сделала, Голтспер мог бы спросить ее, дома ли отец, и, узнав, что его нет дома, прошел бы мимо. А Бетси этого не хотела. Она хотела, чтобы он вошел!

Он шел пешком. И это тоже было хорошо. Бетси следила за ним из окна, смотрела, как он приближается к дому. Она ждала его с замирающим сердцем.

Ричард Скэрти, капитан королевских кирасиров и доверенный королевы, сидел у себя в комнате в усадьбе сэра Мармадьюка Уэда. Около него, так, что можно было дотянуться рукой, стоял маленький столик, а на нем графин с вином и серебряный кубок. Он уже успел осушить третий кубок, но вино сегодня не разгоняло его мрачного настроения.

Шел уже третий день его пребывания под кровлей сэра Мармадьюка Уэда, а он нисколько не продвинулся в своих попытках снискать расположение хозяина и его семьи.

Жизнь в доме шла по строго установленному этикету, отношение семьи к офицерам не выходило из рамок холодной учтивости, и, помимо того, к чему хозяева дома были вынуждены необходимостью, между ними и навязанными им гостями не было никакого общения.

Но не эти обстоятельства смущали Скэрти. Он мог надеяться, что неприятное впечатление, которое он произвел в первый день, со временем сгладится. Он знал, что, стоит ему только захотеть, он может улестить самого дьявола, и не сомневался, что он сумеет войти в доверие к сэру Мармадьюку и завязать с его семьей если не совсем дружеские, то, во всяком случае, достаточно приятные отношения, которые в конце концов предоставят ему желаемые возможности. По правде сказать, он даже тешил себя мыслью, что уже достиг в этом некоторого успеха. Во всяком случае, не это было причиной его скверного настроения, которое он теперь старался разогнать обильными возлияниями. Оно было вызвано совсем иными причинами. То, что он раньше только предполагал, обратилось в уверенность: его опередили. Прелестная молодая девушка, в которую он был страстно влюблен, принадлежала другому, и соперником его был тот самый человек, который так чудовищно унизил его в ее глазах.

Однако, несмотря на эту уверенность, он не терял надежды. Ричард Скэрти, избалованный придворный, был слишком высокого мнения о своей особе, чтобы позволить себе впасть в отчаяние. Ему не раз случалось разлучать сердца, казалось бы преданные друг другу, так почему же это не удастся ему и на сей раз?

По мере того как винные пары все больше затуманивали его сознание, Скэрти начинало казаться, что, может быть, он был не совсем прав и слишком поспешил с выводами из своих тайных наблюдений в парке. Ведь перчатка, в конце концов, вовсе уж не такое неоспоримое доказательство. Та, которую он нашел и припрятал, несомненно принадлежала Марион Уэд, но какие у него основания полагать, что это парная той, виденной им на шляпе Генри Голтспера? Белые замшевые перчатки с золотым шитьем были в то время в моде. Их носили все; почему же эта перчатка должна непременно принадлежать дочери сэра Мармадьюка Уэда?

Напротив, есть все основания предполагать, что это не ее перчатка. Голтспер, как известно, никогда не бывал в доме сэра Мармадьюка Уэда, его представили Марион всего за час до поединка, а после этого он с ней не разговаривал.

Так, сопоставляя различные обстоятельства, Скэрти решил, что перчатка на шляпе Голтспера не может иметь никакого отношения к Марион.

Но что же это было за свидание в парке? Свидание, которое он видел собственными глазами. Ведь это уж никак не могло быть случайностью! А может быть, это не любовное свидание? Может быть, эта встреча объясняется чем-нибудь другим?

Это предположение было маловероятно, но Скэрти, под влиянием винных паров, охотно склонялся к нему, забывая о своих ревнивых подозрениях; но через минуту они возвращались и снова завладевали им, повергая его в мучительные сомнения.

Генри Голтспер внушал ему чувство бешеной ненависти, он отравлял ему существование, и Скэрти, поклявшись уничтожить его, уже делал попытки разузнать все, что можно, о своем сопернике. До сих пор попытки были не очень успешны. Черного Всадника окружала тайна. И Скэрти удалось узнать только то, что это был богатый дворянин, недавно поселившийся в здешних краях в старой, заброшенной усадьбе, известной под названием Каменная Балка.

Скэрти узнал еще, что большинство местных дворян не знакомы с Голтспером, но что у него есть знатные друзья в других графствах; а здесь он держится в стороне от всех не потому, что у него нет случая познакомиться, а потому, что он этого избегает.

Рассказывали, что он несколько лет жил в американских колониях, и эти слухи подтверждались тем, что его нередко сопровождал молодой индеец, его слуга.

Больше Скэрти ничего не мог узнать о своем сопернике, кроме того, что он иногда пользовался услугами двух лесников, живших неподалеку. Один был лесник Дэнси, другой, помоложе, — Уилл Уэлфорд.

Капитан кирасиров не совсем ясно представлял себе, каким образом ему могут помочь эти сведения, но, во всяком случае, он собирал их не зря. Сказать по правде, капитан Скэрти, жаждавший разделаться со своим соперником, который так внезапно преградил ему дорогу, еще никогда в жизни не чувствовал себя таким бессильным.

Вызвать своего врага на новый поединок — об этом нечего было и думать после такого финала первой встречи. Жизнь Скэрти была пощажена, и законы чести запрещали ему искать второй встречи, если бы ему и хотелось этого. Но после, того как он испытал на себе острие клинка и силу руки Голтспера, у него не было ни малейшего желания испробовать их еще раз. Пылая жаждой мести, он мечтал удовлетворить ее каким-нибудь другим способом. Но как найти такой способ, это он пока еще не представлял себе.

Он жадно осушал кубок за кубком, но по его нахмуренному лбу видно было, что вино не оказывает на него желаемого действия.

Наконец его как будто что-то осенило. Он вскочил с кресла и быстро вышел из комнаты.

Через несколько секунд он вернулся в сопровождении одного из своих солдат, молодого парня, который, пожалуй, был бы даже недурен собой, если бы его не портило тупое и какое-то растерянное выражение лица.

— Ну, Уайтерс, — спросил офицер, закрыв за собой дверь в комнату, — ты видел обоих лесников?

— Только одного, господин капитан. Старого Дэнси не было дома, но его дочь сказала, что он должен вернуться нынче вечером.

— А другой?

— Уилл Уэлфорд. Да, господин капитан, его я видел и передал ваше поручение.

— Ну, так как же, он придет сюда?

— Боюсь, что нет, господин капитан.

— Почему?

— Да он какой-то чудной малый, этот Уилл Уэлфорд. Я ведь сам здешний и знал его еще до того, как поступил в армию. Сущая цепная собака, ежели его разозлить!

— Но почему же он может на меня злиться? Он ведь не знает, зачем я за ним посылал. А может быть, ему кое-что от меня перепадет!

— После того, что случилось, он с вами боится встретиться, господин капитан. Потому-то я и думаю, что он не придет.

— После того, что случилось? А что же такое случилось? Что ты городишь? Что ты этим хочешь сказать?

— Я, господин капитан, говорю о той маленькой стычке, которая у вас с ним вышла в тот день, на празднике.

— У меня с ним? О ком ты говоришь, Уайтерс? Не о Черном ли Всаднике, как его все здесь называют?

— Нет, господин капитан, я говорю об Уилле Уэлфорде.

— Так объясни ты мне, пожалуйста, что же такое произошло между мною и мастером Уиллом Уэлфордом? Я что-то никого не припоминаю с таким именем.

— А разве вы забыли Робина Гуда, господин капитан, — как он тогда замахнулся на вас луком?

— Ах, вот оно что!.. — протянул Скэрти. — Так, так… Так, значит, этот Уилл Уэлфорд из Вепсейского леса и смелый разбойник из Шервудского леса одно и то же лицо? Неудивительно, что он теперь опасается встречаться со мной. Ха-ха! Но я думаю, мне удастся рассеять его опасения. Одна-две монеты, надеюсь, возместят мастеру Уэлфорду маленькую обиду, которую, как ему могло показаться, нанесли его милой. Что же касается удара, который он нанес мне по шлему, я охотно прощаю ему, тем более что он, кажется, сломал свой лук этим ударом. Так, значит, это Робин Гуд! Ну что ж! Я думаю, мы с ним скоро станем друзьями. Во всяком случае, по тому, что я имел возможность наблюдать, он, кажется, отнюдь не дружит с моим врагом… Уайтерс!

— Слушаюсь, господин капитан! — ответил солдат, снова отдавая честь своему офицеру, перед тем как получить новый приказ.

— Мне надо, чтобы ты проводил меня туда, где живет этот Уилл Уэлфорд. Полагаю, у него есть какое-нибудь жилье? Или, может быть, он, подобно тому разбойнику, которого он изображал, бродит с места на место и спит где-нибудь в лесу под деревьями?

— Он живет в маленькой лачуге неподалеку от Дика Дэнси.

— Тогда мы лучше навестим их обоих сразу. Ведь старый лесник, говорят, вернется сегодня ночью, так вот мы и подождем до завтрашнего утра. А далеко до этого Вепсейского леса?

— Мили две будет, господин капитан. Это по дороге к Биконсфилду.

— Отлично! Я поеду верхом. А ты после утреннего парада позаботься оседлать мою серую лошадь и свою также. Ну, а теперь отправляйся в барак, да смотри не говори никому в отряде, зачем я тебя вызывал, а не то попадешь в беду! Ступай!

Солдат, подтвердив, что он понял сделанное ему предупреждение, отдал честь и вышел из комнаты.

— Глуповат этот Уайтерс, — пробормотал капитан, оставшись один. — Мало от него толку. Но, кроме него, в отряде никто не знает здешних краев, поэтому и приходится брать его с собой. Что же делать!.. Может быть, в Уилле Уэлфорде я найду более способного помощника. Посмотрим!

И, развалившись в кресле, Скэрти снова погрузился в мрачные размышления и догадки, которые со вчерашнего дня не давали ему ни минуты покоя.

Он почувствовал облегчение, когда дверь тихонько отворилась и в комнату вошел младший офицер.

По лицу Стаббса вряд ли можно было предположить, что у него есть какие-нибудь приятные новости. Корнет, по всей видимости, пребывал в не менее мрачном настроении, чем его капитан.

Лора Лавлейс едва удостаивала его своим вниманием, а когда ему случилось раза два очутиться в ее обществе, она или насмехалась над ним, или всячески давала ему почувствовать свое презрение. Но Стаббсу никогда не удавалось отплатить ей тем же, так как она никогда не выходила из рамок учтивости. Он мог бы дать волю своей бешеной злобе, но Скэрти предостерегал его от каких бы то ни было грубостей. Стаббс еще утром жаловался капитану, что юная леди не отвечает на его ухаживания, но тот был так поглощен своими собственными делами, что не дал ему никакого совета.

Тем не менее Скэрти обрадовался появлению корнета, так как оно помогало ему отвлечься от мучительных мыслей.

— Итак, значит, из Лондона до сих пор ничего нет? — спросил он, когда корнет уселся в кресло.

Тот только помотал головой.

— Очень странно, что мы до сих пор не получили повторной депеши!

— Да, странно, черт возьми!

— А может статься, этот курьер, которого так напугали разбойники, спятил со страху и, вместо того чтобы отвезти мое письмо, повесился где-нибудь в лесу?

— Вполне возможно.

— Если бы я приписал в письме королю, что это были за разбойники, которым так постыдно сдался его курьер, может быть, для него самое лучшее было бы повеситься. У меня нет ни малейшего сомнения, что это те самые пугала, которые видел сын сэра Мармадьюка Уэда: ведь это случилось в ту же ночь и на том же месте. Ха-ха-ха! В каких только я не был походах, ни разу мне не приходилось слышать о такой ловкой стратегической вылазке!

— И мне, — подхватил Стаббс, тоже покатываясь со смеху.

— Я не пожалел бы месячного жалованья, чтобы залучить к себе этого ловкого мошенника, который придумал такую штуку. Если бы он пожелал вступить в наш отряд, я не задумываясь сделал бы его капралом!

— Да, это был бы отменный капрал!

— Мне хотелось бы залучить его еще и по другой причине, — продолжал Скэрти более серьезным тоном. — Мы могли бы вернуть пропавшую депешу. Я не сомневаюсь, что она так и лежит в кармане того камзола, который он стащил с этого труса. Ха-ха-ха! Хорош он был, когда мы его нашли! Ощипанный догола и связанный голубок! Вот будет смеяться королева, когда прочтет мое донесение! Надеюсь, она не расскажет королю. Если она проболтается, плохо придется бедняге курьеру.

— Да, уж ему не поздоровится!

— А в особенности, если в этих депешах было что-нибудь важное. Ведь они посланы тотчас же вслед за нами. Интересно, что там такое может быть? Надеюсь, не отмена приказа?

— Нет, только не это, черт возьми!

— Мне еще пока не наскучило пребывание на здешних квартирах, я не прочь пожить здесь подольше. Жаль, что эти девицы такие ледышки, а, Стаббс? Ну, не огорчайтесь — может быть, они через некоторое время и оттают.

— Надо надеяться, — сказал Стаббс, и его тупое лицо расплылось в улыбке. — Если бы только не этот молокосос, ее кузен, все было бы в порядке. Я в этом почти уверен, клянусь честью!

— Ну-ну! Стоит ли обращать на него внимание! По-видимому, это просто детская привязанность. Он только что вернулся после трехлетнего отсутствия, а ведь они, кажется, росли вместе. Естественно, что ей хочется немного поиграть с ним. Но он скоро надоест — ей нужен будет кто-нибудь другой. Вот тогда наступит ваша очередь, мой неотразимый корнет!

— Вы правда так думаете, капитан?

— «Думаю»! Я уверен в этом! Ха! Если бы я хотел добиться ее любви, я думаю, мне не пришлось бы тратить на это много усилий. А вот моя — совсем другое дело! Завоевать ее — на это потребуется все искусство… капитана Скэрти… Эй, кто там? Войдите!

Дверь отворилась, и на пороге появился кирасир; он молча поднес руку к шлему.

— В чем дело, сержант? — спросил капитан.

— Прибыл курьер с эскортом из шести драгун, господин капитан.

— Откуда?

— Из Лондона.

— Введите его сюда и позаботьтесь, чтобы накормили солдат.

Сержант отправился выполнять приказание.

— Должно быть, это курьер с повторной депешей, — высказал предположение Скэрти. — И если это отмена приказа, надеюсь, что ее тоже украли.

— Сомневаюсь, — возразил корнет. — Шестеро драгун, пожалуй, справятся с дюжиной пугал.

Вошел курьер. По его одежде и по тому, как он держал себя, сразу можно было узнать придворного кавалера, но он был совсем не похож на того франта, которого обобрал Грегори. Это был старый, седой ветеран, вооруженный до зубов; его серые глаза сурово сверкали из-под забрала, и взгляд их говорил, что это не такой человек, которого мог бы одурачить Грегори Гарт со своими чучелами. Можно было не сомневаться, что, если бы он вез первую депешу, раскаявшемуся Гарту не пришлось бы совершить преступление в ту памятную ночь, он избежал бы греха и не нарушил клятвы, которую дал своему бывшему хозяину.

— Курьер короля? — спросил Скэрти, приветствуя кавалера учтивым поклоном.

— Депеша от его величества, — ответил курьер, протягивая ему документ. Дубликат той, которая была послана три дня назад и пропала по дороге. Капитан Скэрти, надо полагать, осведомлен об этом обстоятельстве?

— О да, — подтвердил Скэрти. — Я надеюсь, у пострадавшего курьера не было никаких неприятностей в связи с этой историей?

— Уволен со службы, — раздалось в ответ.

— Ах, бедняга! Мне кажется, он уже был достаточно наказан перенесенным испугом, не говоря уже о пропаже лошади, кошелька, часов и медальона с локоном. Ха-ха-ха!

И Скэрти громко расхохотался. К нему присоединился Стаббс, а серые стальные глаза посланца сверкнули холодной усмешкой, ясно свидетельствующей, что он отнюдь не сочувствует попавшему в опалу королевскому курьеру.

— Корнет Стаббс, — сказал Скэрти, повернувшись к младшему офицеру и указывая на курьера, — позаботьтесь, чтобы кавалер не умер у нас от голода и жажды… Вы извините меня, сэр, я должен ознакомиться с депешей короля. Может быть, потребуется ответ.

Корнет, пригласив курьера следовать за ним, вышел из комнаты. Оставшись один, Скэрти подошел к окну с депешей в руках и, сломав королевскую печать, начал читать:

Мы покинули Бет Дэнси в тот миг, когда она, устремив взор на обожаемого человека, ждала с замиранием сердца, чтобы он переступил порог ее хижины.

Но не одни только глаза Бет следили за Генри Голтспером и не только у нее трепетало сердце при его приближении. Еще одно сердце, переполненное совсем другими чувствами, колотилось в груди, — сердце ее отвергнутого обожателя.

Расставшись со своей жестокой возлюбленной, Уилл Уэлфорд пошел по лесной чаще, не глядя, куда идет. Счастливое будущее — супружеская жизнь с Бет Дэнси, о которой он давно мечтал, отодвинулась и померкла после полученного им решительного отказа. И мир молодого лесника, как он ни был ограничен, обратился ныне для него в полный хаос.

Некоторое время он шел, повторяя про себя мстительные, злые слова, которые он бросил Бет на прощание.

Но когда он вспомнил, что Бет встретила его разряженная, в праздничном платье, у него внезапно мелькнуло подозрение, что она, наверно, кого-то ждала. Эта мысль заставила его остановиться. Если даже Бет отвергла его и не оставила ему никаких надежд, он все равно должен открыть, кто же этот счастливый соперник, для кого она так нарядилась.

Что соперник существует, Уилл не сомневался. Все поведение девушки, ее беспокойство, пока он был там, явное желание, чтобы он пошел догонять ее отца, и, наконец, то, как она захлопнула перед ним дверь, — все указывало на ее желание отделаться от него как можно скорее. Как ни глуп он был, но даже у него хватило ума сообразить это.

Если у него еще и оставались какие-то сомнения, лай собаки, донесшийся до него в эту минуту, окончательно убедил его. Ведь на него она уже не могла лаять? Значит, там появился кто-то другой. А кто же это мог быть, как не тот человек, для которого Бет так кокетливо уложила свои черные косы?

Ревнивый лесник повернул назад и пошел обратно к хижине. Но теперь он шел осторожно, прячась за стволами деревьев, бесшумно скользя от одного дерева к другому, словно опасаясь, что его подстерегают, что тот, кто сидит в хижине, вот-вот выстрелит в него…

Дойдя до открытого места в нескольких шагах от ограды, он остановился и присел, спрятавшись за кустом остролиста так, чтобы его нельзя было увидеть из хижины.

Оглядевшись по сторонам, он сразу увидел человека, на которого лаяла собака. Будь это солдат-кирасир, последняя победа Бет, или даже офицер, который на празднике осмелился бесцеремонно поцеловать ее, Уилл Уэлфорд, разумеется, был бы огорчен и возмущен. Но когда он увидел, что это ни тот, ни другой, но гораздо более опасный соперник — тот, кто посылал его с поручениями, тот самый, кто вступился за девицу Марианну, — его охватила дикая злоба.

Будь это кто-нибудь другой, Уилл Уэлфорд выскочил бы из засады и, кинувшись на своего соперника, заставил бы его немедленно убраться. Но он был свидетелем поединка на лугу, да и все, что он знал о характере и привычках Черного Всадника, внушало ему ужас перед этим человеком и отбивало у него охоту двинуться с места.

Собака внезапно перестала лаять и, весело прыгая на цепи, замахала хвостом, радостно встречая пришедшего. Ясно было, что кавалер не первый раз заходит в хижину Дика Дэнси!

Лицо Уэлфорда стало мрачнее тучи, когда он подумал об этом, и сердце мучительно сжалось. Но что почувствовал он, когда увидел, как Голтспер вошел в хижину и вслед за этим донесся оживленный разговор!

Он не мог разобрать слов, но ему казалось, что эти двое людей говорили о чем-то своем, что они понимают друг друга…

Глаза Уилла Уэлфорда вспыхнули смертельной ненавистью. Еще мгновение — и, забыв свой страх перед могущественным соперником, он кинулся бы на него с топором, но громкий заливистый лай собаки заставил его застыть на месте, и в ту же минуту он увидел идущего по тропинке старого лесника. Вместо того чтобы выйти ему навстречу, он притаился за густыми ветвями и так и сидел, пока кавалер вместе с хозяином не вышел из хижины. Когда он увидел, что они вдвоем углубились в лесную чащу, по-видимому занятые каким-то серьезным разговором, Уилл тихонько выполз из тайника под остролистом и, погрозив топором в сторону удалявшейся пары, стал осторожно пробираться прочь, прячась за кустами, чтобы его не увидели из окна хижины.

Он все время бормотал что-то себе под нос, и, если в голову ему приходило особенно мучительное воспоминание, он повторял все ту же угрозу, которая вырвалась у него, когда Бет захлопнула перед ним дверь:

— Нет, черт возьми, я не отступлюсь! Как сказал, так и сделаю, пусть меня потом хоть вздернут за это!

Но на этот раз угроза относилась непосредственно к Голтсперу. Правда, он все еще делал оговорку, он хотел еще проверить свои подозрения. Он будет следить за своей милой днем и ночью и уж если увидит, что не ошибся, ревнуя ее к Голтсперу, — тогда ничто не остановит его, и он приведет в исполнение свою угрозу — отправит счастливого соперника на тот свет!

Приняв это решение, он несколько успокоился, но оно не принесло ему облегчения. Поглощенный своими мрачными мыслями, он не заметил, как подошел к дому.

Лачуга Уилла Уэлфорда стояла всего в нескольких сотнях ярдов от жилища Дика Дэнси и производила, пожалуй, еще более убогое впечатление. Она напоминала собой кое-как сложенный шалаш. Низкая дверь вела в единственную комнату с одним маленьким оконцем. Но Уилл Уэлфорд жил один-одинешенек, и для него этого было вполне достаточно.

Внутри лачуги было еще бедней, чем в хижине Дэнси. Кровать из досок, прилаженных в углу и покрытых какими-то рваными лохмотьями, имела такой неопрятный вид, что можно было сразу сказать: женская рука никогда не касалась этой постели и не покрывала ее простыней или одеялом.

Но нищета, бросающаяся в глаза, была несколько обманчива. Все знали, что у Уилла Уэлфорда водятся деньжонки, его запись на мелок в харчевне «Вьючная лошадь» всегда оплачивалась по первому требованию. Одежда его также не говорила о скудости средств. Он всегда хорошо одевался, даже мог позволить себе купить маскарадный костюм, чтобы выступить в роли Робина Гуда или какого-нибудь другого любимого народом героя.

Эта слава о его достатке, размеры коего никому не были известны, давала ему право претендовать на руку Бет Дэнси, первой красавицы в округе, и, хотя приписываемое ему богатство и не помогло ему завоевать сердце девушки, оно помогло ему снискать расположение ее отца.

Уиллу уже и раньше не нравилось, что Бет, как ему казалось, заглядывается на Черного Всадника, но то, чему он сейчас был свидетелем, пробудило в нем жгучую ревность. Правда, у него не было никаких доказательств, он ничего не мог сказать наверняка. Голтспер мог прийти в хижину Дэнси по какому-нибудь делу, а вовсе не на свидание с Бет. Уэлфорд был бы рад этому верить!

Однако во всем этом было что-то настолько подозрительное, что Уилл не мог оставаться спокойным; и кто знает, чем бы кончилось свидание, не вернись Дэнси…

Войдя в свое скромное жилище, Уэлфорд швырнул в угол топор, а сам опустился на стул; на лице его было написано глубокое отчаяние, и с губ непрестанно срывались имена Бет Дэнси и Генри Голтспера.

— И чего он суется сюда, дьявол его возьми! — бормотал он. — Чем ему свои не хороши! Чего ради он вертится здесь на своем вороном коне, разодетый в шелка да в бархаты, и лезет в хижины бедняков, где ему совсем не место! Будь он проклят! И зачем его принесло в наши края, хотел бы я знать! Что он такое задумал? Собирает у себя в доме народ со всего графства, съезжаются к нему поздно ночью… Ох, хотел бы я знать, что все это означает! Тут, видно, что-то кроется, и он не хочет, чтобы об этом кто-то узнал. А то почему бы в тех письмах, которые я разносил, — ну, и, конечно, вскрыл и прочел, говорилось, чтобы приезжали без слуг, поздно ночью. В полночь — так там и было написано, во всех письмах! Да, хотел бы я знать, что тут такое замышляется! А ведь есть и еще один человек, которому, верно, тоже хотелось бы это узнать, — тот самый, что бился с ним на празднике. Жаль, что он не проткнул ему ребра, а позволил себя проткнуть! Ах, черт, и что ему от меня требуется, этому капитану? Ведь не из-за того же меня вызывают, что я треснул его по башке! Стал бы он тогда ко мне посылать, как же! Прислал бы просто парочку своих солдат, те и свели бы меня куда следует. Уайтерс говорит, будто он мне добра желает, да ведь Уайтерсу разве можно верить? Еще до того, как он в солдаты пошел, от него, бывало, никогда слова правды не услышишь. Вряд ли он с тех пор переменился к лучшему. Может, и впрямь капитан хочет со мной поговорить? Дорого бы я дал, чтобы узнать, что ему от меня нужно!.. А ведь может статься, черт возьми, — продолжал он после некоторого раздумья, — что это насчет того самого кавалера, Черного Всадника! Можно не сомневаться, что он с того дня не выходит у капитана из головы. Ну, а коли так… гм… — многозначительно хмыкнул он… и замолчал, словно обдумывая что-то. — Как знать, может, оно и так… Ччерт!.. Эх, была не была, пойду-ка я к этому капитану Скэрти… так, кажется, его зовут?.. там все и узнаю. Вот сейчас же и пойду!

И, приняв это неожиданное решение, Уилл вскочил со стула, схватил свою шляпу и вышел на крыльцо. Но тут он внезапно остановился и, поднеся руку к глазам, стал вглядываться в просвет между деревьями.

— А ведь правду говорят, — пробормотал он, изумленный и обрадованный, только помяни черта, а он тут как тут! Ведь это тот самый человек, к которому я собрался идти, сам капитан кирасиров, а с ним Уайтерс!

Уэлфорд не ошибся. Действительно, капитан Скэрти со своим вестовым Уайтерсом приближались к хижине.

Они ехали верхом, но примерно в сотне шагов от хижины капитан сошел с коня и, передав поводья солдату, пошел вперед один.

Вокруг лачуги Уилла Уэлфорда не было никакой ограды или канавы, и офицер подошел прямо к крыльцу, где стоял лесник, поджидая его.

Быстрым взглядом опытного вояки Скэрти заметил, что на грубоватой, тупой физиономии его недавнего врага нет никаких следов злобы. По-видимому, враждебные чувства, которые он обнаруживал на празднике, пропали без следа, и капитан был столь же удивлен, сколь и обрадован, что лесник встречает его с улыбкой, тогда как он ждал, что его встретят с ненавистью.

Капитан Скэрти без труда догадался, как это надо понимать: у этого человека был враг, смертельный враг, которого он ненавидел гораздо больше, чем Скэрти, и он знал, что это также и его враг.

Решив прежде всего убедиться в правильности своей догадки, капитан кирасиров обратился к леснику самым дружелюбным тоном.

— Доброе утро, друг! — приветливо поздоровался он. — Надеюсь, это маленькое происшествие, из-за которого мы так глупо повздорили, о чем я глубоко сожалею, теперь забыто и вы простили меня! А так как я всегда воздаю должное храбрости, даже в противнике, я буду очень польщен, если вы не откажетесь выпить со мной чарку винца. Я, знаете, всегда беру с собою про запас, на всякий случай… У вас тут легко заблудиться, в ваших непроходимых лесах, так вот, чтобы не погибнуть от жажды…

С этими словами он взял флягу, висевшую у него через плечо, и начал быстро отвинчивать крышку.

Его бывший враг, явно удивленный, но вместе с тем и довольный таким внезапным завершением ссоры, с радостью принял предложение и в нескольких неуклюжих выражениях пригласил кавалера зайти в его скромное жилище.

Скэрти сразу согласился и, войдя в хижину, уселся на одном из двух колченогих стульев, стоявших в комнате.

Вино тут же разлили в две оловянные кружки, и не прошло и десяти минут, как у капитана Скэрти и Уилла Уэлфорда уже завязались самые дружеские отношения, как будто капитан никогда не целовал девицы Марианны, а Уилл не ломал своего самострела об его голову.

— Все дело в том, мой храбрый Робин, — оправдывался Скэрти, — что я и мой товарищ, корнет, перехватили лишнего в то утро, а вы сами понимаете, когда человек…

— Понятно… — отвечал лесник, проникаясь все большим расположением к своему великолепному гостю, который мог стать для него могущественным покровителем. — Когда человеку хмель в голову ударит, он уж за себя не отвечает. Я знаю, что вы поцеловали девушку так просто, в шутку. Ах, черт, я и сам сделал бы это, да еще как!

— А ведь она, право, красотка, эта девица Марианна! Ваша нареченная, как я полагаю, мастер Уэлфорд?

— Ну да, у нас с Бетси вроде как все решено! — с гордостью сказал лесник.

— Вот счастливчик! Так, значит, скоро свадьбу сыграем?

На этот вопрос Уэлфорд ответил как-то неопределенно.

— Как человек опытный в этих делах, — продолжал капитан, — ведь я сам был когда-то женат, и не раз, — я посоветую вам не позволять красотке Бетси после того, как она станет миссис Уэлфорд, подносить мужчинам цветы.

— Кой черт! — воскликнул ревнивый любовник. — Что вы хотите этим сказать, мастер?

— Да просто то, чему я был свидетелем там, на поле. И, сказать вам по правде, меня это очень удивило. Уж если кто и заслужил эти цветы от девицы Марианны, так, безусловно, тот, который первым вступился за нее. А ведь это были вы, мастер Уэлфорд, и свидетель этому — мой череп, который до сих пор ноет при одном только воспоминании!

— Будь я проклят, да кому ж, как не мне, за нее вступаться! Черному Всаднику незачем было и соваться!

— Совершенно верно. Мы с вами уладили бы сами меж собой нашу маленькую ссору. Да я, знаете, уже собирался извиниться перед вами и сам чувствовал, что поступил глупо, а он как раз тут и вмешался. И, конечно, он только потому и вмешался, что хотел понравиться девушке. Я тогда сразу это заметил, хотя мне в то время ничего о них не было известно. Ну, а с тех пор я кое-что узнал, и теперь уж у меня нет никаких сомнений.

— Узнали? Что вы с тех пор узнали? — задыхаясь, вскричал Уэлфорд и, вскочив со стула, не помня себя бросился к Скэрти. — Если ты знаешь что-нибудь о Бет Дэнси и о нем, скажи мне, мастер! Скажи, и я…

— Успокойтесь, Уэлфорд, садитесь. Я расскажу все, что знаю. Но чтобы мне быть уверенным, что мне сообщили правильно, я должен знать кое-что о человеке, которого вы называете Черным Всадником. Может быть, вы мне расскажете о нем, чтобы я мог убедиться, что он и есть тот самый человек, чье имя я слышал в связи с девицей Марианной, или Бет Дэнси? Так, кажется, ее настоящее имя?

— Что вам нужно о нем знать? — спросил Уэлфорд, явно готовый выложить все, что ему было известно о Голтспере.

— Да все, — ответил Скэрти, убедившись, что ему более нет надобности остерегаться. — Я знаю только его имя. А ведь вполне может статься, что это вовсе даже и не он, кого…

— Кого? Что — кого? — живо спросил нетерпеливый слушатель.

— Я все скажу вам, мастер Уэлфорд, только потерпите немножко. Где он остановился, этот Черный Всадник?

— Где остановился?

— Ну да, в какой гостинице?

— Чаще всего я видел его в «Голове сарацина», на постоялом дворе неподалеку от Эксбриджа.

— Эх, мой храбрый Робин! Это не то, о чем я спрашиваю. Где он живет?

— Где его дом?

— Ну да, где его дом?

— Да недалеко отсюда, по ту сторону Вепсейского леса, в лощине между холмами. Это место называют Каменная Балка. Там стоит старый, заброшенный дом. Давно уж пора ему и стены и крышу починить — вот-вот развалятся.

— А гости у него бывают?

— Ну, ежели вы называете гостями разных разряженных дам и кавалеров, таких у него, пожалуй, никогда не бывает. Да и так, если считать, засветло у него никого не бывает. А вот как стемнеет, ночью…

— Ага! Значит, его друзья собираются у него по ночам! — прервал Скэрти лесника с явно удовлетворенным видом. — Правильно я вас понимаю, мистер Уэлфорд?

— Да нет, не совсем так… я, видите ли, был в Каменной Балке раз двадцать с тех пор, как он поселился в старом доме, в самое разное время и никогда не видал там ни души, кроме меня самого да Дика Дэнси. Есть у него еще слуга, чудной такой, называется индеец. Он его с собой привез.

— Но вы думаете все-таки: к мистеру Голтсперу приходит кто-то по ночам?

— Ну, это-то да! Много народу приходит.

— А что же это за люди?

— Да я никого из них не знаю. Не из наших они мест, видно. Приезжают все с ног до головы в пыли — видать, что издалека. Вот в воскресенье ночью много народу съедется, ежели судить по письмам, которые я в шесть домов разнес, да Дик Дэнси столько же. А еще целую пачку писем повез какой-то человек на запад, в ту сторону графства. Не знаю, кто он такой. Верно, какое-то собрание будет.

— В ночь на воскресенье? — живо спросил Скэрти, явно заинтересованный.

— В ночь на то воскресенье.

— А в какое время?

— Ровно в полночь.

— Вы твердо уверены в этом?

— Как же мне не быть уверенным, когда я сам должен быть там в это самое время с Диком Дэнси, чтобы присматривать за лошадьми! Много у нас будет хлопот — ведь столько народу съедется, и все без слуг!.. Ну, что вы мне обещали сказать, мастер? — спохватился лесник, возвращаясь к тому, что не давало ему покоя и ни на минуту не выходило из головы. — Вы говорили, будто вам известно, что у Бет Дэнси что-то было с ним? Ну, если только это правда и он посмел, — несдобровать ему! Уж я свое слово сдержу, пусть меня потом хоть вздернут за это!

— А что посмел?

— Обмануть Бет. Вот что! Скажите мне все, что вы знаете, мастер! Прошу вас, скажите мне!

— Так вот, если сказать по правде, — отвечал вероломный доброжелатель, медленно подыскивая слова, стараясь выгадать время, чтобы, придумать что-то похожее на правду, — я сам ни за что не могу ручаться, потому что ведь только слышал, да и то случайно, что вашу девицу Марианну видели в лесу с кавалером в очень неурочное время — поздно ночью.

— В какую же это ночь?

— Дайте-ка припомнить!.. В ночь праздника? Нет, это было… да, теперь я хорошо вспомнил!.. это было на следующую ночь.

— Проклятая! В ту самую ночь, когда я ходил разносить письма! Ох!

— Я бы и не знал, что это Голтспер, потому что тот, кто мне рассказывал об этом, не назвал его. Он только сказал, что этот человек был в богатом бархатном камзоле, в шляпе с черными перьями. Но, судя по тому, что я сам видел, и по тому, что вы мне сейчас рассказали, мне кажется очень вероятным, что это был Черный Всадник. Видели их в лесу неподалеку от Каменной Балки. А вы говорите — он там живет. Ну, разве это не подозрительно?

— Это был он! Я знаю, я теперь уверен в этом! Я буду не я, если не отомщу ему, да и ей тоже! Подлая лгунья! Ну уж я с ними разделаюсь!

— Может быть, девушка и не так уж виновата. Он человек богатый, этот Голтспер, — он ведь мог соблазнить ее деньгами? Золото в таких случаях много значит.

— Ох, коли бы это только из-за денег, я бы еще кое-как стерпел! Да только нет, мастер, это совсем не то! Я знаю, что это не то! Она сама к нему льнула, проклятая!

— Но, возможно, мы и ошибаемся. Может быть, это не так далеко зашло, как вы думаете. Во всяком случае, я вам советую оставить девушку в покое, а обратить вашу месть на презренного негодяя, который ее соблазнил.

— С ним я разделаюсь с первым! А потом, коли узнаю, что она себя не сберегла…

— Ну, сберегла там себя она или нет, — он-то, во всяком случае, не заслуживает вашей благодарности за то, что пытался ее соблазнить.

— Уж я так его отблагодарю! При первом же случае, только бы возможность представилась!

— Если я не ошибаюсь, вам долго ждать не придется: такая возможность у вас уже есть.

Лесник понял эти слова по-своему и молча покосился на топор. Этот страшный, многозначительный взгляд не ускользнул от острого взора Скэрти.

— Что ж, — сказал он неодобрительным тоном, — эта возможность у вас всегда в руках. Но тут можно и промахнуться, не говоря уже о том, что вас самого могут проткнуть насквозь. Если все, что вы мне рассказали, окажется именно тем, что я подозреваю, вам вовсе нет надобности прибегать к таким крайним мерам. Я смогу указать вам более верный и безопасный способ отделаться от вашего соперника.

— Ах, господин капитан, если бы вы это сделали… только сказали бы мне, как… я бы уж вам… я…

— Терпение! Очень возможно, что я сумею вам помочь, — перебил его Скэрти. — У меня кое-что есть в виду, и, по-моему, это как раз то, что нужно. Но я должен это хорошенько обдумать, — продолжал он, поднимаясь, чтобы уйти. — Я вернусь сюда вечером, как стемнеет. Вы пока оставайтесь дома. А если пойдете куда-нибудь, держите язык за зубами. Никому ни слова о нашем разговоре! Ну, еще глоток из фляги! Не падайте духом, Уэлфорд, до скорого свиданья!

С этими словами капитан вышел из хижины и направился к тому месту, где он оставил своего коня. Через минуту он уже скакал по лесной чаще в сопровождении своего помощника Уайтерса.

Он ни словом не обмолвился Уайтерсу о своем разговоре с лесником, но все время, пока они ехали, этот разговор не выходил у него из головы.

«Можно не сомневаться, что это одно из тех собраний, о которых как раз и упоминает его величество. Ричард Скэрти, правда, не получил приглашения, но он непременно будет участником этого полуночного сборища. О, если мне только удастся подслушать, что там происходит, я предоставлю мастеру Голтсперу более прочное помещение, чем то, где он сейчас живет! Будь покоен, добрый король Каролюс! На этот раз я с удовольствием возьму на себя роль шпиона! Ха-ха-ха!»

И, окрыленный надеждой, которую пробудил в нем рассказ лесника, Скэрти пришпорил своего серого коня, и по густой чаще Вепсейского леса далеко разнесся его злорадный хохот.

Окончился веселый праздник Михайлова дня, любимый праздник английского народа. Был уже тот поздний час, когда поселяне, утомленные гуляньем и пирушками, отошли ко сну, — близилась полночь.

Хотя в такое время года обычно стоят ясные ночи, в эту ночь все небо над Чилтернскими холмами было затянуто густыми, черными тучами. Не видно было ни луны, ни звезд, и путник, едущий верхом, лишь с трудом мог бы различить дорогу, по которой ступал его конь.

Время от времени этот густой мрак прорезала молния; яркая огненная борозда, вспыхивая то там, то здесь, вырывала из темноты кусок пашни, верхушки деревьев или склон холма, поросший громадными буками. И хотя все было неподвижно, не чувствовалось даже дыхания ветерка и ни одна капля дождя не упала на землю, все же тучи, молния и гром предвещали приближение бури. Это была одна из тех ночей, когда путник спешит укрыться в ближайшей гостинице и, если его не призывает особо важное дело, пережидает грозу под ее кровом. Несомненно, такое важное дело и было у двоих путников, которые в этот поздний час, несмотря на приближающуюся бурю и непроглядный мрак, обволакивающий все кругом, выехали из усадьбы.

Если бы Марион Уэд и Лора Лавлейс, которые, перед тем как лечь спать, сидели и разговаривали в спальне, выглянули в эту минуту из окна, они увидели бы двух закутанных в плащи всадников, ехавших по аллее, которая вела к проезжей дороге.

Кузины сидели в спальне Марион, так как они решили сегодня спать вместе.

Это не было в их привычках: ведь у каждой была своя комната. Но сегодня был исключительный день — произошло важное событие, — и Лоре хотелось поговорить об этом по секрету со своей кузиной.

Вернее было бы сказать, что с Лорой в этот день произошли два события, и оба настолько важные, что она чувствовала потребность поделиться ими со своей старшей подругой.

Оба события были одного и того же порядка: и то и другое было объяснением в любви с предложением руки и сердца.

Но претенденты были отнюдь не похожи друг на друга, между ними было огромное различие. Один был ее кузен — Уолтер Уэд, другой, как уже, наверное, догадывался читатель, — корнет Стаббс.

Лора ни минуты не колебалась в выборе; она, не задумываясь, ответила Уолтеру согласием, а Стаббсу — отказом, если не возмущенным, то, во всяком случае, твердым, и бесповоротным.

Все это произошло еще днем, и если малютке Лоре так хотелось поделиться этим с Марион, то лишь потому, что ей не терпелось попросить у нее совета по поводу приготовления к столь важному событию в жизни женщины — к свадьбе.

Но Марион оказалась плохим советчиком. Она, по-видимому, сама нуждалась в совете и, так как надеялась, что приветствие Лоры поможет ей отвлечься от тревожных мыслей, с радостью ухватилась за предложение провести вместе эту ночь.

Но что же посеяло такую тревогу в душе Марион?

Казалось бы, с тех пор как мы ее видели, не произошло ничего. Она виделась с человеком, которого любила, из его собственных уст слышала пламенные слова любви, клятвенные уверения, запечатленные жарким поцелуем и крепким сладостным объятием.

Чего же еще она могла желать, чтобы чувствовать себя счастливой, и разве счастье взаимной любви не есть высшее блаженство?

Однако Марион Уэд не чувствовала себя счастливой.

Что же было причиной ее огорчения?

Быть может, что-нибудь пробудило ее ревность? Или заставило усомниться в верности возлюбленного?

Нет, Марион Уэд не испытывала ни ревности, ни сомнения; Марион была чужда подозрительности, и если до свидания со своим возлюбленным она могла поддаться чувству ревности, то лишь потому, что тогда еще не была уверена в его любви, не слышала из его уст признания и не прочла в его глазах, что он принадлежит ей навеки.

С этой минуты сомневаться в нем Марион сочла бы преступным. Нет, ее огорчение происходило от другой причины.

Во-первых, ее мучили угрызения совести, оттого что она поступила дурно, нарушив свой дочерний долг; великодушие и снисходительность отца, предоставлявшего ей полную свободу, заставляли ее еще острее чувствовать свою вину.

Во-вторых, ей было тяжело сознавать, что она нарушила правила поведения, считавшиеся законом для того круга, к которому род Уэдов принадлежал со времени Вильгельма Завоевателя[25], а может быть, и задолго до этого.

Завязать знакомство с чужим человеком… быть может, авантюристом, каким-нибудь бродягой… нет, мало того: пробудить в нем безумную страсть, бросить ему перчатку — знак любви, столь же красноречивый, как вызов, разве когда-нибудь женщина, носящая имя Уэдов, могла позволить себе такой опрометчивый поступок?

Нет, это было чересчур смело даже для своевольной красавицы Марион, и, конечно, она не могла не смущаться, вспоминая об этом.

Это были две более или менее определенные причины ее беспокойства, но была еще и третья, далеко не столь отчетливая, и она-то и доставляла ей более всего огорчений. Это было смутное ощущение опасности, угрожающей ее возлюбленному.

Дочь сэра Мармадьюка Уэда не могла относиться безразлично к событиям своего времени и не иметь своих убеждений. Хотя она, к счастью для себя, жила вдали от королевского двора, интриги и развращенность придворного круга не были для нее тайной, ибо это было предметом постоянных обсуждений в том избранном обществе, к которому принадлежала ее семья. Умеренно либеральные взгляды сэра Мармадьюка Уэда нередко помогали Марион оценить то или иное событие с двух совершенно разных точек зрения и таким образом разобраться в нем по существу. Ее благородная и чистая душа безошибочно угадывала истину. Марион питала страстную любовь к свободе; пылкая сторонница республики, она всей душой презирала бесправный режим, насаждаемый королевской властью. В своих политических убеждениях она далеко опередила отца, и ему не раз случалось прибегать к ее поддержке, когда он колебался принять какое-нибудь решение. Может быть, и теперь, когда он наконец решился на этот важный шаг объявить себя сторонником парламента и народа, — Марион сыграла не меньшую роль, чем то жестокое оскорбление, которому он подвергся со стороны короля.

Марион всей душой радовалась, что ее отец уступил наконец требованиям времени и присоединился к народной партии, которой она уже давно сочувствовала.

Таким образом, становится понятно, почему дочь сэра Мармадьюка Уэда увлеклась Генри Голтспером: он представлялся ей героем. Он был так не похож на тех, кто ее окружал! В его внешности, в его поступках, в его отношениях с людьми — во всем, что он делал или говорил, не было ничего общего с этими разряженными кавалерами в париках с длинными локонами, с этими низкими льстецами, которые вечно болтали о придворной жизни и короле. Невольно сравнивая его с ними, Марион не могла не видеть в нем мужественного, благородного, самоотверженного человека, достойного восхищения и любви.

Генри Голтспер стал избранником ее сердца. И вот теперь сердце Марион сжималось мучительной тревогой: она опасалась за его жизнь. До нее уже давно доходили слухи об его открытых выступлениях против королевской власти. И разве она сама не слышала в тот день, на поединке, его победного возгласа, когда он, устремившись на Скэрти, воскликнул: «За народ!»

Какой гордостью и восторгом наполнилось ее сердце, когда она услышала этот возглас, и как она любила его за это! Но эта любовь и заставляла ее дрожать за его жизнь.

— Кузина Лора, — сказала она, когда они раздевались, чтобы лечь спать, ты должна быть очень счастлива! Ты маленькая счастливица!

— Почему, Марион?

— Потому что ты всем нравишься, а в особенности человеку, который и тебе нравится.

— Боже мой! Ну, если это счастье, то, конечно, я счастлива. Но и ты тоже должна чувствовать себя счастливой, Марион. Если я кому-то нравлюсь, то уж тобой-то все восхищаются. Но только мне вовсе и не нужно, чтобы мной восхищались все, а только один!

— И это, конечно, Уолтер. Ну, разумеется, ты права. Я тоже, как и ты, вовсе не стремлюсь пленять многих. Мне достаточно владеть одним сердцем и быть любимой одним…

— И это Генри Голтспер!

— Ты слишком много знаешь, поэтому не стану отрицать.

— Но чем же я счастливее тебя? У тебя есть человек, который, я не сомневаюсь, любит тебя так же, как Уолтер любит меня, и ты тоже любишь его, я думаю, не меньше, чем я люблю Уолтера. Не правда ли, Марион?

— Ах, Лора! Твой возлюбленный — твой наверняка, ты за него уверена, он в безопасности, и он будет твоим на всю жизнь. А в моем я не могу быть уверена, и, кроме того, ему грозит опасность.

— Как это ты не можешь быть уверена? Что ты хочешь сказать этим, Марион?

— Представь себе, что отец не согласится на наш брак, — что тогда?

— Тогда можно не сомневаться, как поступит его дочь!

— Как же она поступит?

— Убежит с ним. Не с отцом, конечно, а со своим возлюбленным, с Черным Всадником. Вот было бы замечательно, если бы он тебя похитил и умчал на своем великолепном коне! Ах, Марион, я готова позавидовать тебе!

— Стыдись, глупая девчонка! Не говори глупостей!

Марион чуть-чуть покраснела, говоря это. Мысль о том, что ей придется бежать, уже приходила ей в голову, и именно поэтому она не хотела, чтобы ее кузина говорила об этом даже в шутку. Для Марион это было слишком серьезным шагом, и она предпочитала не думать о нем, пока не получит отказа отца.

— Но ты говоришь, что ему грозит опасность? — сказала Лора. — Какая опасность?

— Шш! — остановила ее Марион, внезапно повернувшись спиной к зеркалу, перед которым она расчесывала свои длинные густые волосы, окутывавшие золотой мантией ее белоснежные плечи. — Ты слышала?

— Это, должно быть, ветер.

— Нет, это не ветер. Сейчас нет никакого ветра. Но небо черное — видно, собирается гроза. Мне показалось, что я слышу топот лошадей на аллее около дома. Погаси свет, Лора, чтобы можно было выглянуть в окно.

Лора вытянула свои хорошенькие губки и задула свечу.

Комната погрузилась в полную темноту.

Марион полураздетая подошла к окну и, осторожно раздвинув шторы, посмотрела вниз.

Она ничего не увидела — ночь была темна, хоть глаз выколи!

Она опять прислушалась, на этот раз еще внимательнее, и ее снова охватило предчувствие опасности, угрожающей ее возлюбленному, предчувствие, которое весь день не давало ей ни минуты покоя. Ее обострившийся слух уловил стук подков по усыпанной песком аллее… Да, вот опять! Она ясно слышит его, не так громко, как раньше, но его слышно… Правда, все слабей и слабей…

На этот раз его услышала и Лора.

Может быть, это лошадь с жеребенком убежала с пастбища и забрела в парк? Но звонкий стук подков ясно свидетельствовал, что эти лошади повинуются узде, что на них кто-то едет.

— Кто-то уезжает! Кто бы это мог быть в такой час? Ведь уже скоро полночь!

— Уж, наверно, пробило полночь, — возразила Лора. — Мы очень задержались за игрой в ландскнехт[26]. Было уже половина двенадцатого, когда мы кончили. Но кто же это мог уехать так поздно, хотелось бы мне знать?

Обе девушки стояли в амбразуре окна, тщетно стараясь проникнуть взглядом в густой мрак.

Все их старания были безуспешны; но вдруг яркая борозда молнии прорезала небо и на секунду озарила парк до самой ограды.

Окна спальни Марион выходили на аллею, ведущую к западным воротам. То, что сейчас представилось их глазам, на том самом месте, которое будило в ней сладостные воспоминания, усилило в ее душе опасения и тревогу.

Два всадника, плотно закутанные в плащи, ехали по аллее, удаляясь от дома; по-видимому, они только что выехали. Они ехали не оглядываясь, а если бы они оглянулись, картина, которая предстала бы перед ними в свете вспыхнувшей молнии, быть может, заставила бы их повернуть обратно.

В широкой нише окна с низким подоконником стояли две прелестные полураздетые девушки; тесно сдвинув головки, они стояли обнявшись и положив друг другу на плечи обнаженные руки.

Это очаровательное видение возникло на один миг и тут же исчезло. Испугавшись, что они очутились на виду, хотя видеть их могло только небо, смущенные девушки мигом отпрянули от окна. Но как ни короток был этот миг, обе они успели узнать закутанных всадников, ехавших по аллее.

— Скэрти! — воскликнула Марион.

— Стаббс! — вскричала Лора.

Каково было бы удивление сестер, если бы они могли проникнуть взором за ограду парка и заглянуть на лесистые склоны мили за две к северо-западу от Бэлстрода!

По проселочным дорогам и тропинкам, соединяющим города Эксбридж и Биконсфилд с близлежащими селениями — Фулмир, Сток, Хеджерли и двумя Челфонтами, — они увидели бы не двух путников, а по меньшей мере двадцать; они ехали верхом и большей частью поодиночке; лишь изредка можно было увидеть группы по два, по три человека.

Все эти путники ехали по разным дорогам и, казалось бы, в разные стороны; но все они, по-видимому, держали путь в одно место, и, по мере того как они приближались к цели своего путешествия, можно было безошибочно сказать, что это место — старый дом в Каменной Балке.

Один за другим путники въезжали в ворота и, приблизившись к дому, молча слезали с коней и отдавали поводья трем слугам, которым было поручено смотреть за лошадьми. Затем они проходили под аркой высокого портала, где их встречал юный темнокожий слуга и, не говоря ни слова, провожал по тускло освещенному коридору до дверей большого зала. Одежда и осанка этих молчаливых, угрюмых гостей выдавала людей знатного происхождения, а их запыленные плащи и ботфорты свидетельствовали о том, что им пришлось проделать немалый путь, чтобы попасть в Каменную Балку.

Странным казалось, что такие знатные кавалеры путешествуют без слуг, однако люди, исполнявшие обязанности конюхов, не выражали по этому поводу ни малейшего удивления и, молча приняв из их рук поводья, отводили лошадей в конюшню.

Ни один из людей, выполнявших обязанности конюхов, не был одет подобающим образом, и по всему было видно, что они непривычны к этому делу.

Двое были в обычной крестьянской одежде, и по некоторым признакам, если приглядеться повнимательнее, в них можно было узнать лесорубов. Это были наши знакомцы — Дик Дэнси и его помощник Уилл Уэлфорд.

По внешнему виду третьего трудно было определить род его занятий. Его одежда представляла собой какую-то странную смесь различных частей, которые отнюдь не подходили одна к другой и принадлежали, по-видимому, совсем разным людям. На нем были высокие ботфорты из прекрасной коричневой кожи, с красивыми белыми отворотами, вполне достойные красоваться на ногах какого-нибудь изящного кавалера; плисовые штаны, доходившие до колен, представляли странный контраст с этими великолепными ботфортами. Из-под пояса штанов вылезала сорочка тончайшего полотна, но далеко не безупречной чистоты; поверх был накинут камзол из грубой сермяги, с прорезями на рукавах, подбитый плисом. В довершение ко всему и в полном несоответствии со всей остальной экипировкой, поверх камзола красовался широкий кружевной воротник, а из рукавов торчали кружевные манжеты, причем и то и другое имело такой вид, как будто их вытащили из корзины с грязным бельем, не дождавшись стирки и глажения.

Прибавьте еще к этому наряду высокую фетровую шляпу, с обтрепанными полями и полинялой лентой, но без единого пера, — и вы получите полное представление о костюме третьего человека, исполнявшего обязанности конюха в доме на Каменной Балке.

Если бы подъезд был освещен и приезжие могли разглядеть черты этого столь необычно одетого конюха, возможно, многие из них задумались бы, прежде чем решиться отдать на его попечение своего коня, ибо в высокой, статной фигуре, которая различными частями своего одеяния походила то на мужика, то на дворянина, они не преминули бы узнать старого знакомца, отнюдь не внушающего доверия и пользующегося громкой славой грозного грабителя Грегори Гарта.

Но в темноте Грегори не грозила опасность быть узнанным, и он преспокойно выступал в почтенной роли конюха, нимало не думая о том, что его могут изобличить.

К тому времени, как большие часы на челфонтской церкви отзвонили двенадцать, в ворота старого дома на Каменной Балке уже въехало по меньшей мере два десятка всадников; но стук подков, доносившийся с дороги, свидетельствовал, что еще кто-то из запоздавших торопится и шпорит коня.

Примерно в это время два всадника, въехавшие вместе в ворота, подъехали к дому. Подобно всем остальным, они сошли с лошадей и отдали поводья двум людям, подошедшим, чтобы принять их.

Лошадей повели в конюшню, но всадники, вместо того, чтобы пройти под арку портала, как это делали все, дождались, пока конюхи с их лошадьми исчезли из виду, после чего, переглянувшись с третьим конюхом, который сделал им знак следовать за ним, пошли сначала вдоль фасада, а затем, обогнув дом, подошли к нему с задней стороны.

Если бы даже светила луна, трудно было бы узнать, кто были эти приезжие, не пожелавшие войти в дом с парадного крыльца. Оба они с ног до головы были закутаны в широкие плащи, но, так как ночь была теплая, вряд ли можно было предположить, что они предусмотрительно укрылись от надвигающейся грозы.

Зайдя за дом, человек, шедший впереди, остановился и поглядел через плечо на своих спутников. Яркая вспышка молнии озарила его лицо: это был лесоруб Уилл Уэлфорд.

Он был бледен как полотно; эта мертвенная бледность изобличала нечистую совесть, а глубоко посаженные водянистые глаза, сверкавшие из-под белых бровей, придавали его безобразным чертам какое-то дьявольское выражение.

Молния осветила также лица обоих кавалеров. В одном из них можно было узнать красивое лицо капитана Скэрти, которое в этом ослепительном свете казалось таким же неестественно бледным, как и лицо их проводника. Другое, лицо туповатое и румяное, принадлежало корнету Стаббсу.

Уэлфорд сделал им знак поторопиться.

— Идите скорее, нельзя ни минуты мешкать! — тревожно и опасливо прошептал он. — У этого индейского чучела глаза на затылке, и ежели он вас увидит, так сейчас же поведет к остальным, а ведь это вам вряд ли подойдет.

— Нет, это нам совсем не подходит, — пробормотал Скэрти, прибавляя шагу. — Наше присутствие там испортит все дело. Веди, не бойся, приятель, мы от тебя не отстанем!

И они молча зашагали вперед. Стаббс еле-еле поспевал сзади.

Так они обошли правое крыло дома — молча, бесшумно, словно шайка грабителей, собирающаяся произвести взлом.

Даже если бы кто-нибудь и попался им на пути, вряд ли их можно было заметить в этом предгрозовом мраке; но кругом не было ни души, и некому было увидеть, как они крадучись обогнули дом и проскользнули в маленькую боковую дверь, открывавшуюся в тесный проход, и очутились в нежилой части дома — в маленькой, темной комнатке с наглухо закрытой грязной стеклянной дверью, ведущей в большую залу, где собрались гости Генри Голтспера.

— Позиция — лучше не придумаешь! — прошептал Скэрти, когда, заглянув в стекло, он увидел фигуры людей, расхаживающих в ярко освещенной зале, и услышал неясный гул голосов. — Превосходный наблюдательный пост, как раз то, о чем я мечтал! Ну, теперь ступай, приятель, — шепнул он на ухо Уэлфорду. Минут через двадцать выведи осторожно наших лошадей из конюшни и держи их наготове. Мы вернемся к парадному крыльцу. Твои достойные собратья ничего не узнают, они подумают, что мы из этой почтенной компании. А если они что-нибудь заподозрят, так у меня с собой две металлические штучки, и я при помощи той или другой сумею их успокоить.

Вытолкнув своего недавнего проводника в коридор, Скэрти тихонько затворил за ним дверь и подвел Стаббса к заросшему паутиной стеклу. Оба, согнувшись, уставились в залу, притаившись, словно два гигантских паука в ожидании добычи.

Они стояли не двигаясь, не решаясь говорить даже шепотом. Они прекрасно понимали, какой опасности подвергаются, если их застанут здесь за подслушиванием, сознавали, что они могут поплатиться за это жизнью или по меньшей мере подвергнуться жестокому наказанию на месте, а потом попадут в опалу, ибо будут опозорены. То, на что они решились, — не шуточное дело, не детская игра в прятки, но дерзкая и опасная затея: шпионаж, который угрожал не только личной свободе, но и жизни многих людей из самых знатных семей графства.

Скэрти отлично понимал все это, и, если бы его не толкала бешеная ревность — самая жестокая из страстей, с которой не всегда может совладать человек, — он, может быть, и не решился бы поставить себя в такое положение. Его политические убеждения никогда не склонили бы его к такому неосторожному поступку. Как ни был он привержен королю, он не способен был из преданности к нему шпионить за собранием заговорщиков, — его толкнуло на это гораздо более сильное чувство; а в том, что эти люди замышляют заговор, Скэрти нисколько не сомневался.

Решившись на такое опасное дело, он не просто положился на случай. Искусный стратег, каким он и был в самом деле, он произвел тщательную рекогносцировку, прежде чем начать действовать. Его помощник, Уэлфорд, побуждаемый таким же чувством, снабдил его всеми сведениями, которые ему были нужны. Благодаря знакомству со стариком сторожем, который присматривал за домом до того времени, как его занял Голтспер, Уэлфорд хорошо знал дом на Каменной Балке; ему были известны все входы и выходы, люки и потайные двери, каждый уголок и лесенка от подвала до чердака. Уэлфорд уверил шпионов, что в комнату, куда он тайно провел их, никогда никто не заглядывает, что стеклянную дверь, соединяющую ее с большим залом, нельзя открыть не взломав. Замок ее давно заржавел, и вся она приколочена гвоздями к стоякам и притолокам.

Можно было не опасаться, что их увидят, так как все стекла заросли паутиной. А уж что до того, чтобы их не услышали, так это зависело только от них самих.

Все остальное было нетрудно устроить. В толпе незнакомых гостей, приехавших ночью, даже если бы в доме был постоянный штат слуг, вряд ли можно было отличить приглашенных от непрошеных; тем более этого можно было не бояться в тех исключительных обстоятельствах, которые хорошо оценили Скэрти и его товарищ.

Ни Дэнси, ни Гарт, по-видимому, не знали в лицо никого из них. И хотя Ориоли также никогда не видел их, Уэлфорд больше опасался чутья индейца, чем наблюдательности своих товарищей.

До сих пор, однако, ему удалось их обойти. Скэрти начал с того, что осторожно удалил паутину и протер небольшой кусочек стекла, величиной примерно с монету, через который можно было ясно видеть.

Приложив глаз к стеклу, капитан увидел обширное помещение и людей, которые там находились.

А слушать ему ничто не мешало. Даже обыкновенный разговор был хорошо слышен через стекло; если же кто-нибудь говорил громче, чем остальные, то можно было разобрать каждое слово.

С первого же момента своих наблюдений Скэрти обнаружил, что ему приходится шпионить за весьма изысканным обществом. Среди собравшихся не было ни одного, кто хоть сколько-нибудь походил бы на простого поселянина.

Он скоро уловил общий тон разговоров и убедился в правильности своих предположений: это было совещание заговорщиков. Так про себя назвал его капитан-роялист, хотя справедливей было бы назвать его совещанием патриотов и, быть может, самых благородных, когда-либо собиравшихся на земле.

Трое или четверо из выступавших пользовались, очевидно, большим авторитетом у собравшихся, и, когда тот или другой из них брал слово, в зале воцарялось почтительное молчание.

Скэрти не знал лично ни одного из этих выдающихся людей. Но когда с места поднялся высокий человек с благородным лицом и все сразу умолкли, устремив на него восхищенные взоры, полные беспредельной преданности, вряд ли презренному королевскому шпиону могло прийти в голову, что он слушает самого бескорыстного патриота, когда-либо жившего в Англии, славного чилтернского героя — Джона Гемпдена.

Для него также осталось неизвестным, что следующий оратор, человек в зрелых летах, выступавший с большим красноречием, был будущий обвинитель Страффорда, мужественный патриот, который отправил на плаху этого подлого ренегата.

Не узнал Скэрти и в юном, но серьезном ораторе, горячо защищавшем религию диссидентов[27] — в данном случае: противники господствовавшей в Англии епископальной англиканской церкви.), самоотверженного дворянина, сэра Генри Вена; ни того, кто мгновенно находил ответ каждому оппоненту и весело острил по всякому поводу и у кого под его напускным дендизмом билось сердце, преданное свободе Англии, — сердце Гарри Мартена из Беркса.

Скэрти из своего укрытия видел всех этих благородных, героических людей, но не узнавал их. Они не интересовали его, и он не обращал внимания на то, что они делали или говорили. Его глаза и уши жаждали увидеть и услышать лишь одного человека, который еще не показывался, — хозяина дома, того, кто созвал этих гостей; его одного хотел видеть и слышать Скэрти.

Хотя королевский шпион уже вполне убедился, что все происходящее может служить достаточным доказательством вины Голтспера, он все же хотел услышать хотя бы одно слово, которое могло бы наверняка привести его к осуждению.

Он не отчаивался. Можно ли было ожидать, что Генри Голтспер не выступит на таком собрании! Хотя все считали его человеком дела, а отнюдь не оратором, многие ждали его выступления и с таким жадным интересом, который больше свидетельствует об истинном одобрении, чем самые бурные рукоплескания. Будучи хозяином дома, он до сих пор скромно предоставлял слово другим, пока не почувствовал, что пришла и его очередь выступить.

Пим в своем выступлении, длившемся более часа, привел собранию целый список обид, от которых стонал народ, — оно послужило своего рода конспектом для той знаменитой речи, которая впоследствии вошла в обвинительный акт Страффорда. Это выступление усилило решимость собравшихся бороться всеми силами против притеснений тирании, и многие из присутствующих дворян заявили о своей готовности пойти на какой угодно риск, пожертвовать всем состоянием или даже своей жизнью, но не подчиняться более незаконным вымогательствам короля.

Тут встал Голтспер и, выступив вперед, сказал:

— Долго ли мы будем говорить загадками? Я скажу прямо: мне надоело выступать с претензиями и делать вид, будто мы недовольны слугами короля, тогда как нашему настоящему врагу не предъявляется никаких обвинений. Не Страффорд, не Лод, не Финч[28], не Мэйнуэринг[29], не Уиндбэнк[30] угнетатели народа. Они лишь орудие в руках тирана. Уничтожьте их — и завтра же на их место найдутся другие, такие же угодливые и бездушные! К чему же тогда все наши протесты и обвинения? Гидру деспотизма можно сокрушить, только отрубив ей голову. Ядовитое дерево зла нельзя уничтожить, обрубая то там, то здесь одну ветку. Его можно обезвредить, только вырвав с корнем! Некоторые из присутствующих здесь джентльменов думают, по-видимому, что если мы окружим короля добрыми советниками, то сможем заставить его править справедливо. Но добрые советники под влиянием развращенного монарха могут очень скоро измениться, и тогда все придется начинать сначала. Посмотрите на Страффорда! Если бы десять лет назад мы собрались так, как сегодня, Томас Уэнтворт был бы с нами, первым нашим советчиком. Видите губительное действие королевской милости! И так будет всегда, пока люди, сотворив себе кумира, называют его королем и, падая перед ним ниц, поклоняются ему! Что касается меня, я не люблю говорить обиняками. Я знаю только одного преступника, заслуживающего наших обвинений, и это не советник, не секретарь, не епископ, но господин всех троих. И я думаю, джентльмены, сейчас вопрос не в том, хороший или плохой король будет править нами, а в том, допустим ли мы, чтобы нами правил король.

— Правильно! — воскликнул Генри Мартен, и его возглас был подхвачен другими молодыми дворянами; по всему залу пронесся одобрительный гул.

Это была неслыханно дерзкая речь, даже на таком тайном собрании. Вопрос «с королем или без короля», быть может, и возникал уже в некоторых смелых умах, но сейчас он впервые был так откровенно поставлен одним из них. Это был впервые провозглашенный призыв, вызвавший черную тень, которая постепенно сгущалась над головой Карла Стюарта до тех пор, пока она не легла на плаху.

— Довольно! — едва переводя дух, сдавленным голосом прошептал Скэрти. Для того, что мне нужно, — довольно! Вы слышали, Стаббс?

— Да, клянусь честью! — отозвался Стаббс, стараясь говорить так же тихо, как его начальник.

— Теперь мы можем идти, — сказал Скэрти. — Нам здесь больше нечего делать и нечего видеть. Мне достаточно того, что я видел. Ба! Стойте! Кто это говорит? Чей это голос? Я уверен, что слышал его раньше.

И он снова поспешно приложил глаз к стеклу, но тут же, отпрянув, схватил за руку своего подручного и прошептал:

— Как вы думаете, кто это?

— Понятия не имею, капитан.

— Так слушайте! — И, приложив губы к уху корнета, он прошептал раздельно по слогам: — Сэр Мар-ма-дьюк Уэд.

— Что вы говорите!

— Посмотрите сами. Смотрите и слушайте! Да хорошенько, потому что то, что вы услышите, может помочь вам завоевать вашу красотку.

— Как же это так, капитан?

— Не спрашивайте сейчас, — коротко ответил Скэрти и снова, согнувшись, приник к стеклу.

Да, в самом деле, это был сэр Мармадьюк Уэд, выступавший перед собранием. Но так как сей достойный дворянин не был оратором, он изложил свою мысль очень коротко и к тому времени, когда Скэрти и корнет вернулись к наблюдательному пункту, уже кончил говорить.

Но и то немногое, что успел услышать шпион, показалось ему достаточным для того гнусного замысла, который уже начал более или менее определенно складываться в его дьявольском мозгу.

Несколько слов сэра Мармадьюка Уэда, которые достигли слуха Скэрти, были явным доказательством его измены королю. Да разве самое его присутствие здесь, подтверждающее те подозрения, которые питал относительно него король, не было достаточной уликой для «Звездной палаты»?

— Ну, теперь пора уходить, — прошептал Скэрти и бесшумно скользнул к двери, увлекая за собой своего подручного. — Потише, корнет! — наставлял он шепотом Стаббса, когда они шли по темному проходу, держась за руки. — Ваши сапоги скрипят, как судно в качку! Ступайте осторожно! Представьте себе, что у вас под ногами яйца…

Но тут они вышли на воздух и, шепотом поздравляя друг друга, стали осторожно пробираться вдоль стены, озираясь по сторонам, словно два мошенника, удравшие из тюрьмы.

— Если только этот малый сумеет вывести наших лошадей, — сказал Скэрти, мы можем поздравить себя с успешным исходом дела. Скорей!

И, обогнув угол дома, они, все так же крадучись, направились к парадному крыльцу.

Хотя они уже выбрались из дома, опасность, что их могут обнаружить, еще не совсем миновала. Небо было сейчас светлее, чем прежде, потому что прошла гроза и тучи рассеялись.

Вскоре они различили фигуру человека, стоявшего в тени под деревом. Это был Уэлфорд. Увидя их, он тотчас же двинулся им навстречу.

— У парадного входа сейчас никого нет, — прошептал он, подойдя поближе. Станьте у крыльца, только чтобы не видно было ваших лиц. Я мигом приведу лошадей!

И с этими словами он ринулся к конюшне и исчез за деревьями.

Они подошли к крыльцу и, шепотом продолжая разговор, стали дожидаться его возвращения.

Не прошло и минуты, как им уже подвели лошадей: одну вел Уэлфорд, другую — Дэнси.

Дэнси так был поглощен золотой монетой, блестевшей на его ладони, что и не подумал вглядеться в лицо того, кто ее дал.

— Вот это удача, Уилл! — сказал он, обернувшись к товарищу, когда оба всадника отъехали. — Выходит, служить на конюшне выгоднее, чем махать топором. Коли все будут такие щедрые, как эти, мы с тобой неплохо заработаем за нынешнюю ночь!

Уэлфорд молча кивнул и, пожав плечами, злорадно ухмыльнулся, но, так как было темно, ничего не подозревающий лесник не заметил этой ухмылки.

Тут к ним подошел Грегори Гарт с большой кружкой эля, которую он, надо полагать, тайком нацедил в подвале, и разговор прервался или, вернее, зашел о чем-то другом под звучный аккомпанемент громко булькающего эля, которым они тут же стали угощаться.

Оба шпиона, продолжая разговаривать шепотом, ехали по аллее, и, только когда наконец выехали из ворот Каменной Балки на проезжую дорогу, они перестали опасаться, что их услышат, и заговорили громко.

— Вот это так будет фурор! — промолвил Скэрти, обращаясь, по-видимому, не столько к своему спутнику, сколько к самому себе.

— Какой фурор, капитан? — спросил Стаббс.

— Если захватить это гнездо заговорщиков.

— Да, черт возьми!

— Меня за это произведут в полковники, это уж как пить дать, а вы, мой достойный корнет, станете капитаном Стаббсом!

— Здорово! А почему бы нам не попытаться захватить их?

— Да просто потому, что мы не можем этого сделать. К тому времени, как мы разбудим наших бездельников и вернемся с ними туда, все разъедутся. Я видел, что заговорщики уже собирались расходиться, поэтому я так и торопился уйти. Да, — продолжал он задумчиво, — мы не успели бы их захватить, они, конечно, уже рассыпались бы на все четыре стороны. А кроме того, ведь и он мог бы скрыться, воспользовавшись темнотой. Ищи его потом! До остальных мне нет дела! Мне надо захватить его, а это лучше сделать при дневном свете. Завтра он будет в моих руках, а послезавтра мы его препроводим коменданту Тауэра, затем — в «Звездную палату» и, наконец, — на эшафот!

— Ну да, это все так, капитан, — сказал Стаббс, до ушей которого дошла только часть этого монолога. — А вот насчет нашего почтенного хозяина, сэра Мармадьюка — его вы не могли бы захватить?

— В любое время, ха-ха-ха! И послушайте, Стаббс! Я должен вам сказать словечко по этому деликатному вопросу. Ведь я обещал вам повышение в чине. Королева по моей просьбе позаботится о том, чтобы вы его получили. Но вы можете рассчитывать на мою поддержку только при одном условии — при одном условии, слышите?

— Слышу. Но какое же это условие, капитан?

— Чтобы вы ничего не рассказывали о том, где вы были, что вы слышали и видели нынче ночью, до тех пор, пока я сам не позволю вам говорить.

— Ни словечка, клянусь честью! Обещаю вам!

— Прекрасно. Держите ваше обещание, мой достойный корнет, это в ваших же собственных интересах, если вы хотите, чтобы вас называли капитаном. Со временем вы, может быть, узнаете, почему я требую, чтобы вы молчали, и тогда вы все поймете. А пока — ни слова о том, где мы были ночью, никому, а главное — сэру Мармадьюку Уэду. Так-то, мой благородный сэр! — продолжал он, разговаривая сам с собой. — Теперь я нашел средство, которое растопит лед вашего аристократического высокомерия! И ты, равнодушная красавица! Если я хоть что-нибудь понимаю в женщинах и не ошибся в тебе, то, прежде чем взойдет новый месяц, который оказывает на женскую природу такое загадочное влияние, я обращу в прах твое равнодушие и заставлю тебя открыть пылкие объятия и, прижав к сердцу Ричарда Скэрти, воскликнуть: «Будь моим, дорогой! Моим навсегда».

И, словно не в силах сидеть в седле, Скэрти возбужденно приподнялся на стременах, как если бы он уже чувствовал эти трепещущие объятия. Но через минуту он уже сидел опустив голову, полный неуверенности и сомнений.

Неосторожное движение снова вызвало у него боль в раненой руке, и это напомнило ему целый ряд унизительных обстоятельств — поражение на поединке, найденную перчатку, подозрения насчет соперника и свидание, почти подтвердившее его подозрения.

Все эти воспоминания, вызванные болью в еще не зажившей ране, нахлынули на него сразу и мгновенно разрушили его мечты о победе; как ни успешна оказалась его шпионская вылазка, он вернулся в усадьбу сэра Мармадьюка мрачный и в угрюмом молчании ехал по тенистому парку.

Он знал, где находится спальня Марион. Выехав на аллею, которая вела к дому, он устремил взгляд на ее окно; ему показалось, что он увидел женскую фигуру, мелькнувшую за занавеской подобно белой нимфе, исчезающей в тумане.

Он остановил коня и долго не отрывал глаз от ее окна, но не увидел ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь его утешить. В комнате было темно, и холодный блеск оконного стекла вызывал в его душе безнадежное уныние; убедившись, что его воображение сыграло с ним шутку, он мрачно поехал дальше.

Однако это было не так: тень, мелькнувшая за окном, которую он принял за игру воображения, была Марион Уэд; уже не первый раз она подходила к окну, с тех пор как сестры увидели удаляющихся всадников.

Они не стали после того зажигать лампу и в темноте улеглись в постель.

Что им еще оставалось делать? Если даже то, что они видели, грозило кому-то бедой, разве они могли предотвратить ее?

Конечно, если бы Марион была уверена, что беда грозит ее возлюбленному, она не легла бы спать.

Но она все равно не уснула, потому что, хотя этот ночной отъезд капитана кирасиров и корнета мог и не иметь серьезного значения, тяжкое предчувствие, которое сегодня с утра не давало ей покоя, невольно вызывало у нее тревожные опасения.

Слишком позднее было время для каких-нибудь эскапад или развлечений в этой сельской местности, где все, даже и записные гуляки, давно уже завалились спать.

Более часа кузины лежали рядом, обсуждая этот загадочный отъезд. Обе они были в полном недоумении и терялись в догадках, тщетно пытаясь объяснить себе таинственное поведение Скэрти и его корнета.

Наконец Лора, которую, в конце концов, вовсе уж не так интересовало это происшествие, что бы оно ни означало, мирно уснула, предвкушая удовольствие увидеть во сне Уолтера.

Но бедняжке Марион было не до сна. Образ Генри Голтспера стоял перед ее глазами, и сердце ее сжималось от страха за его жизнь.

Она даже не пыталась заснуть. Осторожно выскользнув из постели, так, чтобы не разбудить Лору, она подошла к окну, вглядываясь в даль, потом несколько раз прошлась по комнате взад и вперед и снова остановилась у окна; постояв так несколько минут, она села на подоконник, укрывшись за шелковой занавеской, и так просидела несколько часов, жадно прислушиваясь к каждому звуку, к шуму дождя, барабанившего по крыше, террасе и деревьям, напряженно вглядываясь в темноту, прорезаемую вспышками молнии, и стараясь разглядеть, пока длился этот ослепительный свет, каштановую аллею, по которой уже столько времени назад уехали и, может быть, вот-вот вернутся ночные путешественники.

Ее бодрствование не осталось без награды: они действительно вернулись по той же самой аллее, вдвоем, — Скэрти и Стаббс.

— Слава Богу! — прошептала Марион, увидев приближающиеся две фигуры. — Их поездка, какова бы ни была ее цель, теперь окончена. Надеюсь, что это не касалось его!

Придерживая штору и укрываясь за ней, Марион оставалась у окна, пока всадники подъехали к дому. Но густой мрак за окном не позволял ничего разглядеть, и она только по стуку подков поняла, что они проехали под ее окнами и, обогнув дом, въехали во двор, а спустя несколько секунд она услышала, как за ними с шумом захлопнулись тяжелые ворота.

И вот только тогда она решилась отдать себя во власть благодатного бога сна, всемогущего, как сама любовь. Она тихонько легла рядом с Лорой и скоро уснула.

Скэрти не подозревал, что белоснежное видение, мелькнувшее на миг перед его взором, была действительно Марион Уэд, эта волшебница, околдовавшая его сердце. Он вернулся к себе раздраженный и, не раздеваясь, повалился на кровать, повторяя про себя все ту же клятву, которую он дал себе чуть не с первого дня: завоевать Марион Уэд, завоевать ее любыми средствами и сделать своей женой. Он лег не за тем, чтобы спать.

В том лихорадочном возбуждении, в котором он сейчас находился, он не надеялся заснуть, да и не желал этого.

Он растянулся на постели, чтобы чувствовать себя удобно и на досуге обдумать свой злодейский замысел.

По дороге из Каменной Балки он уже набросал мысленно план немедленных действий: все сводилось к тому, чтобы арестовать Генри Голтспера и отправить его под стражей в лондонскую тюрьму, в Тауэр. Теперь он разрабатывал подробности этого первоначального плана.

Прежде чем расстаться с корнетом, он отдал приказ, чтобы тридцать солдат из отряда были готовы к выступлению незадолго до рассвета; он сопроводил свой приказ строгим предупреждением поднять солдат без шума, чтобы не разбудить никого в усадьбе, команды «вставать» и «седлать» давать без сигнала рожком — короче говоря, приготовиться к походу в полной тишине, так, чтобы это для всех осталось секретом.

У корнета только и оставалось время, чтобы выполнить этот приказ, и Стаббс немедленно отправился отдать нужные распоряжения.

Солдат подняли, растолкав одного за другим, соблюдая предписанную приказом секретность; молча оседлали лошадей; отряд из тридцати вооруженных до зубов кирасиров, готовых вскочить на лошадей, уже выстроился во дворе, когда первая полоска жемчужного света, предвещающая рассвет, появилась на востоке.

Пока шли все эти приготовления, Скэрти, лежа на постели, тщательно обдумывал свой план. Он не сомневался в его успехе. Как может случиться, чтобы враг ускользнул из его рук? Он так ловко провел свою шпионскую вылазку, что у Генри Голтспера не могло возникнуть никаких подозрений.

Скэрти уже успел достаточно изучить Уэлфорда и знал, что тот его не выдаст. Он одержим ревностью и жаждой мести; ясно, он не пойдет предупреждать Голтспера. А кто же еще может предупредить его? Никто.

Арестовать Голтспера не составит никакого труда. Надо только окружить дом, уничтожить всякую возможную лазейку и захватить заговорщика — по всей вероятности, прямо в постели. Вслед за этим — Тауэр, а там — «Звездная палата». Скэрти был достаточно осведомлен об этом пристрастном судилище и не сомневался, что приговор, вынесенный им, избавит от соперника не только Уэлфорда, но и его самого. Он также избавит и короля от опасного врага; но это был отнюдь не главный стимул, руководящий в данном случае капитаном Скэрти.

Его вражда к Голтсперу, возникшая недавно и внезапно, так глубоко укоренилась в его душе, как если бы она длилась годы. Потерпеть поражение на глазах у целой толпы, быть сброшенным с коня, вынужденным просить пощады ему, Ричарду Скэрти, капитану королевских кирасиров, доблестному кавалеру, победителю на всех поединках, — этого уже было достаточно, чтобы внушить ему лютую ненависть к посрамившему его сопернику. Но подвергнуться такому унижению перед высокородными дамами, на глазах у той, которая зажгла в нем такую бешеную, неукротимую страсть, а сама питала нежную склонность к его противнику, — это уже было совсем невыносимо! Ненависть Скэрти теперь не знала пределов, он был готов на все, чтобы отомстить Голтсперу. И вот сейчас, лежа, на кровати, он с наслаждением обдумывал план мести.

— Клянусь Небом, это будет сладкая месть! — воскликнул он и, вскочив на ноги, взволнованно заходил по комнате взад и вперед. — Она увидит его унижение! Я проведу его перед ее окном, и он предстанет перед ее гордым взором жалким, беспомощным, загнанным пленником! Ха-ха-ха! Оставить ему эту белую перчатку на шляпе? — продолжал он, с наслаждением представляя себе это зрелище. — Что ж, это будет недурно выглядеть, ха-ха-ха! Нет… пожалуй, лучше будет провезти его с обнаженной головой, связанного, как пойманного вора, ха-ха-ха!

«Ну, а что, если она улыбнется ему? — подумал он, и тень сомнения скользнула по его лицу. — Что, если она одарит его улыбкой? Тогда все пропало для меня! Какое же это будет торжество! Ее улыбка сделает его счастливее меня!»

— Ага! Придумал! — воскликнул он просияв. — Я знаю, как поступить, чтобы отбить у нее охоту улыбаться ему. Клянусь Небом, великолепная мысль! Он проедет перед ней не с обнаженной головой, нет! На шляпе его будет красоваться букет цветов! Какие цветы поднесла ему тогда эта девушка? Если я не ошибаюсь, красные — мак, мальвы… что-то в этом роде. Ну, да неважно, лишь бы цвет был подходящий. Марион не разглядит на расстоянии, что это за цветы. Они должны быть немного увядшие, как будто он хранит их с того самого дня. Она никогда не догадается, что это хитрость. Если она улыбнется, увидев эти цветы, я буду знать, что между ними ничего нет. О, какое счастье увидеть ее улыбку! А ведь только сейчас я боялся, как бы она не улыбнулась ему!.. А вот еще блестящая мысль! — злорадно воскликнул он. — Всю ночь я был в каком-то отупении — сейчас у меня словно прояснилось в голове. Une idée magnifique[31], как говорит наша француженка-королева. Какой это будет приятный сюрприз для Голтспера! Если он ее любит — а можно в этом не сомневаться! — это заставит его хорошенько помучиться, как мучился я. Ха-ха! Перчатка с правой руки одержит победу над левой!

И, вытащив из кармана камзола найденную им перчатку Марион, Скэрти подошел к столу, где лежал его шлем, и прикрепил к нему перчатку, привязав ее лентой под султаном из перьев.

— Будет ему над чем подумать в тюрьме! Это даст ему пищу для размышлений, которые будут терзать его день и ночь. Да, это поистине сладкая месть, достойная самого инквизитора!

Шаги, послышавшиеся в коридоре, прервали его ликование. В комнату заглянул Стаббс.

— Тридцать человек в полном вооружении, капитан, и готовы выступить! объявил младший офицер.

— Ну, и я готов вести их, — ответил капитан, надевая шлем и направляясь к двери. — Тридцать — это, пожалуй, больше, чем нужно. Но, в конце концов, чем больше, тем вернее. Ведь нельзя же допустить, чтобы лиса ускользнула из норы! А она может это сделать, если мы ее не обложим как следует. Я не сомневаюсь, что мы его захватим еще в постельке! Ха-ха-ха! Хорош будет наш изящный кавалер в ночном колпаке! А, Стаббс?

— Хорош, черт возьми!

С радостным предвкушением счастливой охоты Скэрти, сопровождаемый своим подчиненным, весело вышел во двор, где тридцать солдат, вооруженных до зубов, стояли возле своих лошадей, ожидая команды «На коней!»

Через две секунды Скэрти тихо отдал команду, и без обычного трубного сигнала отряд, возглавляемый капитаном и корнетом, вытянувшись колонной, двинулся к воротам, выходящим на Оксфордскую дорогу.

Это были те самые ворота, через которые совсем недавно вернулись оба офицера. Они увидели следы своих лошадей на влажной земле, а рядом — еще один такой же след, ведущий к дому.

— Наш хозяин благополучно вернулся домой, — шепнул Скэрти своему подчиненному. — Тем лучше, — прибавил он с многозначительной улыбкой. — Я не собираюсь делать его своим пленником — по крайней мере, сейчас; а если мне удастся пленить его дочь, я оставлю его на свободе. Ну, а если это не удастся, тогда, я боюсь, сэру Мармадьюку придется воспользоваться гостеприимством его величества и приютиться под кровлей того королевского владения, которое находится к востоку от Чипа и которое с некоторых пор удостоено присутствия столь многих высокородных господ! Ха-ха!

Отпустив эту злорадную шутку насчет Тауэра, Скэрти пришпорил коня и помчался во главе своего отряда по королевской большой дороге.

Извивающаяся по склонам холма сверкающая колонна закованных в латы всадников напоминала гигантскую змею, стремительно догоняющую свою добычу.

Вскоре после того, как шпионы покинули Каменную Балку, участники ночного собрания стали разъезжаться. Молча, поодиночке, а иногда по двое или по трое они выходили из дома, садились на коней и, выехав за ворота усадьбы, разъезжались в разные стороны. Несколько человек задержались дольше, чем остальные, но и они тоже покинули Каменную Балку задолго до рассвета.

После отъезда последнего гостя два новоиспеченных конюха Голтспера, которым уже нечего было делать, тоже покинули усадьбу. В старом доме остались три человека: хозяин, слуга-индеец и Грегори Гарт, который недолго думая завалился спать на той самой буковой скамье возле очага, где он облюбовал себе местечко с самого начала.

Голтспер все еще сидел в той зале, где происходило собрание; это была его библиотека. Он сидел у письменного стола с пером в руке и, по-видимому, был занят составлением весьма важного документа.

Из всех обитателей дома один Ориоли ничем не был занят, но, хотя у него не было никакого дела, он не спал.

Он стоял в дверях под аркой в своей обычной позе, неподвижный и молчаливый, как статуя. Проводив взглядом двух лесорубов, Уэлфорда и Дэнси, которые последними вышли из ворот Каменной Балки, он продолжал стоять неподвижно, и трудно было сказать, какие мысли проносились в голове юного индейца. Быть может, он вспоминал прошлое — родные леса, где он вырос, детские годы и своих темнокожих товарищей, с которыми он когда-то играл. А может быть, он вспоминал своих близких — мать или сестру… Но каковы бы ни были его воспоминания, он сохранял все то же невозмутимое спокойствие и, стоя неподвижно в дверях, молча глядел в темноту.

Только когда над лесистыми вершинами холмов забрезжило нежное сияние рассвета, он вдруг словно проснулся, и глаза его засветились живой мыслью.

Он устремил внимательный взор на утоптанную площадку перед парадным крыльцом, на которой отпечатались следы подков.

Некоторое время он изучал эти следы, словно повинуясь старой привычке, усвоенной им с раннего детства. Не обнаружив в них, по-видимому, ничего замечательного, он окинул взглядом участок подальше от крыльца, и тут что-то явно поразило его. Он бесшумно сбежал с крыльца и быстро пошел по усыпанной песком дорожке к левому крылу дома.

Дойдя до угла, он нагнулся, словно рассматривая что-то под ногами.

Постояв так несколько секунд, он, все так же нагнувшись, медленно двинулся дальше и, обогнув дом, подошел к нему с задней стороны. Поравнявшись с небольшой дверью, ведущей в восточное крыло дома, он остановился.

На лице его было написано явное изумление — дверь была распахнута настежь.

С тех пор как Ориоли поселился с Голтспером в Каменной Балке, — он хорошо помнит! — эта дверь всегда была заперта. А так как, кроме него и его хозяина, никто не имел права отпирать ее, он не мог не удивиться, увидев ее открытой.

Быть может, он не обратил бы на это внимания, если бы не другое весьма подозрительное обстоятельство, которое, как ему показалось, было связано с этой открытой дверью: он обнаружил следы двух людей, ясно отпечатавшиеся на сырой земле. Они шли вдоль стены дома, а на углу к ним присоединился третий след, потом эти три следа шли вместе, пока не затерялись меж лошадиных следов на площадке перед домом.

Это были те самые следы, которые привлекли внимание индейца, когда он стоял на крыльце; он решил пойти по этим следам, и они привели его к этой двери.

Распутывать следы человека или зверя — это почти инстинкт у индейцев, и, повинуясь этому глубоко заложенному в нем инстинкту, Ориоли поспешил тщательно изучить эти следы.

При этом у него были свои соображения. Как ни чужды были его пониманию высокие политические замыслы, коим посвящал себя его хозяин, верный слуга знал, что тут надо соблюдать тайну и не слишком доверять людям, с которыми приходится сталкиваться. Эти смутные опасения и заставили его обратить внимание на следы.

Он помнил, что встречал всех приезжающих в дверях и провожал их в комнату, а когда они уезжали, он провожал их до крыльца. Он помнил, что все они направлялись к воротам. Кто же из них мог обойти весь дом так, что он не заметил этого?

Три пары совершенно явственных следов вели от задней стены дома к парадному крыльцу. Один след от подбитых большими гвоздями крестьянских башмаков; это могли быть следы одного из конюхов, но два других следа принадлежали джентльменам.

Индеец пришел к этому заключению просто чутьем, но, когда он очутился перед распахнутой дверью, подозрения его насчет этих следов усилились.

Он не стал больше продолжать исследования и, проскользнув в дверь, быстро прошел узким коридорчиком в ту самую комнату, откуда Скэрти с корнетом тайком наблюдали за ночным собранием.

Зоркий глаз индейца даже в полутьме сразу обнаружил, что здесь кто-то был, и совсем недавно; если открытая дверь и следы, ведущие от нее, разбудили его подозрения, то сейчас эти подозрения перешли в уверенность. По всему полу, покрытому толстым слоем пыли, скопившейся за многие годы, шли следы, по которым Ориоли мог безошибочно сказать, что люди, побывавшие здесь, ушли всего полтора — два часа назад. Оборванная паутина и протертый кружок стекла на забитой двери тоже не ускользнули от его внимания.

Прильнув глазом к этому кружку, он увидел большую комнату, в которую недавно провожал гостей, съехавшихся к его хозяину. Сейчас хозяин сидел один у письменного стола и не подозревал, что за ним наблюдают.

Индеец уже собирался постучать в стекло и сообщить о своем открытии, но, сообразив, что хозяин не сможет разобрать его знаков, он поспешно выскользнул из комнаты и пошел обратно, чтобы проникнуть в дом с парадного крыльца.

Уже почти рассвело, и Ориоли, возвращаясь той же дорогой, внимательно вглядывался в следы, стараясь разгадать скрывавшуюся за ними тайну. Солнце еще не взошло, но заря уже окрасила багрянцем вершины холмов и верхушки высоких деревьев, окружавших Каменную Балку. Весело засуетились в листве проснувшиеся грачи, и их звонкий крик огласил усадьбу.

То ли от крика грачей, то ли от шумной возни крыс, гонявшихся друг за другом по пустым полкам и за прогнившей обшивкой кухонных стен, а может быть, и по какой-нибудь другой, более сложной причине, но сон Грегори Гарта был внезапно нарушен. Зычный храп, разносившийся по всему дому, вдруг оборвался, и Грегори, подскочив на своем ложе, сразу проснулся. От его порывистого движения буковая скамья пошатнулась, и он тяжело грохнулся на каменный пол. Это произошло так неожиданно, что Грегори со сна в первую минуту не мог понять, что с ним такое случилось.

А когда он пришел в себя, у него пропала всякая охота возвращаться на свое предательское ложе; толкнув дверь, он вышел на воздух, чтобы поглядеть на небо и определить по солнцу, который час.

Еще вчера утром у Грегори были собственные часы — не будем вдаваться в подробности, откуда он их достал! — но сейчас эти часы тикали в лавке эксбриджского ростовщика, а закладная квитанция, которую бывший грабитель носил в кармане, не обладала способностью показывать время.

Взглянув на небо, Грегори очень удивился, что солнце еще не взошло и что, следовательно, он спал всего каких-нибудь полчаса. Он уже начал подумывать, не вернуться ли ему обратно на свою скамью, как вдруг заметил фигуру, медленно заворачивающую за угол дома. Это был Ориоли.

Грегори знал, что Ориоли был так называемым дворецким в доме и что у него хранились ключи от винного погреба; и у Гарта тотчас же мелькнула мысль прибегнуть к индейцу и раздобыть через его посредство малую толику эля, чтобы освежиться после тяжелого сна.

Гарт направился к нему, чтобы поговорить об этом, но, сделав несколько шагов, заметил, что Ориоли занят каким-то непонятным делом. Низко наклонившись, индеец медленно двигался вдоль стены и внимательно разглядывал землю.

Недоумевая, что может означать такое поведение, Грегори остановился за углом и стал с любопытством наблюдать.

Каково же было удивление грабителя, когда он увидел, как краснокожий, осторожно подкравшись к какой-то небольшой двери, открытой настежь, незаметно юркнул в нее с таким проворством и ловкостью, каким мог бы позавидовать самый опытный громила!

— Так, так! — пробормотал Грегори, многозначительно покачав своей косматой головой. — Уж нет ли у мастера Генри предателя в его собственном доме? Что ему там понадобилось, этому чучелу? Ведь не закуски и не вина — за этим ему нечего лазить, все ключи у него хранятся: пей, ешь вволю, когда захочется! Нет, это пахнет чем-то посерьезнее! Но что же это, черт возьми, может быть?

Запустив пятерню в свою спутанную гриву и наморщив лоб, Грегори тщетно пытался проникнуть в эту тайну.

— Уж не шпионить ли он вздумал, проклятый индеец? Времена сейчас плохие, а мастер Генри занят опасным делом. Да только вряд ли: немой краснокожий парнишка поехал за ним за тридевять земель, совсем из другой части света, и так ему был предан, и чтобы он теперь стал предателем! Да и потом, что может знать индеец о здешней политике? Нет, какой он шпион! Не может этого быть. Разве что-нибудь стянуть задумал — вот это вернее. Но что бы там ни было, мы это сейчас узнаем!

И Гарт решительно направился вслед за индейцем к той самой двери, за которой исчез Ориоли. Но не прошел он и двух шагов, как Ориоли снова появился, и Гарт увидел, что он, опять согнувшись, медленно двинулся обратно, все так же внимательно вглядываясь в землю. Гарт также с удивлением уставился на землю.

Хотя он и не мог равняться с индейцем в чтении «знаков», будь то на земле или на небе, у него все же был некоторый опыт по части следов. В течение многих лет его своеобразное ремесло частенько заставляло прибегать к выслеживанию, и этот опыт грабителя подсказал ему, чем занимается Ориоли.

Он видел следы, по которым шел индеец; они кончались невдалеке от парадного крыльца. И вдруг что-то словно осенило Грегори Гарта: он понял, что индеец напал на след каких-то чужих людей. Он вдруг припомнил странное поведение своего помощника Уэлфорда, его подозрительные отлучки и внезапное появление в конюшне, когда он прибежал выводить двух лошадей и ни за что не хотел, чтобы Гарт ему помогал. Гарт подумал тогда, что Уэлфорд хочет один получить на чай с отъезжающих, но теперь, при виде этих следов, по которым шел Ориоли, у него невольно возникло подозрение, что за этим кроется что-то нечистое, что в эту ночь в стенах Каменной Балки совершилось предательство.

Встревоженный Гарт бросился к индейцу, пытаясь объясниться с ним знаками и рассказать о своих подозрениях. Но это оказалось невозможным, так как его нелепые жесты и отчаянные гримасы отнюдь не передавали того, что он хотел сказать. Индеец посмотрел на него с недоумением, покачал головой, быстро повернулся и, проскользнув мимо него, взбежал на крыльцо и поспешил в библиотеку, чтобы рассказать обо всем своему хозяину.

Проводив своих друзей-патриотов, Голтспер, как мы уже говорили, вернулся в библиотеку и сел писать.

Остаток ночи он провел за работой, порученной ему Пимом и Гемпденом и еще несколькими участниками ночного совещания, которые задержались у него дольше других. Они поручили ему составить обвинительный акт против Томаса Уэнтворта, графа Страффорда.

Голтспер взялся за это, движимый страстным негодованием против гнусного притеснителя.

Воодушевленный дружным откликом, которым был встречен его смелый призыв, пламенный республиканец Голтспер, всей душой ненавидевший монархию, верил в торжество справедливости и чувствовал, что недалеко то время, когда не надо будет собираться тайком: они будут говорить с народом, и народ откликнется на этот призыв!

Королю пришлось-таки созвать «третье сословие»! Через несколько дней должен собраться парламент — знаменитый парламент, получивший впоследствии название Долгого[32], и Голтспер, по имеющимся у него сведениям, хорошо представлял себе, кто в него войдет. С такими людьми, как Пим и Гемпден, Голлис[33], Гезльриг[34], Вен, Мартен, Кромвель, и множеством других патриотов, пользующихся любовью народа, будет поистине невероятно, если не удастся пресечь этот неистовый разгул тирании, которая уже столько лет покрывает позором и душит свободу Англии.

Поглощенный всеми этими мыслями, Голтспер трудился над составлением документа, пожалуй, час с лишним. Он уже почти закончил свою работу, когда вошел индеец.

— Что случилось, Ориоли? — спросил Голтспер, отрываясь от бумаг и с удивлением глядя на взволнованное лицо слуги. — В чем дело? У тебя такой вид, будто с тобой что-то стряслось! Может быть, вы чего-нибудь не поделили с Гартом?

Индеец отрицательно покачал головой и с гневным ворчанием приподнял ногу подошвой вверх и сердито посмотрел на пол.

— А!.. — протянул Голтспер, читавший его знаки так же легко, как если бы это были слова. — След врага?

Ориоли поднял вверх три пальца.

— Три, а не один? И трое мужчин? Ну, может быть, с ними будет легче справиться, чем с тройкой женщин!

Сделав это полушутливое замечание, Голтспер на минуту задумался, словно вспомнив о чем-то.

— Ну хорошо, — сказал он наконец, — а что же ты все-таки видел, Ориоли?

Ориоли, сделав ему знак следовать за ним, вышел из комнаты, спустился с парадного крыльца и пошел по направлению к задней стороне дома. Голтспер и Гарт последовали за ним, и все трое принялись разглядывать следы.

Следы явно шли от боковой двери. Они принадлежали двум людям, которые, по-видимому, вышли из этой двери. Третий человек в подбитых гвоздями крестьянских башмаках встретил их на пути и проводил до парадного крыльца, где все следы потерялись, затоптанные копытами лошадей.

Следов, которые вели к боковой двери, не было; но так как в комнату с забитой наглухо стеклянной дверью нельзя было войти иначе, как через эту боковую дверь, оставалось только предположить, что незваные гости вошли в нее до того, как начался дождь, и вышли после того, как он окончился. Иными словами, двое людей пробыли в комнате в течение почти всего времени, пока длилось совещание.

Другие знаки, которые показал им индеец, — следы на полу, отчищенный кружок на стекле, — безошибочно доказывали, с какой целью они забрались в это нежилое помещение. Это, несомненно, были шпионы.

Следы подбитых гвоздями башмаков изобличали предателя, который их привел: таких следов было много и по другую сторону дома возле конюшни. Ориоли сразу распознал, что эти следы принадлежали Уиллу Уэлфорду.

— Я давно подозревал этого негодяя, — сказал Голтспер и, нахмурившись, пошел к дому.

— Попадись мне только эта гнусная образина! — воскликнул бывший грабитель. — Уж он мне ответит за свои грязные дела! Не я буду, коли не расправлюсь с ним!

Вернувшись в библиотеку, Голтспер в смятении заходил по комнате из угла в угол. Он был сильно встревожен. Присутствие шпионов на тайном совещании было чревато серьезными последствиями. Речь шла не только об его собственной безопасности, но и о безопасности многих других людей, занимавших высокое положение: нескольких членов парламента из соседних графств, и в их числе Пима, Голлиса, Гезльрига, Генри Мартена и молодого Гарри Вена… Да и сэр Мармадьюк Уэд тоже, вероятно, был замечен предателями.

Это обстоятельство особенно удручало Голтспера, ибо сэр Мармадьюк явился на это собрание по его личному приглашению, и вот теперь он скомпрометирован настолько серьезно, что жизнь его висит на волоске.

Те, кто подслушивал из этой смежной комнаты, не только слышали все, что здесь говорилось, но и видели каждого выступавшего оратора.

У Голтспера не было никаких сомнений относительно главного организатора этой шпионской вылазки. Депеша, отобранная Гартом у королевского курьера, помогла ему догадаться об этом: здесь был Ричард Скэрти, сам лично или кто-нибудь подосланный им. Он совершенно ясно представлял себе, как все было подстроено, но ему было отнюдь неясно, что теперь делать и как поступить.

Улики, которыми располагал против него Скэрти, грозили Голтсперу не только лишением свободы, но и жизни.

Если после своего сегодняшнего выступления он предстанет пред судом «Звездной палаты», может ли он ожидать иного приговора, кроме смертной казни? За годы правления малодушного тирана это будет не первая голова, которая скатится на плаху.

Но что пользы упрекать себя теперь за неосторожность, которая позволила шпионам проникнуть в его дом! Сейчас не время предаваться самообвинениям, надо действовать!

Генри Голтспер был человек быстрых решений. Жизнь, проведенная им среди опасностей на море и на суше, в чаще девственных лесов Америки, среди враждебных племен, приучила его быстро соображать и так же быстро действовать

Но человек не обладает даром предвидения, и бывают случаи, когда и самый умный, решительный и проворный оказывается захваченным врасплох.

Это именно и случилось теперь с Голтспером; он чувствовал, что его перехитрили. В честном поединке он победил своего противника, но похоже было, что тот, прибегнув к грязным махинациям и интригам, теперь восторжествует над ним. Те, кто тайком пробрался в Каменную Балку, несомненно, явятся опять, и не тайком, а открыто и во всеоружии.

Почему они еще не вернулись? Это был, пожалуй, единственный вопрос, на который трудно было ответить.

Почему они не захватили всех на месте, не арестовали их сразу, — это объяснялось просто: шпионы не приготовились к таким решительным действиям, здесь было слишком много народу. Но с тех пор прошло достаточно времени…

— А, черт возьми! — вскричал кавалер, прерывая эти неприятные размышления. — Ну что я, в самом деле, теряю время! Мне надо сейчас же убираться отсюда прочь. Гарт!

— Да, мастер Генри!

— Оседлай сию же минуту моего коня!.. Ориоли!

Индеец уже стоял перед ним.

— Пистолеты заряжены?

Ориоли утвердительно кивнул головой и рукой указал на пистолеты, лежавшие на дубовой полке над камином.

— Отлично! Они могут мне скоро понадобиться. Положи их в седельную сумку. А теперь — прощай, Ориоли! — промолвил Голтспер, с грустью глядя на своего слугу. — Я должен уехать и, может быть, не вернусь некоторое время. Тебе нельзя ехать со мной. Ты должен оставаться здесь, пока я не вернусь или не пришлю за тобой.

Индеец слушал его с явным огорчением и тревогой.

— Не падай духом, мой друг! — продолжал Голтспер. — Мы ненадолго расстаемся. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы вернуться как можно скорей.

Ориоли жестами умолял Голтспера не оставлять его, говорил, что готов следовать за своим хозяином на край света, готов умереть за него.

— Все это я знаю, мой верный мальчик! — отвечал его покровитель и защитник. — Ты уже когда-то доказал мне это. Но твоя храбрость, которая могла помочь мне в непроходимых лесах твоей родины, против враждебных племен индейцев, здесь мне мало пригодится. Противник, которого мне приходится теперь опасаться, — это не голый дикарь с дубинкой и томагавком, а король со скипетром и мечом. Ах, мой честный Ориоли, одна твоя рука не защитит меня там, где против меня будет множество! Ну, мой верный друг, я и так уже потерял слишком много времени! Живей мою сумку! Приторочь ее к седлу. Положи туда эти бумаги. Остальное может остаться здесь. Скорее, милый Ориоли! Хьюберт уже, должно быть, оседлан. Гарт, что с тобой? Что случилось?

Гарт стоял в дверях, задыхаясь, белый как полотно.

— Что такое? А! Нечего и спрашивать. Я и так понимаю, что значит этот шум!

— Господи Боже, мастер Генри! Дом окружен конниками — это кирасиры из Бэлстрода!

— А! Скэрти хитер и проворен, он не терял времени. Боюсь, что я опоздал!

И Голтспер, обнажив шпагу, схватил пистолет, словно собираясь сделать попытку защищаться.

Бывший грабитель тоже вооружился своей страшной пикой, которую он притащил из передней; оружие Ориоли — томагавк — всегда было при нем.

Голтспер, со шпагой наголо, бросился к главному выходу. Гарт и индеец следовали за ним.

В дверях, распахнутых настежь, Голтспер сразу увидел, что сопротивляться бесполезно: это было все равно что идти на верную смерть и, мало того, погубить своих помощников.

Перед крыльцом стоял ряд закованных в сталь кирасиров; каждый из них держал наготове аркебуз, а доносившийся из-за дома топот копыт, звяканье оружия и громкие голоса ясно свидетельствовали, что окружена вся усадьба.

— Кто вы такой? Что вам здесь нужно? — крикнул Голтспер, обращаясь к переднему всаднику, который, по-видимому, был командиром. Лицо его было скрыто под опущенным забралом шлема.

Голтспер задал этот вопрос почти машинально: он знал, кто этот всадник и что привело его сюда. Это был тот, с кем он бился на поединке, тот, кого он победил, оставив ему на память знак, по которому его можно было узнать.

Голтсперу не нужно было этого знака — раненой руки, все еще висевшей на повязке, чтобы узнать своего противника Ричарда Скэрти: он и так узнал и коня и всадника.

— Я приехал сюда не для того, чтобы отвечать на пустые вопросы! — с язвительным смехом ответил Скэрти. — И на первый ваш вопрос вы, верно, не нуждаетесь в ответе; что же касается второго, то, хотя это и слишком большая любезность с моей стороны, я вам, пожалуй, отвечу. Я здесь затем, чтобы арестовать изменника!

— Изменника? А кто же это?

— Генри Голтспер, который изменил своему королю.

— Подлый трус! — воскликнул с презрением Голтспер. — Так вот какова благодарность за то, что я пощадил вашу жалкую жизнь! По этой толпе закованных в сталь наемников, которыми вы окружили себя, видно, что вы боитесь, как бы я не проучил вас еще раз! Напрасно вы не привели с собой целый полк! Ха-ха-ха!

— Вы изволите шутить, — отвечал Скзрти, который, в сознании своего превосходства, сохранял невозмутимое спокойствие. — Ну что ж, мастер Голтспер! Скоро вам будет не до шуток. Хорошо смеяться победителю! А до смеха ли тому, кто теряет или, вернее сказать, потерял…

— Что потерял? — перебил его Голтспер, задетый двусмысленным и многозначительным тоном.

— Не вашу свободу, нет… хотя ее вы тоже потеряли… и не вашу голову, которой вы вот-вот лишитесь, а то, что вам, как достойному кавалеру, должно быть не менее дорого!

— Что это? — невольно вырвалось у Голтспера, не столько в ответ на слова Скэрти, сколько при виде того, что внезапно представилось его взору. — Что это?

— Вашу возлюбленную! — насмешливо прозвучало в ответ. — Не воображайте, если вам однажды позволили поднять оброненную перчатку, что вы один удостоились такого нежного знака внимания! Быть может, золотоволосой леди вздумалось обронить и другую перчатку, а когда так мило роняют две — мне кажется, последняя имеет больше цены!

И, говоря это, Скэрти с торжеством поднял руку к верхушке своего шлема, где виднелась перчатка из белой замши; ее тонкие пальцы, вытянутые вперед, казалось, насмешливо указывали на второго обладателя такого же сувенира.

Глаза Голтспера уже давно были устремлены на эту перчатку, и на его потемневшем лице отразилась странная борьба чувств — удивления, недоверчивости, гнева и, может быть, более всего мучительной ревности.

Ему вспомнилось, как Марион, расставшись с ним, встретилась со Скэрти, как они шли вдвоем по аллее и как — на какой-то короткий миг — она показалась ему такой довольной…

Но если даже он и позволил себе усомниться в ней, он ничем этого не обнаружил.

— Низкий плут! — гневно воскликнул он. — Ты лжешь! Она никогда не давала тебе этой перчатки! Ты или нашел ее, или просто-напросто украл! И, клянусь Небом, я ее у тебя отберу и верну владелице, которую ты сейчас оклеветал перед твоими приспешниками! Отдай ее сейчас же, Ричард Скэрти, или я своей шпагой сниму ее…

Он не договорил и, подняв шпагу, бросился на противника.

— Хватайте его! — закричал Скэрти, осаживая коня, чтобы избежать удара. Хватайте бунтовщика! Рубите его, если он будет сопротивляться!

С полдюжины кирасиров, исполняя приказание, пришпорили коней и бросились к Голтсперу. Одни нагибались с седла, чтобы схватить его, другие старались сбить его с ног прикладами своих карабинов. Гарт и индеец бросились на помощь своему хозяину, но Голтспер перестал сопротивляться, не желая рисковать жизнью своих верных помощников, и спокойно отдался в руки окруживших его солдат.

— Связать бунтовщика, да покрепче! — кричал Скэрти, стараясь этими выкриками скрыть свою досаду, оттого что обнаружил свой страх. — Отобрать у него оружие! Связать по рукам и по ногам! Это опасный сумасшедший. Вяжите туже, ротозеи! Затяните ему петлю на шее, как палач затягивает петлю висельнику! Ха-ха-ха!

Приказание было тотчас же выполнено, и через несколько секунд Генри Голтспер стоял связанный среди издевающихся врагов.

— Приведите ему коня! — насмешливо крикнул Скэрти. — Черный Всадник! Ха-ха-ха! Пусть он в последний раз проедется на своем любимом скакуне. А там уж он будет ездить за королевский счет! Ха-ха-ха!

Привели коня, уже оседланного Гартом, и Хьюберт при виде своего хозяина заржал так жалобно и тревожно, как будто понимал, что хозяин попал в беду.

Когда его подвели вплотную к пленнику, он согнул шею и, тихонько пофыркивая, потерся мордой о щеку Голтспера.

Капитан кирасиров, мрачно нахмурившись, наблюдал эту трогательную сцену. Скэрти невольно вспомнил свое позорное поражение — этот конь сыграл в нем немалую роль, и он ненавидел его почти так же, как его хозяина. Он постарался отогнать эти неприятные воспоминания.

— Ах, благородный сэр, — воскликнул он, — разве такому достойному кавалеру подобает ехать с непокрытой головой по большой королевской дороге! Эй вы, там! Принесите его шляпу да напяльте ему на голову! Поживей, поживей!

Три или четыре кирасира бросились было к крыльцу, чтобы выполнить приказание командира, но окрик Скэрти заставил их остановиться.

— Стойте, ребята, не надо! — крикнул он. — На коней! Я сам принесу ему шляпу!

Последние слова он пробормотал себе под нос; казалось, они вырвались у него невольно, как если бы ему вдруг что-то пришло в голову.

Соскочив с коня, Скэрти поднялся на крыльцо и вошел в дом; оглядываясь по сторонам, он прошел переднюю, потом длинный коридор и наконец очутился перед дверью комнаты. Это была библиотека, где недавно собирались заговорщики. Он знал ее расположение и предполагал, что именно тут и найдет то, зачем пошел.

Он не ошибся: войдя, он сразу увидел шляпу Голтспера, висящую на оленьих рогах, прибитых к стене.

Он сдернул ее с такой поспешностью, как будто боялся, что ему кто-нибудь помешает.

Белая перчатка по-прежнему красовалась на том же месте, рядом с султаном из перьев. В ту же секунду она оказалась в руках Скэрти, на шляпе остался только султан. С горькой улыбкой рассматривал Скэрти обе перчатки, подняв их к свету и сравнивая палец за пальцем, стежок за стежком.

Лицо его исказилось, когда он наконец убедился, что перчатка, которую он сорвал со шляпы Генри Голтспера, и та, что красовалась на его собственном шлеме, составляли одну пару. Правая была его находкой, а левая — теперь он уже не сомневался — поистине была даром любви.

Раньше у него была хоть слабая надежда, что он заблуждается. Теперь он уже больше не мог обманывать себя этой надеждой: перчатка, которую носил на шляпе Черный Всадник, когда-то облекала прелестные пальчики Марион Уэд.

— Но, может быть, она вовсе не дарила ее?.. Можно ли сомневаться! Конечно, подарила! Будь я проклят, если я не заставлю ее когда-нибудь пожалеть об этом подарке!

Облегчив себя этой угрозой, Скэрти быстро спрятал на груди под камзолом перчатку, снятую со шляпы Голтспера.

— Ступай… — сказал он одному из сопровождавших его солдат, — ступай сейчас же в сад, если он есть в этой проклятой дыре, а если нет, добеги до лужайки и нарви цветов. Все равно каких, лишь бы они были красные, ярко-красные. Ну, ступай рви, да поживей!

Солдат, приученный не задавать вопросов, а повиноваться, молча бросился выполнять это странное приказание.

— А ты, — продолжал Скэрти, обращаясь к другому солдату, — собери-ка бумаги. Да вот эту сумку захвати. Ее, видно, только что уложили. Смотри, чтобы все это было доставлено в Бэлстрод! Обыщи каждую комнату в доме и забери все оружие и все бумаги, какие попадутся. Словом, ты свое дело знаешь! Поторапливайся!

Солдат поспешно приступил к обыску, и Скэрти на минуту остался один.

— Будь это мое дело, — пробормотал он, — мне следовало бы поинтересоваться документами, которые разбросаны здесь. Не сомневаюсь, что там можно найти имена многих предателей и всякий компрометирующий материал, которым можно изобличить половину здешних сквайров. Наверно, многие из них, благодаря этим бумажкам, получили бы право на бесплатную квартиру в Тауэре. Но меня это мало занимает, хотя, поскольку я теперь ввязался в это дело, мне, право, ничего не стоит разделаться с этой шайкой предателей! Ну, а что касается Голтспера и сэра Мармадьюка, тут мне не надо никаких письменных доказательств их преступления. Моих устных показаний, подтвержденных Стаббсом, будет достаточно, чтобы снести голову одному из них, а может быть, и обоим! К черту бумажонки!

И он с раздражением отошел от письменного стола, но вдруг, словно спохватившись, бросился обратно.

— Не торопись, Ричард Скэрти! Как знать… может быть, среди этой кучи предательской писанины лежит где-нибудь любовное письмецо? Как это мне не пришло в голову!

И он стал поспешно перебирать ворох бумаг и, вытаскивая из конвертов письма, бегло просматривал, нет ли написанных женской рукой и не стоит ли где подпись Марион Уэд.

Ему пришлось разочароваться. Все корреспонденты Генри Голтспера были мужчины, он не обнаружил ни одного любовного письма.

Он уже готов был отказаться от своих поисков, как вдруг его внимание привлек какой-то пакет: на нем была королевская печать.

— Что за черт! — воскликнул он. — Письмо от короля! Любопытно, что может его величество писать этому верному подданному!.. Как! Оно адресовано мне?! «Капитану Скэрти, командиру отряда королевских кирасиров. Бэлстрод Парк. Графство Бэкингемшир». Украденная депеша! Вот так история! Генри Голтспер ночной грабитель или, во всяком случае, сообщник грабителя! Иначе как бы это могло к нему попасть? Так, так… Значит, его ждет позорная смерть вора, а не государственного преступника! Не плаха, а петля! Ох, как вы будете каяться и упрекать себя, мисс Марион, когда узнаете, что ваша перчатка досталась грабителю! Вот это будет сюрприз!.. Эй ты, достал цветы?

— Достал, господин капитан. Это самые лучшие, какие я мог найти. Здесь, в этой дыре, ничего, кроме сорняков, и нет, да и те вянут.

— Тем лучше. Мне и надо, чтобы они были увядшие. Подойдут как раз, и цвет такой, как надо. Пойди-ка сюда! Сложи их в маленький букетик и прикрепи к этой шляпе. Подсунь так, чтобы их держала пряжка. Чтобы вид был. Ну, поживей!

Солдат пустил в ход свои неуклюжие пальцы, и через несколько секунд немного потрепанный букетик был прикреплен пряжкой к шляпе Черного Всадника, на том самом месте, где раньше красовалась белая перчатка.

— Хорошо, — сказал Скэрти, направляясь к выходу. — Бери с собой эту шляпу. Ты наденешь ее на голову пленника. Да смотри, чтобы он не видел, что мы тут подменили! Держи ее так, чтобы никто ничего не заметил. Понял?

Солдат выслушал это секретное распоряжение с понимающим видом и, кивнув, бросился выполнять его.

Стаббс между тем уже приказал кирасирам усадить Голтспера на коня. Чтобы лишить его всякой возможности бежать, ему связали руки за спиной и прикрутили ремнями к седлу и стременам. По бокам возле него гарцевали два кирасира с саблями наголо.

Но даже и в этом унизительном положении Генри Голтспер не производил впечатления преступника. Он сидел с гордо поднятой головой, сохраняя невозмутимое спокойствие, которое отличает мужественного человека даже в плену. И это благородное мужество внушало невольное уважение его грубым стражам, которые совсем недавно были свидетелями его торжества на поединке.

— Экая жалость! — шепнул один из них. — Экая жалость, что он не на нашей стороне! Вот был бы знатный кирасир!

— Наденьте шляпу мастеру Голтсперу! — насмешливо крикнул Скэрти, садясь на коня. — А то как бы ветер не растрепал эти прекрасные кудри. Они будут так красивы на плахе! Ха-ха-ха!

Повинуясь приказанию, пленнику надели шляпу.

Трубач протрубил «Вперед!», и кирасиры по два в ряд, со Скэрти во главе, Стаббсом в арьергарде и Голтспером в центре, медленно двинулись по лужайке, увозя хозяина Каменной Балки.

Видя, что его присутствие не может принести никакой пользы хозяину, а для него самого может оказаться гибельным, Грегори Гарт спрятался на чердаке Каменной Балки и оттуда в маленькое слуховое оконце наблюдал за происходившим.

Только после того, как последний кирасир Скэрти выехал из ворот усадьбы, бывший грабитель спустился из своего убежища и вышел на крыльцо.

Движимый тем же инстинктом, индеец также спрятался и появился теперь одновременно с Гартом; они стояли друг против друга, но не могли обменяться ни словом, не могли поделиться своими мыслями.

Грегори не понимал жестов индейца, а тот не понимал английской речи: Голтспер всегда говорил с ним на его родном языке.

Да им, собственно, и нечего было сказать друг другу. Оба видели, как захватили их покровителя и хозяина. Ориоли понимал только одно: хозяин попал в руки врагов. Гарт яснее представлял себе, что это за враги и почему они схватили Голтспера.

Они оба видели его связанным пленником, и обоим пришла в голову мысль: нельзя ли как-нибудь его освободить?

Индейцу эта мысль была подсказана инстинктом, а будь на месте Гарта какой-нибудь другой англичанин, вряд ли ему могла прийти в голову такая мысль. Но у бывшего грабителя, по роду его занятий, был большой опыт по части тюрем, и, так как ему не раз случалось выбираться из узилища, он считал это вполне осуществимым. Он сразу начал обдумывать, какие следует принять меры, чтобы выручить и освободить Генри Голтспера.

Гарту очень недоставало какого-нибудь человека с головой, с которым можно было бы посоветоваться. У индейца, может быть, была и неплохая голова, но Гарту не было от нее никакой пользы, так как он не мог извлечь из нее ни одной мысли.

— Экое несчастье! — воскликнул он после нескольких тщетных попыток объясниться с Ориоли знаками. — Ничего от него не добьешься! Никакого толку! Меньше, чем от моих старых чучел: все-таки они мне помогали. Ну что ж, придется мне обмозговать это дело без него.

Действительно, хотел этого Грегори или нет, но ничего другого ему не оставалось, так как индеец, убедившись, что его не понимают, отказался от попыток объясниться с Гартом. Покинув грабителя, он, повинуясь своему инстинкту, отправился по следам отряда с надеждой, что он может быть полезнее своему хозяину, будучи около него.

— Предан, как пес, — пробормотал Грегори, следя за ним взглядом. — Вот так и мои помошнички были мне преданы. Сэр Генри когда-то его выручил, так он теперь за него в огонь и в воду готов… Ну, а как же все-таки пособить хозяину? — рассуждал сам с собой Грегори. — Его повезли в Бэлстрод, там они стоят на квартире. Но только долго его тут держать не станут. Разве они для него такую тюрьму готовят? Ньюгейт или Тауэр — вот куда они его упрячут, и не позднее, чем завтра. Если бы удалось освободить его по дороге! Нет, боюсь, не выйдет! Мои соратники на такое дело не годятся. Ведь их там чертова сила, этих самых кирасиров. Нечего и думать!.. Хотел бы я знать, когда они его переправлять будут? Ежели не сегодня, тогда, может, можно будет что-нибудь и сделать. Эх, кабы мне с кем-нибудь дельным посоветоваться!.. Не верю я, хоть убей, что старый Дэнси предатель! Никак этого не может быть, да еще после всего того, что он мне вчера рассказывал! Нет, он ничего про это не знает. Все это дело рук проклятого Уэлфорда… Пойду-ка я к Дэнси! Посмотрю, может ли это статься, чтобы он в такой подлости был замешан. А может, и дочка его чем-нибудь да поможет! Она-то не откажется. Коли меня мои глаза не обманывают, она без памяти влюблена в сэра Генри… Да, вот сейчас прямо и пойду к Дэнси! У меня в тех краях еще дельце есть, так уж я одним махом сразу двух зайцев убью… Ну и подлюга же этот Уэлфорд! Не я буду, если не измолочу его так, что на нем живого местечка не останется! Ух!

И с этой угрозой Грегори вошел в дом — по-видимому, для того, чтобы приготовиться к своему визиту к Дэнси.

Хотя он собирался идти сейчас же, прошло добрых полчаса, прежде чем он вышел из Каменной Балки. Слишком большим соблазном оказались для него раскрытая кладовая и винный погреб. Хотя кирасиры хорошо похозяйничали и там и здесь, они все же не успели опустошить их дочиста. Гарту осталось достаточно разных припасов, чтобы приготовить себе порядочный завтрак, и вволю вина, чтобы запить его.

После завтрака нашлось еще дело, которое задержало его минут на двадцать. В спальне хозяина и в других комнатах, куда не заглянули кирасиры, осталось много ценных вещей, которые легко можно было унести. Все эти вещи, у которых теперь не было хозяина, могли пропасть; любой вор мог зайти и вынести их под плащом.

Грегори был не такой человек, чтобы оставить на произвол судьбы ценные вещи; он отыскал большой мешок и сложил в него серебряные кубки, подсвечники, оружие и прочие ценности, а также кое-что из одежды. Набив мешок доверху, он взвалил его на плечи и понес из дома подальше, в кусты. Там он нашел укромное местечко и спрятал свою добычу так тщательно, что самый зоркий человек мог бы пройти рядом, ничего не заметив.

Сказать, что Грегори украл эти вещи, было бы несправедливо по отношению к нему. Он просто спрятал их до возвращения владельца. Но так же неверно было бы утверждать, что в то время, когда он старательно прятал мешок с вещами, у него не мелькала мысль, что он может стать его собственностью.

Может быть, он говорил себе, что, если Генри Голтспер никогда не вернется в Каменную Балку и ему, Гарту, не придется увидеться с ним, это добро будет ему некоторым вознаграждением за утрату любимого хозяина.

Разумеется, он отнюдь не желал этого, потому что тотчас же отправился к Дэнси, чтобы попытаться с его помощью освободить Голтспера, а успех этой попытки лишал его всякой надежды завладеть спрятанным добром.

Подходя к вырубке, где стояла хижина Дика Дэнси, он увидел человека, который, пошатываясь, брел от его дома. Он тут же исчез за деревьями, по Грегори все же успел узнать в этом пьяном человеке лесоруба Уэлфорда.

Постояв несколько секунд и убедившись, что он удаляется, Гарт пошел к жилищу Дика Дэнси.

Уэлфорд действительно был пьян, как никогда в жизни.

Когда они с Дэнси еще затемно возвращались домой после ночной работы в Каменной Балке, даже в предрассветных сумерках нетрудно было заметить, что оба они идут пошатываясь. Они то и дело натыкались на деревья, а Уэлфорд один раз совсем потерял равновесие и на топком месте плюхнулся головой в грязь.

Правда, тропинка после дождя стала скользкой, но вряд ли это было причиной того, что они так нетвердо держались на ногах. Языки у них тоже заплетались, и это уж безусловно было следствием не дождя, а иной, гораздо более крепкой, жидкости.

Дэнси был очень весел и оживлен, и речь его беспрестанно прерывалась хихиканьем. Он был очень доволен этой ночью и несколько раз на ходу вынимал из кармана пригоршню серебра и потряхивал ее на ладони, чтобы послушать, как звенят настоящие королевские денежки.

Ладонь Уэлфорда, по-видимому, была не так щедро «смазана», но, несмотря на это, и он также был в прекрасном настроении. У него было нечто, помимо чаевых, что доставляло ему удовлетворение, но он не считал нужным посвящать в это своего приятеля. Вряд ли это было содержимое глиняной фляги, украденной им из подвала Каменной Балки; нет, хмель, который опьянял его сильнее выпитого джина, был совсем иного порядка: он был опьянен радостью, радостью предвкушения близкой гибели ненавистного ему человека.

Он не знал, что с ним сделают. Его новый хозяин даже не намекнул ему, для какой цели потребовались ему те услуги, которые он оказал ему нынче ночью. Но как ни туго соображал Уэлфорд, он понимал, что его каким-то образом освободят от соперника, и притом без всякого риска или усилий с его стороны. Мало того, ведь он жаждал отомстить Голтсперу, — и вот теперь он будет отомщен, не только не подвергаясь ни малейшей опасности, но ему даже обещали щедрую награду за его необременительные и добровольные услуги.

Вот это-то и приводило Уэлфорда в такое возбужденное состояние, а частые возлияния еще усиливали это возбуждение.

Когда они подошли к хижине Дэнси, Уэлфорду, конечно, захотелось заглянуть к нему. Да и сам Дэнси не собирался его отпускать: фляга с джином, украденная Уэлфордом из подвала Каменной Балки, была спрятана у него под полой, и Дэнси знал, что в ней еще далеко до дна. Уэлфорд с радостью согласился на предложение зайти и допить джин, и оба, шатаясь, ввалились в хижину и грузно плюхнулись на скамью. Уэлфорд поставил флягу на стол; достали оловянные чарки, и оба лесника продолжали попойку, которая была прервана ходьбой.

Солнце взошло, и красотка Бетси давно была на ногах; ее позвали прислуживать.

Ни тому, ни другому не хотелось есть — кладовая Каменной Балки испортила обоим аппетит, — но винный погреб только обострил их жажду.

Сначала Уэлфорд почти не замечал, как холодно обращается с ним дочь хозяина. Он был так упоен тем, что скоро избавится от своего страшного соперника, что не обращал внимания на хмурый вид своей возлюбленной. Он уже чувствовал себя ее господином.

Но мало-помалу его снова начали одолевать ревнивые опасения. Когда он увидел, как Бетси подошла к двери и остановилась, задумчиво глядя вдаль, словно поджидая кого-то, Уэлфорд не вытерпел, несмотря на присутствие отца, и разразился потоком брани.

— Чего ты там глазеешь, проклятая! — закричал он, едва выговаривая слова. — Чего торчишь у двери?.. И как это ты только позволяешь, Дик Дэнси!

— А… ик… парень… что ты, Уилл?.. ик… Бетси, что у вас там… ик… ик…

— Проклятая девка! А ты — старый дурак, Дик: позволяешь ей бегать за этим ч-чертом!

— Что ты, Уилл? За как-ким… ик… ч-чертом? О… ик… ком ты говоришь?

— Она з-знает, о ком я говорю, оч-чень хор-рошо знает, хоть и глядит овечкой! А он из нее сделает ш-шлюху, если уже не сделал!

— Отец, долго ты будешь это слушать? — вскричала Бетси, отходя от двери и обращаясь к своему естественному защитнику. — Ты слышишь, как он меня называет, и это уж не первый раз! Слышишь, отец, запрети ему так разговаривать со мной!

— Отец и сам когда-нибудь увидит, что это правда! — злобно пробормотал Уэлфорд.

— П-правда! — повторил Дэнси с жалостным видом. — П-прав да… Ч-что такое правда, а, Бетси?

— Он назвал меня шлюхой, — ответила девушка, с неохотой повторяя бранное слово.

— Он… т-тебя н-назвал ш-шлюхой? Да я из него щ-щепок наделаю! К-как он с-смел?

И Дэнси попытался подняться на ноги, явно намереваясь привести в исполнение свою угрозу.

Но попытка его оказалась безуспешной: едва поднявшись, пьяный лесник снова плюхнулся на скамью, которая покачнулась и затрещала под его увесистым телом, словно собираясь развалиться на части.

— Д-да, и назвал! — насмешливо продолжал Уэлфорд, успокоившись при виде беспомощного состояния старого Дика, которого в трезвом виде он побаивался. — А ты и стоишь, чтобы тебя так называли! Ты и есть, как я говорю, ш-шлюха!

— Ты слышишь, отец? Он опять то же говорит!

— Ч-что он т-такое г-говор-рит, а, дочка?

И Бетси снова во всеуслышание повторила оскорбительное слово:

— Что я шлюха.

На этот раз Дэнси реагировал более энергично. Его попытка подняться на ноги увенчалась успехом.

Удерживаясь за спинку большого кресла, он двинулся на Уэлфорда, крича:

— Уилл Уэлфорд… ик… негодяй! К-как ты смеешь н-называть мою д-дочь… ик… В-вон из моего дома! Сейчас же!.. ик… А не уйдешь, я тебе б-башку расколю в щепки! Вон отсюда!

— Ну и уйду! — отвечал Уэлфорд, мрачно поднимаясь со скамьи и злобно поглядывая на отца и на дочь. — У меня и свой дом есть, могу и уйти и, черт меня побери, ежели я не возьму с собой и свое добро!

И с этими словами он схватил со стола флягу и, заткнув ее пробкой, спрятал себе под полу и вышел из хижины.

— Ч-черт с тобой, Дик Дэнси! — заорал он, переступая через порог. Старый ты дуралей!.. А ты… — крикнул он в бешенстве, оборачиваясь к Бет, ты; может, своего милого в последний раз видела! Я ему нынче ночью кое-что устроил! Ха-ха! Железную решетку забил между ним и тобой, пр-роклятая шлюха!

И, выкрикнув еще раз это бранное слово, подлый негодяй, повалив плетень, шатаясь ринулся в лес.

Тут-то его и увидел Грегори Гарт, подходивший в это время с другой стороны.

— Чего это он там плел — про какую-то железную решетку? — спросил Дэнси, слегка протрезвев от этой ссоры. — Кому это он грозился, а, дочка?

— Не знаю, отец, — с невинным видом ответила Бет. — Я думаю, он и сам не знает, что говорит. Он ведь себя не помнит, когда напьется!

— Вот это верно, ха-ха! Накачался этого джину! Он его из старого дома стащил… ик-ик… ну, вот его доконало! Не такая у него голова, чтобы пить. Мозги заходятся, ха-ха-ха! Я, кажется, дочка, того… и сам здорово хватил! Ну, ничего! Я вот маленько сосну здесь в кресле… ну, в-вот… и все обойдется…

И с этими словами Дэнси опустился в большое кресло из букового дерева, и через несколько секунд вся хижина затряслась от его храпа.

Последние слова обиженного вздыхателя сильно встревожили Бет Дэнси: «Ты, может, своего милого в последний раз видела. Я ему нынче ночью кое-что устроил! Железную решетку забил между ним и тобой».

Решетку… между ней и кем? Голтспером?.. Кем же еще? Кто, кроме Голтспера, владел ее мыслями и на кого, кроме него, мог намекать Уэлфорд?

Она знала, что Уэлфорд ревнует ее к Черному Всаднику. Она была бы рада, если бы Голтспер дал ему какой-нибудь повод для ревности… Увы, она одна давала пищу этой ревности!

Железная решетка… тюрьма… грозит человеку, которого она боготворит!

— Что это означало? Действительно ли это грозит ему? А может быть, он уже в тюрьме?.. Нет, этого не могло случиться, иначе отец или Уэлфорд проговорились бы об этом, когда сидели за столом.

Они всю ночь пробыли в Каменной Балке. Бетси знала, зачем их туда позвали, и знала, что туда съедется много народу. Ей было ясно, что это тайное сборище, иначе зачем бы они стали собираться ночью?

Бетси была необразованная, но умная девушка; она понимала, что Голтспер не такой, как все, что это человек независимых взглядов и что его подозревают в неверности королю. Она слышала, как об этом шептались, слышала из уст отца, который был на стороне Голтспера и не скрывал своего возмущения королем.

Бет не интересовали убеждения Голтспера. А может быть, она, сама того не сознавая, и любила его за это? Не потому, что его взгляды совпадали со взглядами ее отца, а потому, что для открытой проповеди таких убеждений в то время требовалась большая смелость, а это и было как раз то качество, которое больше всего пленяло своевольную красавицу.

Однако смутное сознание того, что он подвергался опасности, мешало ей восхищаться его политической деятельностью. Она не могла не тревожиться за него. Вот почему слова Уэлфорда повергли ее в смятение.

Правда, он был вне себя от ярости, но все же его угроза имела, по-видимому, основание: что-то должно было случиться, а может быть, уже случилось…

«Он в опасности! — думала она. — Надо предупредить мастера Голтспера, даже если мне придется идти самой, — мысленно прибавила она, глядя на отца, мирно спавшего в кресле. — Что ж, я пойду сейчас же!»

Она сняла с вешалки плащ и, накинув его на плечи, направилась к двери, но в ту же минуту на дворе громко залаяла собака.

«Уж не Уилл ли вернулся? — подумала Бет, осторожно выглядывая в дверь. Нет, слава Богу, это не он. Кто-то, по-видимому, из Каменной Балки… Ах, если бы это был…»

И она горько вздохнула, потому что в эту минуту из-за деревьев показалась высокая фигура в невообразимом наряде и она узнала смуглое лицо, обросшее густой черной щетиной.

«А, это новый приятель отца и, кажется, его друг тоже, — подумала она. Я слышала, они говорили, что он тоже был в Балке ночью. Наверно, он должен знать! Может быть, его послал…»

— Доброе утро, девушка! — приветствовал ее Гарт, прерывая тревожные размышления Бет. — Хорош денек! А что, старый грач воротился в свое гнездо?

— Вы говорите про отца? — спросила Бет, не обижаясь, на его странную речь.

— Ясно, про него! Ведь в этом гнезде нет другого старого грача. Что, дома он?

— Дома. Вон он спит, видите?

— Да, вижу, спит как будто. Храпит на весь дом! Да… только разве так спят добрые люди, а, девушка? — И он вопросительно поглядел на Бет, которая стояла, опустив голову, и не знала, что ответить.

— Ну ладно, можешь и не отвечать, коли не хочешь. Понятно, родной отец!.. Ну, а разит здесь здорово! Видно, из этих чарок?

И Гарт, протянув руку, взял со стола оловянную кружку и поднес к носу.

— Да… пахнет голландским джином! И эта тоже, — сказал он, понюхав другую чарку. — Букет, как говорят французы! Из тех самых отборных вин, что хранятся в погребе Каменной Балки. Но ведь не один же он из двух чарок пьет? Кто-то с ним пил. Уж не ты ли?

— Нет! — с возмущением ответила Бетси.

— Ты, девушка, на меня не обижайся, я так только, пошутил… А кто же тут с ним собутыльничал?

— Приятель его. Да вы его знаете — Уилл Уэлфорд.

— Друг твоего отца, а? И большой друг?

— Отец его любит, по-моему, больше, чем он того стоит.

— Так, значит, это неправда, Бет, что ты влюблена в этого Уилла Уэлфорда?

— Я влюблена в него? Кто вам это сказал?

— Да никто, правда, но ведь все знают, что он за тобой увивается.

— Ну, уж с этим я ничего не могу поделать! Охота людям судачить! Лучше бы они не мешались не в свое дело!

— Да, кабы они не мешались, жить было бы куда гораздо веселей да спокойнее… Да только они этого не могут, не могут, черт побери!

Высказав это предположение, Грегори на минуту задумался, словно его одолели мрачные мысли.

— У вас дело к отцу? — помолчав, спросила Бет.

— Да как тебе сказать… — нерешительно ответил Гарт, по-видимому раздумывая, как ему поступить. — Да разве с ним сейчас можно о делах говорить! А? Как ты думаешь?

— Боюсь, что нет, — отвечала Бетси.

— А что, Бет, — продолжал Гарт, испытующе глядя в лицо девушке, — может, мы с тобой лучше это дело обделаем? Может, оно даже лучше выйдет, чем с твоим отцом? Мне требуется…

— Да что, что вам требуется? — нетерпеливо перебила Бетси, недоумевая, почему он так тянет.

— Требуется мне верный друг, да не для себя самого, для человека, который попал в беду.

— Кто попал в беду? — спросила девушка, глядя на него с тревогой, которая не укрылась от зоркого взгляда Грегори.

— Хороший человек, благородный. Ты-то должна знать, про кого я говорю!

— Почему я должна знать? Откуда?

— Так, значит, ты ничего не слыхала, что случилось нынче утром в Каменной Балке?

Бет не могла выговорить ни слова. Но ее испуганный взгляд, которым она ответила «нет», ясно говорил об ее чувствах.

— Так, значит, ты не слыхала, как мастера Голтспера схватили, связали и увезли кирасиры капитана Скэрти? Ничего не слыхала?

— О! — в ужасе простонала Бет. — Так вот о чем он говорил! Я должна была догадаться! О Боже, так вот что это значит!

— Кто говорил? О чем?

— Уэлфорд! Уилл Уэлфорд! Ох, негодяй!

— Ты называешь его негодяем… А отец твой? Он не считает его негодяем?

— Он сам увидит, когда узнает об этом! О Боже, мастера Генри схватили! И кто же? — его смертельный враг! И все это наделал Уилл Уэлфорд, я уверена в этом!

— Почему ты так думаешь, девушка?

— Он сам сказал вот только что. Он так и сказал, что он это подстроил.

— Кому он сказал? Твоему отцу?

— Нет, мне. Обозлившись, когда уходил. Отец слышал, только он был… он уже почти спал и не понял. А если бы он…

— Ты думаешь, он возмутился бы, как и ты?

— Конечно, я в этом уверена!

— Верно. Я и сам так думал.

— Схватили! А куда же они его увезли? Что они с ним сделают? Скажите, скажите мне!

— Скажу, когда сам узнаю. А это и есть то самое дело, которое меня сюда привело. Я вижу, старика сейчас и будить не стоит. От этой голландской водки он до вечера не очухается. Значит, надо что-то делать без него. Я так думаю, ты можешь мне помочь не хуже его, а пожалуй, даже и лучше.

— А что надо сделать? О, если я только могу чем-нибудь помочь мастеру Голтсперу, я так буду счастлива!

— Ну, вот и хорошо. Ты должна знать, что я друг мастеру Голтсперу. Я их старый слуга, у них в доме жил. Я жизнь свою готов отдать, только бы вырвать его из лап этих кирасиров! Я знаю, этот их капитан поклялся его на плаху отправить, и он это сделает, если мы не сумеем освободить мастера Голтспера! Вот для этого-то мне и нужна твоя помощь, Бет.

— Говорите, чем я могу помочь! Я все готова сделать! — с жаром ответила девушка.

— Ну, тогда не будем терять время. Я было хотел потолковать с твоим отцом, думал, он что-нибудь присоветует, да, пожалуй, мы можем начать и без него. Тебе придется пойти в Бэлстрод — они ведь туда увезли мастера Генри. Проберись как-нибудь в дом. Тебя ведь там знают?

— Да-да! Я могу свободно приходить и уходить. Никто ничего и не заподозрит!

— Ну вот, а я этого не могу — ни в том доме, да и ни в каком другом, сказал, многозначительно ухмыльнувшись, Гарт, — а то я бы, пожалуй, и сам сходил. Но ты это лучше меня сделаешь. Так вот, постарайся узнать прежде всего, собираются ли его везти в Лондон, и если да, — то когда повезут. Узнай еще, в какой части дома его поместили, потому что его, конечно, держат под замком. Ну вот, разузнай все, что сможешь, а потом возвращайся сюда и все мне расскажи. Может, к тому времени, как ты воротишься, твой старик проспится и в мозгах у него прояснится, а тогда он, гляди, что-нибудь и придумает.

— Сейчас же побегу! — сказала Бетси, выходя на крыльцо.

— Вот-вот! Иди, не задерживайся. Для мастера Генри дорога каждая минута… Стой! Я немножко пройду с тобой. У меня еще дельце есть в этих местах, я с ним покончу, пока ты вернешься. Пойдем вместе, покуда наши дороги не разойдутся… Прощай, Дик Дэнси! Храпи себе на здоровье да отсыпайся поскорей — ты нам очень понадобишься!

И Грегори Гарт вышел из дома вслед за девушкой, которая, торопясь поскорее разузнать о Голтспере, уже ушла далеко вперед.

Им недолго было идти одной дорогой. На расстоянии примерно полусотни шагов от хижины тропинка разветвлялась: одна, более утоптанная, вела к бэлстродскому парку; другая, по которой, по-видимому, редко кто ходил, заворачивала к дому Уилла Уэлфорда.

Дочь Дика Дэнси пошла по первой — вернее, не пошла, а побежала, потому что она через минуту уже скрылась из глаз.

Бывший грабитель, проводив ее взглядом, свернул на другую тропинку. Но, не доходя до хижины Уэлфорда, он остановился около высокого падуба, росшего у самой тропинки. Пошарив в кармане, он вынул складной нож и принялся срезать одну из самых толстых его веток; когда ему наконец удалось отделить ветку от ствола, он стал обстругивать ее ножом, пока она не превратилась в хорошую, крепкую дубинку. По бормотанью Грегори нетрудно было узнать, для чего предназначалась эта дубинка.

— Я его убивать не стану, — бормотал он, срезая ножом самый большой сучок, — хоть он и заслуживает этого, а может, еще кое-чего и похуже. Но я ему так всыплю, что он у меня потом носа из дому не высунет и не посмеет никому пакостить, пока я здесь по соседству! Его гнусную рожу нечего бояться испортить. Я его так разукрашу, что его собственная мать, если она у него есть, и та не узнает! В другой раз не пойдет шпионить или помогать кому в этом деле — будет помнить Грегори Гарта!.. Славная дубинка! — одобрительно промолвил он, с удовлетворением разглядывая обструганный гладкий сук. — Вот если бы на нем сучки остались, так я, пожалуй, не поручился бы за череп мастера Уилла, какой он у него ни есть крепкий!.. Ну, вот и готово, можно двигаться. Ага! Вот его грязный хлев! Надеюсь, свинья тут!

Подойдя к крыльцу, он остановился и прислушался.

— Прекрасно! — вскричал он. — Скотина здесь! Ишь как хрюкает! Черт побери, вот это храп! В этом Вепсейском лесу здорово спят! Ну вот, я его сейчас разбужу, он у меня не обрадуется!

И он решительно шагнул в хижину, но тут же остановился, глядя на распростертое тело спящего лесника.

Уэлфорд лежал на низкой дощатой кровати, растянувшись на спине, раскинув руки и ноги, мертвецки пьяный. Рядом с ним на полу, на расстоянии вытянутой руки, стояла глиняная фляга. Грегори не без любопытства заглянул в нее и обнаружил, что она пуста.

— Украл в подвале Каменной Балки, — заметил он, потянув носом и разглядывая флягу со всех сторон. — По запаху слышу — джин! Готов присягнуть, что это из той самой партии вин, что хранятся в подвале мастера Генри в таких же флягах! Мы ему сейчас за это покажем!

И Гарт замахнулся своей дубинкой, но вдруг, словно спохватившись, медленно опустил руку.

— Нет! — вскричал он. — Я сперва растолкаю его да выложу все, что я о нем думаю. Если у него есть еще какие-нибудь человеческие чувства, я его пристыжу. Сделаю ему сперва духовное поучение, как говорит приходской священник из Челфонта. Эй ты, проснись! — закричал он, толкая спящего концом своей дубинки. — Поднимайся, скотина! Уж солнце на полдень идет. Вставай, говорят тебе!

Он толкнул его еще раз, посильней, но пьяный лесник продолжал храпеть, и только невнятное мычанье показывало, что он все же почувствовал этот пинок.

— Вставай! — кричал Гарт, снова и снова тыкая его дубинкой. — Вставай, гад, коли не хочешь, чтобы я тебя спящего измолотил!

В ответ по-прежнему раздавалось сонное мычанье и оханье и возобновлялся могучий храп.

— Коли бы не его храп, можно было бы подумать, что он Богу душу отдал, промолвил Гарт, отчаявшись растолкать спящего. — Не мертвый, а все равно как замертво слег! Что толку и лупить его в таком состоянии! Бесчувственная скотина, как есть! Он даже и не почувствует ничего! Все равно что полено колотить. Вот чертова незадача! Ну что мне теперь с ним делать?

И Гарт стал посреди комнаты, задумчиво оглядываясь по сторонам. Вдруг его внимание привлекла толстая связка веревки, перекинутая через стропила.

— Э, вот это мне, пожалуй, пригодится! — промолвил он, сдергивая веревку со стропил. — Кажется, крепкая — быка можно связать, а уж эту свинью и подавно! И длина подходящая — хватит на четыре узла.

И, выхватив снова свой складной нож, Гарт разрезал веревку на четыре одинаковые части и подошел, посмеиваясь, к спящему леснику. Тот лежал на спине, раскинув руки и ноги, и привязать его к деревянным перекладинам кровати за все четыре конечности не предстояло никакого труда. Покончив с этим делом, Гарт отступил на шаг полюбоваться своей жертвой.

— Ну, чем не красавчик лежит? — промолвил он, ухмыляясь во весь рот. Этакий невинный голубок! Вот и лежи себе, покуда я не вернусь! Не поручусь, что это будет нынче или завтра, но не беспокойся: уж коли я обещал, так приду, можешь не сомневаться! Ну, а пока, Уилл Уэлфорд, желаю вам приятного пробуждения!

И с этими словами, поставив свою дубинку а уголок у двери, Гарт вышел из лачуги и, тщательно закрыв за собой дверь, пустился в обратный путь к хижине, где он оставил отсыпаться пьяного Дэнси.

Незадолго до полуночи из маленькой дверцы хижины Дика Дэнси вышли трое двое мужчин и одна женщина — и направились по тропинке, ведущей к Бэлстродской усадьбе.

Женщина была с головой закутана в красный плащ с капюшоном, и только по ее легкой походке и статной фигуре можно было догадаться, что это Бет Дэнси. Спутниками ее были отец и Грегори Гарт.

Так как по узкой тропинке нельзя было идти рядом, они шли гуськом в полном молчании; впереди всех Грегори Гарт, за ним — Дэнси, а позади — Бет.

Вепсейский лес отделялся от усадьбы широкой полосой пастбища, поросшего кое-где кустами дрока и вереска. Тропинка вилась между кустами, поднимаясь по склону холма до самой ограды парка, к перелазу. За оградой начиналась чаща деревьев — дубы, вязы, каштаны, — тропинка к дому шла через эту рощу.

Пройдя через лес, можно было увидеть юго-западную часть дома и заднюю стену двора; сад с плодовыми деревьями и цветником, обнесенный зеленой изгородью, выходил в эту же сторону, но он был расположен ниже, и из-за высокой стены рва его отсюда не было видно.

Войдя в чащу, трое путников сошли с тропинки и направились к дому в обход. Они подошли к нему с задней стороны и остановились в нескольких шагах от вала под купой деревьев, окружавших открытую лужайку.

Ночь была темным-темна, и, так же как и накануне, в небе, затянутом черными тучами, полыхали молнии.

Трое путников молча стояли под деревьями, глядя прямо перед собой. Когда молния рассекала небо, в темноте выступали западная стена дома с черными проемами окон, дворовые постройки и высокие дубовые ворота. В доме было темно, но в дворовых флигелях кое-где мерцал свет: по-видимому, кто-нибудь из слуг или солдат, расположившихся на постое, засиделся допоздна.

В свете молнии можно было разглядеть, что ворота, ведущие во двор, заперты; но тоненькая полоска света, пробивавшаяся из-под них в темноте, свидетельствовала, что в караульной под аркой горит фонарь.

В доме царила полная тишина. Только со двора иногда доносилось звонкое ржание, на которое откликалась лошадь, пасшаяся на лужайке парка, да собаки, подняв лай, будили гулкое ночное эхо.

Башенные часы над домом пробили двенадцать.

— А ты точно помнишь, девушка, какой он тебе назначил час? — тихо спросил Гарт, впервые нарушая молчание с тех пор, как они вышли из дома Дэнси.

— Конечно, помню, — ответила Бетси. — Он сказал — в двенадцать. Он будет на карауле всю ночь, а с двенадцати до двух сменяет караульного у заключенного — вон около той каморки под аркой. Видите, где свет пробивается…

— Тут раньше была кладовая, — вмешался Дэнси, — я ее хорошо знаю. Сколько раз, бывало, дичь туда носил, пока сэр Мармадьюк не узнал, что я и для себя ее стреляю, и отставил меня от должности. Да что говорить, получше тогда жилось Дику Дэнси!

— Так он, значит, сказал, чтобы ты пришла ровно в двенадцать? — продолжал расспросы Гарт, не слушая разжалованного лесничего.

— Нет, — отвечала Бетси, — после двенадцати. Он сказал мне — не подходить близко, пока не сменится стража и первая смена не уйдет в бараки.

— А как ты это узнаешь?

— Он сказал, что поставит фонарь на землю у ворот, и, когда увижу свет, чтобы я постучала в калитку — он мне откроет.

— Так ведь свет и сейчас видно из-под ворот! Еще до того, как часы пробили, было видно. Он, верно, про это говорил?

— Нет. Внизу у ворот есть лаз, через который ходит кошка. Вот он туда и поставит фонарь.

— Ну, тогда, значит, он еще не поставил. Надо глядеть в оба, чтобы не прозевать, у нас каждая минута на счету. А ты уверена, что он позволит тебе поговорить с мастером Генри?

— Он так сказал. Дал мне честное слово. Если только я сдержу свое обещание.

— Какое это обещание, дочка? — сурово спросил Дэнси.

— Да ничего такого, отец, — отвечала Бет. — Сущие пустяки, если подумать, ради чего я это пообещала.

— Не приставай к дочке, Дэнси! Она у тебя взрослая, сумеет о себе позаботиться, ничего дурного она не сделает, я за это ручаюсь.

— Да он все равно меня не пропустил бы, — продолжала Бет, — если бы не думал, что меня послала знатная леди. Пришлось мне пуститься на выдумки, Господи меня прости!

— Это ложь простительная! — успокоил ее Гарт. — Если бы все, кто лжет, лгали бы ради доброго дела, я думаю, им это простилось бы. — И Гарт с набожным видом поднял глаза к небу, но тут же, метнув взгляд к воротам, схватил Бет за руку. — Гляди! — сказал он. — Свет в кошачьем лазу!

В нижней части ворот сбоку виднелся желтоватый кружок света, проникавшего через довольно мутное стекло. Это был обыкновенный конюшенный фонарь, который кирасиры зажигали во время ночного караула. Сигнал был совершенно ясный, ошибиться было нельзя, и Бет, выслушав еще раз поспешные наставления, которые ей с обеих сторон нашептывали оба ее спутника, завернулась поплотнее в плащ и бросилась бегом через открытую лужайку к воротам — туда, где сидел в заключении человек, ради которого она, не задумываясь, готова была пожертвовать своим добрым именем и, быть может, понести суровое наказание. У калитки она остановилась, чтобы отдышаться после быстрого бега.

Как ни бесстрашна была дочь лесоруба, сердце ее сейчас сжималось, и она не могла побороть охвативших ее сомнений. Разве не могло случиться, что солдат ее обманул? Может быть, он просто хотел ее залучить к себе, а потом обвинить в измене королю? Или будет угрожать, чтобы добиться ее согласия на его любовные приставания?

Правда, до сих пор Уайтерс не позволял себе по отношению к ней ничего оскорбительного, и, когда она сегодня уговаривалась с ним встретиться, она положилась на его солдатскую честь.

Она была немного знакома с ним и раньше, до того, как он записался в солдаты, и, хотя с тех пор он прошел плохую школу, она не могла поверить, что он стал такой же, как все те, кто его окружал.

Но сейчас было поздно раздумывать. Каким бы ни оказался Уайтерс, она не могла отступить. Человек, которого она любила всей душой, со всей пылкостью своей необузданной натуры, томился в заключении, за этими воротами, так близко от нее! И она не могла вернуться, не попытавшись увидеть его, а если удастся — спасти. Вспомнив о грозившей ему опасности, она забыла про свое беспокойство и, приблизившись к калитке, тихо, но решительно постучала.

За воротами послышались осторожные шаги. Калитка бесшумно отворилась, но вместо обычного окрика «Кто идет?» — раздался тихий шепот.

— Это ты, милочка Бетси? — спросил Уайтерс и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Входи, дорогая! Я просто дождаться не мог этих двенадцати часов — думал, они никогда не пробьют. Я уж решил, что они по старости отстают. Никогда я так не мечтал вступить поскорее в свое дежурство! Ну, входи же!

Девушка, стараясь скрыть невольную дрожь, охватившую ее, робко вошла в калитку и очутилась под сводами арки в отрытом проходе, ведущем во двор.

Проход был еле освещен, потому что фонарь, которым Уайтерс давал знак Бетси, все еще стоял на земле вплотную к воротам; и так как Уайтерсу было отнюдь нежелательно яркое освещение, он оставил его там стоять.

В полутьме можно было разглядеть в глубине прохода дверь в стене в бывшую кладовую, ныне тюрьму Генри Голтспера; ее-то и поставлен был охранять дежурный часовой.

Едва только Бетси вошла под арку, глаза ее устремились на эту дверь.

Тщетно Уайтерс пытался обратить на себя ее внимание. Она слушала его рассеянно, беспрестанно поглядывая на дверь, и на лице ее было написано такое нетерпение, что он почувствовал себя обиженным; не потому чтобы он заподозрил истинную причину ее равнодушия, — нет, он просто был огорчен ее невниманием.

— Послушай, Бетси! — уговаривал он. — Не будем сейчас говорить об этом деле. Успеешь еще передать свое поручение джентльмену. Ведь это не займет много времени?

— Одну-две минуты, — ответила Бет, — потому-то мне и хочется поскорее отделаться.

— А, вот оно что!.. — протянул Уайтерс, с радостью ухватившись за мысль, что его милой хочется поскорее выполнить поручение, чтобы чувствовать себя свободной. — Тогда, конечно, Бетси…

— Вы же знаете, — перебила его девушка, — всегда надо сначала покончить с делом! Раньше дело, а потом уж удовольствие.

— Ну, это как сказать… — отвечал Уайтерс. — Может быть, для нас с тобой будет приятнее наоборот. С делом можно и подождать немножко.

— Нет-нет! — нетерпеливо возразила Бетси. — Если леди, которая меня послала, узнает, что я столько времени потратила зря, мне достанется! И я не получу обещанной награды. Вы и не представляете себе, как она сейчас волнуется и ждет не дождется, чтобы я принесла ей ответ!

— Ну и пусть себе волнуется! Ну ее, подождет, милочка Бетси!

— Послушайте меня, Уайтерс! Ну, представьте себе, что вы сидите в тюрьме и кто-то хочет узнать про вас… ну, например, я… разве вы тогда сказали бы «пусть подождет»? Прошу вас, не задерживайте меня! Ведь мы можем повидаться с вами завтра. Приходите ко мне и сидите сколько угодно. Отца дома не будет, и вы можете болтать всякую чепуху.

— Ну как устоять, когда так уговаривают! — со вздохом сказал влюбленный кирасир, явно прельщенный столь завлекательной перспективой. — Ладно, ступай! Только поцелуй меня разок, прежде чем я тебя туда впущу, а когда будешь выходить, — еще раз. Согласна?

— От всего сердца! — с готовностью ответила Бет, вспомнив себя в роли девицы Марианны. — Вот!

И прежде чем Уайтерс успел схватить ее в объятия, она быстро подалась вперед и, вытянув губки, чмокнула его в щеку.

— Вот! — воскликнула она. — Довольно с вас?

— Нет, душечка! — взволнованно зашептал пылкий вздыхатель. — Еще сто раз — и все будет мало! Такой сластью никогда не насытишься, все будет еще хотеться! Э, что там рассказывают о фламандских девушках! Один поцелуй английской красотки пьянит, как молодое вино…

— Да будет вам льстить! Ну, Уайтерс, выполняйте свое обещание, если хотите, чтобы я на прощанье сдержала свое!

— Сейчас, душенька! Но только, смотри, поосторожнее! Потише говори. А то, если сержант пойдет с обходом да увидит, что здесь делается, он меня живо из часовых в арестанты произведет — и оглянуться не успеешь! Ну, еще один поцелуйчик, и я открою.

Девушка, не колеблясь, подставила свою щечку жадным губам поклонника и, пообещав, что она не будет скупиться после того, как покончит с делом, бросилась к двери кладовой, которую наконец-то, после стольких разговоров, открыл Уайтерс.

Весь этот день арестованный Голтспер томился в заключении. С той самой минуты, когда его схватили, с ним обращались, как с преступником, как если бы он уже был осужден.

В небольшом чулане, где он был заперт, не было никакой обстановки. Здесь были свалены ящики, доски, но не было ни стола, ни стула. Грубая скамья заменяла и кровать и сиденье. На этой скамье он сидел, пытаясь иногда прислониться к стене, что было довольно трудно, так как руки у него были связаны за спиной, а ноги у щиколоток тоже были скручены веревкой.

Он не делал никаких попыток освободиться от своих пут: это казалось ему безнадежным делом. Если бы даже ему удалось сбросить связывавшие его веревки, все равно оставалась запертая дверь, а за нею все время или стоял, или прохаживался часовой.

Как ни тяжко было ему видеть себя в этом унизительном положении и сознавать, что ему, быть может, грозит позорная казнь, мысли его были поглощены другим.

Ему не давали покоя мучительные подозрения: Марион Уэд и ее перчатка на шлеме Скэрти не выходили у него из головы.

Весь день — а он, казалось, длился бесконечно — Голтспер ни на минуту не мог отделаться от этих мыслей и снова и снова задавал себе все тот же неотвязный вопрос: откуда у Скэрти эта перчатка? Завладел ли он ею тайком или, может быть, Марион подарила капитану этот знак любви, как когда-то подарила ему?

Он припоминал все свои встречи с Марион с того самого дня, когда он, задумавшись, ехал по лесу и вдруг глазам его предстало прелестное видение, смутившее его покой. И как потом он не раз встречал ее на этой тропинке, и сердце говорило ему, что это не случайные встречи… А потом эта перчатка, упавшая с руки… Как долго он не решался поверить, что она предназначалась ему! Но после того свидания в парке, когда она сама призналась, что уронила ее нарочно, когда он из ее уст услышал, что он владеет ее сердцем, что она принадлежит ему навеки, — как может он сомневаться в ее любви?

Однако он сомневался, и эти мучительные сомнения, вызванные ревностью, заставляли его подозревать Марион в легкомыслии и кокетстве. Она могла расточать улыбки и нежные взгляды, говорить нежные слова — так просто, из прихоти. Сегодня она подарила любовный сувенир ему, завтра — другому. Словом, он не мог отделаться от мысли, что Марион просто играла с ним.

Из всех пыток, которым способна подвергнуть ревность любящее сердце, эта — самая мучительная. Любовь без ответа причиняет страдание, но когда вам клянутся в любви, поощряют ваше чувство лживыми обетами и признаниями, а потом вы прозреваете и видите, что это обман, — тогда ревность становится поистине чудовищем.

Никакая жестокость не сравнится с жестокостью ветреной кокетки.

Но неужели Марион Уэд может быть кокеткой? Сотни раз Голтспер задавал себе этот вопрос. Сотни раз пытался отогнать подозрения. Но, увы, всякий раз язвительный голос ревности, прокравшейся в его душу, отвечал: «Что ж, возможно».

И разум его, отравленный тем же ядом, покорно соглашался: «Да, так оно, вероятно, и есть».

Быть может, Генри Голтспер был склонен считать это вероятным потому, что в лучшую пору его жизни, в расцвете молодости и счастья, ему пришлось на горьком опыте изведать женское коварство.

— Ведь не может этого быть! — повторял он, в сотый раз возвращаясь к мучившим его сомнениям. — Она должна знать, что я здесь. Не может не знать! И хоть бы раз поинтересовалась, прислала записку… Наверно, и в инквизиторской темнице я не чувствовал бы себя таким покинутым. Может быть, им запретили общаться со мной? Хотелось бы думать, что это так. Ведь нельзя же сразу прервать дружбу, начавшуюся так сердечно? Почему же они все сразу вдруг отвернулись от меня? Ах, чего только не делали и не сделают люди, лишь бы избежать нависшей над ними опасности! Может быть, они все отреклись от меня, и она также отказалась от человека, знакомство с которым может навлечь на нее подозрения? Может быть, вот сейчас, по ту сторону этих толстых стен, идет веселье и они все принимают в нем участие — и семья и гости? Может быть, она-то и веселится больше всех? Ее новый избранник сидит рядом с ней и нашептывает ей на ухо нежные слова, завлекая ее своими лукавыми речами, на которые он такой мастер. А она улыбается, слушая его? О!

Он невольно застонал, потрясенный этой картиной, созданной ревнивым воображением.

Но это было только воображение. Если бы его глаза могли в эту минуту проникнуть сквозь толстые стены, он убедился бы, как несправедливы и безосновательны его упреки и подозрения. Он увидел бы, что Марион Уэд страдает не меньше, чем он, и по той же причине.

Она была одна в своей спальне. И хотя она уже давно сидела там затворившись, постель ее все еще оставалась несмятой. Шелковое покрывало не было откинуто, и по всему было видно, что Марион и не собирается ложиться.

Прошлую ночь она также провела без сна, в тревоге за своего возлюбленного. Но ее тогда не терзали сомнения в его верности. Под утро, успокоившись, она заснула так крепко, что не слыхала, как мимо ее окна проехал целый конный отряд — тридцать закованных в сталь кирасиров, бряцающих оружием. Марион проснулась, когда было уже совсем светло; ее разбудил шум, от которого нельзя было не проснуться; рев трубы, звонкое ржание лошадей, громкая команда врывались в комнату, как будто к дому приближалась конница. Марион вскочила с постели, а за ней Лора.

Она, дрожа, остановилась посреди комнаты, не решаясь подойти к окну. Но Марион недолго колебалась. Предчувствие недоброго, снова охватившее ее, не позволяло ей оставаться в неведении; схватив шарф, попавшийся ей под руку, она набросила его на плечи и быстро скользнула к окну.

Глазам ее представилось ужасное зрелище. Под самым окном, по аллее, идущей мимо дома, медленно двигался эскадрон кирасиров; на правом фланге капитан Скэрти, на левом — его субалтерн Стаббс; посреди на черном, как смоль, коне ехал всадник, выделявшийся своей благородной внешностью, но связанный по рукам и ногам.

Марион сразу узнала Генри Голтспера, но ее помертвевший взгляд был прикован не к его лицу, а к пучку увядших красных цветов, свисавших с полей его шляпы.

Марион внезапно отшатнулась от окна и без чувств упала на пол.

Неудивительно, что после такого удара Марион теперь было не до сна, и она не собиралась ложиться.

Наоборот, она намеревалась выйти из дому; на ней был темный бархатный плащ, совершенно скрывавший ее фигуру, а на голове капюшон, низко надвинутый на лоб, так что почти не видно было ни лица, ни чудесных золотых волос.

Лицо Марион, если бы его сейчас можно было разглядеть, показалось бы бледнее обычного; глаза у нее распухли и ещё не совсем высохли от слез. Одна только Лора видела эти слезы и знала, почему плакала Марион. Она целый день просидела с ней в ее комнате, но вечером Марион попросила ее идти к себе, сказав, что ей хочется побыть одной. Хотя Лора была посвящена во все тайны кузины, на этот раз Марион утаила от нее то, что собиралась сделать.

Весь день перед ее глазами стояло страшное зрелище, которое она видела утром. Человек, которого она любила со всем пылом первой чистой любви, перед которым она преклонялась, — этот человек в руках жестокого и мстительного врага! Его везли, как преступника, связанного, под стражей; он перед всеми опозорен. Нет, разве это может опозорить благородного патриота! Но жизнь его теперь в опасности…

Не это вызвало жгучие слезы на глаза Марион, не это заставило ее без чувств упасть на землю. И слезы и обморок вызваны были не состраданием к узнику Генри Голтсперу, а горечью обманутой любви, отравленной ревностью. Причиной всему были цветы, которые Марион увидела на шляпе Черного Всадника.

Подумать только, он носит их — и даже в такую минуту! В минуту бедствия, как будто для того, чтобы показать, как они для него священны!

От этой мысли Марион и лишилась чувств.

Она скоро пришла в себя, но мир в ее душе был нарушен. Весь день она провела в мучительном волнении. Горькие мысли сменялись одна другой. Любовь, ревность, сочувствие, негодование боролись в ее душе.

Но вот наступила ночь, и злоба и ревность отступили, благородные чувства одержали верх. Любовь и сострадание победили! То, что задумала совершить Марион, свидетельствовало не только о силе ее любви, но и об ее благородной самоотверженности.

Если бы Голтспер увидел ее сейчас и если бы он догадался о том, что она задумала, как стыдно ему стало бы за те обвинения и упреки, которым он, в горьком отчаянии, позволил сорваться со своих уст!

Может показаться странным, что у двух совершенно разных людей возникла одновременно одна и та же мысль. Но сведущие психологи не удивились бы такому совпадению. Одинаковые обстоятельства приводят к одинаковым результатам как в умственном, так и в вещественном мире. Подобное совпадение мы видим на примере Марион Уэд и Элизабет Дэнси, когда знатная леди и бедная простолюдинка воодушевились одной и той же мыслью.

Они любили одного и того же человека — Генри Голтспера, томившегося в тюрьме, и обе думали, как бы его освободить; если что и могло бы показаться странным, так это то, что план, придуманный ими, в точности совпадал.

Бархатный плащ с капюшоном, в который, выходя из дому, закуталась Марион Уэд, служил той же цели, что и грубый плащ дочери лесника.

Обе, руководясь одним и тем же побуждением, выбрали для осуществления своего смелого замысла самое безопасное время — полночь.

Это был не случайный выбор. Днем они разузнали все, что касалось узника. Верная служанка Марион, давняя знакомая Уайтерса, сообщила ей, что он будет в карауле у тюрьмы от двенадцати до двух часов ночи. Кроме того, она рассказала ей, каков этот Уайтерс, что он собой представляет, и Марион из ее рассказа убедилась, что его нетрудно подкупить.

Час, выбранный обеими, имел еще то преимущество, что все обитатели усадьбы в это время обычно уже спали и, следовательно, было меньше риска попасться с этим небезопасным делом.

Дочь лесника опередила Марион Уэд на каких-нибудь десять минут, и это было чистой случайностью.

Бет Дэнси уже вошла в калитку, когда Марион Уэд тихонько выскользнула из комнаты и, пройдя по темному коридору, стала осторожно спускаться по парадной лестнице.

Голтспер в своей темнице услышал, как башенные часы медленно и гулко прозвонили двенадцать ударов — полночь!

— Хотел бы я, чтобы это был полдень! — промолвил он, когда они отзвонили. — Если правда, что я слышал сегодня утром, то завтра в это время я буду уже далеко отсюда. Итак, меня ждет Тауэр. А потом — увы! — может быть, плаха! Что мне страшиться этого слова? Не лучше ли смотреть правде в лицо? Я знаю, мстительность этой низкой женщины, преследовавшей меня всю жизнь за то, что я не ответил на ее чувства, не удовлетворится ничем, кроме моей головы. Я узнаю ее руку в этом постскриптуме в королевской депеше; во всяком случае, если он и написан не ею, — она продиктовала его… Поскорей бы уж настал час отъезда! Даже в стенах Тауэра мне будет не так тяжко, как здесь, когда по одну сторону — ад, а по другую — рай. Я могу только мечтать о рае, в котором существует Марион. Как я люблю ее! И она так близко от меня, дышит со мной одним и тем же воздухом, но — увы! — даже и не помнит о моем существовании! А может быть… Что это? Шаги снаружи? Часовой с кем-то говорит… Женский голос!.. Наверно, какая-нибудь служанка прокралась сюда поболтать с часовым… Поздно, пожалуй, для болтовни. Но, может быть, она нарочно выбрала такой час? Как я завидую и этой девушке и ее возлюбленному-солдату, что им так легко видеться! Мне завидно, с какой легкостью у них начинаются и обрываются эти случайные связи! И никаких мучений! Завтра он может уехать, а послезавтра она будет так же весела, как всегда. Как не похоже это на то, что чувствую я! Ни разлука, ни ужасы Тауэра не изменят моего чувства. Если им суждено умереть, то только со мной — под топором палача!.. Они шепчутся у самой моей двери… Если приложить ухо к замочной скважине, может быть, я что-нибудь и услышу… А зачем мне слушать их жалкие сердечные тайны?.. А если я смогу услышать что-нибудь о себе или о ней? Пожалуй, стоит прислушаться.

Узник поднялся на ноги, но тут же, едва не упав, снова опустился на скамью.

— Ах, черт возьми! — вырвалось у него. — Я и забыл, что у меня ноги связаны. Пожалуй, то, что я могу услышать, не стоит таких усилий. Пусть себе секретничают, какое мне до них дело!

И он спокойно остался сидеть, но время от времени невольно поворачивал голову и настороженно прислушивался.

Он услышал шаги у самой двери; голоса теперь были слышны совсем отчетливо.

«Так и есть! — подумал Голтспер, прислушиваясь. — Нежная парочка! Он пристает, чтобы она его поцеловала… Что это? Как будто ключ поворачивается в замке… Может ли это быть? Они идут сюда?»

Замок щелкнул, послышался звук отодвигаемого засова, и дверь тихо приоткрылась. В тусклом свете фонаря Голтспер смутно различил две фигуры: одна из них, несомненно, была женская.

Мужчина шел впереди — это был караульный. Он просунул голову в комнату, но остался стоять в дверях.

— Вы спите, мастер? — спросил он громким шепотом, но отнюдь не грубо.

— Нет, — ответил узник таким же осторожным шепотом.

— Так вот, тут барышня желает с вами поговорить… А как я думаю, вам не очень удобно разговаривать с ней в темноте, я уж тут поставлю свой фонарь. Только вы, пожалуйста, не задерживайте ее, а то как бы мне не влетело за это…

И, тотчас же повернувшись, солдат пошел за фонарем, а женщина, проскользнув мимо него, вошла в кладовую.

Слово «барышня» повергло Генри Голтспера в радостное смятение. Значит, он ошибся, думая, что эта полночная гостья — служанка из усадьбы. Может быть, это ее хозяйка?

В тусклом свете он видел женскую фигуру, плотно закутанную в плащ с капюшоном. Под этим плащом трудно было отличить крестьянку от королевы. Фигура была высокая, статная. Такая же, как у Марион Уэд!

Пылкое воображение Голтспера недолго обманывало его. Рука часового протянулась в открытую дверь и поставила на скамью фонарь. Свет упал на фигуру гостьи, осветив красный плащ и смуглое цыганское лицо с темными сверкающими глазами, — это было красивое лицо, но оно ничем не напоминало ангельское личико Марион Уэд.

«Это не она!.. Боже, это девица Марианна!»

В глазах Голтспера, только что сверкавших надеждой, мелькнуло разочарование. К счастью, Бет не заметила этого: неверный свет фонаря избавил ее от такого огорчения.

— Бетси! — вскричал Голтспер, оправившись от изумления. — Вы здесь… Что вас привело ко мне в тюрьму?

— Тише! — прошептала девушка, отходя от двери, которую часовой из предосторожности прикрыл за собой. — Говорите шепотом! Я пришла спасти вас, вывести из этого ужасного места!

— Да разве это возможно? Дверь охраняют, снаружи стоит часовой. Как же можно выйти отсюда незамеченным?

— Конечно, вас увидят, но это неважно. Если вы сделаете все так, как я вам скажу, вы спокойно выйдете, и вас никто не задержит. Отец и Грегори Гарт все уже обдумали. Они ждут вас на опушке леса, на холме, прямо за домом.

— Ну, а что же я должен сделать? Говорите, милая Бетси!

— Вы наденете мой плащ — он длинный и закроет вас до пят. Но на случай, если он будет короток, я захватила с собой еще юбку. Вот она. И Бетси, откинув плащ, показала толстую суконную юбку, которую она держала под мышкой.

— Скорее, сэр! — настойчиво торопила она. — Одевайтесь как можно скорее ведь он может с минуты на минуту войти!

— Что? — в изумлении воскликнул Голтспер, глядя с невольным восхищением на эту смелую девушку. — Вы хотите, чтобы я вышел, переодевшись в ваше платье, и оставил вас здесь?

— Ну конечно же! Ведь другого способа нет. Мы не можем выйти вместе. Вас сейчас же задержат и меня вместе с вами — за попытку вывести вас. Вы должны выйти один.

— И оставить вас здесь расплачиваться за мое бегство? Нет, благородная девушка! Я скорее умру, чем сделаю это!

— Ах, сэр, ведь это же безумство! Делайте так, как я вам говорю. Не бойтесь за меня. Что они могут сделать девушке, которой терять нечего! Да, кроме того, я уверена, что он выпустит меня. Какой ему прок, если он меня задержит! Все равно ему придется за вас отвечать и это его не спасет.

Тот, кого Бетси называла «он», расхаживал между тем взад и вперед мимо двери, явно обнаруживая нетерпение.

— О, сэр, прошу вас, умоляю — бегите! Или… я… мы больше никогда не увидим вас!

Голос ее дрогнул, и это не ускользнуло от внимания Голтспера. Ее мольбы невольно заставили его поколебаться. Пожалуй, она была права, и ей, по всей вероятности, удастся выпутаться или отделаться каким-нибудь небольшим взысканием. А может быть, она сумеет провести часового и скрыться… Голтспер знал, что она умная и находчивая девушка.

— Не бойтесь за меня, сэр, — повторила Бетси, словно угадав его мысли. Я сумею с ним справиться. Он сделает все, что я захочу! Знаю, что сделает!

— Если бы я мог быть уверен…

— Вы можете быть уверены… — перебила она, разрезая веревки, которыми он был связан, — вы можете быть уверены! Предоставьте его мне!.. Вот плащ, сэр… Нет, сначала наденьте юбку. Вот так, закрепим ее. Теперь плащ… Так! Спрячьте голову под капюшоном, надвиньте его пониже на лицо… Так, хорошо. Когда вы выйдете, не останавливайтесь разговаривать с ним. Он будет пытаться вас поцеловать, я знаю, а вы увернитесь и сразу бегите к воротам. Калитка закрыта на щеколду. Как выйдете, бегите что есть силы прямо к лесу на вершине холма. Там встретите отца и вашего слугу Грегори Гарта. Сейчас темень, ни зги не видно. Фонарь я оставлю здесь, пока вы не выйдете за ворота. Ручаюсь, что он примет вас за меня, только вы увернитесь, чтобы он не успел вас поцеловать! Смотрите, не подпускайте его, а сразу бегите к воротам! Готовы? Ну, ступайте!

Голтспер, закутанный в плащ Бетси, которая осталась теперь в одном платье и с непокрытой головой, окинул ее на прощанье ласковым, признательным взглядом. Ей показалось, что она прочла в этом взгляде любовь… Увы, это была только благодарность!

В эту минуту часовой постучал алебардой в дверь, чтобы они поторопились.

— Иду, мастер Уайтерс, иду! — тихонько отозвалась Бетси, приложив губы к замочной скважине. — Откройте, выпустите меня!

Засов сразу отодвинулся — Уайтерсу не терпелось получить обещанный поцелуй. Дверь приоткрылась и закутанная фигура скользнула в темноту.

Уайтерс, не заходя за фонарем, тотчас же захлопнул дверь. Ему сейчас совсем не нужен был свет — ему хотелось побыть с Бетси. За фонарем он всегда успеет вернуться, а сейчас он спешит насладиться приятными минутами, которых он ждал с нетерпением. Он задержался, только чтобы задвинуть засов, а то как бы узнику не вздумалось выйти!

Это заняло у него всего несколько секунд, но, когда он повернулся, раздался стук щеколды, и в ту же минуту он увидел, как закутанная в плащ фигура мелькнула в открытой калитке. Миг — и она исчезла, громко стукнув дверью!

Надеясь, что еще не все потеряно и, может быть, ему все-таки удастся сорвать поцелуй, Уайтерс бросился к воротам и выскочил за нею в калитку.

— Вот подлая девка! — пробормотал он, вглядываясь в темноту. Удрала-таки! Бетси! Эй, Бетси! Вернись! Ты же должна сдержать свое обещание.

Уайтерсу казалось, что она не успела далеко уйти, он видел, как она пробежала шагах в двадцати от ворот и вдруг точно растаяла у него на глазах… И сколько он потом ни смотрел, нигде ее не было видно. Он не решался окликнуть ее погромче, опасаясь, как бы на его голос не прибежала стража с внутреннего двора.

— Эх, чертова девчонка! — бормотал он. — Ведь вот как надула меня с этим поцелуем! Ну да в конце концов не так уж это важно, — утешал он самого себя. — Отложим до завтра, а тогда уж я за все наверстаю! Она, видно, боялась этой леди, которая ее послала, — как бы та не лишила ее обещанной награды. Что ж, может, она и права. Ведь со мной-то она всегда может увидеться!

И с этой утешительной мыслью Уайтерс вошел в калитку и направился к кладовой, где сидел узник, чтобы взять оставленный там фонарь.

Пройдя несколько шагов, Уайтерс вспомнил, что оставил калитку на щеколде. Опасно открывать дверь в кладовую, когда калитка не заперта: не дай Бог, арестант сбежит! Голтспер крепко связан по рукам и ногам, но на своем солдатском опыте Уайтерс убедился, что не один узник освобождался от таких пут.

Чтобы избежать этой опасности, он снова повернул к воротам: запереть калитку.

Подойдя к ней, он остановился и, приоткрыв ее, еще раз огляделся по сторонам. А может быть, Бетси вернется? Кто знает… может быть, она убежала, чтобы подразнить его?

Он напряженно вглядывался в темноту и вдруг увидел, как из-за угла дома показалась женская фигура, с головой закутанная в плащ. Она явно приближалась к нему. Кто же это мог быть, как не Бетси!

— Ну вот, значит, она не ушла! — обрадовавшись, вскричал Уайтерс. — Мне показалось, что она побежала в другую сторону, но я, видно, ошибся. Конечно, это она! В плаще с капюшоном. Я должен был знать, что она не уйдет от моего поцелуя! Завтра — своим чередом, но не надо упускать и сегодня!

Поздравляя себя с возвращением своей милой, Уайтерс ухмылялся, воображая, как он ее сейчас поймает и чмокнет. Между тем закутанная фигура приблизилась к воротам и остановилась в нескольких шагах от него.

— А я уж думал, ты сбежала и обманула меня, милочка Бетси! — сказал он и шагнул ей навстречу. — Как я рад, что ты вернулась! Отчего это у тебя такой испуганный вид? Да подойди же поближе, чего ты боишься? Ты же обещала поцеловать меня, а, Бет?

И он уже хотел схватить ее в свои объятия, как вдруг яркая вспышка молнии прорезала темноту и он увидел перед собой не Бет, с которой он только что расстался, не девушку в крестьянском плаще, но знатную даму, одетую в шелка и бархат! На тонких белых пальцах, поддерживавших капюшон, сверкнули драгоценные кольца…

«Должно быть, это та самая леди, что послала Бетси, — думал Уайтерс. Верно, ей надоело ждать, вот она и пришла сама. А может быть, она надеется и повидать его? Что ж, за поцелуй я не прочь впустить и ее, хотя мне, признаться, приятней поцеловать Бетси».

— Добрый вечер, сэр! — приветливо сказала леди, явно удивленная странным поведением часового.

— Добрый вечер, мисс! — учтиво ответил Уайтерс. — Разрешите спросить, что вам угодно? Ночь-то уж больно темная, да и время позднее. Не страшно ли выходить одной такой молодой леди?

— Если я не ошибаюсь, вы, кажется, Уайтерс, — сказала леди, подходя поближе к часовому и откидывая с головы капюшон. Она не побоялась открыть лицо: вряд ли часовой мог узнать ее в такой темноте.

— Уайтерс, миледи! Уильям Уайтерс к вашим услугам!

— Благодарю вас, мистер Уайтерс! В самом деле я хочу попросить вас об одной услуге.

— Извольте, миледи! Чем могу вам служить? — отозвался молодой кирасир.

— Вы сторожите заключенного… не буду называть его имени — ведь он только один и есть. Мне надо видеть его… По очень важному делу.

— Ага, понимаю! — сказал Уайтерс с глубокомысленным видом.

— Мне нужно сказать ему несколько слов. Вы можете мне в этом помочь?

— Конечно, могу, — отвечал часовой, — если только вы уверены, что вам необходимо повидать его самой.

— Да-да, необходимо!

— А я, значит, не так понял! Я думал, вам надо было только передать ему что-то с той девушкой, которую вы послали. Она уже была здесь, видела его и ушла. А вы, верно, с ней разминулись?

— С кем?

— Да вот с той девушкой, которую вы к нему посылали.

— Я… я никого не посылала.

Она едва вымолвила эти слова; голос ее прерывался от волнения.

«Эге! — подумал Уайтерс. — Так, значит, это еще кто-то скучает по моему арестанту! Ну и хват этот Голтспер! Похоже, все здешние дамы бегают за ним. Ну что ж, надо быть справедливым. Чем эта хуже той, которая посылала Бетси? Эта сама пришла, а не посылала других. Выходит дело — по справедливости, надо ее пропустить».

— Вот что, миледи, — сказал он, обращаясь к посетительнице, — я не возражаю, пропущу вас на минутку, только обещайте, что вы не будете задерживаться.

— Обещаю вам, милый Уайтерс! И вот вам награда за это. Примите мою благодарность за вашу благородную доброту!

Белая ручка с тонкими пальчиками, унизанными драгоценными кольцами, выскользнула из-под плаща, и в свете непрерывно полыхавших молний Уайтерс увидел розовую ладонь, полную золотых монет.

Не говоря ни слова, он быстро протянул свою громадную лапищу, и, едва нежная ручка, коснувшись его ладони, высыпала на нее пригоршню золотых монет, он тут же зажал их в кулаке и мигом переправил в карман.

— Дайте мне вашу руку, миледи, — сказал он, входя в калитку, и, взяв дрожащие пальчики своей спутницы, осторожно повел ее за собой.

Они прошли по темному проходу и остановились у двери кладовой. Уайтерс отодвинул засов и приоткрыл дверь.

— Эй, мастер! — окликнул он из-за двери. — Здесь к вам еще одна дамочка поговорить пришла, но только не задерживайтесь, как в прошлый раз… Проходите, миледи, он вас ждет.

Поддержав ее, чтобы она не споткнулась о порог, Уайтерс закрыл за ней дверь на засов, а сам направился к калитке. Он все еще не оставил надежды увидеть Бетси, а кроме того, ему не терпелось проверить свое сокровище и убедиться еще раз, при свете молнии, что монеты золотые.

Если бы фонарь, оставленный Уайтерсом в кладовой, стоял, как и прежде, на скамье, Марион Уэд (читатель, разумеется, уже догадался, что это была она) ни минуты не оставалась бы в заблуждении. Но когда Бет Дэнси, оставшаяся на месте Генри Голтспера, услышала, как отодвигается засов, она подумала, что это проверка или смена караула и, испугавшись, что ее обнаружат, схватила фонарь и поставила его в угол за ящик.

Кладовая погрузилась во мрак, и Бетси, надеясь, что ее, может быть, не узнают и примут в темноте за Голтспера, снова уселась на скамью.

Так оно и случилось. Марион робко приблизилась к скамье и дрожащим голосом произнесла имя Голтспера.

Голос, ответивший ей, сразу вывел ее из заблуждения. Это был не Голтспер, ошибиться было невозможно: ей ответила из темноты женщина.

Прежде чем Марион успела прийти в себя от изумления, фигура, сидевшая на скамье, поднялась и, сделав несколько шагов, остановилась у стены, на которую падал свет от стоявшего вблизи фонаря.

Марион Уэд узнала это лицо, оно не раз преследовало ее во сне: перед ней стояла Бет Дэнси!

Глухой стон вырвался из груди Марион. Она поняла все!

Так, значит, это и есть та девушка, которую будто бы послали с поручением к узнику! Кто же ее мог послать? Никто. Она пришла сама, а он скрылся. Она пришла спасти его и осталась на его месте.

Эти мысли с лихорадочной быстротой проносились в голове Марион, в то время как она молча смотрела на стоявшую перед ней Бетси.

И Бетси тоже смотрела на нее, не говоря ни слова; она догадалась, что привело сюда эту леди, закутанную в бархатный плащ. Если черные волосы и темные сверкающие глаза дочери лесника преследовали во сне Марион Уэд, то и Бет Дэнси нередко лишала покоя златокудрая леди с сияющими голубыми очами.

Соперницы стояли друг против друга: Марион — подавленная, смущенная, Бет — довольная, торжествующая.

Несколько секунд длилось это гнетущее молчание. Наконец Марион повернулась, чтобы уйти, но Бет окликнула ее:

— Вы звали Генри Голтспера, мисс Марион? Его здесь нет.

— Я это и без вас вижу, — холодно ответила гордая Марион, задетая вызывающим тоном дочери лесника.

— Но ведь вы думали, что он здесь, не правда ли?

Марион не сочла нужным ответить.

— Ясно, а то зачем бы вам приходить сюда! Вы хотели освободить его, да только вы опоздали, мисс Марион! У мистера Голтспера есть друзья, которые заботятся о нем не меньше вашего, а может быть, еще и побольше. Вы видите здесь одного из его друзей.

— Это вы его друг?

Этот вопрос вырвался у Марион потому, что она вспомнила, что ей говорил Уайтерс о какой-то девушке, которую послала знатная леди.

Быть может, Бет и есть эта посланница и у Марион есть какая-нибудь тайная соперница одного с нею круга?

Эта мысль несколько утешила Марион, воскресив в ней надежду, но ответ Бетси мгновенно уничтожил их:

— Странный вопрос, мисс Марион! А кого же вы видите здесь, как не меня? Да, я не побоялась рискнуть жизнью, чтобы спасти его! Вы думаете, я пошла бы на это ради кого-нибудь другого! Нет! Будь это хоть сама королева — а она, я слышала, тоже любит его, как вы и я!

— Не такой уж это большой риск, — возразила Марион, возмущенная дерзким тоном своей соперницы. — Вы-то, во всяком случае, не многим рискуете!

— Вот как! Ну, а вы, если бы вовремя явились и спасли его, а? Вы ничем не рискуете?

Марион повернулась и пошла к двери, не желая продолжать этот разговор, от которого у нее разрывалось сердце.

— Постойте! — воскликнула ее мучительница, словно наслаждаясь страданием своей жертвы. — Вы, кажется, огорчены, что лишились случая доказать мистеру Голтсперу свою дружбу? Вы хотите что-нибудь сделать для него? Так вот, оставайтесь здесь на моем месте и выпустите меня. А я обещаю вам рассказать об этом мастеру Голтсперу, как только его увижу. Поверьте, это будет услуга ему! Ну как, согласны?

— Дерзкая девчонка! Отстаньте от меня с вашими дурацкими предложениями! Я больше не желаю разговаривать с вами!

И Марион, дрожа от негодования и обиды, громко постучала в дверь, забыв о всякой осторожности и о предупреждениях часового.

Уайтерс уже давно сторожил у двери и мигом отодвинул засов.

Леди молча переступила порог и быстро пошла к воротам.

Когда Марион вышла из калитки, ее чуть не сбило с ног ветром. Дождь лил как из ведра, но она шла, не разбирая дороги, не замечая ни ветра, ни дождя.

В груди Марион тоже бушевала буря, и мрак, царивший в ее душе, не уступал мраку, окутавшему небо и землю.

Генри Голтспер более не существовал для нее. Ее даже не радовало его освобождение, хотя всего каких-нибудь полчаса назад она готова была на все, чтобы освободить его.

После того как она так долго мечтала о нем, после того как она, поборов свою стыдливость, сама открылась ему в любви, узнать, что ее покинули… нет, хуже! — просто пренебрегли ею ради вот этой грубой простолюдинки! О, как это было унизительно! Какой мучительной горечью была отравлена ее душа! С каким жгучим стыдом вспомнила она о своем ослеплении! И как она могла не видеть этого раньше, когда все это было так явно, у нее на глазах! Конечно, эта связь между ними существует уже давно. Только любовь могла побудить дочь лесника отважиться на такой шаг. И как она должна быть уверена в его любви, чтобы пойти на такое самопожертвование! Какая женщина решится на это ради человека, который ее не любит?

Так рассуждала Марион Уэд, хотя она рассуждала не совсем правильно.

Ведь это могла быть просто случайная связь, а не настоящая любовь. Принимая во внимание огромную разницу в общественном положении обоих, такая связь казалась бы наиболее вероятной.

Но если даже такое предположение приходило в голову Марион, ей от этого было ничуть не легче. Напротив, это еще сильнее заставляло ее чувствовать свое унижение.

Не помня себя, Марион бежала по темному парку и не заметила, как очутилась около веранды.

Но вместо того чтобы укрыться от грозы под ее кровлей, она остановилась у крыльца и, откинув капюшон, подставила свое пылающее лицо холодным струям дождя и яростному ветру, как будто надеясь, что это принесет ей облегчение. Так она стояла, ломая руки, и словно взывала к небесам.

— О! Если бы я могла излить свое горе в слезах, как эти черные тучи проливаются дождем! Завтра от них не останется и следа, небо будет светло и ясно, а для меня и завтра будет все тот же мрак! О Боже, мне больше ничего не осталось в жизни! Один мрак!

— Марион!

Голос этот раздался как будто с неба. Что это? Неужели ей показалось? Может быть, это отдаленный раскат грома? Но разве гром может звучать так нежно? Вот опять и где-то совсем близко:

— Марион!

Яркий свет молнии озарил хорошо знакомое ей лицо и высокую фигуру — перед ней стоял Генри Голтспер!

Чтобы объяснить присутствие здесь Голтспера, вернемся к тому моменту, когда он, выбежав из калитки, бросился в кусты, чтобы, минуя лужайку, незаметно пробраться к тому месту, где его дожидались Дэнси и Гарт. Он помнил, что где-то здесь поблизости, за кустами, начинался ров, окружавший усадьбу. Спуститься в него не представляло труда, так как он сейчас был без воды. Укрывшись за высокой стеной вала, Голтспер мог спокойно пройти по сухому дну и, обогнув дом, выйти к склону холма против западной стены. Если даже за ним сразу погнались, ров будет для него надежным укрытием.

Подойдя к откосу, Голтспер спрыгнул вниз и прежде всего сбросил с себя сковывавшую его движения юбку и плащ.

Затем он осторожно выглянул за парапет вала, чтобы удостовериться, нет ли за ним погони. Это было как раз в тот момент, когда часовой вышел за калитку посмотреть, не вернулась ли Бетси. Голтспер в темноте не мог видеть, но слышал, как стукнула щеколда, и до него донеслось бормотанье солдата.

Внезапно сверкнула молния, и глазам Голтспера предстала высокая женская фигура и изумленное лицо часового. Голтспер сразу узнал Марион Уэд, и в первое мгновенье его охватило чувство возмущения и боли.

Что привело ее сюда, в этот поздний час? Может быть, она пришла сюда на свидание со Скэрти?

Но эти ревнивые подозрения сразу сменились чувством бурной, ликующей радости, когда он увидел, как она протянула часовому пригоршню золота.

«Как я мог подозревать ее! — с раскаянием подумал Голтспер. — Она пришла ко мне в темницу. Я должен искупить свою вину перед ней! Скэрти украл перчатку — в этом нет сомнений. Если она пришла ко мне, если она, рискуя всем, решилась на такой отчаянный шаг, как смею я подозревать ее в кокетстве? Ах, я готов рискнуть свободой и даже своей головой, лишь бы узнать наверняка, что она пришла сюда ради меня!»

Он попытался выбраться изо рва, чтобы вернуться к воротам. Но ему это не удалось, так как парапет был много выше его головы, хотя ему было видно поверх него, когда он поднимался на выступ противоположной стены. После нескольких безуспешных прыжков он убедился, что ему все равно не дотянуться до края и что все его усилия тщетны.

«Но ведь есть же мостик! — вспомнил он. — И, кажется, где-то здесь, недалеко…»

Он пошел вдоль наружного края рва, не думая о том, что его могут увидеть. Кругом стоял кромешный мрак. Едва он успел сделать несколько шагов, хлынул дождь. Идти стало еще труднее, нога скользила по глинистому откосу рва, а когда он наконец, выбравшись наверх, подошел к мосту, ворота на нем оказались закрыты. При всей его ловкости, Голтсперу стоило немалого труда перелезть через них; но наконец, одолев это препятствие, он очутился по ту сторону рва, в кустах около цветника.

Отсюда ему были видны ворота, ведущие во двор, но там, по-видимому, никого уже не было. Он с огорчением подумал, что опоздал, но в ту же минуту услышал стук открываемой калитки и в резком, ослепительном свете молнии увидел темную фигуру в плаще, быстро двигавшуюся к дому.

Голтспер стоял, не двигаясь с места. Может ли он быть уверен в том, что она приходила к нему? А если это не так, каково будет его положение? Конечно, он не боялся предательства. Но что он может сказать Марион, встретившись с ней? Он будет только смешон. Не лучше ли избежать этой встречи?

Но его колебания длились всего несколько секунд. Ведь это, может быть, последний раз, и больше у него уже не будет возможности поговорить с Марион!

Эта мысль придала ему смелости. Он вышел из кустов и, видя, что Марион остановилась около веранды, тихонько подошел сзади и окликнул ее.

Марион, услышав его голос, в первую минуту забыла обо всем.

— Это вы, Генри! — воскликнула она, задыхаясь от радости, что видит его свободным и невредимым.

Вдруг она вспомнила, кому он обязан своей свободой, и дерзкие речи его спасительницы снова зазвучали у нее в ушах. Она смерила его холодным взглядом.

— Я, право, удивлена, сэр, — сдержанно продолжала она. — Мне казалось, что к этому времени вы должны быть уже далеко от этих мест.

— Да, должен, но…

— Вы можете, не колеблясь, сказать мне, что вас задержало. Я знаю причину. Ее угадать нетрудно.

— Марион!

— Я не сомневаюсь, что ваша спасительница скоро присоединится к вам!

— Значит, вы знаете, как мне удалось бежать? — воскликнул обрадованный Голтспер. Из слов Марион он понял только одно: она была у него в темнице; ему и в голову не пришло заподозрить здесь какой-то намек. — Вы были там? Вы видели…

— …ту, которая вас заменила, сэр. Неудивительно, что вы беспокоитесь о ее судьбе — она оказала вам большую услугу. Могу успокоить вас: она чувствует себя прекрасно, она горда своим подвигом… и вот только разве немножко беспокоится, как бы ей поскорее присоединиться к вам. Но вы не волнуйтесь! Она не заставит себя долго ждать. Такая смышленая девушка проведет и дюжину часовых!

— Марион!

— Я понимаю, вам досадно, что это не Бетси! Жаль, что она заставляет вас дожидаться, да еще в такой ливень!.. Ну, я бегу домой от дождя. Доброй ночи, сэр, или, если угодно, доброго утра!

— Марион! Марион! Не уходите! Не покидайте меня! Умоляю вас, выслушайте меня!

Эта отчаянная мольба невольно заставила Марион остановиться.

— Я ждал не ее, — сказал Голтспер, начиная понимать странное поведение Марион. — Я ждал вас, Марион, только вас!

— Такая жалкая ложь, сэр, недостойна вас, недостойна порядочного человека! Как вы могли ожидать увидеть меня здесь? О Боже! И я могла доверить свою репутацию этому человеку, который…

— Который отдаст жизнь свою, чтобы сохранить ее незапятнанной! Поверьте мне, Марион, ведь я только для того и остался, чтобы поговорить с вами. Я увидел вас изо рва, когда бежал. Разве я мог надеяться на такой счастливый случай! Я видел, как вы подошли к воротам и вошли в калитку. Я чуть не обезумел от счастья, когда подумал, что вы, может быть, пришли навестить меня! Я даже не могу… не могу сказать вам, что я почувствовал… у меня нет слов!

Марион впивала в себя эти слова, и сердце ее, оживая надеждой и радостью, тянулось к нему, как цветок тянется к солнцу.

Капюшон ее все еще был откинут на плечи, ветер трепал ее золотистые волосы, дождь бил ей в лицо, но она ничего не замечала. Голтспер нежно взял ее за руку и повел на веранду.

Тишина после бури, день после ночи, солнечное сияние, прогоняющее мрак, пожалуй, только с этим и можно сравнить блаженное состояние влюбленных, переживших такие страшные мучения.

Для обоих это была минута чистейшего счастья, не омраченного никакими сомнениями. Оба даже забыли о том, что привело их к такому ужасному ослеплению и отравило их души ядом ревности. Но после первых минут самозабвенного восторга утихшие подозрения снова проснулись, и Марион вспомнила о цветах на его шляпе, а Голтспер — о злополучной перчатке.

Ни он, ни она не могли объяснить, что это значит. Марион помнила только, что она потеряла свою перчатку, что она долго искала ее и не нашла.

Шляпа Голтспера все еще была у него на голове. До сих пор он не имел возможности снять ее, так как весь день просидел со связанными руками.

Когда Марион сказала ему об этих цветах и он, сорвав шляпу с головы, увидел букет, на лице его выразилось явное недоумение; он молча выдернул цветы из-под пряжки и с негодованием швырнул их прочь. Марион не могла усомниться в его искренности, но, устремив на него грустный взгляд, она положила руку ему на плечо и сказала:

— О, мой Генри, мне страшно подумать… но что, если когда-нибудь вы так же поступите…

— Что вы хотите сказать, Марион?

— Вы знаете, что я хочу сказать, дорогой. Не заставляйте меня говорить. Неужели вы сами не догадываетесь? Ведь вы так умны!

— Дорогая моя, боюсь, что я недостаточно умен и плохо угадываю, что прячется в женской головке… а то я не стал бы…

— Чего не стали бы? — живо перебила его Марион. — Скажите, Генри!

— Не стал бы так долго медлить, не боялся бы сказать вам о своей любви.

Марион было отрадно услышать, что Голтспер уже давно любит ее, но эти слова невольно напомнили ей, что она первая открыла ему свое сердце.

Он и сам понял, как неосторожны были его слова, и поспешил переменить разговор:

— Так что же вы хотели сказать? Что я могу бросить так же, как эти цветы?

— То, что я подарила вам. Мою перчатку, Генри!

— О, если мне когда-нибудь придется бросить ее на землю, как эти увядшие цветы, клянусь вам, Марион, это будет вызов тому, кто посмеет оспаривать у меня право носить ее! А если это случится, Марион…

— Никогда! — вскричала она, нежно гладя его руку. — Никто, кроме вас, Генри, никогда не будет иметь этого права! Поверьте, поверьте мне!

Голтспер грустно вздохнул и молча прижал ее к своей груди. Если бы сердце Марион не билось так бурно и не помешало ей услышать этот вздох и если бы она в эту минуту могла видеть лицо своего возлюбленного, заглянуть ему в глаза, она, наверно, удивилась бы горестной складке, омрачившей его чело, и, несомненно, спросила бы, что означает этот вздох. Но она спрятала голову на его плече и думала о чем-то своем.

— Вы скоро покинете меня, Генри, — грустно промолвила она. — Я знаю, мы должны расстаться. Но когда же я теперь увижу вас? Вы уедете надолго?

— Я вернусь, дорогая, как только у меня будет возможность.

— Я хочу взять с вас одно обещание, Генри.

— Любое, Марион! Я готов обещать все, что вы потребуете от меня!

— Благодарю вас, Генри! Я не сомневаюсь, что вы сдержите обещание. Посмотрите мне в глаза… я знаю, что вы не умеете лгать.

Голтспер поднял на нее глаза и вздрогнул под ее испытующим взглядом.

— Что вы хотите, чтобы я обещал? — спросил он, стараясь скрыть свое смущение.

— Не бойтесь, Генри! Я попрошу у вас немногого. Вам это, может быть, покажется пустяком, а для меня это все. Я вам сейчас объясню. Только не смейтесь надо мной, я все равно ничего не могу с этим поделать. С тех пор как я узнала, что вы любите меня, я поняла одну вещь: ревность для меня хуже смерти. Я не могу жить и ревновать!

— Но, дорогая Марион, почему вам приходят в голову такие мысли? Что вам бояться ревности? Если она когда-нибудь даст нам почувствовать свое жало, страдать от него буду я, а никак не вы.

— Вы шутите, Генри! Но вы не знаете сердца женщины, которая любит впервые. Вы легко завладели им, но его добивались многие, и никогда до сих пор его никому не удалось завоевать. Вы не знаете, как я люблю вас! Вам кажется, что это мимолетное увлечение взбалмошной девчонки, которое пройдет с возрастом. Но я не девочка, Генри, я взрослая женщина, и я люблю вас!

— Но чем же я заслужил вашу любовь? — воскликнул восхищенный Голтспер. Скажите мне, дорогая Марион, за что вы полюбили меня? Я вдвое старше вас. Я давно утратил ту красоту, которая, быть может, когда-то могла бы увлечь ваше воображение. Как я могу считать себя достойным вашей любви? Я чужой в вашем кругу. В глазах света я авантюрист, и я готов согласиться с этим, если считать авантюризмом попытку помочь угнетенным людям вырваться из-под ига тирана. Простите, что я настаиваю, Марион, но я хочу услышать из ваших уст, за что вы любите меня!

Марион молчала. Не потому, что она не хотела ответить, но потому, что из всех загадок в мире нет большей загадки, чем любовь, и никто не нашел ответа на эту загадку.

— Я не знаю, Генри, — наконец сказала она. — Наверно, есть тысячи причин, но я могу назвать вам только одну: я люблю вас, потому что люблю!

— Радость моя, Марион! Я верю вам! А вы? Неужели вы не верите…

— О Генри! Я знаю, что сейчас вы любите меня…

— Сейчас и всегда!

— Вы можете поручиться за себя, Генри?

— Могу, Марион!

— Я хочу взять с вас обещание.

— Какое, Марион?

— Знаете, Генри, говорят, чувства иногда меняются и это не зависит от нас. Я, правда, этому не верю. Я знаю, что я всегда буду любить вас. Но я вам уже говорила, что для меня ревность хуже смерти. Так вот, вы должны обещать мне…

— Марион, я готов обещать вам что угодно, мое сердце навеки принадлежит вам!

— Так вот, обещайте мне… если случится так, что вы меня разлюбите, вы скажете мне об этом сами, честно, не скрываясь. Обещайте мне это, Генри!

— Но это же бессмысленно, Марион! Зачем я буду давать вам это пустое обещание? Вы знаете, что, пока я жив, я буду любить вас!

— Генри, Генри! Не отказывайте мне, вы же обещали мне исполнить все, чего я ни попрошу!

— Ну хорошо, дорогая! Если вы так настаиваете, я готов не только пообещать, но поклясться, что я всегда буду честен с вами. Если мое сердце когда-нибудь изменит вам, вы тотчас же узнаете об его измене. Что стоит обещать то, чего никогда не случится!

— А если вы будете далеко, Генри, и не сможете со мной увидеться, тогда… тогда вы пришлете мне мою перчатку. Когда она вернется ко мне, я буду знать, что человек, которому я дала ее — вместе со своим сердцем — и который когда-то так дорожил моим даром, возвращает мне его. Это будет лучше всяких слов, потому что услышать из ваших уст эту горькую правду для меня будет равносильно смерти.

— Дорогая моя, я готов подчиниться всему, что вы от меня требуете! Но как бы я хотел убедить вас, что это бессмысленно! Вы никогда не получите обратно вашу перчатку, я не верну ее вам, она слишком мне дорога, дороже всего на свете после этой беленькой ручки, которую она облекала и которая — да поможет мне Бог! — станет моей!

И, прижав к губам эту беленькую ручку, Голтспер нежно поцеловал тонкие пальчики.

Этот поцелуй оказался прощальным. Ярко полыхнувшая молния осветила веранду, и две прильнувшие друг к другу фигуры четко обрисовались в окне. В ту же минуту хриплый, сдавленный стон раздался внизу и чья-то тень мелькнула мимо веранды. Снова вспыхнула молния, они бросились к окну, но там уже никого не было.

— Бегите, Генри! — вскричала Марион. — Эта тень не зря мелькнула, она сулит беду! Вас могут захватить здесь! Бегите, бегите!

Голтспер не стал медлить.

Быстро сбежав с веранды, он бросился в кусты, скользнул с откоса в ров и стал осторожно пробираться к задней стене дома.

Тень, мелькнувшая за окном веранды, была не кто иная, как Бет Дэнси. Когда щедрая посетительница вышла из двери кладовой, Уайтерс задвинул засов и, движимый чувством уважения и благодарности, пошел проводить леди до ворот. Но, пройдя несколько шагов, он услышал, как стукнула калитка, и, когда он подошел ее запереть и на минутку выглянул в темноту, вблизи уже никого не было.

Он постоял несколько секунд, но, видя, что начинается гроза, пошел обратно в кладовую, чтобы взять свой фонарь.

Отодвинув засов, он открыл дверь и протянул руку за фонарем. Каково же было его удивление, когда, приподняв фонарь, чтобы осветить узника и удостовериться, что все в порядке, он увидел не арестанта, связанного по рукам и ногам, а Бет Дэнси, поднявшуюся ему навстречу! Так вот что означали ее поцелуи! Она одурачила его!

Он опрометью кинулся во двор, чтобы поднять тревогу, и Бетси, воспользовавшись его растерянностью, скользнула в открытую дверь и мигом добежала до ворот. Нащупав в темноте щеколду, она открыла калитку и сразу исчезла в темноте.

Она бросилась бежать к ограде, но вдруг ее точно что-то толкнуло. Она вспомнила приход Марион, и мысль о том, что она, может быть, встретилась с Голтспером, заставила ее повернуть к дому.

Она пошла вдоль стены и, услышав голоса на веранде, тихонько подкралась к окну.

Когда молния осветила две обнявшиеся фигуры, Бетси, не помня себя, чуть не ринулась на веранду. Но в это время со двора послышались бряцание оружия и встревоженные голоса солдат.

«Погоня за беглецом!» — мелькнуло в голове у девушки. Дикая жажда мести заглушила все чувства в ее душе.

Она отомстит им обоим! Засадит Голтспера в темницу, из которой она его вызволила. Пусть она поплачет о нем, эта гордая леди!

Обезумев от ревности, Бетси стремглав бросилась к воротам, чтобы предупредить стражу. В ту минуту, когда Голтспер соскочил в ров, с полдюжины кирасиров, следуя указаниям Бетси, окружили веранду.

Гроза кончилась. На прояснившемся небе проступили звезды. Осторожно заглянув в раскрытые окна веранды, кирасиры убедились, что здесь нет ни души.

— Нет его здесь! Никаких следов! — мрачно произнес один из кирасиров, в котором по его унылому и испуганному виду нетрудно было узнать одураченного часового. — Господи, что теперь будет со мной!

И, устремив умоляющий взгляд на Бетси, он заговорил с ней шепотом, так, чтобы не слышали другие.

— Да нет, если он и убежал отсюда, — взволнованным, прерывающимся голосом отвечала девушка, — то вот только сейчас, сию минуту! Я хочу, чтобы вы его поймали! И ее тоже вместе с ним! То-то будет позор для этой гордячки!

— О ком ты это говоришь? Об этой леди в бархатном плаще?

— Да не все ли вам равно! Бегите за ним скорей, вы не можете не догнать его! Да ну, ступайте же, тащите его обратно в тюрьму! Тогда мы посмотрим, как она…

— А куда идти-то? В какую сторону? — подходя к ним, перебил ее сержант. Надо знать, где его ловить, а так, наугад метаться, — он у нас из-под носа уйдет.

— Нет-нет, не уйдет! — вскричала девушка. — Я покажу вам, куда идти. Идите прямо парком в самый конец, выйдете на дорогу в Хеджерли, только не идите по ней, а ступайте прямо к Вепсейскому лесу. Они поедут этой дорогой, я знаю, так они уговорились. Скорее! Скорее идемте, я поведу вас!

Пожалуй, не прошло и получаса с тех пор, как этот взволнованный голос, так настойчиво понукавший сейчас стражу, умолял Голтспера бежать…

Неужели это Бет Дэнси, так самоотверженно спасавшая любимого человека, жаждала теперь его гибели?

Может быть, это была хитрость с ее стороны? Может быть, она хотела выиграть время, направить его преследователей по ложному следу и этим помочь ему уйти?

Эти мысли проносились в голове Уайтерса. Его товарищи готовы были послушаться Бетси, но он нерешительно топтался на месте и недоверчиво смотрел на торопившую его девушку.

— А зачем нам тащиться пешим? На конях мы его скорей нагоним, — сказал сержант.

— Нет-нет! — отмахнулась Бетси. — Пока вы будете седлать лошадей, его и след простынет. Идемте, и я ручаюсь, что мы захватим его! Им надо пройти Вепсейский лес, а там их ждут лошади. Но вы его захватите раньше.

— А ты не врешь, Бетси? — спросил Уайтерс. — Ты уже меня раз одурачила. Но знай, я тебя не выпущу, пока он не будет у меня в руках!

— Дурень ты! — огрызнулась на него девушка. — Разве я тебе не говорила, почему я помогла ему убежать? Леди, которая меня послала, любила его без памяти, душу готова была отдать, чтобы с ним повидаться, а он, видишь, связался с другой! Так она теперь будет рада-радешенька, если его опять посадят в тюрьму. Она посулила мне награду, но, когда я расскажу ей все, что видела, она мне заплатит вдвое больше, если его только поймают. Будет тебе валять дурака! Сам знаешь, что с тобой сделают, если дашь ему убежать. Идем скорей! Ручаюсь, мы его нагоним!

Наполовину убежденный, Уайтерс, не видя иного выхода избегнуть наказания за свою оплошность, перестал колебаться и бросился вслед за другими.

Бет повела кирасиров не той дорогой, которую она указала Голтсперу. Она не сомневалась, что беглец уже успел выбраться за ограду парка и вышел на Биконсфилдскую дорогу. Им надо было перехватить его на этой лесной дороге, и Бетси повела солдат наперерез по хорошо известной ей глухой тропинке.

Выйдя на дорогу, отряд пошел медленнее. Небо уже очистилось от туч, и ярко светила луна.

Сержант, опытный разведчик, внимательно поглядев на землю, дал знак остановиться.

— Здесь до нас никто не проходил, — сказал он, — нам незачем идти дальше. Поглядите, милая девушка, здесь нет никаких следов!

— Значит, мы его опередили, — ответила Бетси. — Я знаю, что они должны выйти сюда, наверное знаю!

— В таком случае, нам лучше подождать здесь, — шепотом сказал сержант. Отличное место для засады! Мы можем спрятаться в кустах, чтобы нас не увидели с дороги… Шш! Я, кажется, слышу чей-то голос!

Солдаты, переговаривавшиеся друг с другом, замолчали.

В наступившей тишине из лесу донесся громкий вопль.

— Похоже, какой-то бродяга отдает Богу душу, — пробормотал один из кирасиров.

— Это сова кричит в лесу, — сказал другой.

— Тише вы! — остановил их сержант. — Вон, слышите, еще голоса… и где-то совсем близко…

— Кто-то идет, — сказал он, прислушавшись. — Должно быть, это они. Эй, трое с этой стороны, сюда! Остальные — по ту сторону дороги. Лежать тихо, покуда не подойдут! Когда подам знак, бросайтесь на них. Не двигаться, пока не услышите сигнала!

Солдаты бросились в кусты; кто присел на корточки, а кто остался стоять, спрятавшись за густыми буками.

Сержант тоже укрылся за деревом, а Бетси нырнула в чащу и остановилась, дрожа всем телом, с ужасом ожидая исхода погони, которую она предательски сама навела на след.

Голтспер шел по рву, пока не очутился позади дома. Там он поднялся на вал и бросился бежать через пастбище в глубину парка, откуда уже доносился свист — условный знак, который ему подавал Гарт. Через минуту он уже стоял рядом с Грегори и Дэнси.

Поспешно обсудив план дальнейших действий, они, не теряя ни минуты, двинулись в путь.

Дэнси должен был расстаться с ними и отправиться к себе домой, где его ждал Ориоли с лошадью Гарта; кроме этой лошадки из королевских конюшен да старой клячи Дэнси, у них не было никаких других средств передвижения. Но поскольку Дэнси ничто не грозило и он не собирался бежать, а индеец в быстроте бега мог вполне помериться с лошадью, то двух лошадей беглецам было достаточно.

Жилище лесника находилось неподалеку от Оксфордской проезжей дороги, и, так как вести лошадей через проселочную дорогу мимо Хеджерли было дальше, условились, что Дэнси с индейцем выведут лошадей тропинкой через Вепсейский лес, а там их встретят Голтспер и Гарт, которые подойдут сюда параллельной лесной дорогой.

Этот план был придуман Гартом, который, опасаясь погони, решил держаться подальше от большой дороги.

Условившись о месте встречи, лесник направился к своему дому, а Гарт повел Голтспера по заросшему склону; затем они перелезли через ограду парка и вышли на дорогу, ведущую в Хеджерли.

Пройдя примерно с полмили, они подошли к опушке Вепсейского леса; его отделяла от дороги невысокая изгородь.

Гарт молча шагал впереди и, казалось, был погружен в какие-то сложные расчеты.

— Пожалуй, скоро будет светать, — пробормотал он, взглянув на небо. — Ну, да, я думаю, на это дело мне времени хватит!

— На что тебе хватит времени? — спросил Голтспер, расслышавший это бормотание.

— Да ничего такого, мастер Генри. Дельце у меня тут есть небольшое. Всего на каких-нибудь десять минут. Время сейчас боюсь упустить, а вот вернусь — и расскажу вам… А, вот он, лаз-то! Чуть не прозевал… Вы ступайте себе тихонько, а я вас живо нагоню, не успеете вон до той стороны леса дойти. А нет, так подождите меня там минутку, я мигом ворочусь.

И Грегори Гарт, согнувшись, юркнул в пролом ограды и скрылся в густой чаще леса.

Голтспер, убавив шаг, пошел один по дороге, недоумевая, какие загадочные дела могли заставить чудака Гарта внезапно покинуть его.

Но скоро мысли его вернулись к Марион, с которой он только что расстался, и, погрузившись в сладостные воспоминания о недавних минутах, он шел по безлюдной дороге, вдыхая свежий лесной воздух, насыщенный ароматом цветов, орошенных дождем.

Впереди ждала неизвестность, опасности, жизнь его была под угрозой, но он забыл обо всем, вспоминая счастливые минуты и нежные речи Марион, еще звучавшие в его ушах.

Он уже отошел довольно далеко от того места, где его покинул Гарт, и вдруг замер от неожиданности: в ночной тишине откуда-то издалека послышался явственный стон.

В таком глухом месте, ночью, что бы это могло означать? Стон повторился еще громче — это уже был не стон, а вопли, прерывавшиеся злобными выкриками. Прислушавшись, Голтспер убедился, что они доносятся с той стороны, куда скрылся Гарт. По-видимому, Грегори как-то замешан в этом…

Вопли и стоны продолжались, а злобные выкрики, сопровождавшие их, перемежались теперь громким и злорадным смехом.

Голтспер уже больше не сомневался, что это Гарт: он узнал его раскатистый смех и зычный голос. Но это ему ровно ничего не объясняло. Для него по-прежнему оставались загадкой и эти вопли и громкий хохот Гарта.

Не он один с недоумением прислушивался к этому странному дуэту: его преследователи, поджидавшие в кустах на дороге, с не меньшим изумлением слушали этот ночной концерт.

Голтспер слишком поздно заметил бесшумно скользившие фигуры, которые, выступив из-за деревьев, внезапно окружили его. Он попробовал было отскочить в сторону, но налетел на здоровяка сержанта, а в это время с другой стороны в него вцепился Уайтерс, которому, после того как он так опростоволосился, не терпелось поскорей водворить на место сбежавшего узника.

Голтспер был безоружен, и сопротивляться было бесполезно. В честном бою, один на один, он одолел бы всякого, но тут ему пришлось уступить грубой силе шестерых вооруженных преследователей. Такая судьба нередко выпадает на долю храбрых!

Окружив пленника, солдаты повернули обратно и повели его той же дорогой назад в тюрьму, из которой он так недавно спасся.

Дикие вопли и хохот все еще разносились по Вепсейскому лесу. Солдаты, занятые своим пленником, молча продолжали путь и только дивились про себя. Если бы не этот хохот, можно было бы подумать, что где-то в лесу совершается убийство. Но, слыша эти взрывы смеха, солдаты решили, что это, должно быть, цыгане расположились лагерем в лесу и пируют, справляя свой цыганский праздник.

А та, что освободила Голтспера и теперь снова помогла его поймать, укрывшись за деревьями, следила со злобным торжеством, как его окружают; а когда его схватили и повели, крадучись пошла следом, прячась в придорожных кустах, и с ужасом и отчаянием смотрела на то, что она сделала. Сердце ее разрывалось, когда она слышала грубые окрики солдат и видела, как они подталкивают безоружного пленника; а когда наконец его ввели в ворота и они захлопнулись за ним, дочь Дика Дэнси в слезах бросилась на землю, терзаясь горьким раскаяньем.

Примерно через час после поимки Генри Голтспера два всадника спускались по отлогому склону Красного Холма, направляясь к Эксбриджу.

Это были люди богатырского сложения, один из них казался чуть ли не великаном. Тот, что был помоложе, ехал на хорошем коне, а его рослый спутник — на старой, паршивой кляче.

Первый был в сапогах со шпорами, в шляпе с лентой, в кожаных перчатках, и в темноте его можно было принять за знатную особу. Но когда луна выходила из-за облаков, всякому бросилось бы в глаза некоторое несоответствие остальных частей его одежды, и, присмотревшись к этой странной фигуре, нетрудно было узнать Грегори Гарта.

А его могучий спутник в крестьянской одежде был не кто иной, как Дик Дэнси.

С какой целью они очутились на дороге в Эксбридж, читатель сейчас узнает.

Солдаты, уводившие Голтспера, решили, что шум, который доносился до них из Вепсейского леса, подняли цыгане. Но это было не так. На самом деле это Грегори Гарт выполнял обещание, данное им утром Уэлфорду. Он сдержал свое слово и оставил Уилла Уэлфорда только после того, как хорошо дал ему почувствовать крепость своей дубинки. Будь у него побольше времени, Уиллу, вероятно, досталось бы еще сильней, но Гарт так торопился, что не стал даже и развязывать его и оставил лежать, всего исполосованного и разукрашенного такими синяками, что, казалось, кожа его отливала всеми цветами радуги.

Разделавшись с подлым предателем, Гарт вышел из хижины и, швырнув в сторону свою дубинку, поспешно направился вслед за Голтспером.

Полагая, что тот уже успел далеко уйти по Биконсфилдской дороге, Гарт шел быстрым шагом, торопясь догнать его.

Дорога была освещена луной, и на влажной земле были ясно видны свежие следы. Бывший грабитель привык приглядываться к следам и разбирался в них не хуже лесного охотника. Следы показались ему подозрительными, и он, наклонившись, принялся разглядывать их.

Это было то самое место, где поймали Голтспера. Множество грубых солдатских сапог ясно отпечаталось на прибитой дождем пыли; следы находили одни на другие, местами от них тянулись полосы, и видно было, что солдаты топтались на месте и бросались из стороны в сторону; среди этих грубых следов были видны отпечатки более изящной обуви.

Гарт узнал в них следы сапог Голтспера. Он понял, что хозяина опять схватили. Проклиная себя за то, что это случилось по его вине, он повернул назад по следам, не питая никаких надежд на его вторичное освобождение.

Следы привели его к воротам парка, и там он увидел распростертую на земле, всю в слезах, дочь лесника, которая, скрыв от него истинную причину своих слез, подтвердила, что мастера Голтспера поймали. Теперь уж не было никакой надежды вызволить его из темницы: хитрость, к которой они прибегли в первый раз, второй раз никого не обманет. Да из всей стражи только и можно было рассчитывать на одного Уайтерса, а его теперь уж никак не удалось бы подкупить ни поцелуями, ни золотом.

Но Гарт был не такой человек, чтобы отчаиваться. Конечно, у него и в мыслях не было опять пустить в ход ту же уловку. Нечего было и думать о том, чтобы освободить хозяина хитростью. Но не удастся ли это сделать силой?

Не в Бэлстроде, конечно, где расквартирован конный отряд, а где-нибудь по дороге. Он знал, что Голтспера не позднее завтрашнего дня должны переправить в Тауэр. Так вот, нельзя ли этим как-нибудь воспользоваться?

Гарт хорошо знал дорогу на Лондон, со всеми ее проселками и перепутьями. У него было немало знакомых, живших поблизости от этой дороги. И хотя кое-кто из них, возможно, и пострадал от его промысла, большинство все же были его приятелями или людьми, так или иначе связанными с ним, к которым он в случае надобности всегда мог обратиться.

Воодушевившись этой новой идеей, Грегори поспешил снова на Хеджерлейскую дорогу и направился в условное место, где его давно должны были дожидаться с лошадьми Дэнси и индеец.

Они так переволновались за время своего долгого ожидания, что уже и не надеялись на благополучный исход дела и не удивились печальному известию, которое им принес Грегори.

Гарт дорогой еще успел обдумать свой новый план, и, когда он сообщил его Дэнси, тот охотно согласился принять в нем участие.

Ориоли отправили назад в Каменную Балку, Гарт вскочил на свою краденую лошадь, Дэнси уселся на жалкую клячу, и они двинулись по тропинке, которая вилась вдоль южной ограды бэлстродского парка и выходила на большую королевскую дорогу там, где она пересекала Джеррет Хис.

К утру они достигли вершины Красного Холма и теперь спускались по его склону. Гарт то и дело понукал своего спутника, который едва поспевал за ним на своей кляче; не помогала ни палка, ни ржавые шпоры, которые Дэнси вонзал в бока бедного животного, — старая кляча медленно трусила рысцой и спотыкалась всякий раз, когда боль понуждала ее бежать быстрей.

— Черт бы побрал твою скотину! — вскричал Гарт. — Мы не успеем повидать всех, кого надо. Дочка твоя говорила вчера, что его повезут рано утром. Они хотят добраться засветло в Лондон — значит, в Эксбридже они будут часов в десять. А ведь у нас сколько дела до их приезда!.. Коли ее шпорами, Дэнси! Экая ленивая кобыла! Уж я бы заставил ее поворачиваться, коли бы сидел на ней!

— Бедная скотина! — с жалостью сказал Дэнси, вступаясь за свою клячу. Она целую неделю без корма, разве только пощиплет травы на обочинах дороги. Чего же удивляться, что у нее нет силы?

— Наше счастье еще, что недалеко ехать. А вот ежели бы наш путь лежал в Лондон, нам бы нипочем не добраться! А знаешь, я придумал, как нам время сберечь! Чего нам с тобой ехать вместе? Ты поезжай по Денемской дороге и предупреди там своих друзей, а я поеду за Колн и поговорю там с херфилдскими приятелями. Я оповещу, кого надо, в Эксбридже и Хиллиндоне, захвачу по дороге и Дрейтон. Так оно лучше будет. А встретимся мы с тобой в «Розе и короне», после того как управимся. Я туда сейчас сразу заеду, чтобы предупредить старика Броуна насчет винца. Хорошо, что я выручил немножко деньжат за часы, которые мне подвернулись, а то еще неизвестно, пришли ли бы нам эти патриоты на помощь! Я все до последнего гроша истрачу, только бы нам удалось освободить мастера Генри!

— Мне тратить-то нечего, а то я тоже не пожалел бы, — сказал лесник. Хороший господин, другого такого в наших краях не сыщешь!

— Да, Дэнси, это ты правду сказал. Хороший он человек! За то, видно, и хотят ему голову снести, потому что он стоит за правду! Мы должны сделать все, что можем, чтобы он удержал ее на плечах. Вот твоя дорога в Денем. Пришпорь свою клячу, да смотри будь у моста пораньше, до десяти часов!

С этими словами Грегори Гарт покинул лесника; тот свернул на проселок, ведущий к деревне Денем, а Грегори поскакал прямо по Эксбриджской дороге.

Было раннее утро, и в Бэлстродской усадьбе все еще спали. Скэрти, удовлетворенный тем, что ему удалось унизить и засадить в тюрьму своего соперника, уснул с радостной надеждой отделаться от него вовсе и крепко проспал всю ночь, нисколько не подозревая о событиях, разыгравшихся сначала в сотне шагов от его ложа, а потом в миле от усадьбы.

Даже когда он проснулся, никто не доложил ему ни о любовном свидании во время дежурства на часах, ни о побеге узника, ни об его поимке. События так быстро следовали одно за другим, что все удалось сохранить в секрете. Кроме шести человек стражи, включая сержанта, никто из остальных кирасиров и не подозревал о том, что случилось. Уайтерс позаботился, чтобы его товарищи по караулу держали язык за зубами, чего ему вряд ли удалось бы добиться, если бы не золотые монеты, полученные от леди, которыми ему скрепя сердце пришлось поделиться. Таким образом, когда караул сменился, связанный узник, водворенный на свое прежнее место, был передан на попечение новому часовому, и его бегство и поимка остались ото всех в тайне.

Из тех, кто был осведомлен о его бегстве, только одна Марион пребывала в неведении о том, что его снова схватили. Расставшись с ним, она направилась к себе в спальню, но, поднимаясь по лестнице, услышала какой-то подозрительный шум. Она постояла у окна, прислушиваясь. Снизу доносились тихие голоса, потом послышался женский голос, который Марион сразу узнала, и затем все смолкло. Марион, конечно, и в голову не пришло, что это тревога; но все-таки у нее было неспокойно на душе, и она долго не отходила от окна, а потом даже спустилась на веранду и, выглянув из окна, посмотрела по сторонам. Но кругом все было тихо, и, решив, что солдаты вернулись во двор, она поднялась к себе в комнату и легла спать.

После стольких бурных переживаний и долгого бодрствования она крепко уснула, и в то время, когда на Генри Голтспера набросились выскочившие из засады солдаты, Марион Уэд снилось, как он спасся и прибежал к ней, и она снова переживала блаженные минуты недавнего свидания.

Она проспала до позднего утра. Но как ужасно было ее пробуждение после этого чудесного сна!

Она проснулась от громкого шума под окном. Внизу слышался топот лошадей, грубые голоса, отрывистая команда и громкий язвительный смех; она сразу узнала его: это смеялся Скэрти.

«Рано он поднялся сегодня! — подумала Марион. — Но, может быть, сейчас уже не так рано?»

Марион высунула из-под одеяла беленькую ручку и взяла с маленького столика у постели свои хорошенькие часики, украшенные драгоценными камнями. Взглянула на циферблат — десять часов!

И в ту же минуту зазвонили часы на башне.

Марион так поспешно схватилась за часы не потому, что ее удивил этот ранний шум. После того, что случилось сегодня ночью, это могло означать только одно: бегство Голтспера открыто и за ним готовится погоня. Она посмотрела на часы, чтобы узнать, много ли прошло времени с тех пор, как Голтспер скрылся, и обрадовалась, увидев, что уже десять часов.

Но почему же Скэрти так весел? Почему он смеется, когда, казалось бы, он должен быть вне себя от огорчения?

Марион вскочила с постели и быстро подбежала к окну. Только вчера она видела из этого окна самое тяжелое зрелище, какое ей когда-либо приходилось видеть. Такое же зрелище предстало перед ней и сейчас: Генри Голтспер на коне, привязанный к седлу, под охраной вооруженных кирасиров, тесно окружавших его со всех сторон.

Все были на конях, в полном снаряжении, с сумками, притороченными к седлам, словно готовились в поход. Капитан Скэрти расхаживал взад и вперед по усыпанной гравием дорожке, но, судя по его одежде, не собирался ехать с отрядом; на этот раз его заменял корнет Стаббс. Он сидел на коне Голтспера и как раз в эту минуту выезжал вперед, чтобы возглавить конвой.

Марион едва успела окинуть взглядом это совершенно неожиданное для нее страшное зрелище, как раздался сигнал: «Вперед!» Кони рванули, и ее возлюбленный скрылся из ее глаз. Стон, вырвавшийся у нее из груди, потонул в громких звуках рожка.

Прошло около часа, прежде чем потрясенная Марион опомнилась настолько, чтобы обрести способность рассуждать. Но она все еще была в смятении и мысли ее беспорядочно блуждали, когда чьи-то голоса внизу снова заставили ее выглянуть в окно.

Какой-то верховой разговаривал со Скэрти. Это был человек в форменной штатской одежде — по-видимому, дорожный агент. Взмыленный конь под ним тяжело дышал, словно скакал во весь опор не одну милю.

Скэрти стоял у стремени всадника и слушал его поспешное донесение, отличавшееся, видимо, чрезвычайной важностью.

Незнакомец говорил взволнованным, тихим голосом, и до слуха Марион долетела фраза:

— Узник… отбит… под Эксбриджем…

Скэрти, услышав эти слова, не отвечая всаднику, бросился сломя голову к воротам с криком:

— На коней! Все на коней!

Приученные повиноваться мгновенно, кирасиры тотчас же повскакали в седла, и не успела Марион прийти в себя от этого ошеломившего ее радостного известия, как отряд, возглавляемый Скэрти, уже мчался во весь дух к воротам, выходящим на Эксбриджскую дорогу.

Время приближалось к десяти часам, и жизнь в Эксбридже уже кипела ключом. На улицах царило необычное оживление. На площади, на перекрестках и особенно возле харчевни «Роза и корона» толпилось много народу. Это были не крестьяне, съехавшиеся на ярмарку, — день был не ярмарочный, — а преимущественно ремесленники и рабочие. Одеты они были по-будничному, и, казалось, они только что оторвались от работы, привлеченные неожиданным, занимательным зрелищем. Сапожник прибежал в своем кожаном фартуке, с липкими от лака руками; кузнец — только что от наковальни, потный и закопченный; мельник, пропыленный мукой; а от мясника шел тяжелый дух, словно он только что был на бойне.

Толпа, собравшаяся против «Розы и короны», была явно в приподнятом настроении; многие были навеселе. По рукам ходили кружки доброго эля, который прислуга харчевни щедро подносила желающим, по-видимому, за чей-то счет.

Высокий смуглый человек в шляпе с лентой особенно усердно угощал собравшихся вокруг него дюжих молодцов, из которых многие, как видно, были его приятелями — они обращались с ним запросто и называли его Грегори. Ему помогал другой — рослый, широкоплечий пожилой человек; а хозяин харчевни, заинтересованный в том, чтобы продать побольше, суетился возле них, поощряя улыбкой тех, кто стоял поблизости.

Все то и дело поглядывали в сторону моста, по которому проходила дорога через Колн, ведущая на запад. Этот мост не представлял собой ничего примечательного; он был построен в виде арки с каменным парапетом по обе стороны, который с моста переходил на дорогу и тянулся вдоль нее еще ярдов на двадцать — тридцать. Дальше со стороны города парапет переходил в ограду, отделявшую городскую дорогу от прилегавших к ней лугов.

Луга тянулись по обе стороны реки и простирались далеко на юго-запад.

Дорога с моста в сторону города проходила как раз перед глазами собравшейся у харчевни толпы, но по ту сторону реки дороги не было видно: ее скрывали каменный парапет и арка моста.

Смуглый человек в шляпе с лентой, хотя и обменивался забористыми шутками с окружающими и старался казаться веселым, поглядывал в сторону моста с явно озабоченным видом, а затем шептался о чем-то с рослым крестьянином в потертых плисовых штанах, который был не кто иной, как Дик Дэнси.

— Чего это вы все здесь собрались? — спросил какой-то человек, только что подошедший к харчевне. — Или есть на что поглядеть?

— Может, и есть, — ответил один из толпы. — Подождите малость, — может, и увидите что-нибудь, на что стоит поглядеть.

— Да что такое?

— Кирасиры его величества короля.

— Подумаешь, есть из-за чего поднимать шум! Их теперь каждый день можно видеть.

— Да и один раз в день более чем достаточно! — добавил третий, который, по-видимому, не питал истинно верноподданнических чувств к своему монарху.

— Но ведь не каждый день можно увидеть то, что вы нынче увидите: в Тауэр повезут арестованного, знатного дворянина!

— Арестованного? Кого же?

— Черного Всадника, — отвечал первый. — Вот какого арестанта вы увидите, приятель!

Это известие могло бы взбудоражить толпу, если бы большинство собравшихся уже не были подготовлены к нему заранее. Волнение, поднявшееся в эту минуту, было вызвано тем, что человек, стоявший на парапете моста и наблюдавший дорогу, подал знак, а мальчишки, взобравшиеся на верх стены, начали размахивать шапками и кричать:

— Конники! Конники! Королевские кирасиры! Едут! Едут!

Вслед за этим показались пышные султаны, и отряд кирасиров, въехав на мост, растянулся сверкающей лентой.

Отряд состоял из шести пар всадников, следовавших одна за другой; впереди ехал командир отряда, а посреди — еще один всадник, не в доспехах, как прочие, а в бархатном камзоле, прикрученный веревками к седлу и со связанными за спиной руками. Это был арестант.

Видно было, что он хорошо известен толпе. Черный Всадник так часто появлялся на улицах Эксбриджа и беседовал с его жителями, что не было ничего удивительного в том, что горожане встречали его сочувственными взглядами.

Он ехал сейчас не на своем благородном коне, но толпа узнала его коня под другим, гораздо менее подходящим ему всадником, который был не кто иной, как корнет Стаббс, возглавлявший отряд. Будучи любителем лошадей, он недолго думая присвоил себе коня Голтспера по праву конфискации.

Гордясь возложенным на него ответственным делом, Стаббс важно гарцевал впереди отряда и, первым спустившись с моста, подъехал к толпе, собравшейся у харчевни. Ему показалось, что кое-кто встретил его угрюмым взглядом, но, в общем, это было скорее веселое и добродушное сборище.

Стаббсу, конечно, и в голову не могло прийти, что ему осмелятся преградить путь. Он был уверен, что толпа мгновенно расступится перед его мощным конем.

Но, подъехав к харчевне, он с удивлением обнаружил, что народ, столпившийся на дороге, не двигается с места; ему пришлось придержать лошадь, чтобы не раздавить людей.

В ту же минуту позади раздались громкие крики — народ приветствовал кирасиров, а один голос, покрывая все остальные, кричал: «Король! Король! Долой подлых изменников! Смерть предателям!»

Возгласы звучали насмешливо, но это было слишком тонко для тупых мозгов корнета Стаббса, и он понял их в буквальном смысле, как проявление истинно верноподданнических чувств.

— Добрые друзья! — любезно сказал он, и на его грубом лице выразилось явное удовольствие. — Рад видеть вас в таком превосходном настроении! Клянусь Богом, рад!

— Да, настроение у нас самое подходящее! — подхватил кто-то из толпы. Вы в этом скоро убедитесь. Эй, господин офицер, выпейте-ка с нами за здоровье короля! Надеюсь, вы не откажетесь?

— Ни в коем случае! — ответил Стаббс. — Ни в коем случае! Я рад бы выпить с вами, но, видите ли, друзья, мы сейчас при исполнении наших служебных обязанностей, нам нельзя задерживаться. Клянусь Богом, нельзя!

— Да мы вас и минуты не задержим, — настаивал тот, что заговорил первым, — здоровенный кузнец с таким же твердым лицом, как и его молот. — Клянусь Богом, не задержим! — добавил он, так явно передразнивая Стаббса, что тот на минуту усомнился в его дружелюбных чувствах. — Живей поворачивайтесь, ребята! — продолжал деревенский Вулкан[35] — Выноси вина, хозяин! Лучшего винца для господина офицера да браги покрепче для его храбрецов. Черт побери! День-то ведь жаркий да пыльный, а до Лондона еще ехать да ехать! Разве не приятно освежиться да промочить горло кружкой нашего эксбриджского эля?.. Правильно я говорю, молодцы?

Последние слова были обращены к солдатам, которые без слов поспешили подтвердить кивками и жестами, что охотно принимают предложение.

Тотчас же, словно по волшебству, по обе стороны конного отряда выросли люди с кружками, наполненными элем, который соблазнительно пенился перед глазами солдат.

Это были не буфетчики и не слуги из харчевни, а разные ремесленники и подмастерья, из которых, как мы уже говорили, преимущественно состояла толпа.

Но солдатам не было дела до того, кто их угощает. После того как они проскакали пять миль в жару по пыльной дороге, пенящийся напиток, который им подносили к губам, был слишком большим искушением для их пересохших глоток, и не кирасирам Скэрти было устоять против такого искушения!

Не дожидаясь ни разрешения, ни команды, каждый солдат схватил кружку, которую ему совали в руки, и с криком «За короля!» жадно поднес ее к губам. Толпа подхватила возглас, а люди, которые угощали солдат, словно желая еще больше показать свое уважение, схватили за уздечки их коней, чтобы всадники могли спокойно осушить кружки, не рискуя пролить ни капли драгоценной жидкости.

Двое из этих людей, как раз те, что подносили кружки конвоирам, между которыми находился арестованный, взяв лошадей за поводья, чуть-чуть вывели их из рядов, сделав это так незаметно, как будто они были тут ни при чем. В ту же минуту высокий человек со смуглым лицом, обросшим черной щетиной, юркнул мимо головы одной из лошадей и, подняв флягу, предложил выпить арестанту.

— Вы ведь не станете возражать, если и он тоже промочит горло? — сказал он, обращаясь к конвоирам. — Бедняга! Видать, он совсем истомился от жажды!

— Можете дать ему глотнуть разок-другой, — отвечал конвоир, — только смотрите, чтобы офицер не увидел! — И он многозначительно кивнул на Стаббса.

— Насчет этого можете не беспокоиться, — сказал Грегори Гарт, так как это был он.

— А ну, кавалер, — продолжал он, подходя вплотную к арестованному, глотните-ка эля! Конечно, это не то доброе винцо, к какому вы, верно, привыкли, а все-таки выпить недурно, и вам оно пойдет на пользу. Да не бойтесь, вы не упадете с седла, я вас придержу сзади. Вот так!

И с этими словами Гарт, обхватив пленника сзади, нащупал пальцами веревки на его руках.

Задние конвоиры, с увлечением поглощавшие эль и перебрасывавшиеся шутками с теми, кто их угощал, не заметили, как ловкие пальцы бывшего грабителя, быстро орудуя маленькой полоской блестящей стали, мгновенно перерезали веревки, связывавшие Генри Голтспера.

— Славное питье, не правда ли? — громко спросил Грегори, поднося флягу к губам пленника, и добавил быстрым шепотом: — Ну, мастер Генри, руки свободны. Хватайтесь за поводья и поворачивайте направо. Ткните кобылу вот этим ножом и скачите через мост, словно за вами сам дьявол гонится!

— Ничего не выйдет, Грегори, — быстро прошептал Голтспер. — Эта лошадь настоящая кляча, меня нагонят раньше, чем я проскачу милю… Ах, Хьюберт! вырвалось у него. — Я о нем и забыл! Да, можно попробовать!

За всю свою кампанию во Фландрии кирасиры капитана Скэрти никогда еще так не попадали впросак: на их глазах старая полковая лошадь, на которой сидел арестованный, внезапно взвилась с места, словно в нее вонзили тысячу шпор, и, вырвавшись из рядов, понеслась как ветер, неожиданно превратившись в первоклассного скакуна.

Ошеломленные конвоиры, выронив кружки из рук, не успели схватить поводья, которые их неуклюжие помощники сдуру перекинули через головы лошадей, как пленник уже подскакал к мосту и, приложив пальцы к губам, издал пронзительный свист, в ответ на который послышалось звонкое ржание, и корнет Стаббс на своем вороном коне стрелой промчался мимо остолбеневших солдат. Казалось, он был единственный, не потерявший присутствия духа и мигом пустившийся в погоню. Увы, это было не так! Корнет Стаббс оказался храбрецом поневоле, ибо когда он уже настиг беглеца, сильная рука, схватив его за нагрудник и вырвав из стремени, швырнула на середину дороги, а беглец, не сходя на землю, перескочил на его коня и, приветствуемый бурными криками толпы, помчался прочь.

Оглушительное «ура», разнесшееся далеко вокруг, внезапно сменилось зловещей тишиной, сквозь которую кое-где прорывался изумленный ропот.

Удивление толпы было вызвано странным поведением Черного Всадника: очутившись на середине моста, он вдруг круто осадил лошадь, которая взвилась на дыбы, а потом рванулся сначала в одну, затем в другую сторону.

Толпе показалось, что лошадь вышла из повиновения, испугавшись чего-то, но через несколько секунд всем стало ясно, что дело не в лошади.

Вдали над парапетом показались развевающиеся султаны и сверкающие на солнце шлемы.

Это был другой отряд кирасиров, гораздо более многочисленный, чем первый: Скэрти со своим эскадроном мчался навстречу беглецу. Первые ряды конницы уже поравнялись с парапетом и рысью приближались к мосту. В эту сторону путь всаднику был отрезан, и он, видя это, повернул назад. Но в это время кирасиры Стаббса, разъяренные тем, что их так провели, успели опомниться и теперь под командой своего сержанта неслись во весь опор наперерез Голтсперу.

Казалось, Черному Всаднику некуда податься: куда бы он ни повернул, его ждала верная смерть или неизбежный плен. И с той и с другой стороны к мосту приближались отряды кирасиров с карабинами и обнаженными шпагами, пространство между этими двумя отрядами было ограничено парапетом и частично оградой, сменяющей парапет за мостом.

Безоружному человеку, хотя бы и на прекрасном коне, прорваться было явно невозможно, и, как мы уже говорили, Голтспер несколько мгновений, казалось, был в нерешительности. Толпа, замерев, с тревогой следила за каждым его движением.

Но вот вороной конь уверенно повернул к городу и поскакал по мосту.

Кое-кто в толпе подумал, что беглец раскаялся в своем необдуманном поступке и решил сдаться конвою, от которого убежал. Другим казалось, что он хочет сделать попытку прорваться и выбирает наиболее слабое место.

Но ни та, ни другая догадка не подтвердились, ибо через несколько секунд все увидели, как Голтспер, доскакав до конца парапета, круто повернул коня и, посылая его голосом, и рукой, и шпорами, взвился вверх и перескочил через ограду на простирающийся внизу луг!

С громким торжествующим криком он мчался по зеленой траве, и этот крик и мощное, многоголосое «ура», которым толпа приветствовала его прыжок, долго раздавались в ушах Скэрти и его незадачливых кирасиров.

Пули, выпущенные вдогонку беглецу, не достигли цели. Искусные стрелки в то время были редки, и выстрел из карабина был не страшнее, чем стрела какого-нибудь неуклюжего самострела.

Кирасиры продолжали преследовать беглеца вдоль зеленых берегов Колна, но скорее по обязанности, чем в надежде настигнуть его. И прежде чем они миновали ограду, отделявшую их от лугов, и пустились по его следам, Черный Всадник уже почти скрылся из глаз: видно было только темное пятнышко, мелькавшее вдали, которое скоро превратилось в черную точку и исчезло.

В дни Карла I государственные преступники были не такой редкостью, как в наши дни. У Лода был свой список, свой список был и у Страффорда — этого высокородного дворянина, ставшего жестоким орудием тирана и окончившего свои дни также государственным преступником, самым выдающимся из всех.

Когда человека по доносу отправляли в Тауэр, — это никого не удивляло: такие происшествия вызывали не больше шума, чем в наше время поимка какого-нибудь бандита.

Арест Генри Голтспера был воспринят, как одно из таких обычных явлений. Его освобождение и побег были несколько более необычным происшествием, но и это только первое время вызывало интерес и служило пищей для разговоров в округе. Очень немногие были осведомлены, каким образом удалось спастись арестованному и как вышло, что толпа бунтовщиков, по выражению приверженцев короля, так своевременно собралась у харчевни «Роза и корона».

Никто не имел понятия, куда скрылся беглец. Предполагали, что он бежал в Лондон. Этот огромный город, в котором можно было затеряться, как в пустыне, был наиболее безопасным убежищем для всех недовольных королевской властью и числящихся на подозрении.

Капитан кирасиров принял все меры, чтобы помешать распространиться слухам об этом злосчастном происшествии. Он не сообщил своему начальству ни об аресте, ни о побеге Голтспера и нарушил свой долг, оставив это дело без расследования.

Он все еще питал надежду поймать беглеца и с этой целью использовал тайно все средства, бывшие в его распоряжении. Он разослал во все концы секретных агентов, и ни одно письмо, ни одно сообщение не могло проникнуть в усадьбу сэра Мармадьюка Уэда без того, чтобы капитан Скэрти не ознакомился с его содержанием.

Последнее время его положение в доме, где он квартировал, могло показаться неестественным. У него установились тесные отношения с семьей хозяина, однако можно было усомниться, насколько эти отношения были искренни как с той, так и с другой стороны.

С первого дня своего пребывания под кровлей сэра Мармадьюка Скэрти держал своих солдат в такой строгости, что они даже втихомолку возмущались им. Но капитан Скэрти был командир, с которым не приходилось шутить, и его подчиненные знали это. За малейший проступок или нарушение порядка в усадьбе хозяевам приносились извинения, и можно было подумать, что отряд королевских кирасиров был прислан в Бэлстрод не на постой, а в качестве почетной стражи, в знак уважения к его владельцу.

Эта деликатность и внимание по отношению к сэру Мармадьюку проистекали отнюдь не из рыцарских чувств или врожденной учтивости, а единственно из желания завоевать его дочь. Скэрти поставил себе целью завладеть ее рукой и сердцем. Он жаждал завоевать сердце Марион, потому что любил ее со всей страстью своей пламенной, сильной, хотя и заблудшей души; и вместе с тем он мечтал получить ее руку, потому что его привлекало ее богатство, ибо Марион была наследницей великолепного поместья. Это было отдельное владение, независимое от усадьбы Бэлстрод. Оно обеспечивало Марион первое место в графстве, и это-то и побуждало Скэрти добиваться ее руки.

Он твердо решил, что, даже если ему не удастся завоевать сердце Марион Уэд, она все равно будет его женой; и если он не добьется этого честным путем, он не постесняется пустить в ход другие средства: использовать для этой цели страшный секрет, в который он проник тайком.

Жизнь сэра Мармадьюка зависела от одного его слова. Она была всецело в его власти, все равно как если бы сэр Мармадьюк стоял пред судом «Звездной палаты», где десятки свидетелей готовы были подтвердить его измену.

Одного слова Скэрти было достаточно, чтобы заставить сэра Мармадьюка предстать перед этим страшным судилищем, и он знал это. Стоило ему только мигнуть своим солдатам — и хозяин его превратится в узника.

Он не думал, что ему придется когда-нибудь довести дело до такой крайности. Он полагался на свои чары и на свой успех у прекрасного пола. Человек, которого он первое время считал своим соперником, теперь исчез из глаз Марион, и она, по-видимому, и не вспоминала о нем. Скэрти все больше и больше убеждался, что между Марион и Голтспером никогда не было никаких нежных отношений.

Разве не могла она подарить ему перчатку из любезности, в благодарность за какую-нибудь услугу? Такие сувениры на шляпах и на шлемах вовсе не всегда знаменовали собой чувства, а то, что знакомство Марион с Голтспером состоялось совсем недавно, еще больше укрепляло Скэрти в его убеждении.

Женщины в те дни принимали деятельное участие в политике. Разве не женщина была причиной войны с Испанией и интервенции во Фландрии? Женщина привела к искусственному союзу с Францией, и теперь та же женщина правила Англией.

Марион Уэд была именно такая женщина, которая способна была вершить государственные дела. Ее политические убеждения не были тайной для офицера-роялиста. Она нередко высмеивала его взгляды, и он не сомневался в том, что она сочувствует республиканцам.

Быть может, именно на этой почве и возникли ее отношения с Голтспером?

Если бы в тот знаменательный день, когда Голтспер спасся, Скэрти имел возможность наблюдать за Марион, вряд ли он пребывал теперь в этой счастливой уверенности.

На ее лице, когда она, подбежав к окну, увидела своего возлюбленного связанным, под конвоем солдат, каждый прочел бы мучительную тревогу, волнение и горе, свидетельствующие об ее чувстве. Если бы Скэрти видел отчаяние, которому она предавалась до тех пор, пока не услышала слов гонца, сообщавшего о побеге узника, если бы он увидел, какой радостью озарилось ее лицо, — он понял бы, что Марион беззаветно любит Голтспера.

Но, как ни велика была его досада, что Голтспер ускользнул из его рук, Скэрти утешал себя тем, что так или иначе он отделался от своего соперника. Теперь он может быть спокоен. Голтспер не перешагнет порога усадьбы сэра Мармадьюка, и он, Скэрти, может без помехи идти к своей цели — добиваться руки и сердца его дочери.

Между тем сэр Мармадьюк и его семья по-прежнему проявляли по отношению к своим непрошеным гостям учтивую любезность, хотя всякий наблюдательный человек, хорошо разбирающийся в людских взаимоотношениях, безусловно заметил бы, что эта любезность — вынужденная.

Сэр Мармадьюк руководствовался в своем поведении сознанием опасности, грозившей ему как участнику тайного заговора. Арест Голтспера служил достаточным основанием для таких опасений.

Ему было чрезвычайно тягостно поддерживать какие бы то ни было отношения со Скэрти, но осторожность и вместе с тем надежда, что события могут принять более благоприятный оборот, заставляли его быть терпеливым.

Короля вынудили издать указ — не об избрании нового парламента, но о созыве старого. На этом были сосредоточены надежды и ожидания той партии, к которой недавно присоединился сэр Мармадьюк.

У Марион тоже были все основания не доверять Скэрти, но она заставляла себя быть с ним любезной из любви к отцу. Она смутно чувствовала, что над ним нависла угроза, хотя она ничего не знала о тайном собрании. Сэр Мармадьюк, не желая понапрасну пугать дочь, ничего не рассказал ей об этом. Он просто попросил ее держаться с незваными гостями как подобает любезной хозяйке дома, и Марион, смирив свое высокомерие, покорно подчинилась его требованию.

У Скэрти не было никаких причин обижаться на невнимательность хозяйской дочери; наоборот, она держала себя с ним так приветливо, что он даже склонен был делать из этого весьма лестные для себя выводы.

Так в течение нескольких первых недель пребывания Скэрти в Бэлстроде жизнь в усадьбе текла спокойно, пока одно событие не повлекло за собой некоторых серьезных перемен. Сэр Фредерик Дэйрелл, владелец поместья Фулмир, разослал приглашения на праздник, в программу которого входила соколиная охота. Вместе с семьей сэра Мармадьюка были приглашены и его гости — капитан Скэрти и корнет Стаббс.

Первые лучи солнца протянулись над бэлстродским парком. Роса еще сверкала на траве, и могучие каштаны бросали длинные тени на отлогие склоны. Олень, поднявшись со своего мшистого ложа, отправился завтракать на лужайку. Птицы радостно приветствовали наступающий день и веселыми стайками перелетали с одного дерева на другое. Вся природа проснулась.

Хотя час был еще ранний, обитатели усадьбы, по-видимому, не спали. Полдюжины оседланных лошадей были выведены конюхами со двора и стояли перед домом наготове, ожидая своих всадников.

Кроме конюхов, стоявших возле лошадей, здесь были и сокольничие, державшие на руках или на плечах соколов, накрытых колпачками, и доезжачие и егеря с собаками на сворках — все одетые соответственно своему званию.

Марион сидела у себя в комнате со своей кузиной Лорой Лавлейс. Обе были в шляпах с высокой тульей, в плотно облегающих зеленых бархатных амазонках, с хлыстами в руках, затянутых в замшевые перчатки. Они ждали, когда их позовут садиться на лошадей.

— Уолтер говорит, что охота будет удачная, — сказала маленькая Лора, сияя от удовольствия и оживленно расхаживая по комнате. — Он говорит, на озерах уже давно никто не был и что там сейчас целые выводки цапель, бекасов, вальдшнепов, куликов. То-то порезвятся наши кобчики и соколы! Вот будет весело!

— Да, конечно, для тех, кто может забавляться этим.

— Как, Марион, ты же так любишь соколиную охоту! Ведь ты даже ездила охотиться одна!

— Ах, Лора, и охота и многое другое гораздо приятнее в одиночестве, чем в компании, которая тебе не нравится.

— Ну, что ты, Марион! Неужели среди этого избранного общества, в котором мы сегодня будем, не найдется ни одного приятного человека?

— Ни одного… насколько мне известно.

— Как! А наш любезный гость, который будет сопровождать нас, — капитан Скэрти?

— Я думала, ты скажешь: корнет Стаббс!

— Ха-ха-ха! Ну нет! Он слишком туп, чтобы мне могло быть приятно в его обществе.

— А капитан Скэрти слишком остер, чтобы я могла находить удовольствие в его обществе. Сказать по правде, я даже предпочитаю ему Стаббса, несмотря на его ужасное имя.

— Ты шутишь, Марион? Стаббс… Стаббс… корнет Стаббс! Или даже полковник Стаббс, все равно! Подумать только, миссис Стаббс! Нет, ни за что на свете я не согласилась бы стать леди Стаббс! Нет, даже за герцогскую корону!

— Ну, если бы пришлось выбирать между Стаббсом и Скэрти, право, я не знаю, кто из них хуже.

— Ну что ты говоришь, Марион! «Скэрти» все-таки звучит как-то воинственно. Мне даже кажется, что человек с таким именем может быть героем.

— А мне кажется, что человек с таким именем может быть трусом. И он такой и есть.

— Как! Наш капитан Скэрти? Что ты! Все считают его таким достойным кавалером, и он так хорошо держит себя! Сначала он был немножко грубоват, я признаю это. Но потом, право же, он вел себя в высшей степени благородно. А уж по отношению к тебе, Марион, он проявляет такое исключительное внимание, что, казалось бы, мог заслужить твое расположение.

— Скажи лучше, мое глубочайшее отвращение, это будет ближе к истине. Действительно, он его заслужил!

— Во всяком случае, ты этого не показываешь. Я столько раз видела тебя в обществе капитана Скэрти очень веселой. Уверяю тебя, у вас обоих был очень довольный вид!

— Вынужденное довольство. Улыбка на губах не всегда означает радость, Лора, и вежливый разговор отнюдь не доказывает расположения. Ты видела, что я вежлива с капитаном Скэрти, ничего более, и для этого у меня есть основания.

— Основания?

— И серьезные основания, милая Лора. Если бы не это, я не поехала бы сегодня на охоту, и тем более с таким спутником, как он. Быть может, в твоих глазах, крошка, капитан Скэрти — герой, но это герой не моего романа, и ты знаешь это.

— Знаю, знаю, душечка Марион! Ведь я только шучу. Я знаю, что капитан Скэрти не твой герой. Имя твоего героя Генри Голтспер.

— Да, это правда. Но берегись, болтушка! Никому об этом ни слова! Если ты только проговоришься, так и знай, я расскажу Уолтеру, как ты восхищаешься капитаном Скэрти или корнетом Стаббсом! К кому из них ты хочешь, чтобы он тебя ревновал?

— О Марион, ни слова Уолтеру о Стаббсе! Ты знаешь, я думаю, он уже немного ревнует к нему. Ему не нравится, что он так ухаживает за мной, да и мне тоже, но я ничего не могу с этим поделать: ведь мы встречаемся с ним по крайней мере четыре раза в день. Я думала, после того как я ответила ему отказом, все будет кончено и он оставит меня в покое. Оказалось, что нет! Представь себе, он по-прежнему продолжает за мной ухаживать как ни в чем не бывало! Прошу тебя, не огорчай Уолтера, а то еще он вызовет его на поединок, и…

— …и храбрый корнет снесет Уолтеру голову?

— Нет, этого он не сможет сделать, хоть он и больше Уолтера. Но я уверена, что Уолтер гораздо храбрее его. Он вовсе не так отважен, этот отвратительный наглец!

— Как, он был резок с тобой?

— Да не совсем так… просто он, по-видимому, не понимает, что значит быть вежливым. Вот капитан Скэрти — совсем другое дело. Он вежливый.

— Да, пожалуй.

— Дороти Дэйрелл считает его совершенством. Я уверена, что она влюблена в него. Зачем она так часто ездит в Бэлстрод, если не для того, чтобы повидаться с ним? Я уверена, что она приезжает вовсе не ради кого-нибудь из нас.

— Пусть себе приезжает, если это ради того, о ком ты говоришь!

— Ну конечно! И сегодняшнюю соколиную охоту она устроила для того, чтобы насладиться его обществом. Она хитрое, опасное создание, эта Дороти!

— Если она хочет поймать капитана Скэрти, надеюсь, что это ей удастся. Уж я-то наверно не стану ей мешать в этом!

— А я решила сегодня следить за ней. Посмотрим, как она будет себя вести! О, ты не знаешь, Марион, как я ненавижу ее! И знаешь почему?

— Право, не могу сказать.

— Да потому что знаю, что она — твой враг!

— Я никогда не делала ей ничего дурного.

— Я знаю.

— Так чем же вызвана эта вражда? Ты можешь сказать?

— Да.

— Так скажи мне.

— Твоей красотой.

— Ну, если причина в этом, то она должна быть и твоим врагом не меньше, чем моим!

— О нет! Я не так тщеславна, чтобы считать себя красавицей. Я просто недурна собой. А ты, кузина… если ты мне, женщине, кажешься красавицей, то какой же ты должна казаться мужчине!

— Ты дурочка, Лора. Ты гораздо красивее меня. А что касается Дороти Дэйрелл, разве она не слывет первой красавицей графства? Я это слышала сотни раз.

— И я тоже. Но это ничего не значит. Хоть ты и старше меня, Марион, но я думаю, что в этих делах я понимаю не меньше тебя. Кроме того, я ведь сужу со стороны. Не всегда «первая красавица» или «царица бала» бывают на самом деле самыми красивыми. Очень часто они слывут такими не из-за красоты, а из-за своего поведения. И если о Дороти Дэйрелл, которая ведет себя так вызывающе, говорят «наша красавица», то тебя просто не осмеливаются так называть, а молча восхищаются твоей красотой. Ты и сама это знаешь, Марион. Ведь даже наши деревенские ребятишки и те глядят на тебя с изумлением и восторгом. Вот потому-то Дороти Дэйрелл тебя и не терпит. Ей хочется быть первой, а ее рядом с тобой никто не замечает. Помнишь, как у нас на празднике она старалась обворожить человека, которого она, по ее словам, презирает?

— Голтспера?

— Да. Я наблюдала за ней. Какие только уловки она не пускала в ход, чтобы привлечь его внимание! А он, кроме тебя, никого и не замечал. А теперь она решила пленить капитана Скэрти. Кузиночка, я очень прошу тебя, не можешь ли ты немножко пококетничать со Скэрти, чтобы позлить ее? Мне так хочется, чтобы Дороти получила щелчок, это сбило бы с нее спесь!

— Нет, Лора, ты знаешь, я просто не способна на это, и в особенности теперь.

— Ну, хоть часок, только чтобы наказать ее!

— А как тебе понравится, если тебя кто-нибудь накажет? Представь себе, что кто-нибудь будет сегодня кокетничать с Уолтером? Или он с кем-нибудь?

— А я тогда буду кокетничать со Стаббсом!

— Неисправимая кокетка! Ах, Лора, ты, конечно, увлечена Уолтером, но ты понятия не имеешь, что такое любовь!

— Нет, я…

— Мисс Марион! — крикнул конюх, просунув голову в дверь комнаты. — Сэр Мармадьюк уже в седле. Ждут только вас и мисс Лору.

Он тут же побежал обратно.

— Лора, — шепнула Марион кузине, выходя из комнаты, — никому ни слова о том, что ты знаешь, никому! Обещай мне это, и тогда я, может быть, сделаю то, о чем ты меня просила. ***

В это же время Скэрти у себя в комнате беседовал со своим подчиненным Стаббсом. Оба были в костюмах для верховой езды, с охотничьими сумками через плечо и уже держали шляпы в руках, видимо ожидая, что их вот-вот позовут садиться на лошадей. Тут же на спинке стула сидел великолепный сокол с закрытой колпачком головой.

Скэрти, по своей излюбленной привычке, шагал из угла в угол, а корнет стоял с озабоченным лицом и следовал взглядом за своим начальником.

— Итак, мой славный корнет, — насмешливо сказал Скэрти, — вы решили еще раз попытать счастья?

— Да, клянусь Богом! Если вы одобряете это.

— Зачем вам мое одобрение? Ведь это не относится к военной службе. Вы можете делать предложение любой женщине в графстве и по двадцати раз каждой, если это вам нравится.

— Но я хочу вашего совета, капитан. Представьте себе, что она откажет мне во второй раз?

— Да, это будет не совсем удобно, в особенности если принять во внимание, что вы живете под одной кровлей и едите за одним столом. Тем более неудобно, что вы, кажется, уже получили отказ.

— Это было неофициальное предложение. Я, видите ли, слишком поторопился тогда. С тех пор прошло много времени, и у меня теперь больше надежд. Мне кажется, если я не ошибаюсь в ней, она теперь отнесется к этому иначе.

— Но, значит, вы все-таки не совсем уверены?

— Да нет, не совсем…

— Тогда не лучше ли отложить ваше предложение до того времени, когда вы будете уверены, что его примут благосклонно?

— Так я мог бы быть и сейчас уверен, если бы… Вот об этом-то я и хочу с вами посоветоваться.

— Слушаю вас.

— Вы знаете, капитан, что эта девушка, хотя она только племянница сэра Мармадьюка, любит его, как родная дочь. А к этому мальчишке Уолтеру она просто привязана, как к брату; ведь они росли вместе, а родного брата у нее нет.

— Не могу не удивляться вашей проницательности, корнет Стаббс!

Это было как раз то качество, которым отнюдь не мог похвалиться корнет, иначе от него не ускользнула бы насмешка в тоне Скэрти.

— Ну, его-то я, во всяком случае, не боюсь!

— А кого же вы тогда боитесь? Или у вас есть еще соперники? Может быть, молодой Дэйрелл? Или этот красавчик — сын сэра Роджера Хаммерсли? Кто-нибудь из них?

— Нет, никого нет.

— В таком случае, почему же вы сомневаетесь? Как вам самому кажется: нравитесь вы девушке или нет?

— Иногда — да, иногда — нет. У нее что ни день — по-разному. Но я так думаю, что сейчас я ей нравлюсь. Или, во всяком случае, нравился вчера.

— А почему вы так думаете? Она вам это говорила?

— Да нет, не говорила. Но я сужу по ее поведению. Я ей намекал, что у меня будет с ней очень серьезный разговор, когда мы поедем на охоту. И мне показалось, она была в восторге, клянусь Богом! И потом весь вечер она была в очень веселом настроении и несколько раз говорила, что она ждет не дождется завтрашней охоты. Что же это может значить, если не…

— Если не то, что она предвкушает удовольствие от вашего предложения! Но если ее расположение к вам меняется, как вы сами говорите, и вчера вам было ясно, что вы ей нравитесь, так сегодня, может быть, как раз наоборот? Именно по этой причине я посоветовал бы вам отложить это дело до завтра.

— Но я же вам говорю, капитан, что у меня есть средство получить ее согласие как сегодня, так и завтра! Если бы я только мог намекнуть ей…

— На что?

— Вы же знаете, что сэр Мармадьюк в вашей власти.

— Знаю.

— Так вот, если бы я дал ей понять, что ее дяде грозит опасность, что он может лишиться не только свободы, но и жизни…

— Стаббс! — вскричал капитан кирасиров, подскочив к нему и потрясая сжатым кулаком перед лицом своего подчиненного. — Если вы только заикнетесь об этом, если вы посмеете сделать хотя бы малейший намек, ваша жизнь окажется в еще большей опасности, чем жизнь сэра Мармадьюка Уэда! Я уже вам раз сказал, что вы должны держать язык за зубами, а теперь повторяю свое приказание еще раз!

— Разумеется, капитан! — пробормотал извиняющимся тоном испуганный Стаббс. — Если вы возражаете, я ни слова не скажу об этом, клянусь Богом!

— Да уж, пожалуйста, воздержитесь! Завоевывайте свою красотку каким угодно способом, но только не злоупотребляйте властью, которой вам не дано. Могут возникнуть такие обстоятельства, когда понадобится разоблачить эту тайну, но право решать, как и когда это сделать, принадлежит мне, а не вам!

Стаббс попытался что-то сказать в свое оправдание, но в это время вошел слуга и сказал, что все уже собрались внизу.

Спустя пять минут блестящая кавалькада выезжала из восточных ворот бэлстродского парка.

В наши дни озера Фулмир уже больше не существует, хотя живописное селение, некогда расположенное на его берегах, и доныне зовется этим именем. Озеро давно уже исчезло; ручей Элдерберн, реки Колн и Темза постепенно поглотили его воды и унесли их в океан, а дно озера поросло травой и превратилось в зеленый луг с маленькими бочажками, где растет в изобилии кресс-салат и аир; салат поселяне носят на соседний рынок, а корни аира собирают деревенские лекари.

Но в то время, о котором мы рассказываем, весь этот громадный луг представлял собой водное пространство с заросшими камышом берегами, где водились выпь и лысуха, голубая цапля и дикие утки.

Здесь, на берегах озера, и должна была состояться соколиная охота, на которую съехались гости Дороти Дэйрелл, дочери сэра Фредерика, хозяина замка Фулмир.

Дороти Дэйрелл, очень хорошенькая молоденькая девушка, отличалась необыкновенной бойкостью нрава, что в глазах ее кавалеров и поклонников придавало ей особую пикантность. Следуя примеру своего отца, она была слепо привержена королевской власти и твердо придерживалась нелепого убеждения, что власть королю дается от Бога.

В то время, как и в наши дни, многие представители двуногой породы, мало чем отличающиеся от обезьян по своему развитию, вели паразитическое существование и превозносили власть любого тирана, именующего себя королем.

Однако не все были таковы. И среди крупных государственных деятелей, и среди простых людей немало было истинных патриотов, бесстрашно призывающих к созданию нового строя — республики.

И постепенно это начинало находить отклик не только в городах, но и во многих деревнях и селениях по всей Англии. Но никогда никто не посмел бы заикнуться об этом в деревне Фулмир. Человека, который отважился бы произнести вслух слово «республика», немедленно обвинили бы в измене и предали позорной казни, не дав сказать ни слова в свое оправдание.

Дороти ненавидела всякую мысль о республике, как все низкие души, которые ненавидели ее во все века и продолжают ненавидеть и теперь. Как нам ни жаль, что приходится отнести прелестную Дэйрелл к этой категории, но крошка Дороти была не только маленького роста, но и душа у нее была маленькая. За хорошеньким личиком скрывалась жестокая, себялюбивая натура, но с помощью тонких уловок и кокетства Дороти сумела завоевать успех и стать притягательным центром довольно обширного круга людей, которые ею восхищались.

Во всяком случае, масса знатных господ, откликнувшихся на ее приглашение и съехавшихся на Фулмирское озеро, чтобы принять участие в охоте, свидетельствовала об ее популярности в светском обществе.

Встретившись в условленном месте, веселая кавалькада двинулась по берегу озера. Цапли и дикие утки с криком поднимались из камышей, соколы настигали их, словно крылатые стрелы, собаки бросались искать дичь в камышах и кустарниках. Хозяева ловчих соколов заключали пари, и зрители, затаив дыхание, следили за пернатыми хищниками и громкими возгласами приветствовали победителя. Так, соревнуясь, гости обогнули озеро, а затем поднялись на вершину холма и уселись в тени деревьев на зеленой лужайке, где радушный хозяин уже заранее приготовил для них роскошное угощение.

Мы не будем описывать подробно этот веселый завтрак под открытым небом, остроумную беседу, подогретую прекрасным вином, галантные любезности и шутки, расточаемые в изобилии. Остановимся на разговоре, который должен быть интересен читателю, поскольку он привлек внимание всей нашей компании. Разговор этот начала Дороти Дэйрелл.

— Мне жаль, что, кроме охоты, — сказала она, обращаясь к своим гостям, я не могу предложить вам ничего более захватывающего. После того зрелища, которым мы наслаждались в Бэлстрод Парке, я боюсь, наш праздник покажется пресным. Ах, если бы среди нас появился Черный Всадник! Как жестоко с вашей стороны, капитан Скэрти, что вы лишили нас этого удовольствия!

— Я весьма сожалею, — отвечал капитан, которому вряд ли доставили удовольствие ее слова, — что служебный долг вынудил меня поступить с мятежником так…

— Не извиняйтесь, капитан Скэрти, — вмешался сэр Фредерик, приходя на помощь смущенному кирасиру. — Мы все знаем, что вы поступили, как подобает честному слуге его величества. Хорошо, если бы в наше смутное время и другие проявляли такую же энергию! — И сэр Фредерик язвительно покосился на своего соседа — сэра Мармадьюка Уэда, к которому он отнюдь не питал дружеских чувств. — Единственно, о чем можно пожалеть, — что этому бунтовщику, кто бы он ни был, удалось убежать. Но я надеюсь, что его скоро поймают и он получит по заслугам.

— А чего же он, по-вашему, заслуживает? — спокойно спросил сэр Мармадьюк.

— Плахи! — запальчиво вскричал сэр Фредерик, который успел изрядно угоститься своим отборным вином. — А чего же другого может заслуживать авантюрист, строящий заговоры против своего короля? Я отрубил бы ему голову, как кочан капусты!

— Вы этим добились бы только того, что приготовили бы почву для десятка новых, — сдержанно возразил сэр Мармадьюк.

— Ну и пусть! Мы с ними поступим так же. Эту власть не отнимут у нас, несмотря на предательский парламент, который король так неосмотрительно согласился созвать!

— Ах, папа! — притворно жалобным тоном воскликнула Дороти. — Не говорите об отрубленных головах! Мне было бы очень жаль, если бы узник капитана Скэрти лишился своей головы! Я так рада, что он убежал от вас, капитан!

— Это что еще такое, дочка? — грозно спросил сэр Фредерик, поворачиваясь к дочери. — Откуда эта жалость? Я только сегодня утром слышал, как ты говорила совсем другое!

— Но я тогда еще не знала, что… что…

— Чего вы не знали? — послышались со всех сторон любопытные возгласы.

— Что есть кто-то, кому не безразлична судьба этого несчастного. Кому…

Лукавый взгляд, брошенный Дороти в сторону Марион Уэд, не ускользнул от внимания златокудрой девушки; заметил его и Скэрти.

— А кто же интересуется его судьбой? — спросил сэр Фредерик, испытующе глядя на дочь.

— Ну, прежде всего его жена, — ответила Дороти с многозначительным ударением на последнем слове.

— Жена? — подхватило сразу несколько голосов. — Черный Всадник женился? Мы этого не знали!

— Я тоже всего только час назад узнала об этом, — продолжала Дороти, довольная произведенной ею сенсацией. — Мне рассказал об этом кузен Уайленд. Он только сегодня приехал, а до сих пор был при дворе. Мистер Голтспер, оказывается, пользуется широкой известностью, но только не под тем именем, под которым он пожелал предстать перед нами, простыми деревенскими жителями Бэкингемшира.

— Совершенно верно, — сказал юноша в придворном костюме, стоявший позади Дороти. — Джентльмен, о котором говорит моя кузина, женат. Я думал, это все знают.

— Но откуда же нам знать, милый Уайленд? — с очаровательным простодушием спросила Дороти. — Мистер Голтспер здесь ни с кем не знаком, кроме, кажется, сэра Мармадьюка и его семьи, да и то, если не ошибаюсь, едва-едва! — И она с невинной улыбкой повернулась к сэру Мармадьюку.

— Это правда, — ответил сэр Мармадьюк. — Я недавно познакомился с джентльменом, о котором вы говорите. И я понятия не имел, что он женат. Но какое это имеет отношение…

— Ах, господа, — вмешался молодой придворный, — вы, наверно, не знаете настоящего имени кавалера, который называет себя Голтспером! Он был довольно видной персоной при дворе. Только это было еще до меня, но мне многие рассказывали о нем. А потом произошел, кажется, какой-то скандал…

— Ну, ну, Уайленд! — перебила его хорошенькая кузина. — Никаких скандалов здесь! Что бы там ни было, держите это при себе!

— Имя!.. Его имя! — хором закричало несколько голосов, и большинство присутствующих, оживившись при слове «скандал», с явным нетерпением повернулись к придворному, надеясь услышать пикантное разоблачение.

Придворный назвал имя, хорошо известное в этом обществе и лет десять тому назад часто упоминавшееся рядом с именем английской королевы.

Это сообщение произвело совсем неожиданное впечатление. Человек, о котором до сих пор говорили в таком уничтожающем тоне, оказывается, был фаворитом, что, по мнению большинства собравшихся здесь дворян, должно внушать не презрение, а зависть.

Паж королевы, ее любимец, чье загадочное исчезновение вызвало скандал при дворе, — все это внушало интерес к Черному Всаднику. Ах, если бы они только знали, что этот никому не известный Генри Голтспер — тот самый Генри, которому когда-то расточала улыбки королева! Сколько друзей нашлось бы у него в этом обществе! Теперь уже никто не решался назвать его авантюристом.

Даже сердце заносчивой Дороти внезапно смягчилось, когда она услышала имя, произнесенное кузеном Уайлендом.

Гости сэра Фредерика не говорили о скандале при дворе, по крайней мере открыто. Может быть, кое-кто и шептался об этом, но скандал был слишком стар, чтобы представлять интерес даже для самых заядлых сплетников.

Разговор постепенно перешел на другие темы, но небольшая кучка, окружавшая молодого Уайленда, продолжала расспрашивать его, жадно интересуясь разными подробностями матримониальных дел заговорщика.

Но молодой придворный знал немного и мог рассказать слушателям не больше того, что они уже знали и раньше: Генри тайно вступил в брак с одной из придворных дам королевы Генриетты, и тотчас же за бракосочетанием последовало событие, в котором принимала участие сама королева, — дело кончилось разлучением супругов, причем Генри потерял большую часть своего состояния. Вскоре после этого он оставил придворную службу и исчез из Англии; как многие отважные, предприимчивые молодые люди того времени, он эмигрировал в колонии.

Надо отдать справедливость юному Уайленду: он не позволял себе никаких враждебных выпадов по адресу человека, о котором рассказывал. Он ничего не знал о том, чем была вызвана эта супружеская ссора и кто, собственно, был виноват. Ему было неизвестно, что причиной внезапного разрыва между Генри и его невестой-женой была ревность королевы и что это она своими преследованиями обратила его в бегство.

Наконец, тема эта утратила всякий интерес, и у молодежи пошли свои разговоры и шутки.

Одна только Марион Уэд не принимала участия в общем разговоре. Она не могла оправиться от этого неожиданного удара.

Чувствуя себя не в силах притворяться веселой, она незаметно отделилась от компании и скрылась в чаще деревьев. Ей казалось, что сердце у нее не выдержит и разорвется. Ноги у нее подкашивались, и она бессильно прислонилась к стволу высокого бука.

Так вот, значит, какое препятствие могло разлучить их! Могло! О, какая ложь!

Марион с горечью вспоминала теперь каждое слово Голтспера в ту ночь, когда они виделись последний раз.

«Он лгал мне — он скрыл, что у него есть жена! А я поклялась принадлежать ему навеки. О Боже, дай мне силы отступиться от моей клятвы! Я не должна, не смею думать о нем. Нас разделяет пропасть! Но что я могу сделать со своим сердцем? Увы, я люблю его, несмотря на этот чудовищный обман! Но, может быть, я несправедлива к нему? Разве я не сама первая сказала ему о своей любви? Я помню, в эту последнюю ночь он несколько раз порывался сказать мне что-то. О, я могла бы простить ему, если бы он рассказал мне все без утайки! А теперь — нет! Я не могу, не смею! Но сердце мое все равно не изменится, хотя жизнь для меня кончена!»

Марион стояла, прислонясь к дереву, глядя перед собой угасшим взором, и даже не повернула голову, услышав звук приближающихся шагов. Горе сделало ее бесчувственной ко всему.

— Марион! Где ты? — раздался голос Лоры. — Я везде ищу тебя!

— Здесь, Лора, — тихо отозвалась Марион, делая над собой усилие, чтобы казаться спокойной.

— Ax, милая кузина, я сейчас расскажу тебе такую историю! — весело тараторила Лора, пробираясь сквозь чащу кустарников; наконец, вынырнув из-за ветвей, она остановилась перед Марион с пылающими щеками и вздымающейся грудью. — Ну, как ты думаешь, душечка, что это такое? Попробуй угадай!

— Ты знаешь, я плохой отгадчик, Лора. Надеюсь, ты не потеряла своего любимого сокола?

— Нет, слава Богу, этого не случилось! Но кое-что я потеряла.

— Что же это такое?

— Поклонника!

— Ах! — вырвалось у Марион, но она тотчас же овладела собой и спросила спокойным тоном: — Уж не ухаживал ли Уолтер за Дороти Дэйрелл?

— Нет. Ну ее, эту Дороти!

— Или, может быть, за кем-нибудь, к кому у тебя больше оснований ревновать? За Уинифрид Уайленд?

— Нет, что ты! Ничего такого страшного! Но у меня есть еще поклонник — и вот его-то я и потеряла!

— Ах, вот как! Ты признаешься, что у тебя есть другой? А Уолтеру ты об этом сказала?

— Ах, ну что тебе дался Уолтер! Как ты думаешь, о ком я говорю?

— Должно быть, о капитане Скэрти, которым ты так восхищаешься. Наверно, это и есть поклонник, которого ты потеряла?

— Нет, этого еще не случилось!

— Как! Значит, есть еще третий или, во всяком случае, был? Вот неисправимая кокетка!

— Ну, что ты! Я вовсе даже и не поощряла его ухаживаний. Уверяю тебя, никогда! Скажи сама, разве ты когда-нибудь замечала?

— Мне будет легче тебе ответить, когда я узнаю, кто этот потерянный поклонник.

— Боже мой, кто! Ну конечно, корнет Стаббс!

— Ах, вот кто! Но я вижу, дорогая кузина, что ты легко примирилась с этой потерей. Ну, как же это вышло, расскажи!

— Представь себе, Марион, — проникновенным тоном сказала Лора, обнимая свою подругу, — этот наглец опять сделал мне предложение!

— Как! Второй раз объяснение в любви? Ну, знаешь, я бы на твоем месте считала это скорее приобретением, а не потерей!

— Да, но подумай только: второй раз объясняется в любви и на этот раз гораздо решительнее, чем в первый! Он даже и слушать не желал моего отказа!

— Но что же ты ему все-таки ответила?

— В первый раз, как я тебе рассказывала, я просто отказала ему. Ну, а на этот раз я говорила с ним очень резко. Уверяю тебя, я была страшно возмущена! Но этот наглец не желал ничего слушать и продолжал приставать ко мне, точно он совершенно уверен, что может заставить меня сказать «да»! Я никак не могла отделаться от него. Я даже пригрозила, что он дождется от меня пощечины. И так оно и было бы, если бы в это время к нам кто-то не подошел и не избавил меня от его приставаний. Я бы не возмущалась так, если бы хоть когда-нибудь давала ему повод для такого поведения! Надо же быть таким нахалом!

— А ты рассказала об этом Уолтеру?

— Нет, и прошу тебя, не говори ему, милая Марион! Ты же знаешь, что Уолтер ревновал меня к Стаббсу даже без всяких оснований. Он сейчас же вызовет его на дуэль, а я вовсе не хочу этого! Ни за что на свете! Хотя я была бы рада, если бы кто-нибудь другой, только не Уолтер, проучил его! Помнишь, как твой храбрый Генри проучил… Ах! — воскликнула она, увидев искаженное страданием лицо Марион. — Прости меня, кузина! Я совсем забыла… От этого объяснения со Стаббсом у меня все вылетело из головы. О, милая Марион, ведь это, может быть, еще и неверно? Может быть, это ошибка? Ведь Дороти Дэйрелл такая злюка — она может выдумать что угодно! А этот надутый щеголь, брат Уинифрид Уайленд, — такой же фальшивый, как и его кузина. Ему, как и Дороти, нельзя верить. Милая Марион, прошу тебя, не верь этому! Наверно, это какое-то недоразумение. Голтспер не может быть женат, а если это правда, значит, он подлый…

— Лора! — перебила ее Марион. — Я тебе приказываю… умоляю тебя… не говори ни слова о том, что ты знаешь, никому, даже Уолтеру! И я прошу тебя, не говори о нем так, как ты сейчас сказала. Если даже он и такой, как ты думаешь, мне больно слышать, когда это повторяют!

— Но ты же не можешь любить его, если это правда!

— Я ничего не могу с этим поделать. Для меня все кончено. Но я не могу не любить его!

— Милая, милая моя Марион! — воскликнула Лора, чувствуя, как Марион, прижавшись к ее груди, сотрясается от рыданий. — Мне так жаль тебя, бедняжка Марион! Не плачь, дорогая! Это пройдет. Когда-нибудь ты перестанешь думать о нем!

— Никогда! — с рыданием вырвалось у Марион.

Подняв голову, она вытерла слезы и, призвав на помощь всю свою гордость, постаралась принять спокойный вид, а затем, под руку с Лорой, решительно направилась к лужайке, чтобы присоединиться к компании, от которой она недавно бежала.

Весь день Марион принуждала себя казаться веселой и поддерживать оживленный разговор. Наконец спустились сумерки, туман поднялся над озером, и компания стала собираться домой.

Но и ночь не принесла облегчения Марион Уэд. Мысли, терзавшие ее, не давали ей забыться ни на минуту. Она долго металась без сна и несколько раз вскакивала с постели и бродила по комнате, не находя себе места.

Образ Генри Голтспера, навеки запечатленный в ее сердце, неотступно стоял перед ее глазами, но каждое воспоминание о нем было отравлено ядом.

До этого дня Марион не представляла себе, что значит настоящее страдание. Муки ревности, которые ей пришлось испытать, были ничто в сравнении с тем, что она переживала сейчас. В разлуке с возлюбленным, в постоянных опасениях за его судьбу она все же не чувствовала себя несчастной; она жила, окрыленная надеждой и сладостными воспоминаниями об их встрече. Правда, она иногда задумывалась над его словами и с тревогой спрашивала себя, не скрывается ли за ними что-то, о чем он не решался сказать.

Но она старалась сейчас же отогнать от себя эти несправедливые подозрения. Разве она могла сомневаться в нем? Ведь он дал ей слово вернуть перчатку, если он ее разлюбит. И как он тогда смеялся над ней и уверял ее, что этого не может случиться! Она немножко удивлялась, что от него так долго нет никаких вестей. Мог бы черкнуть хоть словечко, чтобы успокоить ее… Но она не огорчалась его молчанием. Может быть, он знал, что в Бэлстрод опасно писать. Капитан Скэрти, ссылаясь на то, что ему будто даны приказания свыше, которым он вынужден подчиняться, распорядился, чтобы без его просмотра ни одно письмо, ни одна записка не поступали в дом сэра Мармадьюка Уэда.

После того как Голтспер скрылся, Марион ничего не знала о своем возлюбленном; она впервые услышала о нем сегодня, когда при ней заговорили о его жене.

Она не стала слушать никаких сплетен. С нее довольно было того, что она узнала; ее возлюбленный, человек, которому она отдала сердце, — муж другой! Этого было довольно, чтобы лишить ее всего, чем она жила, и повергнуть в бездну отчаяния.

На людях, в этой шумной, веселой компании, Марион не пыталась объяснить себе, как это могло случиться, но теперь она жаждала получить объяснение от самого Голтспера.

Всю ночь она ни на минуту не сомкнула глаз и задолго до того, как большой колокол Бэлстрода возвестил обитателям усадьбы начало нового дня, Марион Уэд, плотно закутавшись в плащ, с низко опущенным капюшоном, вышла из дома и быстро направилась по росистой траве к восточным воротам.

Рука ее сжимала под плащом письмо, написанное этой ночью. На конверте стояло имя Генри Голтспера. Адреса его Марион не знала, поэтому она решила отнести его сама в Каменную Балку, где надеялась увидать кого-нибудь из его верных слуг, кто мог бы доставить письмо по назначению.

Она уже не раз порывалась сходить в Каменную Балку и попытаться установить связь со своим возлюбленным. До сих пор ее удерживала от этого боязнь, что письмо может попасть в руки его врагов, а потом, ей казалось, что он должен написать первым, и она со дня на день ждала от него весточки. Но теперь эти соображения уже не удерживали ее. Это было не такое письмо, какое она собиралась написать ему раньше, полное любви и забот. Это было горькое письмо, полное обманутого чувства, жгучего разочарования и разбитых надежд.

В эту ночь под кровлей бэлстродского дома бодрствовала не одна Марион Уэд.

Капитан Скэрти, который, по своей солдатской привычке, вставал не позже шести часов, на этот раз поднялся задолго до рассвета. В те смутные дни немало людей из военных кругов были втянуты в политические интриги. Капитан кирасиров, пользующийся доверием королевы, был одним из таких людей.

Хотя Скэрти любил жить в свое удовольствие, его нельзя было упрекнуть в праздности. Его честолюбие не позволяло ему оставаться в стороне от событий, и он с увлечением примкнул к тайной политической интриге, в которую его вовлекла королева. В связи с этим ему приходилось вести обширную переписку, которой он посвящал обычно эти ранние утренние часы.

Накануне он задержал свою переписку из-за охоты и потому сегодня поднялся ни свет ни заря и тотчас же уселся за письменный стол.

Помимо разных политических и военных донесений, с которыми он поспешил разделаться в первую очередь, у него было еще одно дело, и он решил не откладывать его. На столе перед ним лежал пакет, в котором, по-видимому, было не письмо, а нечто другое. Пододвинув его к себе, Скэрти, с пером в руке, смотрел на него в некоторой нерешительности, словно недоумевая, как ему поступить. В этом пакете лежала перчатка Марион Уэд, некогда красовавшаяся на шляпе Генри Голтспера и похищенная Скэрти.

Капитан кирасиров все еще не чувствовал уверенности, что эта перчатка была залогом любви, свидетельствующим о том, что сердце Марион принадлежит Голтсперу. Он решил вернуть эту перчатку Марион и посмотреть, что из этого выйдет.

Дар любви, возвращенный любимым человеком, — это не может не произвести впечатления!

Если Марион действительно увлечена Голтспером, в ее чувствах может произойти переворот в пользу его, Скэрти. А если между ними ничего нет… что ж, от этого никто не пострадает! Вопрос в том, как послать эту перчатку, чтобы у Марион не было сомнений, что ее возвращает Голтспер. Нужно написать адрес его почерком. Скэрти задумался, припоминая, где он недавно видел почерк Голтспера; потом, вспомнив, пододвинул к себе толстую пачку бумаг. Это были письма и документы, захваченные им в день ареста Голтспера.

Вынув несколько писем, он некоторое время рассматривал их с вниманием эксперта, расшифровывающего трудную рукопись. В связи с его тайной деятельностью у Скэрти был достаточный опыт по части подделки документов. Положив перед собой одно из писем, он взял перо и, осторожно выводя каждую букву, надписал на пакете с перчаткой: «Мисс Марион Уэд».

— Этого достаточно, — решил он. — Адрес излишен. Пакет должен быть передан из рук в руки, как если бы его привез верный гонец. У Марион нет никаких оснований не доверять леснику Уэлфорду. Возможно, она даже знает, что он был на посылках у Голтспера; а о том, что его прогнали, ей вряд ли может быть известно. Удивляюсь, отчего его до сих пор нет? Я велел ему прийти до рассвета… Ага! Легок на помине! Чья-то тень мелькнула мимо окна, это, наверно, он…

Скэрти быстро поднялся и, взяв пакет, направился к выходу навстречу своему посыльному.

Действительно, на крыльце стоял предатель Уэлфорд. Скэрти не впустил его в дом. Он уже заранее предупредил его, что от него потребуется. Вручив ему пакет, Скэрти шепотом повторил свои наставления: пакет нужно отдать так, чтобы этого никто не видел; лучше всего подстеречь мисс Марион, когда она будет гулять одна, подойти к ней тихонько, сказать, что его послал Голтспер, вручить пакет и передать якобы от имени Голтспера то, чему его научил Скэрти. А после этого поскорее уйти, чтобы избежать всяких расспросов.

— Ну, а теперь — марш отсюда! — скомандовал Скэрти, закончив свои наставления. — Да постарайся, чтобы тебя никто не заметил! Нехорошо, если тебя увидят здесь в такой ранний час, да еще узнают, что ты приходил ко мне. Когда дело будет сделано, дай мне знать и, если у тебя все сойдет благополучно, получишь еще столько же.

С этими словами Скэрти опустил в руку ложного гонца золотую монету и, быстро повернувшись, пошел к себе.

Лесник, жадно осклабившись при виде золота, блеснувшего у него на ладони, опустил монету в карман и, сойдя с крыльца, крадучись пошел через кустарник.

Случай или сам дьявол благоприятствовал ему. Он никак не рассчитывал, что ему посчастливится так скоро заработать обещанную награду. Едва только он перебрался на ту сторону рва, как увидел впереди женскую фигуру, закутанную в плащ с капюшоном.

Уэлфорд сразу узнал молодую хозяйку усадьбы, он не раз видел ее в этом бархатном плаще.

Марион быстро шла по аллее, и Уэлфорд, прячась за деревьями, осторожно шел за ней следом. Выйдя из ворот, она пошла по дороге к лесу и, свернув на хорошо знакомую ей тропинку, остановилась под развесистым буком. Задыхаясь от нахлынувших на нее чувств, она стояла под его зеленым шатром, погрузившись в сладостные воспоминания. Даже сейчас, когда сердце ее сжималось от жгучей обиды и боли, она чувствовала умиротворяющее действие этого священного для нее дерева — свидетеля ее любви.

Сухая листва зашуршала под тяжелыми шагами, и в двух шагах от Марион на тропинке появилась рослая мужская фигура.

Это был лесник Уэлфорд.

Марион стояла, не двигаясь и не глядя на него, ждала, когда он пройдет. Но лесник, увидев ее, остановился и, сняв шляпу, отвесил неловкий поклон.

— Госпожа Уэд! — тихонько окликнул он.

— Что вам надо от меня? — холодным, удивленным тоном спросила Марион.

— Я шел за вами от самого дома. У меня к вам есть дело, да только с глазу на глаз.

— Какое дело? — В голосе Марион послышалась невольная тревога. Что может быть нужно от нее этому парню? По виду он не внушал доверия, а она здесь одна, в лесной глуши.

Но ее опасения тут же исчезли, когда он, свернув полу своего камзола, достал пакет и, протянув ей, сказал:

— Меня послали передать вам этот пакет и приказали отдать вам из рук в руки, чтобы никто не видел.

— Кто вас послал? — живо спросила Марион, беря пакет из рук осторожного гонца.

— Мистер Голтспер, — коротко ответил лесник. — Я уж тут не буду задерживаться, как бы меня кто-нибудь не увидел… Да мистер Голтспер только всего и велел сказать, что он жив и здоров, живет со своей женой, они опять помирились. В письме, верно, про все написано. Уж вы простите меня, что я так спешу, мне надо скорей вернуться к хозяину. Счастливо оставаться!

И, низко поклонившись, Уэлфорд поспешил скрыться. А Марион, сраженная его словами, стояла, не двигаясь с места, и смотрела потухшим взглядом на оставшийся в ее руке пакет.

Когда ее дрожащие пальцы сломали печать и, разорвав конверт, нащупали замшевую перчатку, которая тут же выскользнула у нее из рук, Марион с глухим стоном рухнула на землю.

Она не потеряла сознания — она упала, обессиленная горем, сломленная отчаянием, которое словно ледяной рукой сжало ее сердце.

Итак, все кончено! Он возвратил ей дар любви, он отрекся от нее! Он больше ее не любит! Нет, он никогда не любил ее, иначе разве он мог бы измениться так скоро!

Марион долго лежала, уткнувшись лицом в землю, разбитая, уничтоженная, не в силах пошевелиться. Наконец, сделав над собой усилие, она поднялась и, едва живая, словно в каком-то полубреду, медленно пошла домой. Белая перчатка осталась лежать на земле, брошенная.

Скэрти не подозревал, какой удар он нанесет Марион своей жестокой затеей. Он понятия не имел о том условии, которое заключила Марион с Голтспером. Он сделал это просто для того, чтобы испытать ее чувства, допуская, что она может быть увлечена Голтспером, однако не настолько, чтобы сохранить к нему привязанность после того, как он вернет ей сувенир и она узнает, что он помирился с женой.

Он надеялся, что Голтспер перестанет для нее существовать, а тогда новому пылкому поклоннику, капитану кирасиров Скэрти, легче будет добиться ее расположения.

Капитан Скэрти был действительно влюблен в Марион, но в данном случае им руководили и другие побуждения. Он жаждал завладеть не только ее сердцем, но и рукой или, вернее, состоянием, которое принесла бы ему Марион, став его женой. У капитана кирасиров не было за душой ничего, кроме жалованья да высокого покровительства, но ни то, ни другое не давало ему тех благ, которые он получил бы, сделавшись зятем сэра Мармадьюка Уэда.

Скэрти поставил себе целью жениться на Марион Уэд и считал, что у него в руках есть верное средство добиться желанного результата даже в том случае, если ему не удастся завоевать сердце богатой наследницы.

Возвращение перчатки было первым шагом в задуманной им программе действий. Затем следовало предложение руки и сердца. Если ему ответят согласием, — отлично! Если нет, — он примет чрезвычайные меры. Но медлить было нельзя. Времена были таковы, что власть распоряжаться судьбой сэра Мармадьюка Уэда и этим путем воздействовать на его дочь могла в любую минуту выскользнуть из его рук.

Вернувшись к себе в комнату, Скэрти долго ходил из угла в угол, обдумывая предстоящее объяснение с Марион.

«Интересно знать, скоро ли этот тупица Уэлфорд сумеет передать пакет Марион? — рассуждал он, расхаживая взад и вперед. — Надеюсь, он понял мои наставления и поостережется искать ее здесь, в доме. Он должен подстеречь ее одну, на прогулке. Но кто знает, может пройти несколько дней, прежде чем ему удастся встретить ее одну!»

За окном показалась голова Уэлфорда.

«Как! Он вернулся, этот болван! Не дай Бог, его еще кто-нибудь увидит из дома! Правда, сейчас еще рано, но все равно! Экий дурень! Пойду узнаю, что его заставило вернуться».

Схватив шляпу, Скэрти поспешно выбежал из дома и вошел в кусты, где его поджидал лесник.

— Что случилось, Уэлфорд? — спросил он. — Почему ты вернулся?

— Да так вышло, господин капитан, — ухмыляясь, ответил Уэлфорд. — Птичка вылетела рано, я тут же ее и поймал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да я отдал пакет!

— Как — отдал? Да где же ты мог ее увидеть в такую рань?

— Да вот так уж мне повезло. Как вышел отсюда, так и увидел ее у ворот. Шел за ней следом до самого леса и вот на той тропинке, что ведет к Каменной Балке, подошел к ней и сказал все, как вы велели, и пакет отдал.

— Да как же она могла пойти в лес в такое время? Ты что-то путаешь, Уэлфорд! Не может этого быть!

— Ничего я не путаю, господин капитан. Сделал все, как вы велели. Да я сколько раз и раньше встречал ее на этой тропинке! Она чуть не каждый день ездила по ней верхом. А сегодня она пришла пешая, пришла и стала под деревом.

— А что же она там делала?

— Да ничего, господин капитан. Стояла себе под деревом — там такой большой бук растет посреди поляны. Ну, я как отдал пакет и сказал, что вы велели, тут же и ушел.

— А она там осталась?

— Да, так и осталась стоять под большим буком.

— А ты никого не встретил, когда шел назад?

— Нет, никого не встретили не обогнал никого.

— Так, наверно, она и сейчас там? Ты ведь сразу ушел?

— Этого я, конечно, не могу сказать, там она или нет. Я оттуда во весь дух сюда, чтобы успеть вас повидать, пока еще в доме не встали. Но я так полагаю, ежели она даже сразу вслед за мной пошла, все равно она до дому дойти не успела. Вы ее на полдороге можете встретить.

— Ты говоришь, это дорога на Каменную Балку?

— Да, та самая, что идет через Стампвеллский лес, а потом в гору. Она отходит от большой дороги в лес недалеко от ворот парка.

— Знаю, знаю! Ну, вот тебе, получай! Выпей за мое здоровье. А теперь марш отсюда, чтобы тебя, избави Бог, не видали со мной! Ступай куда хочешь, но вечером будь дома — ты можешь мне понадобиться.

Лесник взял монету и мигом исчез.

— Итак, мисс Марион изволила подняться до рассвета и отправиться в лес по дороге на Каменную Балку! — бормотал про себя Скэрти, разгуливая по цветнику. — Не означает ли это, что… Ах, черт! — внезапно воскликнул он. Быть может, я еще успею захватить его!.. Эй, седлать! — крикнул он сержанту, который в эту минуту вышел из-под арки двора. — Дюжину верховых! Немедленно!

И он бросился к себе в комнату и стал поспешно облачаться в свои стальные доспехи, разбросанные по комнате.

Через несколько минут, вооружившись с ног до головы, он на ходу налил себе чарку вина из стоящего на столе графина и, осушив ее залпом, вышел, бряцая сталью, и быстро зашагал по коридору, ведущему в заднюю половину дома.

Выйдя во двор, он вскочил на приготовленную для него лошадь и, приказав кирасирам следовать за ним, поскакал к воротам, мимо которых проходила дорога на Каменную Балку.

Но скачка эта окончилась, прежде чем они достигли ворот. Поднявшись на холм, откуда начиналась каштановая аллея, идущая до самой ограды, Скэрти внезапно осадил коня и приказал отряду остановиться. Тотчас же вслед за этим последовал второй приказ — вернуться обратно. Изумленные странным поведением своего капитана, кирасиры, недоумевая, повернули назад.

Кое-кто из них успел заметить внизу в аллее медленно движущуюся среди каштанов фигуру.

— Парус на горизонте! — пробормотал один из них, бывший моряк. — Капитан хочет пришвартоваться и требует, чтобы матросы убрались с палубы.

— Это она, — прошептал Скэрти, вглядываясь в медленно приближающуюся фигуру. — Если даже она и была с ним, преследовать его сейчас бесполезно. Не такой он дурак, чтобы торчать здесь! Если она действительно виделась с ним, моя затея с перчаткой обернется против меня. Но, может быть, она ждала его, а он не явился? В таком случае, перчатка попала как раз вовремя, и сейчас для меня самый благоприятный момент. Я должен объясниться с ней сегодня же! Откладывать далее просто опасно. Быть может, у нее есть возможность общаться с ним, и тогда эта история с перчаткой выйдет наружу. Нельзя полагаться на случай, надо действовать. Я не в состоянии больше терпеть эту неопределенность! Объяснюсь с ней сейчас же. Будь что будет! Если она ответит «да», Ричард Скэрти готов изменить своему королю и предоставить сэру Мармадьюку строить заговоры сколько его душе угодно. Но если она откажет ну, тогда берегитесь, мисс Марион: старому бунтовщику не сносить головы! От вашего ответа зависит и мое счастье и голова вашего отца. Надеюсь, вы будете милостивы и не заставите меня прибегнуть к суровым мерам!.. Пожалуй, мне лучше сойти с коня и пойти ей навстречу. Объясняться в любви, сидя верхом, как-то нелепо. Надо приблизиться к ней со смиренным видом и пасть на колени. Ха-ха-ха! Что сказали бы при дворе? Непобедимый Скэрти, любимец королевы на коленях у ног провинциальной девицы, дочери бунтовщика, умоляет ее о любви… ну, это еще куда ни шло… нет, мало того, — сам предлагает ей руку и сердце.

Скэрти, смеясь, соскочил с коня и, закрепив поводья за ветку дерева, быстро пошел вниз навстречу Марион.

Он встретил ее у подножия холма в густой тени каштанов. Она бросила на него холодный, удивленный взгляд, едва кивнув головой.

Казалось бы, такой прием должен был заставить Скэрти отказаться от своего намерения, но он не смутился.

— Мисс Марион! — сказал он, приблизившись к ней с почтительным видом, и, обнажив голову, отвесил низкий поклон. — Если вы не прогневаетесь на меня за то, что я нарушил ваше уединение в этот ранний час, я буду благословлять судьбу за счастливый случай, посланный ею!

— Я не ожидала встретить вас здесь, капитан Скэрти.

— А я так искал этой встречи! Я уже давно жду случая поговорить с вами наедине.

— Наедине? Простите меня, сэр, я не могу представить себе, о чем вы хотите говорить со мной, что требовало бы таких условий.

— Вы это сейчас узнаете, мисс Марион. Но мне казалось, что вы могли бы догадаться об этом сами. Нужно ли мне говорить вам, что я влюблен?!

— Но почему, сэр, вы выбираете меня в поверенные ваших сердечных дел? Я полагала бы, что с этим признанием вы должны обратиться к той, кого оно непосредственно касается.

— К кому же, как не к ней, я и обращаюсь! О, мисс Марион, ужели вы могли не заметить моих страданий, которые я был не в силах скрывать? Я люблю вас безмерно, я преклоняюсь перед вами! Не гневайтесь на меня за то, что я больше не в состоянии молчать! Не отталкивайте меня, о прекрасная Марион! Умоляю вас, скажите мне одно слово! Одно слово надежды!

Скэрти, бросив на землю шлем, упал на колени и, устремив глаза на Марион, трепетно ожидал ответа.

Марион молчала. Ее печальное лицо казалось непроницаемым: на нем нельзя было прочесть ни радости, ни досады, ни удивления.

Скэрти стоял на коленях, напрасно ожидая ответа. Наконец, чувствуя, что становится смешон, он снова заговорил:

— Не отвергайте меня, Марион! Умоляю вас, скажите хоть слово! Клянусь вам, если вы снизойдете ко мне, вы можете потребовать от меня любой жертвы! Моя рука, мое сердце, мой меч, вся моя жизнь будут принадлежать вам! Я знаю, сейчас я недостоин вас, но я сделаю все, чтобы заслужить ваше уважение… и, может быть, вашу любовь. У меня есть надежды на будущее. Мне незачем скрывать от вас, что мне покровительствует королева. С такой невестой, с такой женой, как вы, — красавицей, знатного рода, блистающей умом, — я достигну всего! Нет такой вещи, которой я не сделал бы, чтобы заслужить вашу любовь! Я буду счастлив прославить свое имя, чтобы вы могли с гордостью носить его и царить над всеми. Сейчас перед вами скромный офицер. Но в недалеком будущем мне предстоит получить титул лорда. Я не добивался его, для меня он не имеет значения, но я буду счастлив положить его к вашим ногам. О, Марион, зачем мне господство и власть, если я никогда не буду властителем нашего сердца! Я жду приговора, Марион! Скажите мне, могу я надеяться?

Марион устремила взгляд на своего пламенного поклонника. Она не могла не поверить его искренности. Как бы он ни был вероломен, его чувства к ней не вызывали сомнений. Она давно знала, что он любит ее.

Быть может, это и заставило ее подавить свое возмущение. Что оскорбительного в том, что он взывает к ней, пав к ее ногам? В ее глазах можно было прочесть не возмущение, а жалость. Но через минуту взгляд ее равнодушно скользнул по нему, став таким же непроницаемым и холодным, как прежде.

Обманутый этим смягченным выражением лица, Скэрти на мгновение почувствовал себя победителем.

Но, увы, только на мгновение! Холодное равнодушие скользнувшего по нему взгляда яснее всяких слов сказало ему, что надеяться не на что.

Марион подтвердила это на словах — коротким, бесповоротным отказом.

После этого Скэрти не оставалось ничего другого, как подняться, надеть шлем и откланяться.

Марион пошла вверх по холму, а Скэрти, пройдя несколько шагов, остановился и следил за ней, пока она не скрылась из глаз.

Лицо его было неузнаваемо. Все, что он с трудом прятал под маской смиренной учтивости — бешеная неукротимость страстей, злоба, оскорбленная гордость, — все это сейчас прорвалось наружу.

— Довольно! Я больше не стану церемониться! — пробормотал он, скрипнув зубами. — С этой гордячкой надо действовать не так — не добром, а силой! Только так и можно завладеть ее рукой, да, пожалуй, и сердцем. Я знавал таких. А в истории разве мало примеров? Взять хотя бы похищение сабинянок! Долго ли они ненавидели своих похитителей? Нет, очень скоро стали любящими женами, и то, что, по мнению глупцов, должно было внушить им ненависть, только еще сильнее разожгло их любовь. Клянусь Небом, я последую примеру этих римских насильников, мне не остается ничего другого! Сейчас у меня в колчане имеется еще стрела, пора положить ее на тетиву. Наверно, сэр Мармадьюк уже проснулся, хотя он, кажется, не поднимается так рано, как его очаровательная дочь… Проклятье! Что могло заставить ее выйти до рассвета из дома? Я, конечно, дознаюсь, и если окажется, что…

Он стиснул зубы и схватился за ворот, словно у него перехватило дыхание.

— Да, Марион Уэд, — прошептал он, — если это так, ты станешь моей любовницей, а не женой!

Отцепив поводья, он вскочил на коня и, вонзив в него шпоры, погнал его галопом вверх по склону к дому.

Сэр Мармадьюк сидел у себя в библиотеке, погруженный в невеселые размышления.

Последнее время он жил в постоянной тревоге, в предчувствии надвигающейся опасности, угрожающей ему и его близким. У него было достаточно оснований для таких опасений. Он знал, что он скомпрометировал себя не только участием в тайном собрании, происходившем в Каменной Балке, но и многими другими делами, которые, быть может, уже расследуются «Звездной палатой».

Предположения, возникшие у него в связи с арестом Генри Голтспера, не давали ему покоя. Голтспера арестовали рано утром, вскоре после того, как кончилось совещание, и это невольно вызывало подозрения, что на собрании присутствовал шпион.

Если это так — а сэр Мармадьюк неизменно приходил к этому заключению, он должен считать свою жизнь конченой, как если бы его уже схватили, судили и приговорили к плахе.

Но если там был шпион, то это, должно быть, сам капитан Скэрти или кто-нибудь, непосредственно связанный с ним, иначе почему бы арестовали Голтспера?

Сэр Мармадьюк считал капитана королевских кирасиров способным на любую низость. Его дружелюбие и любезность, его неоднократные сожаления по поводу того, что ему приходится играть такую роль, не внушали доверия хозяину дома. Сэр Мармадьюк без труда разгадал вероломную натуру своего непрошеного гостя.

До сих пор Скэрти не позволял себе ни малейшего намека на то, что ему было известно. У него были свои причины молчать. И все же сэр Мармадьюк не мог отделаться от подозрений.

К несчастью, у него не было никакой возможности проверить их. Скэрти тщательно следил за его корреспонденцией, ссылаясь на королевский приказ, а те из участников тайного собрания, с кем сэр Мармадьюк мог повидаться лично, тоже ничего не знали и могли только подозревать. Никто, кроме Дэнси, Уэлфорда и Грегори Гарта, не был осведомлен о том, что произошло в ту ночь. Дэнси с дочерью уехали несколько недель назад неизвестно куда; с Уэлфордом сэр Мармадьюк никогда не имел никаких дел, а Грегори Гарта он и вовсе не знал.

Сознавая, что жизнь его висит на волоске, сэр Мармадьюк возлагал надежды только на парламент.

Этот парламент, получивший впоследствии название Долгого и представлявший собой собрание самых пламенных патриотов, когда-либо собиравшихся вместе, должен был со дня на день начать свою деятельность и вступить в борьбу с древней гидрой, именующей себя королевской властью. Угнетенным это сулило облегчение, осужденным — отмену приговора, заключенным — свободу.

Однако гидра эта, хотя и была несколько придавлена и напугана, все еще сохраняла свое ядовитое жало. В некоторых графствах власть ее держалась все так же крепко, и там по-прежнему чинились всякие насилия — хватали людей, конфисковывали имущество, обезглавливали невинных.

Неудивительно, что сэр Мармадьюк Уэд опасался за свою жизнь. Сэр Джон Элиот[36] томился в тюрьме; Лентолл[37], Лильберн[38], Принн подвергались всяческим притеснениям. А сколько людей ходило по улицам с отрубленными ушами или изувеченные пытками! А Голтспер, которого сэр Мармадьюк знал ныне как смелого патриота, объявлен вне закона и скрывается, разыскиваемый гнусными ищейками — тайными агентами мстительной королевы.

Сэр Мармадьюк чувствовал себя пловцом посреди разъяренного океана. Парламент казался ему спасательной лодкой, спешившей на помощь и пробивающейся через гребни волн. Дойдет ли она до него? Спасут ли его? Или ему суждено увидеть, как она разобьется о скалы и ее отважную команду поглотит бушующий океан?

Поистине это была отважная команда, которая в те бурные дни взялась за руль государственного корабля, чтобы привести его в надежную гавань!

Сколько славных имен, которые передаются из уст в уста и живут в каждом сердце! Пим, Гемпден, Голлис, Гезльриг, лорды Кимболтон[39], Эссекс[40], Ферфакс[41] и, наконец, самое славное из всех, бессмертное имя Оливер Кромвель! Эта блестящая плеяда имен внушала уверенность и бодрость даже самым робким; она помогала им не падать духом.

Что значит теперь, спустя два столетия, жалкий титул «Carolus Rex» по сравнению с этими великими именами! Даже и тогда он с каждым днем постепенно утрачивал свое могущество. И наступило время, когда люди, словно очнувшись после тяжелого похмелья, поняли, что верность королю — это не что иное, как попранные права и задушенная свобода, что слово «король» отождествляется со словом «тиран», а слово «патриот» обрело свой подлинный смысл.

Это были не политические дельцы наших дней, величающие себя государственными деятелями, бессовестно спекулирующие народными правами, готовые в любую минуту переметнуться из одного лагеря в другой, политиканы, набившие себе руку на грязных интригах, люди без стыда и совести, позорящие английскую нацию, которых предают проклятию, едва только они сходят со сцены или оканчивают свое бесславное существование.

Как не похожи нынешние времена на те славные дни, когда Англия в мучительных усилиях завоевывала себе свободу! Будем надеяться, что она и доныне сохранила свой вольнолюбивый дух и найдет еще в себе силы подняться и сбросить позорные оковы рабства, в какую бы форму оно ни облекалось — в бесправное крепостничество прежних дней или в пришедшую ему теперь на смену современную систему налогов. Ибо называть можно по-разному, но по существу это одно и то же.

Итак, сэр Мармадьюк сидел у себя в библиотеке, когда вошел слуга и доложил, что его желает видеть капитан Скэрти.

«Что ему от меня надо?» — с досадой подумал сэр Мармадьюк, но, бросив взгляд на вошедшего капитана, сразу убедился, что тот пришел неспроста. Несмотря на все присущее ему хладнокровие, Скэрти, явившийся привести в исполнение свой гнусный замысел, был заметно взволнован. Невольное смятение преступника было явно написано на его обычно невозмутимом лице.

Сэр Мармадьюк уже давно подозревал, что Скэрти домогается руки его дочери. Он относился к этому крайне неодобрительно, но с тех пор, как у него появились другие подозрения насчет Скэрти, эти домогательства сделались для него источником новых опасений и тревог. Его беспокойство усилилось бы во стократ, если бы он знал, какие широкие полномочия присвоил себе капитан Скэрти и в какой мере он способен злоупотребить своей властью. В кармане у Скэрти уже лежал приказ об аресте сэра Мармадьюка и препровождении его в Тауэр — приказ, подписанный королем.

Неважно, что и то и другое было подделано самим Скэрти, — сэру Мармадьюку не могло прийти в голову усомниться в подлинности приказа и не было возможности проверить его достоверность.

Вернувшись домой после объяснения с Марион, Скэрти потратил полчаса на изготовление этого фальшивого документа, решив пустить его в ход, если сэр Мармадьюк не пожелает пойти ему навстречу.

— Прошу прощения, сэр Мармадьюк Уэд! — сказал он с церемонным поклоном. Простите, что я помешал вам в такой неурочный час, но у меня к вам важное дело. Надеюсь, вы извините меня за нарушение этикета, когда узнаете, что меня к вам привело.

— Я не сомневаюсь, что капитан Скэрти выполняет свой служебный долг, это служит ему достаточным извинением.

— Должен вам признаться, сэр Мармадьюк, что меня привели к вам два дела: первое — я должен с прискорбием сказать, — тягостный долг, второе относится к области чувств, и если бы я мог льстить себя надеждой, что вы отнесетесь к нему благосклонно, я мог бы сказать, что оно столь же отрадно для меня, сколь печален мой долг.

— Вы говорите загадками, сэр! Я не понимаю вас. Не могли ли бы вы сказать просто и ясно, какие у вас ко мне дела? Вы говорите, что одно из них для вас тягостно, а другое, при известных условиях, может оказаться приятным. Выбирайте сами, с чего вы хотите начать.

— Вы упрекаете меня в том, что я говорю обиняками, — ответил Скэрти. — Я принимаю ваш упрек, сэр Мармадьюк, и буду говорить с вами прямо. Начну с самого важного для меня: я люблю вашу дочь и хочу, чтобы она стала моей женой.

— Ценю вашу откровенность, капитан Скэрти, но позвольте мне заметить вам, что признание, которым вы меня добровольно почтили, относится более к моей дочери, нежели ко мне. Вам никто не мешает поговорить об этом с ней самой, а она ответит вам так, как подскажут ей ее чувства.

— Я уже говорил с нею. Я сделал ей предложение.

— И что же она ответила?

— Отказала.

— Зачем же вы после этого приходите ко мне, капитан Скэрти?

— Неужели это требует объяснений, сэр Мармадьюк? Я люблю вашу дочь, люблю ее всем сердцем, всей душой! Я хотел бы жениться на ней… сделать ее счастливой… предоставить ей со временем блестящее положение, титул! Я знаю, что сейчас обстоятельства сложились далеко не в мою пользу. Но если бы вы мне помогли, сэр Мармадьюк, если бы воспользовались родительской властью…

— Не продолжайте, сэр, — спокойно прервал его сэр Мармадьюк. — Какой бы ответ вам ни дала моя дочь, это и мой ответ. Вы говорите о родительской власти. В таких делах у меня нет никакой власти. Отец не имеет права подавлять сердечные склонности своих детей или препятствовать им. Я никогда не присваивал себе такой власти и не позволю себе прибегнуть к ней и теперь — ни в вашу пользу, ни против вас. Если вы завоевали сердце Марион Уэд, владейте им так же, как и ее рукой! Если нет, — напрасно вы обращаетесь ко мне, я ничем не могу вам помочь. Моя дочь свободна выбрать человека, который ей по сердцу, и отвергнуть того, кто ей не нравится. Итак, сэр, — решительно заключил он, — это дело мы с вами покончили, и, надеюсь, к вашему удовлетворению.

— Хорошо! — воскликнул Скэрти, и в голосе его послышалось возмущение и обида. «Ничего другого я и не ожидал, — подумал он. — Нечего больше и разговаривать… во всяком случае, пока я не нажму рычага. Тогда, надо полагать…»

— Разрешите узнать, в чем заключается второе дело, которое привело вас ко мне? — спросил сэр Мармадьюк, желая поскорее кончить этот неприятный разговор. — Вы, кажется, сказали, что оно тягостно для вас?

— Да, в самом деле! — ответил Скэрти притворно сочувственным тоном. — Вы, может быть, не поверите мне, но, клянусь честью офицера, чей долг повиноваться королю, мне никогда не приходилось брать на себя более неприятной обязанности, чем та, которая на меня возложена теперь!

— Я думаю, что я смогу лучше судить об этом, когда вы соизволите сказать мне, в чем она заключается, сэр. Быть может, я смогу чем-нибудь помочь вам?

— О, сэр Мармадьюк, я сам желал бы иметь возможность помочь вам!

— Вот как!

— Увы, всего какой-нибудь месяц назад я мог бы с полным равнодушием выполнить то, что мне предписывает долг! Я вас не знал, я не знал вашей дочери… О, лучше бы мне никогда не знать ни вас, ни…

— Сударь, — сухо прервал его сэр Мармадьюк, — прошу вас, перейдите к делу. Какую неприятность вы медлите сообщить мне? Я изумлен, я теряюсь в догадках…

— Простите, благородный сэр, я не решаюсь произнести… Вот приказ, полученный мною, ясный н безоговорочный. Прочтите сами!

И Скэрти дрожащей рукой протянул сэру Мармадьюку приказ, который гласил следующее:

Не прошло и недели, как сэр Мармадьюк предстал перед «Звездной палатой» этим страшным судилищем, которое долгие годы внушало ужас — не преступникам, а невинным людям.

Когда обвинитель является в то же время и судьей, можно не сомневаться, что подсудимый будет признан виновным. В деле сэра Мармадьюка обвинителем был сам король. «Звездная палата» была только маской для самовластия монарха, которая позволяла ему уклоняться от ответственности за любой произвол.

Суд был не более и не менее чем фарс, подобный фарсам, разыгрывавшимся конклавом святейшей инквизиции. Высший королевский суд ничем не отличался от этого священного трибунала; но хотя и в том и в другом случае судебная процедура носила характер фарса, последнее действие этого фарса слишком часто оказывалось трагедией.

Суд над сэром Мармадьюком, как большинство судов того времени, был жестоким издевательством над справедливостью; это была пустая формальность, жалкая видимость соблюдения законности, сохранившейся только в конституции. Двор уже заранее осудил сэра Мармадьюка. «Звездной палате» оставалось только утвердить приговор, что и было сделано без промедления, и на этот раз, во избежание огласки, без всякой торжественности.

Подсудимому было предъявлено обвинение в измене королевской власти и в злоумышлении против короля. Обвинение было доказано, и подсудимый был приговорен к смертной казни, установленной для государственных преступников, — к отсечению головы на плахе.

Сэру Мармадьюку не дали даже очной ставки ни с одним из свидетелей, и он не знал, кто давал показания против него. Но главное обвинение — участие в тайном собрании в Каменной Балке — не оставляло ни малейших сомнений в том, что одним из этих свидетелей, который, быть может, даже и подстроил все дело, был капитан Скэрти.

Во время следствия сэр Мармадьюк пребывал в полном неведении, какие обвинения и улики выдвигаются против него. Ему не позволили даже взять адвоката, и задолго до того, как был вынесен приговор, уже стало ясно, чем кончится для него этот суд. И когда председатель беззаконного судилища огласил смертный приговор, для сэра Мармадьюка это не было неожиданным ударом.

Но каким жестоким ударом явилось это для двух любящих сердец, когда Уолтер, присутствовавший на суде, вернулся домой, убитый горем, и сообщил печальное известие обитателям усадьбы, которой вскоре предстояло лишиться хозяина!

Никогда еще вероломная натура Ричарда Скэрти не проявляла себя так бесстыдно, как в этот тяжелый час.

Дети его жертвы почти поверили в его дружеские чувства — он выражал такое искреннее участие, так горячо старался утешить их, что Уолтер и Лора не допускали и мысли, что он может быть способным на предательство; даже Марион поколебалась в своих подозрениях, которые ей до сих пор внушал этот человек.

Если бы у сэра Мармадьюка была возможность общаться с детьми, этого не могло бы произойти. Но он был лишен этой возможности. С момента его ареста Скэрти принял все меры, чтобы помешать этому. Прощание происходило в присутствии Скэрти. В тюрьме сэр Мармадьюк был совершенно отрезан от мира. После суда Уолтеру разрешили увидеться с отцом на несколько минут, но свидание происходило в присутствии тюремщиков и тайных агентов.

Сэр Мармадьюк не мог поделиться с сыном своими подозрениями относительно Скэрти и предостеречь его от этого человека, который, притворяясь другом его детей, был не только их врагом, но шпионом и доносчиком, погубившим их отца.

Ни Уолтер, ни Лора, ни Марион не подозревали об этом. Им не пришло в голову поинтересоваться, почему Скэрти внезапно исчез из усадьбы и не появлялся в течение двух дней — как раз когда происходил суд. Разве они могли подозревать, что этот вероломный негодяй, искусно прикидывавшийся другом, тайно присутствовал в эти дни на суде в «Звездной палате» в качестве добровольного свидетеля и давал против обвиняемого показания, которые привели к его осуждению…

Наутро после того, как страшный приговор стал известен в усадьбе Бэлстрод, Марион, убитая обрушившимся на нее двойным горем, сидела у себя в комнате.

У испанцев есть пословица: «Гвоздь гвоздем выбивают», которая этим прозаическим образом утверждает, что в сердце не могут ужиться одновременно два горя — одно вытесняет другое.

Эта пословица справедлива, однако не во всех случаях жизни.

Марион, сраженная страшным известием о тяжкой участи, ожидавшей ее отца, и о грозившей ей горькой утрате, не могла забыть о другой невосполнимой утрате, которая разбила ее сердце и погрузила в беспросветный мрак.

Мысли, одна черней другой, лихорадочно проносились в ее сознании, и если муки разбитого сердца вытесняли на минуту боль и страх за отца, — и то и другое разрывало ей душу и повергало ее в бездну отчаяния.

Марион была не одна; с ней были Лора и Уолтер. Они вместе провели бессонную ночь, и по их бледным лицам и покрасневшим глазам видно было, что они провели ее в слезах.

Всю ночь, не смыкая глаз, они пытались придумать, нельзя ли что-нибудь предпринять, чтобы попытаться спасти отца. Но все, что ни приходило им в голову, казалось недейственным.

Наконец Марион вызвалась поехать в Лондон и броситься в ноги королеве.

— Боюсь, что это будет бесполезно, — сказал Уолтер. — Я был у нее. Я пал перед ней на колени, уверял ее, что отец невинен, молил ее, обливаясь слезами, но ее ничего не трогало. Я никогда не видел ее такой разгневанной! Чего я только не наслушался от нее! Она обозвала меня подлым щенком, отродьем изменника и злодея, а Джермин и Голланд и другие молодые придворные из ее свиты смеялись надо мной. Я не посмел обратиться к королю. Ах, милая сестра, боюсь, что ты ничего не добьешься во дворце! Помочь нам может только один человек, потому что он свой в этой придворной клике. Ты знаешь, о ком я говорю, Марион?

— О капитане Скэрти?

— Да.

— Да, это правда, — подхватила Лора. — Помните, он несколько раз намекал, что у него будет возможность что-то сделать. Я готова упасть перед ним на колени и умолять его! Но ты знаешь, Марион, что одно твое слово сделает больше, чем все наши мольбы — и мои и Уолтера.

— О Марион! — сказал Уолтер, догадываясь, на что намекает Лора. — Если этот человек говорил искренне и если он действительно имеет такое влияние а я при дворе кое-что об этом слышал, — тогда у нас есть надежда. Я не знаю, о чем говорит Лора, но она уверяет, что одно твое слово может подействовать на него. Милая сестра, неужели это жертва?

— Да, Уолтер, ты прав, называя это жертвой. Без этого мои мольбы будут так же бесплодны, как и ваши. Я в этом не сомневаюсь.

— Что ты говоришь? Какая жертва?

— Моя рука…

— Милая, милая Марион, но если ты не любишь его, ты же не можешь стать его женой, не можешь обещать ему свою руку!

— А без этого он откажет мне.

— Негодяй! О Боже! И ведь он может спасти отца, речь идет о его жизни!

— Я хотела бы, чтобы это была моя жизнь! — с отчаянием воскликнула Марион. — Мне легче было бы умереть, чем решиться на это!

Уолтер не понял; что означают ее слова, но Лора догадалась.

Но никто из них не успел ответить, как Марион, вскочив с места, стремительно направилась к двери.

— Куда ты, кузина? — испуганно спросила Лора.

— К капитану Скэрти! — твердо ответила Марион. — Я брошусь к его ногам и не встану до тех пор, пока он сам не скажет мне, какой ценой надо заплатить за жизнь моего отца!

Приговор, вынесенный сэру Мармадьюку, был новой тетивой, которую Скэрти натянул на свой лук, готовясь испытать ее крепость.

Ему ничего не стоило добиться этого приговора, и он, полагаясь на свое влияние при дворе, надеялся, что ему будет так же легко добиться и помилования.

Он спасет сэра Мармадьюка, если Марион станет его женой.

Скэрти не посмел обратиться с этим предложением к отцу Марион, помня его решительный отказ. Правда, с тех пор обстоятельства изменились: сэру Мармадьюку грозила позорная смерть. Какой человек не ухватился бы за любое средство, чтобы избежать этой ужасной участи!

Но Скэрти знал, что сэр Мармадьюк не такой человек, которого страх перед смертью может заставить поступиться счастьем дочери. Он так любит Марион, что, может быть, предпочтет умереть, чем принуждать ее к браку с нелюбимым человеком. Скэрти решил попытаться сначала поговорить с Марион.

Он знал о приговоре, прежде чем Уолтер вернулся из Лондона с печальным известием. Но он не счел нужным сообщать о нем Марион и Лоре. Уолтер приехал в Бэлстрод поздно вечером. Быть может, если бы не такой поздний час, Скэрти пришел бы выразить им свое сочувствие и даже постарался бы выдавить слезу, чтобы показать свое огорчение; но, так как время было уже за полночь, он ограничился тем, что послал слугу передать свои соболезнования, а свидание с Марион отложил на завтра.

С первого же дня ареста сэра Мармадьюка Скэрти незаметно старался внушить его детям, что у него есть возможность спасти их отца, что это сопряжено с большими трудностями, требует чрезвычайных усилий, но он готов пойти на любые жертвы; и при этом он бросал такие красноречивые взгляды, что Марион нетрудно было догадаться, какую он за это потребует плату.

Итак, почва была подготовлена. Теперь нужно было только выбрать удобный момент и объясниться с Марион. Он решил сделать это с утра. Марион к этому времени несколько успокоится и будет более способна оценить его предложение. Перед тем как послать к Марион слугу с просьбой принять его, Скэрти долго расхаживал взад и вперед по большой гостиной. Он чувствовал себя далеко не уверенно: надежда, страх и стыд боролись в его душе и лишали обычного самообладания. Несколько раз он протягивал руку к звонку, чтобы послать слугу к Марион, и каждый раз у него не хватало решимости.

— Ну и дурак! — выругался он наконец. — Дурак и трус! Чего я боюсь? Разве она может мне отказать, когда от этого зависит жизнь ее отца?

И он решительно подошел к столу, на котором лежал колокольчик, но в это время стук открывающейся двери и шелест шелкового платья заставили его обернуться. Перед ним стояла Марион.

Скэрти, смутившись, отдернул руку от звонка, словно его застали на месте преступления. Ему показалось, что Марион прочла на его лице все, о чем он только что думал. Но, взглянув на нее, он сразу почувствовал радостную уверенность: она пришла сюда потому, что она знала, что он здесь! Она пришла к нему просить помощи!

К Скэрти мгновенно вернулась вся его самоуверенность. Приход Марион давал ему козырь в руки. Теперь ему можно было не ломать себе голову, как приступить к этому объяснению: ему нужно только довести его до конца.

— Мисс Марион! — сказал он, почтительно склонившись перед ней. — Я боялся быть лишним, но мне хотелось разделить ваше горе и попытаться хоть немного утешить вас.

— Судя по тому, что вы не раз говорили, сэр, — тихо, но вместе с тем твердо сказала Марион, — вы можете сделать гораздо больше. Если я не ошибаюсь, у вас есть возможность повлиять на короля?

— Скорей, пожалуй, на супругу короля, — ответил капитан с тонкой улыбкой, рассчитанной, очевидно, на то, чтобы произвести впечатление на просительницу. — Да, прелестная Марион, здесь, пожалуй, я пользуюсь некоторым влиянием! Конечно, оно невелико, но, каково бы оно ни было, оно все к вашим услугам!

— О сэр, благодарю вас за эти слова! Скажите, что вы используете его, чтобы спасти жизнь моего отца! Скажите это, и вы заслужите вечную благодарность…

— Марион Уэд?

— И не только мою… Отца… брата… всех наших близких, а быть может, всего нашего графства… Все будут благодарны вам и будут благословлять вас за это доброе дело!

— Если бы я дорожил благодарностью, то только вашей! Это для меня достаточная награда.

— Вы можете быть уверены, что я буду благодарна вам всей душой.

— Скажите лучше — всем сердцем!

— Разве я этого не сказала? В сердце моем всегда будет жить благодарность к вам.

— Ах, благодарность — холодное слово! Я бы хотел, чтобы вы заменили его другим.

— Как я должна понимать вас, сэр?

— Скажите — любовь. Подарите мне ее, и я обещаю, что я не успокоюсь до тех пор, пока не добьюсь помилования вашему отцу или не разделю его участь за свое заступничество! О, Марион, сжальтесь надо мною! Не вы, а я теперь взываю к вам о помощи! Дайте мне то, о чем я прошу, и повелевайте мной, как своим рабом!

В течение нескольких секунд Марион стояла молча.

Это молчание внушило Скэрти надежду, и он жадно впился взглядом в лицо Марион.

Но он ничего не мог прочесть в ее лице. Эти прекрасные, словно застывшие черты казались высеченными из камня, они не выдавали движений ее души.

Когда Марион заговорила, Скэрти понял, что он неправильно истолковал ее молчание.

— Капитан Скэрти, — сказала она, — вы человек светский и, как я слышала, хорошо разбираетесь в сложностях женской натуры…

— Вы мне льстите! — перебил ее Скэрти, делая усилия, чтобы снова обрести свое обычное спокойствие. — Разрешите спросить, чем я мог заслужить такой лестный отзыв?

— Вы меня не так поняли. Я хочу сказать, что вы, который так хорошо знаете женскую натуру, должны понимать, что вы просите невозможного. Женщина не может отдать свое сердце. Его надо взять у нее.

— А ваше сердце, Марион Уэд?

— Оно не в моей власти. Оно принадлежит не мне.

— Им уже завладел кто-то другой? — злобно вскричал Скэрти, ибо то, что до сих пор было только смутной догадкой, теперь подтвердилось признанием самой Марион.

— Увы, да! Завладел… похитил, если хотите, но оно больше не в моей власти. Оно разбито, и излечить его нельзя. О, сэр, для вас оно не имело бы никакой цены, даже если бы я и могла его вам отдать! Не требуйте от меня невозможного. Примите взамен то, что я предлагаю вам от души, — мою безграничную благодарность!

Скэрти молчал, стиснув зубы, задыхаясь от душивших его чувств. Слова Марион точно парализовали его. Да, он хорошо знал женское сердце и понимал, что у него не может быть никаких надежд. Сердце Марион принадлежит другому. Как странно она сказала: «похищено», «разбито»… Стоило над этим подумать, но Скэрти сейчас было не до того. Ему надо было во что бы то ни стало добиться руки Марион Уэд. Если она не может отдать ему свое сердце, она заплатит ему за жизнь отца своей рукой и своим состоянием.

— Ваша благодарность много для меня значит, мисс Марион, — сдержанно промолвил он. — Я буду счастлив заслужить ее. Но мне бы хотелось получить от вас нечто другое…

— Что же, сэр?

— Вашу руку.

— В уплату за жизнь моего отца?

— Совершенно верно.

— Опомнитесь, капитан Скэрти! Что может дать вам моя рука, если сердце мое…

— …принадлежит другому? Вы это хотите сказать? Я не теряю надежды завоевать его своей любовью. Сердце женщины можно завоевать не однажды!

— Потерять его можно только раз в жизни.

— Пусть так. Я готов нести это горе. Мне будет легче переносить его, когда вы будете моей женой. Простите, мисс Марион, не будем больше говорить об этом! Дайте мне ваше согласие, — и ваш отец будет жить. Откажите, — я не неволю вас. Но знайте, что ему не сносить головы!

— О, сжальтесь надо мною, заклинаю вас! Может быть, и у вас есть отец! О, капитан Скэрти, подумайте, что значит лишиться отца! Я умоляю вас, спасите его, вы можете это сделать!

Гордая Марион упала перед ним на колени и, подняв к нему свое прекрасное умоляющее лицо, смотрела на него глазами, полными слез.

Скэрти смотрел на эту Венеру в слезах, не в силах оторвать от нее восхищенного взгляда, и сердце его ликовало. Марион Уэд у его ног!

— Да, я могу спасти его и спасу! — с жаром воскликнул он.

В заплаканных глазах Марион блеснула надежда, но она тут же погасла, когда взгляд ее встретился с откровенным, беззастенчивым взглядом Скэрти.

— Да, — продолжал он с нескрываемым торжеством, — я могу это сделать и сделаю! Вам достаточно только сказать одно слово. Обещайте мне, что вы будете моей женой!

— О Боже! — вскричала Марион, поднявшись с колен. — Неужели в вашем сердце нет ни капли жалости?

— Любовь не знает жалости, а тем более любовь, над которой насмеялись, как вы насмеялись над моей!

— Нет, я этого не делала! Но вы просите от меня невозможного.

— Почему? — спросил Скэрти, обнадеженный этим кратким ответом. — В этом нет ничего невозможного. Я не жду и не прошу, чтобы вы подарили мне ваше первое, нетронутое чувство. Для меня это уже миновало! Я едва могу надеяться пробудить ваше сердце для второй любви. Но я сделаю все, чтобы заслужить ее! И вот потому я и прошу вас стать моей женой, дать мне возможность завоевать вашу любовь! Послушайте меня, Марион! Вы видите перед собой человека, которого до сих пор не отвергала ни одна женщина, будь это даже коронованная особа! Человека, который не терпит, чтобы ему что-то становилось поперек дороги! Ничто никогда не может заставить меня отказаться от моих желаний! Скажите, что вы будете моей, — и все будет хорошо. Подумайте, к чему приведет ваш отказ! Я жду вашего ответа. Вы скажете мне «да» или «нет»!

И Скэрти, заложив руки за спину, стал медленно прохаживаться по комнате, словно желая дать Марион время подумать.

Марион подошла к итальянскому окну и, повернувшись спиной к этому зверю в образе человека, в отчаянии устремила взор к небу. Могла ли она колебаться сделать выбор между жизнью отца и собственной загубленной жизнью! Разве жертва, которой от нее требует Скэрти, может сделать ее более несчастной? Эти мысли проносились в голове Марион, но никто, кроме нее, не мог бы сказать, какие чувства боролись в ней в эту минуту и что происходило в ее душе.

Скэрти продолжал расхаживать по комнате, с нетерпением дожидаясь ответа. Он не хотел ее торопить, он понимал, что сгоряча она скорее ответит «нет»; а если она хорошенько подумает и представит себе, что ждет ее отца, это, может быть, заставит ее образумиться и принять его предложение.

И наконец он дождался. Марион с радостным возгласом распахнула окно и, протянув руки, ринулась на веранду.

Скэрти остолбенел от изумления. Ему показалось, что Марион Уэд сошла с ума. Но когда он подошел к окну, зрелище, представившееся его глазам, вызвало у него опасения совсем иного рода.

По главной аллее парка двигалась громадная толпа народа — тут были рабочие, подмастерья, ремесленники, но главным образом местные крестьяне. Капитан кирасиров не впервые видел такую пеструю толпу. Быть может, это была та самая толпа, которая приветствовала его насмешливыми выкриками на мосту через Колн, когда он возвращался после своей неудачной погони за Черным Всадником. Так оно, вероятно, и было, за небольшим исключением. Одним из этих исключений был пожилой всадник в черном бархатном камзоле, с величавой осанкой и строгим, благородным лицом.

Народ, толпившийся вокруг, по-видимому, хорошо знал этого всадника, потому что громкое «ура» и радостные возгласы «Да здравствует сэр Мармадьюк!» то и дело оглашали воздух.

Но не только хозяин Бэлстродской усадьбы — а это действительно был он! вызывал такой энтузиазм толпы.

Рядом с ним на прекрасном вороном коне ехал другой, более молодой всадник не менее благородной внешности. Крики «Да здравствует Черный Всадник!» достигли слуха капитана Скэрти прежде даже, чем он, выглянув в окно, увидел знакомую фигуру на вороном коне, которую ничто не могло изгладить из его памяти.

— Что за дьявольщина! — невольно вырвалось у Скэрти.

Сэр Мармадьюк без стражи, ликующая толпа и тут же этот проклятый мятежник Голтспер!

Марион, с рассыпавшимися по плечам золотыми волосами, бежала им навстречу.

— Что это, черт возьми, может означать? — с недоумением спрашивал себя Скэрти.

Прежде чем он успел прийти в себя от изумления, вызванного этим неожиданным зрелищем, процессия уже подошла к главному входу.

— Ура, ура! Да здравствует Джон Гемпден! Ура, ура! Да здравствует Пим! дружно подхватывала толпа.

Но когда вслед за этим раздались возгласы: «Да здравствует парламент! Смерть предателю Страффорду!» — Скэрти не выдержал. Страффорд был его покровителем. Как смеет этот сброд поносить Страффорда! Он выскочил на веранду и бросился бежать по аллее к толпе. За ним следом бросились несколько кирасиров, стоявших в воротах двора и тоже с недоумением глазевших на это зрелище.

— Подлые бунтовщики! — вскричал Скэрти, подбегая к толпе и выхватывая на ходу шпагу. — Кто из вас осмелился оскорбить благородного лорда Страффорда, пусть еще раз посмеет произнести эти гнусные слова! Я вырву ему язык из его изменнической глотки!

— Не торопись, господин, не махай шпагой! — раздался зычный голос, и из толпы выступил дюжий молодец со смуглым лицом, обросшим густой щетиной, одетый в камзол с чужого плеча и в шляпе с пером. Это был не кто иной, как наш старый знакомец Грегори Гарт. — Чего зря грозишься? — насмешливо продолжал он. — А ну-ка, попробуй! Посмотрим, удастся ли тебе выполнить свои угрозы! Это я первый крикнул «Смерть предателю Страффорду!» — И с этим вызывающим возгласом Гарт выхватил из ножен здоровенный палаш и принял оборонительную позу.

— Ткни его, Грегори! — крикнул из толпы рослый, широкоплечий человек это был браконьер Дэнси. — Сделай на нем зарубку! Я тебе помогу!

— И мы тоже! — хором подхватили кузнецы, пекари, мясники, выступая и меряя взглядом кирасиров, стоявших позади Скэрти.

Скэрти не решился привести в исполнение свою угрозу. Противники, столпившиеся вокруг молодца с палашом, были все до одного вооружены и грозно сжимали в руках кто — молот, кто — нож, кто — дубину; да вся толпа тут же ринется им на подмогу, а у его кирасиров разве что у двоих, у троих, имелись шпаги, а остальные были и вовсе без оружия.

В рукопашном бою все преимущества находились на стороне противника. Капитан кирасиров не мог не учесть этого; он решил отступить и вернуться с вооруженным отрядом. Вот тогда он покажет этому сброду, который осмелился бросить ему вызов!

Он уже собирался было скомандовать своим кирасирам отступить, но в это время сэр Мармадьюк соскочил с коня и, подойдя к капитану, остановился между ним и толпой.

— Мне думается, капитан Скэрти, — сказал он с легкой иронией в голосе, что вы слишком далеко зашли в вашем служебном рвении. Могут быть разные мнения насчет заслуг «благородного Страффорда», как вы изволили именовать Томаса Уэнтворта. Он сейчас предан суду, который, можно не сомневаться, поступит в ним так, как он того заслужил.

— Предан суду? Герцог Страффорд?

— Да, как я вам уже сказал. Он сейчас находится в том самом положении, в котором совсем недавно находился я. Признаюсь, я не без удовольствия покинул этот приют! Я понимаю, капитан Скэрти, что вы еще не могли быть осведомлены об этой перемене в судьбе вашего друга, ибо он только вчера переступил порог Тауэра.

— Страффорд в Тауэре! — с ужасом повторил Скэрти, не веря своим ушам.

— Да, и скоро предстанет перед судом. Не перед «Звездной палатой», которая вчера прекратила свое существование, но перед судом, который будет более справедливо судить его преступления, — перед Высшим Парламентским Судом. Томас Уэнтворт предстанет перед ним как государственный преступник, обвиняемый в измене своей родине.

— Да здравствует парламент! Смерть изменнику Страффорду! — снова закричала толпа, приветствуя речь сэра Мармадьюка.

Скэрти казалось, что он сходит с ума. Он повернулся, чтобы уйти домой и обдумать наедине, как ему действовать дальше, но сэр Мармадьюк остановил его.

— Капитан Скэрти, — громко сказал он все тем же спокойным, ироническим тоном, — не так давно вы соизволили предъявить мне королевскую грамоту. Я счастлив, что могу ответить вам тем же. Я привез вам приказ от его величества, как вы можете сами убедиться, взглянув на эту печать.

Сэр Мармадьюк достал из камзола пакет, запечатанный королевской печатью.

— В тот раз вы были так любезны, — продолжал он, — что дали возможность всем присутствующим ознакомиться с его содержанием. Я последую вашему примеру.

И, сломав печать, сэр Мармадьюк прочел во всеуслышание:

«Капитану Скэрти, командиру отряда королевских кирасиров.

Бэлстрод Парк.

Его величество король повелевает капитану Скэрти вывести вверенный его командованию отряд из владений сэра Мармадьюка Уэда и направиться с ним на расквартирование в наш королевский дворец в Виндзоре. Его величество предлагает сим своему верному слуге капитану Скэрти приступить к выполнению приказа немедленно по получении оного.

Уайтхолл.

Carolns Rex».

Послание его величества было встречено громкими одобрительными возгласами, но ни один голос в толпе не крикнул «Да здравствует король!» Все знали, что эта уступка сэру Мармадьюку со стороны короля была сделана не по доброй воле, а внушена страхом. Он сделал это по настоянию парламента, и толпа, приветствуя этот справедливый акт, кричала: «Да здравствует парламент!»

Лицо Скэрти было чернее тучи, когда он последний раз вошел к себе в комнату, чтобы собраться в дорогу.

— Малодушный трус! — злобно бормотал он сквозь стиснутые зубы. Это относилось не к кому-нибудь из обитателей усадьбы, а к королю, который поставил капитана Скэрти в такое унизительное положение.

Спустя десять минут он уже скакал во главе своего отряда прочь из Бэлстродской усадьбы, оставив нескольких кирасиров для сопровождения обоза…

Марион бросилась в объятия отца, как только он сошел с коня.

— О Боже, какая радость! Ты жив и невредим! — шептала она, прижавшись к его груди.

— Да, дитя мое, с такими отважными провожатыми я чувствовал себя в полной безопасности.

— Судьба сжалилась надо мной! Ведь я почти готова была дать свое согласие, пожертвовать собой, но это было бы для меня хуже смерти…

— Пожертвовать собой? Кому, Марион?

— Ему, Скэрти. Он обещал добиться для тебя помилования, но только при условии, что я… — Марион замялась, не решаясь повторить слова Скэрти.

— Можешь не говорить, какие это были условия, — сказал сэр Мармадьюк. — И ты, моя мужественная девочка, готова была принять их! Я знаю твое великодушие! Но, благодарение Богу, я обязан своим спасением не милости врага, а мужеству друзей, и прежде всего — вот этому доблестному джентльмену, которого ты видишь рядом со мной. Если бы не он, приказ короля пришел бы, пожалуй, слишком поздно…

Марион подняла глаза, и взгляд ее встретился с пламенным взглядом Голтспера, сидевшего на коне.

В эту минуту сэру Мармадьюку пришлось вмешаться в стычку между кирасирами Скэрти и своими отважными провожатыми, которые порывались вступить в рукопашный бой.

Марион и Голтспер на минуту остались одни.

— Благодарю вас, сэр, — произнесла Марион прерывающимся от волнения голосом. — Благодарю вас за то, что вы спасли моего отца! Радость видеть его живым служит мне утешением в том горе, которое вы причинили мне.

— Я причинил вам горе, Марион?

— Не будем говорить об этом, сэр. К чему объяснения? Вы знаете, о чем я говорю. О Генри, Генри! Я никогда не думала, что вы способны на такой обман, на такую чудовищную жестокость!

— Марион!

— Не говорите мне ничего! Уезжайте отсюда! Оставьте меня с моим горем, мне больше ничего не осталось в жизни…

— Я должен подчиниться вашим приказаниям, Марион, — сказал Голтспер, берясь за поводья. — Вы гоните меня? Но как же мне теперь жить, когда вся жизнь моя принадлежит вам? О Боже, куда мне деваться! — с отчаянием воскликнул он.

— К вашей жене, — чуть слышно, с горьким упреком прошептала Марион.

— Ах, вот в чем дело! Так вам, значит, поспешили сказать!

— Да, я знаю все.

— Нет, не все, Марион. У меня нет жены.

— К чему обманывать меня, Генри? У вас есть жена. Я слышала это от людей, которые вас знают. Вы женаты.

— Я скрыл от вас это, Марион. Это правда, я был женат. Но жена моя умерла.

— Умерла?

— Да, умерла. Я признаю, что я виноват перед вами. Я должен был сказать вам все. Мое оправдание только в моем безумстве. Я полюбил вас, когда она еще была жива…

— О Боже, значит, вы разлюбили меня после того, как она умерла?

— Как можете вы говорить так, Марион! Мое сердце принадлежит вам навеки. Разве вы не помните обет, которым вы связали меня, когда мы виделись с вами последний раз? Мне ничего не стоило связать себя этим обетом. Я никогда не мог бы нарушить его, даже если бы я и хотел это сделать.

— Вы смеетесь надо мной, Генри! Как смеете вы говорить мне о своей любви, о своих обетах! Ведь то обещание, которое я взяла с вас, — вы же его сдержали!

— Какое обещание, Марион?

— Как можно шутить так жестоко! А моя перчатка? Когда вы мне прислали ее и гонец передал мне ваши слова, я думала, я не выживу… я…

— Перчатка! С гонцом! — вне себя от изумления перебил ее Голтспер.

— Марион! — крикнул сэр Мармадьюк, успевший огласить королевский приказ и положить этим конец перебранке между кирасирами и толпой. — Домой, дочка! Позаботься принять гостей со всем радушием, которым до сих пор славился дом Уэдов. Мы проделали длинный путь, и наши достойные друзья из Эксбриджа, Денема и Айвера наглотались пыли. Наверно, в наших погребах найдется какое-нибудь освежающее средство… Пойди распорядись, дочка!

Марион с сияющим лицом бросилась выполнять приказание отца. Изумление Голтспера рассеяло мрак в ее душе. Загадочное возвращение перчатки означало не то, что она думала. Генри Голтспер по-прежнему принадлежит ей!

Как весело потекла жизнь в Бэлстродской усадьбе после отъезда Скэрти с его кирасирами! Лоре больше нечего было опасаться приставаний навязчивого Стаббса, и она целые дни проводила с Уолтером. Ничто больше не угрожало любви Генри Голтспера и Марион; она пылала в их сердцах ярким неугасимым пламенем, но они ревниво оберегали ее от чужих взглядов и по-прежнему встречались тайком на лесной тропинке, под тем самым буком, где Марион пережила самые сладостные и самые горькие минуты своей жизни.

Им не было надобности скрываться: двери дома сэра Мармадьюка Уэда были всегда открыты для его спасителя, но влюбленные всегда ищут уединения и стараются как можно дольше уберечь от всех свою нежную тайну.

Чтобы довести до конца наше повествование, нам осталось рассказать только два эпизода, которые хоть и сильно отличаются друг от друга, но, подобно мифологическим сценам из жизни богов в древнем языческом Пантеоне, часто изображаются рядом.

Марс[42], этот жестокий и не всегда справедливый бог, на этот раз позволил одержать победу достойной стороне. В течение трех лет война бушевала в стране, и лучшие сыны Англии орошали своей кровью родную землю в жестокой, междоусобной резне.

Борьба шла между роялистами и республиканцами; это слово, которое Генри Голтспер впервые провозгласил на тайном собрании в Каменной Балке, теперь уже не боялись произносить вслух. Напротив, люди с гордостью называли себя республиканцами, как оно и должно быть и всегда будет среди честных и порядочных людей. Существовали также названия «кавалер» и «круглоголовый», но и то и другое — как хвастливое, так и пренебрежительное — исходили из уст неистовых роялистов, которые, потерпев поражение, сохранили свои скверные замашки и непримиримую жестокость; она и поныне отличает английских консерваторов, как об этом можно судить по непосильным налогам, которыми они душат бедняков у себя на родине, и по бесчеловечной системе рабовладения в захваченных ими колониях по ту сторону океана.

Кавалер при дворе Карла I своим франтовством и манерностью мало чем отличался от нынешнего фата, разве что превосходил его тщеславием и порочностью. В храбрости он далеко уступал своему круглоголовому противнику. Его звание «кавалер», его «рыцарство», подобно пресловутому рыцарству рабовладельцев-южан, были просто громкими словами, употребляемыми не по назначению, из глупого чванства.

Встреча противников состоялась на равнине Марстон-Мур — это главное поле боя с гордостью вспоминают защитники свободы.

Неистовый сумасброд Руперт[43], невзирая на предостережения более благоразумных людей, двинул из Йорка одну из самых многочисленных армий, которую удалось собрать сторонникам короля. Ему удалось прорвать осаду при содействии маркиза Ньюкаслского, и, упоенный своей победой, он ринулся вперед, чтобы раздавить отступающего противника.

Руперт настиг республиканцев на равнине Марстон-Мур, куда они, на его несчастье, стянули войска, чтобы дать ему решительный бой.

Мы не будем описывать эту знаменитую битву, которая разрешила спор между троном и парламентом. Мы приведем из нее только один эпизод, который имеет непосредственное отношение к нашему повествованию.

Среди сторонников сумасбродного принца Руперта был офицер Ричард Скэрти, недавно произведенный в полковники и командующий конным кирасирским полком. В рядах республиканской армии на стороне Ферфакса одним из полковых командиров, командовавших конницей, был полковник Генри Голтспер.

Судьба ли, слепой случай или, быть может, обоюдное стремление — трудно сказать, что свело этих двух людей лицом к лицу в тот знаменательный день на поле битвы. Скэрти ехал во главе своей закованной в латы, сверкающей сталью конницы, а Голтспер на своем вороном коне возглавлял славный отряд бэкингемшпрских йоменов в зеленых камзолах.

Сотни ярдов еще разделяли враждующие стороны, когда два этих непримиримых противника и кое-кто из сопровождавших их воинов узнали друг друга. Среди кирасиров, находившихся под командованием Скэрти, многие квартировали в Бэлстродской усадьбе, а в зеленом войске, следовавшем за Черным Всадником, было немало молодцов из той толпы, что провожала уезжавших кирасиров гиканьем и насмешками.

И тем и другим не терпелось помериться силами, и они ждали только слова от своих командиров; но те, пришпорив коней, вихрем помчались навстречу друг другу и сшиблись в открытом поле. Не смея без команды нарушить строй, солдаты остались на своих местах, и только два молодых офицера, движимые, по-видимому, такой же яростной враждой, последовали за своими командирами.

Это были корнет Стаббс и Уолтер Уэд. Но они не привлекли особенного внимания, ибо все взоры были устремлены на двух непримиримых противников, схватившихся не на жизнь, а на смерть.

Скэрти, снедаемый бешеной ревностью, пылал дикой ненавистью к своему счастливому сопернику; он не забыл унижения, которому его подверг Черный Всадник. Голтспером руководили более благородные чувства, но они также побуждали его уничтожить врага.

Гордый республиканец видел в нем подлого королевского приспешника, одного из тех, кто служит опорой тиранам, кто в угоду им душит и притесняет народ, кто готов умереть за них на поле брани, в нелепом заблуждении, будто он умирает за отчизну и короля.

У Голтспера не было никаких личных счетов со Скэрти, несмотря на то, что тот пытался погубить его. Ярый роялист вызывал у патриота чувство благородного негодования, которое всякий честный республиканец, естественно, питает к стороннику деспотии, будь то глупец или негодяй, — иного быть не может: он должен быть либо тем, либо другим. Подобно тому, как пастух стремится убить волка, который расхищает его стадо, Генри Голтспер жаждал уничтожить Скэрти, который помогал тирану расхищать народное добро и губить честных люден.

Сознавая, что он заслужит благодарность многих людей, Генри Голтспер, не колеблясь, ринулся на злодея, и через несколько мгновений Скэрти лежал бездыханный и недвижимый, словно бесформенная груда тяжелых стальных доспехов.

Между тем два корнета также скрестили шпаги, но, прежде чем кто-либо из них успел нанести удар, горнисты королевских войск протрубили отступление. Кирасиры Скэрти, теснимые зелеными камзолами, бросились в бегство. С этой минуты они, как и вся остальная армия принца Руперта, полагались больше на свои шпоры, чем на шпаги.

Последнее действие переносит нас снова в Бэлстродскую усадьбу. На лугу за валом, где высятся остатки саксонских укреплений, друзья сэра Мармадьюка снова собрались на веселый праздник. Все честные люди Бэкингемшира сошлись сегодня здесь по приглашению хозяина Бэлстрод Парка. Громадный луг, где когда-то стояли лагерем саксы, может вместить не одну тысячу людей, но сегодня там теснится столько народу, что едва хватает места для игр, состязаний и плясок.

Какое счастливое событие празднует сегодня сэр Mapмадьюк со своими друзьями бэкингемширцами?

Это торжественное празднество отмечает два важных события в его доме: свадьбу его дочери Марион с полковником республиканской армии сэром Генри, членом парламента, тем самым, кого мы до сих пор знали под именем Генри Голтспера, или Черного Всадника, и свадьбу племянницы Лоры с его единственным сыном Уолтером.

Обе счастливые пары сейчас с увлечением следят за веселыми плясками на зеленом лугу. В пестром хороводе кружатся знакомые всем персонажи из любимой народной легенды о Робине Гуде. Вот рослый бородач в костюме Маленького Джона; в нем нетрудно узнать вашего старого знакомого, бывшего грабителя Грегори Гарта. Что удивительного, что он с таким совершенством играет свою роль! Но и Робин Гуд, и девица Марианна сегодня не те, кого мы имели удовольствие видеть в прошлый раз. Славного разбойника Робина Гуда изображает бывший кирасир Уайтерс, который уже давно стал верным сторонником парламента, а девицу Марианну — скромная светловолосая девушка.

Но почему же не видно красавицы Бет Дэнси и лесника Уэлфорда? И что согнуло мощную фигуру старого браконьера Дика Дэнси, который, прислонясь к дереву, печально смотрит на веселый хоровод? Давно уже он не появлялся на людях; сегодня он в первый раз вышел из своего уединения и покинул старую лесную хижину, где он сидел, запершись со своим горем, оплакивая утрату единственной дочери. Но ни пляски, ни игры, ни веселые остроты и шутки его приятеля Грегори — ничто не может вызвать улыбки на лице старого Дэнси: и когда взор его падает на робкую белокурую девицу Марианну, глаза его затуманиваются слезами, и он вспоминает свою веселую смуглую красавицу Бет.

У всех в памяти еще жива трагическая кончина бедняжки Бетси. Она погибла от руки гнусного негодяя Уэлфорда. Не смея нанести удар человеку, которого он считал своим соперником, Уэлфорд, обезумев от ревности, зарубил Бетси. Убийца понес заслуженную кару — он кончил свою жизнь на виселице.

Долго пировали гости в Бэлстродской усадьбе на свадьбе Марион и Лоры. На этот раз ничто не омрачало торжественного празднества, и, если не считать бедняги Дэнси с его безутешным горем, все веселились от души. Одна только Дороти Дэйрелл, снедаемая завистью, не радовалась счастью молодых. Белая перчатка, красующаяся на шляпе мужа Марион, вызвала у нее язвительное замечание.

— Посмотрите на эту перчатку! — воскликнула она. — Бела как снег истинный символ новобрачной, но время оставит на ней свои следы и пятна, и тогда уж она не будет служить украшением и ее пренебрежительно бросят!

Но это ядовитое рассуждение ни у кого не нашло отклика, и вряд ли отыщется хоть одна душа, которая могла бы пожелать такой участи белой перчатке!

Люди с затонувшего корабля сидели в мрачном молчании, время от времени поглядывая на лежащее у их ног мертвое тело; они были не в силах отделаться от мысли, что скоро им предстоит вот так же лежать, на этом самом месте.

Иногда взгляды их встречались, не с надеждой, а с тоской немого отчаяния.

И вот в один из таких моментов капитана Редвуда поразил странный блеск в глазах матроса трудно определимой национальности. Ирландец, посмотревший на матроса одновременно с капитаном, тоже заметил этот блеск. Они многозначительно переглянулись.

Последние сутки матрос вообще держал себя как-то странно, и его товарищи начали подозревать, что он сошел с ума. Правда, после смерти матроса, лежащего теперь на дне лодки, он как будто успокоился и тихо сидел, опершись локтями о колени и поддерживая руками голову. Но мрачный огонь в его зловещих глазах казался еще мрачнее, когда он устремлял их на покойника.

Во взгляде этого человека таилось нечто гораздо худшее, чем безумие: то был кровожадный взгляд людоеда.

Заметив это, капитан Редвуд на минуту задумался и, кивнув ирландцу на покойника, сказал вполголоса, не желая, чтобы его услышал безумный матрос:

— А ну-ка, Муртах, похороним его, как подобает быть похороненным честному матросу. Он вполне того заслужил.

— Да, что и говорить, — откликнулся ирландец, — матрос был исправный! И подумать только, девятого парня бросаем на съеденье акулам! Из всего экипажа только и остались мы трое, если не считать малайца и детей. И если бы не ваша честь, так сказал бы я, что лучшие люди всегда вперед помирают. Вот хоть бы этот негритос! Чего ему делается! Да он еще всех нас…

Капитан, которого раздражала эта болтовня, нетерпеливым жестом оборвал ирландца. Он не столько опасался обидеть малайца, как боялся, что слова Муртаха привлекут внимание безумного матроса. Но тот, казалось, ничего не слышал или не понимал, о чем идет речь.

Редвуд шепотом объяснил ирландцу, что надо сделать:

— Я возьму его за ноги, а ты бери под мышки. Опускай в воду осторожней, без шума… Нет, нет, Сэлу, оставайся на своем месте, ты нам не нужен!

Последние слова относились к малайцу и были сказаны на его родном языке, чтобы их понял только он. Объяснялся же приказ тем, что малаец сидел позади безумного матроса и, проходя мимо, мог его потревожить и вызвать кризис, которого опасался капитан.

Малаец, очень сообразительный, прекрасно понимал все, однако не подал виду и в ответ только кивнул капитану.

Ирландец и капитан Редвуд тихонько встали и, приблизившись к телу, осторожно подняли его. И как ни слабы они были, тело не показалось им слишком тяжелым. Да тела-то, собственно, и не было, а только плотно обтянутый кожей скелет.

Положив его на край борта и слегка придерживая, чтобы оно не упало, оба немного помолчали, возведя глаза к небу, словно читая про себя молитву. А ирландец, ревностный блюститель обрядов, поднял руку и набожно перекрестился.

Потом они плавно опустили труп в воду. Послышался легкий всплеск, будто на воду шлепнулся какой-то плоский деревянный предмет. Но даже этот звук, как ни слаб он был, оказал потрясающее действие на безумного матроса.

Испустив пронзительный вопль, далеко разнесшийся над безмолвной гладью океана, он вскочил и одним прыжком очутился на том самом месте, откуда только что опустили в волны мертвое тело.

Безумец уже устремился было вперед с поднятыми над головой руками, готовый прыгнуть вслед за трупом, но то, что он увидел в этот момент под водой, заставило его отпрянуть.

Он увидел, как навстречу медленно опускавшемуся в глубь океана трупу, синяя матросская рубашка которого становилась все бледней и бледней, по мере того как он погружался в голубовато-зеленую воду, приближалось вынырнувшее из мрачных недр пучины отвратительное чудище. То была самая страшная из акул Целебесского моря, так называемая рыба-молот[45]. Хищные глаза этого страшилища торчат на огромных щекообразных наростах по бокам головы, придающих ей сходство с кузнечным молотом; отсюда и ее название.

Акула неслась так стремительно, что, когда она подплыла к трупу, оба они — живое чудовище и труп человека — исчезли на миг в чем-то похожем на голубоватый жемчужный фонтан. У наблюдавших за нею людей осталось лишь смутное представление о формах ее отвратительного тела. В сверкающем облаке блеснуло, словно молнии в туче, несколько вспышек фосфорического света, после чего на поверхности моря появились розоватая пена и пузыри.

То было невообразимо жуткое зрелище, оно длилось всего мгновение. А когда облако рассеялось, люди, напряженно вглядывавшиеся в прозрачную глубину, уже не увидели там ни человека, ни чудовища. Рыба-молот утащила свою добычу в мрачные недра океана.

При виде этого страшного зрелища ирландец, капитан Редвуд и дети в ужасе отшатнулись. Даже бесстрастный малаец, которого жизнь давно уже приучила к тяжелым сценам и кровопролитию, и тот не мог подавить смятения. Только один человек из находившихся в лодке продолжал вглядываться в воду, словно еще раз желая увидеть все происшедшее. Однако взгляд его выражал отнюдь не удовольствие от виденного, а с мрачным и зловещим упорством, будто стремясь проникнуть в глубочайшие недра океана, неотступно впивался в то место, где исчезло тело матроса. То был взгляд безумного. И если до сих пор кто-нибудь еще сомневался в его безумии, этот взгляд рассеял все сомнения. Так смотреть мог только маньяк.

Но состояние это длилось недолго. Едва остальные успели сесть на свои места, безумец издал еще более дикий, пронзительный вопль и вскочил на скамью. Вытянув над головой руки и всем корпусом устремившись вперед, он замер в позе пловца, приготовившегося нырнуть вниз головой.

Товарищи, увидев, как напряглись все его мускулы, поняли, что он хочет прыгнуть за борт.

Все трое — капитан Редвуд, Муртах и малаец — бросились к безумцу, чтобы удержать его. Но было поздно. Прежде чем кто-либо из товарищей успел к нему прикоснуться, он сделал роковой прыжок и скрылся под водой. Ни один из оставшихся в лодке не чувствовал себя настолько сильным, чтобы попытаться спасти безумца. Да и кто знает, чем бы еще окончилась такая попытка! Безумие, толкнувшее этого человека на самоубийство, могло заставить его увлечь за собой и своего спасителя. Мысль об этом принудила находившихся в лодке остановиться. Они стояли, глядя на море и ожидая, пока матрос вынырнет.

Наконец над волнами показалась его голова. Но довольно далеко, ярдах в ста от пинассы. Поднялся легкий ветер, и, пока матрос был под водой, суденышко отнесло вперед.

Несмотря на это, все явственно видели выражение его лица. Оно изменилось, как по волшебству, и вместо безумия выражало теперь не менее дикий, чем безумие, ужас перед смертью. Холодная вода отрезвила его лихорадочно возбужденный мозг, и жалобные вопли о помощи показывали, что он вполне осознал опасность, которой себя подверг.

И вопли его не были оставлены без внимания. Муртах и малаец тотчас же ринулись — вернее, рухнули на весла, а капитан бросился к рулю и схватился за румпель[46].

Он круто повернул пинассу и повел ее к утопающему, который, в свою очередь, плыл ей навстречу, выбиваясь из сил.

Никто не сомневался в возможности спасения матроса. Помешать этому могла лишь рыба-молот. Все, однако, надеялись, что она еще не покончила со своей последней добычей и ей не до них.

Разумеется, в океане могли оказаться и другие акулы, но за последнее время поблизости от судна люди видели только одну и думали, что именно эта акула сожрала тело их товарища.

Стараясь утешиться этой мыслью, люди из последних сил налегали на весла, и лодка, несмотря на встречный ветер, медленно, но верно приближалась к несчастному матросу.

Вот она прошла уже половину расстояния; между нею и пловцом оставалось теперь не более полукабельтова[47]. Все вокруг было спокойно: ни акул, ни каких либо других рыб — чистое море. Только высоко в небе парила большая птица, в которой по ее изогнутым в виде турецкой сабли крыльям и мощному крючковатому клюву можно было признать альбатроса[48]. То был огромный индоокеанский альбатрос, равный по размаху крыльев американскому кондору — крупнейшему из всех орлов.

Но люди спешили спасти товарища и лишь мельком взглянули на птицу. Все их внимание было поглощено высматриванием акулы. Они обшаривали глазами поверхность моря и зорко впивались в его глубины, стремясь разглядеть в темно-синей пучине уродливые формы рыбы-молота.

Но акула не появлялась. Все вокруг было спокойно. И, несмотря на то что несчастный пловец теперь уже окончательно выбился из сил и жалобными воплями взывал о помощи, люди в лодке твердо верили, что успеют его спасти.

Между ними и утопающим оставалось всего четверть кабельтова.

Пинасса, шедшая на веслах, успешно преодолевала это расстояние.

Еще каких-нибудь несколько минут — и они вытащат из воды своего товарища.

— Бедняга! Он совсем пришел в себя. Мы во что бы то ни стало должны его спасти! — сказал капитан Редвуд.

Ирландец уже раскрыл было рот, собираясь подбодрить своего начальника, как вдруг раздался громкий крик Сэлу, который бросил весла и застыл на месте, будто парализованный.

Дело в том, что малаец, так же как и Муртах, сидел спиной к утопающему. Внезапно его внимание привлекла промелькнувшая над лодкой тень. Он быстро обернулся, и тут у него вырвался тот резкий крик, который прервал на полуслове Муртаха и встревожил остальных.

Следуя за взглядом малайца, все находившиеся в лодке посмотрели на небо.

Но там они не увидели ничего, кроме большого альбатроса, который теперь уже не парил, а камнем летел вниз, как сокол, устремившийся на свою жертву. Причем падение его казалось направленным не отвесно, а по круто изогнутой параболе, подобно тому, как падает метеорит, с тою лишь разницей, что птица, издававшая при полете шум, похожий на жужжание веретена, мчалась по точно намеченной траектории и ее целью была, очевидно, голова несчастного матроса.

Над океаном пронесся страшный крик, в котором слились воедино и возглас изумления и отчаяния сидевших в лодке людей, и дикий вопль ужаса обреченного на гибель матроса, и хриплое карканье хищной птицы, тут же, впрочем, сменившееся как бы торжествующим и насмешливым хохотом. Потом послышался треск сломанной кости — это альбатрос своим острым и мощным клювом, словно ядром из шестифунтового орудия, пробил череп матросу, и его безжизненное тело пошло ко дну. Оно так и не появилось больше на поверхности — по крайней мере, люди в лодке никогда его больше не видели. А сами они теперь окончательно пали духом и, опустив весла, предоставили свою лодку произволу ветра, который медленно относил ее от места рокового происшествия.

С тех пор как умер от голода девятый матрос капитана Редвуда и был убит альбатросом десятый, никто из оставшихся в живых членов экипажа не брался за весла. Слабость и отчаяние совсем их одолели. Да и к чему, в самом деле, было грести? Впереди не было видно ни клочка земли. И никто не знал, далеко ли она. Судьба людей зависела теперь от случая: если им посчастливится, судно достигнет берега, независимо от того, будут они грести или нет.

Так думал каждый, и потому, оставив в покое весла, они сидели, не двигаясь, уныло опустив голову на грудь. И только малаец еще боролся с отчаянием, зорко вглядываясь в даль блестящими черными глазами.

Наконец длинный, душный день, бывший свидетелем гибели их товарищей, окончился, а в положении этих людей так ничего и не изменилось.

Жестокое южное солнце погрузилось в лоно вод. Наступили короткие тропические сумерки. И когда ночь окутала их своим мраком, отец и его дети преклонили колени перед тем, в чьих руках была жизнь их всех, и стали горячо молиться. Муртах провозгласил «аминь», а бронзовокожий малаец, который был магометанином, зашептал про себя молитву Аллаху. Так они делали каждое утро и вечер, с тех пор как покинули корабль и, рискуя жизнью, носились по океану.

Но в этот вечер они молились ревностнее, чем когда-либо до сих пор, потому что каждый из них думал о близком конце.

И вот ночью, на удивление всем, небо покрылось вдруг облаками, что предвещало им либо скорую гибель, либо спасение. Если поднимется шторм, волны разбушевавшегося океана могут поглотить утлое суденышко; но, если шторм будет сопровождаться дождем, они смогут набрать в лежащий на дне лодки брезент хоть немного пресной воды.

Однако дождь не пошел. Зато начавшийся еще с утра и усилившийся к вечеру легкий бриз перешел в сильный ветер. Началось что-то вроде небольшого шторма.

Ветер дул как раз в том направлении, в котором они хотели грести, пока у них были еще силы.

Это было первое мало-мальски значительное событие с момента их водворения на пинассе.

По мере того как ветер крепчал и капитан Редвуд ощущал на лице его свежее дыхание, в нем оживала слабая надежда.

То же самое испытывали Муртах и малаец.

— Парус бы теперь! — со вздохом пробормотал капитан.

— Смотли, капитан! Блезент есть — палус есть! — воскликнул Сэлу на своем ломаном английском, указывая на дно лодки.

— А правда, чем не парус? — подхватил Муртах.

— Иди, Мультах! Ты мне помогать. Мы взять весло, делать масьта. Сколо, сколо есть палус!

— Верно, Сэлу! Молодец! — ответил Муртах.

Он перегнулся за борт и выдернул из уключины одно весло. Малаец тем временем поднял брезент, развернул его и расправил.

Потом с проворством и ловкостью опытного матроса Муртах установил весло вертикально посреди лодки, воткнув его нижний конец, вместо «гнезда», меж двух шпангоутов[50] и накрепко привязав к одной из банок. И, наконец, при помощи капитана к этой мачте был прилажен брезентовый парус со «шкотом»[51]. Штормовой ветер тотчас же надул парус, и пинасса помчалась, рассекая волны и оставляя за собой сверкающую фосфорическим светом струю.

Люди в лодке не знали точно, куда гнало их суденышко: у них не было компаса. Но когда ветер начал крепчать, он дул в ту сторону, где только что закатилось солнце и еще виднелась узкая полоска желтоватого света. А зная, что подобные ветры часами не меняют направления, нетрудно было догадаться, что пинасса мчится на запад.

Когда затонул их корабль, они пытались вести суденышко именно в этом направлении, зная, что ближайшая к ним земля — большой остров Борнео — находится к западу от места, где это произошло.

И вот благодаря парусу они могут теперь за одну только ночь пройти расстояние, на которое потребовалось бы много дней тяжелой работы на веслах.

Стояла длинная двенадцатичасовая ночь — ведь известно, что ночь над экватором равна дню, а они были всего в трех градусах от экватора. И все это время ветер не изменял направления. Плотный и толстый брезент отлично выполнял роль паруса. Размер его, пропорционально судну, был вполне достаточен для того, чтобы при столь свежем ветре он мог служить пинассе превосходным штормовым трайселем[52].

У руля стоял сам капитан Редвуд. Всех радовала та быстрота, с какой шло их суденышко, и, по мере того как оно удалялось от места кораблекрушения, люди становились бодрее. За ночь прошли, вероятно, не менее сотни миль. А едва забрезжил рассвет, они услышали звук, переполнивший всех еще большей радостью. Он пролетел над мрачной пучиной моря, перекрывая шум волн и свист ветра, и был похож на человеческий голос. И хотя в голосе этом звучала смертельная тоска, им отрадно было его слушать. Он вселял в них надежду встретить людей. Как бы тяжка ни оказалась участь этих людей, возможно, подобно им самим, пострадавших от кораблекрушения, она не может быть столь плачевной, как их собственная. Эти люди, разумеется, сильнее и крепче живых скелетов в пинассе.

— Что бы это могло быть? — спросил ирландец капитана. — Уж не тонут ли они?

Прежде чем Редвуд успел ответить, над океаном снова пронесся странный звук, еще более протяжный.

— Дюгонь![53] — крикнул Сэлу, узнавший голос этого крупного морского животного по характерным для него жалобным ноткам, придающим ему сходство с человеческим стоном.

— Ты прав, — подтвердил капитан. — Это всего лишь дюгонь.

В голосе капитана слышалось отчаяние. Дюгонь, или, как его называют малайцы, морская корова, был им решительно ни к чему, а его громкий рев — верный предвестник шторма — сулил новые беды.

Вот почему, признав голос этого китообразного, капитан Редвуд и Муртах бессильно опустились на сиденья, снова предавшись чувству безнадежности и отчаяния, из которого их ненадолго вывел крик дюгоня.

Только Сэлу, который лучше других был знаком с этим животным, не пал духом. Он объяснил, что, раз они слышат голос дюгоня, значит, где-то поблизости должна быть земля. Его слова вернули товарищам по несчастью покинувшую было их надежду.

Едва рассвело, люди в лодке увидели на быстро светлеющем горизонте ясные очертания голубоватых гор. То был остров Борнео.

— Земля! — вырвался у всех радостный крик.

— Да, благодарение Господу, это земля! — повторил капитан Редвуд тоном глубокой благодарности.

И в то время как подгоняемая ветром пинасса быстро приближалась к земле, он преклонил колени, велев детям сделать то же самое, и вознес к небу горячую благодарственную молитву за спасение свое и близких ему людей от гибели в морской пучине.

И все же некоторое время гибель казалась неизбежной. Подойдя к острову настолько, чтобы различать очертания береговой линии, они увидели длинный, белый, будто из снега, барьер, протянувшийся между берегом и пинассой на много миль вправо и влево. Путники знали, что барьер состоит из цепи коралловых рифов, возводимых крошечными морскими животными вокруг островов Индийского океана как бы для защиты этих райских садов от исступленных штурмов водной стихии. Хотя большей частью океан бывает спокоен, в нем разражаются порой страшные тайфуны[54], и тогда вокруг рифов, словно полчища злых демонов, с ревом беснуются мрачные волны.

Подплыв ближе, капитан Редвуд опытным глазом моряка сразу же оценил положение и понял, что пытаться проскочить рифы, идя на парусах, — значило бы рваться навстречу верной гибели. По его команде парус мгновенно спустили, и брезент занял свое прежнее место на дне лодки. Мачту, которая была сделана из весла, оставили на месте: весел и без того было достаточно. Муртах и Сэлу вооружились четырьмя из них. Редвуд стал у руля, и судно оказалось в полной готовности к борьбе с бурунами. Капитан думал теперь уже не о том, как бы скорее пристать к берегу, — главной его заботой было уберечь пинассу от рифов, вздымавшихся перед ними белоснежным барьером и суливших верную гибель каждому, кто попытался бы к ним приблизиться.

Гребцы, изнуренные долгими страданиями и голодом, напрягали все свои слабые силы, чтобы удержать лодку в равновесии и не дать бурунам увлечь ее на рифы. То была жестокая и неравная борьба, в которой противостояли друг другу могучая стихия и слабые усилия троих умирающих от голода и жажды людей.

Но вдруг, словно тронутое их непосильной борьбой, им улыбнулось восходящее солнце, обласкав их своими первыми лучами.

Шторм тотчас же присмирел; ветер, всю ночь свистевший в ушах, как бы повинуясь велению дневного светила, успокоился, а вместе с ним улеглись мало-помалу и волны. Управлять пинассой стало гораздо легче, и, проплыв с милю вдоль рифов, путники заметили в них более или менее безопасный проход.

Гребцы напрягли остатки сил, и лодка, управляемая со всем искусством, на какое способен опытный шкипер, повернула и пошла к этому проходу.

Опасная попытка! Несмотря на то что ветер стих, мертвая зыбь была еще высока. Огромные массы воды, обрушиваясь на коралловые рифы, с невероятным грохотом разбивались о них, вздымая фонтаны брызг, похожие на столбы водяного смерча.

Проход, к которому они устремились, представлял собой узкую полоску сравнительно спокойной воды между рифами. Да, сравнительно, ибо даже обычная, хорошо управляемая лодка не была бы здесь в безопасности. Что же говорить о громоздкой пинассе, очень мелко сидевшей в воде благодаря малочисленности своего экипажа! Так и казалось, что, несмотря на удачу, капитану Редвуду и жалким остаткам его экипажа предстоит погибнуть среди бурунов, после чего их тела пожрут ненасытные акулы, для которых эти ужасные рифы были вполне подходящим жильем.

Но случилось иначе. Капитан Редвуд смело направил пинассу в узкий проход, а Муртах и малаец отчаянно налегли на весла, зная, что от этого зависит жизнь их всех.

И вот благодаря усилиям гребцов и рулевого опасная попытка увенчалась успехом.

Через несколько секунд лодка была за барьером и плавно, будто по безмятежной глади озера, скользила к острову.

А минут через десять ее киль уже мягко врезался в песчаную отмель. Люди были спасены.

— Воды! Воды! — были их первые слова, когда они ступили на землю.

Голод — одно из величайших страданий человека; но жажда переносится еще тяжелее. Сначала трудно бывает решить, что хуже, но в дальнейшем, по мере того как голодающий слабеет, голод постепенно утрачивает остроту; тогда как жажда мучит свою жертву до конца. А у наших путников она усугублялась еще длительным голодом — ведь они почти целую неделю ничего не ели. И потому вполне естественно, что едва они почувствовали под ногами твердую землю, мысли всех обратились к воде:

— Воды! Воды!

Люди инстинктивно оглядывались по сторонам, в надежде увидеть какой-нибудь ручеек или родник. Перед ними простирался целый океан, но их так измучил вид этой необъятной массы соленой воды, непригодной для питья! Взор их устремился к лесу, отделявшемуся от океана узкой и длинной песчаной косой, концы которой уходили из поля зрения.

Немного подальше от того места, где они стояли, берег пересекала темная полоска: то ли вдававшийся в него небольшой заливчик, то ли устье реки. Вот было бы счастье, если бы эта полоска оказалась рекой!

Малаец, самый энергичный из всех, поспешил туда; остальные провожали его нетерпеливыми взглядами.

В душах людей надежда боролась со страхом, и сильнее всех волновался капитан Редвуд. Он знал, что в этой части острова иногда месяцами не выпадает ни капли дождя; если не посчастливится найти реку или хотя бы родник, все могут погибнуть от жажды.

Вот Сэлу, подойдя к предполагаемому заливу, зачерпнул из него пригоршней и попробовал. И тотчас донесся его радостный крик:

— Айер! Айер манис! Сюнхи! — что означало: «Вода! Сладкая вода! Река!»

И как ни отрадно прозвучало для них на рассвете слово «Земля!», слова малайца, возвещавшие близость воды, были, пожалуй, не менее отрадны. Капитан Редвуд, знавший малайский язык, перевел желанные для всех слова.

Малаец назвал воду сладкой. Поистине такой она была для истомленных жаждой людей.

Все бросились к реке и, распростершись на ее берегу и погрузив лицо в воду, стали жадно пить.

Эта река спасла их от смерти, и притом во второй уже раз. В самом деле, ведь проход, которым они проникли за рифовый барьер, образовался лишь благодаря потоку пресной воды, изливаемому рекой в океан. Мадрепоры[55] не могут возводить свои коралловые постройки в пресной воде. Именно этим и объясняется существование в коралловых барьерах проходов, которые бывают иногда настолько широки, что через них свободно проплывают даже очень крупные корабли. Не будь реки, пинасса погибла бы при первой же попытке прорваться сквозь буруны.

Утолив жажду, люди с новой силой ощутили жесточайший приступ голода; каждый из них думал теперь только о том, чего бы поесть.

И снова их взоры обратились к лесу, из которого вытекала напоившая их река.

Вдруг Сэлу, увидевший что-то в море, невдалеке от места, где они оставили пинассу, велел Муртаху набрать сухих веток и развести костер, а сам побежал к лодке.

Муртах, капитан и дети направились к опушке леса, в зеленых дебрях которого брала начало река.

Лес обрывался внезапно у самого края песков: его высокие и очень тесно растущие деревья вздымались огромной зеленой стеной более чем на сотню футов. Вперед выступало лишь несколько одиноких деревьев. Ближайшее из них, похожее на гигантский вяз, с очень густой раскидистой кроной, являлось превосходной защитой от солнца, которое стояло уже довольно высоко и с каждой минутой палило все сильней и сильней. Под сенью этого великана можно было разбить временный лагерь, пока окрепшие силы не позволят найти или построить более надежное жилище.

На земле вокруг дерева валялось много сухих веток. Собрав их в кучу, Муртах вытащил из кармана огниво и принялся высекать огонь.

Остальные с неослабевающим любопытством следили за малайцем, удивляясь, зачем ему понадобилось возвращаться к пинассе. Но еще больше удивились они, когда увидели, что, миновав лодку, Сэлу вошел в море, будто намереваясь вернуться к рифам.

Этого, однако, не случилось. Зайдя по колено в воду, Сэлу наклонился вперед, почти скрывшись под водой, и всем показалось, что он борется с кем-то, скрытым от их взора.

Не уменьшилось их любопытство и тогда, когда малаец снова распрямился, держа в руках что-то, очень похожее на огромный камень, обросший ракушками и водорослями.

— И на что ему этот камень! — удивленно воскликнул ирландец. — Глядите, капитан! Никак он собирается тащить его сюда? Ну нет! Как мы ни голодны, а камни есть не будем. Окажись эта штука устрицей — другое дело.

— Не болтай, Муртах! — остановил его капитан, внимательно разглядывавший предмет в руках малайца. — Это вовсе не камень, а как раз то, о чем ты мечтаешь.

— Устрица? Такая большущая? Да вы шутите, капитан!

— Ничуть. Если не ошибаюсь, Сэлу нашел гигантскую устрицу.

— Какая же это устрица! В ней добрых два фута в длину и не меньше фута в ширину. Сэлу еле тащит ее. Смотрите, он даже спотыкается!

— Верно. И все же это самая настоящая устрица. Теперь-то уж никаких сомнений нет. Мне прекрасно видна форма ее раковины и крупные полосы на ней. А ну-ка, Муртах, поспеши с огнем! Есть этих моллюсков сырыми не очень приятно — у них слишком терпкий запах. Потому-то Сэлу и велел развести костер.

Муртах повиновался, и, когда малаец со своей тяжелой ношей дотащился наконец до дерева, из-под кучи веток повалил дым, и она вспыхнула ярким пламенем.

— Капитан Ледвуд, я находил это, — сказал малаец, бросая к ногам Редвуда свою добычу. — Больсой устлиц! Мы все будем завтлакать. В лаковине много мяса. Не надо ее ласкалывать, огонь будет ласкалывать.

Окружив огромного моллюска, все с любопытством его разглядывали, особенно дети.

То был странный, пластинчато-жаберный моллюск, встречающийся в Индийском океане и знакомый морякам под именем «сингапурской устрицы»[56]. Длина его раковины достигает иногда целого ярда[57], а ширина — восемнадцати дюймов[58].

Однако голод мало располагает к изучению конхиологии[59], поэтому любопытство их очень скоро улеглось, и Сэлу, подняв с земли исполинскую устрицу, бросил ее в ярко пылавший костер. Сверху ее тоже закидали ветками, так что она запекалась со всех сторон. В куче раздавалось потрескивание: это обгорали прилипшие к раковине водоросли; из-под веток с шипеньем летели во все стороны брызги, а вверх, под зеленые своды листвы, вздымались пламя и дым костра.

Наконец Сэлу, которому не впервые было стряпать это блюдо, объявил, что устрица готова. Тотчас же разметали костер и багром, который Муртах притащил с пинассы, извлекли ее из пепла. Створки раковины легко раскрылись, и в их гигантских овальных чашах оказалось так много нежного устричного мяса, что его хватило бы не только на пятерых, а на целых пятнадцать человек, если бы, конечно, эти люди не были так голодны, как наши герои.

Вооружившись ножами и другими столовыми принадлежностями, которые ирландец также принес с пинассы, все живо уселись вокруг сингапурской устрицы и до тех пор не вставали, пока дочиста не выскребли обе створки раковины, а от голода не осталось и следа.

Сытно и вкусно пообедав — вернее, позавтракав — запеченной устрицей, герои наши крепко уснули и проспали весь остаток дня и сменившую его ночь. Потребность в столь длительном отдыхе объяснялась тем, что голод и жажда вконец изнурили и ослабили их. И хотя спать пришлось прямо на земле, а вместо одеял прикрылись кое-какими лохмотьями изношенной одежды, сон их был безмятежен и сладок.

Впрочем, они давно уже привыкли к подобным постелям. Ведь на голых досках пинассы было куда хуже, чем здесь, не говоря уже о поджидавшей их там каждую секунду опасности. Не мешал им и холод. Правда, ночи на материке обычно свежее, чем в море, а в тропиках выдаются порой и очень холодные, но эта ночь оказалась на редкость теплой.

Таким образом, ничто не тревожило их покоя.

Утро занялось яркое и сверкающее, как почти все утра на острове Борнео. Когда люди проснулись, они почувствовали себя чудесно окрепшими и душой и телом. Эллен и Генри — так звали детей — совсем развеселились. Им захотелось побегать и осмотреть все окружавшие их чудеса: серебристый песчаный берег бухты, синее море, белые рифы, возвышающиеся над ними подобно снежному валу; светлые воды реки, в которой резвились какие-то диковинные рыбы; лес, где росли исполинские стройные пальмы и высокий копьевидный бамбук, — словом, огромное множество вещей, придающих особую прелесть пейзажу тропических стран.

Но как ни прекрасен был вид окружающей их картины, для того чтобы наслаждаться ею вполне, им не хватало завтрака. Правда, они досыта наелись мясом гигантской устрицы, но ведь это было почти целые сутки назад; аппетит успел за это время разыграться с новой силой. Чем бы его утолить?

Малаец снова отправился на поиски устриц, а Муртах побрел вдоль берега реки в надежде поймать несколько золотых и красных рыбок, сновавших в прозрачной воде навстречу друг другу, словно играя в жмурки, и напоминавших ему форель и лосося рек его родного Килларни. А капитан Редвуд, вооружившись винтовкой, двинулся к лесу.

Эллен и Генри остались под деревом одни. Отец спокойно покинул их, зная, что на острове нет ни львов, ни тигров. Случись им оказаться заброшенными не на Борнео, а на соседнюю с ним Суматру или где-либо на пустынном побережье Азиатского материка — например, в Кохинхине, Малакке, в Индостане, — он бы не был так спокоен; там водились тигры. На Борнео же можно было не опасаться этих свирепых хищников.

Детям, которые так долго были прикованы к своему месту в пинассе, надоела неподвижность. Да и устрица, подкрепившая их силы, вернула им юношескую энергию и живость. Им захотелось порезвиться. Поднявшись с земли, они стали бегать вокруг дерева. Но быстро утомились и начали озираться вокруг, ища, где бы присесть. Надо сказать, что для цивилизованного человека, привыкшего к стульям, утомительно сидеть на корточках, хотя это излюбленная поза дикарей. Однако им не попадалось на глаза ничего подходящего для сиденья: ни пня, ни большого камня. Бухта, как и весь берег, была покрыта лишь грядами мелкого зыбучего песка.

— Нашел! — воскликнул Генри, когда взгляд его случайно упал на раковину гигантской устрицы. — Видишь, Нелли, вот как раз то, что нам нужно!

Он нагнулся и стал отчаянно трудиться, силясь перевернуть одну из огромных створок раковины, лежавших впадинами кверху. Она была так тяжела, что не вполне еще окрепшему мальчику едва это удалось, да и то лишь вдвоем с Эллен, которая, видя усилия брата, начала ему помогать.

Наконец обе половинки исполинской раковины были перевернуты; получилось два удобных сиденья примерно в фут вышиной. Смеясь над невиданными стульями, дети уселись каждый на свою половину раковины и стали болтать. Вскоре, однако, их мирная беседа была нарушена неожиданным происшествием, показавшим, как опасно избранное ими для отдыха место. Сперва они не могли даже разобрать, в чем дело. Что-то вдруг сильно ударило Генри по руке и громко стукнулось о раковину, отколов от нее порядочный кусок. Он подумал было, что в него бросили камнем; но, посмотрев на руку, увидел, что рукав куртки, от плеча до локтя, разорван — вернее, изодран на полоски, будто кто-то провел вдоль него острой скребницей. Рука очень болела, а рубашка оказалась в крови.

Генри быстро и с опаской огляделся в поисках дерзкого врага; мальчик боялся, как бы из растущих поблизости кустов не выскочил страшный дикарь. И вдруг он случайно обнаружил предмет, ранивший ему руку и лежавший теперь на песке возле раковины. Это был вовсе не камень, а какой-то странный зеленый шар величиной с десятифунтовое ядро, весь, словно еж, покрытый колючками.

Мальчик сообразил, что такую штуку никто не мог бросить, хотя бы потому, что из-за острых шипов ее нельзя было взять в руки. Значит, шар упал с дерева.

Эллен поняла это еще раньше: сидя поодаль от брата, она видела, как падал этот предмет, хотя он и промелькнул с быстротой молнии. Шар был, видно, не чем иным, как плодом огромного дерева.

Рана Генри и вид разорванной куртки, не говоря уже об осколке гигантской раковины, свидетельствовали о том, что, упади этот увесистый плод мальчику на голову, он пробил бы ему череп. Несмотря на свою детскую неопытность, Эллен и Генри сразу поняли, как опасно оставаться под деревом, с которого падают такие плоды.

Дети вскочили и бросились бежать из-под предательского крова. Только оказавшись на открытом месте, они остановились и с сожалением поглядели на свои удобные, столь поспешно брошенные ими сиденья, возле которых лежал на песке зеленый шар; потом перевели взгляд на дерево. В густой кроне его они увидели множество плодов, казавшихся издали не крупнее персиков или абрикосов. Брату с сестрой очень хотелось получше разглядеть диковинный плод, но, несмотря на мучившее их любопытство, они так и не решились вернуться под дерево. Рука у Генри разболелась и кровоточила. Нелли, увидев на его рубашке кровь, так громко вскрикнула, что ее услыхали все трое мужчин. Первым прибежал Сэлу, а вслед за ним и перепуганный Муртах с капитаном.

— Что случилось? — в один голос тревожно воскликнули капитан и Муртах.

А сметливому малайцу незачем было и спрашивать. Едва увидев изодранный рукав и зеленый шар на песке, он все понял.

— Дулиан, — сказал он, указывая на дерево.

— Дуриан[60], — эхом отозвался Редвуд.

— Да, капитан, я, дулак, не думать лансе. Больсой опасность. Дулиан падать на голова — голова хлуп, хлуп!

Последнее было ясно и без слов малайца. Куртка Генри и остаток раковины яснее всяких слов говорили о том, какой опасности подвергались мальчик и девочка, сидя под деревом. Огромный плод, упади он на голову кому-нибудь из детей, расколол бы ее, как пустой орех.

Когда капитан и Муртах окончательно пришли в себя и поняли причину тревоги, ирландец первым бросился к дереву. Подбежав к злосчастному плоду, он наклонился и смело протянул к нему руку. Малаец не проронил ни звука, чтобы предостеречь Муртаха. Сэлу обозлила та самоуверенность, с какой ирландец взялся за дело, в котором ровно ничего не смыслил и которое даже самому Сэлу казалось не таким уж простым. Вот почему он молча наблюдал за самонадеянным Муртахом, со злорадством ожидая развязки.

Муртах уверенно схватил колючий плод, но лицо его тотчас же исказилось гримасой боли, будто он коснулся раскаленного железа.

— О-о-ой! Больно! — завопил он. — Эта штука вся утыкана шипами, и ухватиться-то не за что!

— Белегися, Мультах! — крикнул Сэлу. — Велх смотли. Дулиан ласколоть твой голова.

Ирландец понял предостережение и, взглянув вверх, с воплем кинулся прочь из-под дерева.

Тогда малаец, очень довольный своей победой, быстро шмыгнул на место Муртаха. Подняв глаза вверх и глядя, как бы ему на голову не упал еще такой плод, он сильным ударом заостренной палки выкатил дуриан на открытое место. Затем просунул острие своего ножа между густыми шипами и расколол шар, обнажив содержащуюся под его кожурой мякоть цвета сливочного масла.

К сожалению, мякоти было слишком мало, чтобы ею могли насытиться пятеро голодных людей. Да и сытые люди, отведав этого вкуснейшего из плодов, захотели бы поесть его еще и еще… А ведь наших героев отнюдь нельзя было назвать сытыми, им очень хотелось есть. Но есть было нечего: все трое вернулись с пустыми руками. Правда, они видели на дереве множество зеленых шаров дуриана, но дотянуться до них было так же трудно, как в известной басне лисице до винограда.

Ствол дуриана на целых семьдесят футов от земли совершенно гладкий: ни веток, ни сучков, ни каких-либо наростов, которые могли бы служить опорой для ног. И все-таки, если бы не крайняя слабость от перенесенного голода, Сэлу непременно вскарабкался бы на дерево. Но сейчас он не мог.

Чего-нибудь поесть было все-таки необходимо: дичи, рыбы, устриц — все равно, только бы поесть. Но где их взять? Раздобытая Сэлу устрица была, видно, чисто случайной находкой; он сомневался, удастся ли ему отыскать еще такую.

Вкусный дуриан послужил бы не только приятной, но и питательной пищей, если бы они придумали, как достать его плоды.

Некоторое время все стояли в раздумье. И тут капитана осенило. Он вспомнил о сцепленных ядрах и подумал, нельзя ли воспользоваться этим методом стрельбы, чтобы сбивать с дерева дурианы.

Сказано — сделано. Кроме винтовки, с которой он ходил в лес, у него был в пинассе большой корабельный мушкет. Капитан велел его принести и, зарядив двумя пулями, скрепленными друг с другом прочной просмоленной бечевкой, выстрелил в самую гущу плодов. Выстрел произвел в чаще ветвей настоящее опустошение, и на землю свалилось пять или шесть огромных плодов. Редвуд выстрелил еще раз. Теперь под деревом лежало уже штук двенадцать плодов. Такого количества хватит на целые сутки.

Подобрав сбитые плоды, их перенесли под другое росшее поблизости дерево, ветви которого не таили в своей густой листве таких вкусных и опасных плодов, как дуриан.

Туда же перетащили и весь скарб из пинассы, решив разбить здесь более основательный лагерь.

Было очень тепло, поэтому разводить костра не стали; тем более что спелые дурианы едят сырыми.

И вот, пока все завтракали этими вкусными плодами, Сэлу рассказал о них интересные вещи.

Не стану повторять его рассказ слово в слово — вряд ли кто из читателей понял бы своеобразный жаргон малайца, — а предлагаю взамен описание этого редкого и ценного плода, составленное мною как на основании рассказа Сэлу, так и других источников.

Дуриан — одно из самых высоких лесных деревьев. Внешне это дерево напоминает вяз, но, в отличие от вяза, у него гладкая чешуйчатая кора. Дуриан встречается почти на всех островах Малайского архипелага и не прививается ни в какой другой части земного шара. Это, очевидно, и является причиной его малой известности.

Другой не менее важной причиной является то, что вполне зрелые плоды слишком нежны и не выносят длительных перевозок. Форма плодов почти шарообразная, цвет — зеленый, а величиной они с самый крупный кокосовый орех.

Поверхность шаров густо усыпана толстыми и очень твердыми шипами, шестиугольные основания которых плотно прилегают друг к другу. «Колючий панцирь» надежно защищает дуриан, и, если стебель, на котором он висит, обломлен у самого плода, дуриан невозможно взять в руки, не исколов до крови пальцев. А кожура его настолько упруга и крепка, что дуриан не разбивается и не сплющивается, с какой бы высоты он ни упал. Плод состоит из пяти долек, линии соприкосновения которых чуть заметно обозначены на его кожуре. Умело просунув лезвие ножа между шипами, по этим линиям можно разрезать плод на пять равных частей. Дело это требует, однако, известной силы и навыка. В шелковистой белой оболочке долек содержится сочная мякоть цвета сливок и несколько семян величиной примерно с орех каштана. Очень трудно дать представление о вкусе и аромате плодов дуриана. Известный охотник-натуралист мистер Уоллейс описывает их так:

«Лучшее представление о вкусе дуриана дает, пожалуй, ароматный заварной крем с миндалем. К этому основному запаху примешивается целый букет ароматов: тут запах и сливочного сыра, и лукового соуса, и черного хереса, и множества других вещей. Мякоть плода отличается какой-то особой, свойственной только ему, скользкой клейкостью, что делает вкус его исключительно нежным. Дуриан ни сладок, ни кисел, он даже не слишком сочен, но, когда его ешь, не замечаешь, чтобы ему недоставало какого-либо из этих качеств. Вкус дуриана превосходен именно таков, каков он есть; чем больше вы его едите, тем больше вам хочется его есть; и сколько бы вы ни съели, у вас не будет ни тошноты, ни других неприятных явлений. Съесть первый раз дуриан — значит получить совершенно еще не изведанное ощущение. А ради этого, право же, стоит съездить на Восток!

Вполне созревшие плоды падают на землю. Тогда-то их лучше всего и есть: полежав некоторое время на земле, они утрачивают излишнюю терпкость. Недозрелые плоды, приготовленные соответствующим образом, прекрасно заменяют овощи, а даяки[61] едят их и недозрелыми, тоже в сыром виде. При хорошем урожае дурианы засаливают в глиняных кувшинах и бамбуковых сосудах и таким образом сохраняют иногда в течение целого года; плоды приобретают за это время столь ценимый европейцами аромат. У даяков соленые дурианы служат любимой приправой к их неизменному рису. В лесах Малайского архипелага произрастают две разновидности дикого дуриана; их плоды значительно мельче; у одной из этих разновидностей мякоть оранжевого цвета. Неправильно было бы утверждать, что дуриан — лучший из фруктов; он ни в коем случае не может заменить таких кисло-сладких плодов, как апельсины, виноград, манго и мангостан, живительный сок которых действует столь благотворно и освежающе. Но в качестве вкусной пищи он незаменим. Если бы мне предложили назвать двух представителей растительного мира, каждый их которых заключал бы в себе все достоинства своего класса, я, не задумываясь, назвал бы апельсин и дуриан.

Дуриан — опасное дерево. Когда его плоды созревают и начинают опадать, случается, что они ранят проходящих или работающих под деревом людей. Нанесенная упавшим дурианом рана ужасна: кроме того, что сам по себе удар тяжелого плода очень силен, его твердые шипы до крови раздирают кожу. И все-таки эта страшная рана редко является причиной смерти: обильная потеря крови спасает от возможного в таких случаях воспаления.

Один из вождей племени даяков рассказывал мне, как однажды его сильно ранил упавший ему на голову дуриан; он был уверен, что скоро умрет — так тяжко было ранение. Но рана быстро зажила, и он поправился.

Не только коренные жители Малайского архипелага, но и поселившиеся там иностранцы считают дуриан лучшим, то есть вкуснейшим из плодов. Путешественник Луишотт еще в 1599 году писал, что дуриан превосходит по вкусу все известные ему плоды. А другой столь же знаменитый путешественник, доктор Паладенус говорит: «Плоды этого растения сочны и очень приятны на вкус. Людям, впервые увидевшим дуриан, сначала кажется, что он пахнет прелым луком; но, едва отведав его, они уже не хотят есть ничего иного. Туземцы всячески превозносят это растение; они дают ему громкие имена и слагают о нем хвалебные песни»[62].

Покончив с дурианом, капитан Редвуд, Муртах и малаец снова отправились на поиски пищи. Необходимо было добыть к обеду мяса, рыбы, птицы — словом, чего-нибудь более существенного, чем сырые плоды.

Каждый из мужчин пошел тем же путем, что и раньше, до случая с дурианом: Редвуд — в лес, Муртах — вверх по течению реки, а Сэлу — по берегу залива. В руках у малайца была заостренная с одного конца бамбуковая палка, которую он время от времени втыкал в песок, чтобы узнать, нет ли там устрицы.

Генри и Эллен опять остались одни. Только теперь они уже не сидели под деревом. Отец велел им выкупаться. И это в самом деле было необходимо — ведь они так долго лежали в грязной лодке, томясь под зноем тропического солнца. К тому же купанье прекрасно восстанавливает здоровье и укрепляет тело. Генри стал купаться поближе к морю, а Эллен, которой нравилась прозрачная вода и мягкое песчаное дно реки, вошла в воду неподалеку от места, где они сидели. «Безопасней», — подумала она. Сюда не достигали волны прибоя, и течение реки тут было гораздо спокойнее. Однако мы сейчас увидим, что безопасность оказалась мнимой. Едва охотники разбрелись, как безмятежный покой знойного полудня был нарушен пронзительным криком, который далеко разнесся в безмолвии острова и, докатившись до леса, резко оборвал пение крылатых его обитателей.

Услышал этот крик и капитан Редвуд, бродивший с винтовкой по лесу, высматривая дичь среди густых ветвей; услышал его и Муртах, сидевший с удочкой на берегу реки; и Сэлу, зашедший по колени в воду; и Генри, плавно покачивавшийся на волнах морского прибоя. Но особенно громко прозвучал этот крик в ушах Эллен, потому что кричала она сама. То был крик смертельного ужаса.

Услыхав его, все тотчас же побросали свои занятия и опрометью кинулись туда, где оставили Эллен.

Через несколько секунд мужчины и мальчик подбежали к берегу, и то, что они увидели, заставило содрогнуться от ужаса их полные отваги сердца.

Посредине реки, ширина которой достигала в этом месте ста футов, стояла Нелли. Видно, у берега ей показалось слишком мелко. Вода была девочке по самую шею, на поверхности виднелась лишь ее голова. А напротив нее торчала другая голова — огромная голова страшилища, похожего на гигантскую ящерицу. Это было пресмыкающееся из породы крокодилов, которое, покинув заросли тростника на противоположном берегу, быстро неслось навстречу перепуганной девочке. И неудивительно, что при виде этой страшной длиннорылой головы с широко разинутой пастью Нелли не могла подавить крик ужаса.

Весь вид чудовища говорил о его намерении проглотить свою жертву.

— Гавиал! — крикнул Сэлу, увидев огромное тело гигантского крокодила, достигавшее целых двадцати футов в длину.

— Гавиал! — повторили в один голос капитан и Муртах. Оба прекрасно знали, что представляет собой плывущее к девочке чудовище.

Голова животного имела не менее ярда в длину, и почти всю ее занимали огромные челюсти, на верхней из которых торчала большая продолговатая шишка — характерное отличие от других видов пресмыкающихся этого отряда.

Когда встревоженные криком люди подбежали к берегу — а прибежали они туда почти одновременно, — между гавиалом и девочкой оставалось не более двадцати ярдов. Гибель ее казалась неминуемой…

В первый момент, заметив грозящую ей опасность, Нелли попыталась бежать. Но неосторожность завела ее слишком далеко от берега, а страх совсем сковал силы; сделав несколько движений, девочка отказалась от своей попытки и, стоя по шею в воде, издавала отчаянные вопли.

Что делать? Еще несколько секунд — и огромные челюсти схватят хрупкое тело ребенка…

Несчастный отец беспомощно стоял на берегу, всем своим видом являя живое воплощение горя. Крохотная, с горошину, пуля его винтовки причинила бы этой чудовищной голове не больше вреда, чем капля дождя или града. И даже в том случае, если бы капитану удалось попасть гавиалу в самый глаз, он и тогда вряд ли отказался бы от столь близкой добычи. Таким же беспомощным чувствовал себя и Муртах со своей удочкой, не говоря уже о Генри; у этого не было не только оружия, но даже платья на теле: он купался и, услыхав крик сестры, так и прибежал голышом.

Оставалось одно: броситься между гавиалом и девочкой и защищать ее, рискуя собственной жизнью. Так они и собирались уже сделать, но в самый последний момент их остановил громкий возглас малайца, который до сих пор казался совершенно безучастным. Поняв, что Сэлу что-то придумал для спасения Эллен, все остановились; трудно было догадаться, что именно хочет он сделать. Единственным оружием малайца была оставшаяся накануне от костра бамбуковая палка, которую он заострил, уходя сегодня на поиски устрицы. Вряд ли это можно было назвать оружием…

Сэлу еще издали увидел приближающегося к девочке гавиала; он выхватил нож и, заточив на ходу второй конец палки, бросился в реку с этим жалким подобием оружия.

Не успели оставшиеся на берегу прийти в себя от изумления, как малаец уже вынырнул между гавиалом и Эллен, а в следующее мгновение его черная голова с длинными лоснящимися волосами появилась у самой пасти чудовища. Потом голова опять исчезла, и на поверхности показалась коричневая рука с бамбуковой палкой. И тут произошло нечто странное: палка молниеносно оказалась в самой пасти гавиала; тот завертелся, забил хвостом по воде и, описывая самые невероятные зигзаги, отскочил в сторону. Тогда из пенящихся, взбаламученных вод снова появилась голова Сэлу, на этот раз рядом с Эллен. Сметливый и отважный спаситель помог девочке добраться до берега и живую и невредимую вручил отцу.

Гавиал между тем все бесновался, мутя воду мощными ударами своего длинного и подвижного, как у ящерицы, хвоста; и прошло не менее получаса, пока течение реки снова приняло свой безмятежно спокойный вид. Распорка, вставленная ловкой рукой малайца в пасть чудовища, не давала ему сомкнуть челюсти; глотка его наполнилась водой. Гавиал захлебывался, и конец его был неизбежен…

И действительно, наблюдавшие с берега люди вскоре увидели, как труп этого огромного пресмыкающегося несется вниз по течению реки ко всепоглощающему океану, где его сожрут ненасытные акулы или какие-нибудь другие чудовища, еще более отвратительные и хищные, чем был он сам, хотя и трудно вообразить что-либо хуже гавиала. Это пресмыкающееся — самый безобразный из крокодилов и аллигаторов и отличается от них целым рядом характерных особенностей.

Так, например, у него исключительно узкие, длинные, сдавленные с боков челюсти, а голова имеет форму вертикального четырехгранника. По количеству зубов гавиал превосходит нильского крокодила, хотя и этот последний обладает изрядным количеством орудий разрушения.

Гавиал легко передвигается в воде благодаря своим перепончатым задним лапам.

Чудовище, напавшее на Эллен, было примерно двадцати футов длины, но встречаются и более крупные гавиалы, длина которых достигает восьми — девяти ярдов.

Капитан Редвуд сердечно поблагодарил Сэлу за спасение дочери, от души сожалея, что ничем не может вознаградить своего верного спутника.

Как ни вкусны были дурианы, все же стол из одних этих плодов не мог считаться полноценным. Так думал Сэлу, и Муртах был вполне с ним согласен. Ирландец заявил, что, если бы понадобилось, он мог бы питаться одной картошкой, но предпочел бы, конечно, хоть небольшой кусок ветчины или солонины.

Точно так же думали и остальные. Кусок мяса — все равно, соленого или свежего — был необходим, чтобы окончательно восстановить силы.

Но где его взять? Лес казался необитаемым. Капитан Редвуд пробродил больше часу, и за все это время ему не попалось ни одного животного, даже птицы. Правда, река изобиловала рыбой, и в песке отмели, несомненно, были устрицы, но Муртаху и Сэлу так и не удалось раздобыть ни того, ни другого.

Люди стосковались по мясной пище и с сожалением подумывали об упущенном гавиале; из его мяса можно было бы приготовить жаркое — пусть бы и не очень вкусное, но вполне съедобное.

Обескураженные неудачной охотой и все еще чувствуя слабость, капитан и его спутники никуда уже в этот день не пошли, а остались под деревом.

За ужином, состоящим все из тех же дурианов, Сэлу заговорил о яйцах. Товарищи внимательно прислушивались к его словам. В самом деле, если бы им удалось найти хоть несколько яиц, у них была бы вкусная и питательная еда.

Только где их найти? Этот вопрос очень занимал ирландца, который охотно съел бы сейчас целую дюжину яиц в любом виде: вареных, печеных, зажаренных на сковородке и даже, как он сам выразился, прямо из скорлупы — сырых.

— Яйца! — с усмешкой воскликнул он, когда Сэлу завел о них разговор. — Хотел бы я хоть взглянуть на них! Да я съел бы сейчас целую корзинку этих самых яиц, будь они хоть лебединые!

— Яйца, много яйца! Близко, близко! Надо искать.

— Да что они тебе приснились, что ли?

— Нету, не плиснись, Мультах. Ты слихать, этот нось клисяла мали? Весь нось клисяла!

— Мали? А что это такое?

— Больсой птица, похос на индейка. Сэлу слысал его. Клисял, как селовек, котолый умилать.

— Постой, постой! Я тоже слышал какой-то крик. Я еще подумал, что, может быть, это бенши[63]. Ах, так это птица! А какой толк от ее крика! Она ведь не крикнула нам о том, где ее гнездо!

— Гнездо близко. Мали делать свой гнездо на белег моля. Завтла я его находить.

Действительно, накануне ночью все слышали странные жалобные крики, доносившиеся со стороны океана. Капитан, которому этот голос был незнаком, подумал, что кричит какая-нибудь из гнездящихся на острове морских птиц; он не предполагал, однако, чтобы гнездо оказалось так близко.

Едва проснувшись утром, он отправился со своей винтовкой на берег, в надежде подстрелить к завтраку хотя бы несколько чаек, но вернулся ни с чем. На берегу не оказалось даже этих птиц.

И вот Сэлу объяснил, что птицы, которых они слышали ночью, вовсе не морские, а живут в лесу; на берег же выходят только в период гнездования. Потому-то их крик со стороны моря — верный признак того, что где-нибудь поблизости есть гнезда.

Малаец не кончил еще рассказывать, как вдруг все увидели то, о чем он говорил: большую стаю птиц — штук пятьдесят. И увидели их не на ветках деревьев и не в воздухе, а на берегу залива, где они вышагивали по песку со степенной деловитостью домашней птицы, шествующей к только что засеянному полю и время от времени останавливающейся, чтобы склевать случайно оброненные на землю зерна. Размером птицы были с курицу-кохинхинку, а их гребешки, торчащие вверх хвосты и пестрое оперение, в котором сочетались глянцево-черный и чуть розоватого оттенка белый цвета, придавали им большое сходство с самыми обыкновенными курами. Они принадлежали к отряду птиц, очень близкому к куриным и распространенному в Австралии и на некоторых островах Австрало-Малайского архипелага, где отряд куриных отсутствует. В отряде несколько видов; одни из них, такие, как австралийский ястреб, очень похожи на индейку, другие напоминают обычных кур, третьи имеют сходство с различными породами фазанов. У этих птиц своеобразный способ выводить птенцов: они откладывают свои яйца в кучи, которые специально для этого наскребают из всякого сора, и оставляют их там вплоть до вылупления птенцов, за что и получили название сорных. У различных представителей отряда сорных кур способы высиживания птенцов кое в чем отличаются друг от друга, но суть их одна и та же. За большие, хорошо приспособленные для рытья лапы с длинными крючковатыми когтями естествоиспытатели называют этих птиц большеногами.

В Австралии, где большеноги также распространены, встречаются иногда огромные кучи-гнезда, достигающие порой пятнадцати футов высоты и шестидесяти в окружности у основания.

Большеноги — это крупные, тяжеловесные птицы, с длинными, толстыми ногами и пальцами, неуклюже передвигающиеся по земле и очень нескладные в полете. Как мы сейчас увидим, способ устройства гнезда у большеногов несколько иной, чем у австралийского ястреба, хотя в основном он остается тем же.

Они строят свое гнездо так: описав на земле своими когтистыми лапами большой круг, птицы начинают ходить по этому кругу, сгребая внутрь его все, что попадается им под ноги, — сухие листья, веточки, траву и прочий сор. Проделав, таким образом, один круговой обход, они принимаются за другой и так, постепенно сокращая круги, доходят до центра. В результате получается большая, круглая, прекрасно расчищенная площадка, посреди которой возвышается низкая, неправильной формы куча. Тогда птицы, продолжая ходить вокруг этой кучи, постепенно уменьшают ее диаметр, причем она растет в вышину, образуя большой конусообразный холм.

На вершине холма птицы делают углубление примерно фута в четыре, в которое откладывают яйца. Засыпав яйца сверху тем же сором, птицы предоставляют их воздействию солнечных лучей и тепла, возникающего внутри кучи при гниении сора. На этом, однако, их родительские заботы не кончаются. Самец, обладающий поразительным инстинктом улавливать малейшие колебания температуры воздуха, все время наблюдает за кучей, поддерживая в ней нужную для высиживания птенцов температуру. Он по нескольку раз в день то заваливает яйца толстым слоем листьев, то почти обнажает их.

Не кончаются заботы отца и после того, как птенцы вылупятся, потому что целых двенадцать часов они продолжают сидеть в куче и, даже начав бродить по земле, возвращаются на ночь в свое гнездо, где отец каждый раз снова засыпает их листвой, только уже не таким плотным слоем.

Интересно, что на самой вершине кучи всегда оставляется почти цилиндрическое отверстие — «труба» — для притока свежего воздуха и выпуска из нее образующихся при гниении газов.

В каждое гнездо откладывается обычно несколько дюжин яиц. Яйца эти, превосходные на вкус, любят как туземцы, так и белые люди.

Австралийский ястреб, подобно всем куриным, очень любит рыться в пыли, и в том месте, где птица роется, остаются ямки. По этим-то ямкам охотники за яйцами и находят гнезда.

А теперь вернемся к большеногам острова Борнео, появление которых так заинтересовало капитана Редвуда и его спутников.

Как мы уже говорили, птицы появились внезапно, выйдя из-за отрога скрывавшего их до сих пор песчаного холма. Это было семейство отряда куриных, известное под именем малео, или, на языке Сэлу, — малеи. Не замечая наблюдавших за ними людей, которых скрывала густая тень развесистого дерева, птицы продолжали спокойно заниматься своим делом. Да, именно делом. Это было заметно с первого взгляда. Хотя то одна, то другая из птиц останавливалась, чтобы склевать случайно подвернувшегося червяка, былинку или зернышко, каждый, взглянув на них, сразу понял бы, что цель их прогулки заключается вовсе не в поисках пищи.

По временам какая-нибудь из птиц вдруг отделялась от стаи и быстро неслась куда-то в сторону; затем, так же внезапно остановившись, она озиралась вокруг, будто исследуя почву, и кудахтаньем созывала остальных. Стая со всех ног сбегалась на призыв, и тут поднималось такое кудахтанье, словно обсуждался какой-то исключительно важный вопрос их общего благополучия.

Капитан и его спутники обратили внимание на то, что птицы, переводящие за собой с места на место всю стаю, кое в чем отличаются от прочих. Так, например, их гребнеобразные наросты на голове и бугорки по обеим сторонам клюва были крупнее, чем у остальных, красные пятна на их лишенных перьев щеках — более густого и сочного оттенка, а оперение — глянцевитей и ярче; розовато-белые части его были у этих птиц окрашены в чисто розовый или розовато-оранжевый цвета. Очевидно, то были самцы или, как их принято называть, петухи. Отличие от кур выражалось у них, однако, не столь резко, как у нашей домашней птицы, и его можно было заметить лишь на очень близком расстоянии.

Птицы находились ярдах в двухстах от наблюдавших людей, и судя по направлению, в котором они передвигались, нельзя было ожидать, что они подойдут ближе. Поэтому капитан Редвуд взялся за мушкет, собираясь послать в стаю несколько пуль.

Но Сэлу шепотом остановил его:

— Не надо стлелять, капитан! Птица далеко. Твой пломахнуться. Давай подоздать — они хотят искать место для яиц.

Редвуд послушался и отложил ружье. Все стали молча наблюдать за птицами, которые как ни в чем не бывало продолжали бродить по берегу, перескакивая с места на место.

Вот они очутились на ровном пространстве, куда не достигали волны прибоя и песок был совершенно сух. Тут по команде одного из петухов, величественная поступь и особо яркое оперение которого говорили о том, что это вожак, куры остановились. Последовало более длительное, чем на других местах, совещание, и, когда оно окончилось, птицы уже не побежали на поиски нового места, а уселись на песке и стали рыть его своими большими когтистыми лапами. Песок так и летел во все стороны, окутывая всю стаю густым облаком. Забава продолжалась почти полчаса. Да это была и не забава. Когда она окончилась, наблюдавшие из-за дерева люди увидели на том месте, где сидели птицы, яму, настолько большую и глубокую, что, если бы туда вошла вся стая, более половины ее скрылось бы от зрителей.

Потом притаившиеся за деревом люди увидели, что вокруг ямы началось какое-то движение; одни птицы торопливо входили в нее, другие выходили, будто выполняя какую-то общеполезную работу, но в яме их все время оставалось по нескольку штук. По более скромному их оперению было ясно, что это куры. А петухи, гордо подняв хвосты и церемонно выступая, расхаживали вокруг ямы, всем своим видом изобличая виновников торжества.

Странная сцена длилась уже часа два, и Сэлу все время уговаривал своих спутников не нарушать ее, обещая, что они будут щедро вознаграждены за терпение.

В заключение своей таинственной работы птицы снова стали рыть песок вокруг ямы; только теперь он летел обратно в нее. И не успели еще рассеяться облака пыли, как началось прямо-таки паническое бегство пернатых. Большеноги разделились на небольшие партии — по две, по три птицы в каждой — и удирали кто куда. Одни неслись прямо по ровному песчаному берегу, другие, неуклюже хлопая крыльями, взлетели и помчались к лесу.

— А тепель будем полусять плата за телпение! — радостно сверкая блестящими черными глазами, сказал Сэлу. — У нас есть яйца малеи. Самый холосый яйца! Вкусней, сем дулиан.

Прятаться уже не надо было; все поднялись с земли и побежали туда, где только что трудились птицы.

Там они увидели совершенно ровное место — никаких следов ямы. И если бы не более яркий цвет недавно перерытого песка с чуть заметными следами когтей на нем, никто не поверил бы, что здесь была вырыта и вновь засыпана птицами, похожими на домашних кур, огромная яма. Сэлу и Муртах сбегали к пинассе и притащили оттуда два весла; орудуя ими, как лопатами, они раскопали рыхлый песок. В яме оказалось три дюжины яиц красновато-кирпичного цвета и обычной продолговатой формы — с одним тупым и другим конусообразным концом. Самым замечательным в этих яйцах был их огромный размер по сравнению с телом птиц, которым они принадлежали. Птицы были не крупнее кур, а яйца — не мельче гусиных.

Муртах, неловкий, как все ирландцы, нечаянно разбил одно яйцо; его содержимое вылили в жестяную кружку, объемом не менее чайной чашки, и оно заполнило ее до самых краев.

Яйца подоспели как нельзя более кстати; да и по вкусу они были превосходны, ничуть не хуже куриных, а может быть, даже вкуснее и напоминали яйца индейки или цесарки. Целую дюжину их приготовили тут же на завтрак; одни сварили, из других сделали яичницу, пользуясь вместо кастрюли и сковородки створками гигантской раковины.

Так изголодавшиеся люди нашли наконец возможность сменить свой фруктовый стол. У них получилось нечто сходное с обычаем древних римлян[64], только в обратном порядке. Впрочем, некоторые из современных народов — испанцы, например — именно так и едят.

Устрица значительно подкрепила умиравших от голода людей, дурианы явились прекрасным десертом, но, только поев яиц, они ощутили новый прилив бодрости, и к ним вернулись утраченные силы.

Первым это почувствовал Муртах; он тут же громогласно заявил, что готов на любую работу. Да и остальные вновь воспрянули духом и принялись оживленно обсуждать вопрос, как бы поскорее выбраться из этой, по-видимому, необитаемой части острова, который, хотя и оказался гораздо гостеприимней, чем они думали вначале, все же совсем не годился для постоянного жилья. Капитана Редвуда нисколько не привлекала мысль стать вторым Робинзоном Крузо. Точно так же как Сэлу и Муртах отнюдь не горели желанием слишком долго играть роль его Пятниц — по крайней мере, если есть хоть малейшая возможность избегнуть этого. Весь остаток вечера прошел в разговорах. Пуститься ли снова на пинассе в открытое море или побродить по острову и попытаться найти поселение европейцев — вот в чем заключался вопрос.

Редвуд знал, что на Борнео существует не одно такое поселение. Например: голландские резидентства в Самбосе и Сарабанге, английское губернаторство на островке Лабуан и какое-то поселение — не то колония, не то королевство — находящееся под властью отважного искателя приключений, англичанина сэра Джеймса Брука, присвоившего себе громкий титул саравакского раджи. Для всех было ясно, что, если бы им удалось добраться до одного из этих мест, их страданиям пришел бы конец. Оставалось решить, какое из поселений предпочесть и каким путем к нему идти: берегом или прямым путем, пересекая остров.

После зрелого размышления решили отправиться к Лабуану. Этот остров был, по предположению капитана, ближайшим населенным пунктом, и притом единственным, до которого они могли добраться.

Но так как силы еще не вполне вернулись к ним, они вовсе не собирались начинать свое путешествие немедленно, а ограничились пока тем, что подробно обсудили его и взвесили все возможные случайности.

Капитан и его спутники, хотя они и были теперь на твердой земле и могли не опасаться ужасов морской пучины, все еще не чувствовали себя в безопасности. Та часть острова, где они находились, казалась необитаемой. Но не это пугало их. Наоборот, меньше всего им хотелось увидеть людей. Сопоставив место кораблекрушения с расстоянием, пройденным после этого пинассой, и направлением, в котором она шла, капитан Редвуд предполагал… да нет, был почти уверен, что они находятся теперь на северо-восточном побережье острова. А он достаточно долго плавал среди островов Малайского архипелага, чтобы знать, как опасны эти места. Опасны не дикими зверями, а свирепыми хищниками в человеческом облике — иначе говоря, пиратами.

Эти морские разбойники, находящие пристанище в хорошо укрытых неприступными скалами пещерах по берегам лагун многих островов Малайского архипелага и главным образом острова Минданао, снуют по всему Индийскому океану. Самым излюбленным их местом являются моря вокруг островов Суда — то есть пространство между островом Борнео и Новой Гвинеей.

По месту главной резиденции пиратов на Ланоне — южной оконечности острова Минданао — их прозвали ланунами. Но есть у них пристанища и гавани и на других островах Целебесского моря, в том числе и на самом Целебесе, а также вдоль восточного и северного побережий острова Борнео. На Борнео их называют обычно даякскими пиратами, что не совсем правильно, так как большинство этих пиратов чистокровные малайцы; даяков же среди них очень мало, и они, наоборот, сплошь и рядом сами оказываются их жертвами.

Пиратские суда, называемые прао, похожи на большие китайские джонки[65], с низкими толстыми мачтами и большими квадратными парусами из волокнистой плетенки. Главную роль на этих судах играют, однако, не паруса, а весла с очень широкими лопастями и искусные гребцы, которых бывает на прао по тридцать — сорок, а на более крупных судах — и до пятидесяти человек. Гребцы сидят двойными рядами вдоль обоих бортов и не принимают никакого участия в борьбе; ее ведут начальники и воины, стоя на чем-то вроде платформы или верхней палубы, протянувшейся почти вдоль всего судна. Преимущество весел перед парусами заключается в том, что на веслах при слабом ветре или даже полном штиле, которые так характерны для тропических морей, прао без труда может настигнуть парусное судно. Необходимы весла и в том случае, когда при свежем ветре надо уйти от догоняющего прао судна.

Пираты нападают не только на корабли. Порой это занятие начинает казаться им недостаточно выгодным, и тогда они пополняют его грабежами на суше. Подойдя к какому-нибудь острову, они плывут вдоль берегов его рек и заливов и грабят встречающиеся на пути города и селения. Добычей им служат не только имущество и деньги, но и люди: мужчины, женщины, дети, которых они увозят в свои вертепы и держат там до тех пор, пока не представится случай продать их в рабство на одном из невольничьих рынков. Подобные рынки можно увидеть почти на всех островах Малайского архипелага, под чьей бы властью эти острова ни находились — Голландии, Испании, Португалии или же под властью собственных султанов и раджей.

Зная все это, капитан Редвуд отлично понимал, какой опасности подверглись бы он и его спутники, попадись они в лапы разбойников. Когда их пинасса блуждала по океану, когда им грозила смерть от голода и жажды, они и не думали о пиратах. Наоборот, их обрадовал бы тогда вид любого судна, будь оно даже пиратским прао. Да это и понятно. Каждый из них предпочел бы умереть от пиратского крисса[66] или от самого тяжелого рабского труда, чем переносить голод и жажду — эти ни с чем не сравнимые страдания.

Но теперь, избавившись не только от ужасов бездны, но и от голода, они жили в постоянном страхе перед пиратами, то и дело озираясь по сторонам и при каждом шорохе поглядывая на лес.

Немало забот причиняла и пинасса. Сами они в любой момент могли спрятаться среди густых зарослей на берегу. Но куда деть эту громоздкую лодку? Она лежала на совершенно открытом месте и бросилась бы в глаза каждому. Если где-нибудь поблизости прячутся пираты, они тотчас же поймут, увидев лодку, что на берегу есть люди. Необходимо было куда-то ее деть. Но куда? Можно бы, конечно, протащить волоком по песку до подлеска и там спрятать; так бы, наверно, они и сделали, если бы у них было достаточно сил, но сейчас об этом не стоило и думать. Они окрепли лишь настолько, чтобы самостоятельно передвигаться, и, разумеется, не справились бы с тяжелой пинассой.

Муртах предложил сломать ее, а обломки выбросить в море, но капитан решительно воспротивился этому. Судно, так долго служившее им единственной опорой в океане и принесшее их живыми и невредимыми к берегам этого острова, заслуживало большего уважения. А кроме того, оно могло еще и пригодиться. Ведь они же не знают точно, где находятся: на Борнео или на одном из многочисленных островков у его восточного побережья. Если верно последнее, то пинасса понадобится им, чтобы перебраться на Борнео. Пока все обсуждали этот трудный вопрос, Сэлу, зоркие глаза которого бегали по сторонам, нашел выход из положения. Указывая на русло реки, достаточно глубокое, чтобы скрыть не только их лодку, но и более крупное судно, он воскликнул:

— Плятать тут наса лотка!

— Сэлу прав; так мы и сделаем, — согласился капитан.

— Ай да черномазый! Умней всех оказался! — одобрил Муртах. — А что, если сейчас же и взяться за работу? А, капитан?

— Конечно! — подхватили все хором.

Мужчины вскочили и побежали к лодке, оставив детей под деревом.

На то, чтобы втащить пинассу вверх по реке до места, против которого находился лагерь, ушло не менее часа. Грести против течения было очень трудно. Но в конце концов это все же удалось. Желая получше спрятать лодку, ее подтянули баграми к росшему у берега развесистому дереву. То была индийская смоковница, или, как ее обычно называют, баниан; исполинская крона его раскинулась почти до середины реки. Привязав лодку причальным канатом к одному из многочисленных стволов этого дерева, они собирались уже вернуться в лагерь, но вдруг Сэлу предостерегающе вскрикнул — видно, обнаружив перед собой что-то опасное. Правильнее, пожалуй, сказать не «перед собой», а над собой, потому что, взглянув туда, куда смотрел малаец, все увидели, как один из висячих корней баниана шевелится, словно живой. Однако тут же по цилиндрической форме и волнообразным движениям странного корня они убедились, что это вовсе не корень, а огромная змея. С дерева свисала только часть ее, но, имея представление о пропорциях змеиных тел, по этой части, в которой было футов десять, и по конусообразному концу ее можно было заключить, что это огромный питон и что видят они лишь половину его, а может быть, и того меньше. Очевидно, змею потревожили шум и голоса людей, пришвартовывавших пинассу, и она медленно спускалась вниз головой. Хвост ее обмотался вокруг ветки, а тело повисло прямо в воздухе, как это вообще-то свойственно обезьянам. Вот голова ее уже коснулась земли. Еще миг — и огромный питон окажется на земле. Однако при возгласе малайца змея вздернула голову и, высунув раздвоенный язык, принялась раскачиваться, описывая в воздухе большие круги и готовая в любой момент наброситься на того, кто дерзнет переступить границу этого запретного круга.

Капитан Редвуд, услышав крик Сэлу, успел вовремя отскочить. Муртах же — то ли он слишком поздно понял предупреждение, то ли был слишком нерасторопен — замешкался. Он шел шага на два впереди капитана и Сэлу, нагруженный кучей всяких вещей с пинассы, не оглядываясь по сторонам, а когда поднял глаза, увидел, что находится уже внутри описываемого змеей круга. Повинуясь инстинкту самосохранения, он быстро отпрянул в сторону. Но и тут ему не повезло. Вещи, которые он нес, мешали ему видеть окружающие предметы, он с разбегу налетел на висячий корень баниана и, больно ударившись об него, не только отскочил, как мячик, назад, но растянулся вниз лицом на земле. Так бы и надо было лежать: питон редко пускает в ход зубы, не задушив предварительно свою жертву. Обвить же кольцами тело лежащего на земле человека он не может. Но Муртах, не обладавший сведениями в области герпетологии[67], не знал этого; кроме того, он, как любой ирландец, не мог похвастать особой сообразительностью. А потому, потирая ушибленные места, он вскочил. А едва вскочив, уже почувствовал себя с ног до головы зажатым в крепкие тиски. Холодное и скользкое тело питона обвивалось вокруг него плотной спиралью. У Муртаха вырвался нечеловеческий, страшный крик. Если бы где-нибудь, хоть на целую милю в окружности, были пираты, они бы непременно его услыхали. Заслышав этот крик, птицы в лесу оборвали свои трели и щебетанье, и в наступившей мертвой тишине раздавались, не умолкая, лишь душераздирающие вопли ирландца.

Капитан Редвуд, у которого не было в этот момент никакого оружия, прыгнул назад, в пинассу, за топором, находя сейчас этот инструмент уместнее чего-либо другого.

Действительно, топор, окажись он в руках капитана вовремя, помог бы ему спасти Муртаха; но теперь несчастный ирландец был бы задушен и раздавлен питоном до того, как Редвуд сумел бы прийти ему на помощь. Выручил Сэлу с его криссом, этим вечным и неизменным оружием малайцев, с которым они никогда не расстаются, нося его под рубашкой у самого тела.

К счастью для своего попавшего в беду товарища, Сэлу так ловко владел криссом, что, вонзив его зигзагообразно изогнутый клинок питону в горло, он не причинил ни малейшего вреда Муртаху, шея которого была рядом с головой змеи. В результате этого мастерского удара питон выпустил свою жертву и, корчась от боли, скрылся в зарослях. Редвуд и Сэлу стали тщательно осматривать Муртаха. Осмотр показал, что ирландец отделался легким испугом; так что оставалось поздравить его со счастливым избавлением от смертельной опасности и отвести в лагерь, куда он, разумеется, не вернулся бы живым, не окажись рядом малайца с его верным оружием.

Питон является для Старого Света тем же, чем боа для Нового[68]. В некоторых отношениях он даже страшнее, потому что, несмотря на свою колоссальную длину — от двадцати пяти до тридцати футов, — эта змея очень подвижна и обладает необычайно сильной мускулатурой. Существует много рассказов о том, что питоны удушают кольцами своего мощного тела даже тигров и буйволов.

Прошло еще два дня, и за это время не случилось ничего особенного. Наши герои совершили не одну вылазку вдоль побережья и в лес, стараясь, однако, не слишком удаляться от опушки. Но все вылазки не принесли ничего нового и только лишний раз убедили, что остров на большом протяжении и в ту и в другую сторону от лагеря необитаем. И что хуже всего, им так и не удалось найти никакой пищи, поиски которой и были, собственно, целью вылазок. После того как они съели яйца малео — а съели они их на второй же день, — им приходилось питаться только случайно найденными в лесу ягодами и съедобными корешками. Правда, над самой их головой в изобилии росли дурианы, однако эта пища годилась лишь на то, чтобы не умереть с голоду, и отнюдь не способствовала укреплению сил. Питаясь одними дурианами, капитан и его товарищи очень долго не смогли бы приступить к осуществлению своего трудного плана, то есть отправиться на поиски поселения белых людей. Им никак не удавалось не только найти вторую сингапурскую устрицу, но даже наловить рыбы; а те зверьки и птицы, которые случайно попадались капитану в лесу, едва завидев его, мгновенно исчезали, и он напрасно расходовал пули, стреляя им вдогонку. По ночам все опять слышали протяжные стоны малео и каждое утро отправлялись на поиски яиц. Однако хитрые птицы так и не показывались больше, найдя, видно, другое место для своего гнезда — наверно, поближе к лесу, откуда им было удобней наблюдать за яйцами. Все же малаец, который прекрасно знал повадки этих птиц, не терял надежды найти их гнездо. А так как сингапурская устрица не попадалась, он отправился на разведку; с ним вместе пошли и остальные.

Путь их лежал вдоль берега моря и по сыпучим волнам дюн у самого леса. Если гнездо существовало, оно не могло находиться нигде больше. Сэлу рассказал своим спутникам, что не только разные стаи, но и одна и та же стая малео закапывает свои яйца сразу в нескольких местах. Мало того, эти интересные птицы, гнезда которых легко узнать по следам когтей на песке, руководствуясь инстинктом или хитростью, маскируют их, устраивая в различных местах изборожденные когтями площадки — точно такие же, как те, где находится гнездо. Вскоре малайцу представилась возможность подкрепить свои слова примером. Охотникам за яйцами попалось место, в точности похожее на первое найденное ими гнездо большеногов. Но, исследовав землю захваченным с собой багром, Сэлу объявил, что гнездо ложное. Если поразмыслить, такой способ маскировки не очень хитроумен. Найдя ложное гнездо, легко догадаться, что где-то поблизости есть и настоящее. В самом деле, очень скоро охотники за яйцами увидели еще одну изборожденную когтями птиц площадку и, воткнув багор в землю, почувствовали, как его железный наконечник с резким металлическим звуком ударился обо что-то твердое. Это были яйца. Когда осторожно разрыли веслом песок, взорам всех представились три дюжины красивых желтовато-розовых яиц. Их осторожно перенесли в лагерь и, оставив там прямо на земле, снова отправились на поиски. Капитану и его товарищам хотелось как можно больше запасти этой полезной и вкусной пищи.

Сегодня им положительно везло. Они отыскали еще один похожий на гнездо участок, и снова багор, когда его воткнули в песок, издал столь сладкую для слуха голодных людей музыку. Яйца! Эта партия яиц была, очевидно, свежее, потому что песок казался разрытым совсем недавно. А потому и решили начать с нее. Пробродив несколько часов кряду, охотники были теперь не менее голодны, чем в тот день, когда они впервые ступили на этот остров. И вот опять, как тогда, запылал костер, опять на него были положены створки гигантской раковины — одна в качестве кастрюли, другая — сковородки, — и вскоре поспел сытный обед из двух блюд: вареных яиц и яичницы.

На следующий день все вновь пошли разыскивать гнезда малео, желая иметь запас на тот случай, когда не удастся найти ничего съестного. Однако на сей раз, хотя им и встретились несколько исцарапанных птичьими когтями участков, все они оказались пустыми; очевидно, охотники опустошили уже все гнезда, какие были в этой части острова.

Между тем люди, окрепшие на хорошей пище, все время испытывали волчий аппетит; так что вскоре все свежие яйца оказались съеденными, и было решено приняться за яйца более давней «кладки».

Яйца лежали прямо под открытым небом на песке ярдах в двенадцати — пятнадцати от лагеря. Со стороны охотников это было непростительной ошибкой: находясь целый день под палящими лучами солнца, яйца могли испортиться. Но так как они пролежали там очень недолго, никому и в голову не пришло, что это могло случиться.

Итак, наши герои собирались превратить яйца в пашоты[69], яичницу и другие вкусные вещи. Сэлу и костер уже развел и приготовил импровизированные кастрюлю и сковороду, а Муртах направился к «кладовке», чтобы принести яйца в «кухню». Но увиденное там настолько поразило ирландца, что у него вырвался какой-то странный, ни с чем не сравнимый возглас изумления, на который поспешили все жители маленького лагеря.

Подбежав к «кладовке», они увидели, как одно из лежащих на земле яиц вдруг само собой перевернулось; а вслед за ним заворочались и остальные яйца — одни чуть заметно, другие быстрее. От страха у бедняги ирландца волосы встали дыбом, он с ужасом глядел на это невиданное явление. Да и спутники его также были явно смущены. Все, кроме малайца, который с первого же взгляда понял, в чем дело.

— Маленькие мали! — крикнул он. — У нас нет больсе яйца, у нас есть сиплята. Надо подоздать минутка; вы увидеть — маленький мали вылезать из сколлупа плямо в пельях.

Сэлу сказал правду. Цыплята вылупились не голыми и беспомощными, а в полном оперении; во всяком случае, едва вылезши на белый свет, они могли уже летать. И по мере того как от ударов их клювиков одна за другой лопались скорлупки, из них, будто игрушечные человечки из ящичка с секретом, выскакивали прелестные, пушистые птенцы, которые тут же, расправив свои крошечные крылышки, начали перепархивать по песку. Зрители, наблюдавшие эту картину, были так поражены, что, если бы не Сэлу, все птенцы успели бы вылупиться и упорхнуть в лес; а они так бы всё стояли и глядели. Малаец, для которого это зрелище не представляло ничего нового, сохранил хладнокровие и невозмутимость. Подкрепленный тем и другим и вооружившись багром, он устроил настоящую охоту на птенцов, благодаря чему наши герои получили на обед не яйца, а вкусное цыплячье мясо.

Цыплята, которыми полакомились наши герои вместо яиц, на какое-то время удовлетворили их аппетит. Но, зная, что скоро снова захочется есть, они все-таки не остались сидеть сложа руки. Необходимо было сделать запас какой-нибудь пищи, и, если удастся, такой, чтобы его хватило не только до начала задуманного путешествия, но и на первые дни пути.

На Борнео множество птиц, среди них встречаются и очень крупные; но их не так-то легко увидеть, а еще труднее поймать или подстрелить. Есть там и крупные четвероногие, такие, например, как яванский носорог и двухцветный тапир. И хотя мясо этих толстокожих животных жестковато, люди, у которых нет ничего лучшего, находят его довольно вкусным. У наших же героев не было и этого. Во время своих вылазок они не заметили никаких следов присутствия на острове тапиров или носорогов. А если бы им и попался носорог, они едва ли справились бы с ним. Не говоря уже о величине этого зверя, у него очень толстая кожа, сплошь покрытая твердыми шишкообразными наростами, защищающая не хуже рыцарских доспехов.

Двухцветный тапир, более сильный и крупный, чем южноамериканский, тоже достался бы им нелегко.

На Борнео водятся также два вида оленей; один из них, очень крупный, называется руза.

Капитан Редвуд, не теряя надежды встретить оленя, ежедневно ходил в лес со своей винтовкой; иногда его сопровождал Муртах с мушкетом.

Но каждый раз оба возвращались с пустыми руками и все более и более удрученные — им так и не удавалось подстрелить ни одного животного, мясо которого хоть мало-мальски напоминало бы оленину. Сэлу попробовал еще раз поискать сингапурскую устрицу или яиц, но и эта его попытка оказалась бесплодной. Видно, в той части острова не было больше ни гнезд малео, ни устриц, ни каких-либо моллюсков. Не попадались им и большеноги — исчезли и те птицы, гнезда которых они разорили.

Отложив яйца, большеноги уже не возвращаются к ним, предоставляя своим птенцам с первого же дня их рождения самостоятельно пробивать себе дорогу в жизни; правильнее бы сказать — до рождения; ведь нельзя же считать их родившимися, пока они еще не вылупились из скорлупы. А им и тогда уже приходится трудиться — пробивать скорлупу. Иначе они задохнулись бы, так и не взглянув на белый свет. Да что и говорить, птенцы большеногов Малайского архипелага — самые «скороспелые» птицы в мире!

После того как наши герои съели последнего цыпленка, им опять пришлось питаться одними дурианами, а это было хотя и очень вкусной, но отнюдь недостаточной для поддержания сил пищей.

Впрочем, добывать дурианы тоже было не так-то легко. На деревьях, куда удалось вскарабкаться Сэлу, не осталось уже ни одного плода, а дурианы, в изобилии росшие на ветвях дерева, под которым был разбит первый лагерь, не смог бы, наверно, достать ни один человек в мире. Колоссальная вышина этого дерева, достигающего почти сотни футов, и гладкий, как у сикомора[70], ствол делали его неприступным. Редвуду удалось, правда, сбить немало плодов выстрелами по методу сцепленных ядер, но ему было жаль расходовать пули. Приходилось выдумывать какой-нибудь иной способ «собирания» дурианов. Сэлу и тут пришел на выручку.

К счастью, он оказался уроженцем Суматры, выросшим среди ее лесов, у которых много общего с лесами Борнео. Малаец прекрасно знал все породы деревьев, общие для обоих островов. И, пожалуй, из всех оставшихся в живых членов экипажа Редвуда самые ценные услуги оказывал капитану его темнокожий лоцман; особенно с тех пор, как они попали на остров Борнео.

Убедившись на опыте в пользе советов малайца, товарищи стали обращаться к нему при всяком затруднительном случае. Но, несмотря на то что они считали его способным найти выход из любого положения, их не только удивило, но они просто не поверили ему, когда он объявил, что взберется на большой дуриан. И, конечно, более других был склонен к недоверию Муртах.

— Черномазый просто смеется над нами! — воскликнул он. — Белка и та не вскарабкалась бы на это дерево. Да вы поглядите на ствол! Он такой же гладкий, как медная обшивка корабля, и ухватиться-то не за что. Говорю я вам, шутит малаец!

— Нету сутить Сэлу! Сколо, сколо Сэлу калабкаться дулиан. Мультах будет помогать.

— Уж насчет этого будь покоен — помогу! Лишь бы толк был. Но что ты задумал?

Ничего не ответив Муртаху, Сэлу взял топор и отправился к зарослям бамбука неподалеку от лагеря. Срубив пять-шесть самых толстых бамбуковых палок, толщиной в несколько дюймов, он велел Муртаху отнести их поближе к большому дуриану. Потом еще и еще, до тех пор, пока, по его мнению, палок набралось вполне достаточно. Тогда Сэлу вернулся к лагерю и стал рубить бамбук на равные части, дюймов по восемнадцати каждая. Немало помог ему в этом деле Муртах, бывший, как мы знаем, судовым плотником. Вскоре вся земля вокруг была завалена бамбуком. Каждый из отрезков расщепили вдоль на две части и заострили с одного конца. Получились колышки, какие обычно втыкают в землю.

Но Сэлу предназначал их совсем для другого.

Пока Муртах расщеплял и заострял колышки, он сбегал в лес и вернулся оттуда с целой охапкой чего-то очень похожего на грубые упаковочные веревки. Они были зеленоватого цвета; однако выступивший из них сок свидетельствовал о том, что это вовсе не веревки, а один из видов ползучих растений, паразитирующих на деревьях, или эпифиты, как их называют ботаники. Благодаря этим растениям, которыми изобилуют леса Борнео и других тропических стран, там совершенно отсутствует веревочное производство.

Бросив «веревки» на землю, Сэлу взял один из колышков и тыльной стороной небольшого топорика, плоской, как у молотка, вбил его несколькими дюймами выше своего роста в мягкую заболонь[71] дуриана. Потом он отбросил топор и, ухватившись за колышек обеими руками, повис на нем всей своей тяжестью, испытывая прочность. Колышек выдержал, и Сэлу остался очень доволен.

После этого он еще раз сбегал в лес и, отыскав там более тонкий, но такой же высокий, как и первые найденные стебли, бамбук, срезал три-четыре палки. Установив одну из палок параллельно стволу дерева, а нижний конец ее врыв для устойчивости в землю, он вставил верхний конец палки в заранее просверленное на свободном конце вбитого в дерево колышка отверстие, а потом растительной веревкой накрепко связал концы палки и колышка замысловатым узлом, какие умеют делать только матросы и туземцы.

Капитан Редвуд и Муртах поняли наконец замысел малайца и принялись ревностно ему помогать; дети с интересом наблюдали за работающими.

Когда с палкой было покончено, Сэлу заткнул за пояс пучок колышков, взял топорик и приготовился к подъему. Муртах помог ему взобраться на первую ступеньку этой оригинальной лестницы; по мере подъема вбивая «ступеньки», Сэлу карабкался с обезьяньей ловкостью. Когда вышли все колышки и веревка, Сэлу спустился возобновить запас того и другого и, снова вскарабкавшись, продолжал свою работу.

Покончив с первой палкой, которая была не длиннее тридцати футов, малаец не стал даже спускаться, чтобы взять вторую: Муртах протянул ему ее прямо с земли. Сэлу соединил обе палки, наложив их концы один на другой и прочно связав лианой.

Через каких-нибудь двадцать минут отважный древолаз был уже на десять — двенадцать футов выше первых ветвей дуриана — так высоко, что у смотревших на него снизу товарищей кружилась голова. В самом деле, вид хрупкой человеческой фигурки на высоте шестидесяти — семидесяти футов от земли представлял странное и несколько жуткое зрелище. На таком расстоянии она казалась не больше ребенка или карлика; и страх наблюдавших за нею людей усугублялся еще тем, что они не могли быть вполне уверены в надежности лестницы, на верхней ступеньке которой стоял Сэлу. Им все время так и казалось, что вот-вот одна из тонких перекладинок обломится и к их ногам упадет тело изуродованного товарища.

Вся эта сцена очень напоминала столь частую в промышленных городах картину: каменщик взбирается на огромную фабричную трубу, пострадавшую от грозы или взрыва; а вокруг толпа сбежавшихся отовсюду людей, которые не могут оторвать взгляда от смельчака, восхищаясь его отвагой и дрожа за его судьбу.

Точно такое же чувство испытывали и собравшиеся под дурианом спутники Сэлу.

Как уже было сказано, малаец поднялся на десять — двенадцать футов над первыми ветвями дуриана и, продолжая вбивать колышки и удлинять вертикальную бамбуковую палку, взбирался все выше и выше. Но вдруг наблюдавшие за каждым его движением люди увидели, что он внезапно прервал работу, и до их слуха донеслось его негромкое, но, как им показалось, тревожное восклицание.

Все инстинктивно отбежали от дерева, боясь, как бы малаец не рухнул им на головы.

Но нет! Сэлу продолжал все так же твердо и уверенно стоять на последней вбитой ступеньке. В одной руке у него был топор, а другой он держался за вертикальную палку, служившую перилами. Он не кричал и не взывал о помощи, и все ясно видели, что взгляд его обращен не к ним, а устремлен вверх; он рассматривал что-то у себя над головой, и это «что-то» находилось, видимо, не среди ветвей дуриана, а на стволе. В наступившей вслед за возгласом тишине спутники Сэлу явственно расслышали какой-то свистящий звук, очень похожий на гусиное шипенье, издаваемое этой птицей, когда ее встревожит приход на птичий двор постороннего человека. Судя по тому, что странный звук был слышен на столь большом расстоянии, можно было заключить, что голос принадлежал отнюдь не столь безобидному существу, как гусь.

— Змея! — вырвалось у Муртаха.

То же самое подумали и капитан с детьми. Никто из них не мог представить себе, чтобы подобные свистящие звуки могло издавать какое-нибудь другое животное, кроме змеи.

— В чем дело, Сэлу? — крикнул капитан. — Что-нибудь опасное?

— Нет нисего опасный! Маленький удася! — послышался веселый голос малайца.

Все облегченно вздохнули.

— Какая удача? — удивился, недоумевая, Редвуд, что за счастье могло вдруг улыбнуться им с такой высоты.

— Сколо увидим, — ответил Сэлу.

Достав из-за пояса колышек, он спокойно принялся вбивать его в дерево. И все время, пока он его вколачивал, до слуха стоявших внизу людей в промежутках между ударами топора доносились странные свистящие звуки, которые вполне можно было принять за шипенье змеи, если бы они время от времени не прерывались каким-то хриплым карканьем, исходившим, очевидно, из горла того же самого существа. А продолжая внимательно следить за работой малайца, все заметили вскоре, что примерно в одном футе над его головой движется что-то живое. Это «что-то» имело белесоватый цвет и очень походило на заостренный бамбуковый колышек, вбиваемый малайцем. «Оно», это загадочное существо, то исчезало, то вновь появлялось и находилось, видимо, внутри дерева, в дупле, лишь время от времени высовываясь наружу. Теперь уже для всех стало ясно, что шипенье и карканье принадлежат именно этому существу, кем бы оно ни было: зверем, птицей или пресмыкающимся.

— Что это такое? — крикнул малайцу капитан, который сразу успокоился и теперь испытывал одно любопытство.

— Птица! Больсой птица! — ответил Сэлу.

— Птица? Какая птица?

— Носолог. Сталый самка. Он сидит на яйце. Улететь не может. Самец замазал гнездо глязью.

— А-а-а! Это птица-носорог! — повторил капитан в пояснение окружающим.

Вглядевшись пристальнее в то место, откуда выскакивал длинный с белым концом клюв птицы, все действительно заметили на стволе дерева неправильной формы грязноватое пятно. Но разглядеть его как следует им так и не пришлось. Сэлу, успевший приладить бамбуковый колышек, начал острием топора быстро скалывать засохшую грязь, куски ее так и летели к подножию дуриана.

Очень скоро в замурованном месте образовалось отверстие, вполне достаточное, чтобы свободно просунуть в него руку, что малаец и сделал, запустив ее туда по самый локоть. Крепко ухватив птицу за шею, он вытащил ее из гнезда. Носорог шипел, свистел, хрипел, каркал и судорожно бился в руках малайца, хлопая большими крыльями, как индюк, которому внезапно быстрым ударом отсекли голову.

Однако Сэлу быстро положил всему конец, свернув птице шею.

Потом он бросил носорога к ногам своих спутников, а сам еще раз засунул руку в гнездо, видимо надеясь найти там яйца. Но вместо яиц в гнезде оказался маленький и совершенно голый птенчик. В противоположность «скороспелым» цыплятам большеногов, его желтовато-зеленое тельце не прикрывал даже пушок. Птенчик носорога был тут же отправлен вслед за матерью, а потом, гораздо более безопасным способом, начал спускаться и сам Сэлу, решив отложить постройку лестницы до завтра, а может быть, и на более длительный срок, потому что надобность в дурианах отпала — по крайней мере, на этот день.

Старая самка птицы-носорога, просидевшая к тому же столько времени в замурованном гнезде, не могла, конечно, считаться лакомым кусочком, однако наши герои рады были даже этому скромному пополнению своего вконец истощившегося запаса провизии. Темнокожий лоцман тотчас же принялся ощипывать птицу, а Муртах стал разводить костер.

И вот, пока они были заняты хозяйством, Генри, восхищенный сообразительностью и ловкостью малайца, задумал и сам попробовать взобраться на построенную Сэлу бамбуковую лестницу. Это намерение было вызвано не столько желанием взобраться на дерево, сколько свойственной всем мальчикам его лет страстью обшаривать птичьи гнезда. Ему казалось, что Сэлу недостаточно внимательно осмотрел гнездо и в нем остались еще птенчики или яйца. Генри был плохим натуралистом, иначе он должен бы знать то, чему давным-давно научил малайца жизненный опыт, а именно: что самка носорога кладет всего-навсего одно яйцо и что, следовательно, у нее не может вывестись более одного птенца. Как бы там ни было, но мальчик решил осмотреть гнездо.

Влезть по бамбуковой лестнице казалось ему ничуть не труднее, чем карабкаться на ванты[72], и, разумеется, гораздо легче, чем обойти вокруг грот-мачты[73], не пролезая через «собачью дыру»[74], что он не раз проделывал на отцовском судне.

Итак, не спросив разрешения и не сказав никому о своем намерении, Генри полез.

Никто этого и не заметил. Капитан Редвуд занят был чисткой ружья, Эллен помогала отцу, Сэлу возился с птицей, Муртах собирал на опушке леса хворост для костра.

Переступая с одной бамбуковой ступеньки на другую, мальчик вскоре добрался до вершины лестницы. А так как ростом он был чуть пониже малайца, то без труда просунул руку в гнездо и стал его обшаривать. Разумеется, он не нашел там ничего, кроме осколков скорлупы и высохшего помета, оставшихся от недавних обитателей гнезда.

Генри задумался над странным обычаем птиц-носорогов замуровывать на несколько недель свою подругу в гнезде. Он понимал, что самец делает это не из желания причинить ей зло. Но почему же тогда? Поразмыслив минуту-другую, но так и не найдя объяснения занимавшему его вопросу, мальчик решил спуститься и расспросить обо всем малайца.

Он уже свесил было ногу, нащупывая вторую от верха ступеньку, как вдруг на него налетела огромная птица, буквально оглушив его пронзительным криком и хлопаньем крыльев. И она его не только оглушила. Мальчик видел, что птица так и норовит выклевать ему глаза своим огромным острым клювом. И как ни был поражен и испуган Генри столь неожиданным нападением, он сразу понял, что имеет дело с самцом-носорогом.

Когда разоряли гнездо его подружки, он был, очевидно, где-нибудь далеко в лесу в поисках пищи для нее и птенчика и не слыхал ее криков. Увы, он вернулся слишком поздно! Гнездо было уже разрушено, заботливо построенная стенка взломана, а милые его сердцу существа исчезли — наверно, похищены и убиты юным грабителем, который все еще стоит перед отверстием опустошенного жилища.

А если бы несчастный носорог взглянул вниз, под дерево, он увидел бы там еще более душераздирающую картину. Но он был слишком взволнован, чтобы смотреть по сторонам.

С пронзительным криком, многоголосое эхо которого прокатилось далеко по лесу, разъяренный самец набросился на дерзкого разрушителя.

К счастью для Генри, на нем была толстая матерчатая, подбитая ватой шапка; она, как шлем, защитила голову от крепкого клюва, первый удар которого пришелся как раз по тулье. Не будь на мальчике шапки, этот удар продолбил бы ему череп.

За первым налетом птицы последовал второй, третий и так далее… Удары так и сыпались. Но теперь уже мальчик не был беззащитен. Придерживаясь одной рукой за вертикальную палку — перила, он другой изо всех сил отбивался от носорога. Однако это ничуть не уменьшило опасности. Птица не испугалась и не улетела, а, наоборот, все больше и больше разъярялась. Генри прекрасно понимал грозившую ему опасность. Понимали ее и все остальные, которые при первом же крике птицы сбежались к дереву, где и стояли теперь беспомощно, не в силах ничем помочь мальчику. Они не могли даже посоветовать ему спуститься; он, конечно, и сам бы догадался. Но в том-то и беда, что спуститься с лестницы было нельзя; для этого пришлось бы действовать обеими руками, а тогда лицо и голова остались бы незащищенными, и птице ничего не стоило бы своим крепким, как долото, клювом выклевать мальчику глаза или продолбить череп. Таким образом. Генри оставалось лишь, не сходя с места, отбиваться свободной рукой от бешеных атак своего крылатого врага. Из пальцев его уже сочилась кровь, потому что при каждом ударе птица больно щипала ему руку.

Трудно сказать, чем бы кончился этот поединок, окажись Генри предоставленным своей судьбе. Верней всего, птица действительно выклевала бы ему глаза или продолбила череп, а может быть, ослабев от долгой и напряженной борьбы, мальчик упал бы с лестницы и разбился насмерть.

Этот печальный конец казался неизбежным и последовал бы, наверно, очень скоро… Однако Сэлу спешил на помощь; он уже подскочил к лестнице и начал взбираться по ней. Но ведь он мог опоздать или у него, как и у Генри, не хватило бы сил для борьбы с разъяренной птицей. Все эти опасения возникли в душе встревоженного отца, который с отчаянием глядел на смертельно опасную борьбу своего ребенка, чувствуя себя бессильным помочь ему. Вдруг его осенила мысль, благодетельная уже тем, что она вывела его из состояния мучительного бездействия. У ствола дерева стояла только что прочищенная и, к счастью, заряженная им винтовка. Он быстро схватил ее. Секунда — и приклад винтовки уже покоился у его плеча, а дуло было направлено вверх в сторону птицы. Шаг рискованный и страшный — это напоминало эпизод из «Вильгельма Телля»[75], когда Телль стреляет из лука в яблоко, лежащее на голове сына. Но, не решись капитан на этот шаг, Генри подвергся бы еще большей опасности. А потому, выждав, когда птица удалилась от лица ребенка, Редвуд спустил курок.

Блестящий выстрел! Он перебил носорогу крыло. Огромная птица закувыркалась в воздухе и грузно шлепнулась на землю, продолжая кричать и барахтаться. Муртах, однако, быстро усмирил ее несколькими ударами багра.

Сэлу взобрался тем временем на самый верх лестницы, чтобы помочь Генри спуститься с нее, что тот благополучно и сделал и без каких-либо дальнейших приключений. Нельзя сказать, чтобы мальчик сильно пострадал в борьбе. Ему посчастливилось отделаться несколькими царапинами и небольшими поверхностными ранками, которые благодаря заботам и некоторым медицинским познаниям его отца очень скоро зажили. Немало способствовали этому и собранные Сэлу целебные травы.

Все обитатели лагеря вновь обрели спокойствие духа и, вероятно, вскоре совсем забыли бы о небольшом, но так сильно взволновавшем их происшествии, если бы о нем не напоминали тушки двух крупных птиц. Носороги, самка и самец, явились неожиданным и обильным подспорьем в их питании, не говоря уже о жирном неоперившемся птенце. Его нежное мясо было бы лакомым кусочком даже для самого разборчивого любителя поесть.

Как мы уже сказали, Сэлу в тот день не полез больше за дурианами. Да и спутники его не настаивали на этом.

Конечно, дурианы — превосходный десерт после дичи. Но, имея вкусную пищу в количестве, вполне достаточном, чтобы утолить голод, никто из них не думал о разнообразии стола. Жаркое из носорогов, по одной птице на каждый обед, обещало весьма солидное подкрепление, а нежный и жирный птенчик, которого хватило бы только на закуску, сулил оказаться вкуснейшим лакомством.

Герои наши не стали задумываться над тем, как поступить с этой столь неожиданно доставшейся им дичью. Самка была уже начисто ощипана Муртахом; а вслед за ней и самец под ловкими пальцами Сэлу также лишился своего наряда. После чего ему связали крылышки, и оставалось только насадить его на вертел и жарить. Из самки, которая была жестковата, решили сварить суп, а птенца запечь в золе и отдать детям. Жареный птенец послужил бы для них не только вкуснейшим лакомством, но и значительно подкрепил бы их силы. Птенца не пришлось и ощипывать — он был гладок, как яичная скорлупа. А его нежное мясо не стало бы хуже, как его ни приготовь.

Ощипав птиц, все увидели, что они гораздо меньше, чем можно было предположить, судя по их оперению. Причем самка оказалась больше и жирней самца. Последнее, впрочем, было вполне естественно и объяснялось как ее полом, так и вынужденной неподвижностью во время долгого заключения в темном и тесном гнезде.

Но и самец был достаточно велик — во всяком случае, ничуть не меньше хорошей курицы. Его мяса достаточно было бы для всех. А потому, с общего согласия, птенца и самку отложили на завтра.

Итак, самца-носорога насадили на вертел и водрузили над костром, откуда вскоре послышалось аппетитное шипенье и донесся восхитительный запах жареной дичи.

Самку же изрубили на мелкие куски и, положив в наполненную водой раковину и приправив зеленью, которую малаец набрал в лесу, оставили томиться на тихом огне до следующего дня. Тем более что спешить с готовкой было некуда.

А когда со всеми приготовлениями было покончено и оставалось только приглядывать за жарящимся на вертеле самцом да время от времени повертывать его, завязалась беседа. Разумеется, зашел разговор о птицах-носорогах, о которых Сэлу рассказал много интересного.

Капитан Редвуд также знал немало любопытного об этих странных птицах. Он их не только много раз наблюдал во время своих путешествий по островам Малайского архипелага, но и читал о их жизни и повадках в книгах других путешественников.

Так, например, он знал, что птица-носорог встречается и на Африканском континенте, где его называют корвэ. Доктор Ливингстон рассказывает об этой птице следующее: «Нам случилось однажды проходить мимо гнезда корвэ, которое было совсем готово для кладки яиц. В отверстии дупла, уже замазанном с обеих сторон, был оставлен проход, точно соответствующий величине птицы, а внутренность дупла простиралась значительно выше прохода, где самка могла прятаться, если бы у отверстия появилось что-либо угрожающее».

Первый увиденный Ливингстоном корвэ был пойман туземцем, который и рассказал ученому о странном обычае самцов этой породы птиц замуровывать подругу. Заключенная в дупле самка устраивает гнездо из собственных перьев, откладывает яйцо и, высидев птенца, остается с ним до полного его оперения. Все это время, то есть целых два-три месяца, самец носит им корм. За время сиденья в гнезде самка сильно жиреет — у туземцев ее мясо считается деликатесом, — несчастный же супруг ее становится настолько тощим, что при внезапном понижении температуры, которое наступает иногда после периода дождей, он умирает.

В заключение всего рассказа капитан добавил, что характерной чертой внешности птицы-носорога является его слегка изогнутый с заостренным концом клюв.

А так как приятно потрескивающая на костре дичь все еще не была готова, Сэлу тоже успел сообщить кое-что об этих птицах, которых он часто ловил в лесах Суматры.

Надо сказать, что туземцы Малайского архипелага обладают некоторыми познаниями — по крайней мере, практическими — в области естествознания. Это объясняется тем, что голландцы, многочисленные поселения которых разбросаны по всем островам архипелага, — большие мастера по набивке чучел и выделке шкур. И вот среди туземцев, поставляющих белым людям за известное вознаграждение птицу и животных, возникла своего рода профессия сборщиков.

Сэлу, до того как стал профессиональным моряком, был птицеловом.

Он рассказал, что на его родном острове живут два вида птиц-носорогов, но в руках чучельщиков он видел и другие породы этих птиц, привезенных из Кохинхины, Индии и с Малакки. Они хотя и различной величины, но все очень крупные, черного цвета с белыми пятнами. Сэлу рассказал также, что все виды носорогов строят свои гнезда таким же образом: самец неизменно замазывает вход в него, оставляя лишь небольшое отверстие, из которого самка может высунуть только клюв и взять приносимую ей пищу. Делает он это тотчас же, как только самка усядется на свое единственное яйцо. «Штукатурку» самец приносит в клюве из ближайшего пруда или реки.

Самки сидят в заточении не только до того, как выведутся птенцы, но и много времени спустя, пока птенцы не оперятся и не смогут вылететь из гнезда. И все это время не только она сама, но и птенчик целиком зависят от супружеской верности и забот самца, который никогда не изменяет своему долгу. Носороги, подобно орлам и некоторым другим хищным птицам, отнюдь не отличающимся нежностью, хранят нерушимую верность священным узам брака. Так, хотя и в несколько иных выражениях, закончил Сэлу свой рассказ.

— А если самца убьют или он почему-нибудь не сможет вернуться к гнезду, тогда как же? Погибать самке? — спросил Муртах.

Сэлу не смог ему ответить. Он никогда над этим не задумывался, и ему не приходилось наблюдать подобного случая. Возможно, самка действительно умерла бы; однако, учитывая добровольность ее заточения, правильней предположить, что она разрушила бы свою темницу и улетела.

Это предположение всех удовлетворило, и беседа по естественной истории окончилась. Главной причиной окончания послужило то, что дичь была готова, а наши изголодавшиеся герои не могли в этот момент думать ни о чем, кроме еды.

Самца сняли с вертела, и все с жадностью на него набросились. Сэлу взялся резать и распределять жаркое; более нежные части были отданы детям.

Скоро, однако, мы увидим, что столь счастливо начавшийся ужин окончился очень печально.

Ужинать начали на закате. Костер был разложен под большим деревом, не под тем, куда они перебрались из-под дуриана, а еще более густым и развесистым. Его широко раскинувшиеся ветви с ярко-зелеными глянцевитыми листьями образовали сплошной шатер. Капитан и его спутники решили провести здесь ночь. Тем более что единственным укрытием, заменявшим палатку, был натянутый на четыре воткнутые в землю подпорки брезент; а под ним едва ли поместились бы даже Генри с Эллен.

Костер тушить не стали; наоборот, подкинули еще веток и решили поддерживать его всю ночь: не для защиты от диких зверей — их, как мы уже говорили, здесь не было, — а от холода и сырости, наступающих в тропиках после полуночи.

К тому времени, когда с самцом-носорогом покончили, солнце уже село, и сразу стало темно. Под экватором и вблизи него почти не бывает сумерек, и тотчас же после заката наступает ночь. Так что косточки пришлось обгладывать в полной темноте, при слабом свете чуть тлеющего костра.

Но вот, едва была обглодана последняя кость, все вдруг почувствовали странную дурноту. Начавшись еще во время еды легким головокружением и поташниванием, она постепенно усиливалась и после ужина перешла в сильную рвоту. Понятно, все очень встревожились.

Невольно начали подозревать, что это отравление. Если бы заболел один человек, еще можно бы как-то иначе объяснить дурноту, но теперь, когда все пятеро и одновременно ощутили одинаковые признаки недомогания, которое к тому же совпало с едой, сомневаться не приходилось. Очевидно, в мясе носорога был яд.

Но так ли это? Может ли птичье мясо быть ядовитым? И ядовито ли мясо носорогов? Все взволнованно задавали друг другу эти вопросы, и, конечно, чаще всего эти вопросы были обращены к Сэлу. Малаец думал, что дело не в самой птице. Ему не раз приходилось есть мясо носорогов и видеть, как его едят другие, но до сих пор никогда ни с кем не случалось ничего подобного.

Но, может быть, именно эта птица наелась чего-нибудь такого, что, не причинив вреда ей самой, вызвало рвоту у людей, поевших ее мясо? Некоторое время так и думали; трудно было найти иное объяснение столь внезапно возникшей болезни. Они надеялись, что, если не будут больше есть носорогов, ни в жареном, ни в сыром виде, болезнь ограничится легким недомоганием и скоро пройдет. На птиц теперь и глядеть не хотелось. Решено было выбросить их на съедение зверям и питаться одними дурианами.

Но время шло, а облегчения не наступало. Голова продолжала кружиться, а приступы рвоты даже участились и раз от разу становились сильней. В конце концов наши герои стали не на шутку тревожиться, как бы отравление не оказалось смертельным. Ведь они были так беспомощны! У них не было никакого противоядия. Впрочем, окажись в их распоряжении сейчас хоть целая аптека, они все равно не знали бы, что с ней делать. Если бы то был укус ядовитой змеи или другого ядовитого животного, Сэлу, понимавший кое-что в народной медицине, отыскал бы в лесу лекарственные растения, хотя в окружающей их кромешной тьме трудно было что-либо найти. Ночь была безлунной и очень темной. Капитан и его спутники не различали даже друг друга, и только стоны и тяжкие вздохи говорили им о присутствии товарищей.

По мере того как мучительно медленно текло время, тревога людей росла. В самом деле, разве не досадно умереть от такой, казалось бы, ничтожной причины, избегнув стольких поистине страшных, смертельных опасностей? Кораблекрушение, голод, жажда, все ужасы блуждания в утлом суденышке по океану, дуриан, чуть не пробивший мальчику череп, птица-носорог — преодолеть все эти невзгоды и вот теперь погибнуть от мяса какой-то птицы! Это могло показаться смешным, если бы не было так ужасно. Часы шли за часами, не принося людям никакого облегчения. Никто из пострадавших уже не сомневался, что они серьезно отравлены и скоро умрут.

Люди так страдали, что в конце концов у них помутилось сознание и начался бред. Они чувствовали примерно то же, что чувствует человек при сильнейшем приступе морской болезни, и прежде всего полнейшее равнодушие к смерти, столь характерное для этого мучительнейшего, хотя и не смертельного недуга. Если бы океан, ревущий и беснующийся у бухты, совсем недалеко от того места, где они лежали, вдруг хлынул на берег и устремился к ним, они, пожалуй, и тогда не шелохнулись бы, чтобы спастись от затопления. Любая смерть казалась им желанной, лишь бы избавиться от невыносимых страданий. Время от времени то один, то другой, не находя себе места, поднимался с земли и брел куда-то.

Но и это не помогало. Тошнота, то и дело переходившая в рвоту, продолжалась, голова кружилась, а ноги так дрожали и подкашивались, что, сделав несколько шагов, человек в изнеможении падал, моля Бога о смерти, которая положила бы конец всем их страданиям.

Однако даже и в этих страшных мучениях капитан Редвуд больше заботился о детях, чем о себе самом. Он охотно отдал бы жизнь, лишь бы спасти их. Но смерть равно грозила им всем. Зная это, капитан желал, чтобы хоть Муртах или Сэлу умерли после того, как похоронят Генри и Эллен. Он никак не мог примириться с мыслью, что его дети так и останутся лежать на песке непогребенными.

Несмотря на жестокие страдания, он нашел силы тайно от детей поговорить об этом с Муртахом и Сэлу, умоляя их выполнить его последнюю, как он думал, волю.

Умирающие, лежа на земле, обменивались время от времени отрывистыми фразами, произнося их чуть слышно угасающим голосом; читали вслух молитвы.

Капитан, после того как объявил свою последнюю волю, стал покорно ждать смерти. Он лежал на спине, обняв одной рукой Генри, другой — Эллен; головы мальчика и девочки покоились на груди отца, а руки сплелись в тесном объятии. Изредка с губ их срывалось шепотом несколько слов, говоривших о силе страдания и о мужестве, с которым они его переносили.

Отец тоже тихо говорил с детьми. Сначала он пытался внушить им надежду и ободрить; однако мало-помалу и он сам и дети почувствовали, что всякая надежда бесполезна — так ухудшилось их состояние.

Костер между тем догорел и угас. Никто и не думал о том, чтобы поддерживать огонь. Потому что, хотя топливо и было заготовлено в изобилии — всего в нескольких шагах от костра лежала целая куча веток, — люди вконец обессилели и не могли их взять. Да и зачем стали бы они поддерживать костер? Не все ли равно, как умирать: в темноте или при свете костра!

Правда, Редвуду очень хотелось хоть на миг осветить лица детей, пока еще смерть не наложила на них своей печати. Быть может, он и попытался бы сам или попросил бы кого-нибудь из матросов разжечь костер, но, взглянув случайно на восток, увидел на горизонте узкую полоску бледного света. То была предвестница утра — заря. А он знал, что в тех широтах, где лежит остров Борнео, тотчас же вслед за своей предвестницей приходит и день.

— Слава Господу! Я еще раз увижу их перед смертью! — угасшим голосом, но с чувством горячей благодарности воскликнул Редвуд.

И будто в ответ на его слова, светло-серая полоска на востоке стала быстро шириться и разгораться, и вскоре весь горизонт был уже залит золотистым сиянием утренней зари. А еще через несколько мгновений над водной гладью Целебесского моря показалось великолепное тропическое солнце.

Когда его веселые лучи коснулись верхушек деревьев и стало светло, несчастные взглянули друг на друга, после чего их взоры обратились в разные стороны.

Капитан с любовью смотрел на дорогие ему лица детей, уже покрывшиеся землистой бледностью приближающейся смерти; Муртах грустно глядел на океан, словно желая вновь очутиться среди его волн и, верно, мечтая о своей зеленой Ирландии; малаец же пристально устремил глаза вверх — не к небу, а на что-то среди ветвей дерева, раскинувшего над ними свою крону. И вдруг выражение его лица чудесно преобразилось. Взгляд запавших от страдания глаз, еще за секунду перед тем выражавший одно тупое отчаяние, мгновенно просветлел и оживился.

Сэлу вскочил на ноги и что-то радостно крикнул по-малайски. Услышав слово «Аллах», которым оканчивалось восклицание, все поняли, что он благодарит Бога.

— Слава больсой Бог! — продолжал малаец уже на своем ломаном языке, чтобы его могли понять товарищи. — Мы все спасаться! Яд сколо нет. Выходить все… Под делевом смелть… И, схватив за руки детей, он силой заставил их подняться с земли и вывел… да нет, просто вытащил из-под дерева и подальше от него, на открытое место.

Муртах и капитан Редвуд, хотя они и не поняли толком, что означают слова и странный поступок малайца, послушно последовали за ним.

Только тогда, когда все уже сидели на прибрежном песке залива и воспаленные лица их обвевал свежий ветер, Сэлу объяснил, в чем дело.

Объяснение было очень простым. Он указал пальцем на дерево и произнес одно-единственное слово — «анчар».

Анчар!

При этом слове капитану Редвуду и Муртаху все стало ясно. Да и кто из путешественников, после того как его судно избороздило все моря вокруг островов Малайского архипелага, умудрился бы не знать, что такое анчар! Пожалуй, в целом мире нет уголка, где бы люди не слыхали об этом дереве, отравляющем все живое своим ядовитым дыханием; даже трава и та не растет под ним.

Капитан Редвуд был достаточно культурным человеком, чтобы не верить в россказни, и все же это слово многое объяснило ему: и внезапную дурноту, и головокружение, и рвоту, и овладевшую ими страшную слабость. Ведь их костер был разложен у самого подножия анчара, и под воздействием дыма, поднимающегося до самой кроны, из его листьев стал выделяться ядовитый сок.

Вся атмосфера вокруг насытилась этими испарениями, и людям несколько часов подряд пришлось дышать ядом. Уйдя из-под дерева, они оказались вне опасности, и, хотя всем им было еще очень не по себе, они сразу же приободрились и повеселели, как это бывает со всяким, кому удалось избегнуть смерти или большего несчастья. Они знали, что теперь к ним понемногу снова вернутся прежние силы и здоровье. Великолепное тропическое солнце, высоко поднявшееся над горизонтом, заливало все вокруг ярким сиянием, приятно лаская лица, а легкий бриз, дувший с синего, как сапфир, моря, освежал и успокаивал озноб. Они ощущали примерно то блаженное чувство, которое испытывает человек, очень долго провалявшийся в душной каюте раскачиваемого штормом корабля, испытывая ужасные страдания морской болезни, и внезапно очутившийся на твердой почве. Он блаженствует, лежа на берегу, поросшем зеленой травкой или мягким мхом; над его головой шелестит листва, а в воздухе разлит упоительный аромат цветов. Так и наши герои сидели на серебристом прибрежном песочке бухты в приятной полудремоте, глядя на белую пену прибоя, разбивающегося о коралловые рифы, и на синие волны океана, рассеянно следя за полетом ширококрылых птиц, которые время от времени ныряли и тут же снова взмывали ввысь, унося в клюве блестевшую на солнце рыбку. Они смотрели на все это почти бессознательно, ощущая непомерное счастье от того, что и на сей раз остались в живых.

Итак, виноваты были вовсе не птицы-носороги, а небрежность капитана Редвуда. Ведь он-то прекрасно знал о ядовитости анчара! Он не раз видел это дерево на других островах Малайского архипелага; оно растет не только на Яве, которую принято считать его родиной, но и на Целебесе, Вали и Борнео. В разных местах его называют по-разному: таюм, гиппо, упо, анчар, упас. Однако все эти названия означают в переводе одно и то же — «дерево яда».

Редвуд обязан был отнестись более внимательно к выбору места для ночлега, тем более что анчар легко узнать по его красновато-бурой гладкой коре и огромной кроне с глянцевитыми ярко-зелеными листьями. А он не обратил на это внимания. Да и кому бы на его месте, при виде манящей сени широко раскинувшихся ветвей, пришло в голову, что среди них притаилась смерть?

Однако теперь, как мы уже сказали, опасность миновала. Самое большое, что грозило отравившимся людям, — это неизбежная после отравления слабость, но и та должна была скоро пройти. О смерти, разумеется, не могло быть и речи. Ядовитые испарения анчара смертельны лишь в том случае, когда их вдыхают очень долго. Сок же этого дерева, принятый внутрь, если, например, пожевать его листья, кору или корень, действительно убивает, и притом довольно быстро. Даяки, живущие на острове Борнео, смешав сок анчара со смертоносным ядом бины — растения, паразитирующего в лесах этого острова — смачивают полученной смесью наконечники своих пик и стрел.

Интересно, что анчар принадлежит к тому же отряду тутовых, что и хлебное дерево; таким образом, «дерево смерти» как бы соприкасается с «деревом жизни». Известное на Яве под именем анчара, на некоторых других островах Индийского архипелага это дерево называется попон-упас. У анчара удлиненные блестящие листья, а плоды его представляют покрытую толстой кожей костянку.

При изготовлении яда сок анчара смешивают с имбирем и черным перцем. Получившаяся смесь напоминает по густоте мелассу[77] и может довольно долго храниться в хорошо закупоренном сосуде.

Анчар — одиночное растение, и, к счастью для людей, эти напоенные ядом деревья, подобно золоту, жемчугу и алмазам, встречаются очень редко, даже в благоприятном для них климате. Там же, где людям удается найти его, к нему наведываются все окрестные охотники и воины за ядом для своего оружия, благодаря чему ствол этого дерева бывает обезображен рубцами и насечками.

Анчар, под которым наши герои провели ночь, был совсем не поврежден, и это ясно говорило, что данная часть острова необитаема. По крайней мере, так думал Сэлу, и все рады были ему верить.

Людям, пока они лежали так на серебристом песке, в упоении вдыхая утреннюю свежесть, казалось, будто вместе с ней в их жилы вливается новая кровь, а мышцы всего тела крепнут и наполняются силами. Сэлу сказал, что отравление скоро пройдет, и его предсказание оправдалось.

Вместе с силами вернулось хорошее настроение и аппетит. И все были рады позавтракать вареной птицей.

Снова развели костер и поставили над ним принесенную из-под анчара половину гигантской раковины, водрузив ее на несколько булыжников. Скоро из «кастрюли» послышалось бульканье и в воздухе распространился восхитительный аромат, показавшийся нашим героям приятней и утреннего бриза, и доносившегося из леса благоухания тропических цветов.

Пока доваривалась самка носорога, стали запекать птенца, насадив его на вертел.

Закусив мясом птенца, которого каждому досталось лишь по крохотному кусочку, все более терпеливо стали дожидаться основной части обеда. Немного спустя Сэлу, бывший на редкость искусным кулинаром по части приготовления дичи, объявил, что тушеное мясо готово. Тогда «кастрюлю» сняли с огня и, немного остудив птицу, приступили к еде. В раковине, где варилась самка, оставался еще вкусный бульон с приправой из найденных малайцем в лесу трав. Его разлили в захваченные с корабля жестяные кружки, и, если бы наши герои могли добавить к нему хоть по кусочку хлеба, он вполне заменил бы им утренний кофе.

Съев носорога и выпив весь бульон, начали искать новое место для лагеря, на сей раз внимательно разглядывая каждое дерево, которое казалось подходящим для этой цели. Наконец выбор пал на ветвистую индийскую смоковницу, воспетую в индусском эпосе под именем священного баньяна:

Здесь и решено было остановиться. Быстро перетащив весь скарб из-под анчара в густую тень этого благословенного дерева, герои наши принялись заново налаживать свое хозяйство.

Баньяны достигают часто тридцати футов в обхвате, и тот, под которым они разбили теперь свой временный лагерь, также был футов двадцати пяти.

Характерной особенностью этого дерева являются воздушные корни. Их пускает почти каждая из ветвей, и они растут, свешиваясь вниз. Коснувшись земли, корень врастает в нее, а на его надземной части появляются ветви, благодаря чему эта ветвь превращается в ствол.

Капитан и его спутники намеревались пробыть здесь лишь до тех пор, пока окрепшие силы не позволят им пуститься в задуманное путешествие.

И вот наконец судьба им улыбнулась: они получили возможность покинуть негостеприимный берег, где до сих пор их удерживало только недостаточное количество еды.

В тот самый день, когда они водворились под баньяном, это дерево их щедро одарило. Они нашли на нем пищу, которой хватило на целую неделю и которая оказалась гораздо питательней носорогов и подкрепила всех не хуже яиц.

Пища эта, хотя ее и нашли среди ветвей баньяна, была не плодом, а пресмыкающимся из породы парусных ящериц. Только самому голодному человеку могло бы прийти в голову отведать ее мяса — такой у нее был неаппетитный вид. Но Сэлу, казалось, не испытывал к ней ни малейшего отвращения. Наоборот, увидев на одном из стволов баньяна эту ящерицу, которая достигала в длину примерно пяти футов, а по толщине туловища равна была чуть ли не туловищу человека, он обрадовался. Малаец знал, что мясо ее не только вполне пригодно в пищу, но и очень вкусно.

Вопреки своему отталкивающему виду, она, подобно американской игуане[78], совершенно безобидное существо, из мяса которого туземные охотники и жители лесов приготовляют замечательно вкусные и нежные отбивные котлеты.

Малайцу нетрудно было убедить Редвуда израсходовать одну из своих драгоценных пуль. В ящерице от головы до кончика хвоста оказалось около шести футов. Сэлу при помощи Муртаха обвязал ей вокруг шеи лиану и подвесил на дерево, чтобы было удобнее снимать с нее кожу. Малаец тут же спокойно приступил к свежеванию; сняв кожу, разрезал мясо на небольшие куски, и вскоре оно весело зашипело на костре. Как и обещал Сэлу, мясо ящерицы оказалось очень нежным, а кроме того, и питательным. По вкусу оно напоминало свиные отбивные с легким привкусом курицы и едва уловимым запахом лягушатины. Поев этого мяса три дня, капитан Редвуд и его спутники почувствовали себя вполне окрепшими и способными снова пуститься в путь. А тут подоспела еще и дичь.

К лагерю забрел случайно, в поисках пищи, огромный кабан. На свою беду, он подошел слишком близко к людям. Пуля капитана настигла зверя, положив конец его охоте.

Малаец освежевал кабана столь же умело и ловко, как и ящерицу.

Теперь у наших героев оказался не только избыток пищи в виде свиных отбивных и жареной грудинки, но запас ее на дорогу: два прокопченных на костре окорока.

Кроме провизии, решено было взять с собой лишь самые необходимые и удобные для переноски вещи. С пинассой, этим старым и верным товарищем, пронесшим их над всеми ужасами морской пучины, пришлось навсегда распроститься. Взглянув на нее в последний раз, все тронулись в путь — еще более страшный для них своей неизвестностью, чем необъятные просторы океана, с которыми они уже успели свыкнуться.

Приходилось выбирать одно из двух: либо идти в глубь острова, либо оставаться там, где они находились, рискуя никогда не увидеть родину; потому что нельзя было питать ни малейшей надежды, что в эти места заплывет какое-нибудь судно. А если оно и появится, то, вероятней всего, это будет пиратское прао; и тогда всем им грозила бы смерть от руки кровожадных пиратов или рабство, из которого не спасет никакая цивилизованная страна — по той простой причине, что ни один цивилизованный человек в мире никогда и не увидит их, жалких, закованных в цепи рабов.

Именно поэтому капитан Редвуд предпочел отправиться в полный опасностей путь по дебрям Борнео и пересечь его в самом узком, как он полагал, месте, а именно — по перешейку, между восточным побережьем и старым малайским городом Бруней на западном его берегу, близ которого находится маленький островок Лабуан. Редвуд знал, что на этом островке есть английское поселение.

Отправляясь в путь, капитан Редвуд ясно представлял себе все предстоящие им трудности.

Первой из этих трудностей была огромная длина пути. Даже в том случае, если бы они пошли по совершенно прямой линии, им и тогда пришлось бы проделать не менее двухсот пятидесяти миль. А трудно было допустить, что удастся все время идти по прямой. Но их страшило не время, которого потребует этот путь: времени они имели более чем достаточно. Делая по десять миль в день, можно было пройти все расстояние за месяц. А что значил какой-то месяц, даже и два месяца, там, где речь шла о возвращении в цивилизованный мир, более того — о самой жизни!

Не пугало их и то, что весь путь предстояло пройти пешком. Они совсем оправились как от слабости после перенесенного голода, так и от последствий отравления и чувствовали себя достаточно сильными для большого перехода. Так что, если бы трудность заключалась только во времени, никто бы из них не тревожился.

Но приходилось задуматься над тем, что делать, когда кончится запас продовольствия, которого хватит не больше чем на неделю.

Сэлу и тут постарался успокоить всех, сказав, что дебри Борнео, похожие на леса его родной Суматры, должны изобиловать фруктовыми деревьями и дичью; если не оленя или кабана, то, во всяком случае, птицу или каких-нибудь мелких зверьков они непременно наловят.

Несколько последних перед походом дней Сэлу, для того чтобы сберечь скромный запас пуль, мастерил сумпитан, представляющий собой нечто вроде духового ружья, и сумпиты — стрелы. Самое ружье, длиной в восемь футов, он сделал из ствола молоденькой казуарины — дерева с очень твердой древесиной, растущего на всех островах Малайского архипелага, а стрелы — из листьев нибонговой пальмы, которые росли вокруг их лагеря. Утолщенные части стрел — нечто вроде поршня — были изготовлены из упругой, как пробка, древесины той же пальмы. Плотно прилегая к внутренним стенкам трубки сумпитана, этот поршень принимает на себя струю быстро и сильно вдуваемого в трубку воздуха, под напором которого стрела и вылетает.

Для того чтобы пользоваться сумпитаном, нужна известная сноровка. У себя на родине Сэлу считался лучшим стрелком из этого оружия: он мог послать стрелу на пятьдесят и даже на сто ярдов. Но чтобы выстрел на таком расстоянии оказался смертельным, легкого укола тоненькой стрелы недостаточно. Для этого необходим сильный растительный яд. Малаец сумел и его приготовить, прибегнув к дружеской помощи их недавнего врага — анчара. Смешав его сок с соком другого ядовитого растения, Сэлу смочил этой смесью концы стрел. Теперь они стали смертоносны: каждому живому существу, настигнутому ими, грозила немедленная гибель. С таким оружием можно было не опасаться голода, и Сэлу вызвался снабжать дичью весь маленький отряд.

Быть может, некоторым из наших читателей покажется странным, что капитан Редвуд и его спутники не подумали о возможности встретить на своем пути какое-нибудь селение или городишко. Напротив, они часто думали о туземцах не с надеждой найти у них еду и пристанище, а скорее со страхом, потому что все они, не исключая и малайца, наслушались ужасов — вымышленных, конечно, — о даяках и других диких племенах, обитающих в сердце Борнео, и представляли их себе не иначе, как страшными волосатыми дикарями, которые не прочь полакомиться человеческим мясом и любимое занятие которых — отрезать головы попавшимся в их руки людям. Поэтому нет ничего удивительного, что наши герои решили тщательно избегать встреч с какими бы то ни было существами, имеющими человеческий облик.

Не правда ли, как нелепо, что человеку, этому высшему из всех живых существ, приходится порой опасаться встречи с себе подобными! Как ни унизительна для человеческого сознания подобная мысль, она сильно угнетала капитана Редвуда и его товарищей, когда, бросив последний взгляд на синие волны океана, они повернулись к нему спиной и двинулись в глубину леса.

Весь первый день шли вдоль реки, той самой, устье которой служило им пристанищем со дня высадки на Борнео. Такой маршрут был избран по многим причинам. Во-первых, река текла с запада на восток; следовательно, поднимаясь вверх по ее течению, путники продвигались бы на запад. Во-вторых, вдоль берега тянулась тропа, проложенная не людьми, а крупным зверем: на мягкой песчаной почве там и сям виднелись следы тапиров и кабанов, а местами попадались и более крупные — следы носорогов.

И странное дело: хотя следы казались совсем свежими, самих животных нигде не было видно. Объяснялось это тем, что все толстокожие животные, которым принадлежали эти следы, покидают свои убежища только по ночам, а днем прячутся в чаще джунглей.

Река была достаточно глубокой, и путники вполне могли бы плыть по ней в пинассе. Сначала так и хотели сделать, но, поразмыслив, решили все же бросить суденышко и идти пешком. Оно было слишком тяжеловесно, чтобы вести его против течения. А кроме того, если бы нашим героям повстречались дикари, то благодаря лодке они заметили бы их раньше, чем были бы замечены сами.

Однако главная причина, почему Редвуд решил бросить лодку, заключалась в том, что невдалеке возвышались горы, где, видно, и брала начало река. Течение ее там было, наверно, слишком стремительным для судоходства.

Но даже в том случае, если бы оно оказалось спокойным, путешествие в пинассе не могло длиться более одного дня, а ради этого, думалось Редвуду, не стоило его и начинать. Все с ним согласились, и пинассу оставили там, где она была спрятана, то есть под ветвями большого баньяна.

Предположение Редвуда оказалось правильным. Очутившись к вечеру того же дня у подножия гор, все увидели, как река низвергается с них стремительным и мощным потоком. Не могло быть и речи о том, чтобы по ней прошла лодка. Берег, до сих пор сравнительно пологий и ровный, здесь круто повышался, поэтому было решено разбить лагерь и провести первую ночь пути у подножия гор.

Следующий день ушел на то, чтобы взобраться на гору по размытому потоком ущелью. Только на закате, когда солнце уже исчезло в зеленой чаще простиравшегося перед ними леса, путникам удалось достигнуть вершины; там они увидели источник, из которого начиналась река.

На вторую ночь пришлось остановиться в месте, совершенно лишенном воды, и герои наши жестоко страдали бы от жажды, если бы перенесенные во время блуждания по океану муки не сделали их более предусмотрительными. Уходя от потока, все трое мужчин наполнили водой большие бамбуковые фляги, вместимостью не меньше галлона, висевшие у них на поясе. У детей тоже были такие фляги, только поменьше. Этого запаса вполне хватило бы на то, чтобы пересечь горную цепь.

Остаток ночи провели на вершине горы, которая оказалась такой широкой и так густо поросла лесом, что западного ее края достигли только на закате следующего дня. И тогда, примерно милях в двадцати от нее, все увидели другую, параллельную ей горную цепь. Между этими двумя цепями простиралась долина, или, вернее, невысокое лесистое плато; лес был очень густ и расступался только вдоль реки, поблескивающей в закатных лучах солнца, словно струйка расплавленного золота.

Плато не было совершенно ровным: там и сям над вершинами леса вздымались холмы, тоже поросшие деревьями, только другой, видимо, породы, о чем говорила более светлая окраска их листвы.

Путники остановились на минуту и, раздвинув ветки, глядели на эту равнину, которую им завтра предстояло пересечь.

Вдруг Сэлу, пристально всматривавшийся в чащу, что-то пробормотал. Разобрав несколько слов и увидев, как изменилось его лицо, все не на шутку встревожились.

— Не надо там ходить! — говорил малаец. — Лутьси воклуг ходить! Там дикий миас ломби. Сингапулский тигл меньсе опасный, сем миас ломби. Полтугальцы звать его лызая голила.

— Слышите! Он говорит — рыжая горилла! — воскликнул Редвуд. — Так это же орангутанг!

— Велно, саиб[79] капитан! Одни селовек зовут его оланутан, длугие — лызый годила. Миас ломби — самый больсой и опасный. Он таскает дети и зенсины. И никто их потом не находить. Оланутан ест их. Мы бояться оландаяк, а лызый голила — оланутан есе хузе.

Несмотря на жаргон малайца, все сразу его поняли. «Лызый голила», или «оланутан», был не чем иным, как хорошо известной человекообразной обезьяной, обитающей на Борнео и Суматре, которая далеко не так безобидна в своих родных лесах, как в клетке зоопарка.

На следующее утро двинулись в путь позднее обычного. Всю долину окутывал туман, и пришлось дожидаться, пока он рассеется. А рассеялся он лишь тогда, когда солнце, взошедшее позади путников, осветило лежащий перед ними путь на запад.

Во время ожидания снова стали думать над тем, пересечь ли равнину напрямик или попытаться ее обойти. Но когда туман рассеялся, все увидели, что долина очень далеко простирается и вправо и влево и обойти ее нечего и думать. Таким образом, вопрос разрешился сам собой. К тому же капитан Редвуд был уверен, что малаец, вообще склонный к фантазии, сильно преувеличил опасность. Поэтому, отбросив все сомнения, решили отправиться напрямик. Ночь провели у одного из холмов, а наутро снова пустились в путь.

Идти равниной оказалось гораздо труднее, чем по горам, которые не так сильно поросли лесом. Местами высокие, могучие деревья, оплетенные густой сетью лиан, образовали непроходимые дебри, и тогда, чтобы пробраться сквозь их чащу, Сэлу и Муртах пускали в ход топор и крисс.

А скоро путникам встретилось и другого рода препятствие: они попали в заросли гигантского бамбука. Огромные стволы его, до пяти дюймов в диаметре и более пятидесяти футов высоты, местами росли так часто, что, казалось, между ними не проползти и змее.

Можно, конечно, попытаться обойти их, если бы с самого начала знать, как далеко они простираются в длину. Но этого никто не знал. Бамбук в большинстве случаев растет вдоль рек и может тянуться полосой на десять — двадцать миль. На островах Индонезийского архипелага существует несколько видов этого гигантского тростника, различных как по величине, так и по другим признакам, но все они известны под общим именем бамбука.

Бамбук является для туземцев тем же, чем некоторые виды пальмы для жителей Южной Америки, особенно побережья Амазонки. Из него изготовляются все предметы домашнего обихода. Так, например, из бамбука строят дома и каркасы прао, не говоря уже о более мелких предметах, таких, как посуда, бутылки и бочонки для воды, а также многое другое. Чтобы перечислить все вещи, которые можно сделать из бамбука, пришлось бы исписать несколько страниц.

И вот, несмотря на все достоинства этого растения, его вид был прямо-таки ненавистен нашим героям. И не раз, когда топор Муртаха ударял по твердому стволу бамбука, до спутников доносилось его недовольное ворчанье.

— Хоть бы совсем его тут не было, этого бамбука… ни одной палки… — ворчал ирландец.

Но еще больше бесило Муртаха другое препятствие: толстая и липкая паутина огромного, похожего на тарантула, паука. Протянутая от дерева к дереву, эта паутина была похожа на развешанные для просушки неводы или сетки от москитов и опутывала весь лес. Порой на протяжении сотен ярдов путникам приходилось испытывать на лице и шее противное прикосновение этого клейкого и вязкого вещества, обрывки которого, похожие на шерстяную пряжу или клочья ваты, висели на их одежде. Местами паутина была так плотна, что приходилось сквозь нее продираться. Время от времени путники видели спасающегося от них паука; спрятавшись в расщелине, он поглядывал на дерзких нарушителей своего покоя, вторгшихся туда, где никогда не ступала нога человека.

И, наконец, еще одно обстоятельство тормозило продвижение маленького отряда по лесистой долине, а именно: большие участки влажной, болотистой почвы, на которых росли высокие лесные деревья и которые часто переходили в поросшее осокой болото с маленьким озерцом или большой лужей посредине. Тогда люди шагали чуть ли не по колено в жидкой грязи и густой застоявшейся воде, покрытой тиной. Здесь в полумраке, вечно царящем под сводами листвы, не пропускающей ни единого луча солнца, то и дело мелькали огромные, как крокодилы, парусные ящерицы. Увидев людей, они уползали не спеша с их пути, словно раздумывая, стоит ли уступать им дорогу.

И тем не менее эти болотистые участки были желанны людям. Только с них могли путники видеть солнечный диск, служивший им компасом. Остальное время приходилось двигаться наугад, так как солнце скрывал непроницаемый покров ветвей над их головами. К тому же болота вносили некоторое разнообразие в монотонный и утомительный путь и давали возможность отдохнуть от постоянного напряжения.

Однако в том случае, если болото встречалось в полдень, приходилось несколько часов пережидать, потому что солнце под экватором не дает в это время тени и, следовательно, по нему нельзя определить направления. Но герои наши не сетовали на задержку в пути. Полдень в тропиках невыносимо зноен; солнце палит нещадно, а воздух насыщен удушливыми испарениями. Так что истомленные люди были даже рады передышке и возобновляли путь поближе к закату, когда от деревьев ложатся длинные тени. Ближайшей их целью была полоска воды посредине долины. Они увидели ее еще со склона горы и тогда же решили сделать у этой воды большой привал. С высоты казалось, что до нее можно дойти за каких-нибудь несколько часов — по крайней мере, не позднее, чем к вечеру того же дня; добрались же только на третий день после заката. Вода оказалась озером.

Едва очутившись на его берегу, люди, истомленные долгим и трудным переходом, повалились на землю и тут же крепко уснули, забыв обо всем на свете, даже о рыжих гориллах.

На следующее утро проснулись очень поздно. Через силу поднявшись, приготовили завтрак из копченого окорока. То был уже второй из захваченных ими в дорогу кабаньих окороков. И он тоже подходил к концу, потому что путешествие длилось уже вторую неделю. Необходимо было возобновить запас продовольствия; это-то, собственно, и явилось одной из причин их намерения сделать большой привал.

Сэлу подготовил свое духовое ружье, капитан Редвуд прочистил винтовку, а Муртах, который был специалистом по рыбной ловле и постоянно таскал с собой удочку и крючки, решил попытать счастья — не окажется ли здешняя рыба менее робкой, чем ее приморские собратья. И вот снова трое мужчин отправились каждый в свою сторону: Муртах — к озеру, а капитан и Сэлу, вооруженный сумпитаном, — в лес.

Генри и Эллен остались под сенью дерева, где провели ночь.

На сей раз, прежде чем расположиться под ним, тщательно осмотрели его со всех сторон; оно казалось совсем неизвестной им породы, не похожей ни на дуриан, ни на анчар.

Детям строго-настрого приказали никуда отсюда не уходить до возвращения взрослых.

Но Генри, в общем довольно послушный мальчик, не отличался особым благоразумием. Как истый уроженец Нью-Йорка, он был слишком развит для своего возраста и чересчур смел и решителен. Одним словом, это был человек, в детской груди которого билось храброе сердце мужчины.

Поэтому, когда мальчик увидел, что на маленький, вдающийся в озеро мыс опустилась огромная птица, он не мог преодолеть искушения пальнуть в нее из мушкета. Птица эта, с очень длинными тонкими ногами и ростом выше самого мальчика, была индийским зобастым аистом.

Генри схватил мушкет, такой тяжелый, что зашатался под его тяжестью, и стал осторожно подкрадываться к аисту, оставив Эллен одну под деревом.

Пробираясь среди росшего на берегу тростника, мальчик был не дальше чем на расстоянии выстрела от птицы, как вдруг его приковал к месту пронзительный, полный ужаса крик.

Кричала Эллен.

Генри поспешно обернулся и понял причину ее страха: возле нее стоял человек. И как же он был страшен! Никогда за всю свою жизнь, ни наяву, ни в самых кошмарных снах, не видел мальчик столь отвратительного и жуткого страшилища, как то, что стояло теперь, склонясь над его сестрой и протянув к ней свои длинные руки.

Сердце Генри, хотя он и находился на более безопасном от незнакомца расстоянии, чем Эллен, затрепетало от ужаса, когда он увидел, что все тело чудовища покрыто густой ярко-рыжей шерстью, такой же длинной и косматой, как у медведей. На голове шерсть была реже и темнее.

Можно с уверенностью сказать, что никто из детей никогда не видал подобного страшилища.

Сначала это ужасное существо, несмотря на свой странный вид, показалось Генри человеком. Но уже в следующий момент мальчик сообразил, что перед ним обезьяна, а гигантский размер животного подсказал ему, что это рыжая горилла, или орангутанг.

Генри вспомнил рассказы Сэлу. Нельзя, правда, сказать, чтобы ему стало от этого легче. Как ни храбр был мальчик, при виде лохматого чудовища он не мог подавить испуга — не столько за себя самого, сколько за сестру, которая была совсем рядом с обезьяной. Миг — и зверь схватит девочку. Первым побуждением Генри было броситься к обезьяне и выстрелить ей в морду. Но в тот самый миг, когда он уже собирался это сделать, Эллен, повинуясь инстинкту самосохранения, отпрянула за дерево к притаилась. Увидев, что обезьяна вовсе не собирается ее преследовать и повернула к берегу, Генри остался на месте.

Мужественный мальчик решил не стрелять до тех пор, пока действия оранга не станут явно угрожающими.

Сэлу рассказывал, что эти обезьяны, если их не трогать, совершенно безобидны, за исключением того времени, когда они охраняют своих детенышей. Тогда самое лучшее не попадаться им на глаза: они набрасываются на каждое живое существо, дерзнувшее подойти слишком близко к их гнезду.

Раненый или чем-нибудь раздраженный оранг переходит от обороны к нападению и яростно преследует противника.

Помня все это и надеясь, что животное мирно пойдет своим путем, Генри опустил мушкет и залег в густую траву.

И правильно сделал. Волосатое чудовище продолжало спокойно шествовать к берегу, будто и не подозревая о близком присутствии людей. К счастью для мальчика, путь, которым шел оранг, не пересекал того места, где он прятался. Очевидно, целью обезьяны было добраться до зарослей водяных лилий возле самого берега. Генри знал, также со слов малайца, что оранги питаются фруктами, а в том случае, если фруктов почему-либо не окажется, едят сочные листья и стебли водяных растений, которыми изобилуют прибрежные воды тропических рек и озер. Вероятно, этому косматому господину не хватало росших поблизости фруктов, и он решил дополнить свой стол простыми овощами.

Вот орангутанг достиг озера и, зайдя по колени в воду, принялся жадно пожирать растения, сгребая их к своей огромной, как у гиппопотама, пасти широкими, будто взмахи косы, движениями длинных рук. Он без передышки жевал сочные побеги, всем своим видом напоминая жующего жвачку быка.

Надеясь, что страшилище, занятое таким безобидным делом, не заметит его, Генри вскочил и быстро, но осторожно, стараясь ничем не привлечь к себе его внимания, побежал к дереву. Там он крепко обнял чуть живую от страха сестру и попытался как умел успокоить ее, изгладить в ее душе жуткое впечатление от встречи с рыжей гориллой.

Но, успокаивая сестренку, мальчик и сам еще не был вполне уверен в безопасности. Волосатое чудовище находилось в какой-нибудь сотне ярдов от них и в любой момент могло оставить свою трапезу, чтобы наброситься на детей. Надо было что-то предпринять для своего спасения. Но что? Бежать в лес и попытаться разыскать там отца и Сэлу? Мальчик боялся заблудиться и этим еще более ухудшить положение. Ведь должна же была обезьяна в конце концов наесться и вернуться в лес! И тогда ей ничего не стоило бы поймать детей.

Идти на поиски Муртаха? Но и это грозило окончиться неудачей, потому что дети не знали, в каком направлении он пошел.

Брат и сестра, как ни молоды были оба, сообразили, что самое лучшее остаться на месте.

Но как, в таком случае, привлечь к себе внимание отсутствующих? Кричать? Нет, нельзя: это прежде всего обратило бы на них внимание оранга и — что, пожалуй, самое главное — было бы совершенно бесполезно. Ведь Эллен кричала уже, когда увидела обезьяну, и, если бы взрослые могли услышать, они, разумеется, давно прибежали бы на ее тревожный крик. А если так, значит, кричать было не только опасно, но просто-напросто глупо.

Итак, детям оставалось лишь тихонько сидеть на прежнем месте, дожидаясь, пока придет кто-нибудь из взрослых, и стараясь не попасться на глаза орангу. Генри увлек сестру за дерево. Притаившись там, они стояли спиной к лесу и сквозь листву ползучих орхидей, оплетавших ствол, разглядывали оранга, не подвергаясь в то же время риску быть им увиденными. Дети настороженно следили за каждым его движением и трепетали от страха. А как развлекло бы их это зрелище при других, более благоприятных обстоятельствах! Вот огромная человекообразная обезьяна вытягивает свои длинные, в добрых четыре фута, волосатые руки, захватывает большую охапку водяных лилий и, набив полный рот, жует их; потом, выплюнув стебли, тянется за новой охапкой. Время от времени оранг делает шаг-другой в гущу зарослей, чтобы достать особенно понравившееся ему растение.

Генри и Эллен уже несколько минут смотрели на эту редкостную картину; они дрожали от ужаса, то и дело поглядывая на лес и прислушиваясь, не идет ли кто из их маленького отряда.

Но нет, прошло уже много времени, а решительно ничто — ни звук человеческой речи, ни крик вспугнутой птицы — не говорило о приближении людей.

Обезьяна все паслась, но ела уже с меньшей прожорливостью. Она стала более разборчива и, прежде чем отправить в рот охапку, подолгу копалась, отыскивая самые крупные и сочные растения. Аппетит ее был удовлетворен, и она подумывала о возвращении в свое гнездо. Где находится это гнездо, дети не знали: далеко в лесу или на одном из деревьев, росших вокруг, — быть может, даже на том самом дереве, за которым они прятались… Где бы оно ни находилось, важно было то, что приближался решительный момент.

Брат и сестра дрожали при мысли, что им вот-вот предстоит оказаться в косматых лапах страшилища. Каково-то будет им в его объятиях? Если обезьяна захочет взять лишь одного, Генри прекрасно понимал, кто должен быть этим «одним». Мужественный мальчик твердо решил пожертвовать собой, чтобы спасти сестру. Схватив мушкет, он воскликнул:

— Слушай, Нелли! Если дело дойдет до борьбы и ты увидишь, что я поднял мушкет, отойди подальше и не вмешивайся. Я выстрелю только тогда, когда обезьяна подойдет вплотную. Сэлу говорил, что нельзя промахнуться: животное свирепеет от этого еще больше. И что бы ни случилось, Нелли, ты не тревожься. Отец или еще кто-нибудь из наших непременно услышат выстрелы и спасут меня. Сестренка, родная, обещай, что, если оранг нападет на меня, ты убежишь подальше и будешь дожидаться отца!

— Нет, Генри! Ни за что! Я не могу. Братик, любимый! Я все равно не смогу жить без тебя! И если ты погибнешь, я хочу умереть с тобой вместе…

— Не надо, Нелли, не смей так говорить! Все будет хорошо… Мы убежим… Оранг неуклюжий и не очень-то быстро передвигается по земле. Знать бы только, в какую сторону он отправится… Но что бы ни случилось, ты слушайся меня, и все будет хорошо.

Пока они таким образом спорили: Генри — настаивая, Эллен — возражая, — с обезьяной произошло что-то странное. Она внезапно бросила есть и порывисто вскочила. И сделала она это вовсе не потому, что ей пора было уходить: порывистость движений и свирепое рычанье явно говорили об испуге и сопровождались хриплым лаем, таким, какой издает взбешенный бульдог, когда намордник мешает ему пустить в ход челюсти. Причем вскочила она не вертикально, как то сделал бы встревоженный человек, а на четвереньки, и, так как руки животного были значительно длиннее ног, она продолжала сохранять полунаклонное положение туловища.

Обезьяна стояла в вызывающей позе; весь ее вид говорил, что она поджидает своего извечного, хорошо ей знакомого врага.

Щеки оранга непомерно раздулись, волосы на голове встали дыбом, глаза под сильно выдающимися надбровными дугами сверкали, как раскаленные угли, а огромная пасть оскалилась двумя рядами острых зубов.

Но что же его так встревожило? Разве могло хоть одно живое существо, обитающее в лесах острова Борнео — будь то двуногое, четвероногое или пресмыкающееся, — соперничать с этим волосатым гигантом, который совмещал в себе качества всех перечисленных животных и был вдвое сильней каждого из них! Сэлу говорил, что такого животного нет. Но враг приближался не со стороны леса… То был самый крупный из когда-либо виденных детьми крокодилов. По форме тела и по тому, как он бросками передвигался между водорослями, оба тотчас же узнали в нем обитателя индийских рек и озер — гавиала.

Когда дети увидели гавиала, он находился уже почти возле обезьяны.

Брат и сестра были уверены, что наземное животное отступит перед своим еще более грозным, чем оно само, противником.

Действительно, обезьяна отскочила от воды; однако, сделав несколько больших прыжков на четвереньках, она остановилась на более возвышенном и сухом месте, поджидая врага.

И тут дети получили возможность убедиться в справедливости слов малайца, говорившего, что ни в лесах, ни в реках Борнео нет такого зверя, которого испугался бы рыжий орангутанг. Даже гавиал — пожалуй, самый страшный из хищников — и тот, как видно, не устрашил огромную обезьяну.

В самом деле, если бы оранг испугался, что мешало ему скрыться в лесу или хотя бы просто отбежать подальше от берега? Гавиал вряд ли стал бы преследовать его. Оранг же, наоборот, вел себя так, словно вызывал врага на бой.

Остановившись неподалеку от гавиала, он продолжал хрипло лаять и фыркать, напоминая этим, как мы уже сказали, разозленного бульдога, которому намордник мешает укусить врага. В то же время обезьяна яростно рыла землю и, выдирая траву, злобно швыряла ее в широко разинутую пасть гавиала. Но чешуйчатое чудовище не обращало на это ни малейшего внимания и все приближалось. Ни устрашающие звуки, ни странные жесты разъяренного оранга не производили на него ровно никакого впечатления. Да, вероятно, и вообще никакая угроза не тронула бы его. Уверенный в своих силах, надежно защищенный крепким чешуйчатым панцирем, гавиал никого не боялся, словно зная, что на всем острове нет существа, которое устояло бы в борьбе с ним. Поэтому он решительно надвигался на дерзкого противника, вторгшегося в его владения, видимо принимая эту скрюченную фигуру за одного из даяков, множество которых уже стали его жертвами.

На сей раз, однако, гавиал жестоко ошибся. Его ввела в заблуждение мнимая нерешительность оранга.

Когда обезьяна остановилась, гавиал тоже задержался и, погрузившись в воду, ожидал, пока отступление возобновится. Пролежав несколько секунд неподвижно и видя, что враг не только не намерен бежать, а, наоборот, принял угрожающую позу, гавиал осторожно выполз из-под прикрытия тростника и, опершись на сильные передние лапы и хвост, сделал сильный скачок в сторону обезьяны и крепко схватил ее поперек туловища мощными челюстями, которые буквально утонули в ее густой рыжей шерсти. Дети были уверены, что сейчас гавиал утащит свою косматую жертву в озеро, и уже радовались своему избавлению; но секунда — и обезьяна разрушила их надежду. Рванувшись из пасти гавиала, она проделала колоссальный прыжок вверх и немного в сторону и в следующее мгновение очутилась верхом на его спине. Потом, не дав несчастному опомниться, она вторым прыжком перескочила ему на шею и, крепко стиснув его лопатки меж своих коротких и крепких ног, принялась душить врага.

И вот между чудовищами завязалась борьба не на жизнь, а на смерть, борьба причудливая и страшная, какую можно увидеть лишь в дебрях Борнео или Суматры. Мало кому из людей случается быть свидетелем такой борьбы. Только охотникам-даякам удается иногда наткнуться на нее, бродя среди болот и джунглей или вдоль пустынных берегов. Гавиал всячески пытался сбросить с себя волосатого наездника, который прочно, как в седле, устроился на нем. Чего только не делал он для этого! Щелкал, как из пистолета, своими огромными челюстями, бил длинным и сильным хвостом о землю, пока она не стала под ним совершенно голой, словно кто-то косой скосил всю траву, извивался и крутился самым невероятным образом… Но все его ухищрения были тщетны: обезьяна восседала на его шее так же прочно, как мексиканец на необъезженном муле. Одной из рук она туго сжимала гавиалу шею, другой же все время размахивала в воздухе, будто искала для нее опору. Дети недоумевали, что бы могли означать эти странные движения. Но вскоре им все стало ясно. Надо сказать, что, разевая пасть, гавиал высоко поднимает верхнюю челюсть. На это-то и рассчитывала обезьяна. Выждав момент, когда челюсть гавиала оказалась торчащей вверх, она ухватилась за нее второй рукой. Неискушенному зрителю показалось бы, что теперь для обезьяны все потеряно и сейчас гавиал перекусит ей руку. Но старая и опытная обезьяна знала, что делает. Она вовсе не собиралась позволить гавиалу сомкнуть пасть. Крепко ухватившись за самое узкое место его верхней челюсти, обезьяна вся напряглась и, еще крепче сдавив ему лопатки, изо всей силы рванула челюсть. Послышался хруст сломанной кости, затем последовала отчаянная борьба, и гавиал вытянулся недвижимым; он не был еще мертв, а лежал на земле, содрогаясь всем туловищем и подергивая хвостом; но слабые судороги становились с каждой секундой слабее и слабее…

Рыжий орангутанг, отделавшись от врага и чувствуя себя победителем, выпустил наконец жертву из своих цепких объятий и, отскочив немного в сторону, уселся на корточки, с диким и торжествующим ревом глядя на поверженного врага.

Быть может, некоторым из наших читателей все это приключение с гавиалом и обезьяной покажется простым вымыслом, плодом авторской фантазии, чем-то вроде охотничьих рассказов. Но подобная мысль может прийти в голову лишь тому, кто плохо разбирается в естествознании; натуралист же, прочтя эту главу, сразу признает все в ней рассказанное правдивой сценкой из жизни тропических животных. И хотя подобные явления не часто совершаются на глазах человека, тем более человека цивилизованного, обитателям глубинных районов Борнео порой случается их наблюдать. Попросите любого охотника этого острова — и он расскажет вам не одну такую историю, добавив, что миас ромби, что означает орангутанг, или рыжая горилла, превосходит по силе всех зверей в джунглях и что лишь двое из животных дерзают нападать на него — это гавиал и большой питон, или удав. С последним из названных животных, огромной змеей, наши герои уже имели случай познакомиться. Охотник расскажет вам также, что орангутанг выходит победителем даже из поединков с этими смелыми и сильными противниками, несмотря на то что каждый из них достигает двадцати — тридцати футов в длину и оба равны ему по силе.

Вообрази, читатель, змею и ящерицу размером в десять ярдов! Такое животное свободно растянулось бы из угла в угол комнаты, где вы сейчас сидите, даже если эта комната и очень велика, или от стены одного дома к стене другого, поперек вашей улицы. В музеях не часто встретишь подобный экземпляр, потому что они очень редко попадаются нашим натуралистам и путешественникам. Но, поверьте мне на слово, такие и даже еще больших размеров животные существуют; причем их можно найти не только на островах тропического востока, но и на западе: в лесах и лагунах экваториальной Америки. Недавно было установлено, что многие из охотничьих рассказов, к которым, из-за грубоватости их языка, мы привыкли относиться так пренебрежительно, описывают подлинные, не противоречащие научным исследованиям факты. И хотя факты эти преподносятся читателю в несколько романтической форме, он не должен питать к ним ни малейшего недоверия или пренебрежения. Если же когда-нибудь ему доведется побывать на островах Ост-Индского архипелага, это окончательно исцелит его от всяких сомнений.

Разумеется, Генри Редвуд и его сестра, глядя из-за прикрытия ветвей на борьбу двух отвратительных и по силе равных друг другу чудовищ, не могли рассуждать столь хладнокровно, как говорим обо всем этом сейчас мы.

Инстинкт справедливости заставил их невольно стать на сторону слабейшего, которым вначале была обезьяна. Однако чувство справедливости боролось в их душах со страхом, что, если победителем окажется орангутанг, им снова будет грозить опасность попасть в его лапы. Тогда как в случае победы пресмыкающегося они навсегда освободились бы от оранга.

Потому-то теперь, когда борьба наконец окончилась, дети, стоя за деревом, дрожали от ужаса за свою дальнейшую судьбу.

Как мы уже говорили, смертельно искалеченный гавиал был все еще жив. Его длинное тело трепетало в предсмертных конвульсиях, которые с каждой секундой ослабевали. А рыжий оранг сидел рядом с ним на корточках и, потрясая время от времени у себя над головой косматыми руками, разражался диким отрывистым хохотом.

Казалось, он никогда не кончит ликовать по поводу одержанной победы. Проявления восторга были так ужасны, что наблюдавшие за этой сценой дети должны были бы, казалось, от души желать, чтобы она поскорее окончилась.

И все же они не желали этого — настолько велик был их ужас перед обезьяной. Наоборот, им хотелось, чтобы восторг ее длился до тех пор, пока не послышатся шаги возвращающихся с охоты мужчин.

Но как ни напрягали Генри и Эллен свой обостренный сознанием опасности слух, они не могли уловить ни малейшего звука, похожего на шаги или голоса людей.

Время от времени раздавались только крики птиц и четвероногих обитателей джунглей, но в этих криках не слышалось тревоги — значит, охотники были далеко. Что, если они придут слишком поздно?

У Генри снова мелькнула было мысль о мушкете, однако он тут же сообразил, что отец и матросы, зная о его уменье обращаться с этим громоздким оружием, могли подумать, что он просто стреляет по дичи. Таким образом, выстрел не только не оказал бы нужного действия, а, наоборот, как мы уже говорили, привлек бы к ним внимание обезьяны. И что оставалось бы тогда мальчику делать с пустым мушкетом? Как защитил бы он сестру и себя самого? Нет, лучше уж не стрелять, а положиться во всем на волю Провидения.

Рыжий орангутанг, вволю насладившись агонией врага, отвел наконец взгляд от гавиала и поглядел на лес, видимо собираясь туда вернуться. Решительный момент приближался… Каким же путем отправится обезьяна?..

Брат и сестра не успели не только обмолвиться об этом ни единым словом, но даже подумать, как чудовище уже вскочило на ноги и направилось прямо в их сторону.

— Мы пропали! — невольно вырвалось у Генри; и он тут же пожалел об этих словах. Ему следовало бы успокаивать и ободрять сестру, а он своим возгласом еще больше встревожил ее.

Как бы то ни было, вернуть сказанное он уже не мог, да и некогда было. К их дереву, неуклюже пошатываясь, но очень быстро приближался орангутанг. Вот-вот он достигнет места, где, крепко прижавшись друг к другу, стоят дети… Весь вид чудовища говорил о его крайнем возбуждении, вполне естественном после только что пережитой им борьбы.

Если оно увидит сейчас детей, плохо придется им — обезьяна не замедлит излить на них всю свою ярость.

Если увидит!.. Да они были твердо уверены, что животное уже их увидело. Зайти за дерево и спрятаться в ползучих растениях по другую его сторону? Так они и сделали. Только укрытие-то было не очень надежным. Если бы обезьяна, проходя мимо дерева, вздумала оглянуться, то непременно увидела бы их. А она как раз и шествовала к этому дереву, собираясь, видимо, на него вскарабкаться.

Генри опять подумал о бегстве, но было уже поздно. Бежать пришлось бы по совершенно открытому пространству; обезьяна тотчас же заметила бы их, и они очутились бы в ее лапах, не успев добежать до леса. Мальчик горько сожалел, что упустил подходящий для бегства момент. Заблудись они даже в лесу, им и тогда было бы лучше, чем теперь.

Правда, лес начинался совсем близко от того дерева, за которым они скрывались, но, перебегая между стволами деревьев, они оказались бы на виду у оранга. Приходилось выбирать одно из двух: бежать, рискуя попасть обезьяне в лапы, или оставаться на месте и надеяться, что животное пройдет мимо, не заметив их. Дети предпочли последнее. Крепко держась за руки и затаив дыхание, они прильнули к стволу со стороны, противоположной той, откуда шла обезьяна. Им уже не было ее видно; боясь, как бы животное не заметило их, они теперь не решались не только высунуть голову из-за дерева, но даже глядеть сквозь густую сеть ползучих растений. Ведь, не зная об их присутствии, обезьяна вполне могла пройти мимо и убраться в лес, — думал Генри. На случай же, если бы она все-таки их увидела, отважный мальчик собрал всю свою энергию и присутствие духа и приготовился к борьбе. Держа заряженный мушкет наготове, он намеревался, как только орангутанг подойдет вплотную, выпустить пулю прямо в лоб рыжему сатиру.

Оба стояли так тихо, что могли слышать громкое биение своих сердец.

Им казалось, что обезьяна давно бы уже должна миновать дерево. Задержало ли ее что-нибудь в пути или она повернула в другую сторону? Детей страшно мучила эта неопределенность.

Генри хотел выглянуть, но вдруг они услыхали какое-то царапанье по другую сторону ствола и поняли, что обезьяна скребет когтями по коре их дерева. Мгновенье спустя тот же звук послышался немного выше. Дети догадались, что зверь лезет на дерево. А так как дерево было очень высокое, с густой кроной и все опутано сетью ползучих растений, то, взобравшись на него, обезьяна не могла бы их видеть оттуда, и они благополучно перебежали бы в более безопасное место.

Генри уже поздравлял себя с удачным избавлением от опасности, как вдруг неожиданное происшествие мгновенно превратило эту счастливую для детей развязку в ужасную катастрофу.

Невольной причиной несчастья был ирландец.

Возвращаясь с рыбной ловли, он увидел на берегу умирающего гавиала, длинное тело которого все еще корчилось в судорогах.

Не зная причины гибели животного, Муртах порядком удивился, а отчасти и встревожился. Когда же он взглянул на дерево, под которым оставались Генри и Эллен, и не нашел их там, тревога его, разумеется, возросла еще больше. Однако, может быть, и теперь еще все кончилось бы благополучно, сохрани ирландец спокойствие. Но в том-то и беда, что, увидев карабкавшегося на дерево оранга, Муртах испустил пронзительный вопль. Ему представилось, что рыжее страшилище сожрало детей. Этот-то крик все и погубил. Несмотря на звучавшее в нем отчаяние, он показался детям радостным кличем победы; они выбежали из укрытия и сразу попались на глаза обезьяне.

Когда раздался возглас Муртаха, обезьяна была всего футах в двадцати от земли; услышав крик, она обернулась; сверкающий, как раскаленные угли, взгляд ее черных глаз упал на мальчика с девочкой и вспыхнул адским огнем. В ней тотчас же пробудилась вся ее недавняя свирепость, и, вновь разразившись своим хриплым, лающим хохотом, она кинулась на ближайшего из детей.

К несчастью, ближайшей оказалась Эллен. Увидев, что зверь напал на девочку, Муртах бросился ей на помощь, а Генри попытался так стать между чудовищем и ее жертвой, чтобы выстрел пришелся обезьяне в морду и в то же время не ранил сестру.

И мальчику, бесспорно, удалось бы это, не подведи его ружье — старый кремниевый мушкет. Во время долгого пути по насыщенным влагой джунглям в нем отсырела затравка, и вот теперь оно не только не выстрелило, но даже искры не дало.

Тогда Генри схватил, ружье за ствол и, действуя им, как дубиной, принялся что было сил дубасить косматого гиганта по голове. Однако густая копна жестких волос служила орангутангу прекрасной защитой, и удары отскакивали от его черепа, как от деревянного, не принося ему ни малейшего вреда.

Не успел мальчик нанести и четырех ударов, как обезьяна протянула к Эллен длинную руку, обхватила девочку вокруг талии и, прижав ее к своей косматой груди, снова полезла на дерево. Кричать было бесполезно. Мальчик сделал все возможное, чтобы задержать похитителя, но тщетно. Он обеими руками крепко уцепился за ногу орангутанга и повис на ней. Обезьяна поднялась вместе с ним на несколько футов, а потом, сильно дернув ногой, стряхнула его, и он, оглушенный, упал без сознания на землю. Но и в обмороке в ушах его, ни на секунду не умолкая, звучали вопли сестры. Впрочем, сознание очень скоро вернулось к Генри, и он открыл глаза; а едва открыв, устремил их на дерево. Он увидел, что рыжая обезьяна все еще держит Нелли в объятиях, унося ее все выше и выше, будто намереваясь подняться на самую вершину.

Невозможно описать отчаяние, овладевшее Генри, когда он стоял, закинув голову, под деревом и беспомощно смотрел, как орангутанг уносит его сестру, чувствуя себя бессильным ей помочь.

Не меньше, пожалуй, было горе и Муртаха. Ведь несчастный ирландец любил Эллен, как родную дочь.

Оба, и матрос и мальчик, считали девочку погибшей. Обезьяна разорвет ее своими огромными когтями, — думали они. Они видели, что оранг уже оскалил желтые клыки. Не стоит и пытаться передать чувства, бушевавшие в груди этих людей…

Капитан Редвуд и Сэлу, возвращавшиеся с охоты, еще издали услышали вопли девочки и крики Муртаха и Генри; последние двести — триста шагов они бежали, спеша узнать, в чем дело. Однако и с их приходом положение не стало легче. Просто группа отчаявшихся людей увеличилась на два человека — только и всего.

В просветах листвы еще можно было различить обезьяну. Но капитан Редвуд и не пытался по ней стрелять. Он со своей винтовкой чувствовал себя в этот момент столь же беспомощным, как если бы у него в руках была простая палка. То же чувство испытывал и малаец со своим сумпитаном.

Разумеется, они могли бы убить обезьяну: капитан — прострелив ей из ружья череп, а Сэлу — пустив в нее ядовитую стрелу. Но что толку это делать? Ведь вместе с орангутангом погибла бы, упав с дерева, и Эллен, так как падать ей пришлось бы с высоты не менее ста футов. Тогда как теперь девочка была, по крайней мере, жива и невредима. До стоявших внизу людей доносились ее крики, и они видели, что она отбивается от страшных объятий оранга, уносящего ее все дальше ввысь…

Редвуд и Сэлу боялись, стреляя по обезьяне, уменьшить и без того малую возможность спасения девочки.

Поистине эта сцена представляла для безутешного отца душераздирающее зрелище!

Но вот, пока несчастный Редвуд, его сын и товарищи стояли, не зная, что предпринять, обезьяна изменила направление и перешла на одну из больших горизонтальных ветвей, протянувшихся навстречу кроне соседнего дерева: ветви обоих деревьев, несмотря на большое — не менее пятидесяти футов — расстояние между их стволами, тесно переплетались. Намерение обезьяны было ясно: она хотела перейти с одного дерева на другое, потом на следующее и так далее — словом, утащить девочку в самые дебри.

Так и случилось. Пробежав по земле в том же направлении, в котором передвигался по дереву оранг, все увидели, как он, вытянув руку, ухватился за ветку соседнего дерева и перемахнул на нее с легкостью белки. И при этом он действовал только одной рукой, другой прижимая к себе Эллен. Но ведь известно, что у обезьян задние конечности не менее подвижны, чем передние; а для лазания по деревьям вполне достаточно и трех.

Исчезнув на секунду в чаще листвы, оранг в следующий момент вынырнул с противоположной стороны кроны и перескочил на третье дерево, унося все дальше и дальше в лес свою драгоценную ношу.

Обезумевший от горя отец бежал с бесполезной винтовкой в руках, не спуская глаз с обезьяны.

Не менее бесполезным оружием был сейчас и мушкет, из которого Генри так и не вынул отсыревшую затравку. Сухая она или мокрая — какое это имело теперь значение!

Любое оружие принесло бы в их положении не больше пользы, чем удочки в руках ирландца.

Обезьяна мчалась все дальше и дальше, перелетая с дерева на дерево, а люди внизу продолжали преследование, хотя никто из них и не помышлял о том, чтобы ее остановить. Они бежали почти машинально, лишь бы не упустить животное из виду. Может быть, в глубине души у них еще и теплилась слабая надежда, что какой-нибудь непредвиденный случай поможет им спасти девочку.

Но трудно было рассчитывать на случай. Единственное, что оставалось, — это уповать на высшую силу; только она могла настигнуть и поразить похитителя.

Капитан Редвуд не был в полном смысле слова тем, что принято называть религиозным человеком, то есть строгим блюстителем всех церковных традиций, но он свято верил в существование Провидения, заботящегося о судьбах людей. Поэтому в его бессвязных возгласах звучала горячая мольба к Богу:

— Эллен! Дитя мое! О Господи! Что с ней будет… Защити и спаси ее, милосердный отец наш!

В то время как рыжий орангутанг, перелетая с одного дерева на другое, уносил Эллен все дальше в чащу леса, внизу от ствола к стволу, с трудом расчищая себе дорогу среди густых зарослей, бежали беспомощные преследователи обезьяны.

Никто из них не мог бы сказать, чем кончится эта странная погоня; никому из них не приходилось до сих пор не только участвовать в подобной охоте, но и слышать о ней. Да и не только им, а наверно, вообще никому на свете.

Они даже и не пытались строить предположения о том, чем все это может кончиться, и только старались не упустить обезьяну из виду.

Эллен уже не кричала. С ее губ не слетало теперь ни звука. В чем дело? Жива ли она? Может быть, это всего лишь обморок, а может быть, обезьяна задушила ее в своих мощных объятиях?

Отец старался убедить себя, что девочка, естественно, должна была потерять сознание от такого ужаса. Но никто не знал точно, жива ли она.

В погоне за обезьяной приходилось пробираться непроходимыми дебрями тропического леса. Ветви деревьев, переплетаясь над головой, образовали мрачные своды, с которых свисали гирлянды листьев и ползучих растений.

Временами фигура убегавшей обезьяны исчезала в полутьме этих сводов, и ее легко было совсем потерять из виду, но белое платье Эллен служило путеводным знаком. Изорванное в клочья, оно развевалось, как вымпел на ветру. А когда своды листвы оказывались менее плотными, все отчетливо видели и пленницу и ее рыжего похитителя. Но даже и в эти редкие моменты невозможно было разглядеть лицо девочки; стоявшим внизу людям казалось, что оно прижато к косматой груди обезьяны, а мягкие косы Эллен смешались с длинной рыжей шерстью животного, образуя причудливый контраст. Не только лицо, но и вся фигура Эллен виднелась недостаточно отчетливо; однако, судя по тому, что им удалось разглядеть, девочка была жива.

Чудовище не хотело, видно, причинять ей никакого вреда. Однако для нежного тельца девочки малейшее неосторожное движение грубого зверя могло оказаться смертельным.

Даже самый красноречивый человек не сумел бы описать переживаний несчастного отца. Есть чувства, которые не в состоянии выразить словами ни один поэт, как бы талантлив он ни был.

Вначале Редвуд, вероятно, еще не вполне сознавал всю тяжесть своей утраты. Азарт преследования и надежда, что в конце концов им поможет какая-нибудь счастливая случайность, спасали капитана и его спутников от полного отчаяния.

Наступил, однако, момент, когда несчастные поневоле должны были признать, что все их надежды рухнули: у ног их внезапно заискрилась в полумраке вода, и они увидели, что стоят на берегу озера.

Стволы деревьев вздымались здесь прямо из воды, а кроны их переплетались точно так же, как и над сушей. Похититель мог, таким образом, преспокойно продолжать свой путь; преследователи же вынуждены были остановиться, не имея никакой надежды возобновить погоню.

Некоторое время орангутанг с развевающимся белым платьем-флагом еще мелькал в отдалении, но вскоре скрылся из виду, и стоявшие на берегу люди слышали только треск ломаемых сучьев и свистящие, будто взмахи хлыста, звуки веток, когда обезьяна перелетала с одного дерева на другое.

Орангутанг со своей жертвой был теперь далеко. Муртах и Сэлу подхватили с обеих сторон капитана Редвуда под руки, иначе он упал бы на землю. Полулежа у них на руках, убитый горем отец безутешно рыдал:

— Эллен! Дитя мое! Что с ней будет! О Боже, защити и спаси ее!..

Несколько секунд капитан Редвуд был в полном отчаянии. Не меньше страдал и Генри. Оба они — и отец и сын — понесли тяжкую утрату и испытывали теперь невыразимо жестокие муки. Подумать только, Эллен, их любимая маленькая Элли, в лапах этого отвратительного существа — не то человека, не то зверя, соединяющего в себе худшие качества того и другого!

Быть может, она уже задохнулась в его мерзких объятиях… А если и нет, то ей предстоит страшная смерть: чудовище может разорвать ее своими огромными когтями, может сбросить с дерева, и девочка разобьется о землю или навсегда исчезнет в холодной воде озера.

Все эти кошмарные мысли быстро проносились в возбужденном мозгу капитана и Генри в то время, как они стояли на берегу, мучительно думая о том, что ожидает несчастную Эллен.

Они уже и не мечтали увидеть ее живой. Нет! Если бы им удалось найти и предать земле хотя бы ее мертвое тело, они и то обрадовались бы — так велико было их отчаяние.

Даже Сэлу, хорошо знакомый со всеми повадками человекообразных обезьян, не мог сказать, какая судьба ожидает Эллен.

Вообще все это происшествие сильно озадачило малайца. Ему рассказывали много случаев о том, как орангутанг в припадке гнева раздирал свою жертву на куски. Однако эта обезьяна трогает человека лишь в тех случаях, когда тот первый на нее нападает. Но если ее разозлить, она бывает страшна.

Обезьяну, укравшую Эллен, сильно возбудила борьба с гавиалом. Увидев детей, она, очевидно, восприняла их появление как дальнейший этап борьбы, а крик Муртаха разжег в ней угасшую было ярость.

А может быть, как предполагал Сэлу, причиной похищения явился просто внезапный каприз животного.

Верней всего, именно так и было. Малаец в свое время много наслышался о причудах орангутангов. Даяки-охотники утверждают, что эта обезьяна, подобно людям, подвержена приступам безумия.

Мысли об этом то и дело мелькали в голове путников еще во время погони за орангутангом, и они обменивались ими, пробираясь по джунглям. Теперь же, когда преследование так неожиданно оборвалось, все остановились, подавленные горем, на берегу озера, не произнося ни слова и выражая свои чувства лишь печальными вздохами.

И хорошо, что они молчали. Это дало малайцу возможность прислушаться. Хотя обезьяна и была уже далеко, он все еще не терял надежды проследить направление ее пути по деревьям и чутко ловил каждый звук.

Прекрасно знакомый с жизнью и привычками этих обезьян, Сэлу знал, что орангутанг, кроме временных ночлегов, которые он очень быстро сооружает на любом дереве, всегда имеет постоянное гнездо.

Он устраивает его обычно над водой или болотом и выбирает для постройки низкорослое, но раскидистое дерево или большой куст, потому что на высоких деревьях бывает слишком холодно и они сильно раскачиваются ветрами.

Поэтому, увидев озеро, Сэлу решил, что где-нибудь поблизости непременно должно быть логово орангутанга. Они отыщут его и отнимут у обезьяны Эллен, хотя бы она и была уже мертва. Он чутко вслушивался в каждый звук, раздававшийся над озером, призывая к молчанию своих спутников. Да их и не надо было уговаривать: стоя у самой воды и болезненно напрягая слух, они и так хранили гробовое молчание.

Потрескивание ветвей продолжалось не более пяти минут. Потом оно внезапно прекратилось, и послышался целый хор голосов. Тут были и фырканье, и рычание, и лай, и хохот, и пронзительный визг — словом, поднялся невообразимый гвалт. Все голоса исходили из одного и того же места. Сэлу утверждал, что один из хриплых голосов странного хора принадлежит орангутангу, похитившему Эллен. Если бы он оказался прав, это значило бы, что обезьяна наконец остановилась.

— Слава Аллаху! — глухим голосом воскликнул малаец. — Он плисол домой; его семья с ним здоловаться. Если маленькой Нелли нет зывой, мы отнимем ее тело и отомстим миас ломби.

Малоутешительные слова малайца тяжелым камнем пали на сердце капитана и его спутников. Видя это, Сэлу добавил:

— Капитан Ледвуд, не надо глустить! Нелли зыва, навелно. Миас ломби не съел ее.

Последние слова вдохнули в несчастного отца новую надежду. При мысли, что его дочь, может быть, еще жива и ее удастся спасти, он воспрянул духом.

Вместе с надеждой к капитану вернулась и вся его утраченная энергия. Он бросился исследовать глубину озера, желая узнать, нельзя ли как-нибудь по нему пройти.

Оказалось, что нет. Уже в нескольких шагах от берега вода поднималась ему до подмышек, чуть подальше — до подбородка, а по мере удаления от берега дно все больше и больше понижалось. Таким образом, пришлось отказаться от мысли идти пешком.

Редвуд отступил на несколько шагов к берегу, но продолжал, стоя в воде и устремив взор к центру озера, прислушиваться.

Странный хор все еще звучал; и, хотя он значительно ослаб и стал беднее тонами, было ясно, что существа, издающие эти причудливые звуки, все время находятся на одном и том же месте — не на деревьях, а где-то внизу, на земле или на поверхности воды. Это, конечно, могло оказаться обманом слуха вследствие отражения звука водной поверхностью. Один из голосов имел поразительное сходство с детским криком; но Эллен не могла так кричать. Голос напоминал скорее плач грудного младенца. Сэлу сразу же узнал в нем крик детеныша орангутанга. Значит, его предположение правильно: миас ромби действительно пришел домой.

Капитан Редвуд стал еще с большим жаром рваться к месту, откуда исходили звуки. Предчувствие говорило ему, что Нелли жива и ее можно спасти.

Пусть до полусмерти измученная, пусть искалеченная, лишь бы живая!

И даже если она уже при смерти, все равно он хочет ее спасти; по крайней мере, она умрет у него на руках, а не в объятиях волосатого орангутанга, под кривлянье и визг его отвратительных отпрысков.

Неважно, что по озеру нельзя идти. По нему можно плыть. И капитан поплывет. В свое время он мог проплывать большие расстояния, а до гнезда орангутанга, судя по голосам, было не более полумили и к тому же по совершенно спокойной воде, осененной деревьями.

Редвуд приготовился уже броситься вплавь, но стоявший возле него Сэлу удержал его за плечо:

— Капитан хосет плыть. Не надо плыть без лузья. Я возьму сумпитан, вы возьмете лузье, и мы оба плыть. Надо убивать миас ломби, — сказал малаец.

Редвуд и сам подумал об этом.

— Ты прав, Сэлу, — сказал он, — ружье взять необходимо. Но как пронести его сухим? У нас нет времени, чтобы сделать плот.

— Не надо плот, капитан. Сэлу понесет лузье. Он умеет плавать одной лука.

Капитан Редвуд знал, что его темнокожий лоцман действительно умел грести одной рукой ничуть не хуже, чем сам он двумя. Ведь для малайцев вода — родная стихия, и плавать им так же легко, как ходить по земле. Случись Сэлу упасть с корабля в двадцати милях от берега, он и тогда вряд ли утонул бы. Поэтому капитан тут же согласился с малайцем, и оба вернулись к берегу, чтобы взять оружие и подготовиться к плаванию.

Приготовления не отняли много времени. Редвуд снял с себя лишнюю одежду, положил в тулью своей шляпы пороховницу и несколько пуль, накрепко привязал шапку к голове, взял в зубы нож — на всякий случай — и был готов.

Сэлу же снарядился еще быстрее. Снимать с себя ему было почти нечего; поэтому, покрепче закрутив чалму, он укрепил на ней бамбуковый колчан с отравленными стрелами, а неразлучный крисс, оружие, с которым никогда не расстается ни один малаец, привязал у бедра на ремешке. Сумпитан и винтовку Сэлу взял в левую руку. Собрались очень быстро; зря не пропало ни секунды, потому что во все время сборов их подгоняли ни на секунду не умолкающие голоса обезьяньего семейства.

Пройдя мелководье и выплыв на глубокое место, малаец и капитан, быстро и равномерно работая руками, уверенно поплыли к середине озера.

Генри и Муртах остались на берегу. Ирландец вообще был неважным пловцом; мальчик же — слишком еще слаб, чтобы проплыть даже полмили. Поэтому они вряд ли доплыли бы до обезьяньего логова, а если бы и доплыли, оказались бы не в состоянии бороться с орангутангами.

И все-таки оба — и беззаветно преданный своему капитану матрос, и Генри, желавший делить с отцом все опасности — непременно отправились бы вместе с Редвудом, если бы он сам не запретил им это.

Стоя на берегу, они провожали уплывающих взглядом, в душе моля Бога о том, чтобы он помог им спасти девочку.

Капитан и его темнокожий лоцман быстро плыли в прохладных сумерках леса.

Вокруг было темно, как ночью. Ни один солнечный луч никогда не играл на воде этого озера — так густы были своды листвы. И если бы не голоса, отважные пловцы, наверно, заблудились бы в этом мрачном лесу.

Энергично работая руками, они обсуждали вполголоса дальнейшие свои действия. Что, если логово окажется прямо над водой? Как тогда быть с ружьем?

Ни малаец, ни капитан так и не нашли ответа на этот вопрос. Сэлу выразил только надежду, что, может быть, им удастся примоститься на ветке близко растущего к логову дерева и оттуда выстрелить в орангутангов.

На этом и пришлось пока успокоиться.

Путь был не особенно труден. Несмотря на то, что плыть приходилось в кромешной тьме и время от времени уклоняться в сторону, минуя стволы встречных деревьев, вперед продвигались довольно быстро, все время ориентируясь на голоса обезьян.

Вместо визга и хриплого хохота из логова слышалась теперь неумолчная болтовня, как будто звери держали семейный совет.

Но вот наконец пловцы оказались так близко от сборища четвероруких, что уже не боялись заблудиться. До гнезда оставалось не более сотни ярдов.

Теперь плыли молча, стараясь не шуметь и напряженно вглядываясь в темноту в поисках сука или какой-нибудь другой опоры для ног. Оба надеялись, что найти такую опору будет совсем нетрудно: на пути то и дело попадались удобные для отдыха деревья — узловатые, с толстыми ветвями и сучьями.

Но капитан и Сэлу — оба отличные пловцы — не нуждались в передышке. Да и мог ли несчастный отец думать об отдыхе до тех пор, пока не спасет свою дочь!

И вдруг одновременно оба наткнулись грудью на что-то твердое и остановились. Толчок был настолько силен, что вывел их из горизонтального положения, в которое им не пришлось больше возвращаться: препятствие оказалось выступающим на несколько футов из воды берегом.

Почувствовав твердую почву, капитан и Сэлу поднялись на ноги и с приятным изумлением огляделись вокруг.

Это был крохотный, едва возвышавшийся над водой островок. Здесь также росли деревья, но иные, чем на озере. Те были высокие и одноствольные, а эти имели по нескольку стволов; очевидно, они принадлежали к одному из видов индийской смоковницы, или баньяна.

Одно из деревьев, почти посредине острова, особенно бросалось в глаза своим внушительным видом. То был настоящий патриарх лесов, с необъятной кроной, поддерживаемой огромным количеством стволов. Однако оно привлекло внимание наших героев не столько своими размерами, как тем, что именно из чащи его ветвей и неслись те самые голоса, на которые они держали путь.

Там должно было находиться логово рыжего чудовища, а значит, и он сам со своим семейством.

Схватив ружье и шепотом приказав малайцу следовать за собой, капитан Редвуд решительно направился к дереву, сулящему близкий конец погони.

Вскоре оба уже стояли среди стволов-корней баньяна. На горизонтальных ветвях его было сооружено нечто вроде большой платформы, под которой тень, бросаемая густой кроной дерева, была еще темнее.

Сэлу сразу же узнал в сооружении логово, или, как его называют, насест миас ромби. Он часто видел такие гнезда в лесах Суматры, где водится если и не эта же самая, то, во всяком случае, очень близкая к ней порода обезьян.

Дерево было невысокое, но с широко раскинувшимися ветвями, так что гнездо, устроенное из переплетенных между собой ветвей с настилом из травы и листьев, находилось не выше двадцати футов от земли.

Бесшумно, будто два призрака, скользили Редвуд и Сэлу в царящем вокруг полумраке; темнота благоприятствовала им, и вскоре нашлось удобное для наблюдения место.

Они взобрались на далеко выдающийся сук соседнего дерева, так что головы их оказались на одном уровне с гнездом.

При виде происходящего там сердце несчастного отца болезненно сжалось.

На платформе лежала Нелли. Во мраке особенно ярко выделялось белоснежное личико девочки, обрамленное золотистыми локонами. Платье изорвалось в клочья, и местами виднелось обнаженное тело.

Девочка лежала так неподвижно, что казалась мертвой. Сколько ни вглядывался капитан, он не мог уловить в ней ни малейшего признака жизни; глаза ее нельзя было различить в темноте; Редвуд не видел, открыты они или нет, но был уверен, что они закрыты навеки.

Возле Эллен сидели три похожие на человеческие, но отвратительно страшные фигуры, покрытые длинной рыжей шерстью, очень густой и косматой. В одной из фигур, самой большой, капитан узнал похитителя своей дочери. Вторая фигура, поменьше, была, очевидно, женой рыжего чудовища; третья, совсем еще маленькая, но как две капли воды похожая на больших обезьян, была их детенышем. Ее-то скулящий плач и слышали путники яснее всех остальных голосов.

Старый орангутанг, утомленный борьбой с гавиалом и продолжительным бегством, сидел, скрючившись, на корточках и, казалось, спал. Обе другие обезьяны бодрствовали.

Мать время от времени подхватывала детеныша на руки и, грубо приласкав, снова отпускала его, и он продолжал свою дикую пляску вокруг тела Эллен, проделывая самые невообразимые прыжки и поминутно останавливаясь, чтобы зубами и когтями оторвать лоскут от ее платья. Детеныш забавлялся.

Это было страшное, ни с чем не сравнимое зрелище.

Редвуд не стал долго смотреть. С него было достаточно беглого взгляда, чтобы оно навсегда запечатлелось в его душе до мельчайших подробностей. Он поднял ружье, собираясь выстрелить в рыжего сатира, казавшегося ему самым опасным из всего семейства.

Еще миг — и пуля поразила бы спящего гиганта. Но Сэлу придержал капитана за руку.

— Не надо стлелять, капитан! — прошептал он. — Сэлу стлелять. Сумпитан лутьсе, сем пуля. Лузье бум, бум! Лазбудит миас ломби. Сумпитан тихо стлелять. Сэлу убьет всех тлоих.

Уверенность, с какой убеждал его малаец, подействовала на Редвуда. Он опустил винтовку и предоставил Сэлу поступать как ему заблагорассудится.

Заняв место капитана, откуда открывался вид на столь мучительную для Редвуда сцену, малаец лишь мельком взглянул на нее. Но и этого беглого взгляда оказалось вполне достаточно, чтобы он мог наметить первую жертву. Выбор его пал на ту же самую обезьяну, которой капитан только что собирался послать свинцовый гостинец.

Прижав к губам отверстие заряженного сумпитана и сильно в него дунув, малаец выпустил отравленную стрелу.

Она вылетела с такой быстротой, что даже при полном дневном свете произвела бы впечатление ружейной вспышки, и неслышно промчалась в окутывающей гнездо темноте.

Полет сумпита столь же беззвучен, как полет ночной совы.

Капитан и малаец услышали, правда, звук, но то был не выстрел. До них донеслось ворчанье орангутанга; почувствовав, как что-то кольнуло его, и приняв это, вероятно, за укус москита или осы, он почесался. Обнаружив обломок стрелы, обезьяна раздраженно шевельнулась, однако не нашла нужным прерывать свой сон. И даже после того, как в ее тело вонзилась вторая, а затем и третья стрела, она каждый раз ограничивалась почесыванием уязвленных мест: начинало сказываться наркотическое действие яда, которое должно было вскоре окончиться непробудным смертельным сном.

Так и случилось. Немного спустя рыжее чудовище лежало неподвижно, вытянувшись во весь рост на платформе, так долго служившей ему насестом. Огромное тело обезьяны было совершенно инертно и мягко, только ноги ее слегка подергивались в предсмертных судорогах.

А вскоре та же участь постигла и подругу рыжего сатира. На нее яд анчара подействовал еще быстрее — от этого яда нет спасения, стоит ему проникнуть в кровь.

Уничтожив больших обезьян, малаец не пожелал расходовать лишней стрелы, чтобы убить детеныша, и они с капитаном вскочили на платформу.

Редвуд бросился к дочери; опустившись на колени, он прижал ухо к ее груди, чтобы узнать, бьется ли сердце.

Сердце билось!

— Слава Богу, она жива! — были первые слова, услышанные Муртахом и Генри.

И Сэлу, выплыв на берег, рассказал им обо всем случившемся. Более того, они узнали, что Эллен жива и пришла в сознание после длительного обморока, который, начавшись с момента похищения, избавил ее от тяжелых переживаний. Кроме нескольких царапин и боли от мощных объятий орангутанга, у девочки не оказалось никаких повреждений — по крайней мере, серьезных.

Малаец приплыл, чтобы с помощью Муртаха соорудить плот для перевозки Эллен.

Бамбук рос тут же под рукой; ирландец, будучи искусным плотником, очень быстро соорудил под руководством малайца большой плот, и Сэлу отправился на островок за Эллен и капитаном.

Увидев возвращающийся плот и не в силах дожидаться, пока он пристанет к берегу, Генри бросился вплавь ему навстречу; взобравшись на бамбуковый настил, он крепко обнял сестренку.

Какая разница была между этими нежданными братскими объятиями и хваткой длинных, волосатых рук орангутанга!

Случай с орангутангом совсем подорвал и без того не вполне восстановившиеся силы Эллен. Отец считал, что, прежде чем пускаться в дальнейший путь, необходимо дать ей хорошенько оправиться. Однако место, где они находились, было совсем не пригодно для привала: не говоря уже о связанных с ним тяжелых воспоминаниях, там было слишком темно и сыро.

Капитану Редвуду хотелось поскорей его покинуть. Но как быть с Эллен? Она не могла идти. Малаец и тут нашел выход из положения. Он предложил сделать для девочки носилки, на которых ей будет удобно лежать — не хуже, чем какой-нибудь богатой яванке или японке в роскошном паланкине.

— Так делайте же их скорее! — воскликнул ни на миг не отходивший от дочери капитан, который не мог наглядеться на свою девочку.

Получив разрешение, Сэлу тут же приступил к работе. Муртах с радостью стал помогать, и скоро у их ног лежало десятка два бамбуковых палок для постройки паланкина.

Сэлу разрезал палки на отрезки нужной длины и скрепил в форме носилок с двумя длинными рукоятками на каждом из четырех концов. Это сооружение не было паланкином в полном смысле слова. Паланкин должен иметь навес для защиты от дождя и солнца. Но так как дождя не предвиделось, солнца же под лиственными сводами джунглей и вовсе не приходилось опасаться, Сэлу решил не делать навеса. Зато он постарался сделать носилки как можно эластичней и мягче, тщательно выбрав для них самые гибкие палки и устлав толстым слоем листьев и мягкой, как гагачий пух, ватой, собранной с росшего вокруг сиамского хлопчатника.

Уложив Эллен на эти носилки, ее понесли по тем самым местам, где еще так недавно ей пришлось проделать столь необычное и мучительное путешествие в качестве пленницы орангутанга.

В этот же день перед закатом все снова увидели приветливый свет солнца; его прощальные лучи осветили бледное личико Эллен, когда носилки поставили под тем самым деревом, откуда ее унесла обезьяна.

Молодой организм Эллен быстро справился с недомоганием после страшного путешествия по джунглям в объятиях орангутанга.

Все пережитые ею опасности и невзгоды, начиная с кораблекрушения, сделали ее выносливой, как взрослую, закалили ее душу, и это также немало способствовало тому, что она сравнительно легко перенесла последнее испытание.

Не привыкни Эллен уже давно ко всевозможным ужасам, она вряд ли выжила бы теперь; а если бы и осталась в живых, могла бы лишиться рассудка.

Однако ничего подобного, как мы знаем, не случилось; и уже на третий день по возвращении под дерево маленький отряд капитана Редвуда был в состоянии возобновить путешествие.

Более того, они имели возможность сделать это со свежим запасом продовольствия: охота Редвуда и Сэлу в день похищения Эллен оказалась очень удачной. Им удалось убить оленя, кабана и несколько больших птиц, годных как для варки, так и для жаркого.

И при этом капитан Редвуд не израсходовал ни единой пули.

Все, что они убили, было подстрелено Сэлу из его беззвучного оружия.

Тяжело нагруженные всей этой дичью, они уже возвращались с охоты, но, услыхав еще издали отчаянные крики Муртаха, Эллен и Генри, бросили добычу и побежали на голоса.

Теперь же, когда тревога улеглась и все вошло в свою колею, они вспомнили о покинутой дичи. Сэлу с Муртахом отправились на ее поиски и, очень скоро отыскав, притащили к своему временному лагерю.

Пока Эллен выздоравливала и набиралась сил, люди занялись дичью; ее приготовили таким образом, чтобы она не портилась и ее хватило на все путешествие, если бы, конечно, оно опять не затянулось из-за какого-нибудь непредвиденного препятствия. Одной только птицей можно было питаться несколько дней. А имея к тому же в своем распоряжении кабанье сало, птицу можно было чудесно зажарить.

В путь тронулись в самом прекрасном расположении духа. Казалось, что судьба устала наконец преследовать их, ежедневно угрожая смертью то одному, то другому. Поблизости от места, где так трагически прервалось путешествие, капитан и его спутники нашли удобную тропу через оставшуюся непройденной часть равнины и отправились по ней.

Во время пути им не раз попадались следы орангутанга, а однажды они увидели и самого представителя этой породы обезьян, который следил за ними сверху сквозь ветви.

Однако на сей раз никто из них не испугался. Сэлу сказал, что это не миас ромби, как он думал, судя по его поведению, а миас паппан.

Малаец признался, что его и самого сильно озадачил поступок обезьяны, причинившей им столько тревог. Миас паппан никогда не похищает людей. Очевидно, орангутанга что-то вывело тогда из себя — вернее всего, борьба с гавиалом, и он схватил девочку в приступе бешенства.

И все же, несмотря на свою безобидность, эти гигантские четверорукие довольно опасны. Благодаря необычайной силе они, в припадке ярости, способны причинить чудовищное опустошение и вред. К счастью, это случается очень редко, и, если их не тревожить, они человека не тронут.

Встречался путникам и другой вид орангутанга — миас кассио. Эта обезьяна гораздо меньше и смирнее, чем та, которая утащила Эллен.

Но самый крупный из орангутангов — страшный миас ромби, которого они так и не видели, хотя малаец уверял, что эта обезьяна водится в лесах Борнео и Суматры.

Как мы знаем, орангутанг устраивает гнездо на ветвях крупного кустарника и низкорослых деревьев, растущих на болотистой почве или в небольших мелких водоемах, делая это с целью защиты от человека — единственного опасного для него врага.

Таким образом, равнина, по которой шли наши путники, с покрывающими ее джунглями и многочисленными, поросшими лесом болотами, представляла самое подходящее место для обитания этой породы обезьян.

Начав свой путь поздним утром, к вечеру того же дня наши герои закончили переход через равнину и прошли порядочное расстояние вверх по склону замыкающего хребта.

На следующий день они проделали длинный и утомительный подъем на гору до самой вершины.

Гора эта представляла собой часть длинного хребта, протянувшегося, как утверждают географы, с севера на юг вдоль всего острова.

Далеко на севере хребта вырисовывалась одна из его вершин, огромная, почти в 12 тысяч футов высоты, гора Кипибалу.

Но, что самое главное, все пространство к западу от хребта не представляло никаких видимых препятствий для достижения цели всего их пути — древней малайской столицы Бруней, или, говоря точнее, расположенного немного северней этой столицы острова Лабуан.

Капитан Редвуд знал, что над этим островом развевается флаг дружественного его родине государства, где все они найдут верную помощь.

Ориентируясь на Кипибалу, плоская вершина которой резко выделялась среди других вершин хребта, они могли теперь не опасаться, что потеряют направление. С того места, где они находились, весь путь был виден как на ладони. Переночевав на гребне горы, утром путешественники начали спускаться по ее западному склону.

Восходящее солнце, окрасившее в алый цвет простиравшуюся перед ними внизу долину, скрылось на время за массивом горы; но уже вскоре дневное светило поднялось выше, и лучи его ярко озарили весь путь.

Наши герои бодро, уверенной поступью шли вперед, обласканные живительным светом.

Они совсем уже оправились и окрепли, и все было бы прекрасно, если бы не страх перед себе подобными существами, этими ужасными даяками, о которых путешественники по Борнео рассказывают столько страшных историй.

Но капитану и его спутникам так и не пришлось проверить на себе справедливость этих рассказов. Их злая звезда осталась по ту сторону гор, и наконец-то судьба им улыбнулась.

Однако и теперь они боялись положиться на судьбу и всячески избегали встреч с туземцами, прячась при первом намеке на опасность и пускаясь дальше лишь тогда, когда могли быть вполне уверены, что путь свободен.

Сэлу, умевший незаметно, с бесшумной ловкостью змеи пробираться среди зарослей, всегда шел впереди. Так, перебегая от холма к холму, продвигались они вперед, следя за тем, чтобы не свернуть с прямого направления на запад.

После нескольких дней полного трудностей пути перед ними неожиданно встал крутой горный кряж. Пришлось опять карабкаться. Но, преодолев его, путники были щедро вознаграждены.

Внизу, чуть налево, их взорам предстал старинный малайский город Бруней, своеобразной архитектуры, окруженный деревянной стеной. Направо от него, по ту сторону узкого залива, находился остров Лабуан, над высокими постройками которого развевалось древнее знамя Британии.

Капитан Редвуд приветствовал это знамя с такой же радостью, как если бы оно было флагом его любимой родины.

Сейчас, по крайней мере, оно было ему не менее желанно, чем флаг Америки, и потому, не задумываясь над различием между ними, Редвуд с детьми опустился на колени (малаец с Муртахом стояли немного поодаль) и вознес благодарственную молитву всемогущему Богу, спасшему их от всех превратностей судьбы.

Одна из богатейших сахарных плантаций на Острове родников принадлежит поместью Горный Приют. Она расположена в десяти милях от Монтего-Бей, в широкой долине между двумя пологими горными хребтами, которые тянутся параллельно больше чем на милю, постепенно становясь все выше, а потом вдруг сближаются и круто вздымаются вверх. В месте их соединения образуется высокая гора — отсюда и название поместья. Склоны почти сплошь зеленеют глянцевитой листвой пимента — душистого ямайского перца; ниже они покрыты рощицами и кустарниками, которые порой перемежаются веселыми лужайками.

Дом владельца стоит у подножия горы, как раз там, где сходятся два хребта. Архитектора, по-видимому, соблазнила естественная, ровная площадка, возвышающаяся на несколько футов над уровнем долины. Здание мало отличается от обычных построек такого рода. Это типичный дом ямайского плантатора. Нижний этаж — из камня, второй, он же и последний, — простой деревянный, крыша из дранки. Собственно, заднюю и боковые стены верхнего этажа едва ли можно назвать стенами, ибо они почти сплошь состоят из жалюзи. Из-за этого дом напоминает клетку, но зато в нем прохладно, что очень важно в тропическом климате.

Широкая наружная лестница с каменными ступенями и крепкими железными перилами ведет прямо на второй этаж, так как первый занят только под склады и различные служебные помещения. Дверь с лестницы открывается непосредственно в большой крестообразный зал, дважды пересекающий все здание из конца в конец — вдоль и поперек. Жалюзи свободно пропускают потоки свежего воздуха и в то же время защищают от ослепительного солнечного света, который в тропиках почти так же невыносим, как и жара. Пол из твердых местных пород дерева ежедневно тщательнейшим образом протирается и не застелен коврами, что также помогает сохранять в помещении приятную прохладу.

Просторный зал — главная комната в доме. Это и столовая и гостиная одновременно. Буфеты и шифоньеры стоят там бок о бок с кушетками, креслами и оттоманками, а с потолка свисает великолепная люстра. Угловые комнаты служат спальнями. В них также окна с жалюзи, одновременно впускающими свежий воздух и защищающими от знойных солнечных лучей.

В Горном Приюте, как и в любом загородном ямайском доме, сразу бросается в глаза несоответствие между внешним видом здания и внутренним его убранством. Постройка кажется грубоватой и даже недостаточно прочной. Но именно эта архитектурная особенность — отсутствие дорогих, прочных материалов — и делает дом пригодным для местных климатических условий. В то же время богатство обстановки: массивные столы из дерева ценных пород, резные полированные буфеты, обилие серебра и хрусталя, элегантные диваны и кресла, сверкающие люстры и канделябры — все говорит о том, что мнимая убогость жилища ямайского плантатора ограничивается стенами дома. Футляр, может быть, и скромен, но содержащиеся в нем драгоценности стоят немало.

Все же и снаружи дом выглядит довольно внушительно. Широкий фасад, белизна которого приятно контрастирует с темно-зелеными жалюзи, каменная лестница и на заднем плане высокая лесистая гора; прекрасная аллея, идущая от дома на целую милю и обсаженная двойным рядом тамариндов и кокосовых пальм, — все это придает дому величие почти дворца. Впечатление это не рассеивается, даже если подойти ближе. На площадке, где расположен дом, остается место для большого сада, простирающегося почти до подножия горы, от которой его отделяет высокая каменная ограда.

Самая заметная черта пейзажа — гора. Не потому, что она особенно высока, ибо неподалеку имеются и другие, равные ей, а в отдалении вырисовываются силуэты и значительно более высоких гор. Можно даже различить знаменитый Голубой пик, на сотни футов возвышающийся над окружающими его вершинами. Гора приметна и не потому, что стоит особняком. Наоборот, это всего лишь один из отрогов длинной горной цепи. Разрезанная глубокими и узкими, похожими на ущелья долинами, она возвышается на тысячи футов над уровнем Караибского моря и известна под названием Голубых гор Ямайки. Вся площадь острова покрыта этими гигантскими складками земной коры, и потому поверхность Ямайки неровна, морщиниста, как испещренный прожилками капустный лист. Остров гор было бы для нее более подходящим именем, чем ее древнее индейское название — Остров родников.

Гора, о которой идет речь, возвышается всего на две тысячи футов над уровнем моря, но она примечательна геометрической точностью своих очертаний и необычайной формой вершины. Если смотреть на гору снизу, она кажется совершенно правильным и довольно острым конусом, стороны которого, ярдах в пятидесяти от вершины, становятся почти вертикальными и неожиданно резко обрываются, завершаясь ровной квадратной площадкой футов пятидесяти в диаметре. По общему виду эта срезанная вершина несколько напоминает знаменитую гору Кофр ди Пероте в Мексике.

Как уже говорилось, вся гора покрыта густыми первобытными лесами, особенно склон, обращенный к долине. И только самая вершина ее совсем лишена растительности, как макушка францисканца. Эта квадратная, похожая на огромный сундук вершина, эта голая скала как будто не подпускает к себе зеленых великанов, толпящихся у самого ее основания. Некоторые из них протягивают к ней свои огромные сучья, словно руки, готовые не то задушить, не то обнять ее. Лишь одному-единственному дереву удалось взобраться на крутую, как крепостные валы, стену. Подвиг этот совершила благородная арековая пальма. Она стоит на плоской вершине, и ее перистые листья гордо колышутся в вышине, как победное знамя на башне захваченного замка. Венчающая гору скала являет собой причудливое зрелище. Покрытая трещинами и рубцами, поверхность ее и при солнечном свете и даже под мягкими лучами луны сверкает темным тусклым блеском, как металлическая кольчуга.

Жители долины называют эту скалистую вершину Утесом Юмбо. Это имя рождено связанными с ним суевериями. Хотя гора всегда перед глазами и до ее вершины можно за час добраться по лесной тропе, в окрестностях не сыщется негра, который осмелился бы один отправиться на утес. Большинство, если не все они, знают об Утесе Юмбо не больше, чем о вершине Чимборасо[87].

Но я рассказываю о том, что происходило полстолетия назад. В ту пору страх перед этой скалой имел своим источником не одно лишь суеверие. Отчасти он был вызван ужасным происшествием: вершина горы послужила местом казни, по своей бесчеловечной жестокости граничившей с преступлением.

Эта плоская вершина, подобно орошенным кровью храмам Монтесумы, стала алтарем, на который была возложена человеческая жертва. Сделано это было не в столь отдаленные времена и не кровожадными жрецами ацтеков, а европейцами, людьми с белой кожей, избравшими своей жертвой чернокожего африканца. Случай этот, иллюстрирующий правосудие на Ямайке в мрачные дни рабства, заслуживает того, чтобы рассказать о нем подробно.