© Таулевич Л., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Я шлепаю босиком по холодной воде, держа в руке конверсы. Поднимается ветер, в темноте слышен плеск волн, и я почти забываю, что не одна. Вдалеке раздаются смех и веселые голоса. Сегодня Четвертое июля.

Мимо с громким смехом пробегает незнакомая девушка, за ней парень, и меня обдает солеными брызгами. Бойфренд догоняет девчонку, хватает за плечи и притягивает к себе. Сцепив зубы, я крепко сжимаю в руке шнурки от конверсов, обмотанные вокруг пальцев. Никогда не видела эту парочку, хотя они мои ровесники. Наверное, не местные: приехали отмечать старое доброе Четвертое июля в Санта-Монику. И чего они все сюда рвутся? Скука смертная, даже фейерверки запрещены. В жизни не встречала такой глупости, не считая запрета заливать бензин в собственное авто в Орегоне. В соседних Марина-дель-Рей и Пасифик-Палисейдс небо озаряется огнями. Их едва видно, но хоть какое-то развлечение.

Парочка теперь целуется, стоя в воде. Я отворачиваюсь и медленно бреду в сторону от запруженного людьми пирса, подальше от праздничной суеты. На пляже народу меньше, и я чувствую себя свободнее. Четвертое июля для меня – тяжелый день. Слишком много нежелательных воспоминаний связано с этой датой. Я иду все дальше вдоль берега, пока Рейчел не окликает меня по имени.

Совсем забыла, что она пошла за мороженым в «Сода джеркс». Магазинчики и кафе на набережной работают сегодня дольше, чем обычно. Моя лучшая подруга неловко бежит по песку, держа в каждой руке по большому стакану. На голове у нее бандана с американским флагом.

– Они уже закрывались, – запыхавшись, произносит Рейчел, слизывает с пальца мороженое и протягивает мне мой санди.

Я выхожу на песок и благодарю ее слабой улыбкой. Настроение ни к черту, и притворяться, что мне весело, нет сил. Однако сегодня надо быть патриотичной. Я перевожу взгляд с патриотичных красных конверсов на мороженое, которое называется «Карусель Тоббогана», в честь той самой карусели на ипподроме Луффа. «Сода джеркс» – кафешка на углу. За три недели, что я дома, мы уже несколько раз туда ходили за мороженым. Оно успокаивает нервы гораздо лучше, чем кофе.

– Вся толпа на пирсе, – осторожно напоминает Рейчел. – Может, пойдем туда?

И сразу же переключает внимание на мороженое, боясь услышать отрицательный ответ. Колесо обозрения у нее за спиной светится красными, белыми и синими огоньками, как всегда на Четвертое июля. Скука смертная. Я окидываю взглядом набережную. На променаде толпа народу, и все-таки надо соглашаться: сколько можно испытывать терпение Рейчел?

– Ладно.

Мы разворачиваемся и идем по пляжу, петляя между отдыхающими. Через несколько минут я останавливаюсь, чтобы обуться.

– Ты видела Меган? – спрашивает Рейчел.

– Еще нет, – отвечаю я, заправляя шнурки.

Если честно, я не горю желанием увидеть старую подругу, которую теперь считаю бывшей. Но Меган тоже приехала на лето домой, и Рейчел хочет возродить былую дружбу.

– Ничего, мы ее найдем, – говорит она и меняет тему: – Ты слышала, что колесо обозрения запрограммировано теперь на песню Daft Punk?

Рейчел делает несколько танцевальных движений, хватает меня за руку и увлекает за собой. Я неохотно пританцовываю, несмотря на отсутствие музыки.

– Еще одно лето, еще один год…

Я чуть не роняю свой санди и удивленно смотрю на Рейчел, которая продолжает беззаботно кружиться под воображаемую музыку. Еще одно лето, еще один год. Четвертое лето нашей дружбы, выдержавшей многочисленные испытания. Я даже не надеялась, что Рейчел простит мои ошибки, но она забыла плохое, потому что у нее были более важные дела: угощать меня мороженым, устраивать развлекательные поездки, чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, чтобы мне стало легче. Друг познается в беде. Потом я уехала в Чикаго, где меня ждал нелегкий первый курс колледжа, и все равно мы остались лучшими подругами. Теперь я снова в Санта-Монике, и впереди у нас пара месяцев лета.

– Ты уже толпу собрала, – улыбаюсь я.

Когда моя подруга замечает, что окружающие наблюдают за танцем, ее щеки вспыхивают.

– Пора смываться, – шепчет она, хватает меня за руку, и мы срываемся с места. Пробегаем несколько десятков метров, чтобы оторваться от зрителей.

– Скажу в свое оправдание, что Четвертого июля всем разрешается вести себя, как полные идиоты, – выдыхает она. – Это обряд посвящения, который подтверждает, что мы – свободная нация и каждый может делать все, что взбредет в голову.

Вранье. За свои девятнадцать лет я прекрасно усвоила, что ничего мы на самом деле не можем. В Орегоне нельзя заливать бензин в собственную машину, в Санта-Монике нельзя запускать салюты. Нельзя трогать надпись «Голливуд», нельзя нарушать законы и нельзя целоваться со сводными братьями. Нет, вы, конечно, можете все это делать на свой страх и риск, если только хватит смелости отвечать за последствия.

Я презрительно ухмыляюсь. Мы поднимаемся по ступенькам к пирсу, музыка набирает силу. Колесо обозрения мигает цветами американского флага. Другие аттракционы тоже блестят огнями, но не так патриотично. Мы проталкиваемся через парковку, забитую автомобилями, и я вдруг замечаю моего сводного брата Джейми и его подружку Джен, с которой он встречается уже второй год. Джейми прижал девчонку к пассажирской двери старого, побитого «шевроле» в дальнем углу стоянки, и они самозабвенно целуются. Рейчел, видать, тоже их заметила, потому что остановилась.

– Я слышала, от него одни неприятности, – бормочет она. – Копия старшего брата, только белобрысый.

Я посылаю Рейчел предостерегающий взгляд. Старший брат Джейми, который по совместительству приходится мне сводным братом, – запретная тема. С некоторых пор мы даже не упоминаем его имя. Подруга чувствует, что я напряглась, понимает свою ошибку и одними губами просит прощения.

Я оглядываюсь на сладкую парочку. Они все еще целуются. Закатив глаза, я швыряю остатки мороженого в урну и кричу:

– Не забывай дышать, Джей!

И приветственно машу рукой. Рейчел тихонько хихикает и шутливо бьет меня по плечу. Джейми поднимает голову. Его глаза блестят, волосы растрепаны. В отличие от Джен, которая чуть не падает в обморок от стыда, он страшно злится.

– Пошла к черту, Иден!

Джейми хватает свою подружку за руку и уводит ее. Похоже, наш средненький весь вечер прятался от Эллы. Когда тебе хочется без помех позажиматься с девчонкой, ты не станешь делать это на глазах у мамы.

– Он с тобой так и не разговаривает? – спрашивает Рейчел, перестав хихикать.

Я пожимаю плечами и поправляю волосы, которые отросли после зимней стрижки чуть ниже плеч.

– На прошлой неделе за обедом попросил передать ему соль. Это считается?

– Нет.

– Значит, не разговаривает.

Джейми меня терпеть не может. Дело не в том, что семнадцать – трудный возраст, просто его от меня тошнит, как и от старшего брата. Он не выносит нас обоих. Сколько я ни объясняла, что все в прошлом, Джейми не верит. Каждый раз выбегает из комнаты как ошпаренный и хлопает дверью.

Мы с Рейчел выходим на променад, кишащий людьми, и я обреченно вздыхаю. Сегодня здесь собрался весь город. Родители с малышами – в колясках и на плечах, снующие под ногами собаки, парочки в обнимку – как та, на пляже. Видеть их не могу – все эти переплетенные пальчики, томные улыбочки… Желудок противно сжимается. Как я их всех презираю!

Рейчел тормозит перекинуться парой слов с бывшими одноклассницами. Я смутно припоминаю, что вроде бы где-то их видела: в школе или на променаде сто лет назад. А вот они меня знают. Меня теперь все знают. Я – та самая Иден. Девчонка, которая вызывает усмешки и презрительные взгляды у всего города. Вот и сейчас то же самое. Несмотря на мою дружелюбную улыбку, они косятся на меня, как на прокаженную, всем своим видом показывая, что общаются с Рейчел, а не со мной. Я сжимаю губы, скрещиваю руки на груди и пинаю ногами камешки, ожидая Рейчел.

Так происходит каждый раз, когда я возвращаюсь в Санта-Монику. Меня здесь не любят и считают странной. Исключение составляют только мама и Рейчел. Остальные осуждают меня, хотя толком ничего не знают. Хуже всего было на День благодарения в прошлом году. Я впервые появилась в городе после того, как в сентябре уехала в колледж. За месяц моего отсутствия слухи распространились, как лесной пожар, и к ноябрю все уже знали. А я ничего не понимала. Почему Кэти Ванс, с которой я ходила на несколько предметов в школе, опустила голову и отвернулась, когда я ей помахала? Почему молоденькая кассирша в магазине захихикала и перемигнулась со своей напарницей, когда я пошла к выходу? Я ни о чем не подозревала, пока не пришло время улетать в Чикаго. Уже в аэропорту какая-то незнакомая девица спросила у меня открытым текстом: «Это ведь ты встречалась со своим сводным братом?»

Разговаривая, Рейчел то и дело поглядывает в мою сторону. Я независимо пожимаю плечами: все в порядке, но она быстро прекращает разговор, придумав какой-то повод.

– Ну, все, знать их не хочу! – заявляет Рейчел, бросив стакан в урну, и продевает свою руку в мою. И вновь разворачивает меня к парку, да так быстро, что у меня все мелькает перед глазами.

– Меня это вообще не парит, – уверяю я подругу, пока мы пробираемся сквозь толпу.

– Ага, рассказывай! – хмурится она.

Я хочу доказать ей, что мне действительно все равно, однако не успеваю открыть рот, как перед нами появляется Джейк Максвелл – старый приятель из той же компании, что и Меган. Мы уже встречали его пару часов назад, и тогда он был относительно трезвым.

– А-а-а, вот вы где!

Он хватает наши руки и запечатлевает на каждой слюнявый поцелуй. Джейк впервые приехал домой из колледжа в Огайо, мы не видели его два года, и я очень удивилась, что он отпустил бородку, а он – что я так и живу в Санта-Монике. Ему кто-то сказал, что я давным-давно вернулась в Портленд. В остальном Джейк не изменился: он все такой же бабник и не пытается это скрывать. Когда Рейчел спросила у него, как дела, он ответил, что не очень, потому что обе подружки бросили его практически одновременно, и искренне недоумевал, какая муха их укусила.

– Где ты успел так набраться? – спрашивает Рейчел, морща нос и вырывая у него руку. Ей приходится перекрикивать музыку, доносящуюся из Пасифик-парка.

– У Ти-Джея. – На случай, если мы забыли, где живет Ти-Джей, он показывает большим пальцем себе за плечо, на жилой комплекс прямо за пляжем.

Такое разве забудешь! Мой желудок подскакивает к горлу.

– Он отправил меня собирать народ. Хотите на афтепати? – блестит глазами Джейк.

Его майку украшает американский флаг с орлом, на лапах которого печатными буквами выведено слово «свобода». Это смешно, но еще смешнее временная татуировка в виде орла, что красуется у Джейка на щеке. Видно, он пил не только пиво.

– Афтепати? – переспрашивает Рейчел. По глазам видно, что она очень хочет.

– Ага! – Джейка распирает от восторга. – Море пива и все, чего душа пожелает! Давайте, девчонки, сегодня ведь Четвертое июля, и выходные впереди, там будут просто все.

– Все? – морщусь я.

– Ти-Джей со своими, Меган с Джаредом уже пришли, Дин заглянет попозже, Остин Камер…

– Я пас.

Джейк огорченно умолкает и переводит взгляд с меня на Рейчел. Затем хватает меня за плечи и легонько встряхивает:

– Э-э-эй, ты меня слышишь? Что с тобой, черт возьми? Где Иден, которую я знал? Я чертовски давно тебя не видел, но ты не могла за каких-то два года стать такой занудой!

Я стряхиваю его руки и делаю шаг назад. Не собираюсь я ему объяснять, что да почему. Молча опускаю взгляд в пол, надеясь на Рейчел. Она всегда меня спасает, напоминая сомневающимся, что я не встречалась со своим сводным братом. Она не допустит, чтобы я столкнулась с Дином. Мне до сих пор стыдно перед ним, да и он явно не обрадуется встрече. Кому приятно видеть своих бывших, тем более тех, которые им изменяли.

– Она не обязана идти, если не хочет, – заявляет Джейку моя подруга.

Я не поднимаю глаз, потому что чувствую себя слабой и жалкой.

– Ты не можешь избегать его вечно, – бормочет Джейк, который думает, что я не хочу на вечеринку из-за Дина.

Я пожимаю плечами и тру висок. На самом деле причина в другом. Я была в квартире у Ти-Джея только раз в жизни, три года назад. С тем самым сводным братом. И никакая сила не заставит меня пойти туда снова, тем более сегодня.

– Иди без меня, – обращаюсь я к Рейчел.

Ей отчаянно хочется попасть на эту вечеринку, и все-таки она готова отказаться, чтобы не оставлять меня одну. Так поступают лучшие подруги. Но Рейчел и без того убила весь вечер на то, чтобы утешать и успокаивать меня. Пусть погуляет. В этом году День независимости пришелся на пятницу, можно как следует оторваться.

– Я разыщу Эллу и вернусь домой с ними.

– Нет, – отказывается подруга.

– Иди, Рейчел, – твердо говорю я.

– С тобой точно все будет в порядке?

– Даже не сомневайся!

– Тогда мы пошли!

Джейк радостно хватает ее за руку и уводит прочь. Она машет мне на прощанье и исчезает в толпе.

Так, уже половина десятого. Салюты закончились, и многие начинают расходиться по домам. Я набираю Эллу. К несчастью, моя мама и ее бой-френд Джек сегодня работают, поэтому я могу рассчитывать только на мачеху и отца. Однако самое неприятное, что эту неделю я живу у них. Ужасно, когда твои родители в разводе – бегаешь туда-сюда между домами. Я не люблю жить у отца, и ему это тоже не нравится. В воздухе постоянно висит напряжение. Как и Джейми, отец разговаривает со мной только при крайней необходимости.

У Эллы занято, а оставлять сообщение я не хочу. Отцу звонить тем более не хочется, но у меня нет выбора. Отыскав его номер, прижимаю телефон к уху, как вдруг замечаю своего самого младшего сводного братишку, Чейза. Он прогуливается возле ресторана «Бабба Гамп» в гордом одиночестве. Непохоже, чтобы он потерялся, вид у него достаточно независимый.

Я нажимаю «отбой» и спешу к Чейзу:

– А где твои друзья?

Я ищу взглядом группу школьников, но Чейз сообщает, что те уехали автобусом в Венис, а ему мама запретила уходить с пирса. Приятели Чейза те еще оторвы, наверняка родители не разрешали мальчишкам ехать в Венис. Я рада, что Чейз остался.

– Погуляем? – предлагаю я.

Он соглашается, и мы направляемся к парку. Чейз любит видеоигры, однако не успеваем мы дойти до игрового павильона, как у меня звонит телефон. Это отец.

– Зачем звонила? – сердечно приветствует меня он.

– Ничего такого, просто узнать, где вы.

– Мы давно в машине, и если хочешь ехать с нами, советую поспешить, не то придется просить об одолжении брата, а он вряд ли тебя подвезет.

Не в силах слушать бред, я кладу трубку. Так кончается в последнее время подавляющее большинство наших телефонных бесед. Разговоры вживую заканчиваются тем, что кто-то выбегает из комнаты, хлопнув дверью. Бросаю трубку обычно я, а хлопает дверью он.

– Кто это? – спрашивает Чейз.

– Едем домой, – объявляю я, игнорируя вопрос.

Для Чейза не секрет, что мы с отцом терпеть друг друга не можем, просто не хочется вовлекать его в семейные разборки.

– Сегодня поиграть не выйдет.

– Я уже выиграл кучу билетов.

– Сколько?

Он ухмыляется и похлопывает по карманам шортов:

– Сотен семь.

– Ничего себе! И на что ты их копишь?

– Хочу набрать две тысячи.

Идя по променаду в сторону Оушен-авеню, мы обсуждаем компьютерные игры, колесо обозрения, фейерверки и Венис, а затем начинаем спорить, где отец поставил машину. Чейз доказывает, что мы припарковались не к северу от шоссе, как я полагала, а к югу, в районе бульвара Пико и Третьей улицы. В конце концов я признаю его правоту. Значит, нам идти еще целый километр и надо торопиться. Отец не любит, когда его заставляют ждать.

Через десять минут мы наконец находим «лексус». Папочка стоит возле машины со свирепым выражением лица.

– Хорошо, что додумалась найти брата, – сердито говорит он, делая ударение на последнем слове.

Джейми и Чейз теперь не Джейми и Чейз, а всегда «братья». Нам с Джейми это не нравится, а Чейзу все равно.

Я сохраняю спокойствие, хотя меня раздражает его тон. Элла сидит впереди с прижатым к уху телефоном.

– Деловой разговор? – поворачиваюсь я к отцу.

– Угу.

Он наклоняется и громко стучит костяшками по стеклу. Элла от испуга чуть не роняет телефон, но отец только показывает ей на нас с Чейзом. Элла кивает, прощается и выключает телефон. Только после этого отец разрешает нам сесть в машину.

Мы с Чейзом устраиваемся сзади и пристегиваем ремни. Отец садится за руль, скользнув по мне тяжелым взглядом.

– Ты не хочешь остаться подольше? – спрашивает Элла, поворачиваясь ко мне.

Уже почти десять часов. На вечеринку я однозначно не пойду, так что здесь еще делать?

– Нет, – односложно отвечаю я. Не буду же я ей рассказывать, как тупо провела вечер.

– А ты, дружище? – Отец кивает Чейзу в заднее зеркало. – Кажется, мама Грега обещала забрать вас всех попозже?

Чейз, оторвавшись от телефона, исподлобья смотрит на меня. Я напрягаю мозг и импровизирую:

– У него голова разболелась, и я предложила ему ехать с нами. – И заботливо спрашиваю у брата: – Тебе уже лучше?

– Да, – Чейз ожесточенно трет лоб, – это, наверное, от чертова колеса. Уже прошло. А давайте заедем за гамбургерами! Пожалуйста, пап! Есть хочу, умираю.

Элла закатывает глаза, а отец говорит:

– Я подумаю.

Они больше не обращают на нас внимания. Я сжимаю руку в кулак и ставлю на сиденье. Чейз стучит своим кулаком по моему, и мы улыбаемся друг другу. Знай отец, что вытворяют дружки Чейза, он запретил бы ему с ними водиться, хотя Чейз не по возрасту рассудителен.

Мы останавливаемся в Wendy’s на бульваре Линкольна, отец с Чейзом заказывают по гамбургеру, а я – большую порцию ванильного «Фрости». Всю оставшуюся дорогу я ем мороженое, пялюсь в темное окно и слушаю разговор отца с мачехой о музыке восьмидесятых. Потом они начинают спорить, вернется ли Джейми к двенадцати, как обещал. Отец пророчит, что он опоздает минимум на час.

Пробки рассосались, и мы доезжаем до авеню Дидре за десять минут. Отец ставит автомобиль рядом с «ренджровером» Эллы. Я выхожу из машины, как только он глушит двигатель, и направляюсь ко входу, когда меня окликает Элла:

– Иден, не поможешь мне выгрузить из багажника продукты?

Я никогда не отказываюсь помочь Элле и поворачиваю к ее машине. Она находит ключи и открывает багажник – совершенно пустой. Похоже, ранний склероз, думаю я и вопросительно поднимаю брови. Никогда не видела у нее таких перепуганных глаз. Дождавшись, пока мужчины зайдут в дом, она тихо произносит, пристально глядя на меня:

– Тайлер звонил.

Я невольно делаю шаг назад. Это имя для меня – острый нож. Я его не произношу. И не хочу слышать – слишком больно. Я дышу невпопад и начинаю дрожать. Она говорила с Тайлером. Он звонит ей каждую неделю. Элла ждет его звонков, хотя никому о них не рассказывает. А сейчас зачем-то сказала. Она судорожно сглатывает и опасливо смотрит на дом. Отец запретил всем произносить его имя, и это единственное, в чем я с ним согласна. Тем не менее Элла продолжает:

– Просил пожелать тебе счастливого Четвертого июля.

Я закипаю от злости. Какая горькая ирония! Три года назад на Четвертое июля мы с Тайлером смотрели салют из коридора школы в Калвер-сити. Тогда все и началось. Там я поняла, что испытываю к сводному брату какие-то неправильные чувства. В тот вечер нас чуть не задержали за незаконное проникновение. В прошлом году на Четвертое июля мы с Тайлером не смотрели фейерверки. Мы сидели у него квартире в Нью-Йорке, одни, в темноте. В окна стучал дождь, Тайлер цитировал Библию, рисовал на моем теле и говорил, что я – его единственная любовь. Те праздники были не похожи на сегодняшний. Пожелать мне счастливого Четвертого июля – злая насмешка. Я не видела его целый год. Он уехал и оставил меня одну, когда был мне очень нужен. Мы больше не вместе. Как он смеет желать мне счастливого праздника, если его нет со мной?

Еще немного, и я сорвусь. Элла ждет ответа. Я захлопываю багажник и говорю:

– Скажи своему Тайлеру, что оно не было счастливым.

Разворачиваюсь и бегу к себе в комнату.

В начале первого ночи, когда я почти засыпаю, звонит Рейчел. Я раздраженно тру глаза и тянусь к телефону. В трубке слышны музыка и крики.

– Кажется, я знаю, зачем ты звонишь, – говорю я. – Тебя нужно отвезти домой?

– Не меня, – отвечает подруга на удивление трезвым голосом, – а твоего брата.

– Джейми?

Этого я не ожидала. Резко принимаю сидячее положение и нашариваю на тумбочке ключи от машины.

– Да, Ти-Джей просит забрать его отсюда. Он играет с ножами на кухне, а до этого его стошнило.

– Как он вообще там оказался?

– Его пригласил младший брат Ти-Джея. Тут куча малолеток, я чувствую себя древней старухой.

Кто-то кричит, чтобы она заткнулась – видно, те самые малолетки, – Рейчел беззлобно отругивается и снова обращается ко мне:

– Кстати, и меня заберешь, здесь настоящий дурдом.

– Буду через пять минут.

Я со вздохом сползаю с кровати, включаю свет и натягиваю худи прямо поверх пижамы. В доме тихо. Отец с Эллой ушли на праздничное барбекю к родителям Рейчел, через дорогу. Представляю эту картину: папаши и мамаши среднего возраста пьют пиво и коктейли под дурацкую музыку, от которой тащились в нашем возрасте. Я рада, что их нет и можно спокойно уехать за Рейчел и Джейми. Чейза будить не стоит, пусть спит. Перед уходом догадываюсь захватить на заднем дворе ведро. Не хочется, чтобы сводный братишка заблевал мне весь салон. Закрываю дверь и совершаю бросок к машине. В доме Рейчел горит свет, сквозь закрытые жалюзи гостиной видны движущиеся тени. Я бросаю ведро на пассажирское сиденье и выезжаю.

Дорога почти пуста, и я действительно доезжаю до квартиры Ти-Джея на Оушен-авеню за пять минут. Пирс уже закрыт, там тихо, в отличие от дома Ти-Джея, возле которого столько машин, что припарковаться негде. «БМВ» Джейми тоже здесь. Остановившись прямо посреди дороги, пишу Рейчел, что я уже на месте, и Джейми – чтобы эта пьянь срочно выходила.

Квартира на втором этаже – единственная, где горит яркий свет, через французские окна в пол видно, что там полно народу. Похоже, Ти-Джей переоценил возможности своего жилища и позвал слишком много гостей. Джейк сейчас небось охмуряет какую-нибудь бедную девчонку, благоразумный Дин следит, чтобы никто не наделал глупостей, Меган с Джаредом тоже развлекаются, как могут.

Вскоре появляются Рейчел с Джейми. Я вижу через стеклянную дверь, как они выпадают из лифта. Моей подруге приходится буквально тащить Джейми, и я бросаюсь ей на помощь.

– Надеюсь, завтра у тебя будет адское похмелье, – говорю я брату, помогая ему принять стоячее положение. Он такой пьяный, что с трудом переставляет ноги, и все-таки умудряется ответить:

– А я надеюсь, что ты попадешь в ад.

Я привыкла к его презрению. Рейчел только хмурится. Мы с трудом запихиваем юного алкоголика на заднее сиденье. Я пытаюсь пристегнуть ремень, но Джейми отталкивает меня, я сдаюсь и захлопываю дверцу.

– Нет, он точно тебя ненавидит, – бормочет Рейчел.

Ее конский хвост растрепался, а бандана обмотана вокруг руки, но она трезва как стеклышко.

– Пусть, завтра утром будет радоваться, что его забрала я, а не родители. Наказали бы до конца дней!

Мы с Рейчел одновременно запрыгиваем в машину с разных сторон, она удивленно поднимает брови, заметив ведро, и со смехом передает его назад. Джейми принимает груз, недовольно ворча. Мы выезжаем на дорогу, оставив позади вечеринку с ее пьяным угаром.

– Твои у моих? – спрашивает Рейчел.

– Ага. – Я поглядываю в зеркало на Джейми. Он разлегся сзади, голова свисает в стоящее на полу ведро. – Они еще там, вся толпа.

– Придется заходить через черный ход. Надоели вопросы родительских друзей, чем я занимаюсь.

– А чем ты занимаешься? – ухмыляюсь я.

– Выпустите меня! – возмущается Джейми и тянется к двери. Дергает ручку, с трудом принимает сидячее положение и, поняв, что заперт, стучит кулаком в окно: – Мне противно находиться в этой машине!

– Твоя проблема, – спокойно отвечаю я, не отвлекаясь от дороги.

– Рейчел, – Джейми хватает ее за плечо, – соседка, я тебя сто лет знаю, выпусти меня из этой машины, будь добра!

– Не смей меня хватать! – разворачивается к нему Рейчел.

– Ты должна мне помочь!

– Чем тебе помочь?

– Я не хочу находиться рядом с этой извращенкой! – Он тычет в меня пальцем, как в прокаженную, и презрительно щурит налитые кровью глаза.

– Ничего, переживешь.

Я крепче сжимаю руль и давлю на газ. Рейчел в курсе, что мы на ножах. Она оборачивается и бросает на Джейми тяжелый взгляд:

– Советую заткнуться. Ты пьян и ведешь себя как подонок.

– Я пьяный подонок? Ха-ха три раза.

На его лице появляется кривая ухмылка. Он презрительно сжимает мое плечо.

– Стоит ей выкурить косячок, и она в меня тоже влюбится.

Я стряхиваю руку и толкаю его локтем в грудь. Машина виляет, и я снова хватаю руль обеими руками.

– Чего ты от меня хочешь?

– Иден, он просто пьян, – успокаивает меня Рейчел и кладет руку на руль.

Я думаю о своем. Дело не в сегодняшнем дне. Прошел уже год, а Джейми так и не принял правду. Боюсь, он возненавидел меня и Тайлера на всю жизнь.

– Нет, серьезно, объясни.

Джейми тяжело сглатывает и медленно выплевывает слова:

– Ты. Мне. Омерзительна.

Я молчу. Хочется вышвырнуть его из машины. К глазам подступают слезы. Я знаю, что он действительно считает меня гадкой, мерзкой извращенкой, просто до сих пор ему не предоставлялось случая сказать это мне в лицо.

– Я не знаю, чего ты от меня хочешь, – спокойно говорю я. – Между мной и… Тайлером ничего нет. Все в прошлом. Пожалуйста, Джейми, не надо меня ненавидеть.

Парень падает на сиденье, хватает ведро и блюет. Рейчел взвизгивает, зажимает рот рукой и наклоняется вперед, чтобы находиться как можно дальше от Джейми. Я морщу нос и открываю все окна.

– И он еще говорит, что ты омерзительна, – бормочет Рейчел.

Всю оставшуюся дорогу сзади раздаются рвотные позывы, стоны и ругань. К счастью, это всего пара минут, и мы с Рейчел проводим их в молчании.

Как назло, отец с Эллой подходят к калитке в ту самую минуту, когда я останавливаюсь. Заметив мою машину, они тормозят на лужайке перед домом, и отец становится в вызывающую позу.

– Вот дерьмо, – в пятый раз повторяю я. Закрываю окна и глушу двигатель.

Элла щурится, пытаясь разглядеть, кто со мной в машине. Ее пьяный сыночек.

– Ну все, он труп, – замечает Рейчел.

– Да, ему конец.

Набрав в грудь побольше воздуха, я открываю дверь, и мы с Рейчел одновременно выходим из машины.

– Рейчел, по-моему, тебя родители обыскались, – строго говорит мой папаша, кивая в сторону ее дома. Там горит свет и движутся тени.

– Спасибо, мистер Манро, я уже иду, – отвечает она невинным голосом, в котором угадывается легкий сарказм.

Отцу за сорок, волосы у него начинают седеть. Он не помнит, как был подростком, и не улавливает иронии, поэтому лишь натянуто улыбается и ждет ее ухода. Рейчел разворачивается и идет к своему дому, однако успевает шепнуть, проходя мимо:

– Быстрей бы отсюда уехать!

В воздухе повисает молчание. Я не хочу заговаривать первой. Джейми валяется в машине, Элла щурится, а отец, проводив взглядом Рейчел, переключается на меня:

– Где, черт возьми, ты была?

Он не только старый козел, а еще и дурак. По выражению его лица понятно, что я в свои девятнадцать не могу уйти из дома после полуночи с добрыми намерениями. Стараясь не закатывать глаза, я обхожу машину, показываю нижнюю часть своего гардероба и замечаю:

– Как видишь, я в пижаме.

Открываю дверь, и перед взорами восхищенной публики предстают Джейми и ведро.

– И кстати, я ездила за ним. Его выставили с вечеринки, потому что он напился как свинья.

– О господи, Джейми, – стонет Элла, в ужасе закрыв глаза руками, и бросается к нему.

Отец неодобрительно смотрит, как Элла ведет по газону спотыкающегося сыночка. Когда ей наконец удается придать Джейми вертикальное положение, тот вдруг издает пьяный вопль:

– Иден хотела меня поцеловать!

– Пошел на хер, Джейми, – шиплю я.

– Иден Оливия Манро, – провозглашает отец, выпятив грудь, – дай сюда ключи от машины!

И властно протягивает руку.

– Это еще почему?

– Потому что ты тайком уезжаешь из дома и употребляешь нецензурные слова. Ключи!

Я сжимаю ключи в руке и перевожу взгляд на Джейми. Тот злорадно ухмыляется.

– Ты хочешь наказать меня за то, что он напился, а я привезла его домой?

– Дай сюда чертовы ключи!

Он вне себя от злости, а меня разбирает смех. Отец груб и безжалостен, хотя моя вина заключается только в том, что я имела неосторожность влюбиться в сводного брата.

– Дейв, – бормочет Элла, – она не сделала ничего плохого.

Отец не обращает внимания. Элла не имеет права указывать, как ему воспитывать своего ребенка. Взбешенный моим сопротивлением, он бежит ко мне. Я бросаюсь к машине.

– Пошел к черту, я еду домой!

– Твой дом здесь! – кричит он, хотя сам знает, что это вранье.

За последний год он слишком часто давал понять, что не рад мне ни в своем доме, ни в своей жизни.

– Домом здесь и не пахнет, – отвечаю я, хлопаю дверью и завожу двигатель.

Выезжая на дорогу, я смотрю на них в зеркало заднего вида. Полусонный Чейз на пороге удивленно таращит глаза, не понимая, что происходит. Отец и Элла кричат друг на друга, сердито размахивая руками. Да уж, нашей семейке далеко до совершенства. По сути, она прекратила свое существование год назад.

В четверг я, как всегда, начинаю день с пробежки по набережной до Венис и обратно. На обратном пути останавливаюсь в Refinery. За последний год я разленилась и ела что захочу, впервые в жизни не заботясь о фигуре. Впрочем, с этим пора кончать. Я твердо решила привести себя в порядок до возвращения в колледж, поэтому позволяю себе только кофе – мой любимый ванильный латте, за который готова продать душу.

Я смакую каждый глоточек, рассматривая через стеклянное окно бесконечный поток прохожих на бульваре. Рейчел сегодня не придет, уехала к бабушке в Глендейл, но мне и одной неплохо. Если бы только не стайка девчонок лет по шестнадцать, которые таращатся на меня, словно на экзотическое животное. Хотя в одном ухе у меня наушник, я все равно улавливаю слова «сводный брат». Когда эти пигалицы исчезают за дверью, я испускаю облегченный вздох, вставляю наушник в другое ухо и увеличиваю громкость. Я слушаю старый альбом моей любимой группы La Breve Vita, которая в прошлом году распалась.

Я медленно допиваю кофе и неохотно иду к выходу. Бежать по такой адской жаре – сомнительное удовольствие, однако ничего не поделаешь – надо. Не успеваю поменять плей-лист, как раздается звонок. Это Элла. Отцу я бы не ответила, но мачеха не сделала мне ничего плохого.

– Иден, ты где?

– В Refinery, а что? – неуверенно отвечаю я.

– Можешь зайти к нам? Не бойся, твой отец на работе.

– А ты не на работе?

– Я работаю с документами. Через сколько ты будешь?

– Минут через двадцать.

Я не могу понять, в чем дело. Бывает, Элла звонит узнать, что я хочу на ужин, не нужны ли мне деньги на карманные расходы, или спросить, как дела. Но этот звонок какой-то странный. Она зачем-то зовет меня в дом, куда мне совсем не хочется идти, тем более после вчерашней стычки с отцом.

– Что-то случилось?

– Ничего, просто поторопись.

Я увеличиваю громкость и пускаюсь в путь. До их дома больше двух миль, значит, мне надо минут пятнадцать. По дороге ломаю голову, зачем я ей так срочно понадобилась. Ничего не приходит на ум, и я сдаюсь. Ладно, скоро узнаю.

Дом встречает меня тишиной. Не видно ни Чейза, ни Джейми, ни отца. Элла стоит на лестнице в строгой юбке и деловой блузке. Я вытираю пот и пытаюсь отдышаться.

– Можешь подняться на минутку? – спрашивает она.

Наверное, решила выставить меня из дома и сделать из моей комнаты гостевую. Тяжело дыша, я поднимаюсь по лестнице. Конечно же, это придумал отец, она просто выполняет его указания. «Извини, Иден, ты слишком отвратительна и невыносима, чтобы оставаться в этом доме хоть одну лишнюю секунду!» Я ищу глазами коробки с моими вещами.

– А где Джейми и Чейз?

Элла направляется к двери в свой кабинет, рядом с моей комнатой.

– Джейми гуляет с Джен, а Чейз на пляже, – бесстрастно отвечает она.

Я останавливаюсь на пороге, не решаясь последовать за мачехой. Не только потому, что нам запрещено входить в кабинет, но и по другой причине. Раньше это была спальня, о чем красноречиво напоминают небрежно перекрашенные из голубого в бежевый цвет стены.

– Так что, Джейми не наказан?

Просто удивительно: Джейми может вернуться домой пьяным, заблевать весь газон, и ему все сойдет с рук.

– Наказан, но сегодня я не хотела, чтобы он был дома.

– Почему?

Я поправляю растрепавшийся хвостик и рассматриваю ее рабочий стол с папками.

– Потому что он еще не знает, – медленно говорит Элла, – я еще никому не говорила, особенно твоему отцу.

О господи! До меня наконец доходит. Я недоверчиво моргаю, хватаюсь за дверную ручку, чтобы не упасть в обморок, и выдаю:

– Ты беременна?

Элла, покраснев, качает головой:

– Боже мой, Иден, конечно нет. Надо же такое придумать!

Мне становится чуточку легче. Не могу представить своего нервнобольного папочку с грудным ребенком на руках.

– А в чем тогда дело? – недоуменно спрашиваю я, немного стыдясь своей глупой догадки.

Элла тяжело вздыхает. Я начинаю терять терпение. Мне все это ужасно не нравится. Что происходит? Зачем она меня позвала? Может, они переезжают в другой город? Или она бросила работу? А может, разводится с отцом? Да, размечталась…

Элла молчит, едва шевеля губами, словно хочет что-то сказать и не может. Проходит еще несколько томительных секунд, и необходимость в словах отпадает. Мачеха переводит взгляд на что-то за моей спиной, и я слышу голос, который узнала бы из миллиона:

– Дело во мне.

Мое сердце замирает, внутри все сжимается. Я оборачиваюсь. Передо мной стоит человек, который был для меня всем, но я этого не понимала, пока он не исчез из моей жизни, как я думала, навсегда. Мой сводный брат. Тайлер.

Я испуганно отступаю. Он совсем не изменился. Белая футболка, темные джинсы, легкая щетина, изумрудно-зеленые глаза. Он едва заметно улыбается.

Я делаю шаг назад, чувствуя себя обманутой. Меня заманили сюда против воли. Элла знает, что мне тяжело о нем думать, не то что видеть, и я обращаю свой гнев против нее:

– И что все это значит?

Похоже, ее сейчас хватит удар. Она переводит взгляд с Тайлера на меня, морщась, как от головной боли. И наконец говорит прерывающимся голосом:

– Мне пора на встречу.

Хватает свой жакет, стопку бумаг и уходит. Стук ее каблуков эхом отдается в ушах. Негромкий хлопок входной двери, и дом погружается в молчание.

Я до сих пор не осознаю, что напротив меня стоит Тайлер. Наши взгляды встречаются. Его глаза светятся от счастья, мои – горят ненавистью. Он делает шаг вперед и широко улыбается:

– Иден, – тихо шепчет он, словно мое имя можно разбить, если произнести слишком громко.

Это бесит меня сильней, чем все остальное. Не давал о себе знать целый год, а теперь улыбается как ни в чем не бывало.

Меня ослепляет ненависть. Не осознавая, что делаю, я размахиваюсь и изо всей силы бью его по щеке.

Тайлер закрывает глаза, наклоняет голову и осторожно потирает место удара, словно пытаясь стереть боль.

– Что ты здесь делаешь? – хриплю я.

Улыбка пропала, на его щеке расцветает огромное красное пятно.

– Я же обещал, что вернусь, – говорит он глубоким, с хрипотцой, голосом, который я когда-то так любила. Теперь он меня лишь раздражает.

– Я думала, ты вернешься через пару недель, максимум через месяц…

Сглотнув, я отступаю к Эллиному столу. Я не могу находиться рядом с Тайлером. Я его ненавижу.

– …а не через год!

У него такой обескураженный вид, как будто он даже не думал, что я могу разозлиться. Интересно, на какую встречу он надеялся? Думал, что я брошусь ему на шею, осыплю поцелуями и буду вне себя от счастья? Он явно не ожидал ненависти и презрения, не ожидал увидеть девушку, которая больше его не любит.

Впрочем, что толку стоять здесь и кричать на него? Я не хочу спорить и драться. Не хочу, чтобы он объяснялся и молил о прощении. Знать его не желаю! И поэтому я должна уйти: спокойно и решительно, несмотря на боль, тисками сжимающую грудь. Если я побуду рядом с ним еще немного, моя ненависть превратится в горячие, обжигающие слезы.

Я поднимаю голову и иду к выходу, глядя прямо перед собой. Спускаясь по лестнице, чувствую на себе его взгляд, а когда открываю дверь, слышу взволнованный голос:

– Иден, подожди!

Я не хочу больше ждать. Я ждала его слишком долго, волнуясь, теряясь в догадках, доводя себя до исступления. Бесконечные дни, недели, месяцы. Целый год. Я давно перестала ждать.

Я хлопаю дверью и пускаюсь бежать. Так быстро, как никогда раньше не бегала. Мне хочется убежать от Тайлера и от этого дома как можно дальше. Звенит в ушах, сердце вырывается из груди. Бег действует на меня отрезвляюще. Адреналиновый шок проходит, и я начинаю чувствовать боль в руке. Сжимаю ее в кулак и бегу дальше.

Я добегаю до маминого дома за пять минут. Запираю за собой дверь и пытаюсь отдышаться. По телевизору идет ток-шоу, Гуччи тычется мокрым носом мне в ноги.

– Только не говори, что ты убегала от полиции. – Забыв выключить воду, ко мне подходит мама, вытирает руки кухонным полотенцем и вопросительно поднимает брови.

Я отталкиваю собаку и смотрю маме в глаза. Она сразу понимает: случилось что-то ужасное. Теплая улыбка исчезает, морщинка на лбу углубляется.

– Что произошло, Иден?

У меня дрожат губы, я изо всех сил пытаюсь совладать с эмоциями. Я не думала, что он вернется. Через какое-то время я поверила, что он счастлив и мы ему не нужны. Меня охватывают отчаянье и злость.

Мое молчание пугает маму еще больше, и я наконец произношу:

– Тайлер вернулся.

И разражаюсь слезами.

Мама дает мне поспать. Вообще-то я не сплю, а просто лежу на кровати, завернувшись в одеяло, и опухшими глазами смотрю в потолок. Я долго плакала. Потом приняла душ, надела уютный спортивный костюм и забралась в постель. С тех пор не выходила из комнаты и провалялась большую часть дня. Голова болит, как будто сейчас взорвется. Буду лежать здесь до вечера, а то и до конца недели. Правда, мама не позволит мне запереться в комнате дольше, чем на один день, как бы мне этого ни хотелось.

Дело в том, что я больше не могу видеть Тайлера. Надежды, которые я питала прошлым летом, давно испарились. Тогда у нас еще был шанс. Мы могли быть вместе, открыто и официально, назло всем. А он все испортил. Он не имел права уезжать, когда был мне так нужен. Сначала я пыталась его понять, и мне это удалось – где-то через месяц, когда справилась с первоначальным шоком. Он хотел разобраться в себе. Только почему он сбросил со счетов меня? Не ответил ни на один звонок. Я оставляла голосовые сообщения, но, судя по всему, он их не слушал. Я отправляла эсэмэски, задавала вопросы, на которые не получила ни одного ответа. Он молчал, даже если я просто спрашивала, все ли с ним в порядке. Я устала, мне надоело, и к ноябрю я оставила всякие попытки связаться с ним.

Мне было чем заняться: колледж, новые занятия, новые друзья, новый город. Это отвлекало. Во всяком случае, первое время. Мы с подружками готовились к экзаменам в библиотеке, пили лошадиные дозы кофе, ездили в супермаркет, когда заканчивалась еда, возвращались пьяные со студенческих вечеринок. За это время я даже сходила на парочку свиданий, но они оказались сплошным разочарованием. В феврале мои мысли снова занимал Тайлер. Правда, я уже не грустила, а злилась на него.

Я не понимала, почему он поддерживает связь с Эллой, но не со мной, и почему не едет в Санта-Монику, как обещал. Прошло семь месяцев. Меня злило, что он до сих пор не вернулся. Мне казалось, он забыл обо мне. Собрал вещи и уехал, оставив меня расхлебывать кашу, которую мы заварили вдвоем. Когда я приезжала на каникулы в Санта-Монику, косые взгляды, нелестные комментарии – все это доставалось мне, а не ему. Мне, а не ему приходилось терпеть унижения от отца и Джейми. Меня, а не его бросили.

Мое раздражение росло. Он уехал и не вернулся, не соизволил даже позвонить, он радуется жизни. Он счастлив без меня, думала я, и мне было очень больно.

Впервые он позвонил на весенних каникулах. Мы с Рейчел, запыхавшись, преодолевали очередной крутой подъем в Сан-Франциско, куда попали впервые в жизни, как вдруг зазвонил телефон. Пока я смотрела на экран, не решаясь ответить, звонок переключился на голосовую почту. Тайлер не оставил сообщения, но звонил после этого каждый день. Я не отвечала – слишком поздно, я чувствовала к нему только ненависть.

Через три недели пройдет ровно год с тех пор, как он уехал. Даже Элла потеряла надежду и превратила его комнату в домашний офис, чтобы не сидеть с документами на кухне. Тогда мы поняли, что она уже не надеется на возвращение старшего сына. Мой папочка, обрадовавшись, поспешил в хозяйственный магазин покупать бежевую краску и на следующий день кое-как перекрасил стены. Новость о возвращении Тайлера взбесит его еще сильнее, чем меня. Если, конечно, он еще не знает. Хотя, судя по Эллиной утренней конспирации, ему еще неизвестно. Чем больше я думаю об этом, тем больше злюсь на Эллу. Она заставила меня увидеться с Тайлером, даже не предупредив. А ведь я много раз давала понять, что не хочу его видеть и рада, что он не вернулся.

Теперь все опять запуталось. Как мне оставаться в городе, зная, что он здесь? Я не смогу избегать его вечно. А самое страшное – еще год назад я его любила, а теперь ненавижу.

Я не отдаю себе отчета, что снова реву, пока не заходит мама. Я зарываюсь в простыни и хлюпаю носом. Мама проходит к окну и поднимает жалюзи. Комнату заполняет мягкий послеполуденный свет. Я стону и утыкаюсь лицом в подушку.

– Так, – говорит она, и я по голосу слышу, что она скрестила руки на груди. – Вставай.

– Нет. – Я натягиваю одеяло на голову.

– Да, – решительно говорит она. – Ты уже четыре часа плачешь. Пора встать и забыть о нем. Куда ты хочешь пойти? Кофе? Поздний обед? Спа? Выбирай.

– А разве тебе не надо на работу? – бубню я из укрытия.

– Мне сегодня к восьми вечера. – Мама стягивает с меня одеяло и улыбается: – Одевайся, пойдем перемоем кости мужской половине рода человеческого. Это лучше, чем плакать, поверь. По собственному опыту знаю.

Я неохотно сползаю с кровати. За что я люблю маму – она все понимает. Отец ей тоже устроил сюрприз – шесть лет назад. Теперь она эксперт по разрывам. Правило номер один – не плакать больше четырех часов. Вот только я не уверена, распространяется ли оно на случаи, когда мужчина уходит, а потом возвращается.

У меня текут слезы и ноет сердце, но мама, как всегда, права. Что толку валяться в постели? Я провожу руками по влажным волосам и улыбаюсь маме:

– Променад. Дашь мне двадцать минут?

– Моя девочка! – Ее взгляд теплеет, она запускает в меня подушкой и выходит из комнаты.

Пытаясь хоть как-то привести себя в человеческий вид, я ставлю бодрую поп-музыку. Потом выключаю ее – действует на нервы – и начинаю сушить волосы. Я оставляю их распущенными, подкрашиваю глаза, надеваю новую футболку и самые любимые джинсы. Легче не становится.

В начале третьего мы подъезжаем к променаду. Полчаса гуляем по магазинам, но даже гигантская скидка на юбку моей мечты в Abercrombie & Fitch не поднимает мне настроение. Расплачиваясь за нее на кассе, я вымученно улыбаюсь, и мама уверена, что мне лучше.

После этого мы заходим в Pinkberry, берем по порции замороженного йогурта с ягодами и садимся на скамейку напротив Forever 21.

– Знаешь, – говорит мама, – я могу поговорить с Эллой.

– О чем? – удивляюсь я.

Мама смотрит на меня, как будто я туплю, и продолжает:

– Я не понимаю, зачем она это делает. Так нельзя – сталкивать вас лбами. Она что, сумасшедшая?

– Она не сталкивала нас лбами, – поясняю я, слегка пожимая плечом, и начинаю ковыряться ложечкой в йогурте.

Очень вкусная штука – замороженный йогурт с клубникой и голубикой, которая вернет мне не меньше половины сожженных на пробежке калорий. Плевать, сегодня мне все равно.

– Она говорила так, как будто речь идет о жизни и смерти или вроде того. Я даже спросила: «Ты беременна?»

Мама смотрит на меня с ужасом, чуть не подавившись мороженым, и начинает хохотать.

– Не может быть! Так и спросила?

– Ну да, а что тут такого, ей ведь и сорока нет. – У меня горят щеки, и я жду, пока мама перестанет хихикать.

– Господи, и придет же в голову!

И тут до нее доходит, что я отвлекла ее от темы.

– Я все равно намерена с ней поговорить.

– И что ты ей скажешь?

– Ну, например, «Держи своего сына подальше от моей дочери, пока наш муж не убил их обоих!».

По выражению моего лица она видит, что меня это не впечатлило, и дает нормальный ответ:

– Просто попрошу, чтобы Тайлер оставил тебя в покое. Если, конечно, ты действительно этого хочешь.

Мама поднимает стаканчик к лицу и пристально смотрит мне в глаза.

– Во-первых, я не хочу, чтобы ты вмешивалась. Во-вторых, что ты имеешь в виду?

– Ты уверена, что никогда, никогда, никогда больше не хочешь его видеть?

Она ищет ответ в моих глазах, словно только они могут сказать правду, и хотя я ничего не скрываю, мне становится не по себе. Зачем она вообще об этом спрашивает?

– Конечно, уверена. Кому, как не тебе, знать, каково это – когда тебя бросают.

Мама меняется в лице, и я понимаю, что сморозила глупость. Мама может говорить об отце часами, украшая свою речь яркими выражениями, и все-таки ей неприятно признавать горькую правду. Она отворачивается и говорит:

– Ладно, поехали домой, мне скоро на работу.

Мама бросает стаканчик в урну и вскакивает со скамейки, не дождавшись меня, а я только вздыхаю. Сумасшедшая. Прошло столько лет, а она так и не хочет признать, что отец ее бросил, и теперь я начинаю понимать почему. Потому что это чертовски больно.

Чувствуя себя виноватой, я встаю со скамейки и, догнав маму, плетусь позади. Мне уже дурно от йогурта, я выбрасываю стаканчик в урну и молча сажусь в машину. Мама тоже молчит. Внимательно смотрит на дорогу, беззвучно ругается, когда нас подрезают, и пару раз увеличивает громкость радио.

Меня терзает раскаяние. Терпеть не могу, когда она начинает играть в молчанку. Приглушаю музыку и говорю:

– Я не хотела тебя обидеть.

Остановившись на светофоре, она отклоняется назад и складывает руки на груди.

– Я знаю, каково это – когда тебя бросили, и ты постоянно думаешь, что сделала не так и могла ли этому помешать. Начинаешь предполагать, что ты недостаточно хороша, недостойна лучшего… Ты такого не знаешь.

Я недоуменно моргаю. Я злюсь на нее за эти слова и удивляюсь, что она так открыто выражает свои чувства. Раньше этого не было.

– Чего я не знаю?

– Сомнений, – резко произносит она и давит на газ, когда загорается зеленый свет. – Тайлер бросил тебя не из-за того, что с тобой что-то не так. Он считал, что проблема в нем. А твой отец считал, что проблема во мне. Не сравнивай. Я не понимаю, что ты чувствуешь, а ты не понимаешь, что чувствую я.

– Я думала, все в прошлом.

– Ну да.

Мама никогда не рассказывала мне, что случилось шесть лет назад. Я знаю в общих чертах. Отец считал ее ленивой пофигисткой, а она его – педантом и занудой. Не знаю, всегда ли так было. Наверное, да, потому что помню их бесконечные ссоры. Когда мне было лет двенадцать, отец прожил неделю у своего кузена Тони. Мама улыбалась и говорила, что он скоро вернется, но сейчас я понимаю, что уверенности у нее не было. Он оставался у кузена все чаще. Когда мне было тринадцать, я его пару дней не видела и спросила: «Он снова у Тони?» Мама заплакала и сказала, что нет. С тех пор она постоянно плакала. Я понимала, что она тяжело перенесла развод и никогда не станет прежней, однако она не делилась со мной своими переживаниями. Я боялась спрашивать, а она не осмеливалась говорить. До сих пор.

– Ты и сейчас считаешь, что недостаточно хороша? – помолчав, спрашиваю я.

– А как ты думаешь? – взрывается она, в отчаянии вскидывая руку. – У него теперь Элла – натуральная блондинка с идеальной фигурой, у которой никогда не отрастают долбаные седые корни и нет гусиных лапок, она ездит на долбаном «ренджровере» и работает чертовым адвокатом. А я не сумею приготовить съедобное жаркое даже под страхом смертной казни, хожу на работу в больничном халате вместо костюма и разбила гребаный «вольво». Конечно, я для него недостаточно хороша. Твой отец перфекционист, а мне далеко до совершенства.

– По-твоему, Элла – совершенство? – кричу я.

Мне почему-то хочется защитить Эллу. Три года назад она встретила меня с распростертыми объятьями, и с тех пор я видела от нее только хорошее. Поэтому мамины слова меня злят, и я становлюсь на сторону мачехи:

– Ты не в курсе, что она тоже прошла через развод? А сколько ей пришлось пережить с Тайлером! Ты не думаешь, как она живет, осознавая, что ее муж годами избивал их сына, а она даже не замечала? Ты не думаешь, что она каждый день просыпается с чувством вины? Ей не легче, так что лучше помолчи!

На самом деле я хочу сказать: «Ты лучшая на свете мама. Пусть тебе приходится каждые три недели подкрашивать отросшие корни, зато у тебя очень красивые волосы. У тебя морщинки в уголках глаз, но ты такая красавица, что это неважно. Да, ты не самый лучший водитель, но в конце концов всегда добираешься от точки А до точки Б. Ты не адвокат, а прекрасная медсестра, которая умеет облегчить страдания, и не только в больнице. Ты не Элла, и я этому рада».

И еще: «Тебе повезло больше. У тебя есть Джек, и он очень славный. А у Эллы – отец, и он сволочь. Кто в выигрыше?»

Только я ничего этого не говорю, потому что она меня раздраконила.

– Ну конечно. – В мамином голосе звучат раздражение и обида. – Она твоя вторая мама, ты ее защищаешь. Похоже, ты променяла меня на нее, как и твой отец.

Я возмущенно смотрю на нее:

– Да что с тобой такое? Откуда столько злости?

Мама включает музыку на всю громкость, так что я перестаю слышать даже собственные мысли, сердито щурит глаза и сжимает губы. Я тоже молчу. Отодвигаюсь от нее как можно дальше, складываю руки на груди и специально забрасываю ноги на приборную доску, потому что это выводит ее из себя. Она не реагирует.

Всю дорогу орет музыка. Мама выключает ее только перед самым домом. Когда мы останавливаемся, она не глушит двигатель и не выпрыгивает из машины, как обычно. Наверное, хочет извиниться. Я поднимаю глаза от пола и жду. Черты ее лица разгладились, напряжение исчезло, но она вдруг широко распахивает глаза и удивленно смотрит куда-то мне за спину. Я резко оборачиваюсь. На коврике у двери сидит, нервно теребя низ белой футболки, не кто-нибудь, а долбаный Тайлер Брюс, собственной персоной.

Теперь он не улыбается. Просто встает с порога и ждет. Неизвестно чего.

– Знаешь, в чем разница между твоим отцом и Тайлером? – спокойно говорит мама. – Твой отец не вернулся.

Как я ни умоляю маму уехать, она отказывается. Выключает двигатель, вертит на указательном пальце ключи от машины и молчит, словно воды в рот набрала. Не уговаривает, не утешает. Мне ничего не остается, как выйти из машины и встретиться лицом к лицу с человеком, на которого я не могу смотреть.

Я еле волочу налитые свинцом ноги, оглядываясь через плечо на маму и посылая ей глазами безмолвный сигнал бедствия, но она лишь пожимает плечами и устремляется к черному ходу, чтобы не мешать нам. Какая трогательная забота!

Тайлер стоит на крыльце, засунув руки в карманы джинсов, и нервно кусает губы.

Я останавливаюсь в нескольких метрах от него и замечаю на щеке красноватое пятно. Мне так стыдно, что я не могу даже посмотреть ему в глаза.

– Извини, что ударила, – говорю я, не поднимая головы.

Он пожимает плечами и трогает щеку.

– Ничего страшного.

Наступает неловкое молчание, от которого мне хочется плакать. Почему так случилось? Как мы до такого дошли? Когда вспоминаю причину, меня вновь охватывает ярость, я с трудом сдерживаюсь. Слышно, как по дороге проезжают машины.

– Ты можешь поехать со мной?

Я наконец осмеливаюсь посмотреть ему в глаза.

– Куда?

– Не знаю, я бы хотел с тобой поговорить.

В его глазах – тревога. Он боится, что я откажусь.

– Пожалуйста, Иден.

– Не о чем нам разговаривать.

– Нет, есть.

Несмотря на мое отчаянное сопротивление, я тону в его зеленых глазах, которые всегда обладали надо мной властью. Как я любила эти глаза! Теперь я их ненавижу. Он приготовился к спору, но я не собираюсь спорить с тем, с чем согласна. Тайлер прав: нам есть о чем поговорить, просто я не хочу.

Что делать? Больше всего мне хочется вбежать в дом и запереть за собой дверь, однако я понимаю, что все равно от него не отделаюсь. Надо покончить с этим раз и навсегда.

Я молча киваю, он облегченно вздыхает и достает из заднего кармана ключи от машины, а я ловлю мамин взгляд из-за шторы в гостиной. Заметив, что я смотрю на нее, она наклоняется и исчезает из виду. Я вспоминаю нашу ссору. Мне сейчас легче говорить с Тайлером, чем с мамой.

Что-то не видно его роскошной тачки. Я оглядываюсь по сторонам, вспоминая навороченную спортивную «ауди», которую трудно не заметить: элегантную, отполированную до зеркального блеска, с антрацитово-черными дисками. Однако Тайлер ведет меня к другой машине, припаркованной через дорогу. Черная, четырехместная, колеса покрыты засохшей грязью, а по пассажирской двери тянется пара царапин. Достаточно популярная модель «ауди», которых в городе полно, и не новая. Я удивленно смотрю на него, но он лишь пожимает плечами и говорит:

– Купил машину попроще.

– Почему?

– Поменял приоритеты, – серьезно отвечает он.

Я сжимаю губы и отвожу взгляд. В машине пахнет незнакомым одеколоном. На зеркале заднего вида висят три освежителя воздуха в форме деревьев. Чтобы не пялиться на Тайлера, я рассматриваю салон. Под ногами валяются какие-то брошюры, на приборной панели собралась пыль, на заднем сиденье разложены несколько футболок. Черные кожаные сиденья порядком вытерты.

Несколько минут едем молча, радио выключено, слышно только гудение кондиционера. Тайлер нарушает тишину:

– Мне нравится твоя новая прическа.

Я еще немного не в себе от его появления и не понимаю, о чем он говорит. Опускаю солнцезащитный козырек, вытаскиваю маленькое зеркальце и рассматриваю свое отражение. Ну да, прическа. Мои волосы были в два раза длиннее, а сейчас едва прикрывают плечи.

Ставлю на место козырек и опускаю глаза на прореху в джинсах.

– Угу.

Во мне многое изменилось. Я почти перестала пользоваться косметикой, потому что она размазывалась, когда я плакала. Поменялся и характер. Раньше я была спокойной и собранной, а теперь могу выйти из себя от любой мелочи, потому что меня переполняет ненависть. А еще я набрала пару лишних килограммов.

Многое изменилось, слишком многое.

Я втягиваю живот и приподнимаю колени, чтобы ноги не казались такими толстыми. Расслабляюсь только тогда, когда вижу, что внимание Тайлера полностью приковано к дороге.

Мы практически выехали из города. Час пик, дорога забита, и тишина кажется еще более тягостной. Я не начинаю разговор, потому что мне нечего сказать. Поговорить хотел он, а не я. В неловком молчании проходит целый час. Позади остались Беверли-Хиллз и Вест-Голливуд, и только когда Тайлер сворачивает на Норт-Бичвуд-Драйв, до меня доходит.

– Куда мы едем?

Не глядя на меня, Тайлер пожимает плечами и грустно вздыхает:

– Не знаю, как ты, а я давненько здесь не был. – И поднимает глаза на гигантские буквы вдалеке.

– Нет уж, я туда не пойду. Ты рехнулся? На улице сорок градусов жары.

– Пойдешь, – спокойно отвечает он, – у меня с собой вода.

Я начинаю лихорадочно придумывать причины, почему не могу в данный момент карабкаться на Голливудский холм: я в своих лучших джинсах и новой футболке; мне это неинтересно; сейчас слишком жарко; и наконец, я не хочу идти туда с Тайлером. Но это еще утомительнее, чем само восхождение. Поэтому я молчу и хмурю брови.

Мы проезжаем мимо поворота на ранчо «Сансет» и останавливаемся на небольшой стоянке, откуда начинается пешеходная тропа. Как и Тайлер, я здесь сто лет не была. Собственно, я поднималась к знаку один раз в жизни, три года назад, и тогда все было совсем иначе. Тайлер глушит мотор, выходит из машины и смотрит в небо. Я тоже покидаю салон, подхожу к нему и заявляю:

– Я не собираюсь туда идти, понял?

Он открывает багажник, полный всякого хлама – бумажки, куртка, какие-то провода, пустые банки из-под пива, – достает бутылку воды и протягивает мне.

– Пошли!

Я медленно плетусь за ним, размахивая бутылкой с теплой водой. Если Тайлера это и раздражает, то он не подает виду. Через несколько минут я осознаю, что веду себя как капризный ребенок, и ускоряю шаг. Мы молча идем дальше. Навстречу едут какие-то девчонки верхом на лошадях, проходит пара мужчин среднего возраста, видно, фотографировались на фоне надписи. Все это время мы тонем в молчании. За год разлуки мы потеряли все: понятные только нам шутки, проницательные взгляды, наши особенные моменты и клятвенные обещания, наше мужество и нашу тайну. Потеряли любовь и страсть. Осталось только молчание.

Мы поднимаемся все выше по тропе, ни разу не остановившись отдохнуть. Я начинаю идти задом наперед, потому что отсюда открывается умопомрачительный вид. Уж лучше смотреть на город, чем на Тайлера.

Мне становится грустно. Зачем я тащусь под палящим солнцем вверх по склону, поднимаясь к кучке букв на горе? В прошлый раз я поднималась сюда с друзьями, во всяком случае, так я считала. Тогда все было проще и все казались лучше. Тиффани, Рейчел, Меган, Джейк, Дин. Мы беспечно смеялись, передавали друг другу воду, перелезали через изгороди. За эти три года мы пережили многое: ссоры, падения, разрывы. Мы выросли.

Правильно сказал Тайлер прошлым летом в Нью-Йорке: мы разошлись, отдалились, практически прекратили общение, после школы каждый пошел своей дорогой. Наши колледжи разбросаны по всей стране. Иллинойс, Огайо, Вашингтон, Калифорния. Пару месяцев назад я узнала от Рейчел, что Дин в этом году поступил в Беркли. Конечно, сам он мне не сказал: была охота общаться с бывшей девушкой, изменившей ему с лучшим другом! Я знаю, Дин меня ненавидит, но я хочу, чтобы у него было все хорошо, и мне до сих пор жаль, что я так с ним обошлась. Я рада, что он будет учиться в Беркли, о котором так мечтал.

Далеко внизу виднеется Бербанк. Я этого не помню. В прошлый раз меня интересовала только надпись. Солнце слепит глаза – в отличие от Тайлера, я не захватила солнечные очки.

– Это все долина Сан-Фернандо, – показывает он вниз.

– Знаю, – сухо роняю я. – Я здесь живу, между прочим.

А вот и он, знаменитый голливудский знак. Огромные буквы, привлекающие внимание миллионов туристов, гордо возвышаются на склоне Маунт-Ли. Их защищает изгородь и видеокамеры, которые вдребезги разбивают мечты тысяч людей – потрогать буквы не получится.

Вокруг ни души, мы одни. Тайлер подходит к сетке и вздыхает.

– Ты намерен перелезть? – спрашиваю я.

Мне совсем не хочется проходить через это снова: дотронуться до буквы, а потом лететь вниз по склону горы, рискуя напороться на полицию или сломать себе шею. Я сажусь на тропинку, скрестив ноги. Земля теплая.

Тайлер оборачивается и смотрит на меня через плечо. Сейчас он выглядит старше своего возраста. Он повзрослел. Слишком повзрослел.

– Нет.

Он подходит ближе и садится на землю почти рядом со мной, вытянув ноги вперед и опираясь на руки. Его тревога передается мне, и по виску стекает струйка пота. Это просто от жары, говорю я себе.

Даже не верится, что совсем рядом шумный, наполненный движением город. Здесь тихо. Я вспоминаю крышу дома в Нью-Йорке, где мы чувствовали себя отрезанными от всего мира.

Тайлер молчит. Зеленые глаза слегка прищурены и устремлены вдаль, губы плотно сжаты. Впервые с сегодняшнего утра я позволяю себе его рассмотреть. У него отросли волосы, а на лице – трехдневная щетина, которая мне когда-то так нравилась. Я перевожу взгляд с лица на руки и вдруг замечаю свое имя. То ли не обращала внимания, то ли временно ослепла – совсем забыла об этой татуировке. Я и раньше считала ее глупостью, а сейчас – тем более. Буквы чуть потускнели, зато вокруг них теперь целая картина, занимающая почти всю верхнюю часть руки: циферблат часов и переплетенные венки роз. Очень красиво получилось, но я думаю только об одном: почему он не убрал мое имя?

Я сглатываю и отворачиваюсь. На моем запястье больше нет набитых тогда слов, их закрывает летящая голубка, которую я заполучила на весенних каникулах в Сан-Франциско. Рейчел решила украсить свою попу цветочной композицией, и когда подруга наконец перестала рыдать от боли, а я – от смеха, она сунула мне стопку альбомов:

– Выбирай!

Я заявила, что с меня хватит татуировок, а она ответила, что мне нужно изменить старую, и я согласилась. Художник сказал, что голубка символизирует новое начало, ну, там Ной с его ковчегом и все такое. Я не слишком религиозна, однако новое начало мне пришлось по душе. В тот день я окончательно перестала ждать Тайлера, и слова «No te rindas» – «Не сдавайся!» – навсегда исчезли. Я прячу руку и закусываю губу, чувствуя себя виноватой, что уничтожила девиз, согласно которому мы прожили наше лето. Тайлер тяжело вздыхает, понурив голову.

– Ты на меня злишься, – говорит он.

– Ты удивлен?

Он медленно поднимает голову и ловит мой взгляд.

– Я не знал, как ты к этому отнесешься. Но почему-то думал…

– Что я обрадуюсь? – перебиваю я. Как ни странно, я почти спокойна. Хотя мы оба говорим негромко и мягко, атмосфера постепенно накаляется. – Что я буду ждать тебя целый год?

– Наверное, да… Я думал, ты поймешь, – еще тише произносит он и вновь тяжело вздыхает.

Я долго молчу, пытаясь привести в порядок спутанные мысли, затем набираю воздуха и начинаю объяснять:

– Сначала так и было. Я поняла, что на тебя слишком много всего навалилось. Твой отец, наши родители… мы.

Я запинаюсь на последнем слове, отвожу взгляд от Тайлера и снова смотрю на знак, сжимая в руке бутылку с водой.

– Ты никогда не задумывался, что мне тоже было нелегко? Ты сбежал, как последний трус, оставил меня разгребать дерьмо. Я смогла уехать в Чикаго только в сентябре, мне пришлось сидеть в городе два месяца. Отец не пускал меня на порог и не разговаривал со мной, только угрожал, что не будет оплачивать учебу. Элла не могла смотреть мне в глаза, и ты вообразить не можешь, что вытворял Джейми. Ты, мать твою, даже не представляешь себе, какая он сволочь, ведь тебя здесь не было. Он ненавидит нас обоих. И кстати, весь город о нас знает. Люди шепчутся у меня за спиной и смотрят, как на последнюю шлюху. Ты ничего не знаешь, потому что сбежал. А я осталась. Одна. Я так хотела услышать твой голос, мне так нужно было, чтобы ты просто сказал: «Все будет хорошо», а ты ни разу даже на звонок не ответил.

Тайлер молчит, внимательно вглядываясь мне в глаза. Я тяжело дышу, у меня горят щеки. «Не плакать! – повторяю я как молитву. – Не плакать, не плакать, не плакать!»

Как я его ненавижу! И я не заплачу.

– Я не знаю, что тебе на это сказать, – тихо, почти шепотом говорит он. Его голос предательски дрожит.

– Для начала мог бы извиниться.

Взгляд исподлобья. В глазах – тревога и боль. Лоб пересекает глубокая морщина. Тайлер поворачивается и кладет руку мне на колено:

– Извини. Мне очень жаль.

Я смотрю на его руку. Прикосновение мне неприятно. Сжав губы, я сбрасываю руку и поворачиваюсь к городу. Воздух подернут дымкой, но Голливуд красив в любую погоду. Разглядывая панораму Лос-Анджелеса, я гадаю, что значит для Тайлера это «извини». Он жалеет, что уехал? Или что наша семья ополчилась против меня? Что так долго не приезжал? Или что все испортил?

Тут простого извинения недостаточно.

– Мне правда жаль, – говорит он и сжимает мою руку. – Черт, мне очень жаль. Я не знал.

– Ну да, конечно.

Я вырываю руку и отталкиваю его, потому что меня это бесит.

– А на что ты надеялся? Думал, вернешься и все обрадуются? Я буду любить тебя по-прежнему, наши родители сойдут с ума от счастья, и все будут считать нас крутыми? Так вот, мой отец по-прежнему в бешенстве, все считают нас уродами…

В заключение я произношу, глядя ему прямо в глаза:

– И я больше тебя не люблю.

Тайлер отшатывается, как от удара. Он в смятении. В его взгляде – миллионы вопросов. Он упирается локтями в колени и прижимает руки к лицу, а затем проводит ладонями по волосам. Его руки падают, словно подстреленные птицы, и он поднимает голову к небу, закрыв глаза.

Мне хочется домой. Что я здесь забыла? Я подбираю несколько камешков и швыряю в сторону изгороди, надписи, города. Это меня отвлекает: как бы я ни уговаривала себя, что мне безразлично, я не хочу видеть его мучений.

– Почему?!

– Что «почему»? – Моя рука зависает в воздухе.

– Почему ты… – Его голос срывается, он недоуменно трясет головой. – Что случилось?! Что… поменялось?!

Я опускаю руку и презрительно смеюсь:

– Ты шутишь? Ты издеваешься, на фиг?

У меня темнеет в глазах, сейчас взорвусь от злости. Я закрываю глаза, глубоко дышу и считаю до трех, а затем открываю их и смотрю на этого кретина.

– Ты пропал на целый год и надеялся, что я буду сидеть здесь и ждать, пока ты соизволишь вернуться? Так вот, я училась в колледже, встречала замечательных людей, и, несмотря на всю эту чушь, с которой мне приходилось справляться, у меня был чертовски хороший год. Если ты до сих пор этого не понял, пойми: я прекрасно обхожусь без тебя! Я способна прожить свою жизнь без великого Тайлера Брюса!

Мой запал кончается, и я умолкаю, хотя еще много чего могла бы сказать. Но я не намерена говорить ему всей правды. Я не скажу ему, сколько слез пролила в первые дни после его отъезда, не признаюсь, что причина лишних килограммов – мороженое и сладости, которыми я заедала горе, и он никогда не узнает, что чем дольше его не было, тем больше во мне накапливалось злости.

– Поехали со мной, – слишком быстро говорит Тайлер надломленным голосом. – Поехали со мной, хоть на пару дней, и я тебе покажу, чего я добился, и насколько лучше стал, и как я сожалею… Позволь мне… позволь… – Он переводит дыхание и произносит едва слышно: – Позволь мне все исправить.

– Куда мы поедем? Твой дом – здесь.

– Нет, – убежденно заявляет он, глядя на меня такими умоляющими глазами, что мне становится неловко. – Я здесь больше не живу. Просто приехал на пару дней, чтобы… увидеть тебя. Я приехал вчера вечером, и мама поселила меня в дурацкий модный отель возле школы, чтобы не узнал твой отец. В понедельник возвращаюсь домой.

– Что? – тупо моргаю я, не в силах сообразить, что он говорит.

Наверное, я что-то пропустила. Куда он возвращается? Его дом – здесь. Он должен снова влиться в свою семью, должен возмущаться, что его комнату превратили в кабинет, и ссориться с Джейми. Вот что означает приехать домой.

– Ты снова уезжаешь?

– Да, – кивает Тайлер. – И я хочу, чтобы ты поехала со мной. Я теперь живу в Портленде…

– В Портленде? – Я прерываю его так резко, что он замирает с открытым ртом. – В Портленде?!

– Это первое, что пришло мне в голову, – признает он.

Я сжимаю бутылку с водой так сильно, что она сейчас лопнет. Вскакиваю на ноги.

– Ты все это время был в Портленде?!

Да, я ненавижу Портленд. И мне должно быть безразлично, где был Тайлер, потому что это не имеет значения. Какая разница, где он прожил этот год, бросив меня. Но меня возмущает тот факт, что он жил в моем родном городе, ходил по улицам, которые я считала своими. Он не имел права забирать у меня мой город. Почему из всех городов в этой проклятой стране он выбрал именно Портленд? Еще больше меня удивляет, что я ничего не знала. Я целый год терялась в догадках, куда он пропал. Вначале я думала, что он снова поехал в Нью-Йорк. А ему оказалось достаточно гребаного Портленда с его гребаными дождями и гребаными горами.

– Поехали со мной, – умоляет Тайлер. Встает, делает шаг и обнимает меня за талию. – Пожалуйста, поехали со мной. Дай мне шанс исправить все это дерьмо. Хоть на несколько дней, и клянусь: если ты решишь, что я того не стою, то уедешь обратно. Это все, чего я прошу.

Я внимательно смотрю в глаза, которые совсем не изменились. В них легко прочесть все его тайны и скрытые чувства. Я вижу ужас, страх и боль. Невозможно поверить, что я так любила этого человека. Остались только обида и презрение. Нет, я не поеду с ним в Портленд.

– Все, поговорили, – шепчу я и снова отталкиваю его. Он сжимает зубы, засовывает руки в карманы и смотрит на меня с такой болью, что я отворачиваюсь. Ему больше нечего сказать. Я в последний раз окидываю взглядом панораму города и медленно отхожу назад. – Все кончено, Тайлер.

Обратная дорога кажется мне еще невыносимее. Спускаясь с горы, я шла впереди, а Тайлер плелся метрах в двадцати сзади. Теперь мы молчим, сидя вдвоем в замкнутом пространстве. Мы сказали друг другу все, что считали нужным. В воздухе висит напряжение, но я рада, что мы перевернули эту страницу. Пробки рассосались, дорога свободна. Нас не было четыре часа; надо написать маме, что я еду домой, но потом я вспоминаю, что мы поссорились, и стираю сообщение. Краем глаза смотрю на Тайлера. Он держит обе руки на руле и смотрит прямо на дорогу пустым взглядом. Вместо мамы пишу Рейчел. Она рада весточке, потому что бабушка с дедушкой, как обычно, ее достали. Я рассказываю ей все: как Элла заманила меня в засаду, как я поссорилась с мамой, как Тайлер поджидал меня возле дома и потребовал разговора и о чем мы говорили. И что Тайлер все это время скрывался в Портленде, и о его безумной просьбе поехать с ним.

Рейчел скора на ответ:

«Вернулся? О господи, ты правда его ударила? А что он забыл в Портленде? Без обид. Он возил тебя к знаку? Надеюсь, ты его не простила».

Переписка с Рейчел немного скрашивает обратную дорогу.

Мы возвращаемся почти в семь вечера. Солнце клонится к горизонту, и я неотрывно наблюдаю за закатом, пока не замечаю, что Тайлер свернул на Дидре-авеню, к отцовскому дому. Я поднимаю солнцезащитный козырек и поворачиваюсь к нему:

– Я живу у мамы.

– Знаю, – не глядя мне в лицо, отвечает Тайлер, глушит двигатель и отстегивает ремень. – Дело в том, что моя мама хочет видеть нас обоих.

Он открывает дверь, но почему-то не выходит. Проследив за его взглядом, я вижу на подъездной дорожке отцовский «лексус». Отец дома. А где ему еще быть? Обычно он приезжает с работы в начале седьмого. Джейми тоже здесь – колеса его «БМВ» прижаты к бордюру. Элла сто раз говорила ему, чтобы не гробил диски, но это ведь Джейми, ему все пофиг.

– Ты понимаешь, что мой отец вызовет полицию или еще что-нибудь устроит? Он ненавидит тебя даже сильнее, чем меня, – говорю я.

Тайлер захлопывает дверцу, и я начинаю надеяться, что все же попаду сегодня домой. Не тут-то было: он достает мобильный и звонит Элле. С тех пор как мы спустились с холмов, Тайлер старательно избегает смотреть мне в глаза, и мне трудно понять, что он чувствует – расстроен или злится.

– Привет, мы возле дома, – говорит он, когда Элла берет трубку. – Я думал, ты не хочешь, чтобы Дейв знал о моем приезде.

Выслушав ответ, он бросает взгляд на меня и понижает голос:

– Мам, ты же знаешь, он вцепится мне в глотку, если я появлюсь на пороге с Иден.

Снова пауза. Мне до смерти любопытно, что скажет Элла.

– Ладно, как хочешь, – говорит Тайлер и кладет трубку.

Я вопросительно поднимаю брови.

– Мы зайдем с черного хода.

Миленькое объяснение! Мне ничего не остается, кроме как последовать его примеру и выйти из машины. Трава на газоне жутко сухая, местами виднеются коричневато-желтые пятна, но мы вынуждены с этим мириться, как и все жители штата. Если включить полив, можно схлопотать штраф за неэкономное пользование водой во время засухи. С апреля не было дождя.

Тайлер идет быстрым, решительным шагом, словно выполняет секретную миссию и хочет успеть, пока его не поймали. Собственно, так и есть: он избегает встречи с моим отцом. Мне она тоже ни к чему, поэтому я чуть ли не наступаю ему на пятки. Мы проходим по иссохшему газону во внутренний дворик. На дне пустого бассейна валяется парочка футбольных мячей. Внезапно появившаяся за стеклом Элла торопливо открывает раздвижную дверь и запускает нас в дом, прижимая палец к губам. Мачеха в деловом костюме, но без туфель.

– Стой в коридоре, пока не позову, – шипит она Тайлеру, а меня хватает за руку и тащит через кухню.

Я все еще не понимаю, что происходит и зачем меня сюда позвали. Эллу не смущает, что мы с Тайлером вместе, у нее какие-то свои соображения.

– Можно спросить? – бормочу я.

Она ослабляет хватку и оглядывается на меня через плечо:

– Да.

– Что все это значит?

– Семейное собрание, – не поведя бровью, заявляет Элла и бросает строгий взгляд на Тайлера, озадаченного не меньше меня. – Жди здесь.

Он прислоняется к стене и засовывает руки в карманы. В гостиной на другом конце коридора работает телевизор и слышен голос отца.

– Извини, – говорит мне Элла, когда мы оказываемся в комнате.

Я не понимаю, за что она извиняется, меня охватывают тревога и неуверенность. Зачем она привела меня сюда? Сначала столкнула с Тайлером, теперь с отцом. Может, это выпад против отца? Он развалился на диване с чашкой кофе в руке, поставив ноги на кофейный столик, и даже не считает нужным уменьшить звук.

– Смотрите, кто пришел! – иронично замечает папочка и непринужденно отхлебывает из чашки.

Мы не виделись почти неделю.

– Я же говорил тебе, что она вернется, – подает голос Джейми, который сидит на полу с ноутбуком, опираясь спиной на диван. Чейз лежит на диване с телефоном и в наушниках; по-моему, он даже не заметил нашего прихода.

– Надолго к нам пожаловала? – насмешливо спрашивает отец и садится повыше, чтобы удобней было паясничать.

Убирает ноги со стола, ставит туда чашку и смотрит на меня с презрением и ноткой грусти, всем своим видом показывая, как ему не повезло с дочерью.

– Неделю? Несколько дней? Сколько ты планируешь у нас погостить, Иден? Или прямо сейчас прыгнешь в машину и уедешь, как чертово невоспитанное отродье?

Я отвечаю таким же презрительным взглядом с легкой грустинкой: как мне не повезло с отцом!

– Не заводись, я не собираюсь здесь оставаться.

– Вот как? А зачем тогда приехала? – сердито говорит он, и я вижу в его глазах страх.

Он словно не понимает, что между отцами и дочерьми бывают отношения, когда они просто хотят видеть друг друга. К счастью для нас обоих, я приехала не по своей воле, и ему не стоит волноваться, что я захочу поболтать с ним о жизни.

– Я не знаю, зачем я здесь. – Скрестив руки на груди, я хмуро поворачиваюсь к Элле: – Не объяснишь?

Видно, что мачеха волнуется даже сильнее, чем когда привела меня к Тайлеру. И неудивительно. Я бы на ее месте тоже волновалась. Отцу возвращение Тайлера понравится еще меньше, чем мне. Тем не менее она выходит на середину комнаты, по пути выдернув из уха Чейза наушник, и властно говорит отцу:

– Выключи телевизор!

– Я жду прогноза погоды! – недовольно отвечает он.

– Солнечно и сухо, на небе ни облачка, – вот тебе прогноз погоды, – говорит Элла, становясь в вызывающую позу. – Выключи.

Отец недовольно тянется к пульту. Он не привык, чтобы с ним разговаривали приказным тоном.

– Джей, – говорит Элла, но тот делает вид, что не слышит, и продолжает строчить что-то в твиттере. Наверное, снова жалуется на свою непутевую семью.

Элла произносит более строго:

– Джейми!

Он вскидывает голову, театрально вздыхает и закрывает ноутбук.

– Все должны бросить свои дела только потому, что появилась Иден?

– Это здесь ни при чем, – отвечает Элла более мягким тоном.

Меня раздражают бесконечные нападки Джейми, и я перебиваю Эллу:

– Ты когда-нибудь успокоишься?

– А ты? – парирует Джейми.

Элла трогает руками виски.

Я бросаю на него сердитый взгляд:

– Да что тебе неймется?

Я давно не обращаю внимания на отцовские придирки, но выпады Джейми меня бесят. Отцу нравится, что мы с Джейми на ножах. Это оправдывает его мнение, что со мной одни проблемы.

– Замолчите оба, – требует Элла таким тоном, что мы немедленно замолкаем.

– Мы что, переезжаем? – невозмутимо спрашивает Чейз, вынимая из уха второй наушник и наматывая провода на указательный палец. – Предлагаю Флориду.

Элла отрицательно качает головой. Семейные собрания для нас – дело непривычное. Собственно, это первое в своем роде. Наверное, потому, что мы не настоящая семья. Близкие люди не ненавидят друг друга. У них не такие натянутые отношения. Впрочем, мне не приходится иметь дело со сводными братьями и сестрами, которые влюбляются друг в друга.

С тех пор как прошлым летом мой отец и Элла узнали о нас с Тайлером, между ними будто черная кошка пробежала. Они вечно спорят, без конца выясняют отношения. Бывает, по несколько дней молчат. На каникулах отец позволяет мне жить у них каждую вторую неделю только ради соблюдения приличий. Мне тоже, я соглашаюсь только ради Эллы и Чейза.

Джейми бунтует. Он не хочет иметь ничего общего с этим недоразумением, которое называется семьей, он нас стыдится. Тайлер не в счет – уехал. Похоже, Чейз – единственное, что нас связывает. Он мало что понимает, ни в чем не виноват и относительно счастлив.

Наша семья разбилась на мелкие осколки, которым не дано сложиться в безупречную картину. Как ни старайся, ничего не получится.

– Мы никуда не переезжаем, – объясняет Чейзу отец и тут же бросает вопросительный взгляд на Эллу.

Та кивает.

– А в чем тогда дело?

– Я прошу всех сохранять спокойствие, – начинает Элла и обводит глазами всех присутствующих, в том числе и меня, словно мне неизвестно, какую новость она хочет преподнести, словно я не знаю, что в коридоре прячется Тайлер.

Она смотрит на отца дольше, чем на остальных, и продолжает:

– Особенно тебя, Дейв.

– Надеюсь, тебя не уволили с работы, – бормочет отец.

Элле наконец удалось завладеть его вниманием. По-моему, он даже немного разволновался. Не в привычках Эллы собирать собрания и толкать речи.

– Новая машина? – гадает Джейми.

– На тебя подали в суд? – предлагает свой вариант отец. Он явно напуган.

– А что, на адвоката можно подать в суд? – удивляется Чейз.

Элла громко вздыхает и в отчаянии воздевает руки:

– Вы можете не пороть чушь и помолчать минутку?

Все затыкаются. Наступает полная тишина. Мы вчетвером смотрим на Эллу и ждем, а она упорно молчит. Не знай я, что происходит, точно сошла бы с ума, потому что Элла продолжает ходить взад-вперед по комнате, тихонько бормоча что-то себе под нос. Наверное, проверяет, как будет звучать правда, произнесенная вслух. Надо же, боится сообщить своей семье новость о прибытии собственного сына!.. Я не выношу Тайлера, но мне ее прямо жалко становится.

– Мы бы не пороли чушь, если бы ты сказала, в чем дело, – сухо замечает отец, наклоняясь вперед и складывая руки на коленях.

Элла останавливается и смотрит на меня в поисках поддержки и одобрения. Я обнимаю себя за плечи и присаживаюсь на диван рядом с Чейзом. Он добродушно улыбается мне и переводит взгляд на мать.

Мы ждем. Я пережила то же самое сегодня утром, когда Элла не решалась мне сказать, что Тайлер вернулся и нам грозят беспорядки.

– Послушайте, – наконец говорит она, хотя мы давно ее слушаем. – Ничего неожиданного: мы знали, что рано или поздно это случится. Вы должны иметь в виду, что многое изменилось, и все уже не так, как раньше, поэтому не нужно закатывать истерики.

Мы на секунду встречаемся взглядами, и я отлично осознаю, что она подразумевает под изменениями. Она имеет в виду: больше не о чем волноваться, Иден и Тайлер теперь не вместе, они не извращенцы, они уже нормальные. А мне кажется, что мы всегда были нормальными.

Отец выпрямляет спину:

– Элла… господи… Нет! Только не говори, что этот проклятый мальчишка переезжает к нам!

– А если я скажу? Он имеет право здесь жить. Он мой сын.

– Подождите! – вскакивает Джейми. – Тайлер возвращается?

– Нет, не возвращается, – чеканит отец, глядя не на Джейми, а на Эллу. Он встает, нависает над ней и сверлит ее взглядом, который могут выдержать только очень смелые люди. – Я этого не потерплю, и не мечтай! Если это и есть твоя сногсшибательная новость, то зря стараешься.

– Если бы он захотел вернуться, то вернулся бы, – твердо говорит Элла. Она относится к тем немногим, кто может выдержать взгляд отца. – Но он не хочет. Просто погостит несколько дней.

– Когда?

– Он уже здесь, – еще спокойнее говорит Элла и с высоко поднятой головой идет к двери. Она готова на все, чтобы защитить Тайлера, и это достойно восхищения.

– Здесь? – недоверчиво повторяет отец. – Где «здесь»?

Элла не отвечает, а проходит к двери и исчезает на мгновение в холле. Мне становится не по себе. Не хотела бы я сейчас оказаться в шкуре Тайлера!

– Не вздумай что-нибудь выкинуть, – шипит на меня отец, когда Элла скрывается за дверью, как будто думает, что я брошусь Тайлеру на шею и начну целовать его на глазах у всего честного народа. Между прочим, милый папа, я давно им переболела.

– Мне пофиг твой Тайлер, – говорю я вслух.

На самом деле мне неловко и неприятно, что он вернулся. Однако объяснять что-то отцу – неблагодарное и бесполезное занятие. Ни он, ни Джейми не верят, когда я говорю, что между нами все кончено. Отец как-то заявил, что если мы лгали раньше, то можем лгать и сейчас.

В дверях появляются Элла с Тайлером. Он проходит через всю комнату и останавливается перед окном. Элла остается у двери.

– Мама права, – говорит Тайлер напряженным и звонким голосом. – Я не возвращаюсь. Я приехал посмотреть, как вы тут. И в понедельник уезжаю обратно. – Его губы складываются в легкую улыбку. – Потерпите меня пару дней?

Никто не улыбается шутке, и становится очевидно, что Тайлер недооценил напряженность в семье. Никто даже не пытается сказать: «Да ладно, парень. Ты нас всех очень разозлил, но это было давно, и мы пережили эту неприятность», потому что никто так не думает. Никто ему не рад. Кроме Эллы и, возможно, Чейза.

Он стоит перед нами, одинокий, и мне вновь становится его жалко. Я знаю, как это больно, когда все против тебя.

– Ты с ума сошла? – злобно выплевывает слова отец, сверкая глазами.

Элла бросается его успокаивать.

– Зачем ждать понедельника? – Джейми делает шаг к Тайлеру, словно намерен устроить драку. Они уже почти одного роста. – Проваливай сейчас! Тебе никто не рад, кроме… мамы. И твоей… девушки, наверное.

Он бросает на меня уничижительный взгляд.

Тайлер в смятении хмурит брови и стискивает зубы. Невозможно поверить, что несколько лет назад Джейми чуть ли не молился на него.

– Ты что, парень?

Он смотрит на меня, как будто просит объяснить, что случилось с его братом.

– Я тебя предупреждала, – громко говорю я, но вспоминаю, что Джейми назвал меня его девушкой, и поворачиваюсь к нему: – Черт побери, Джей, ты думаешь, я в восторге от его приезда? Так вот, я не в восторге. Он мне нужен, как прошлогодний снег.

Джейми скрипит зубами и обращается к Тайлеру:

– Как видишь, тебе нечего здесь делать. Убирайся.

– Почему ты такой бешеный? – потерянно спрашивает Тайлер. Он не понимает, почему все изменилось, и от этого кажется еще более уязвимым и жалким. Слишком давно его здесь не было. – Я понимаю, почему злится Дейв, но ты-то… я не сделал тебе ничего плохого.

– Конечно, не сделал, только школа превратилась для меня в ад. Я для всех – брат того самого Тайлера Брюса. Знаешь, что говорят люди? Что безумие у нас в генах. Что для нас не существует морали. Сначала отец, потом ты… А теперь моя очередь сделать мерзость. Пару месяцев назад какой-то кретин, которого я вообще не знаю, спросил, что я уже натворил, потому что мы все в этой чертовой семье – бесславные ублюдки, которые наверняка скрывают страшные пороки.

Отец и Элла, которые спорили между собой, затихают, и я слышу только слова Джейми. Мы оба, я и Тайлер, смотрим на него глазами, полными ужаса. Я не знала, что чувствует Джейми. Он никогда не объяснял, что его гложет, и только теперь я начинаю понимать. Ему не просто отвратительна наша с Тайлером связь. Он прошел через такой же ад, как и я. Сверстники, с которыми он общается каждый день, считают нас жалкими извращенцами. Они смеются над парнем, брат и сестра которого встречались друг с другом. Я даже не задумывалась, как наши отношения повлияют на остальных членов семьи. Я не могу винить Джейми за отчуждение и враждебность, потому что мы виноваты перед ним: он вынужден отвечать за жестокость своего отца и запретную любовь брата.

Я всегда думала, что у нас с Джейми не может быть ничего общего; выходит, это не так.

Я встаю и украдкой смотрю на Тайлера, пытаясь понять, задело ли его упоминание об отце. Вроде бы нет. Он бы уже взбесился, потому что никогда не выносил таких разговоров. Трудно винить его за ненависть к отцу. Не зря он уехал, как только того выпустили из тюрьмы.

Однако Тайлер просто делает пару шагов назад. Он выглядит спокойным по сравнению с Джейми, которого одолевает ярость. А ведь я знаю его не один год, и мне хорошо известно, как легко он вспыхивает.

Я хочу извиниться перед Джейми, объяснить, что я до сих пор не понимала, как тяжело ему приходится, сказать, что не хотела причинить ему столько страданий. И перед Эллой – за то, что испортила ее отношения с моим отцом. И перед отцом, которого так сильно разочаровала. И перед Чейзом, которому пришлось стать свидетелем стольких ссор. Я хочу сказать Тайлеру, что мне стыдно за его семью. Боже, какой ужас! Как жаль, что я ничего не понимала!

– Они правда так себя ведут? – спрашивает Тайлер тихим голосом, как будто не понимает, насколько это серьезно.

Наверное, он до сих пор в шоке оттого, что его дом превратился в зону военных действий. Джейми молча кивает, и Тайлер поворачивается ко мне. В его глазах – тысячи вопросов. У меня нет сил на них отвечать.

– Я тебя предупреждала, – снова повторяю я.

Наверное, там, у знака, он думал, что я преувеличиваю. Думал, что я сгущаю краски, когда сказала, что все о нас знают, что мой отец стал еще большей сволочью, чем раньше, и что Джейми нас ненавидит. Поверь он мне, не удивлялся бы сейчас.

– Почему вы постоянно ссоритесь? – тихо спрашивает Чейз. – Зачем вы вообще все это устроили?

Я даже не заметила, как он встал между мной и Джейми. Мы стоим теперь вчетвером полукругом, и каждый ждет, чтобы ответил кто-нибудь другой, но никто не знает, что сказать. Чейзу известно о нас с Тайлером. Он видел, как разворачивались события прошлым летом, потом молчал несколько дней, однако неписаное правило нашей семьи гласит, что Чейза надо беречь от потрясений.

– Не уезжай, – говорит он Тайлеру. – Ты только что вернулся. И у тебя очень классная татуировка.

Вероятно, он не заметил моего имени среди завитков и роз, а если и заметил, то не подает виду.

– Больно было?

Тайлер смотрит на свой бицепс, как будто забыл о рисунке, и поднимает рукав футболки, чтобы показать Чейзу всю картину.

– Чертовски, – шепотом отвечает он, улыбается и протягивает Чейзу руку ладонью вверх. Чейз хлопает по ней своей ладонью. Тайлер заключает его в объятья, словно и не было всей этой жуткой сцены. – Я скучал по тебе, братишка… Ты вырос. В нашу прошлую встречу ты был таким. – Смеясь, он показывает Чейзу на плечо.

Младший брат смущенно отодвигается, а Тайлер, посерьезнев, поворачивается к Джейми:

– По тебе тоже, честно.

– Не начинай, – предупреждает его Джейми.

Я хочу вмешаться, но Элла берет меня за плечо. Я не заметила, когда они с отцом перестали выяснять отношения. За эти несколько минут мачеха постарела на десять лет.

– Немедленно все замолчите! – скрипучим голосом говорит Элла, закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов.

Мы ждем. Отец стоит в противоположном конце комнаты в угрожающей позе и сердито трясет головой, словно отказывается мириться с происходящим.

– Это еще не все, – продолжает Элла.

Что еще она придумала? – удивляюсь я. Мы с Тайлером на мгновение встречаемся взглядами, ища друг у друга ответа.

– Что еще? – стонет отец. – Он попал в полицию? Нам придется платить адвокату?

Я презрительно морщу нос. Будь я на месте Тайлера, мой папаша уже схлопотал бы по шарабану. Как ни странно, Тайлер делает вид, что не слышит.

Элла выдыхает, набирает воздуха и объявляет:

– На выходные мы уезжаем из города. Все вместе.

Что? Мы вшестером? Из города на выходные? Это жалкое подобие семьи? Полный бред! Я не хочу общаться с отцом и с Тайлером. Нет, нет, нет. Я никуда не поеду. Я отказываюсь.

– Что-о-о? – хрипит отец.

– А по-твоему, у нас все хорошо? – резко говорит Элла, обводя взглядом комнату. – Я считаю, что нам надо побыть вместе.

– Для этого не обязательно уезжать из города, – заявляет отец.

Элла начинает терять терпение.

– Хватит, Дэвид, мне надоело. Я больше не хочу тебя слушать. Как ты разговариваешь с Иден? Тебе не кажется, что так нельзя? Поездка пойдет нам на пользу. Завтра мы едем в Сакраменто. Можете собирать вещи.

Всеобщее смятение.

– Я не поеду в Сакраменто! – вопит Джейми. – Какого черта, ма? В субботу мы с Дженни идем гулять!

– Ты все равно наказан и никуда не идешь, – отвечает Элла. – Я уверена, что Дженнифер как-нибудь переживет один выходной без тебя.

– А ты не в курсе, что я работаю? – подает голос отец.

– Я договорилась с Расселом, он предоставил тебе отпуск по семейным обстоятельствам, – не моргнув, отвечает Элла.

Отец выскакивает из комнаты, размахивая руками и изрыгая проклятия. Следующим покидает поле боя Джейми, за ним семенит Чейз. Я слышу их топот по лестнице и грохот захлопнувшейся за Джейми двери. Элла трет пальцами виски, стараясь унять головную боль, и, не глядя на нас, выходит из комнаты. Мы остаемся вдвоем с Тайлером. В полнейшей тишине. Никто больше не кричит и не спорит, потому что никто ни с кем не разговаривает. Мы смотрим друг на друга, но нам тоже не о чем говорить. Я ухожу первой, и он остается один.

На следующее утро я заявляюсь к Рейчел ни свет ни заря – еще и десяти нет. Мама вернулась с ночной смены в шесть и сразу легла отдыхать. Мне это на руку – я по-прежнему на нее злюсь. С другой стороны, я так и не сообщила ей, что уезжаю в Сакраменто. Правда, сказала Джеку, и он пообещал передать маме.

– Разве это не считается похищением? Заставлять тебя ехать против твоей воли? – возмущается Рейчел.

Она свешивает голову с кровати, чтобы посмотреть на меня. По ее лицу размазаны остатки вчерашнего макияжа. Я лежу на полу, подбрасываю в воздух телефон и, уставившись в потолок, раздумываю, почему в моей жизни все так хреново.

– Если бы хоть на один день, а то целых три, – бормочу я.

Рейчел хмурится. Она недавно подсела на «Отчаянных домохозяек», и по телевизору идет очередная серия, но мы слишком увлечены беседой.

– Подумать только, я боялась, что не выдержу один день у бабушки с дедушкой, а тебе придется целых трое суток сидеть с отцом и бывшим бойфрендом.

Я закатываю глаза.

– Не бойфрендом. Мы не встречались официально.

– Ну, с бывшим любимым. – Она приподнимается на локтях и трет руками лицо, еще больше размазывая косметику. – Не могу поверить, что все это время Тайлер был в Портленде, чуть ли не в соседнем штате, и ни разу не приехал тебя повидать. Всего несколько часов езды.

– Больше четырнадцати, – уточняю я. Телефон падает мне на лицо, чудом не выбив зуб. Я раздраженно швыряю его на ковер и сажусь. – А самое странное, что он называет Портленд своим домом. Как это случилось? Почему мы поменялись домами?

– Что? – моргает Рейчел.

– Ничего.

Я со вздохом подтягиваю колени к груди и поправляю волосы. Так и тянет заорать на весь дом: «Я не хочу в Сакраменто!» Я поднимаю голову и торжественно говорю:

– Давай убежим!

– Я всегда хотела побывать в Вегасе, – ухмыляется Рейчел.

– Вегас так Вегас.

Она швыряет в меня подушкой, а я в нее.

– А он изменился?

– Кто?

– Кто-кто, Тайлер. Отрастил волосы до плеч? Проткнул губу? Выбрил шрам на брови? Стал буддистом? Молится о спасении планеты?

Я мотаю головой:

– Нет. Только сделал еще одну татуировку.

– А у него что, была татуировка?

– Ага. – Я не хочу говорить Рейчел, что у Тайлера на руке набито мое имя, и меняю тему: – А еще он стал… спокойнее, что ли.

– Спокойнее? Тайлер – спокойнее?

– Ну, опять, Рейч. – Я делаю недовольное лицо. – Ты так убеждена, что он сволочь, хотя сама знаешь, что он стал совсем другим. Ты ведь видела его прошлым летом.

– Ага, прошлым летом Дин приплелся в гостиницу с разбитым лицом, и мы обе прекрасно знаем почему. – Рейчел откатывается на противоположный край кровати.

– Сколько можно!

– Но это же правда! – Рейчел садится на постели и смотрит на меня сверху вниз. – Почему ты ведешь себя так, будто Тайлер волшебным образом превратился в святого? Нет, правда, Иден! Он уехал, потому что струсил, он вместе с тобой обманывал Дина, и он набросится на любого, кто скажет, что он не прав, а ты его защищаешь! Ты еще влюблена в него, что ли?

Я сердито прищуриваюсь и вскакиваю на ноги. Теперь я смотрю на нее сверху вниз.

– Ничего я не влюблена, и ты это знаешь. Но я не могу отрицать, что он изменился. Знаешь, что случилось вчера вечером? Джейми сравнил Тайлера с их отцом, и он стерпел. Мой отец сказал, что он, наверное, побывал в полиции, и Тайлер снова стерпел. Год назад он надрал бы задницу обоим.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, просто он изменился, – повторяю я медленнее, чтобы до нее дошло. – И не надо его осуждать.

– Да пожалуйста! – Рейчел поворачивается к телевизору. Серия закончилась, она тянется к пульту и ставит следующую.

А я ловлю себя на мысли, что в последнее время постоянно с кем-то спорю, причем из-за Тайлера. С отцом и Джейми. Вчера – с мамой. А теперь вот и с Рейчел. Его не было в моей жизни целый год, но он вернулся и все испортил. Я ненавижу его еще больше, если только это возможно. И мне придется быть рядом с ним целых три дня.

Кусая губы, я подхожу к окну и смотрю на дорогу. Комната Рейчел, как и моя в отцовском доме, выходит на фасад, и мы иногда машем друг дружке в окно. Приятно знать, что твоя подруга совсем рядом и может в любой момент прийти на помощь.

Все машины, кроме моей и Тайлера, стоят возле дома. Я оставила свою поодаль, чтобы отец и Элла не знали, что я здесь. Я не хочу их видеть, но мне интересно, что они сейчас делают. До сих пор ругаются? Молча собирают вещи? Требует ли Джейми оставить его дома? Наверное, предстоящему путешествию радуется только Чейз. Хорошо, что я не там.

– Думаешь, он тебя любит? – неожиданно спрашивает Рейчел, приглушая звук.

Вопрос застает меня врасплох. Рейчел говорит спокойно и мягко, как будто мы и не спорили.

– Надеюсь, нет, – скрипучим голосом отвечаю я, поднимаю с пола телефон и смотрю на время. – Ладно, я пошла, уже начало двенадцатого, мы выезжаем в час, а я еще не начинала собираться.

Рейчел ставит фильм на паузу и встает меня проводить. Хорошо, что ее родители на работе. Элла не обрадовалась бы, услышь Дон с Филипом мои рассказы о нашей сумасшедшей семейке. Она предпочитает делать вид, что у нас все хорошо, хотя скрывать правду становится все труднее.

– Возьми с собой самые страшные трусы, – советует Рейчел.

– Что? – удивляюсь я.

– Это отпугнет Тайлера.

– Фу, какая ты вульгарная, – хохочу я, а она высовывает язык. Я шутливо отпихиваю ее с дороги. – Пока, можешь не провожать.

– Прекрасной поездки! – хихикает подруга. – Думаю, у вас есть два варианта: вы хорошо отдохнете и вернетесь домой сплоченной дружной семьей или поубиваете друг друга еще до наступления завтрашнего утра.

– Скорее, второе. Буду сообщать тебе, как идут дела.

– Звони в любое время.

– Увидимся в понедельник, – говорю я, а Рейчел обещает молиться, чтобы я за это время не сошла с ума.

Спускаюсь по лестнице, оставив ее наедине с «Домохозяйками», и во весь дух мчу к машине, чтобы меня не заметили из дома напротив. По дороге к маме раздумываю: что, если развернуться и уехать к чертям собачьим куда-нибудь в Сан-Диего или Риверсайд? Пусть они отправляются в Сакраменто без меня.

Увы, у меня не хватает смелости на такую авантюру, так что вскоре я подъезжаю к маминому дому и готовлюсь собирать чемодан. Мысль о поездке окончательно портит настроение. Я с убитым видом захожу в дом. Как ни странно, мама уже встала и возится на кухне с посудомоечной машиной. Она выпрямляется и запахивает халат. Я закрываю за собой дверь и нерешительно останавливаюсь, не зная, что сказать – мы не виделись после вчерашней ссоры.

– Э-э… А что ты так рано встала?

Обычно после ночного дежурства мама просыпается в час, а то и позже.

– Джек сказал, ты едешь в Сакраменто с отцом, – медленно говорит она, не отвечая на вопрос.

– Да, – отвечаю я, потирая виски, – у меня нет выбора.

– Почему раньше не говорила? – Она опирается на столешницу и смотрит на меня изучающим взглядом.

– Я и сама не знала, это Элла придумала: сплотить семью, что ли.

Я пожимаю плечами и оглядываюсь по сторонам.

– А где Гуччи?

– Джек повел ее гулять. – Мама подходит ко мне, шлепая тапками по плитке. – А ты хочешь ехать в Сакраменто?

– А похоже, что хочу? – Я тычу указательными пальцами в свое расстроенное лицо. – Элла поставила меня перед фактом.

– Элла тебе не мать. – Мама хмурится, наклоняет голову набок. – Если ты не хочешь ехать, я могу с ней поговорить.

– Что толку? Ей ничего не докажешь, – бормочу я и плетусь по коридору в свою комнату. Открыв дверь, оглядываюсь через плечо на маму: – Так что я уезжаю до понедельника. Мне надо собираться.

Я закрываюсь в комнате, а мама остается на кухне. Надеюсь, после моего возвращения мы забудем о размолвке и все наладится. Сейчас мне некогда, через два часа за мной заедут отец с Эллой. Надо собрать вещи, принять душ и привести себя в порядок.

Я нахожу самый маленький чемодан, бросаю его на кровать, отрываю бирки, оставшиеся от полета, и рву их на мелкие клочки. Лучше бы провела лето в Чикаго! Не пришлось бы иметь дела с Тайлером и отцом. Сидела бы себе в Иллинойсе и знать не знала, какие трагедии разыгрываются дома, или путешествовала бы с соседкой по Среднему Западу. Ходили бы на вечеринки, фестивали, концерты… Но этому не бывать, потому что моя соседка по комнате поехала к себе в Канзас-Сити, а я торчу в Санта-Монике. Меня согревает единственная надежда, что, когда Тайлер вернется в Портленд, все наладится. Надеюсь, после этого уик-энда больше его не увижу.

Папин «лексус» появляется перед нашей калиткой на пятнадцать минут раньше условленного времени. Отец сигналит, мама кричит мне из гостиной, что они уже здесь, Гуччи истошно лает, а я не успела собраться. Так и не досушив волосы, торопливо засовываю в рюкзак самое необходимое: зарядку для телефона, духи, подаренные мамой на Рождество, наушники и февральский выпуск журнала «Космополитен» с Арианой Гранде на обложке. Одновременно надеваю конверсы и кричу:

– Я слышу, мам!

Наконец, чуть не сломав бедро, вваливаюсь в гостиную, волоча за собой чемодан и досушивая на ходу волосы, с рюкзаком на одном плече. Мама уже оделась и смотрит в окно через опущенные жалюзи, но, когда я подхожу к ней, отшатывается и говорит:

– Он идет сюда.

Через мгновение раздается звонок, затем нетерпеливый стук. Мама раздраженно цокает языком и, оттолкнув Гуччи, распахивает дверь. Отец стоит на крыльце, выразительно глядя на часы. Гуччи бросается на него – умничка! – однако мама хватает бедняжку за ошейник и оттягивает в сторону. Отец пятится на несколько ступенек назад и окидывает собаку таким недовольным взглядом, как будто та собиралась разорвать его на куски. Я держусь в стороне.

– Что ты хотел, Дэвид? – безразлично, с едва уловимой ноткой сарказма спрашивает мама и треплет собаку за ухом.

– Где, черт возьми, Иден? Она что, оглохла? Нам шесть часов ехать, и если мы не выедем сию минуту…

– Ах да, я слышала, – говорит мама таким проникновенным тоном, который способен пронять даже отца. Прижав палец к нижней губе, она добавляет: – Сакраменто, не так ли? Чудесно! Иден не в восторге от этой идеи, но решила пойти вам навстречу, и я клянусь богом, Дейв, если ты испортишь ей выходные, я приеду за ней сама.

– Да хватит тебе. – Он смотрит на маму с упреком и осуждением.

Неужели они когда-нибудь любили друг друга? – проносится у меня в голове.

– Думаешь, я в восторге? Это все Элла.

– Ясное дело, – сухо отвечает мама. – Ты бы никогда не додумался поехать отдохнуть со своей семьей.

– Ради бога, Карен…

Я выхожу из тени, пока обмен колкостями не перешел в потасовку.

– Что стоишь? – сердито спрашивает отец. – Иди в машину.

– Не смей разговаривать с ней таким тоном! – бросается на мою защиту мама.

– Все нормально, мам, – вмешиваюсь я, хотя не считаю это нормальным, и заключаю ее в объятья.

Она обнимает меня одной рукой, так и не отпустив Гуччи, и шепчет мне в ухо:

– Он такой козел!

Я улыбаюсь в знак согласия.

– Быстрее, – гундосит папа.

Я выкатываю чемодан из дома, задев отца плечом. Ненавижу!

– Если что – звони! – кричит вдогонку мама.

Я киваю и направляюсь к машине. Элла приветливо машет мне рукой с пассажирского места. Мать с отцом на крыльце обмениваются последними любезностями, а я открываю багажник и утрамбовываю его содержимое, чтобы освободить местечко для своего чемодана. Наконец захлопываю багажник и сажусь в машину.

– Привет, Иден, – поворачивается ко мне Элла, – готова?

– Нет, – острю я и пристегиваюсь.

Рядом со мной сидят Чейз и Джейми, оба в наушниках. Чейз добродушно улыбается мне и вновь утыкается в телефон. Джейми демонстративно сложил руки на груди и отвернулся к окну. Я тяжело вздыхаю и собираю волосы в пучок, чтобы не лезли в лицо.

Наконец возвращается мой папочка. Он сердито хлопает дверью и что-то бормочет – наверное, продолжает диалог с мамой мысленно, так безопаснее. Они с Эллой обмениваются взглядами, и машина срывается с места.

Немного успокоившись, я начинаю соображать, что чего-то не хватает. Вернее, кого-то. Мысль, что Тайлеру удалось избежать этой дурацкой поездки, сводит меня с ума, и я решаюсь прервать молчание:

– А где Тайлер?

– А зачем тебе Тайлер? – Отцу кажется, что он мало надо мной поиздевался.

Сделав вид, что не услышала, я сверлю глазами Эллу.

– Он поедет на своей машине, – сообщает она, включая радио.

Я по горло сыта общением с семьей. Откапываю в рюкзаке наушники, натягиваю на голову капюшон и включаю полную громкость. Каждый из нас на своей волне. Никто никого не слышит, да и говорить не о чем.

Я ни разу не бывала в Сакраменто. Много ездила по всему штату и даже летала с Рейчел в Сан-Франциско, но в столице Калифорнии мне бывать не приходилось.

Мы приезжаем примерно в половине седьмого, от долгого сидения в авто занемели ноги и болит спина. Когда мы наконец тормозим перед роскошным отелем, у меня только одна мысль: поскорее выйти из машины. Элла выбрала Hyatt Regency в центре города, напротив Капитолия штата, однако чертовой достопримечательности не видно, ее закрывают деревья. Отец останавливается у главного входа, передает ключи парковщику, и мы наконец выползаем на свет божий. Наверное, самая угрюмая семья в мире.

Несмотря на вечер, солнце припекает на всю катушку, и я снимаю капюшон. Вытаскивая из багажника свои вещи, нечаянно роняю чемодан Джейми. Он сердито смотрит на меня, но я делаю вид, что не замечаю. В последнее время я привыкла многого не замечать.

– Как думаешь, это поможет? – раздается за спиной голос Чейза.

– Что поможет? – Я поджидаю его, отстав от троицы впереди.

– Ну, это. – Он кивает на здание отеля и обводит руками вокруг себя. – Думаешь, все перестанут ссориться?

– Понятия не имею, – честно признаюсь я.

По-моему, нам уже ничего не поможет, просто не хочу расстраивать Чейза. Мы заходим в вестибюль. У всех, кроме Эллы, мрачный и недовольный вид. И как ей удается сохранять оптимизм в таких плачевных обстоятельствах?.. Они с отцом подходят к стойке регистрации, а мы плюхаемся на мягкие диваны.

– Надеюсь, у Тайлера закончился бензин, – бурчит Джейми, пиная свой чемодан. – Вообще-то, вряд ли он вообще здесь появится.

– Почему это не появится? – спрашивает Чейз.

– А что ему здесь делать?

Да, на месте Тайлера я бы тоже не приехала. Покатила бы дальше, куда глаза глядят. Может, он так и сделал. Вернулся в Портленд, и я больше никогда его не увижу. От этой мысли тоскливо сжимается сердце.

– Иден, ты будешь жить со мной. – К нам подходит Элла. У нее в руках карточка-ключ, а отец катит их огромный чемодан. – Джейми, ты с Дейвом, а ты, Чейз, с Тайлером.

– Чудесно, – говорит Чейз и подхватывается с дивана.

Появляется коридорный, чтобы помочь нам с вещами. Для меня все внове. Мы ни разу не отдыхали таким составом. Я ни разу не совершала шестичасовую поездку с отцом. Никогда не жила в номере отеля с мачехой и не сидела в вестибюле со сводными братьями. А ведь мы уже три года как семья. Точнее, делаем вид, что семья.

Поднимаемся на седьмой этаж, устраиваемся в номерах с видом на Капитолий и договориваемся встретиться через полчаса, чтобы разложить вещи и привести себя в порядок перед ужином. Мы не обедали, но дорожная усталость пересиливает голод.

Наша с Эллой комната просторная, с двумя огромными кроватями. Я сажусь на ту, что ближе к окну, – занимаю место. Виднеющийся в зелени деревьев за окном белый купол Капитолия не производит на меня никакого впечатления. Отвернувшись от окна, я встречаюсь с внимательным взглядом мачехи.

– Я знаю, ты злишься, – тихо говорит она, пройдя по ковру и присаживаясь на краешек второй кровати, – но у меня не было выбора. Наша семья разваливается.

Она права. Я действительно злюсь, и мне стыдно, поэтому я опускаю глаза.

– Я не из-за этого.

Где-то внизу шумит дорога, в соседнем номере работает телевизор.

– А из-за чего, Иден?

Я пожимаю плечами. Не хочется с ней откровенничать, но я почему-то говорю:

– Из-за Тайлера.

– Я понимаю, – мягко произносит Элла, закидывая ногу на ногу и сочувственно улыбаясь мне, как хренов психолог.

Что она может понимать? Я зло прищуриваюсь:

– Ничего ты не понимаешь! – Впервые в жизни я говорю с ней таким резким тоном. – Зачем ты устроила нам эту встречу? Ты ведь знаешь, что я видеть его не могу.

– Прости. – Мачеха удивленно моргает, и я не понимаю, чему она удивляется: моим словам или резкому тону. – Тайлер так хотел тебя увидеть.

– Что-то я не соображу, – я возмущенно трясу головой. – Зачем ты пытаешься нас свести? Ты что, сумасшедшая? Ты забыла, что случилось прошлым летом?

– Иден… – Она замолкает.

Поздно. На меня уже находит, я должна высказаться:

– Меня все бесит. Бесит, что он уехал, сбросил меня со счетов, предал. Что он поехал в Портленд, а теперь вернулся как ни в чем не бывало…

Внезапно я достигаю точки, когда ярость превращается в боль, и начинаю плакать. У меня печет глаза, Элла расплывается, как в тумане, и я, не помня себя, продолжаю:

– Я злюсь на него, потому что наша семья превратилась в непонятно что и все винят в этом меня; из-за него я со всеми ссорюсь, а отец меня ненавидит. Я знаю, это ужасно, но я злюсь на Тайлера за само его существование, на вас с отцом – за то, что вы встретили друг друга; а сильнее всего я злюсь на себя – за то, что согласилась приехать к вам тем злосчастным летом.

– О, Иден, – тихонько шепчет Элла, подходит ко мне и осторожно обнимает.

Я дрожу, не в силах сдержать рыдания, чувствуя себя маленькой и жалкой. Мне девятнадцать лет, а я плачу на груди у мачехи из-за ее сына. Это странно и глупо, так не должно быть, но я не могу ничего изменить.

– Послушай, твой отец вовсе не ненавидит тебя, не надо так думать, – шепчет она, легонько поглаживая мою спину. Как ни странно, меня это успокаивает.

– Ненавидит, – булькаю я, отступая на шаг от Эллы. – Он меня не выносит.

– Это неправда, просто… – Она осекается, не зная, что сказать, и обнимает меня за плечи. – Ты ведь знаешь, он никогда особо не любил Тайлера, а после того, как вы… Ему просто это не нравится…

– Между нами давно уже ничего нет, а он все не успокоится, – фыркаю я, размазывая по лицу слезы. Представляю, как я выгляжу.

– Ничего нет? – удивленно повторяет Элла. – А Тайлер об этом знает?

– Со вчерашнего дня.

Элла открывает рот, и тут из ее сумки раздается телефонная трель.

– Привет, я сейчас спущусь, – говорит она в трубку, а затем обращается ко мне: – Умойся и освежись, хорошо? За ужином поговорим. Я вернусь через пять минут.

Когда она уходит, я сажусь на кровать, чувствуя себя совершенно опустошенной. Ни слез, ни злости. Я сижу неподвижно, глаза блуждают по ковру, а в голове крутится одна-единственная мысль: я устала, смертельно устала. Устала от чувства вины, боли и одиночества.

Элла возвращается не через пять минут, а через пятнадцать, и мы больше не разговариваем. Я пришла в себя и успокоилась, только осталась какая-то неловкость. Мы с опаской поглядываем друг на дружку и молчим. Я переоделась и немножко подкрасилась, и мы выходим из номера, чтобы идти на ужин. Мужчины должны ждать нас в коридоре, однако их там нет. Элла начинает стучать в двери и кричать: «Э-эй, выходите!» Двери почти одновременно открываются, и наша четверка выходит. Я смотрю только на Тайлера.

Я не видела его со вчерашнего вечера, когда ушла домой. Вид у него безразличный, особенно когда он замечает мой взгляд. По дороге к лифтам Элла с отцом обсуждают, где лучше поужинать. Мы с Тайлером идем сзади, в метре друг от друга, а мне почему-то хочется, чтобы он подошел поближе. Странно.

– Как поездка?

Он смотрит на меня исподлобья, видно, не ожидал, что я заговорю первой. В конце концов, он мой сводный брат, и я должна с ним общаться.

– Нормально.

– Тебе повезло, что ты ехал один, – говорю я ему, следя краешком глаза за отцом: ему бы не понравилось, что мы разговариваем.

– Надо было ехать со мной, – выпаливает Тайлер, тут же прикусывает нижнюю губу и добавляет: – Извини, не подумал.

В лифте никто не произносит ни слова. Отец сверлит меня подозрительным взглядом; в его присутствии я всегда чувствую себя виноватой, даже если не сделала ничего плохого. Когда двери открываются, он хмурится и отводит глаза. Элла с отцом не придумали ничего лучше «Доусона», стейк-хауса при отеле. Тайлер молча вздыхает – он уже несколько лет не ест мяса. Хоть мы и пришли в полвосьмого вечера в пятницу без предварительного резервирования, нам все же выделяют столик в дальнем углу зала. Не надо смотреть в меню, чтобы понять: цены здесь – грабительские. В ресторане царит уютный полумрак. Все чрезвычайно изысканно и элегантно, и мне начинает казаться, что я слишком просто одета. Мы изучаем меню и делаем заказы, как самая обычная семья.

А потом снова замолкаем. Отец барабанит пальцами по столу. Джейми вертит в руках нож. Чейз достает телефон и втихаря играет в игру под столом. Тайлер сидит напротив меня, и я вижу, что он рассматривает свои руки, сложенные на коленях, сплетая и расплетая пальцы. Только мы с Эллой смотрим на остальных, и она качает головой, как бы говоря: «Нет, ну ты такое видела?» Я пожимаю плечами. Я еще и не такое видела.

– Убери телефон, – говорит Элла Чейзу, и уже по ее тону, резкому и отрывистому, все понимают, что она хочет что-то сказать. Все поворачиваются к ней и ждут, точно так же, как вчера.

– Давайте поговорим, – изрекает она.

Может, она решила порвать с нами? У меня к горлу подступает тошнота, такие слова ассоциируются у меня с разрывом. Джейми, издав тоскливый стон, кладет нож на стол, отклоняется назад и складывает руки на груди.

– Здесь? – удивленно хмурится отец и оглядывает зал. Люди вокруг непринужденно болтают, смеются, наслаждаются общением.

– Да, здесь, – отвечает Элла. – Надеюсь, никому из вас не придет в голову устраивать сцены в общественном месте.

И вопросительно поднимает бровь. Не зря моя мачеха работает адвокатом – умеет выработать стратегию. Только сегодня она вынуждена заниматься не урегулированием чьих-то гражданских споров, а устранением напряженности в собственной семье.

– А о чем говорить? – с вызовом спрашивает отец.

Такое впечатление, что он специально выводит ее из себя. Он не может не понимать, что нам есть о чем говорить. Элла делает вид, что не слышит.

– Кто хочет быть первым?

Она кладет сомкнутые руки на стол и оглядывает всех по очереди.

Все молчат. Тайлер опускает голову, отец хмурится. Джейми тянется к своему стакану и отпивает несколько глотков. Чейз смотрит на меня; я не понимаю его и перевожу взгляд на Эллу.

– Иден?

Я не хочу быть первой. Я вообще не хочу разговаривать, поэтому лишь мотаю головой и мысленно прошу ее оставить меня в покое. Она прижимает руку к глазам и вздыхает:

– Кто-нибудь может сказать мне, когда это началось?

– Что началось? – спрашивает Джейми, ставя на стол стакан и поворачиваясь к ней.

– Когда мы перестали разговаривать друг с другом? Когда мы начали постоянно ссориться?

– Ты знаешь когда. – Джейми сглатывает и смотрит сначала на Тайлера, а затем на меня.

– Кто-нибудь может произнести это вслух? – в отчаянии спрашивает Элла. – Или мы будем ходить вокруг да около?

– Ты шутишь? – сверкает глазами отец.

– А тебе смешно? – взрывается Элла.

Отец не отвечает. Я ищу взглядом Тайлера, и он мгновенно поднимает голову, словно почувствовал. Он немного приручил свою щетину, однако вид у него хмурый. Мы оба понимаем, что Элла намекает на нас, на прошлое лето, на тот день, когда стала известна правда о наших отношениях. Тогда все и рухнуло.

– Все началось из-за нас с Иден, – медленно произносит Тайлер и переводит взгляд с меня на Эллу.

– Да, – говорит она, – начнем с этого.

Отец судорожно хватает ртом воздух, делает большой глоток пива и отворачивается от всех нас вместе со стулом, явно не желая участвовать в разговоре. Я его прекрасно понимаю, потому что тоже не хочу говорить о своих отношениях с Тайлером, тем более при них.

– Джейми, ты первый, что ты хочешь сказать? – обращается Элла к среднему сыну.

– Что я хочу сказать? – Джейми задумывается, переводя взгляд с меня на Тайлера, как будто старается вспомнить, что он к нам чувствует. – Это отвратительно!

Элла кивает и обращается к младшему сыну:

– А ты что думаешь, Чейз?

– Я вообще не понимаю, что здесь такого?

– Ты в своем уме? – перебивает его Джейми.

Чейз вздрагивает: не иначе, Джейми стукнул его по ноге под столом.

– Не понимаешь? Это все равно что ты целовался бы с Иден. По-твоему, это не стыдно?

Я сжимаю губы.

– Слушай, Джейми, вряд ли нам станет легче, если ты будешь вести себя как последний мудак.

– Иден, – шипит отец и со стуком ставит стакан на стол. – Что ты себе позволяешь?

– Что я себе позволяю? – Меня разбирает горький смех. – А Джейми? А ты?

Отец трясет головой и снова хватается за пиво, уставившись взглядом в стену. Он не отвечает: сознает, что я права, хоть и не хочет признавать.

– Элла права, папа. Давай поговорим, – продолжаю я, замечая краешком глаза, что Тайлер внимательно смотрит на меня. – Объясни наконец, почему ты считаешь меня такой никчемной.

Во взгляде Эллы читаются одновременно и страх, и облегчение.

– Ты хочешь, чтобы я объяснил? – выплевывает слова отец, ударяя кулаком по столу.

Парочка за соседним столиком опасливо поглядывает на нашу компанию.

– Хорошо. С тех пор как ты появилась в Санта-Монике, с тобой были одни проблемы. Лучше бы я тебя не приглашал. Ты шлялась неизвестно где, неизвестно с кем, не приходила вовремя домой, дерзила. А когда я решил, что ты стала хоть чуточку походить на нормального человека, ты вернулась из Нью-Йорка, и я узнал об этой мерзости. Какой я был дурак, что разрешил тебе туда поехать!

Он с отвращением смотрит на Тайлера.

– Не понимаю, что ты в нем нашла? Вы не должны быть вместе, это гадко. Но вы оба только и знаете, что делать гадости.

Я со страшным скрипом отодвигаю стул и вскакиваю на ноги. Элла прячет лицо в ладонях, Джейми поддакивает отцу, Чейз обескураженно моргает, Тайлер уставился на меня, как будто никогда не видел, а отец залпом допивает оставшееся пиво. С меня хватит!

Элла специально затеяла этот разговор в модном ресторане, чтобы никто из нас не съехал с катушек и не устроил сцену, но мне надо отсюда уйти, иначе я выскажу ему все, что думаю. Если я останусь, прикушу язык и заставлю себя молчать, то, скорее всего, разревусь. В последнее время у меня два настроения: жгучая ярость и всепоглощающая печаль. Поэтому я уйду, сохранив чувство собственного достоинства.

Протискиваясь мимо Джейми, я слышу скрип еще одного стула и вижу, оглядываясь через плечо, что Тайлер тоже встает. Я надеюсь, что он побежит за мной и скажет, что мой отец – сволочь и ему жаль, что он уехал на целый год, оставив меня одну. Мне сейчас этого очень не хватает. Лавируя между столиками, возле которых стоят вышколенные официанты, я бегу к выходу. У самой двери останавливаюсь, ожидая, что Тайлер меня догонит, однако он вновь садится за стол. Наверное, его остановили отец или Элла. А может, после нашего вчерашнего разговора он считает, что не стоит за мной бегать.

Уже в холле я вспоминаю, что ключ от номера остался у Эллы. Вот фигня! Сейчас мне хочется забраться в свою огромную постель, утонуть в мягком матрасе и никогда больше не просыпаться. Вместо этого я хожу туда-сюда по вестибюлю, пока не успокаиваюсь, а затем еще добрых полчаса сижу на мягком диване и смотрю на разодетых в пух и прах гостей, которые идут наслаждаться прекрасным вечером. А я сижу тут как дура. К началу девятого мне надоедает разглядывать этих пижонов, и я решаю зайти в бар. За ужином я не дождалась даже салата, и голод дает о себе знать.

Атмосфера в баре невероятно изысканная – стильная мебель, приглушенный свет. На вид мне и семнадцати не дашь, но меня никто не выгоняет. Наверное, потому, что я вошла прямо из отеля и направилась не к стойке, а просто ищу, где можно присесть. И тут я замечаю дверь во внутренний дворик. Солнце уже зашло, и здесь очень уютно. Некоторые столики стоят возле уличных каминов, в которых горит огонь. У одного из каминов я и усаживаюсь на ротанговый диванчик с кучей мягких подушек. Закрываю глаза и чувствую тепло от пламени на лице. В заднем кармане джинсов пищит телефон. Наверное, сообщение от Рейчел… Однако на экране высвечивается имя Тайлера.

«C тобой все в порядке?»

У меня внутри все переворачивается.

Я начинаю писать «да», стираю и пишу «не совсем».

«Ты где?»

Можно соврать и сказать, что я уже в постели, чтобы не доставал, но мне очень одиноко и грустно. Я хочу поговорить с ним.

«Я в баре, в патио, ты можешь прийти?»

«Сейчас буду».

Целую минуту пялюсь на сообщение, потом кладу телефон на стол и устраиваюсь на подушках. Подходит официант, и я заказываю первое, что увидела в меню: жареный картофель с пармезаном. Даже не считаю, сколько там калорий, просто заказываю и жду. От одиночества, ожидания и тепла на меня наваливается усталость, и, когда приносят еду, я уже почти сплю.

– Все гадают, куда ты пропала.

Я застываю с ломтиком картошки во рту. Передо мной стоит Тайлер – на безопасном расстоянии, руки в карманах, половина лица освещена огнем, другая скрывается в тени, и он смотрит на меня нежным, заботливым взглядом.

– Ты им сказал?

– Нет, а надо было?

– Нет.

Он садится. Не рядом со мной, а в кресло напротив. Наклоняется и смотрит на огонь.

– Мне жаль, что твой отец…

– Мне тоже, – отвечаю я.

Мы замолкаем. Как ни странно, в этом молчании нет никакого напряжения, неловкости, и я заворачиваюсь в него, как в пушистый плед. Я подбираю под себя ноги и рассматриваю знакомое лицо, заросшее щетиной.

– Тебя тоже это взбесило?

– Что? – Он наклоняет голову, и наши взгляды встречаются.

– То, что сказал мой отец.

– Это гадко, но я стараюсь не обращать внимания. А ты думала, я психану?

Я кладу в рот кусочек картошки и пожимаю плечами:

– Ага. Старый ты уже дал бы ему по шее.

Губы Тайлера растягиваются в улыбке:

– Старый я? Значит, ты считаешь, что есть новый я?

Я киваю, потому что глупо это отрицать. Тайлер очень изменился. С каждым годом он становится умнее, лучше, сдержаннее. Прошлым летом я думала, что он достиг совершенства, однако ошиблась. Он старался сдерживаться, но легко выходил из себя.

– Считаю. – Я смотрю на Тайлера с прищуром, пытаясь прочесть правду у него в глазах. Мешают отблески огня.

– Это хорошо, – задумчиво произносит он, – значит, я не зря прожил целый год без тебя. Не напрасно все испортил.

Он отворачивается и смотрит на огонь. Я чувствую ком в горле. Я так тебя любила!

Нет, я не ненавижу Тайлера, как целый год уверяла Рейчел; это ложь. Я сказала Элле, что не хочу его больше видеть, но это тоже ложь. Я не в силах его ненавидеть. Я просто злюсь. Злюсь на то, что мои чувства к нему перегорели, и на него, потому что он виноват.

Я хочу вернуть то лето. Хочу снова оказаться в Нью-Йорке, на крыше дома, и чтобы Тайлер говорил мне красивые испанские слова, и чтобы мы не обидели Дина, и чтобы отец, Элла, Джейми и все остальные нас поняли. И чтобы он остался со мной.

Я хочу, чтобы все было по-другому, а не так, как сейчас.

Я хочу любить тебя!

Хочется сделать что-то хорошее, и я подвигаю к нему тарелку с картошкой. Тайлер с улыбкой качает головой.

– Та еще семейная поездочка, да?

– Ага, – со смехом отвечаю я. – Было бы не так ужасно, если бы вы с моим отцом не…

Прикусываю губу. Хоть бы он не услышал!.. Да, как же, он ловит каждое мое слово.

– Ты хотела сказать, если бы мы не поехали?

Я пожимаю плечами и рассматриваю компанию молодежи за соседним столом. Они пьют коктейли и весело хохочут. Хорошо им!

– Да, – говорю я, не отрывая взгляда от лица Тайлера. Мне больше не больно на него смотреть. – Но я беру свои слова обратно.

– Берешь обратно? – удивляется он.

– Да. Я рада, что ты здесь, – едва слышно сознаюсь я. И добавляю еще тише, подвинувшись и кивая на освободившееся место: – Посиди со мной.

Тайлер внимательно изучает выражение моего лица – не может понять, шучу я или нет. И наконец встает. Он двигается медленно и осторожно, как будто боится меня задеть. И садится, оставив между нами сантиметров десять.

– Иден, чего ты добиваешься?

– Что? – тупо переспрашиваю я.

– Чего ты от меня хочешь? – спокойно, без малейших признаков раздражения спрашивает он. И ждет ответа.

– Честно? Я хочу, чтобы все было, как раньше. Чтобы никто о нас не знал. Чтобы все оставалось тайной. Так было проще, – перестав терзаться сомнениями, выкладываю я.

– Ты ведь знаешь, что так не могло продолжаться, – отвечает Тайлер.

Его глаза блестят, отражая огонь в камине.

– Знаю, – говорю я, не отводя взгляда. – Но тогда ты бы остался.

Тайлер качает головой и смотрит вдаль, проводя рукой по волосам, затем переводит взгляд на меня:

– Я не из-за этого уехал, Иден.

– А из-за чего?

– Я тебе говорил.

Сейчас до меня доходит: я злюсь не потому, что он уехал, а потому что я не знаю, почему он уехал.

– Скажи еще раз.

Тайлер трет глаза.

– Хорошо, попробую еще раз, – хрипло шепчет он. – Я хотел разобраться в себе. Я не знал, что делать и куда идти. С Нью-Йорком было покончено, и что дальше? Мне было плохо, понимаешь? Я не должен был снова начинать курить травку. Я не должен был бить твоего отца. И мстить своему. Единственное, что меня удерживало, – это ты. Ты мне очень помогала. Я боялся тебя… подвести, что ли.

Он ненадолго замолкает, и я вспоминаю, что все это он мне уже говорил. Прошлым летом, перед тем как уехать, только тогда я его по-настоящему не слушала, слишком погруженная в свое горе.

– Я знаю, что натворил глупостей и зря обвинял во всем своего отца. На самом деле у меня всегда был выбор. Я сам испортил себе жизнь, хотя мог поступить по-другому. Нью-Йорк и турне были лишь началом. Я уехал, Иден, потому что не хотел больше совершать ошибки. Я хотел стать лучше – не ради тебя, а ради себя самого.

Тайлер умолкает, опустив голову. Мне тяжело дышать, в горле пересохло от необъяснимого чувства вины. Я убеждаю себя, что ни в чем не виновата, но сама себе не верю. Я виновата, что ударила его вчера утром. Кричала на него на Голливудском холме. Не понимала его, ненавидела, вместо того чтобы поддержать. Я просто эгоистка! Я жаловалась и хныкала весь год, потому что он оставил меня одну. Если бы он остался, он бы не смог так сильно измениться. Мой папочка устроил бы ему веселую жизнь. Вместе с Джейми. Ему пришлось бы ходить по тем же улицам, что и его отец, выпущенный из тюрьмы, и наши бывшие школьные друзья. Воздух Санта-Моники оказался бы для него слишком губительным.

– Тайлер, с чего мне начать? Как мне попросить прощения? – шепчу я.

– Это я должен просить прощения, – отвечает он, глядя мне в глаза. – Прости. Прости, что я уехал. Я думал о себе, а должен был – о тебе. Ты права: я оставил тебя разгребать все это дерьмо. Нельзя было исчезать. Следовало сказать тебе, что я в Портленде. Следовало вернуться раньше. Я испортил все, что между нами было, и самое страшное, я не знаю, могу ли это исправить, хочешь ли ты этого…

Я не в силах выдавить ни слова. Сердце выскакивает из груди. Как бы я ни убеждала себя, что ненавижу Тайлера, на самом деле я просто скучала по нему. По его голосу, улыбке, прикосновениям. Зачем отрицать. Но все ужасно запуталось. Он живет в Портленде, а я в Чикаго. Отец и Элла не принимают наших отношений. Джейми нас презирает. Нашим друзьям за нас стыдно.

У нас нет будущего – не потому что мы не любим друг друга, а потому что это невозможно.

Мы продолжаем смотреть друг другу в глаза, и больше всего на свете я хочу обнять его. Однако знаю, что нельзя. Поэтому засовываю руки между коленей и держу их там.

– У нас бы все равно ничего не получилось, – говорю я, и Тайлер хмурится. – Прошло три года, большую часть этого времени мы провели в разлуке. Разве так должно быть?

– Нет, – говорит он и кладет руку мне на колено. Я его не отталкиваю. – Пожалуйста, поехали со мной в Портленд. Прямо сейчас, ты и я. Забудем обо всех и займемся собой. Мне все равно, что ты скажешь: я хочу все исправить.

Он встает и вытаскивает из кармана ключи от машины. На его лице написано отчаяние.

– Пожалуйста, Иден!

Тайлер полон решимости, а я, если честно, даже не знаю, могу ли вернуться в Портленд. С тех пор как мы с мамой переехали в Санта-Монику, я ездила туда дважды: один раз – забрать вещи, второй – в гости к маминым родственникам. Оба раза меня одолевали не самые приятные воспоминания. Я ненавидела свою жизнь в Портленде. Правда, в Санта-Монике оказалось ничуть не лучше.

Но зачем мне ехать в Портленд с Тайлером? Зачем связываться с ним снова? Зачем возвращаться к нему, ведь столько времени ушло, чтобы забыть? Может, я не хочу начинать сначала или исправлять то, что произошло. Наверное, я смирилась с фактом, что нужно сдаться.

– Нельзя так просто уехать, Тайлер, – опустив голову, бормочу я.

У него за спиной горит огонь, на лицо падает тень. В голове у меня полный разброд.

– Ты ведь знаешь: если мы уедем, ничего не решится. Побудь здесь. А потом, может быть, я подумаю.

Я протягиваю руку, предлагая компромисс. Он несколько секунд медлит – и пожимает ее.

– Пора возвращаться, – говорит Тайлер, обведя взглядом патио, и засовывает ключи в карман.

Пока мы разговаривали, народу прибавилось, стало более шумно. Я встаю.

– Они знают, что ты пошел меня искать?

– Полагаешь, твой отец позволил бы? Только Чейз знает. Все разошлись по своим комнатам, чтобы пораньше улечься и отдохнуть. Правда, мама сказала, что не будет спать, пока ты не вернешься.

– А мой отец что-нибудь говорил, когда я ушла?

Тайлер теребит волосы и не отвечает, и я понимаю, что ему не хочется это повторять.

– Пойдем. – Он пропускает меня вперед.

Мы проходим через бар и попадаем в вестибюль. Всего начало десятого, однако я чувствую себя как выжатый лимон – шестичасовая поездка высосала из меня все соки. По дороге к лифту я зеваю. Мы молчим, но это приятное молчание, совсем не такое, как раньше. Лифт останавливается на седьмом этаже. Я медленно иду к своему номеру, ведя рукой по стене, Тайлер тоже не торопится. Как мы ни затягиваем прощание, скоро оказываемся перед своими комнатами. Номер отца и Джейми посередине, наш с Эллой – слева, а Тайлера с Чейзом – справа. Когда мы останавливаемся каждый перед своей дверью, нас разделяет несколько метров.

– Ну что… – тихо говорит Тайлер, как будто нас могут услышать.

Я так тебя любила, – крутится у меня в голове.

– Ну, что… – эхом повторяю я и протягиваю руку к двери, чтобы постучать. Мне почему-то хочется, чтобы Элла меня не впустила. Я хочу остаться здесь. Я хочу тебя любить.

– Ну что, спокойной ночи, – говорит он и улыбается так широко, что в уголках глаз появляются морщинки. – Buenas noches.

Я улыбаюсь в ответ:

– Bonne nuit.

– Я думал, надо говорить bonsoir. – Тайлер поднимает бровь, и я удивляюсь, как он запомнил, ведь прошло столько лет. Мой французский всегда был далек от совершенства, и мне стыдно, потому что он говорит на испанском, как на родном.

– Нет, правильно – bonne nuit, – смущенно бормочу я.

Тайлер вставляет карточку в отверстие.

– Тогда bonne nuit.

– Buenas noches, – отвечаю я.

Щелкает замок. Тайлер медленно отворачивается от меня, толкает дверь и заходит в номер. Дверь закрывается, он уходит, и я остаюсь одна.

Я так люблю тебя.

Впервые за долгое время мне легко и приятно вставать с постели. Соседка по комнате не кричит, что я проспала первую пару, мама не требует, чтобы я вставала и что-нибудь делала, и никакие укоры совести не заставляют меня вскакивать и отправляться на пробежку. Впервые за долгое время я не боюсь предстоящего дня, а радуюсь ему. Несмотря на то что перед зеркалом сидит моя мачеха и наносит на лицо увлажняющий крем, озабоченно поглядывая на меня. Мое прекрасное настроение не в силах испортить даже мысль об отце, который проснулся в соседнем номере и понял, что ему предстоит провести еще один долгий день со своей семьей.

– Я начинаю думать, что ты права, – говорит Элла.

Некоторое время мы молчим, продолжая приводить себя в порядок.

– Наверное, из-за этой поездки стало только хуже.

Я смотрю на нее осуждающим взглядом, как всегда, когда она начинает уговаривать меня больше общаться с отцом или упоминает Тайлера.

– Хватит уже извиняться за вчерашнее.

Элла тяжело вздыхает и разворачивается ко мне:

– Мне правда очень жаль. Глупая была затея. Твой отец совсем с цепи сорвался, и можешь не сомневаться, я ему так и сказала.

– Полагаю, ему все равно, – равнодушно говорю я, потому что мне тоже безразлично, что думает отец. Мне совершенно по барабану, что он не выносит нас с мамой, что мы выводим его из себя, что, по его мнению, мама была плохой женой, а я – плохая дочь. Меня это совершенно не трогает. Его ненависть к нам просто смешна. Я беру с туалетного столика свой телефон, ключ от номера и бесплатную карту Сакраменто и меняю тему: – Куда мы идем?

– Не знаю, что-нибудь придумаем. – Элла брызгает на запястья «Chanel» и ставит флакон на место. – Надеюсь, твой отец уже встал.

Конечно, встал. Элла постучала им в стену, как только проснулась. Уже начало десятого, и мужчины наверняка умирают от голода. Мы выходим из номера в коридор, чтобы попробовать еще раз собрать нашу несчастную семью. Элла стучит отцу и Джейми, а я – Тайлеру с Чейзом. Дверь моментально распахивается. Чейз придерживает ее ногой, засунув руки в передний карман худи, и многозначительно изрекает:

– Кое-кто проспал.

Я заглядываю в комнату. Тайлер мечется по номеру, одновременно натягивая футболку и обувая второй кроссовок, и бросает на меня только беглый взгляд. С его волос капает вода. Он хватает с пола полотенце и пытается вытереть волосы. Я не отдаю себе отчета, что не отрываю от него глаз.

– Уже иду, я проснулся десять минут назад. – Тайлер начинает рыться в карманах второй пары джинсов, доставая оттуда телефон, бумажник и ключи.

Я перевожу взгляд на Чейза:

– Почему ты его не разбудил?

– Я смотрел телевизор, – отвечает он из-под капюшона.

Не достучавшись до отца, Элла подходит к нам и просовывает голову в дверь.

– Вы что, мальчики, не умеете пользоваться будильником?

– На каникулах будильник ни к чему, – отвечает Чейз.

– Мы не на каникулах. – Она подходит к Чейзу, снимает с него капюшон и приглаживает ему волосы. Тот уворачивается, отходит в сторону и снова натягивает капюшон.

Дверь третьего номера щелкает, выходит отец и кричит Джейми поторопиться. Элла что-то говорит отцу, а я проскальзываю мимо Чейза и заглядываю в их комнату.

– Устал? – поддразниваю Тайлера.

Он проводит рукой по мокрым волосам, выключает телевизор и хватает со спинки стула свою ветровку. Если верить Элле, она ему не понадобится, потому что весь уик-энд в Сакраменто будет стоять тридцатиградусная жара.

– Не выспался, – отвечает он, легонько выталкивая меня в коридор и закрывая дверь.

– Доброе утро, Чейз, – говорит папочка, не удостаивая приветствием ни меня, ни Тайлера.

– А у них тут есть «Международный дом блинов», пап? – спрашивает Чейз.

Тайлер напрягается. Сначала я не понимаю, в чем причина, ему пора бы привыкнуть, что мой отец ведет себя как козел, однако спустя пару секунд до меня доходит. Я тоже удивилась, когда Чейз впервые при мне назвал моего отца папой.

– Конечно, есть, – отвечает Чейзу отец. – Но сегодня мы туда не пойдем.

Наконец из комнаты появляется Джейми – как обычно, с недовольной гримасой на лице. Он громко хлопает дверью и безразлично поднимает плечи, когда Элла бросает на него предупреждающий взгляд «не выводи меня из себя». Я заметила, что она в последнее время смотрит так и на отца.

– Ну что, все хотят есть? – спрашивает Элла.

Джейми стонет и вытаскивает из заднего кармана наушники. Присоединяет их к телефону и, не дожидаясь остальных, направляется к лифту. Я привыкла к его странному поведению, как и к язвительным замечаниям отца.

– Ладно, тогда идем, – командует Элла, и мы гуськом движемся к лифту. Все молчат. В нашей семье не обращаются друг к другу без крайней необходимости. Это уже вошло в привычку. Для нас странно не молчать, а разговаривать. Поскольку никто здесь раньше не бывал, мы останавливаемся в вестибюле, и Элла с отцом спрашивают у консьержа, где поблизости можно позавтракать. Тот советует кафе «Амброзия», расположенное всего в двух кварталах от отеля, и мы отправляемся на его поиски.

Несмотря на утренний час, на улице жарко. Чейз снимает худи и обвязывает вокруг талии. Джейми тут же вынимает наушники и сообщает младшему брату, что тот похож на придурка, за что удостаивается пинка в голень.

– Молодец! – хвалю я Чейза.

– Заткнись, – шипит Джейми, вновь надевает наушники и ускоряется.

– Заткнись, – передразниваю я его тоненьким голоском.

Чейз ухмыляется.

– Иден, – говорит Тайлер, сделав строгое лицо и неодобрительно качая головой, – не подливай масла в огонь.

– Ладно, – отзываюсь я.

Мы вдвоем замедляем шаг и некоторое время молча идем бок о бок, а потом он вдруг спрашивает, кивая на младшего брата:

– А когда Чейз начал называть его папой?

– Понятия не имею, – тихо отвечаю я. – Я впервые услышала на День благодарения.

– Джейми тоже?

– Нет, только Чейз. Ну, и я – у меня нет выбора.

Тайлеру не смешно. Он хмурится, глядя на Чейза, который считает моего отца, кретина по имени Дэвид Манро, примером для подражания.

– Я говорила об этом с твоей мамой, – продолжаю я полушепотом, подходя ближе к Тайлеру, убеждая себя: это только для того, чтобы он меня услышал. – Она сказала, что Чейз почти не помнит вашего родного отца и для него это вполне естественно. Наверное, она права.

– Возможно, – соглашается Тейлор.

Отец впереди поворачивается ко мне:

– Иден, на два слова.

Элла тоже приостанавливается и бросает на него беспокойный взгляд: чего он от меня хочет? Чтобы не накалять обстановку, я подхожу.

– Что?

Он не отвечает, лишь бросает выразительный взгляд на Эллу: иди, куда шла. Она и остальные понимают намек и продолжают путь. Когда все четверо отходят на приличное расстояние, меня осеняет, что отец, наверное, хочет извиниться за вчерашнее. Неужели я сейчас услышу что-то вроде «извини, Иден, что я оказался таким дерьмовым отцом»?

Я смотрю на него. Он сегодня не брился, потому что никогда не бреется по выходным, его волосы поседели, и я не помню, сколько ему лет.

– Что? – снова спрашиваю я.

– Ничего. Ничего, пойдем.

Я разочарованно вздыхаю – так громко, что идущая навстречу женщина одаривает меня подозрительным взглядом. Мне не нужны его извинения, разве что для разнообразия. Приятно было бы знать, что отец сожалеет о своих поступках. Но он не извинится. Он слишком упрям и никогда не признает, что недостоин звания «Отец года».

– Ты что, издеваешься? – не выдерживаю я. – Ничего?

Он останавливается и прищуривает глаза:

– Что ты сейчас делала?

– Что? – Я не понимаю, о чем он.

– Почему ты с ним разговаривала?

– С кем, с Тайлером? Ты правда издеваешься?

Папочка складывает руки на груди и топает ногой:

– Ну?

Он просто смешон. Хочется расхохотаться ему в лицо, однако я сохраняю спокойствие и безразлично говорю:

– Я с ним разговаривала, потому что он – мой сводный брат. Понимаешь, член семьи. Тебе это может показаться диким, но люди обычно разговаривают со своими родственниками.

Я прохожу мимо, с трудом удержавшись от искушения толкнуть отца плечом, догоняю Эллу с мальчиками и назло иду рядом с Тайлером. Я молчу, Тайлер ничего не спрашивает, отец догоняет нас, и мы молчим дальше, пока не подает голос Элла:

– Кажется, нам сюда.

Мы поворачиваем на освещенную утренним солнцем зеленую улицу. Здесь тихо и спокойно, по тротуару не снуют толпы туристов, как в Лос-Анджелесе. То ли потому, что сегодня суббота, то ли потому, что Сакраменто – адски скучный город.

А вот и «Амброзия». Огромные окна выходят на открытую площадку, на другой стороне улицы возвышается собор. Элла одобрительно кивает, и мы заходим в ресторан. Несмотря на ранний час, очередь тянется почти до самой двери, поэтому отец с Эллой спрашивают, кто что хочет на завтрак, и отправляют нас занять пару столиков у окна. Тайлер сдвигает два столика. Мы рассаживаемся. Джейми так и сидит в наушниках. Он слушает музыку на полной громкости – даже я могу разобрать, какая группа играет. Я барабаню пальцами по колену.

– Думаете, они возьмут мне три шоколадных круассана? – спрашивает Чейз, с вожделением оглядываясь на прилавок, к которому приближаются взрослые. Элла и отец разговаривают приглушенными голосами, наклонившись друг к другу. Уверена, что они спорят.

– Сомневаюсь, – отвечает ему Тайлер.

Джейми неожиданно подскакивает, со скрипом отодвинув стул, выдергивает из ушей наушники и устремляется к двери.

– Ты куда? – строго спрашивает Тайлер.

– Джен звонит. – Джейми сердито зыркает на брата, прижимает к уху телефон и выбегает на улицу.

Я задумчиво смотрю на него через стекло. В последнее время Джейми злится на весь мир, брызжет сарказмом и грубит всем, кроме своей подружки. Тайлер озадаченно смотрит то на отца с Эллой, которые все еще спорят в очереди, то на Джейми.

– Что с ними случилось? – спрашивает он.

– Мы случились, – равнодушно отвечаю я.

Мне потребовался целый год, чтобы понять: наша семья развалилась из-за нас. У Тайлера было всего два дня, и он, насколько я понимаю, застрял на стадии отрицания. Отказывается смотреть правде в глаза и норовит убедить себя, что мы ни в чем не виноваты.

– Я собираюсь поговорить с твоим отцом, – заявляет неожиданно Тайлер.

– Зачем? – пугаюсь я.

– Прояснить ситуацию, – отвечает он, но, заметив, что к нашему разговору прислушивается Чейз, меняет тему: – Ну что, брат, готов к восьмому классу?

– Я перешел в девятый, – обиженно отвечает Чейз.

– Как, уже? – Тайлер так давно не был дома, что потерял счет времени.

Чейз обиженно отворачивается.

– Да, ты конкретно оторвался от реальности, – поддразниваю его я. – Мне, между прочим, девятнадцать, если ты запамятовал.

– Ну что ты, я помню! – Он тянется через стол к вазе, отрывает от цветка лепесток и щелчком отправляет мне. И смотрит в глаза таким проникновенным взглядом, что у меня подкосились бы ноги, если бы я не сидела. Сжав лепесток в кулаке, я знаком показываю Чейзу молчать, имея в виду совсем не цветок.

Как ни странно, завтрак обходится без кровопролития. Отец и Элла прекращают спорить и ведут себя вполне пристойно, как будто у нас все хорошо. Главный оратор за столом – Чейз, который все-таки получил свои три круассана. Он так и сыплет остроумными замечаниями. Джейми отложил в сторону наушники. Я доедаю свою порцию первой: главным образом потому, что вчера не удалось толком поужинать, к тому же сегодня меня не мучают угрызения совести.

Пока остальные продолжают завтракать, я вытаскиваю телефон. Не успеваю ввести пароль, как отец бросает на меня неодобрительный взгляд – он терпеть не может телефонов за столом. А я терпеть не могу его, поэтому лишь натянуто улыбаюсь и перевожу взгляд на экран.

Отправляю отчет о последних событиях маме и Рейчел и пишу сообщение соседке по комнате, спрашивая, как она проводит лето. Надеюсь, лучше, чем я. И вдруг понимаю, что больше писать некому. В списке контактов полно имен, но я не считаю этих людей близкими. Я несколько раз перелистываю контакты и в конце концов отправляю сообщение Эмили – единственному человеку из списка, который меня не ненавидит. Я подружилась с ней прошлым летом в Нью-Йорке, и мы иногда списываемся.

«Как ты там, подружка? Надеюсь, в Англии не так ужасно».

Никто не отвечает. Открываю твиттер, и где-то через минуту меня посещает мысль: кто все эти люди, с которыми я в жизни не перемолвилась ни единым словом? На глаза попадаются твиты старых знакомых, и я начинаю испытывать странную тоску по ним всем, несмотря на то что случилось за последнюю пару лет.

@dean_carter1: «Еще два месяца в гараже – и в Беркли! С ума сойти!» И фотография: Дин в испачканном мазутом спортивном костюме рядом с отцом на фоне побитого «порше». Отмечаю сердечком.

@x_tifff: «Думаю изменить прическу. Как считаете, ребята?»

Я не видела Тиффани целую вечность. Тоже лайкаю.

@xrachael94: «Почему «Отчаянные домохозяйки» такие заразительные?»

Она до сих пор их смотрит? С ума сойти! Сердечко.

@meghan_94_x: «Мои любимые свидания с Джаредом – в пятницу вечером».

Счастливые! Лайкаю.

@jakemaxwell94: «Я такой пьяный!!!» Написано в полчетвертого утра. Еще одно сердечко.

В аккаунте Тайлера ничего не изменилось. Последнее сообщение датировано июнем прошлого года.

Я поднимаю глаза от экрана. Тайлер молча доедает свою гранолу и внимательно слушает Эллу, которая предлагает сходить на экскурсию в Капитолий. Заметив мой взгляд, он вопросительно поднимает бровь.

Ничего нового, ни единого твита. Полная тишина.

Как он прожил этот год? О чем думал, чем занимался? С кем разговаривал? Страдал ли от одиночества?

Помотав головой – «ничего», я снова утыкаюсь в телефон. Как все тупо!

Тайлер легонько толкает меня ногой под столом. Отодвигает тарелку, ставит локти на стол и едва заметно улыбается. А затем поворачивается к отцу:

– Дейв…

Глаза отца загораются опасным блеском. Мало того, что Тайлер прервал его рассуждения о новой машине, как он вообще осмелился заговорить? Вместо ответа Тайлер получает лишь неодобрительный взгляд. Он нервно сглатывает, и я откладываю телефон: мне любопытно, как Тайлер собирается «прояснять ситуацию».

– Можешь выйти на минутку? – продолжает Тайлер. – Я бы хотел с тобой поговорить.

– Говори здесь, – настороженно изрекает отец, не двигаясь с места и грозно хмуря брови.

Он боится, что у Тайлера не слишком добрые намерения.

– Хорошо. – Тайлер переставляет свой стул ближе к отцу. Все удивленно наблюдают за его действиями. Эти двое разговаривают между собой только в случае крайней необходимости.

Усевшись на стул, Тайлер смотрит на отца дружелюбно, но непреклонно.

– В общем… – произносит он и на мгновение замолкает, собираясь с мыслями.

Мы все напряженно слушаем, особенно Элла.

– В общем, я хотел бы извиниться.

– Извиниться? – изумляется отец, словно услышал какое-то совершенно незнакомое ему слово.

Он смотрит на Эллу, не она ли это придумала. Та лишь пожимает плечами: «Я тут ни при чем».

– Да, извиниться, – повторяет Тайлер и со вздохом отклоняется немного назад.

Я слушаю, затаив дыхание: не ожидала, что Тайлер будет извиняться перед моим папочкой. По-моему, должно быть наоборот.

– Я знаю, со мной было трудно, – начинает он, – я вечно дрался, пил, хулиганил. Я был полным придурком и понимаю, почему тебе не нравился. И все-таки. Я закончил школу. Поехал в турне. Взял себя в руки. Я теперь совсем не такой, как пять лет назад.

Тайлер колеблется и на мгновение ловит мой взгляд.

– Что касается Иден, – добавляет он, и отец начинает хватать ртом воздух, – я понимаю, черт возьми, что был не прав, однако я не в силах изменить то, что уже случилось. Ты можешь считать нас сумасшедшими, но хватит уже страдать херней, Дейв! С этим покончено, а у тебя поедет крыша, если ты будешь и дальше беситься.

Элла испуганно выдыхает каждый раз, когда Тайлер употребляет крепкое словцо. Тайлер протягивает отцу руку:

– Давай начнем заново. Что скажешь?

Элла воспрянула духом. Она думает, что мы наконец на пути к выздоровлению. Я бы на ее месте не радовалась, потому что знаю: Тайлер не сказал отцу всей правды. Не далее как вчера он умолял меня поехать с ним в Портленд, восстановить наши отношения, дать ему шанс. И как я ни хотела расставить все точки над i, мне приятно знать, что не все кончено, что у нас осталась надежда.

Тайлер уверяет отца, что все в прошлом. Я сказала Тайлеру то же самое. А на самом деле – нет. При этой мысли сердце выскакивает у меня из груди, и я возвращаюсь к реальности. Недоверчиво моргая, смотрю на отца. Он уставился на руку Тайлера с таким удивлением, словно видел ее впервые в жизни. В его взгляде – презрение. Элла смотрит на него с мольбой. Она давно этого хотела – чтобы все друг друга простили и попробовали начать сначала. Но у отца свои соображения. Он отклоняется назад, складывает руки на груди и отворачивается.

– Если все поели, пора двигать отсюда.

Вот сволочь! – думаю я.

Эти слова так и вертятся у меня на языке; сейчас прокричу их на весь ресторан. Я хватаюсь одной рукой за сиденье стула, а второй закрываю себе рот.

– Дэвид, – шепчет Элла.

Ее надежды рассыпались в прах: отец не способен не только извиниться, но и принять извинения. Ничего не изменится, пока не изменится он сам.

– Я подожду на улице, – сердито говорит отец.

Отодвигает стул, избегая смотреть Тайлеру в глаза, и шагает к двери. Нам видно через стекло, как он садится на стул в патио и созерцает собор.

В полной тишине Тайлер опускает руку, поворачивается к нам и неловко пожимает плечами. Он показал себя зрелым и великодушным человеком, а мой отец – полным кретином. Даже Джейми притих, хотя я не уверена, на чьей он стороне.

– Невероятно, – трясет головой Элла, и я понимаю, что она не просто огорчена, а разъярена, как пантера. – Оставайтесь здесь, – властно говорит она и встает. Обнимает Тайлера, целует его в голову и шепчет: – Я горжусь тобой.

И решительным шагом идет к двери. Мы наблюдаем за ними через окно. Элла сердито упирает руки в бедра и, очевидно, спрашивает, зачем он это сделал. Отец вскакивает на ноги, они начинают размахивать руками и закатывать глаза. Элла замечает, что мы за ними наблюдаем, хватает отца за локоть и тянет за угол, прочь с наших глаз. Она правда думает, что если мы не видим, как они ссорятся, то ничего не понимаем?

Тут Чейз поворачивается к Тайлеру и спрашивает:

– Почему он не пожал тебе руку?

Думаю, Тайлер и сам этого не знает. Он смотрит на меня, как будто я должна объяснить поведение своего отца. Я тоже не знаю. Съеживаюсь в кресле и пожимаю плечами.

– Трудно объяснить, – говорит Тайлер.

– Совсем нетрудно, – заявляет Джейми, глядя Тайлеру в глаза. – Все очень просто. Ты не нравишься Дейву. И никогда не понравишься.

Он говорит это не от злости, так и есть, и мы все это знаем. Кроме Чейза, который поднимает брови и спрашивает:

– Но почему?

– Трудно объяснить, – повторяет Тайлер.

Чейза всегда берегли от неприятной правды. Он не знает ни о своем отце, ни о том, что у Тайлера были проблемы со спиртным и наркотиками. Он не знает, что делал Тайлер в Нью-Йорке; Элла сказала ему, что тот работал промоутером.

Краем глаза вижу, что отец с мачехой возвращаются. Отец с хмурым видом стоит у двери, а Элла заходит в помещение и идет к нам, широко улыбаясь.

– Пойдемте смотреть Капитолий, – говорит она.

Мы добираемся до своих комнат только в десять вечера, и я еще никогда так не радовалась возвращению в отель. Тяжелый выдался денек. Мы побывали во множестве скучных музеев и магазинов, обедали и ужинали, гуляли по «Розовому саду мира», который не принес нам никакого мира. Тайлер весь день был какой-то тихий и старался держаться от меня подальше, возможно потому, что мой папочка то и дело бросал на него свирепые взгляды. Отец тоже постоянно молчал и выглядел как обиженный ребенок, с которым никто не хочет играть. Джейми не отрывался от телефона.

Хорошее настроение, с которым я проснулась, без следа рассеялось. Сонные и усталые, мы останавливаемся перед своими номерами и ждем, кто нарушит молчание. Это, как всегда, Элла.

– Не забудьте поставить будильники, – на автомате говорит она, заправляя за ухо прядь волос, и оглядывает нас всех. Мы стоим полукругом и внимательно слушаем. – А вообще-то не надо. Завтра воскресенье.

– Да, блин, – тихо радуется Чейз.

Отец первым вставляет в замок карточку и исчезает за дверью, даже не пожелав Элле спокойной ночи. Они толком не общаются, потому что Элла еще на него злится, хоть и старается не показывать.

– Спокночи, – бурчит Джейми и спешит за отцом.

Элла испускает тяжелый вздох, словно выдыхает всю тяжесть этого дня. Опустив голову, закрывает глаза и прижимает руки к вискам. Похоже, моя мачеха на грани нервного срыва, и неудивительно: она целый год пытается не допустить развала семьи.

Тайлер достает из кармана карту-ключ, протягивает Чейзу и подталкивает его к двери.

– Слушай, братишка, включи пока телевизор, я сейчас приду.

Чейз знает: лучше не спорить. Он вставляет карточку в замок и, поглядывая на нас через плечо, исчезает в комнате. Как только дверь за ним закрывается, Тайлер делает шаг к Элле.

– Мне очень жаль, – чуть не плачет она, – не могу поверить, что он так поступил.

– Не расстраивайся, – твердо, но негромко, чтобы не услышал отец, говорит Тайлер и осторожно отнимает руки матери от ее лица. – Правда, мам, не парься. Я чего-то такого и ожидал, он не может пересмотреть свое отношение за один вечер. Ему нужно время.

– У нас нет времени, Тайлер, – стонет она. – Ты ведь хочешь уехать в понедельник, и все останется по-прежнему. А в сентябре уедет Иден, так и не помирившись с отцом.

– Ничего страшного, – я передергиваю плечами. – Ты, наверное, уже заметила, что мне надоело его уговаривать.

Элла медленно качает головой.

– Разве ты не понимаешь, как это ужасно? Ты согласна прекратить общение со своим отцом?

– Что я могу сделать, если он не хочет со мной общаться. И раньше не горел желанием, а после всего, что случилось, – тем более.

Я перевожу взгляд на Тайлера. Оба они понимают, о чем я.

– Я не знаю, как быть, – признает Элла.

– Мам, не накручивай себя и ложись спать, – советует Тайлер. – Все будет хорошо.

– Нет, все ужасно.

– Мам, Дейв когда-нибудь поймет, и Джейми тоже. Давайте не будем обманывать себя: виноваты мы.

Он переводит взгляд с Эллы на меня.

– Как только они поймут, что все изменилось, ссоры прекратятся. И у вас с Дейвом отношения наладятся.

Когда он успел так повзрослеть? Откуда у него рассудительность и умение утешить? – удивляюсь я.

Элла никак не может успокоиться.

– Тайлер прав. Со временем они это переживут, – оторвав взгляд от Тайлера, произношу я, хотя сама и сомневаюсь.

– Осталось только надеяться, – шепчет она и опускает голову.

Даже не видя глаз мачехи, я понимаю, что ее сейчас одолевают беспокойство и сомнения. Элла поднимает взгляд и грустно улыбается.

– Да, пора на боковую. – Открывает сумку и роется там в поисках ключа. – Постарайся хорошенько выспаться, Тайлер!

– А можно мне минутку поговорить с Иден? – неожиданно спрашивает он.

Элла перестает шарить в сумке и вопросительно смотрит на меня. Я понятия не имею, зачем понадобилась Тайлеру, но мне становится смешно. Как ему такое в голову пришло? Она не оставит нас вдвоем. Это было бы безумием.

– Хорошо, только не задерживайтесь, – кивает Элла, вытаскивая карту.

Я не верю своим ушам.

– Что?

– Я говорю, не задерживайтесь, – как ни в чем не бывало отвечает Элла и открывает дверь.

– Как это? Почему ты нам разрешаешь? Ты забыла?..

– Прекрати, Иден. – Она протягивает мне карточку и тихонько смеется. – Ведите себя прилично. Я знаю, что сегодня суббота, но даже не думайте улизнуть в ночной клуб или еще куда-нибудь.

– Оно того не стоит, – с улыбкой отвечает ей Тайлер. – Доброй ночи, ма.

– Доброй ночи. – Элла посылает нам воздушный поцелуй и закрывает за собой дверь.

До меня все еще не доходит, что нас оставили наедине. Это все равно что бросить в огонь канистру с бензином. Нельзя так делать. Потом я соображаю, что в четверг утром Элла тоже оставила нас вдвоем. Такое впечатление, что она делает это специально.

Я поворачиваюсь к Тайлеру:

– Зачем я тебе понадобилась?

Он прижимает палец к губам:

– Тише.

Показывает рукой на дверь в номер отца и кивает в сторону лифтов. Я иду за ним. У лифта я тянусь к кнопке, однако Тайлер останавливает мою руку. И смотрит на меня таким пронзительным взглядом, что мое сердце начинает биться в два раза быстрее.

– Поехали со мной в Портленд, – говорит он.

– Тайлер, не начинай.

Если он еще раз упомянет Портленд, я взвою.

– Ты сказала, что подумаешь, если я останусь. Я хотел уехать вчера вечером, однако остался. Остался и терпел унижения от твоего отца, причем мы должны пробыть здесь еще один день – вряд ли более приятный. Не надо никому ничего говорить. Уедем еще ночью.

– Нельзя так просто взять и уехать, – бормочу я.

Двери лифта распахиваются, и оттуда вываливаются пьяные парень и девушка. Опираясь друг на друга, они бредут к своему номеру. Мы отходим к автомату с содовой и молчим, пока парочка не скрывается из виду.

– Почему? Назови хоть одну причину.

– Все станет еще хуже. Представляешь, как обрадуется мой папочка, узнав, что я убежала с тобой ночью, особенно после слов, что между нами все кончено.

– Ты сама говорила, что тебе все равно, а теперь вдруг беспокоишься о его чувствах, – замечает Тайлер.

Он не дает мне времени придумать ответ.

– Тебя правда беспокоит, что он скажет? Ты взрослая. Он не имеет права решать за тебя.

– А как насчет твоей мамы? – быстро нахожусь я, стремясь переменить тему, потому что понимаю: он прав, просто я не хочу этого признавать. – Оставишь ее расхлебывать всю эту кашу?

– Если мы уедем, нечего будет расхлебывать. Проблема в нас!

Он прислоняется к автомату с газировкой и засовывает руки в карманы.

– Ага, нечего, кроме того, что мы сбежали. Полагаешь, им все равно? Мой отец никогда больше не пустит меня на порог, если я убегу с тобой.

– Я не говорил, что им все равно. А вот нам должно быть все равно. – Тайлер поднимает голову и запускает руки в волосы. – Решайся, Иден. Хоть раз в жизни сделай то, что ты хочешь.

Я вспоминаю все, что произошло за эти три дня, с тех пор как он приехал и по настоящий момент. Пытаюсь понять, что чувствовала – от ненависти до любви. Чего я на самом деле хочу? В голове полный сумбур. Все это время меня терзали противоречивые желания: то я хотела навсегда забыть о нем, то – любить его всем сердцем. После вчерашнего вечера я все больше склоняюсь к последнему, хотя по-прежнему сомневаюсь. Семья затуманивает мое видение. Я думаю только о том, что наши отношения невозможны, что это несправедливо по отношению к остальным. Эти мысли тянут меня назад. Мне надо побыть с Тайлером наедине, лишь тогда я смогу понять, стоит ли бороться за нашу любовь.

Надо ехать с ним в Портленд.

Тайлер тяжело дышит, словно поднялся только что на самую высокую вершину в своей жизни. Не знаю, что на меня находит, но я зачем-то подхожу к нему и прикасаюсь ладонью к его груди. Он вздрагивает и смотрит на мою руку. Я слышу, как быстро бьется его сердце.

– Когда едем?

На часах пять утра. Через пятнадцать минут мы встречаемся в коридоре. Я так и не ложилась – не могла уснуть. Не потому, что боялась проспать, просто нервное возбуждение. Приняла душ и высушила волосы. Прошлась на цыпочках по комнате и собрала вещи в чемодан. Зарядила телефон и привела себя в порядок. Посмотрела телевизор – без звука, конечно. Элла спит.

Мы могли уже давно уехать и к обеду оказались бы в Портленде, но Тайлер сказал, что надо поспать перед такой долгой дорогой. Надеюсь, ему удалось уснуть.

Я сижу в темноте перед туалетным столиком и каждые несколько минут проверяю время, которое тянется жутко медленно. Тяжело вздыхаю и оглядываюсь на Эллу. Она спокойно спит, и меня охватывает чувство вины. Как же она рассердится, когда проснется и увидит, что меня нет. А потом выяснит, что Тайлер тоже пропал! И чуть позже они с отцом поймут, что мы сбежали! Страшно даже подумать – они больше никогда не смогут нам доверять.

Мой взгляд падает на гостиничный блокнот с ручкой. Надо оставить Элле записку. Только вот что ей написать? Кусая губы и присвечивая себе фонариком на телефоне, я пишу первое, что пришло в голову: «Я все объясню. Позвони мне или Тайлеру. Кому хочешь, мы вместе». И по здравом размышлении добавляю: «Извини».

Вырываю страничку из блокнота, на цыпочках обхожу кровать и кладу листочек на прикроватную тумбочку, рядом с телефоном, чтобы она увидела, как только проснется. По телефону легче объясняться, не надо смотреть в глаза.

Выключаю телевизор, задвигаю стул, поправляю покрывало на кровати, даже взбиваю подушки. На телефоне уже тринадцать минут шестого. Пора.

Вытаскиваю ручку чемодана и тихонько качу его к двери. Стараюсь производить поменьше шума, но у меня так громко стучит сердце… Осторожно открываю дверь, выскальзываю в коридор и облегченно вздыхаю. Тайлер стоит у стены с рюкзаком на плече.

– Впереди долгая дорога, – улыбается он.

У меня немеет все тело и подкашиваются ноги. В голове – пустота. Я не могу поверить, что решилась. Я еду в Портленд. С Тайлером.

Усилием воли заставляю себя успокоиться и хрипло шепчу:

– Тогда пойдем.

Он кивает в сторону лифтов. Отель спит. Очень скоро все начнут просыпаться, но мы будем уже далеко. Мы легко и радостно шагаем по коридору. Вдруг раздается скрип двери. Мы останавливаемся, словно пригвожденные к месту.

– Не хотите объяснить, в чем дело? – сонно щурится Элла, запахивая халат.

Мое сердце уходит в пятки. Я открываю рот, однако не могу выдавить из себя ни слова. Ну все, приехали. Конец.

– Мам-м… – мычит Тайлер, – я… м-мы…

– Куда вы собрались? – перебивает его Элла, подозрительно глядя на мой чемодан и его рюкзак. – Домой или в Портленд?

– В Портленд, – облегченно выдыхает Тайлер.

– Понятно, – шепчет Элла. – Будь осторожен за рулем.

Я не верю своим ушам. Какого черта? – проносится у меня в голове. Она сошла с ума! Она позволит нам уехать?

Тайлер не менее озадачен:

– Будь осторожен? И все?

– Ну да, – не моргнув, отвечает Элла. – Не гони. И не делай глупостей.

– Ты не собираешься нас останавливать? – тупо спрашиваю я. До меня еще не доходит.

– А зачем? – отвечает она. – Вы имеете право принимать решения. Кроме того, я сомневаюсь, что в ближайшие дни на этом фронте произойдут какие-либо перемены.

– Но… почему?

Это все, что я хочу знать. Почему она передала мне сообщение Тайлера четвертого июля? Почему позвала с ним увидеться? Почему не возражала против наших встреч? Почему не пытается нас остановить? Почему? Почему? Почему?

– Что скажет мой отец, узнав, что ты нас не остановила?

– А зачем ему знать? – с улыбкой отвечает Элла. – Не волнуйся, Иден, я разберусь с твоим папой. То, что мы женаты, не означает, что я во всем с ним согласна.

И я наконец понимаю. Мне понадобился целый год, чтобы понять, потому что я полностью исключала такую возможность. Я должна это услышать, и я с замиранием сердца спрашиваю:

– Ты не против того, чтобы мы встречались?

Элла тихонько смеется.

– А с чего ты взяла, что я против? Конечно, я была удивлена, но меня больше волнует ваша судьба, чем навязанные обществом стереотипы. Обстоятельства сложились так, что мне хочется просить у вас прощения. Если вы решили ехать в Портленд, поезжайте. Хотите остаться с нами – оставайтесь. Хотите вернуться домой – возвращайтесь. Выбор за вами, и я не намерена вставать у вас на пути.

Отец подал бы на развод, если бы знал, что она думает. Я всегда считала, что они заодно.

Тайлер радостно улыбается.

– Знаешь, мам, я давно подозреваю, что недооцениваю твою крутизну.

– Не зря подозреваешь, – отвечает Элла. – Вы лучше скажите: вы надолго в Портленд? Иден нужно вернуться домой, а потом ехать в Чикаго.

Она строго смотрит на меня, однако в ее взгляде еще и доброта, нежность и безграничная любовь.

– А ты, Тайлер, должен чаще бывать дома. Не раз в год, а каждый месяц. Я согласна оплачивать перелеты, чтобы тебе не приходилось брать машину.

– Ладно, разберемся, – кивает Тайлер, переступая с ноги на ногу и поправляя рюкзак на плече. – Готова? – обращается он ко мне.

Я все еще не могу прийти в себя, словно жду, когда мне объяснят, в чем прикол, и спрашиваю у Эллы:

– Ты уверена?

– Конечно. И если вы собираетесь куда-то ехать, то поторопитесь. Я бы хотела еще поспать пару часов. Если что – я вас не видела. – Она заходит в комнату и высовывает на прощание голову: – Берегите себя!

Щелкает замок, и мы остаемся одни. Я смотрю на Тайлера. Он улыбается на все тридцать два и блестит глазами.

– Слышала? – Натягивает на голову капюшон и продолжает шепотом, полным адреналина и эйфории: – Надо выбираться отсюда.

Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Я чувствую тепло его кожи и крепко, до боли в костяшках, хватаюсь за его руку. Не хочу, чтобы он меня отпускал, и я его тоже никогда не отпущу. Как же это приятно – просто держать его за руку. По моей спине пробегают мурашки, а сердце готово выскочить из груди.

Хотя мы идем быстро, мое сердце стучит еще быстрее. Меня переполняют чувства. Мне тревожно и в то же время легко, я испытываю волнение и душевный подъем. Я еще не знаю, будет это решение самым лучшим или самым худшим в моей жизни. Время покажет.

– Тебе удалось поспать? – спрашивает Тайлер, когда мы заходим во второй лифт, поднимающий нас на парковку.

– Нет, – признаюсь я, не отпуская его руки. – А тебе?

– Да, – говорит он, – только я нечаянно разбудил Чейза.

– Ты ему сказал?

– Нет, он тут же опять уснул.

Двери лифта открываются на четвертом уровне. Довольно темно и прохладно. Я ищу взглядом крутую тачку Тайлера и вспоминаю, что он купил другую, значительно более скромную машину, которая не привлекает внимания. Он очень изменился.

Дойдя до машины, Тайлер выпускает мою руку, и мне сразу становится холодно и неуютно.

– Знаешь, Иден, – говорит он, открывая дверцу и поворачиваясь ко мне, – я охренительно рад, что ты решила поехать со мной в Портленд.

– Почему?

– Потому что в противном случае мне пришлось бы думать, как отдать тебе вот это.

Я с любопытством заглядываю в багажник и вижу там свой собственный чемодан – точно такой же, как этот, только побольше, с которым ездила в Чикаго. К ручке прикреплена новая бирка. Ничего не могу понять и вопросительно смотрю на Тайлера. Он молча отходит в сторону. На бирке что-то написано. Маминым почерком. «Прости за тот день. Постарайся все исправить, пока не поздно, – не у всех есть такая возможность. И скажи Тайлеру, что у него замечательная мама. Твоя мама, которая заслужила, чтобы ее бросили. Однажды я сожгла рубашки твоего отца на заднем дворе. Люблю, целую, обнимаю».

– Она собрала твои вещи на случай, если ты захочешь побыть со мной подольше, – поясняет Тайлер, увидев мое замешательство.

– Когда ты с ней говорил? – спрашиваю я.

– В пятницу, когда вы уехали. Так что о ее реакции не беспокойся. Она рада, что ты поедешь со мной в Портленд.

Тайлер грузит второй чемодан и захлопывает багажник. Мы садимся в машину, и я замечаю, что в салоне идеальный порядок. Тайлер поправляет сиденье, включает кондиционер и радио.

– Последняя возможность передумать, – с улыбкой говорит он, прекрасно зная, что я не передумаю.

К прошлому возврата нет. Теперь – только вперед.

– Поехали, Тайлер.

Я просыпаюсь от яркого солнца, бьющего в стекло, и немедленно начинаю жалеть, что не поспала, когда была возможность. Ремень врезался в тело, голова упирается в дверцу. Тайлер легонько барабанит пальцами по моему плечу. Я с трудом разлепляю глаза и поворачиваю голову.

– Прости, что разбудил, – тихонько говорит он, словно боится меня испугать.

– Ничего страшного. – Я отстегиваю ремень и протираю глаза. Мы стоим на симпатичной улице, по обе стороны которой растут аккуратно подстриженные деревья. Неужели это Портленд? Через окно виднеются небольшой коттедж с белыми стенами, иссохший газон и серебристый пикап на подъездной дорожке. Нет, здесь слишком мило для Портленда.

– Мы в Реддинге, – говорит Тайлер.

Вот оно что, еще Калифорния.

– Мы едем меньше трех часов, – объясняет Тайлер, кивая на приборную панель: 8.09.

– А что мы здесь делаем?

– Я подумал, что надо отдохнуть. Позавтракаем и поедем дальше, – говорит он, открывая дверь. – Кроме того, я обещал им заехать на обратном пути.

– Кому обещал? – Не понимаю я, но он уже захлопнул дверцу. Я с трудом выползаю из машины. – Кому обещал, Тайлер?

– Бабушке с дедушкой, – отвечает он, когда мы подходим к крыльцу.

Я удивленно смотрю на него. Ни разу не слышала ни о каких родственниках в Реддинге.

– Твоим бабушке с дедушкой?

– Ага.

Я прикрываю лицо рукой от солнца.

– Кажется, я слышала, что вы не общаетесь с маминой семьей.

– Ну да, не общаемся.

Тайлер стучит, открывает дверь и оборачивается ко мне:

– Я и не говорил, что это мамина семья.

Я вслед за ним захожу в дом, испытывая смущение и неловкость. Я волнуюсь, потому что мне предстоит впервые увидеть родных Тайлера. Да еще, оказывается, это родители его отца, а мне совсем не хочется думать о его отце.

В прихожей пахнет свежесваренным кофе и микстурой от кашля, какими-то сладкими духами и самую малость вареной капустой. Наверх уходит деревянная лестница, на стенах висят фотографии в рамках. Снимки старые, пятидесятых-шестидесятых годов. В кухне пыхтит кофеварка. Тайлер оглядывается на меня и замечает, что я сама не своя.

– Не волнуйся, они все о тебе знают, – ободряюще шепчет он.

Час от часу не легче. Теперь меня мучает вопрос, что именно они обо мне знают. Всю правду? Необходимый минимум? Слегка искаженную версию правды?

Мы заходим в кухню, залитую солнечным светом. На дальней стене – дверь в небольшой внутренний дворик, а возле кофеварки спиной к нам стоит женщина.

Тайлер громко откашливается и говорит:

– Почему дверь не заперта?

Женщина испуганно оборачивается, чуть не уронив кофейник. Невысокая, лет шестидесяти, с бронзовой кожей и темными волосами, зачесанными наверх и собранными в пучок.

– Тайлер! – Расставив руки, она бежит к нему и заключает в объятья. – Как ты здесь оказался? Сегодня ведь воскресенье, мы ждали тебя завтра.

Она произносит это все с заметным испанским акцентом.

– Мы решили уехать раньше, – отвечает Тайлер, и тут она замечает меня. Ее лицо вспыхивает радостью. – Да, это Иден. А это моя бабуля, абуэлита Мария.

– О, Иден! – Мария медленно произносит мое имя, словно пробует его на вкус. Слегка отталкивает Тайлера и обнимает меня своими хрупкими руками. Она пахнет теми духами из прихожей, розами, сладостью и любовью. – Как я рада тебя видеть. Как я рада!

У нее такая заразительная улыбка, что я тоже улыбаюсь – широко, искренне.

– Рада с вами познакомиться.

– Садись. – Она подталкивает меня к столу, вокруг которого стоит шесть стульев. – Сегодня у нас блинчики, как всегда по воскресеньям.

Я взглядом прошу помощи у Тайлера, но, похоже, ему нравится столь теплый прием.

– А где дедуля? – спрашивает он.

– В гараже, что-то опять машина барахлит.

– Хочу познакомить его с Иден. Если, конечно, ты ее отпустишь. – Тайлер протягивает мне руку, и я хватаюсь за нее, как за спасательный круг.

– Да, идите, познакомь ее с Питером. А потом блинчики. Правда, они магазинные.

– Какая разница, блинчики есть блинчики, – отвечает Тайлер, не выпуская моей руки.

Мария улыбается, и мне становится ясно, что он рассказал им всю правду: я не просто сводная сестра. И я вдруг понимаю, что можно быть честными и открытыми, любить друг друга и не скрывать своих чувств.

Тайлер ведет меня в гараж, а Мария ставит новую порцию кофе. Гараж набит хламом: какие-то коробки, инструменты, ржавая газонокосилка. А посередине стоит огромная, отполированная до зеркального блеска красная машина, которой явно исполнилось несколько десятков лет.

– Что, кофе готов? – раздается голос откуда-то с другой стороны гаража, из-под открытого капота.

– Еще нет, – отвечает Тайлер.

Следует секундная пауза и глухой стук: дедушка ударился головой о капот.

– Ты жив? – сквозь смех спрашивает Тайлер.

Тот ругается и откашливается, а затем выглядывает из-за машины, потирая лысеющую макушку. На круглом морщинистом лице – удивленная улыбка.

– Какими судьбами, малыш? – Он вытирает руки о джинсы и поправляет рубашку. – Я что, просчитался? Уже понедельник?

– Я решил уехать раньше, – отвечает Тайлер. – И если ты еще не понял, это Иден.

Я краснею.

– О господи, какая красотка, – одобрительно кивает дедушка. Снимает очки и толкает Тайлера под ребра: – Теперь понимаю. Трудно тебя винить.

– Я Питер, – говорит он мне, – можешь называть меня Пит. Выходит, Тайлер нас не обманывал. Должен признать, у меня были сомнения.

Я смеюсь. Мне приятно, что он рассказал обо мне бабушке с дедушкой.

– Не хочешь сделать перерыв? – предлагает Тайлер деду. – Бабушка сварила кофе, и блинчики готовы, а потом я помогу тебе с машиной.

Пит соглашается и ведет нас на кухню. Мария уже налила всем кофе и накрыла на стол. Посередине стоит тарелка с блинчиками, а вокруг расставлены мисочки со сливочным сыром, вареньем, медом и свежими фруктами.

– Хорошо, что ты заставил меня купить побольше, – говорит она мужу.

– Гости могут нагрянуть неожиданно, – отвечает Пит, садясь за стол. Мария протягивает ему чашку с кофе, он отпивает глоток и довольно смотрит на нас сквозь запотевшие стекла очков.

– Садитесь, детки. – Мария вновь усаживает меня на стул и ставит передо мной чашку кофе. – Или ты не пьешь кофе? Сделать тебе чай?

– Я люблю кофе, спасибо, – быстро говорю я, чтобы она не суетилась и не волновалась. К тому же я действительно люблю кофе.

Мария хватает за плечи Тайлера и усаживает его рядом со мной. Тайлер покраснел от смущения. Мне приятно видеть, как хорошо здесь к нему относятся.

– Ты всю ночь за рулем? – спрашивает Мария, протягивая ему чашку, и трогает ладонью его лоб, как будто проверяя температуру.

– Всего пару часов, – отвечает Тайлер, убирая ее руку. Отпивает кофе и добавляет: – И я не лихачил на трассе, и вообще мы едем из Сакраменто, а не из Лос-Анджелеса.

– А какого черта вы забыли в Сакраменто? – подает голос Пит. – В жизни не видал такого скучнющего города.

– Долго рассказывать, – отвечает Тайлер.

– Хм. – Мария садится напротив нас, и я по глазам вижу, что ее разбирает любопытство. – Fue duro convercerla?[1] – спрашивает она у Тайлера.

Тот, взглянув на меня, отвечает тоже по-испански:

– Si. No pense que ella vendria[2].

– ¿Le has hablado de tu padre?[3] – задает Мария еще один непонятный вопрос.

– Aún no[4].

– Терпеть не могу, когда они переходят на испанский, – жалуется мне Пит.

Тайлер и Мария продолжают свой секретный диалог.

– А вы не говорите по-испански? – спрашиваю я.

Он тянется через стол и втыкает вилку в стопку блинчиков.

– Так, пару слов, а ты?

– Вообще ни слова.

Бабушка с внуком вспоминают о приличиях и переходят на английский. Мария, улыбаясь, передает всем угощение.

– Тайлер сказал, ты учишься в Чикаго, – любопытствует она, накладывая мне на тарелку блинчики.

Дома я бы ни за что не стала их есть, но не хочу показаться невежливой.

– Да, я изучаю психологию.

– Психологию? – повторяет Пит. – Это типа как работает мозг?

– Психология объясняет, почему человек ведет себя так или иначе, – поясняю я. – Я бы хотела со временем изучать криминальную психологию.

Тайлер удивленно поворачивается ко мне:

– Я и не знал.

– Потому что тебя не…

Я прикусываю язык. Чуть не сказала «потому что тебя не было». Очень трудно разговаривать, когда надо постоянно следить, чтобы не сказать что-нибудь не то. Я отпиваю кофе, чтобы собраться с мыслями, и говорю:

– Невероятно интересная область.

– Криминальная психология… Не совсем понимаю, о чем идет речь, – признается Мария.

– Она исследует причины, которые заставляют человека совершить преступление.

За столом повисает неловкое молчание. Пит засовывает в рот полблинчика. Мария водит пальцем по ободку чашки. Тайлер опустил голову и чешет затылок. И только тогда до меня доходит, что я сказала и кому.

– Психология вообще потрясающе интересная наука, – блею я, пытаясь повернуть разговор в другое русло, и наконец нахожусь: – Она может объяснить, что заставляет людей делать нелогичные вещи, например, ехать в Портленд со своим сводным братом.

Слава богу, мне удалось разрядить обстановку: Тайлер закатывает глаза, Мария облегченно выдыхает, а Пит фыркает от смеха.

Дальнейшая беседа течет легко и непринужденно. Мария расспрашивает нас обо всем на свете, мы с Тайлером отвечаем на ее вопросы, а Пит улыбается и кивает. Тайлер все же объясняет им, как нас занесло в Сакраменто, и Мария преисполняется сочувствия к Элле и к нашей семье. Как ни грустно признавать, поездка ничего не изменила. Разве что для нас с Тайлером, хотя это побочный эффект.

Я отвлекаюсь от разговора, разрезая блинчик на мелкие кусочки, и задумываюсь, как там Элла с отцом. Наверное, уже проснулись – почти девять часов. И начали выяснять отношения. Мне так жалко Эллу, вынужденную противостоять отцу в одиночку. Какие мы эгоисты! Хоть назад возвращайся! Однако к концу завтрака я отгоняю от себя эту мысль. Элла, в конце концов, юрист, она умеет за себя постоять. Тайлер не переживает, и я не буду. Кажется, сейчас его больше беспокоит дедовская машина. Как только Мария начинает убирать со стола, они вдвоем с Питом направляются к гаражу.

– Если выедем в десять, доберемся до Портленда засветло, – говорит мне Тайлер, остановившись у двери.

Какой же он красивый! – думаю я.

Пит кричит из гаража, чтобы он захватил фонарик. Тайлер умоляюще смотрит на меня:

– Ты не против?

– Конечно, нет, – отвечаю я, тем более что я действительно не против. И иду помочь Марии убрать со стола.

– А вы всегда здесь жили, в Реддинге? – спрашиваю я, не в силах преодолеть любопытство.

– Нет, – качает головой Мария и, повернувшись ко мне спиной, несет тарелки к посудомоечной машине. – Семь лет. Раньше мы жили в Санта-Монике.

– Правда? – удивляюсь я, собирая со стола приборы.

– Si, – отвечает она.

– А почему переехали?

– Ну, после того, что произошло, мы не могли там оставаться. Выбрали Реддинг, здесь тихо, спокойно, но в то же время город. Нам нравится.

– Что произошло? – не могу понять я и вдруг догадываюсь: – С отцом Тайлера? С вашим сыном?

Вот я дура! Проклятое любопытство!

– Да, – отвечает Мария. – Тайлер говорил, что ты знаешь.

Она закрывает посудомойку и споласкивает руки. Я молчу. Язык мой – враг мой.

– Нам было очень тяжело. Тяжело с этим жить. Тяжело принять.

Могу представить, думаю я и меняю тему:

– А можно мне сходить в уборную?

– Наверху, вторая дверь налево.

Я чуть ли не бегом направляюсь к лестнице. Стены на втором этаже тоже увешаны фотоснимками в разнокалиберных рамках. Их очень много, и кажется, что на меня смотрит толпа незнакомых людей, пока я не замечаю среди них Тайлера. Сердце подпрыгивает, и я щурюсь на снимок. Хорошо знакомый мне пляж в Санта-Монике, со знаменитым пирсом на заднем плане. Но меня больше интересуют три человека на песке. Слева Мария, справа Пит, а посередине – Тайлер. Мария выглядит значительно стройнее и моложе, у Пита – густые темные волосы. Им тут лет по сорок с небольшим. А Тайлеру – шестнадцать или семнадцать, и я не помню у него такой шевелюры. Что-то здесь не так. Как он попал на такую старую фотографию? И тут меня осеняет. Святые печеньки! Это никакой не Тайлер!

– Спорим, я знаю, какую фотографию ты сейчас рассматриваешь? – раздается голос у меня за спиной.

У меня чуть не останавливается сердце. Я подпрыгиваю от неожиданности. На лестнице стоит Тайлер.

– Ты меня напугал, – едва слышно шепчу я.

– Ту, что на пляже, правда? – продолжает он, поднимаясь ко мне. – Все говорят, что я его копия, как будто я его брат, а не сын. Лично я считаю, что они преувеличивают. А волосы… Как он мог ходить с такой жуткой прической?

– Твой отец… – потрясенно говорю я. Я впервые вижу лицо человека, которого так презирала. Здесь он еще молод и невинен.

– Между прочим, его зовут Питер.

– Питер? Как твоего деда?

– Ну да, Питер-старший и Питер-младший. К счастью, мама отказалась следовать традициям.

Тайлер рассказывает об этом так спокойно и непринужденно, что мне просто не верится. Год назад он готов был убить своего отца. А сейчас ему как будто нет никакого дела. Удивительно! Я обвожу взглядом стены и понимаю, что это не единственная фотография с его отцом.

– Тебя это не раздражает? – спрашиваю я.

– Год назад я не мог на них смотреть, – соглашается Тайлер. – В тот раз, когда уехал, я остановился здесь на пару дней. И хотел сорвать все эти рамочки. Но дед не позволил, выгнал меня. А в среду, по дороге в Лос-Анджелес, я заехал сюда снова, и фотографии больше меня не волновали. Правда.

Я недоверчиво щурюсь, но видно, что он говорит искренне. И мне почему-то хочется его обнять.

– Если ты заметила, моя бабушка – барахольщица, – говорит он, подходя ближе к стене. – Держится за все старое. Даже за то, от чего все остальные давно отказались. – Он стучит костяшками по фотографии в золотой рамочке и закатывает глаза.

Это свадебная фотография его родителей. Элла и Питер, молодые, немногим старше, чем мы сейчас, а между ними – улыбающийся Тайлер, совсем маленький, но уже в смокинге. Улыбка, в которую я влюбилась много лет спустя, все та же. Элла однажды рассказала мне, что он вел ее под венец… Как ужасно – он передал ее человеку, который впоследствии сломал им жизнь. Мне становится дурно.

– Почему… – В горле першит, я сглатываю и делаю глубокий вдох. – Почему они не убирают эти фотографии? Разве они не злятся на него? Не слишком ли это… великодушно?

– Конечно, злятся, Иден, – отвечает Тайлер, – но он ведь их сын. – Выражение его глаз смягчается, они становятся изумрудно-зелеными. – Мы завели машину. Дед просто забыл выключить фары на ночь и посадил аккумулятор. Так что можем ехать.

– Хорошо. Я на минуточку в ванную.

– Подожди, – останавливает меня Тайлер. – Позволишь вопрос?

Я опираюсь на дверь и копирую его безмятежное выражение.

– Конечно.

– Ты уже выяснила, почему люди совершают нелогичные поступки, например, едут в Портленд со своим сводным братом? – На его губах играет лукавая улыбка.

– Нет, пока еще не знаю, – быстро говорю я, пока слова не застряли у меня в горле.

Так странно, что он опять рядом и я могу дотронуться до него рукой. Прошлым летом я сошла бы с ума от счастья, а теперь мне надо постепенно привыкать. Слишком долго его не было.

– По крайней мере, они не потеряли надежду, – тихонько добавляю я.

До Портленда семь часов езды. Семь часов в машине наедине с Тайлером, к которому я испытываю весьма смешанные чувства. Злость за то, что он уехал, постепенно улетучилась, ее сменило возбужденное волнение – я еду с ним в Портленд. Примешивается и удивление – как он изменился, стал спокойным и рассудительным. Я не могу разобраться в своих чувствах.

Зато знаю точно, что поет Тайлер ужасно. Последние пятнадцать минут он подпевает радио, путая слова, выкрикивая припевы и отбивая ритм на руле. Три года назад его невозможно было застать за таким занятием, потому что это отстойно и не круто. Но он смешит меня, чтобы дорога не казалась такой долгой. Я удобно устроилась на пассажирском сиденье, кондиционер дует мне прямо в лицо, конверсы на полу, а ноги – на приборной панели. Мне уже больно смеяться, я знаками прошу передышки, сажусь прямо и убавляю громкость радио. Тайлер тоже перестает петь и весело хохочет.

На часах четыре, мы недавно проехали Сейлем, и до Портленда осталось каких-то полчаса езды. Пейзаж за окном становится знакомым.

– Надо записать тебя на прослушивание в шоу талантов, – говорю я.

– Ты моя первая фанатка, – смеется Тайлер.

Звонит его телефон. Он достает его из держателя для стаканов, смотрит на экран и передает мне.

– Это моя мама. Включи громкую связь. Привет, мам.

– Привет, Элла, – говорю я. – Тайлер за рулем.

– Привет, – устало выдыхает она. – Вы что, еще не доехали?

– Осталось полчаса, – сообщаю я. – Мы останавливались на часик у…

– В закусочной позавтракать, – перебивает Тайлер, бросая на меня выразительный взгляд и медленно покачивая головой.

Я непонимающе смотрю на него.

– И заправлялись. Сейчас уже подъезжаем, – продолжает он. – А ты где?

– У себя в комнате. – В трубке что-то потрескивает. – Чейз пошел в бассейн, а Джейми два часа разговаривает с Джен.

Мы с Тайлером молчим, не решаясь спросить. Наконец я отваживаюсь:

– А мой отец?

Теперь надолго замолкает Элла.

– Если честно, я не знаю, где он.

– Н-да-а… – хмурится Тайлер.

– Значит, ему все известно, – бормочу я.

Мы подъезжаем к мосту через Уилламетт.

– А как он отреагировал?

– Я проснулась, сразу пошла к нему и все выложила. Что вы вместе уехали в Портленд, и что вы достаточно взрослые, чтобы принимать решения, и что мы не имеем права вмешиваться. – Элла вздыхает: – Первое, о чем я подумала, – это какой счет выставит нам отель, если Дейв пробьет дыру в полу. К счастью, он просто ушел и с тех пор не показывался. Машина здесь.

– Он что-то сказал? – спрашивает Тайлер.

– Я лучше не буду это повторять, – спокойно отвечает Элла.

Тайлер опускает на глаза темные очки и вцепляется руками в руль.

– Надо было нам подождать до утра, – бормочет он. – Мы должны были сказать ему сами.

– Думаю, если бы ты сказал ему сам, то не ехал бы сейчас в Портленд, во всяком случае, с Иден, – отвечает Элла. – Он бы такое устроил!

– Да, – соглашается Тайлер. – А Джейми с Чейзом знают?

– Разумеется, знают. Как можно скрыть, что вас здесь нет? Джейми бесится, а Чейз спрашивает, когда вы вернетесь.

– Надо поинтересоваться у Иден, – с улыбкой говорит Тайлер, не отрывая взгляда от дороги.

Из-за очков я не могу разобрать выражение его глаз. Я сажусь прямо и задумчиво постукиваю указательным пальцем по губам, всем своим видом изображая глубокую задумчивость.

– Гмм… Точно не знаю, но если Тайлер не перестанет петь, то я вернусь завтра утром.

Мы все начинаем неудержимо хохотать, и я ненадолго забываю, во что ввязалась. Согласившись на эту поездку, я поставила крест на возможности примирения с отцом.

– Ладно, – говорит Элла. – Не буду вас отвлекать. Будьте осторожны и напишите, когда доберетесь.

– Хорошо, – отвечает Тайлер.

Я возвращаю телефон на место и устраиваюсь поудобнее. Мы почти приехали, а я все еще не могу понять, какие чувства испытываю к Портленду. В последние годы я считала своим домом Санта-Монику, хотя родилась и выросла в Портленде. В детстве, когда все было хорошо, я обожала свой город. Потом мои родители начали ссориться, от меня отвернулись друзья, и плохие воспоминания перевесили хорошие. Может быть, нужно время, чтобы появилось больше хороших воспоминаний.

Всю оставшуюся дорогу Тайлер улыбается, но больше не поет. Мы въезжаем в знакомый мне с детства город, не похожий ни на какой другой. По обе стороны шоссе растут деревья, небо затянуто облаками, лишь кое-где проглядывает солнце. До центра совсем недалеко, рядом вьется река, и я вспоминаю, как красив Портленд. Он совершенно естественный, в нем нет ничего ослепительного: ни великолепного променада, ни открыточно-красивого пирса, ни потрясающих пляжей. Неброская красота природы, много зелени – в этом его уникальность. Свободный, открытый, дождливый город. А самое главное – в нем живут особенные люди: щедрые сердцем, простые и добрые. Портленд гораздо дружелюбнее, чем Сиэтл.

– Ой, я вспомнил! – Тайлер снимает наконец очки. – Надо заехать за продуктами. У меня в квартире шаром покати.

– У тебя в квартире? – удивляюсь я.

– Ну да.

– У тебя есть квартира?

Он на секунду отводит взгляд от дороги.

– А ты думала, я все это время жил в гостинице? Или прямо в машине?

Честно говоря, я вообще об этом не думала.

– Мы туда и едем, только остановимся у Фредди.

Я моргаю, еле удерживаясь от смеха.

– Что? – удивленно морщит лоб Тайлер.

– Ничего, – веселюсь я, – просто смешно – ты говоришь так, словно прожил здесь всю жизнь. Приезжие говорят «Фред Мейер».

– Не зря ведь я здесь живу почти целый год, сроднился уже. Вперед, «Тимберс» и «Блейзерс»!

– Это может сказать каждый! – ехидничаю я.

– Зато не каждый скажет, что «Блейзерс» выиграли чемпионат НБА в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, – парирует Тайлер.

Я удивленно поднимаю брови:

– Да, следует отдать тебе должное. И все-таки странно, что ты так хорошо изучил Портленд. Как будто ты нарушил мое личное пространство.

– А как насчет твоего переезда в Санта-Монику? – улыбается он, отводя взгляд от дороги, чтобы посмотреть на выражение моего лица.

– Ну да.

Через четверть часа мы почти в центре. Несмотря на воскресенье, дорога практически свободна. Тайлер не сворачивает с магистрали и въезжает на Маркем-бридж – мост через реку Уилламетт. Если в Портленде и есть что-то примечательное, кроме огромного количества зелени, то это мосты. Слева от нас – Хоторн-бридж, за которым виднеется городской парк на набережной. В детстве мы с Амелией гуляли там на Четвертое июля, валяясь на травке и слушая местные джазовые группы. А впереди справа виднеется гора Маунт-Худ.

Мы уже в Восточном Портленде, я узнаю дорогу, по которой мы с друзьями всегда ездили в центр. В детстве мама не разрешала мне ездить на скоростном трамвае, потому что линия, проходящая через наш район, начиналась в Грешеме, известном своей неблагополучной репутацией. Мама считала, что там на меня могут напасть бандиты.

– А в каком районе ты живешь? – спрашиваю я у Тайлера.

– В Ирвингтоне.

Я на секунду задумываюсь. Портленд все-таки большой город, и я уехала три года назад.

– А, возле Бродвей-стрит, слева от магистрали?

– Да, – кивает Тайлер.

Еще нет и пяти часов, но я вижу, что он устал – дорога неблизкая.

– Я снимаю квартиру в жилом комплексе на углу Брэзи и Девятой. Там, конечно, нет такого сногсшибательного вида, как в Нью-Йорке, но, думаю, тебе понравится.

– Тебе не было одиноко? – спрашиваю я.

В Чикаго я на первых порах чувствовала одиночество. Новый город, за тысячи миль от родных и знакомых, никого не знаешь. Хреново было, и я понимаю, что Тайлер тоже через это прошел.

– Как ты жил один? Мне кажется, в Нью-Йорке все-таки по-другому. У тебя были Змей, и Эмили, и турне. Ты общался с людьми.

– Думаешь, я здесь ни с кем не общался?

Тайлер отводит взгляд от дороги и ошеломленно смотрит на меня. Я тянусь рукой к его лицу и поворачиваю его голову к дороге.

– Поверь, Иден, мне было чем заняться.

– И чем же, например?

– Потом тебе все расскажу, – отвечает он. – Сейчас надо заняться продуктами.

И поворачивает налево в Ирвингтон. Бродвей-стрит вызывает у меня массу ностальгических воспоминаний, мы с Амелией любили ее даже больше, чем центр. Здесь полно магазинов, пивоварен и ресторанчиков, но я не успеваю их рассмотреть, потому что мы сворачиваем на парковку у «Фреда Мейера», забитую машинами. К «Фреду Мейеру» портлендцы испытывают почти религиозное обожание; этого мне тоже не хватает.

Я отвыкла от Портленда, радует хотя бы то, что на улице тепло, как обычно летом, скорее даже жарко. Тайлер берет тележку, и мы начинаем ходить между рядов. Он надолго задерживается в отделе фруктов и овощей. Я никогда в жизни не ходила за продуктами с вегетарианцем. Очень интересно наблюдать, что он выбирает. К моему удивлению, все выглядит вполне аппетитно. Тем не менее я ухитряюсь незаметно положить в тележку две пачки хлопьев «Лаки Чармс», пока он не смотрит. На всякий случай.

Примерно через полчаса мы наконец поворачиваем к кассам, и я помогаю Тайлеру выкладывать содержимое тележки на ленту транспортера, чувствуя себя взрослой и ответственной. Я сто раз ходила за покупками в супермаркеты в Чикаго, однако с Тайлером все по-другому. Мы как будто семейная пара, которая совершает еженедельные закупки. Сейчас приедем домой, разложим продукты в холодильник и шкафчики и устроимся перед телевизором. Только холодильник – Тайлера, а не мой, и мы – не семейная пара. И все равно приятно.

Нагруженные покупками, возвращаемся к машине и складываем пакеты на заднее сиденье, потому что багажник забит вещами. К счастью, до дома Тайлера всего пять минут езды. На углу Брэзи и Девятой мы останавливаемся. Улица застроена двухэтажными домами и коттеджами, утопающими в зелени. Справа от нас – большой жилой комплекс.

– Ты здесь живешь? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Тайлер, отстегивая ремень.

Мы выходим из машины и достаем из багажника чемоданы.

– Здесь славно, только немного дороговато. Поэтому пришлось продать машину.

– Поменял приоритеты? – вспоминаю я его слова.

– Именно, – улыбается он, захлопывая багажник.

Мы проходим через калитку в деревянной изгороди в симпатичный двор с ухоженными газонами, через которые идут тропинки к удобным скамейкам. Квартиры, похожие одна на другую, расположены полукругом. Интересно, осенью, когда моросит бесконечный дождь, здесь так же мило и уютно?

– Вот мы и пришли, – говорит Тайлер, вынимая из кармана ключи. – Не пугайся, там немного… э-э… пустовато, я не слишком силен в дизайне интерьера.

Пройдя в квартиру, я начинаю понимать, что это еще мягко сказано. Всю обстановку гостиной с девственно-белыми стенами составляют черный кожаный диван, телевизор на стене и пушистый бежевый ковер.

– Понимаешь, я здесь почти не бываю, – смущенно поясняет Тайлер, – и мне не хотелось выбрасывать деньги на ветер.

Он вкатывает в комнату мои чемоданы и бросает на диван рюкзак, затем проходит в дальний конец гостиной, откуда выходят двери в коридор и небольшую столовую. В столовой стоит только обеденный стол с двумя стульями. Кухня совсем крошечная, но в ней есть все необходимое. В принципе, Тайлер прав: зачем тратить деньги на огромные дома и мебель ради мебели? Из коридора ведут двери в две спальни, а между ними – ванная. Одна из комнат совершенно пустая, в другой стоит двуспальная кровать, а стену занимает встроенный шкаф. Минималистичненько.

– Наверное, надо было немножко обставить эту комнату, – чешет затылок Тайлер.

– Хмм…

Кажется, мы подумали об одном: где, черт возьми, я буду спать? Боюсь, он собирается предложить мне спать вместе, но я категорически против, поэтому быстро говорю:

– Ничего страшного, меня устроит диван.

– Я не позволю тебе спать на диване, Иден! Мама убила бы меня за такое гостеприимство!

– Да нет, все нормально, – отвечаю я. – Ты в курсе, что я живу в общежитии? Мне еще и не на таких диванах спать приходилось!

– Точно? – сомневается он. – Мне неловко…

– Не переживай, давай лучше разложим продукты.

Я вынимаю покупки из пакетов, а Тайлер раскладывает их по шкафчикам. К половине шестого все расставлено по местам, и мы понимаем, что дико хочется есть. Тайлер начинает готовить пасту с томатным соусом, а я насыпаю себе хлопьев, залезаю на столешницу, сажусь по-турецки и наблюдаю за его действиями.

– Напиши маме, что мы уже дома, – с набитым ртом говорю я.

– Ой, точно! – Тайлер прекращает резать томаты, вытирает руки о джинсы и достает из кармана телефон.

Никогда не замечала, какие у него широкие плечи. Из-под рукава футболки выглядывает татуировка. Отправив сообщение, Тайлер поворачивается ко мне спиной и продолжает нарезать помидоры.

– Можно у тебя кое-что спросить? Почему ты не сказал Элле, что мы останавливались у бабушки с дедушкой?

Он со вздохом откладывает нож и поворачивается ко мне:

– Потому что она не знает, что я начал с ними общаться. Мы не поддерживали связь с тех пор, как отца посадили в тюрьму. Ехать девять часов, чтобы повидаться с родителями бывшего мужа? Кроме того, мама ненавидит все, что связано с отцом. Нет смысла ей говорить.

Я киваю, вертя ложкой в миске, а Тайлер поворачивается к плите и убавляет огонь.

– Твоя мама очень хорошая, если вдруг ты этого не знаешь.

Я говорю это искренне.

– Как раз знаю. – Он снова поворачивается ко мне. – Мама всегда была замечательной, даже когда выплыла правда об отце и ей приходилось очень нелегко.

Я ставлю миску на стол и жду продолжения. Тайлер проводит рукой по волосам и смотрит в окно, словно задумываясь, можно ли мне доверять. Затем поворачивается к плите и выключает газ.

– Понимаешь, мама чертовски сильно любила моего отца, – произносит он, схватившись за край столешницы. – И он ее тоже. Вспоминая свое раннее детство, я понимаю, что они были без ума друг от друга. Когда все раскрылось и отца арестовали, ее это подкосило. Несмотря на всю свою любовь, она не могла больше его видеть. Сразу подала на развод.

Тайлер умолкает, глядя в пол, и вновь поднимает голову.

– Она бросила работу и где-то около года не могла смотреть даже на меня. Винила себя, что так долго ничего не замечала. Однажды я подрался в школе и пришел домой с фингалом, и она расплакалась, как только меня увидела. Ее родители всегда говорили, что она будет плохой матерью, и она поверила. А я пил, курил и сбегал, еще больше все усложняя.

Тайлер вновь умолкает и делает шаг ко мне.

– А потом она встретила твоего отца и перестала целыми днями сидеть перед телевизором, выпивая по пять чашек кофе. Начала выходить на люди и снова казалась счастливой. Я понял, что у нее кто-то появился, и когда она наконец призналась, меня это не испугало. Я был рад, что на сцену вышел твой отец, потому что мама стала оживать.

Тайлер медленно подходит и кладет руки мне на колени. Он молчит, словно ждет, что я его оттолкну. Но я застываю на месте, парализованная касанием его пальцев. Тайлер – единственный человек на свете, чье прикосновение оказывает на меня такое действие. И мне это нравится.

– Я впервые встретил твоего отца, когда мне было пятнадцать. Мама попросила нас вести себя как можно лучше, но я плевал тогда на ее просьбы. Надрался где-то с ребятами постарше и не помню, как добрался домой, в состоянии «мясо». Не успели мама с твоим отцом войти в кухню, как меня вырвало на пол. Вот и не верь после этого первому впечатлению. Мама чуть не сгорела со стыда. Дейв был в ужасе. До сих пор удивляюсь, как он остался с ней после такого… Я отклонился от темы, просто хотел сказать, что твой отец невзлюбил меня с самого начала. И знаешь, я не могу отделаться от мысли, что не будь я таким идиотом несколько лет назад, то возможно, он не был бы против…

Я не вижу его глаз, потому что смотрю на губы, жаждущие поцелуя. Когда он проводит пальцами от моих коленей к бедрам, у меня немеют ноги, а наши губы сейчас соприкоснутся, и мы оба закрываем глаза.

– …этого…

Нет, не могу. Слишком рано. Нужно еще столько всего сделать, понять, исправить.

Я осторожно обхватываю руками его лицо и отрицательно качаю головой. Мои глаза по-прежнему закрыты, и я виновато улыбаюсь, когда он убирает руки и отступает назад.

Наши взгляды встречаются. Я вижу, что Тайлер не злится на мой отказ, а просто очень расстроен. Он кивает, понимающе улыбается и вновь включает огонь под соусом.

Не чувствуя своего тела, я тянусь к миске, но хлопья превратились в размазню, и я только вожу ложкой по ободку, не отрывая взгляда от Тайлера, которого хочу гораздо сильнее, чем «Лаки Чармс».

Я просыпаюсь совершенно разбитая, с тяжелой головой. Глаза не открываются, поэтому зажмуриваю их крепче и натягиваю на себя одеяло. И чего мне не спалось в субботу ночью? Теперь дурно от недосыпа. Но чья-то рука упорно продолжает массировать мое плечо. Это ощущение можно было бы даже назвать приятным, если бы оно не выдергивало меня из дремоты. Я сбрасываю настырную руку, резко перевернувшись на другой бок, и издаю протяжный стон.

Раздается знакомый смех, который может принадлежать только одному человеку на свете. Меня охватывает радостное волнение – Тайлер рядом! – и я открываю глаза. Первые несколько секунд я не могу понять, где нахожусь и как оказалась с ним наедине, а потом окончательно просыпаюсь, и до меня наконец доходит: «О боже, я в Портленде!»

Передо мной стоит Тайлер, полностью одетый и благоухающий одеколоном.

– Извини, что разбудил.

Мне кажется, что еще глубокая ночь, однако в окна бьет солнечный свет. Я принимаю сидячее положение.

– Который час?

Мне жарко, волосы прилипли к шее, голова раскалывается. Интересно, бывает безалкогольное похмелье? Похмелье от долгой дороги? Или от сводного брата?

– Чуть больше восьми, – улыбается Тайлер.

– Восемь утра? – моргаю я, и меня даже не волнует, что я выгляжу, как хорек на стероидах. – В понедельник? Летом?

– Очень не хотелось тебя будить, – смеется Тайлер, – но не у всех сейчас каникулы. Кое-кому приходится работать.

– Работать?

– Ага.

Он бросает взгляд на часы и слегка хмурится.

– Ты сможешь собраться за полчаса?

– А где ты работаешь?

Я немного растеряна. Понятно, что он чем-то занимался весь этот год, но я никогда не задумывалась, чем именно.

– Вообще-то я должен был вернуться из Санта-Моники не раньше сегодняшнего дня, и мне на работу только завтра. Однако вчера ты спросила, чем я здесь занимался, и я хочу тебе показать, – неуверенно улыбается Тайлер.

Я вскакиваю с дивана и, забыв о затекшей шее, бегу к своим чемоданам в пустой спальне, а оттуда бросаюсь в ванную. Мне очень хочется узнать, что он здесь делал. Ведь для этого я и приехала в Портленд.

Не проходит и двадцати минут, как я появляюсь в гостиной полностью одетая, с вымытыми и высушенными волосами. Я надела свой любимый бордовый свитер с логотипом Университета Чикаго и белые конверсы. Тайлер выключает телевизор и, склонив голову набок, внимательно рассматривает мои кеды – пытается понять, его это подарок или нет.

– Нет, новые, – бесстрастно сообщаю я, поднимая ногу, чтобы он убедился в отсутствии надписи. Конверсы с надписью, которые он подарил мне прошлым летом в Нью-Йорке, уже целый год отбывают ссылку в дальнем углу моего шкафа. Я не могла заставить себя их надеть и купила другие. Рейчел предлагала выбросить старые, отдать в благотворительный магазин или сжечь, но у меня не поднималась рука.

– Ясно, – тихо говорит Тайлер. – Ладно, первым делом надо выпить кофе.

Я обеими руками «за»; опасная тема остается позади.

Кофе – сильная сторона Портленда, и я говорю это не потому, что здесь родилась. Утренняя чашка кофе для каждого жителя Портленда – святое. Мы закрываем дверь и выходим во двор. Приятно в кои-то веки увидеть по-настоящему зеленый газон! Еще нет девяти, на небе сияет солнце, воздух свеж и прохладен.

– Только, пожалуйста, не говори, что ты пьешь кофе в «Старбакс», – обращаюсь я к Тайлеру, сев в машину, и смотрю на него серьезным, немигающим взглядом.

Он улыбается, думая, что я шучу, и говорит:

– Нет.

– Тогда хорошо, – смягчаюсь я. – Куда мы едем?

– В город.

– А куда именно?

Его губы растягиваются в широченной улыбке. Я сгораю от любопытства. Тайлер всегда умел уклониться от вопросов, на которые не хочет отвечать.

– Господи, как сильно мне не хватало твоих допросов с пристрастием! – говорит он, блестя белыми зубами. – Твоей самоуверенности, упрямства и склонности к скоропалительным выводам. И того, что ты никогда не отступаешь.

– Может, мне выйти? – возмущенно спрашиваю я, приоткрывая дверцу. – Кажется, я тебе надоела.

– Я не говорил, что ты мне надоела, я сказал, что мне тебя не хватало.

Тайлер тянется через меня к дверце и захлопывает ее. Когда он проводит рукой по моей груди, я закусываю губу и перестаю дышать. Он с улыбкой возвращает руку на руль. Мы направляемся в центральную часть Портленда, где, в отличие от Лос-Анджелеса, даже по утрам нет пробок, потому что многие жители предпочитают добираться на работу на скоростном трамвае или на велосипеде. Поэтому мы доезжаем до центра меньше чем за двадцать минут.

Приятно оказаться в зеленом, не похожем ни на какой другой город, центре Портленда. Настроение только улучшается. Наверное, в детстве я принимала Портленд как должное, не замечала и не ценила его своеобразие. Как у любого города, у него есть плюсы и минусы. Портленд известен своими маленькими магазинами и ресторанчиками, пивоварнями, кинотеатрами, где продают пиво, и целой чередой стрип-клубов. Здесь можно пройти полгорода, не встретив ни одного «Макдоналдса» или «Бургер Кинга», рестораторы не верят во вред глютена, количество бездомных стремительно растет, ездить за рулем считается отстоем, и люди не разучились ходить пешком. Здесь есть даже «Пауэллс», один из крупнейших независимых книжных магазинов в мире. Он занимает целый квартал, и когда-то я ходила по нему часами, разыскивая нужные учебники.

Тогда я считала Портленд странным, скучным и отстойным. Теперь он не кажется мне отстойным, скорее наоборот – крутым. Примерно в половине десятого мы оставляем машину и идем дальше пешком. Я не слишком хорошо ориентируюсь, хотя вокруг вроде бы все знакомое. Как-то странно, что меня ведет Тайлер, должно быть наоборот.

– Знаешь, Иден, – говорит вдруг он, – Портленд не так ужасен, как ты описывала.

Я не хочу признавать, что он прав, и Портленд – не самый худший город в мире, поэтому лишь передергиваю плечами. Через два квартала я, к своей огромной радости, понимаю, где нахожусь – площадь Пионеров! На следующем квартале Тайлер делает попытку свернуть налево, но я хватаю его за рукав и тащу назад.

– Гостиная Портленда, – бормочу я, как заправский экскурсовод.

– Да, конечно, – отвечает он.

Я бросаю на него недовольный взгляд, все еще не в силах привыкнуть, что Тайлер считает Портленд своим домом, хотя на самом деле он мой. Мы стоим на углу рядом с «Нордстром». Площадь Пионеров занимает целый квартал, а ее центр спроектирован в виде амфитеатра. На камнях, которыми она вымощена, тысячи имен. В отличие от Голливуда, здесь не надо быть знаменитым, чтобы увековечить свое имя. Надо просто заплатить.

В подростковые годы я обожала площадь. Здесь всегда что-нибудь происходило: то зажигание огней на гигантской рождественской елке через неделю после Дня благодарения, то просмотр кинофильмов на открытом воздухе. Конечно, в Санта-Монике есть роскошный пляж, пирс и променад, зато в Портленде – Уилламетт, Маунт-Худ и площадь Пионеров. Каждый город по-своему уникален.

– Круто, правда? – говорит Тайлер.

Я не могу разобрать выражение его лица, потому что он в темных очках. По-моему, Тайлер иногда забывает, что я прожила в этом городе шестнадцать лет.

– Можем погулять здесь как-нибудь на неделе, когда будет время, – миролюбиво предлагает он.

– Когда будет время? – возмущенно повторяю я.

– Ну, то есть когда я буду свободен, – поправляется он, сдвигая очки на переносицу. – Я же говорил, не у всех сейчас каникулы. Пойдем пить кофе.

В конце квартала мы останавливаемся перед дверью в маленькую кофейню. Я в ней до сих пор не бывала. Мы, портлендцы, душу готовы продать за кофе, однако кафешки здесь на каждом шагу, и все обойти невозможно.

– Это тебе не Refinery, – заявляет Тайлер. – Это местечко даст сто очков вперед любому заведению в Санта-Монике. Хотя, возможно, я пристрастен.

Он придерживает для меня дверь – хорошее воспитание дает о себе знать. Кафе небольшое и очень уютное. Длинная очередь. Очевидно, многие просто зашли взять кофе с собой по дороге на работу.

Повесив очки в вырез фланелевой рубашки, Тайлер достает из кармана бумажник.

– Очень горячий ванильный латте с двойным карамельным сиропом, не так ли? – спрашивает он, с трудом подавляя хитрую улыбочку.

– Ты помнишь мой любимый кофе?

– Такое трудно забыть.

Я скольжу взглядом по людям в очереди и по работникам за прилавком и вспоминаю, что надела свитер, чтобы скрыть недостатки фигуры.

– Пожалуй, сегодня обойдусь без карамели, – говорю я.

Вряд ли это поможет, зато избавит от угрызений совести.

– Хорошо, – отвечает Тайлер. – Если не трудно, займешь нам вон тот столик? А я принесу кофе.

И кивает на стол у окна, выходящего на улицу. Я пробираюсь к столику и плюхаюсь в кресло. Обычно я сажусь так, чтобы наблюдать за людьми, но сегодня мне хочется смотреть только на Тайлера. Как ни странно, он вписывается в окружение, хотя не должен, он ведь из Лос-Анджелеса. Наверное, из-за рубашки. Или щетины. Или татуировки на плече. Или из-за его непринужденного спокойствия. Не могу понять, почему он здесь так к месту, словно прожил в этом городе всю жизнь.

Тайлер заводит разговор с парнем, стоящим впереди, и они болтают, как старые знакомые. Потом долго беседует с бариста. Это совсем молоденький парнишка с пирсингом по всему лицу. Они здороваются кулаками и перебрасываются шутками. Похоже, Тайлер их постоянный клиент. Когда паренек наконец протягивает Тайлеру стаканчики с кофе, тот указывает ему на меня. Бариста широко улыбается, поднимает брови и машет рукой. Я смущенно машу в ответ с выражением «я не знаю, кто вы и почему мне машете, но вежливость заставляет ответить». К счастью, Тайлер подходит к столику, протягивает мне стаканчик и садится напротив.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Микки. Он все о тебе знает. И просил передать, что очень рад тебя видеть.

Я нахожу взглядом Микки, и парнишка, не отрываясь от приготовления очередного напитка, поднимает большой палец. Я быстро отвожу взгляд. Странно, что Тайлер рассказывал обо мне бариста, но я решаю не акцентировать на этом внимание и перевожу взгляд на парня, который стоял перед ним в очереди. Он сидит в другом конце зала в одиночестве.

– А это кто?

– Роджер. Приходит сюда каждое утро, до девяти часов. Пьет средний латте без кофеина, полпорции, без пены, в большом стакане.

– Что это значит, Тайлер? – недоверчиво хмурюсь я.

– А вон та девушка справа у стойки, с хвостиком и рюкзаком на плече – Хизер. Скорее всего, она только что заказала большой двойной белый мокко без пены, с клубничным и ванильным сиропом, сливками и корицей. Корицы совсем чуть-чуть.

До меня наконец доходит:

– Ты здесь работаешь?

– Ага, я чаще появляюсь здесь в роли бариста, чем посетителя, – смеется он, отпивает глоток кофе и отклоняется на спинку кресла.

– Не может быть!

– Почему?

Может, он валяет дурака? Как-то не ассоциируется у меня Тайлер с такой работой. На самом деле почему бы и нет? Он не меньше моего любит кофе. Он улыбчивый. И особого образования не требуется – в Портленде большой спрос на бариста. Половина студентов универа работают в «Старбакс».

– Ты что, весь этот год проработал здесь?

Я снова смотрю за прилавок, где Микки и его напарница меняются ролями – готовят кофе и принимают заказы, и представляю Тайлера на месте Микки.

– Да. – Тайлер рисует пальцем на столе какой-то замысловатый узор и смотрит мне прямо в глаза. – Каждое утро, с шести до полудня. Надо откладывать деньги.

– На что откладывать?

– На то, чем я занимаюсь, – таинственно улыбается он, вставая.

Тайлер знает, что я не имею ни малейшего представления о роде его деятельности, и ему это нравится, потому что его глаза вновь загораются.

Я даже забываю о латте, так мне хочется выведать его тайну.

– И чем же ты занимаешься?

– Скоро узнаешь. Мы сейчас туда пойдем, это недалеко, всего два квартала. Обычно после смены я иду прямо туда.

– Ты работаешь на двух работах?

– Не совсем.

Я открываю рот, чтобы высказать очередную догадку, но он поднимает руку:

– Не спрашивай, скоро сама все увидишь.

Я замолкаю, сгорая от любопытства. Терпеть не могу чего-нибудь не знать! А Тайлер специально тянет время. Он идет к Микки и говорит тому, что завтра выходит на работу как обычно. Чем, интересно, я буду заниматься каждый божий день, пока он ходит на свои работы? – проносится в голове. Ладно, подумаю об этом позже, сейчас меня интересует только одно: куда он меня приведет?

Держа в руках стаканчики с кофе, мы выходим на залитую солнечным светом улицу. На секунду мне кажется, что мы снова в Нью-Йорке – в тысяче миль от всех, кто нас знает, и можем делать и чувствовать все, что захотим. Я скучаю по тем беззаботным дням. В Портленде нас на каждом шагу подстерегает опасность, хотя вряд ли меня кто-то узнает через три года. И все равно я не могу заставить себя даже дотронуться до руки Тайлера, и это жутко неприятно.

Мы направляемся к реке Уилламетт, которая делит город на две части – западную и восточную. Как радует глаз городской пейзаж без сетевых магазинов и ресторанов! Мы проходим всего пару кварталов, как и говорил Тайлер, и останавливаемся у большой черной двери, между тату-студией и бутиком одежды. На ней ничего не написано. Тайлер отпивает глоток кофе, толкает дверь и придерживает ее плечом.

– Заходи!

Почти сразу за дверью начинается лестница, ведущая на второй этаж. Ярко светят люминесцентные лампы. Меня охватывает тревога.

– Что все это значит? – не выдерживаю я.

– Пойдем скорей, сейчас сама все увидишь, – отвечает Тайлер.

Закусив губу, я иду за ним. Не знаю, чего ждать, в Портленде нужно быть готовой ко всему. Когда мы наконец достигаем второго этажа, Тайлер открывает еще одну дверь, и тут я удивляюсь еще больше. Играет музыка. Тайлер берет меня за руку, и мы заходим в просторное помещение с ярко-красными стенами. На полу – мягкий черный ковер. В комнате полно подростков. Некоторые сидят в мягких креслах у дальней стены и что-то оживленно обсуждают. Другие играют в настольный футбол или хоккей в центре комнаты. Вдоль одной стены стоят автоматы с напитками и снеками, а вдоль противоположной – длинная полка с ноутбуками. Там же стоит парочка плазменных телевизоров. А весь потолок покрыт надписями. Изречениями и цитатами. Девизами и мантрами. Вдохновляющими и жизнеутверждающими.

– Что это, Тайлер?

Он серьезно смотрит мне в глаза:

– Молодежный клуб.

– Ты здесь работаешь? – Моему удивлению нет предела.

– Во-первых, это некоммерческая организация. А во-вторых, я здесь не работаю. Я его создал. И я им управляю. Добровольно, в свободное от работы время.

Я пытаюсь переварить его слова.

– Ты его создал? Это все твое?

– Именно, – с гордостью говорит он.

И тут я слышу женский голос. С отчетливым британским акцентом. И даже не успев повернуться, понимаю, что он может принадлежать только одному человеку. Конечно же, это Эмили. Она мчится к нам, распахнув руки для объятий.

Я не видела свою английскую подружку целый год, с прошлого лета в Нью-Йорке. Мы улетели в Лос-Анджелес, а она – в Лондон, и я даже не надеялась увидеть ее снова.

– Ты вернулся раньше! – удивленно говорит она Тайлеру. – Ты ведь должен был приехать завтра.

– Думал, потребуется больше времени, чтобы уговорить кое-кого поехать со мной, – с улыбкой отвечает Тайлер.

– О, Иден! Ты правда приехала!

Эмили чуть не сбивает меня с ног. У нее изумительные духи. Она обвивает руками мою шею, ее мягкие волосы щекочут мне лицо. Она отходит на пару шагов назад, чтобы рассмотреть меня, и удивленно говорит:

– Ты что, остригла волосы?

– Давно, – бормочу я, – они уже отросли. А как ты здесь оказалась, Эмили?

– Я помогаю Тайлеру, на добровольных началах, уже несколько месяцев.

Тайлер смущенно теребит очки.

– Видишь ли, когда я понял, что не могу все делать сам, то позвонил Эмили и сказал: «Привет, хочешь вернуться в Штаты и жить в Портленде?»

– И я, конечно же, согласилась, – с улыбкой заканчивает она.

Они оба страшно смущаются и гордятся делом своих рук.

– И вы оба все это время были в Портленде?

Я требовательно смотрю на Эмили. Она скрывала все от меня вместе с Тайлером! Никто из них даже не подумал мне рассказать!

– И ничего мне не сказали!

Взгляд Эмили умоляет о прощении.

– Извини! Извини! Извини! Тайлер не хотел, чтобы я тебе говорила, ведь ты спросила бы, что я здесь делаю, и пришлось бы тебя обманывать.

Я задумываюсь. Логично. Ему нужна была свобода. Он не хотел, чтобы кто-то знал, где он. Но мне-то мог сказать! Неужели трудно было послать хоть одно несчастное сообщение: «Жив-здоров, все хорошо»? Лишь Элла пару раз ухитрилась передать обрывочную информацию в отсутствие моего отца. Я видела, что она не волнуется за Тайлера, и поэтому знала: у него все в порядке. А к тому времени как он начал звонить, было уже поздно. Меня захлестнули ненависть и презрение, и я просто не могла заставить себя ответить. Ответь я, и он бы все рассказал. Может быть.

Я возвращаюсь к реальности, когда Тайлер осторожно спрашивает:

– Иден, с тобой все в порядке?

Я в ужасе трясу головой:

– Это безумие, Тайлер! Как ты мог?

Эмили переводит встревоженный взгляд с меня на Тайлера и отходит в сторонку.

– Вы поговорите тут, а я пойду… Молодец, что приехала, Иден. Увидимся.

Я киваю, она проходит к стайке девчонок возле автоматов, улыбается и болтает с ними, словно они ее лучшие подруги, хотя им на вид лет по четырнадцать-пятнадцать.

– Чем конкретно вы здесь занимаетесь? – спрашиваю я, повернувшись к Тайлеру.

– Пойдем, – отвечает он и ведет меня к двери в дальнем конце комнаты. К нам несмело приближается паренек лет шестнадцати. Он натягивает рукава худи себе на руки и взволнованно говорит:

– Привет, Тайлер. Эмили сказала, что ты вернешься только завтра.

– Да, – отвечает Тайлер, – я так и собирался.

Мы останавливаемся перед дверью, однако он не отпускает мою руку, как сделал бы это год назад. Очень странно стоять на виду у людей, держась за руки. Пора бы мне привыкнуть к тому, что я не должна считать себя виноватой.

– Планы изменились, и я вернулся вчера вечером, – продолжает Тайлер. – Есть новости о твоей маме?

– Пока нет. Папа обещал позвонить, как только закончится операция.

– Вот и хорошо, – говорит Тайлер. – Кстати, это Иден.

С этими словами он отпускает мою руку и обнимает меня за плечи. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме его прикосновений, но заставляю себя улыбнуться:

– Привет.

Мальчик кивает и идет к полке с ноутами.

– Это Брайс, – сообщает мне Тайлер, открывая дверь. – Его мама уже пару недель в больнице, и он почти постоянно здесь. Не самый общительный паренек.

Мы проходим в комнату поменьше, похожую на офис. Посередине стоит огромный дубовый стол с черным офисным креслом. Пол деревянный, а стены – такие же красные, как в большой комнате. Вдоль одной стены стоят шкафчики с папками. Тайлер закрывает дверь, отбирает у меня кофе и ставит на стол.

– Садись.

– Зачем?

– Садись, поговорим, – смеется он.

Я осторожно сажусь в кресло. Оно оказывается невероятно удобным. Я делаю пару оборотов вокруг своей оси и качаюсь взад и вперед.

– Классно!

Тайлер сдвигает в сторону листы бумаги и присаживается на край стола. Он похож сейчас на адвоката или директора школы, который собирается обрушить на меня массу полезной информации.

– Итак, добро пожаловать в мой клуб. Летом мы открыты ежедневно с восьми утра до десяти вечера. Эмили находится здесь с восьми до пяти. Я прихожу после полудня, когда заканчиваю работу, и остаюсь до десяти, так что кто-то из нас постоянно в клубе. Есть и волонтеры, которые помогают при необходимости. Что мы делаем? Ничего особенного. Предоставляем место, куда могут прийти подростки, от шестиклассников до выпускников, общаемся с ними. Они приходят по разным причинам. Кто-то хочет найти друзей, кому-то надо уйти из дома, когда родители ссорятся. Бывают ситуации, когда не с кем поговорить или нужен совет. И мне кажется, это хорошо, что мы сами немногим старше. Мы не пятидесятилетние родители, которые пытаются учить их жизни. Им легче говорить с нами, мы лучше их понимаем.

Я киваю, прислушиваясь к его словам.

– Чего здесь только не бывает, – продолжает Тайлер, вертя в руках крышку от стаканчика кофе. – К нам часто приходит десятиклассник Алекс. Пару месяцев назад, вечером, я получил от него сообщение. Он оказался в гостях в малознакомой компании и должен был оставаться с ночевкой, но ребята начали экспериментировать с ЛСД. Алекс не собирался принимать наркотики и решил уехать. Водительских прав у него нет, отцу он звонить не решился, поэтому позвонил мне, я поехал и забрал его. Он не хотел возвращаться домой, потому что родители начали бы задавать вопросы, и я предложил ему переночевать у меня.

Тайлер перестает играть с крышечкой и смотрит мне в глаза. Он больше не улыбается. Никогда его таким не видела.

– И тогда я подумал, что мы делаем действительно нужное дело.

Я молча смотрю ему в лицо и поражаюсь, как он повзрослел, изменил свое отношение к жизни, стал таким… таким вдохновенным. В это мгновение я понимаю, что именно такой человек нужен для этого дела. Он прошел через многое: насилие, наркотики, разрушение семьи, одиночество. Он понимает, с чем сталкиваются эти подростки, знает, что они чувствуют.

– Мне хочется, чтобы им было здесь хорошо. Чтобы они могли отвлечься от проблем, поиграть, спросить совета. Эмили называет это «тихой гаванью».

– По-моему, здорово, – искренне говорю я.

И все же не могу избавиться от мысли, что ему стоило рассказать обо всем раньше. Я бы не злилась на него, не мучилась неразрешимыми вопросами.

– А твоя мама знает? – спрашиваю я.

– В основном.

Тайлер подходит к шкафу и открывает выдвижной ящик. Вытаскивает папку и пролистывает, глядя на меня через плечо.

– Понимаешь, я не все ей сказал.

– В смысле?

– Как, собственно, и тебе.

Он закрывает ящик и поворачивается ко мне:

– Я это сделаю. Просто я должен найти правильные слова.

Я откатываюсь на стуле назад и встаю.

– Знаешь, когда ты говоришь всякую чушь, я начинаю нервничать.

– Тем хуже для меня, – отвечает он.

Раздается негромкий стук в дверь, и в комнату заглядывает Эмили:

– Я помешала?

Хоть я и стою в двух метрах от Тайлера, по привычке делаю шаг назад и говорю:

– Нет.

Эмили заходит в комнату. Ее волосы связаны в высокий хвост, спускающийся на плечи.

– Тебя ждет Брайс, – обращается она к Тайлеру. – Спрашивает о тебе уже два дня, и хотя у тебя выходной, может, ты все-таки поговоришь с ним?

– Да, иду.

Он делает шаг к двери, но вспоминает обо мне:

– Можно, Иден?

– Конечно, иди.

Он благодарно улыбается и выходит. Мы остаемся вдвоем с Эмили. По ее лицу видно, что она счастлива меня видеть.

– Я рада, что ты приехала. – Она берет меня за руку и тянет в большую комнату. – Тебя чертовски долго не было.

– А мне все еще странно, что ты здесь, – отвечаю я, не в силах поверить, что держу за руку Эмили. – Все это время я думала, что ты страдаешь от английской погоды, на которую так часто жаловалась.

Эмили тихонько смеется и ведет меня к окну, в которое бьет солнце.

– Честно, дома было так ужасно, что, когда позвонил Тайлер и попросил помочь, я просто не могла отказаться.

– И так легко вернулась?

Она пожимает плечами и садится по-турецки на подоконник. Я делаю то же самое.

– Я не могла понять, что делать со своей жизнью, – признается она, заправляя за ухо заблудившуюся прядь. – Я оказалась в том же положении, что и Тайлер. Вернулась домой после турне и задумалась: черт, а что теперь? Мне было ужасно скучно сидеть на кассе в «Теско», и я ни на секунду не задумалась, когда он позвонил. Знаешь, мне здесь даже больше нравится, чем в Нью-Йорке.

– Ты серьезно?

– Да, это большой город, похожий по духу на маленький. Такой трудно найти.

Я вдруг замечаю, что вокруг полно подростков. Кое-кто из них поглядывает на нас, очевидно, теряясь в догадках, кто я такая. Я восхищена тем, как здорово здесь все устроено, и отлично понимаю, почему их сюда тянет. Так вот чем год занимался Тайлер! Приятно знать, что он придумал такое полезное, важное дело.

В двери постоянно заходят новые ребята. Глядя на эту бурную деятельность, я удивляюсь вслух:

– И что им не спится? Лето же! Еще нет и десяти утра!

– Сейчас совсем мало народа, – смеясь, отвечает Эмили. – Подожди до полудня.

Я нахожу взглядом Тайлера. Он стоит в противоположном конце комнаты с Брайсом, внимательно слушает и кивает. Видно, что он искренне переживает за мальчика. Да, он очень изменился. Даже не думала, что такое возможно.

– Надо тебя со всеми познакомить, – ни с того ни с сего говорит Эмили, вновь завладевая моим вниманием. – Вообще-то многие уже знают о тебе. Знают, что Тайлер поехал увидеться с тобой. – Она соскальзывает с подоконника. – Только скажи, как тебя представить: как его сводную сестру или…

Эмили замолкает, боясь, что задела больное место.

– Сводную сестру, – говорю я.

Что бы между нами ни происходило в прошлом, неизвестно, чем все закончится. При существующих обстоятельствах переход в другой статус невозможен. Даже если бы Джейми и отец успокоились, осенью я уезжаю в Чикаго, и нас с Тайлером будет разделять две тысячи миль.

Эмили понимающе кивает и ведет меня к стайке девочек в углу комнаты.

– Это Иден, сводная сестра Тайлера из Лос-Анджелеса, она раньше жила в Портленде.

Начинаются охи и ахи, затем девочки возвращаются к своим делам, а мы подходим к следующей группе, пока все присутствующие не узнают мое имя.

С радостной улыбкой к нам подходит Тайлер:

– Чем занимаетесь?

– Я познакомила Иден со всеми, – говорит Эмили, – но думаю, вам незачем сидеть здесь целый день. Гуляйте и развлекайтесь, а ты, Тайлер, приходи завтра, как и собирался.

Надеюсь, Тайлер согласится, потому что мне очень хочется побыть с ним наедине. Собственно, для этого в первую очередь я и приехала в Портленд: выяснить, осталось ли что-то от наших чувств. И с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой мне становится ясно, что это так. Я приехала узнать, стоит ли нам бороться, и все больше склоняюсь к мысли, что да.

– Ты права, – отвечает Тайлер, и я прикусываю щеку, чтобы не улыбаться, как дура.

К счастью, он не замечает моих мучений, потому что поддразнивает Эмили:

– Ты точно справишься одна?

– Не смеши меня! Когда ты уехал, как-то ведь справлялась.

Мы прощаемся с Эмили и идем к выходу.

– Может быть, ты хочешь пойти в какое-то определенное место? – спрашивает Тайлер.

Я громадным усилием воли заставляю себя оторвать взгляд от его мускулистых рук, моля Бога, чтобы он не заметил, как я покраснела.

– Вообще-то нет, – бормочу я, опуская голову, чтобы волосы упали на лицо.

– Есть идея! – радостно говорит он.

– Что за идея? – Я поворачиваюсь к нему.

Его взгляд загорается озорством, он открывает дверь, и я разворачиваюсь к лестнице, но мне не удается сделать ни шага, потому что я натыкаюсь на что-то твердое. Наверное, я врезалась в какого-то подростка, спешащего в клуб.

Я отскакиваю назад, бормоча извинения. Тайлер берет меня за руку и отодвигает в сторонку, и у меня наконец появляется возможность увидеть бедного ребенка, которого я едва не столкнула с лестницы. Оказывается, это вовсе не ребенок, а взрослый мужчина, лет сорока, не меньше. Он стоит на ступеньках, прямо перед нами, удивленно подняв брови. На запястье золотые часы, рубашка аккуратно заправлена в брюки, на шее галстук, и он сжимает в руке какую-то папку. Сначала я думаю, что дяденька ошибся дверью. Это молодежный клуб, а не конференц-центр и не офисное здание. Но тут подает голос Тайлер.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно спрашивает он. – Ты должен был прилететь в следующую пятницу.

Незнакомец поднимает папку:

– Бухгалтер закончил раньше, чем планировалось.

У него очень мягкий голос для такого здоровяка, и я его как будто откуда-то знаю.

– А ты что здесь делаешь? Ты ведь собирался на несколько дней домой?

– Я вернулся вчера вечером.

Тайлер неловко переминается с ноги на ногу, засунув руки в карманы. Мужчина многозначительно смотрит в мою сторону, Тайлер сглатывает и выдавливает из себя:

– Это Иден.

– Ах вот оно что! – говорит мужчина, натянуто улыбаясь.

Я смотрю на него во все глаза и постепенно начинаю понимать. Смуглое лицо, темные волосы, изумрудные глаза… Мне знакомо его лицо. Надо быть слепой, чтобы не заметить сходства.

– Иден, это мой… – Голос Тайлера прерывается, он тяжело сглатывает, пытаясь подавить охватившее его волнение.

Когда Тайлер, преодолев себя, снова начинает говорить, я уже знаю, что он скажет.

– Это мой отец.

Испуганно отшатнувшись от мужчины, стоящего напротив, делаю шаг назад, к Тайлеру. Я незнакома с этим человеком, но привыкла его ненавидеть. К горлу подступает тошнота. Мысли мечутся во всех направлениях, и я не в состоянии сосредоточиться. Меня застигли врасплох.

Что за фигня? – единственная четкая мысль, которая крутится в голове. Я не понимаю, зачем он здесь. Что он делает в Портленде, в этом здании, почему он стоит перед нами?

– Я все объясню, – поспешно говорит Тайлер, глядя прямо мне в глаза.

Он словно чувствует мои возмущение и ужас, как я вижу в его глазах страх и тревогу. Опять объяснения! Только я поверила, что от меня больше ничего не скрывают, как выясняется, что это еще не все.

– Ты ей не сказал? – спрашивает его отец.

Что за фигня? – снова думаю я. Наверное, у меня в голове что-то сломалось. Я с презрением вглядываюсь в удивленные зеленые глаза. Он не такой, каким я его представляла. Совсем не похож на преступника. Выглядит как приличный человек. Я не ожидала когда-нибудь его увидеть, но еще больше не ожидала, что отец Тайлера окажется таким обыкновенным. Мне казалось, у него должен быть злобный взгляд и стесанные костяшки. Он совсем не похож на человека, способного причинить зло.

– Я собирался сказать… – мямлит Тайлер, закрывает глаза, прижимает руки к лицу и трет висок. – Думал, еще успею…

– Ну что ж, тогда извини, что я не вовремя, – говорит эта сволочь. Засовывает папку под мышку и снова переводит взгляд на меня, дружелюбно улыбаясь. – Питер, – кивает он мне.

– Я знаю, кто вы такой, – презрительно отвечаю я, гневно блестя глазами.

Ничего не могу с собой поделать. Я ненавижу его всеми фибрами души. Он не заслуживает моего уважения.

– Что это значит, Тайлер? – Моему возмущению нет предела.

Тайлер готов провалиться сквозь землю. У него на лице написано отчаяние.

– Я зайду попозже, – предлагает Питер, поднимая руку в защитном жесте и пятясь назад.

– Нет, – отвечает Тайлер, выпрямляется и делает глубокий вдох. – Отдай папку Эмили. Пойдем, Иден.

Он решительно берет меня за руку, и наши пальцы переплетаются. Мы спускаемся по ступенькам, а его отец стоит, уставившись на нас, и проводит рукой по волосам удивительно знакомым жестом. По тротуару течет поток похожих. Тайлер, тяжело дыша, крепко сжимает мою руку, затем облокачивается на подоконник тату-салона и притягивает меня к себе.

– Именно об этом я должен был рассказать маме, – тихо говорит он и еще тише добавляет: – И тебе.

– О чем? – Я вырываю руку и обнимаю себя за плечи. – Я ничего не понимаю. Что он здесь делает?

– Ну, если коротко, мы начали с ним общаться в сентябре.

– Как? Зачем? – поражаюсь я.

Некоторое время Тайлер рассматривает прохожих, потом нашаривает в кармане ключи и предлагает:

– Давай вернемся в машину.

Он снова берет меня за руку.

– Я не могу рассказать тебе здесь.

Пока мы идем к парковке, я теряюсь в догадках. Мы снова проходим мимо его кофейни, мимо площади Пионеров. Я не замечаю ничего вокруг, перед глазамит туман, мысли где-то далеко. Меня мучают тысячи вопросов, однако самый главный не может ждать.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Тайлер не мог испугаться неожиданного появления отца, ведь они уже встречались. Почему же он сам не свой?

– Ничего. Просто я… не ожидал.

Тайлер отводит взгляд и начинает большим пальцем рисовать круги на тыльной стороне моей ладони. Сначала я думаю, что он хочет таким образом меня успокоить, затем понимаю, что он делает это неосознанно, потому что волнуется. Он кусает губы и в глубокой задумчивости смотрит вдаль. О каких ужасах мне предстоит услышать?

Мы заходим на парковку. Тайлер так крепко вцепился в мою руку, что у меня онемели пальцы. Я никогда не видела его таким взбудораженным. Подойдя к машине, он выпускает мою руку, открывает дверь и медленно садится за руль. Я ныряю на пассажирское сиденье и захлопываю дверь. Между нами повисает молчание.

– Что, в конце концов, происходит? – нетерпеливо спрашиваю я.

Тайлер невидящим взглядом смотрит на приборную панель, наклоняется вперед, опускает голову на руль и закрывает лицо руками.

– Я не знаю, как тебе сказать, – сдавленным голосом произносит он. – Потерпи немножко.

И вновь замолкает.

– Просто объясни, что твой отец делает в Портленде, – требую я.

В конце концов, мы для этого сюда пришли. Понять не могу, по какой причине Тайлер позволил отцу приблизиться к себе ближе чем на пятьдесят миль.

– Он дает деньги на мой клуб, – набравшись духу, говорит Тайлер. – Оплачивает страховку и аренду, занимается разрешениями. Платит за все, чего не могу позволить себе я.

– И все?

Я поднимаю ноги на сиденье и сажусь по-турецки.

– Как это случилось? Когда ты возобновил с ним отношения? С какого перепуга?

Мимо нас проходит какой-то мужчина. Тайлер ждет, пока тот исчезнет из виду, словно нас могут услышать.

– Сложно объяснить…

– Тебе было сложно сказать мне правду о нем с самого начала, – мягко напоминаю я. – И все же ты сказал. Говори, я слушаю.

Я подбадриваю его улыбкой.

Тайлер сглатывает комок в горле, внимательно рассматривая свои руки с голубыми венами.

– В ту ночь, когда я уехал… – начинает он, и я понимаю, что история будет долгая.

Он говорит очень тихо, проводя пальцами по рулевому колесу:

– …Я не знал, что делать. Просто ехал куда глаза глядят. Проезжая через Реддинг, остановился у дома бабушки с дедушкой. Я ехал всю ночь и устал как собака. Вот уж кого они не ожидали увидеть!

Тайлер поднимает голову, уголки его губ чуть дрожат.

– Я пробыл у них пару дней, пытаясь понять, что делать, как жить дальше. Помнишь фотографии на стенах? С моим отцом? Я не мог на них смотреть. Хотел их сорвать, и тогда дед велел мне убираться. Я дико разозлился, начал кричать на них, а они заявили, что я не умею держать себя в руках.

Он снова замолкает и морщится от боли, словно ему невыносима мысль, что бабушка с дедушкой могли так сказать.

– Самое страшное в том, что я знал: они правы. И с этим надо было что-то делать. Я не хотел быть таким психом.

Тайлер говорит так искренне, что у меня сжимается сердце. Он пережил столько боли, несправедливости, обид!

– Никто не вправе винить тебя, что ты так относишься к своему отцу, – говорю я, еле удерживаясь, чтобы не заключить его в объятья, как раньше, когда он нуждался в утешении.

– Но они вправе винить меня в том, что я не умею сдерживаться… Я хотел видеть тебя.

– Что?

– Когда я распсиховался из-за фотографий, я захотел увидеть тебя.

Тайлер несколько раз проводит пальцами по рулю и смотрит на старый «форд» напротив.

– Я понимал, что ненормально так зависеть от тебя. Надеяться, что ты скажешь: успокойся, возьми себя в руки, все будет хорошо. Поэтому я не вернулся. Я мог вернуться, я очень хотел вернуться! Но это был бы самый легкий путь.

Он перестает водить пальцами по рулю и замирает.

– Я находился на одинаковом расстоянии от Портленда и от тебя, и понял, что надо выбрать Портленд, потому что, если я не могу быть с тобой, нас хоть что-то будет связывать.

Волоски на руках встают дыбом, горло мгновенно пересыхает. Вдох-выдох, – напоминаю себе я, чтобы не перестать дышать.

– А при чем здесь твой отец?

– Ты можешь выслушать? обрывает меня Тайлер.

Я бросаю на него извиняющийся взгляд. Больше никаких вопросов.

– Я приехал сюда и первую пару недель вообще ничего не мог делать. Мне было очень плохо, я не знал, как обойтись без… травки или еще чего. – Он сжимает кулак и горько усмехается, а затем снова сдвигает брови. – Я просто не мог осознать, что моего отца выпустили из тюрьмы, нужно было дать выход гневу, который копился годами. Я не знал, как это сделать, и задумался, какие у меня есть возможности.

С каждым словом Тайлер говорит все тише. Сглатывает после каждого предложения и смотрит на свои руки, сжатые в замок на коленях.

– В конце концов я понял, что делать, хотя мне была ненавистна сама эта мысль. Мне… мне стыдно…

Он снова замолкает. Делает глубокий вдох и продолжает:

– В конце августа я записался к…

Он не может это произнести. Потом зажмуривает глаза и шепчет онемевшими губами:

– Записался к психиатру.

Я потрясенно молчу. Не знаю, чего я ожидала, но только не этого. Воздух вокруг меня словно сгустился. И долго звенит в ушах. Тайлер еще сильнее зажмуривает глаза. Мои губы изображают большую букву «О».

– Ты обратился к врачу?

Тайлер кивает, закрывая руками лицо. Никогда в жизни не видела его таким униженным.

– Мама всегда хотела, чтобы я поговорил со специалистом, – шепчет он сдавленным голосом. – Еще тогда, когда все раскрылось и отца посадили в тюрьму. Она хотела записать меня к психиатру, чтобы я мог рассказать обо всем постороннему человеку. Но я отказался.

Он отнимает одну руку от лица и трет глаза, все еще плотно закрытые.

– Мне было тринадцать. Я перешел в восьмой класс. Я не хотел быть мальчишкой, который лечится у психиатра. Я хотел быть таким, как все. Лучше бы я пошел тогда. Я понял, что все могло сложиться иначе, и подумал: еще не поздно. Я позвонил, записался на прием – и пожалел об этом, едва переступив порог. На первом сеансе я чувствовал себя самым большим кретином на свете. Сидел на кушетке под дурацким фикусом, и какая-то женщина, годившаяся мне в матери, спрашивала, что со мной. Доктор Брук спросила, на что я жалуюсь, и я выдал речь, которую готовил для турне. Я помнил ее наизусть и рассказал, как стих, как будто не о себе, так легче.

Я знаю: Тайлер не хочет, чтобы я его перебивала и задавала вопросы. И все же надо что-то сказать. Я протягиваю руку, и наши пальцы переплетаются.

– Сейчас тоже так? – спрашиваю я.

Он убирает вторую руку от лица, медленно открывает глаза и поворачивается ко мне:

– Извини. Мне трудно смотреть тебе в глаза.

– Ничего. И что было дальше?

– Ну, мы просто… разговаривали. Я приходил к ней два раза в неделю. Оказалось, что это не так страшно. А однажды, три недели спустя, доктор Брук спросила, не думал ли я поговорить с отцом. В присутствии специалиста. Она сказала, что это должно помочь. Я подумал, что она сумасшедшая.

Тайлер тянется к моей руке и начинает рисовать круги вокруг браслета на запястье.

– На следующем сеансе я сказал, что хочу попробовать. В глубине души мне всегда хотелось его увидеть. Я позвонил дяде Уэсу и повесил трубку. Потом снова позвонил и попросил передать отцу, чтобы он приехал в Портленд в следующий понедельник. Сообщил адрес кабинета и сказал, что это его единственный шанс. И быстро повесил трубку, пока не передумал.

– И он приехал?

– Да. Я дико нервничал в то утро, боялся потерять сознание прямо в кабинете. Я думал, он откажется. Если честно, даже надеялся, что он не приедет. Брук была настроена более оптимистично, и оказалась права. Он пришел минута в минуту.

Тайлер ловит мой взгляд и натянуто улыбается.

– Это было чертовски странно. Он вошел и словно замер. Стоял молча и смотрел прямо на меня, даже когда Брук представлялась и пожимала ему руку. Я тоже уставился на него, недоумевая, почему он выглядит точно таким, каким я его помню. Мне хотелось, чтобы он выглядел иначе, чтобы он казался другим человеком.

Думаю, Тайлера уже не спугнут мои вопросы.

– А сколько прошло времени?

– Восемь лет. Он не видел меня с тех пор, как мне было двенадцать. Представляешь, двенадцать! С ума можно сойти! Он стоял как громом пораженный. Он пропустил все мои подростковые годы, и, наверное, ему странно было видеть перед собой взрослого двадцатилетнего парня.

– Ты злился на него? – снова вмешиваюсь я.

– Нет. Даже не знаю, что я чувствовал. Какую-то пустоту. Мы сели друг против друга и молчали. Минут пять.

Тайлер передвигает пальцы с моего запястья на ладонь и легонько постукивает по моим костяшкам. Наверное, ему нужно подсознательно отвлекаться от слов, которые он связывает вместе. Гладить запястье, стучать по костяшкам или сжимать мою руку.

– Брук потребовала, чтобы я все ему рассказал.

– Все?

– С момента, как он оказался в тюрьме, и по настоящий день, – подтверждает Тайлер.

Глубокий вдох, закрытые на секунду глаза, и он вновь крепко сжимает мою руку. Он делает это всякий раз, когда ему трудно говорить.

– Что меня три раза исключали из школы. Что в четырнадцать я впервые попробовал марихуану, а в шестнадцать – кокаин. Что я плохо учился, потому что мне все было пофиг. Что относился к маме, как последний подонок, что мне нравилось напиваться. Рассказал, сколько раз попадал в полицию и как сломал нос в драке однокласснику. Рассказал о Нью-Йорке и о тебе. Рассказал, почему приехал в Портленд. Что я здесь из-за него, потому что он превратил меня в никчемного человека и я хочу это исправить.

Я не отдаю себе отчета, что плачу, пока не ощущаю на губах вкус слез. У меня сдавило грудь, голова отяжелела. Я все это знаю, но в его голосе слышится нестерпимая боль. Его отец никогда не поймет до конца, что натворил. Физическое насилие оставило след в душе.

– И знаешь, Иден, мне стало легко, – громко и четко говорит Тайлер.

По моим щекам текут слезы. Я чувствую его взгляд, искренний и открытый.

– Посмотрев ему в глаза и высказав все, я почувствовал какое-то удовлетворение. Он был уничтожен. Он расплакался, как ребенок. Я в жизни не видел, чтобы отец плакал. Я удивился, потому что это на него не похоже, и постепенно до меня дошло, что, наверное, он сожалеет о том, что сделал. Что он ненавидит себя за это. Он только и повторял: «Прости, мне так жаль, так жаль». Я встал и вышел из кабинета, а он остался сидеть, хлюпая носом, как жалкий идиот. И мне стало легче.

Мы сидим, держась за руки. Я обнимаю Тайлера свободной рукой и прижимаюсь щекой к его груди. Его футболка становится мокрой от моих слез, и я не могу ничего сказать, потому что изо всех сил зажмуриваю глаза. Я терпеть не могу плакать и плачу всегда только из-за Тайлера.

– Почему ты плачешь? – удивленно спрашивает он, поворачивает мое лицо к себе и осторожно вытирает слезы.

– Ты не никчемный, – говорю я.

Это я никчемная. Я реву у него на плече. Я не могу разобраться со своим отцом. Я не могу устоять против мороженого на пирсе. Я не знаю, зачем вставать по утрам, тупо проживаю день за днем и радуюсь, когда они заканчиваются. Поэтому я восхищаюсь Тайлером. Он полон решимости все изменить. Он переехал в незнакомый город, заставил себя пойти к психиатру, поговорил с отцом, организовал молодежный клуб, работает, снимает квартиру. Ничего бы не получилось, если бы он сидел и жалел себя.

Давным-давно, когда я только встретила Тайлера, я не могла и подумать, что буду так отчаянно стремиться стать похожей на него.

– Да, – кивает он. – Брук меня вытащила. Поэтому я продолжал к ней ходить. Правда, я не ожидал, что на следующем сеансе снова увижу отца. Однако Брук сказала, что он просил у нее помощи и что нам есть о чем поговорить. Отец остался в Портленде и приходил на каждый сеанс, три недели. С каждым разом общаться с ним становилось все легче, и однажды я упомянул, что хочу организовать клуб. Ему понравилась эта мысль, и он предложил мне помощь. Он не имеет права работать с несовершеннолетними, но сказал, что возьмет на себя расходы. Он сдержал слово, – продолжает Тайлер, прижимая меня к себе. – Оплачивает счета, каждый месяц приезжает в Портленд и проверяет, как идут дела. Теперь он живет в Хантингтон-Бич, занимается инвестициями; все вроде бы складывается. Не могу винить его, что он старается наладить свою жизнь, потому что я занимаюсь тем же.

Я вытираю глаза.

– А почему ты не хотел мне говорить?

Тайлер со стоном отворачивается, и я вижу, что он снова начинает нервничать.

– Ну… из-за психиатра… Я хотел тебе рассказать, но не решался.

– Почему?

– Потому что лечиться у психиатра – совсем не круто.

Я начинаю опасаться вспышки гнева, однако в голосе Тайлера нет злости. Давно прошли те времена, когда он мог взорваться из-за любого пустяка.

– Этим не принято гордиться.

– Ты так считаешь?

– А ты как считаешь? – хмурится он.

– Тебе есть чем гордиться, Тайлер, – говорю я, сверля его мокрыми от слез глазами. – Лечение не означает, что ты слабый. Приняв такое решение, ты показал не слабость, а силу. Гордись. Посмотри, насколько счастливее и лучше ты стал.

– Как у тебя это получается?

– Что? – не понимаю я.

Он расплывается в улыбке.

– Своими умными речами ты поднимаешь мне настроение.

Я тоже улыбаюсь, потому что его улыбка – самая заразительная в мире. Может, Тайлер и не гордится собой, зато я им горжусь. Я уверена, что он никогда не перестанет меня удивлять, потому что он невероятный.

– Очень просто, – говорю я. – Если человек тебе небезразличен, ты хочешь, чтобы ему было хорошо. Так всегда, когда любишь кого-то.

В его глазах мелькают облегчение и радость.

– Хм… любишь?

Я заливаюсь краской. Тайлер ждет подтверждения, но я слишком смущена, чтобы посмотреть в его сияющие глаза. Я наклоняюсь к нему и шепчу:

– Всегда любила.

Обхватываю руками его плечо и зарываюсь лицом в футболку. Тайлер обнимает меня. Мы крепко прижимаемся друг к другу. Мне нравится чувствовать его всем телом. Сейчас я хочу его поцеловать. По-настоящему, очень хочу, потому что люблю его. Всем существом, каждой клеточкой тела. Я всегда любила Тайлера, и как ни пыталась убедить себя, что от любви ничего не осталось, это неправда. Я люблю его с шестнадцати лет.

Я чувствую его дыхание у себя на лбу, теплое и медленное. Это самый успокаивающий ритм в мире. Мы сидим, сплетенные в нежном объятии, в машине, посреди крытой парковки в центре Портленда. Год назад я не могла даже представить, что такое возможно, а сейчас не хочу ничего менять. «В следующий раз, – думаю я. – В следующий раз я его поцелую».

Мне в голову приходит замечательная мысль. Мы тихонько сидим с полузакрытыми глазами, слушая дыхание друг друга, и я вдруг подхватываюсь. Резкое движение пугает Тайлера, он вздрагивает и бросает на меня вопросительный взгляд. Еще нет и одиннадцати, у нас впереди целый день, а завтра ему на работу. Эмили велела развлекаться, этим мы и займемся. Как настоящие портлендцы.

– Планы изменились. Давай сюда ключи, – говорю я, пряча улыбку.

Хочу хоть раз его удивить, потому что удивляет все больше он меня. Обычно великолепные идеи приходят в голову Тайлеру: показать мне пирс, забронировать столик в итальянском ресторане, повести на игру «Янкиз», разрешить погонять на крутой супертачке посреди ночи на стоянке в Нью-Джерси или подарить мне конверсы с собственноручно написанным изречением. На испанском. Тайлер умеет превратить в праздник самый обычный день. Теперь моя очередь.

– Хмм…

– Ключи! Я поведу.

Тайлер смотрит на ключи в держателе для стаканов, затем на меня. Видно, что ему не хочется экспериментов и он не понимает, что я задумала. Ничего особенного. Просто небольшое приключение. В конце концов он все-таки протягивает мне ключи.

– Меняемся, – командую я. – Доверься мне.

Он открывает дверь и переходит на пассажирскую сторону, а я, не выходя из машины, перемещаюсь на водительское место. Я ни разу не сидела за рулем этой машины. На старой – было дело, каталась, а на этой – нет. Хотя она далеко не такая мощная, как та, так что я вполне уверена в своих силах. Слава богу, коробка автомат.

Тайлер садится на место пассажира. Заинтригованный, поправляет сиденье, пристегивает ремень и откидывается назад.

– Ты не собираешься нарушать законы? И не будешь лихачить?

– Конечно, нет. Зачем мне делать что-то противозаконное?

– Да, с нарушением законов у нас как-то не складывается, – замечает Тайлер, и мы весело хохочем.

Его тревога ушла, остались только хорошее настроение и блеск в глазах. Судя по всему, он рад, что тяжелый разговор позади и что я больше не трогаю эту тему. Нельзя постоянно думать о плохом, надо когда-нибудь и повеселиться.

Мы выезжаем с парковки на уютные улицы Портленда.

– Это что, похищение? – интересуется Тайлер, когда мы тормозим на светофоре. – Конечно, ты меня целый год не видела, однако угон и похищение…

Я закатываю глаза и наконец позволяю себе улыбнуться.

– Нет, всего лишь приключение. У нас будет пара остановок. До первой – сорок минут езды, и я очень надеюсь, что ты там еще не бывал.

Тайлер смотрит на меня с улыбкой. В его взгляде – не только облегчение и благодарность, но и признательность.

В машине теперь совсем другая атмосфера. Тихо играет музыка, в окна ласково светит солнце. Дороги свободны, мы быстро выезжаем из центра, перебираемся через Уилламетт и оказываемся на магистрали. Я вспоминаю детские поездки с отцом. Пока они с мамой не начали ссориться, мы с ним придумывали какую-нибудь поездку каждую субботу. Теперь мы смотреть друг на друга не можем, нам и в голову не придет поехать куда-то вдвоем. Просто удивительно, как все меняется.

В плохую погоду дорога вдоль реки выглядит довольно унылой, а сейчас – просто красота. Рты у нас просто не закрываются, и за оживленным разговором время летит незаметно. Тайлер тщетно пытается угадать, куда я его везу. Нет, не в Вашингтон. Нет, не на Маунт-Худ. И даже не кататься на водных лыжах, на что он втайне надеялся. Когда до цели остается пара минут, выражение его лица меняется. Тайлер убавляет громкость радио и с хитрой улыбкой поворачивается ко мне:

– Водопад Малтнома!

Я так расстраиваюсь, что чуть не ударяю по тормозам.

– Черт, как ты догадался?

Он смеется и показывает на дорожный знак, который мы только что проехали.

– Там написано.

Малтнома – самый высокий водопад в штате Орегон, главная местная достопримечательность. Я сто лет здесь не была, а когда-то обожала ездить сюда с папой. Мы поднимались вдвоем на самый верх, просили кого-нибудь нас щелкнуть и отправляли снимок маме, а она отвечала, что хочет быть с нами.

– Только не говори, что ты там уже бывал, я хочу тебе сама его показать.

– Ни разу в жизни, – отвечает Тайлер, и я облегченно вздыхаю.

Водопад Малтнома – особенный, и я решила поехать сюда, потому что сегодня особенный день. Что-то витает в воздухе. Я сворачиваю на стоянку. Когда я начинаю втискиваться в узкую щель между двумя машинами, Тайлер напрягается. К счастью, мне удается припарковаться, не потеряв боковые зеркала. Вынимаю ключи и выбираюсь из машины.

– Это он и есть? – спрашивает Тайлер.

Закатывая рукава свитера, я не глядя отвечаю:

– Да.

Водопад виден даже с дороги, а мы сейчас гораздо ближе к нему.

– Ну, веди.

Я беру Тайлера за руку, и наши пальцы сплетаются. Я больше не сомневаюсь, что люблю его. Теперь я понимаю, почему он уехал, почему выбрал Портленд, почему принимал то или иное решение. Понимаю, что он должен был принимать их самостоятельно. Я получила ответы на все вопросы, терзавшие меня целый год, и больше не злюсь. Остались только любовь и прощение. Теперь, когда я определилась со своими чувствами, мне совершенно необходимо ощущать его прикосновения. К счастью, Тайлер не против.

Впереди по дороге шагает стайка девчонок и пожилая пара. Мы идем следом. Мне нравится, что до водопада так легко добраться. Всего каких-то пять минут ходьбы по мощеной дорожке, а при желании можно подняться на самый верх.

Мы идем, держась за руки, и это совершенно нормально. Никто ведь не знает, что мы сводные брат и сестра. Я оглядываюсь вокруг и думаю: почему я так боялась реакции незнакомых людей? Они нам никто, их мнение ничего не значит. Рядом с Тайлером я чувствую себя счастливой, мне с ним хорошо, а остальное не важно.

Не успеваю я опомниться, как мы оказываемся на смотровой площадке у подножия водопада. Отсюда открывается самый лучший вид. Люди собираются в группы, фотографируются и достают из рюкзаков теплые вещи. Какая бы жара ни стояла в Портленде, у водопада всегда прохладно. В воздухе висит туман, от земли веет сыростью.

– Здесь очень мило, – громко говорит Тайлер.

– Мы пойдем туда. – Я показываю пальцем на мост Бенсона – небольшой пешеходный мост между двумя ярусами водопада.

Я свято верю, что это одно из самых потрясающих зрелищ на свете. Мы снова беремся за руки и идем дальше. До моста всего несколько сотен футов, но двигаться надо в потоке людей, которым пришла в голову та же самая мысль. Порой мне хочется, чтобы водопад Малтнома не был так широко известен. Тайлер кладет руки мне на плечи и легонько подталкивает вперед. Наконец найдя местечко, где можно остановиться, я чувствую, что вернулась домой. Только здесь, посреди водопада, я понимаю, что нахожусь в миллионе миль от Калифорнии. Запах сырого мха. Свежесть воздуха. Зеленые, полные жизненных соков деревья, а не их вечно страдающие от засухи бледные подобия. Это – Орегон.

Я поворачиваюсь к Тайлеру:

– Будем фотографироваться.

Он моргает и достает телефон.

– Тогда улыбайся.

Отходит на несколько шагов назад и требует, чтобы я сказала «изюм». Меня охватывает счастье. Я забываю, что позирую для фото, и начинаю смеяться – над собой, над Тайлером, над беспричинными улыбками, которые рвутся из нас весь день. Затем мы меняемся. Теперь Тайлер стоит на фоне водопада, облокотившись на перила, и с широкой улыбкой поднимает большие пальцы обеих рук. Потом мы прижимаемся друг к другу и фотографируемся вместе, голова к голове, опять улыбаясь в камеру, как год назад в Нью-Йорке. Запечатлев вид, я опускаю руку, подхожу к Тайлеру и отдаю ему телефон. Неожиданно улыбка Тайлера превращается в хмурую гримасу, и я невольно копирую выражение его лица. Он долгим и непонимающим взглядом смотрит на мое запястье. До меня все еще не доходит, почему он хмурит брови, пока он не берет мою руку в свою и не поворачивает к себе. И тут я вспоминаю о чертовой татуировке. Тайлер заметил, что я ее изменила. Там должны быть три слова, написанные его почерком; вместо них на моем запястье красуется голубка, у которой одно крыло больше другого. Теперь я уверена, что художник в Сан-Франциско был всего лишь стажером.

Тайлер хватает мою вторую руку и проверяет запястье. Там ничего нет. Он презрительно смотрит на злосчастную птицу, отпускает мои руки и заглядывает в мои перепуганные глаза:

– Где?..

Я знаю, о чем он хочет спросить. Где «No te rindas»? Где воспоминания прошлого лета, где моя надежда? Ты уничтожила ее?

В его взгляде написано такое отчаяние, что мне хочется провалиться сквозь мост. Мне стыдно смотреть ему в глаза, я раскатываю рукава обратно и опускаю голову.

– На весенних каникулах. – Я с независимым видом пожимаю плечами.

– Почему?

Наши глаза встречаются, и я удивляюсь: о чем тут спрашивать, неужели не понятно? Тайлеру порой приходится объяснять самые очевидные вещи. Не хочется ему врать, и я, не моргнув глазом, говорю правду:

– Потому что к тому времени я сдалась, решила, что все кончено.

– Понятно.

Он отворачивается и смотрит вниз. Ну вот, теперь он не скоро заговорит. Неожиданно на губах Тайлера появляется хитрая улыбочка.

– Ты и сейчас так считаешь?

Опять он задает вопрос, ответ на который очевиден.

– Ты прекрасно знаешь, что нет.

– Докажи!

– Ты хочешь, чтобы я набила ее снова? – тупо спрашиваю я.

Не могу понять, шутит Тайлер или говорит серьезно. Мне такое и в голову не приходило.

– Думаю, ты должна это сделать, – говорит он и добавляет: – Может, я тоже.

Я молниеносно протягиваю ему руку.

– Договорились.

– Я пошутил, Иден.

– А я – нет.

Тайлер внимательно изучает выражение моего лица, закатывает глаза, испускает глубокий вздох и пожимает мою руку.

– Завтра позвоню своему мастеру. Спрошу, когда он сможет нами заняться.

– Нет, – заявляю я. – Звони прямо сейчас. Сказано – сделано.

Теперь он не может понять, шучу я или нет, и, когда видит, что я совершенно серьезна, на его лицо возвращается улыбка.

– Ладно, пойдем.

Мастер Лиам работает в маленькой студии в центре Портленда. Это он набил татуировку на левой руке Тайлера, в том числе и мое имя. Сейчас около пяти, и мы сидим в приемной Лиама уже два часа – ждем, когда он освободится. Мы заплатили, заполнили бумаги и решаем, где точно будут находиться наши новые тату. Несколько раз выходили погулять, но оба так взвинчены, что не можем уйти надолго. С Лиамом работает девушка, которая занимается пирсингом. Она сидит за столиком и стучит костяшками по его поверхности, чтобы привлечь мое внимание.

– Ты точно не хочешь проколоть ухо? У тебя есть еще десять минут, успеем, – кивает она на часы.

– Нет, спасибо, – в сотый раз отвечаю я.

Тайлер неудержимо веселится, когда девушка предлагает проколоть еще какую-нибудь часть моего тела. Наверное, это от кофеина. Он то и дело бегает за эспрессо в соседнюю кафешку. А может, на него так действует запах зеленого антибактериального мыла, которым пропитана приемная.

– Я больше не хочу татуировок на руках, а на спине уже есть «guerrero»[5], так что остается грудь, – рассуждает Тайлер, поглядывая на свой левый бицепс с моим именем.

Мы собираемся сделать одинаковые надписи, только в разных местах. Моя будет на правом предплечье. И еще мы придумали, что эта фраза будет написана нашими почерками.

Дверь студии распахивается, и оттуда выходит дородный мужчина с повязкой на ноге. Хотя буквально все его тело уже покрыто татуировками, минут сорок назад он сообщил нам, что хочет набить изображение корабля своего отца. Толстяка провожает Лиам, совсем непохожий на художника-татуировщика. Он немногим старше меня, а его единственная татуировка – компас на шее. И у него очень мирный вид – типичный паренек из соседнего общежития, у которого можно попросить взаймы пакетик лапши быстрого приготовления, потому что он слишком милый и не пошлет тебя к черту. Когда мужчина с кораблем выходит, Лиам бросает на нас виноватый взгляд. Он понимает, что мы твердо решили сделать тату именно сегодня, если уж согласились битых два часа выдерживать нападки его коллеги.

– Так, ребята, – говорит мастер, доставая из ящика стола бумагу и ручки, – хотите написать это сами, правильно? По поводу размера не парьтесь, я подгоню на компьютере. Просто напишите, а я пока все подготовлю.

Как только Лиам уходит, Тайлер встает, хватает ручку, берет из стопки лист бумаги и начинает писать. Я взволнованно наблюдаю, как ручка скользит по бумаге и на ней появляются буквы: «No te rindas». Закончив, он выпрямляется и рассматривает, что получилось. Буквы слегка неровные, почерк напоминает детский, мне нравится, а Тайлеру, кажется, нет. Он мнет листок, швыряет его в мусорную корзину и берет новый. На этот раз он пишет печатными буквами, но ему все равно не нравится, и второй листок летит вслед за первым. Тайлер проводит рукой по волосам, тяжело вздыхает и кладет на стол новый лист.

– Как сложно, – бормочет он, вновь вздыхает, закусывает губу и крепко сжимает ручку. – Надо красиво, это ведь навсегда.

– Не стремись к совершенству, – вмешиваюсь я, положив руку ему на плечо. – Просто мне хочется, чтобы это было написано твоим почерком.

Он немного успокаивается, кивает, переводит взгляд на бумагу и снова пишет заветные три слова. Получается вполне сносно, на мой взгляд.

– Ну как? – спрашивает Тайлер.

– Гмм…

Я наклоняю голову набок и изображаю глубокую задумчивость, даже для пущего эффекта постукиваю указательным пальцем по губе. Перевожу взгляд с бумаги на свое запястье и пытаюсь представить, как это будет выглядеть, но от одной только мысли мои губы растягиваются в улыбке.

– Мне нравится, – наконец отвечаю я, неожиданно для себя поднимаюсь на ноги и звонко целую Тайлера в щеку. Cегодня – день сплошных неожиданностей.

Не успеваю я закончить образец надписи для груди Тайлера, стараясь писать как можно четче и красивее, как из кабинета выходит Лиам.

– Кто первый? – спрашивает он, потирая руки. – Наверное, ты, Тайлер. Девушки никогда не хотят идти первыми.

Я решительно выступаю вперед. Мне не терпится, и я хочу показать Тайлеру, что не боюсь, а еще я просто обязана бросить вызов сексистскому заявлению Лиама. Поэтому громко и четко заявляю:

– Я с радостью пойду первой.

Лиам и Тайлер удивленно смотрят на меня.

– Правда? – спрашивает Тайлер.

– Ага. – Я отбираю у него листок и протягиваю ему свой. От волнения меня мутит.

– Тогда заходите. – Лиам открывает дверь в студию.

Я всем своим видом излучаю уверенность и спокойствие. Стены небольшой комнаты украшают произведения современного искусства на самые разные темы: от огромных тигров до миниатюрных розочек. Вдоль стенки стоит кровать, на краешек которой усаживается Тайлер. Он улыбается с таким видом, словно ждет, что я передумаю и отправлю вперед его.

– Садись! – велит мне Лиам, и я устраиваюсь на стуле.

– Итак, где?

– Вот здесь. – Я вытягиваю правую руку и указываю на внутреннюю сторону предплечья. Дурацкая голубка у меня на левой руке. И зачем только я послушала Рейчел!

Лиам берет листок и поворачивается на стуле к компьютеру. Он сканирует надпись, выводит ее на экран, печатает, подставляет копировальную бумагу и прижимает к моей руке.

– Ну, как?

Слова отпечатываются на коже. Надпись получилась не большая и не маленькая, а как раз такая, как нужно.

– Давай, – говорю я, выдыхаю и откидываюсь назад, пытаясь устроиться поудобнее. Очевидно, у художника в Сан-Франциско была тяжелая рука, потому что я корчилась в муках минут пятнадцать. Ожидание боли – еще страшнее, чем сама боль. И как Тайлер вытерпел столько татуировок!

Лиам натягивает резиновые перчатки и начинает готовить одновременно мою руку и чернила. Он устанавливает машинку, протирает мою руку спиртом, проводит по ней бритвой и снова протирает. Затем советует мне расслабиться и включает машинку, которая начинает противно жужжать. Вот дерьмо! И чего я так психую? Я ведь уже делала тату, дважды, и ни разу особо не волновалась. В первый раз я и подумать не могла, что пожалею об этом. Мне казалось, что мы с Тайлером всегда будем вместе. А спустя две недели он уехал. Может, я вновь обманываюсь? Кто знает, что случится через пару месяцев? Однако взгляд Тайлера светится таким теплом и любовью, что я готова на все. Мне безразлично, примут ли наши отношения родственники и как отнесутся друзья. Я готова бороться за свою любовь. И сделаю эту татуировку.

– Подержать тебя за руку? – поддразнивает меня Тайлер.

– Хочешь – держи, но я не боюсь боли. У меня высокий болевой порог, – заявляю я.

Тайлер посмеивается, а я хватаю его за руку и притягиваю к себе. Он устраивается поудобнее и начинает рисовать круги на тыльной стороне моей ладони. Лиам тем временем берет мою правую руку, помещает ее на мягкую подставку и подъезжает на стуле поближе ко мне.

– Готова?

Я кусаю щеки и киваю.

И начинается. Я сцепляю зубы, зажмуриваюсь и еще крепче сжимаю руку Тайлера. Трудно сохранить невозмутимость, когда в твою кожу словно вонзают тысячу раскаленных игл. Тайлер фыркает. Я открываю один глаз и вижу, что он зажимает рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Извини, Иден, у тебя такое лицо… Высокий болевой порог, говоришь?

– Отвлекай меня! – приказываю я.

Черт, как больно! Он обводит взглядом комнату.

– Как тебе картина? – Тайлер показывает на портрет клоуна с острыми, как у вампира, зубами.

– Ужасно, – отвечаю я.

– Эй, полегче! – сердито скалится Лиам, но я вижу, что он шутит.

Закончено второе слово, осталось одно. Как хорошо, что мы выбрали такое короткое изречение.

Пока Лиам заканчивает татуировку, возвращаясь к началу и проверяя, не осталось ли незаполненных чернилами мест, я гадаю, как отнесутся к моему новому украшению родные и близкие. Отцу не нравилась уже та, первая татуировка, хотя он даже не подозревал, что она связана с Тайлером. Вряд ли он обрадуется ее триумфальному возвращению. Мама, наоборот, была в восторге, особенно когда я поведала ей о настоящем значении надписи. Ей понравилось, что это написано почерком Тайлера. «Очень интимно и невероятно круто», – сказала она. Так что мама, наверное, одобрит восстановление тату.

– Готово! – объявляет Лиам, откатываясь на стуле. – Как тебе?

Я выпрямляюсь, отпускаю руку Тайлера и рассматриваю свежую надпись, улыбаясь как дура. Из-под кожи выступают капельки крови. Не страшно, заживет.

– Здорово!

– Просто чума! – Тайлер заглядывает мне через плечо, одобрительно кивает и тоже улыбается.

Лиам смазывает мне кожу мазью и накладывает повязку. Я, сияя, вскакиваю с кресла, довольная, что все позади и настала очередь Тайлера. Подготавливая инструменты, Лиам спрашивает через плечо:

– А вы давно встречаетесь?

Я искоса смотрю на Тайлера, закатываю глаза, сжимаю губы и делаю шаг назад. Пусть сам объяснит, что мы вообще не встречаемся, что мы – брат и сестра.

– Где-то около трех лет, – отвечает Тайлер.

Я бросаю на него вопросительный взгляд, но он только пожимает плечами.

– Молодцы! – Лиам разворачивается на стуле и показывает на лист бумаги в руке у Тайлера: – Давай сюда.

Он делает то же самое, что с первым: сканирует, редактирует, печатает, переводит, а затем усаживает Тайлера на стул – без футболки и с трафаретом на груди. Я сижу на кровати, болтая ногами. Мне видна надпись «guerrero» у него на правой лопатке.

– Подержать тебя за руку? – спрашиваю я, когда машинка начинает гудеть.

– Можешь подержать, хоть я и не боюсь боли. У меня невероятно высокий болевой порог, – ухмыляется он.

Я протягиваю ему руку, и он вновь начинает рисовать на ней круги. Лиам принимается за работу, но я смотрю не на татуировку, а на голый торс Тайлера. Мои губы полуоткрыты, и я впадаю в транс, не в силах оторвать взгляд от совершенных контуров его пресса. Через несколько минут я прихожу в себя, надеясь, что он ничего не заметил. Тайлер ведет себя расслабленно и непринужденно. Достает из кармана телефон и начинает проверять сообщения. Я стараюсь не подглядывать, но все равно замечаю, что он пишет Элле, а затем Эмили. Минут через десять его новая татуировка закончена и перевязана.

– Здорово вы придумали – написать их каждый своим почерком, – говорит Лиам, пока Тайлер натягивает футболку. – Пришлете мне фото, когда снимете повязки?

– Обязательно, – отвечает Тайлер.

Мы выходим в приемную, где ждет своей очереди девушка лет двадцати с наушниками в ушах, и благодарим Лиама, что нашел для нас время. Тайлер говорит, что придет как-нибудь поправить свои старые татуировки.

На обратном пути к машине нас охватывает эйфория. Стоит нам встретиться взглядами, как мы начинаем хохотать. Мне ужасно не терпится снять повязку и показать эту красоту всему миру. Буквально сердце выскакивает из груди. Это не просто татуировка, а тайный знак, связывающий меня с Тайлером. Согласно статистике, мы пожалеем об этом максимум через три месяца, но сейчас я в полном восторге. Мы подходим к машине, Тайлер садится за руль, а я рядом. Он выжидающе смотрит на меня: куда теперь?

Честно говоря, я не знаю. Сегодня идеи приходят на ходу, и я задумываюсь, как провести остаток дня. Решение вновь приходит само собой.

– Ты знаешь «Вуду донатс» на Третьей авеню?

– Да, – отвечает он, и его улыбка становится шире. – Я понял, что ты имеешь в виду.

– Сюрприз не удался, – шучу я.

Впрочем, не важно. Тайлер просто не мог там не побывать. Все жители Портленда знают о стене с надписью, которая сделана на самом видном месте.

Поскольку мы уже в центре, дорога не занимает много времени. Машин стало больше, все возвращаются с работы, и мы попадаем в пару небольших пробок, однако нас это совершенно не беспокоит. Тайлер снова подпевает радио, а я хохочу, снимая его на телефон. Никогда не видела его таким беззаботным, и ему это идет. Очередь в «Вуду донатс» тянется на полквартала. Летом здесь всегда так: толпы людей мечтают попробовать заветный пончик, посыпанный хрустящим беконом. Но мы приехали не за пончиками. Нас интересует надпись на противоположной стороне улицы, которая давно стала неофициальным девизом города. Жители гордятся этим девизом и стараются следовать ему во всем. На задней стене здания красуются три слова, написанные желтыми печатными буквами: «СОХРАНИМ ПОРТЛЕНД СТРАННЫМ!»

Портленд всегда был странным, эксцентричным, не таким, как остальные города. Жители любого другого города сказали бы, что у парня, который разъезжает по улицам на одноколесном велосипеде в костюме Санта-Клауса, играя на волынке, не все дома. В Портленде это почти норма. Здесь люди могут делать, что им хочется, и никто их не осудит. Мне очень этого не хватает.

В Лос-Анджелесе считается, что ты должен стремиться к совершенству. Там люди хотят вписываться в общепринятые рамки. А здесь они хотят быть собой.

Тайлер выбирается из машины, обходит ее спереди и, улыбаясь, открывает мне дверь. Хотя приближается вечер, на улице все еще жарко. Зря я надела джинсы. Чувствую себя полной идиоткой в свитере с закатанным рукавом и повязкой, закрывающей правую руку до локтя. Я закатываю второй рукав – для симметрии.

Тайлер запрыгивает на капот автомобиля, вскрикивает и отдергивает руки от раскаленного металла.

– Ничего себе, как горячо! – удивляется он. – Залезай!

Я не понимаю, что мы там забыли, но сегодня такой день: мы делаем все, что взбредет в голову. Тайлер протягивает руку и втаскивает меня наверх. Мы усаживаемся поудобнее. Он опирается спиной на ветровое стекло, вытянув ноги вперед, а я сажусь по-турецки, положив руки на колени. Стена с надписью оказывается прямо перед нами. Нас отделяет от нее только ряд автомобилей. Как приятно сидеть здесь под теплыми лучами заходящего солнца с Тайлером.

– Не то что знак «Голливуд», правда? – нарушает молчание Тайлер.

Он рассматривает надпись «Сохраним Портленд странным», и на его губах играет улыбка, не сходящая с лица весь день. Он прав. Голливудская надпись привлекает внимание, ее видно с огромного расстояния. В то же время она далека и недостижима. Портлендская надпись скромна, не претенциозна, похожа на самих портлендцев. Просто слова на стене старого здания посреди города. Они так близко, что мы можем считать их своими, и уже только по этой причине они мне больше по душе, чем огромные буквы на холме, до которых идти пешком не меньше часа. Знак «Голливуд» оторван от мира.

И вдруг я осознаю, что мне вообще больше нравится Портленд, чем Санта-Моника.

– По-моему, этот город нам больше подходит, – рассуждаю я, задумчиво глядя на стену.

Мы понимаем, что значит быть не такими, как все, потому что влюбиться в сводного брата или сестру – не совсем нормально. Это удивляет, порой даже шокирует. Людям нужно время, чтобы понять. Но в Портленде странность всегда только приветствовалась, и я начинаю верить, что здесь нас примут лучше, чем дома. Нас будут считать классными и рисковыми, потому что мы не боимся разрушать стереотипы.

– Потому что мы ему подходим, – отвечает Тайлер.

Впервые за целый день я перестаю улыбаться, потому что хочу задать вопрос, который уже давно крутится у меня в голове.

– Ты правда здесь останешься? И никогда не вернешься в Санта-Монику?

Тайлер вздыхает и тоже становится серьезным. Оба мы знаем, чем все это закончится. Он останется здесь, а я поеду в Чикаго продолжать учебу. Мы снова расстанемся… Конечно, нам не привыкать. Но мне это начинает казаться несправедливым.

– Я собирался вернуться домой, Иден, – говорит Тайлер, подаваясь вперед. – Ты знаешь, я всегда хотел вернуться. Однако сейчас не могу, а может, и не хочу. Вся моя жизнь теперь здесь, не считая тебя. – Он подтягивает колени к груди и обнимает их руками. – Да, я здесь, ты в другом конце страны, и так будет целых три года. Ничего не поделаешь.

Я осторожно придвигаюсь к нему, и мир вокруг меня замирает. Я перестаю слышать шум автомобилей, голоса людей, щебет птиц в ветвях, слышу только стук своего собственного сердца и говорю хриплым шепотом:

– Ничего, мы привыкли к трудностям. У нас получится.

Тайлер поднимает голову, его глаза вспыхивают.

– Что получится, Иден? – лукаво спрашивает он, наклоняясь ко мне.

От его близости у меня начинается головокружение. Тайлер прекрасно понимает, о чем я, просто ему хочется услышать это от меня.

– Все, – без колебаний отвечаю я.

Мне легко, приятно и совсем не страшно. Я больше не волнуюсь, не боюсь быть неправильно понятой.

Вот он, тот самый момент, которого я так долго ждала. Нужный момент, нужные обстоятельства, нужное настроение. Это мой «следующий раз». Ни о чем больше не думая, я притягиваю его голову к себе, чувствуя пальцами шершавую щетину, закрываю глаза и нахожу губами его губы, мягкие и влажные.

Наши губы наконец встречаются, и мир вокруг перестает существовать. А я ведь так долго верила, что это больше никогда не случится. Я рада, что сделала первый шаг. Тайлер теребит мои волосы, другой рукой крепко прижимая меня к себе. Он целует меня нежно и медленно, обнимая так крепко, словно не собирается выпускать из объятий до конца своих дней. Он так долго этого ждал, приложил столько усилий, чтобы вымолить мое прощение! Я простила его и ни капли об этом не жалею. Иногда человек должен думать в первую очередь о себе. Нельзя его за это ненавидеть.

– Если хочешь, чтобы у нас получилось, то пора начинать. Мы слишком долго ждали.

У меня внутри все переворачивается. Сердце выскакивает из груди.

– Что я слышу? Тайлер Брюс просит меня стать его девушкой?

– Ну, возможно, – с улыбкой отвечает он.

Мне никогда не надоест любоваться его зелеными глазами, которые я люблю больше жизни.

– Ладно, я согласна.

Наши губы вновь соприкасаются, и меня охватывает ощущение счастья. Я забываю, что мы находимся посреди города, на виду у всех, – и вдруг слышу протяжный свист. Откуда-то раздаются одобрительные возгласы, кто-то изумленно ахает. Все кажется мне прекрасным и совершенным, все становится на место, и я забываю, что Тайлер – мой сводный брат, потому что это не имеет никакого значения. В нашем чувстве нет ничего плохого. Мы имеем право любить. Мы имеем право быть вместе. Отныне и навсегда мы правы. На протяжении трех лет мы отчаянно боролись за то, чтобы все вокруг приняли наши отношения, хотя на самом деле их должны были принять только два человека: мы сами. И мы наконец это сделали.

Когда я просыпаюсь, на часах уже больше десяти. Последние дни были такими эмоционально насыщенными, что я чувствую себя совершенно изможденной. Сквозь щель в жалюзи в комнату пробивается солнечный луч. Стряхивая остатки сна, я обнаруживаю, что лежу в постели Тайлера, завернутая в мягкий плед. Мне тепло и уютно. Зевнув, я переворачиваюсь на другой бок, надеясь увидеть его зеленые глаза и улыбающееся лицо.

Однако рядом со мной никого нет. Я моргаю, принимаю сидячее положение и окончательно просыпаюсь. Прикрывая одеялом обнаженную грудь, оглядываю комнату и вижу надпись черным маркером на противоположной стене: «Извини, пришлось идти на работу, уже скучаю по тебе, мне можно писать на стенах, потому что я собираюсь их покрасить. Te amo». Судя по всему, источником вдохновения стала для Тайлера вчерашняя стена.

Я улыбаюсь. Как я могла забыть: Тайлеру сегодня на работу, вот почему его нет рядом и в квартире тихо. Я провожу рукой по спутанным волосам и протираю глаза, размазывая вчерашнюю тушь. Представляю, на кого я похожа! Хорошо, что Тайлер этого не видит.

Не могу даже вспомнить, какой сегодня день. Вроде бы вторник. Чем заняться? В любом случае надо начать день с чашечки кофе. Приготовленной Тайлером.

Я соскальзываю с кровати – кстати, она гораздо удобнее, чем диван, – и собираю разбросанные по полу предметы туалета. Затем совершаю бросок в пустую комнату, хватаю первую попавшуюся под руки чистую одежду и мчусь в ванную.

Насколько я помню, Тайлер заканчивает работу в полдень, значит, надо привести себя в порядок и добраться до центра немного раньше. В душе я провожу всего десять минут, с бешеной скоростью втирая в волосы кондиционер и стараясь не намочить свою новую татуировку. Одеваюсь и сушу волосы в ванной, потому что, как выяснилось, это единственная комната, где есть зеркало. Как можно прожить целый год в квартире без зеркала? Сидя на унитазе, я выравниваю волосы утюжком, а затем кладу косметичку в умывальник и наношу естественный макияж. Возвращаюсь в комнату Тайлера за телефоном, который нахожу под подушкой.

На экране – целый список новых уведомлений, что для меня необычно. Вспоминаю, что не проверяла телефон со вчерашнего утра, слишком занятая выяснением отношений с Тайлером и созерцанием видов. И все равно странно: я никогда не получала такого количества сообщений на протяжении суток.

Присев на кровать, читаю самое раннее – от отца, отправленное вчера в четверть одиннадцатого: «Не вздумай даже появляться в моем доме!» И второе, через две минуты: «Если ты еще не поняла, тебе нечего делать в моем доме! Ступай к своей мамочке».

Меня больше не трогает его презрение. Я знала, на что иду, когда уезжала из Сакраменто с Тайлером.

Дальше идут сообщения от мамы. Судя по всему, она догадалась, что я в Портленде, когда я не приехала домой. Она пишет, что я поступила правильно, и просит позвонить, когда смогу.

Сообщение от Эллы, вчера после обеда. Спрашивает, как дела.

Никому из них я не отвечаю, потому что меня больше беспокоят послания от Рейчел и куча уведомлений в твиттере. Первое пришло в 7.58 утра.

«Э-э-э… Какого черта ты делаешь в Портленде?»

Второе: «Что происходит? Я думала, ты его ненавидишь».

Третье: «Ты снова набила это тупое тату? Глазам не верю!»

И наконец, четвертое: «Если тебя не убьет твой отец, то это сделаю я».

Я в растерянности перечитываю тексты. Странно, я не говорила Рейчел, что еду в Портленд. И о татуировке не говорила. Откуда она узнала? Проверяю твиттер.

Меня отметили в твите, и это не Рейчел, а Тайлер. Мне страшно открыть его аккаунт, и все же я собираюсь с духом и открываю, потому что меня терзает любопытство.

Это первое обновление Тайлера с июня прошлого года. «В Портленде не так плохо, с тех пор как здесь появилась моя девушка», – написал он шесть часов назад, в начале шестого утра. И две фотографии. На первой – наши татушки, моя рука у него на груди, чтобы обе надписи поместились в камеру. Мы сфотографировали их, когда вернулись домой и сняли повязки, чтобы отправить Лиаму. На второй – я на водопаде, счастливая и смеющаяся.

Пятьдесят девять лайков. И ни одного оскорбительного комментария. То ли народу все равно, то ли боятся, что Тайлер надерет им задницу. Потому что старый Тайлер запросто мог.

Теперь я понимаю, откуда узнала Рейчел. Конечно, она в шоке. Еще в пятницу я ныла, что придется провести весь уик-энд в обществе Тайлера, а тут вдруг мы вдвоем в Портленде, с татуировками, счастливые и довольные. Честно говоря, я сама в шоке. Не думала, что будет так легко снова полюбить Тайлера.

Чтобы Рейчел не сошла с ума, я пишу ей ответ: «Время идет, люди меняются. (Смайлик.) Расскажу тебе все, когда приеду. Не спрашивай когда, сама пока не знаю».

В телефоне садится батарея, поэтому я бегу к чемодану, нахожу зарядку и устремляюсь к двери. Тайлер догадался приклеить к стене запасной ключ и обвел его маркером, чтобы я заметила. Понимал, что я не захочу целый день сидеть в квартире.

Я запираю дверь, выхожу на улицу, залитую солнцем, и надеваю темные очки. Спрашиваю у женщины, гуляющей с собаками, где ближайшая остановка скоростного трамвая, чувствуя себя туристкой. До остановки пятнадцать минут пешком, и еще двадцать уходит на поездку до центра. Выхожу на площади Пионеров в половине двенадцатого и направляюсь в кафе.

Народу прилично, я становлюсь в очередь и наблюдаю за бариста. Узнаю вчерашнего парня, которого зовут Микки. Девушка тоже здесь, ее имени я не знаю. А вот и Тайлер: глаза горят, улыбается, как будто выиграл миллион. Рукава черной рубашки закатаны до локтей, не видно ни одной татуировки. Я влюбленными глазами смотрю на его мускулистые руки. Он меня еще не заметил, и я могу без помех любоваться его совершенными чертами. Как же он красив! Вспоминаю его руки на своем теле прошлой ночью, его губы на своей коже, сияние его влюбленных глаз в темноте.

Заказы принимает Микки. Он поднимает взгляд и узнает меня.

– Привет.

У него в носу блестит колечко.

– Что ты пьешь, Иден?

– Ванильный латте с двойным карамельным сиропом, – по привычке говорю я.

Микки кивает и записывает мой заказ на клочке бумаги, но меня тут же охватывает раскаяние. Надо немедленно это прекратить. Сколько можно жаловаться на лишний вес и продолжать объедаться мороженым и пить ванильный латте! Нужно менять что-то самой, а не надеяться на перемены.

– Ой, подожди, – говорю я Микки, – лучше просто обезжиренный белый американо.

Невкусно, зато без жира и сахара.

Он выбрасывает первый листочек, пишет новый заказ и приклеивает к прилавку за предыдущим. Поворачивается к кассе, пробивает чек. Подмигивает и говорит:

Друзьям и родственникам скидка.

Я протягиваю ему пятерку, а он возвращает мне сдачу. В кафе шумно от разговоров и машин, взбивающих молоко и перемалывающих кофе.

– Я написал, что ты здесь, – шепчет Микки, многозначительно глядя на Тайлера, который стоит к нам спиной, жонглируя чашками и сиропами.

– Спасибо, – отвечаю я и продвигаюсь дальше, уступая место следующему посетителю.

За кофе отвечает Тайлер, так что я могу проверить его способности. Он берет следующий заказ, читает и старательно готовит напиток. Как отличник на уроке. Девушка передает чашку клиенту, а Тайлер готовит следующий заказ. Наконец очередь доходит до оранжевого стикера с моим заказом. Он оглядывается, замечает меня и расплывается в улыбке. Протягивает девушке листочек и, должно быть, спрашивает, можно ли отлучиться на минуту, потому что та кивает, и они меняются местами. Девушка занимает место возле кофемашин, а Тайлер идет ко мне, по дороге отвесив Микки легчайший подзатыльник. А я мечтала, что он сделает мне кофе.

– Я надеялся, что ты появишься. – Тайлер кладет руки на разделяющую нас стойку и наклоняется ко мне: – Извини, что оставил тебя одну. Я выходил в половине шестого, не хотел тебя будить.

– Ничего, – отвечаю я, – твое послание было трудно не заметить.

– Я хотел написать записку, как в кино, но у меня не нашлось бумаги.

– Ты правда собираешься красить стены?

– Да.

Он переводит взгляд с моего лица на руку, на которой поблескивает новенькая татуировка.

– Я видела твой твит. Ты чуть не довел Рейчел до сердечного приступа.

Тайлер издает смешок.

– Я не хотел его публиковать, а потом вспомнил, что мы решили не обращать внимание на мнение окружающих. Во всяком случае, теперь они узнали об этом непосредственно от меня.

– Вот будет весело, когда запись увидит Джейми, – говорю я и представляю эту ужасную картину: Джейми в ярости швыряет телефон на пол, а затем собирает его до кучи, чтобы показать моему отцу. Надо же, наши родные узнают о счастливом воссоединении с помощью соцсетей.

– Джейми уже видел, – спокойно отвечает Тайлер. – Пару часов назад он прислал мне сообщение: «Твою мать, ты совсем охренел?»

Появляется девушка с моим кофе в картонном стаканчике. Стаканчик обжигает руки. Я благодарю девушку, а Тайлер говорит ей, что сейчас вернется.

– Осталось двадцать минут, – обращается он ко мне. – Я после работы – в клуб. А ты чем будешь заниматься?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами и провожу пальцем по ободку крышки. – Зайду к тебе попозже.

– Хорошо. – На его лице появляется извиняющаяся улыбка, когда он бросает взгляд через плечо на девушку, в одиночку сражающуюся с новыми заказами. – Надо идти.

Тайлер наклоняется и быстро чмокает меня в уголок рта.

Я выхожу из кафе. Я знаю центр Портленда как свои пять пальцев. Спокойно выпить кофе можно на площади Пионеров. Сажусь на ступеньки и отпиваю глоток. Ну и гадость! Девушка не виновата, просто я терпеть не могу обезжиренный американо.

На площади людно; неудивительно – лето, да еще и замечательная погода. Я сижу, дую на противный американо и думаю: Портленд, конечно, мой родной город, вот только я здесь никого не знаю. Школьные друзья давно разъехались по колледжам. Мамины и папины родственники живут в Розбурге. Только Тайлер и Эмили. Да еще Амелия. Почему я раньше о ней не вспомнила? Она была моей лучшей подругой с шестого класса. Мы все делали вместе, а когда я переехала, мы отдалились. Так сложились обстоятельства. Мы жили в разных штатах, и поддерживать связь не получалось. Но она до сих пор здесь. Поступила в Университет Портленда. Я ставлю кофе на ступеньку, достаю телефон и нахожу ее номер. Хотя мы вяло переписывались, я не видела ее три года – с тех пор, как распрощались у нее на крылечке, заплаканные шестнадцатилетние девчонки, не понимающие, как будем жить друг без друга. В таком возрасте все кажется концом света.

Набираю номер и прижимаю к уху телефон, барабаня пальцами по коленке. Гудки. Вряд ли она ответит. В любом случае надо хотя бы сообщить ей, что я в Портленде.

Амелия отвечает в последнюю секунду:

– Иден?!

В ее голосе слышится неподдельное удивление. Я не собираюсь ходить вокруг да около:

– Знаешь, зачем я звоню?

Амелия молчит. В отличие от всех остальных, она любит догадываться. Но сегодня ей ничего не приходит в голову, и она отвечает:

– Надеюсь, ты мне скажешь.

– Ну, – я беру в руку стаканчик с кофе и задираю голову в небо, – я просто сижу сейчас на площади Пионеров…

– Что? Ты в Портленде?!

– Да! – Я отпиваю кофе. – Приехала в воскресенье вечером.

– О господи! Что ты здесь делаешь?

Ее волнение передается мне, и я понимаю, что скучала по Амелии больше, чем мне казалось.

– Долгая история, расскажу при встрече. Ты где сейчас? Занята?

– Я в кампусе, – смущенно признается она. Амелия знает: я сейчас начну возмущаться, что можно делать в кампусе посреди летних каникул, и продолжает, не дав мне открыть рот: – Записалась на дополнительные занятия, чтобы подтянуть некоторые предметы… Слушай, приходи сюда, я сейчас на улице. Ты знаешь, где библиотека?

Я закатываю глаза и встаю. Определенно, Амелия не изменилась. Она всегда говорила за двоих, и меня это устраивало. Я мысленно рисую дорогу в Университет Портленда. Это недалеко отсюда, можно дойти пешком. Не помню, где у них библиотека, но как-нибудь разберусь.

– Уже иду!

– Не верится, что ты здесь!

– Мне тоже, – честно отвечаю я. – Увидимся.

Завершив звонок, я подключаю к телефону наушники и ищу в плей-листах бодрую летнюю песню. Увы, там сплошной депресняк. Наконец натыкаюсь на Хантера Хейза, который вполне соответствует моменту. Давно у меня не было такого прекрасного настроения. Улыбаясь во весь рот, я иду по летнему городу: кофе в руке, очки, наушники, татуировка – истинная жительница Портленда. Я вернулась домой. Хорошо, что я уехала на целых три года, и еще лучше, что Тайлер решил жить здесь. Ни в одном другом городе я не испытала бы такого счастья.

Вот и кампус. Я бывала здесь с Амелией, которой в пятнадцать лет захотелось прочувствовать, каково это – учиться в университете. Она целилась в Университет штата Орегон в Корваллисе, однако в конце концов выбрала Портленд. Может, на нее повлияли наши прогулки. В отличие от меня, Амелия никогда не собиралась уезжать из Орегона. В шестнадцать лет я сходила на экскурсию в кампус, но только ради мамы, которая напрасно надеялась, что вдруг мне понравится и я захочу остаться. Я рвалась уехать как можно скорее, и колледж был поводом, против которого не возразишь.

Ирония судьбы: я вернулась три года спустя и встречаюсь с Амелией в кампусе, словно время повернуло вспять и нам снова по пятнадцать лет. Впрочем, улыбка на моем лице теперь самая настоящая. И все значительно лучше.

Я иду по указателям, но в конце концов решаю спросить у каких-то ребят, где библиотека. Они показывают за угол. Увидев здание, я снимаю очки и ищу взглядом Амелию. В тени деревьев сидят группами и поодиночке, уткнувшись в книги, парни и девушки, кто на скамейках, а кто прямо на траве. Их не так много, лето все же, и я быстро нахожу старую подругу. Она сидит на траве, скрестив ноги, на которых лежит книга. В одной руке – надгрызенное яблоко, в другой – телефон с наушниками. Она меня еще не заметила, поэтому я подкрадываюсь из-за деревьев, прыгаю сзади и хватаю ее за плечи. Она издает пронзительный визг, яблоко отлетает в сторону. Я трясусь от смеха и совершенно не переживаю, что мы стали объектом всеобщего внимания.

– Боже, Иден! – Амелия вытаскивает наушники, прикладывает руку к груди и улыбается, а потом отбрасывает книгу и обнимает меня еще крепче, чем тогда на крылечке. Я тоже обнимаю ее изо всех сил, и мы стоим так целую минуту. Потом наконец отрываемся друг от дружки и садимся на траву.

– Нет, правда, как ты оказалась в Портленде? – спрашивает она, все еще не веря, что я сижу перед ней.

Амелия отрастила волосы и, кажется, немного осветлила их.

Я сказала ей, что это долгая история, хотя на самом деле все просто. Набравшись смелости, говорю:

– Здесь живет мой бойфренд.

Хотя я покраснела, как помидор, все равно мне ужасно приятно произносить это слово. Я счастлива, что сижу с Амелией здесь, в Портленде, и могу спокойно называть Тайлера своим бойфрендом.

– Вау! – поражается Амелия. – Ты встречаешься с парнем из Портленда?

– На самом деле он из Санта-Моники, просто с некоторых пор живет здесь, – объясняю я.

Она чуть не пищит от нетерпения. Амелия всегда питала слабость к романтическим историям со счастливым концом.

– Кто он?

Я больше не боюсь и могу произнести его имя, как любое другое.

– Я встречаюсь с Тайлером, – ясно и четко говорю я, глядя ей в глаза. – Помнишь его? Моего сводного брата?

Я не намерена скрывать, что он мой сводный брат. Это правда, а я не стыжусь правды.

Веснушчатое лицо Амелии выражает смятение. Она словно ждет, что я засмеюсь и скажу: «Я пошутила», но я лишь выдергиваю из земли пучок травы и, почувствовав себя виноватой, пытаюсь воткнуть его обратно. Кажется, на меня действует портлендский воздух.

– Правда? – только и говорит Амелия.

Она боится, что для меня это щекотливый вопрос, и удивленно моргает, не понимая, что происходит.

– Ага, – непринужденно отвечаю я, – он уже почти год здесь живет, а я вот в гости приехала.

Не хочется, чтобы Амелия начала задавать вопросы, и я меняю тему:

– А ты как? Как учеба?

– Ой, Иден, классно!

Ее лицо загорается восторгом. Она поднимает учебник и проводит пальцами по обложке. Это химия, в которой я никогда ничего не понимала.

– У меня потрясающий курс, а какие здесь крутые вечеринки! Я тебе говорила, что уже попадала в полицию?

Теперь я таращу глаза, не понимая, шутит она или нет. Амелия? В полицию?

– Ты шутишь!

– Не-а, – смущенно смеется она, прикрывая глаза челкой. – Не следовало отпускать меня домой после вечеринки пьяную. Я просидела всю ночь в камере и заплатила двести баксов штрафа за нарушение общественного порядка – покричала немножко на улице…

– Ты сумасшедшая, – смеюсь я.

Амелия всегда любила повеселиться, с ней не бывает скучно. Мне ужасно ее не хватало.

– Знаю, – соглашается она. – Я стараюсь научиться самоконтролю, пока родители от меня не отказались.

Амелия смеется вместе со мной, и это так здорово, что я начинаю еще больше любить Портленд. Хочу, чтобы моя жизнь была наполнена любовью. Чтобы в ней были Тайлер и Амелия, Портленд и кофе, Рейчел и Эмили, колледж и приключения, мама и Элла, сумасбродные мысли и ощущение счастья, как сейчас. Я хочу всего этого сразу.

Прекратив смеяться, я возвращаюсь к реальности:

– Послушай, а тебе обязательно сейчас зубрить химию?

– В общем-то, нет, а что?

Я встаю с травы и отбираю у нее книгу. Поднимаю ее рюкзак, засовываю туда учебник и протягиваю ей руку. Амелия с любопытством смотрит на меня в ожидании объяснений. Я отдаю ей рюкзак и говорю:

– Хочу тебя кое с кем познакомить.

По дороге в клуб я рассказываю Амелии «долгую историю». Что мы с Тайлером полюбили друг друга три года назад, а официально встречаемся всего восемнадцать часов. Рассказываю о Дине и об истиной причине нашего разрыва – раньше говорила ей, что мы просто решили остаться друзьями. Что мой отец оказался еще большим кретином, чем я думала, и возненавидел нас с Тайлером лютой ненавистью. Что прошлым летом Тайлер уехал, и я не видела его целый год, а он все это время прожил здесь, организовывая молодежный клуб. Что, когда он вернулся, я не хотела возобновлять отношения, но теперь рада, что дала ему шанс, потому что никогда не была такой счастливой.

Амелия внимательно слушает, пытаясь переварить всю эту информацию, и, наверное, только сейчас начинает понимать, как сильно я изменилась. Прежняя Иден никогда не пошла бы на такой риск, ни за что не вернулась бы в Портленд и не покраснела бы при одном упоминании о парне.

– Это здесь, – говорю я, когда мы подходим к огромной черной двери, на которой ничего не написано. И зря, потому что о клубе должно узнать как можно больше подростков.

Всем телом толкаю массивную дверь и пропускаю Амелию вперед. Мы поднимаемся по ярко освещенной лестнице. Я уверена, что Амелии понравится Тайлер и она обязательно найдет общий язык с Эмили. Они такие хорошие, их невозможно не любить, и я очень хочу, чтобы они подружились.

Из-за двери на втором этаже доносится музыка. Народу значительно больше, чем вчера утром, раздаются веселые голоса, музыка и смех.

– Ничего себе! – Глаза Амелии удивленно распахиваются. Наверное, у меня вчера был примерно такой же вид. Потом моя продруга замечает Тайлера. – Это он?

Очевидно, Тайлер увидел нас еще в дверях, потому что с улыбкой спешит навстречу. Сейчас начало второго, он пришел где-то час назад.

– Да, – шепчу я, не отводя взгляда от любимого, – это он.

– М-м… классный.

Пока Тайлер идет к нам, Амелия заправляет за уши непокорные прядки волос.

– Молодец, что пришла, – улыбается Тайлер.

Через два часа после того, как мы расстались, я снова тут как тут. Он подумает, что я не могу без него. Я-то могу, но не хочу.

– А это кто? – Тайлер наконец замечает мою подругу.

– Амелия, – коротко отвечаю я.

Дальнейшие объяснения не требуются. Тайлеру прекрасно известно, кто такая Амелия. Я еще несколько лет назад рассказала ему о своей лучшей подруге из Портленда. Настоящей лучшей подруге.

– Привет. – Амелия протягивает руку, затем, решив, что это слишком официально, убирает ее.

– А-а, – тепло и дружески улыбается Тайлер. – Рад наконец увидеть тебя, я Тайлер…

Тут он запинается и смотрит на меня: сказала или нет?

– Бойфренд и сводный брат Иден? – перебивает его Амелия.

– Ага, – смеется Тайлер, блестя зубами.

Он рад, что я сказала ей правду. Слишком долго мы все скрывали.

– А где Эмили? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. Надеюсь, она не ушла: мне не терпится познакомить ее с Амелией.

– В подсобке, – отвечает Тайлер, показывая на дверь в углу, которую я вчера не заметила, и направляется туда.

Мы идем следом. Амелия восторженно толкает меня под ребра, беззвучно крича: «Он обалденный!», и энергично обмахивается рукой, словно веером. Она неисправима. Амелия разыгрывала такие пантомимы еще в наши школьные годы со старшеклассниками, краснея и бледнея, когда те неожиданно оборачивались. Я толкаю ее в плечо и кусаю губы, чтобы не рассмеяться. Тайлер набирает код, раздается щелчок, и мы заходим в комнату, которая используется как склад. Эмили выглядывает из-за стопки картонных ящиков.

– Привет!

Она бросает на пол упаковку бутылок с водой и пробирается к нам, лавируя между беспорядочно расставленными коробками.

– Эмили? – вскрикивает вдруг Амелия, и я удивленно оборачиваюсь на подругу.

– Ой, привет! – восклицает Эмили. – Что ты здесь делаешь?

Мы с Тайлером недоуменно переглядываемся.

– Вы что, знакомы? – удивленно спрашиваю я.

– Ну да, – невозмутимо заявляет Эмили, стараясь говорить как настоящая американка, и добавляет уже со своим обычным британским произношением: – Каждый раз, когда я иду в кино, она дает мне попкорн бесплатно, потому что хочет свести меня с парнем, который с ней вместе работает.

– Я знаю, это бессовестно, – краснеет Амелия. Неужели она работает в кинотеатре? Она же там весь попкорн рассыплет! – Грег с ума по тебе сходит, а он такой милый. Ты должна дать ему шанс.

– Не-е-ет, – теперь краснеет Эмили.

Я все еще не могу поверить, что они знают друг друга.

– Я не запомнила, как тебя зовут, – признается Эмили.

– Амелия. Вообще-то я подруга детства Иден.

У Эмили падает челюсть:

– Не может быть!

Оживает стоящий рядом со мной Тайлер:

– Девушки, вы не будете возражать, если я на минутку позаимствую у вас Иден?

Я бросаю на него вопросительный взгляд, но Амелия с Эмили уверяют нас, что с удовольствием поболтают, и Тайлер выводит меня из комнаты.

– Что случилось? – встревоженно спрашиваю я, когда мы оказываемся в большой комнате, окруженные подростками.

– Снова приехал мой отец, – сообщает Тайлер, наблюдая за моей реакцией.

Я, конечно, понимаю, что его отец – раскаявшийся грешник, который хочет наладить отношения с сыном, и все равно его ненавижу. От одной только мысли о нем я сцепляю зубы.

– Зачем?

– Он заканчивает работать с документами и улетает, – объясняет Тайлер, кивая на закрытую дверь офиса. – Только хочет с тобой познакомиться. Типа, официально. Говорит, что вчера как-то неудобно получилось, и я сам отчасти виноват, что не предупредил тебя.

– Гм…

Хотя я презираю этого человека, мне любопытно, чего он от меня хочет. Он все равно присутствует в жизни Тайлера, а значит, и в моей, так что глупо упускать возможность познакомиться с ним поближе.

– Хорошо.

В глазах Тайлера вспыхивает благодарность. Он берет меня за руку и ведет в офис.

– Папа, здесь Иден.

Мы оказываемся в комнате. Его отец сидит в огромном офисном кресле, перед ним на столе – стопки бумаг. На нем голубая рубашка, застегнутая на все пуговицы, в руке – шариковая ручка. Из-под манжеты рубашки выглядывают солидные золотые часы. Удивительно, что человек с таким отвратительным прошлым может иметь респектабельный вид.

– Здравствуй, Иден, – приветствует он меня.

Как и вчера, мягкость его голоса и теплота в глазах застают меня врасплох. Он похож на Тайлера, только ниже ростом, зеленые глаза не такие яркие, и челюсть выражена не так резко. Сходство просто ошеломительное.

– Здравствуйте, – говорю я и смотрю на Тайлера.

– Мне нужно закончить кое-какие дела, – говорит он, натянуто улыбается и исчезает за дверью.

Мы с Питером остаемся вдвоем. В образовавшейся тишине он наверняка чувствует мою враждебность. Я стою перед ним, как провинившаяся ученица, которую вызвали к директору. Словно понимая это, отец Тайлера встает, обходит стол и останавливается в нескольких футах от меня.

– Понимаю, что у тебя есть основания меня не любить, – произносит он. – Я и сам себе не очень нравлюсь. Но ты, насколько я понимаю, девушка Тайлера?

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, огорошенная его прямотой.

– Да.

– Поэтому я бы хотел подружиться с тобой, – продолжает Питер.

Я молчу. Как дружить с человеком, который сломал Тайлеру жизнь? Я никогда ему этого не прощу, о какой дружбе может идти речь?

– То, что вы сделали… – выдавливаю я из себя и не могу произнести больше ни слова, только сцепляю зубы и опускаю голову. Я не в силах даже смотреть на него. Представляю, как тяжело было Тайлеру.

– Я очень жалею о том, что сделал. Каждый день своей жизни, каждую минуту.

Я медленно поднимаю голову. Его лицо выражает невыносимое страдание. Глаза – словно две черных дыры, полные боли и отчаяния, губы искривила болезненная гримаса.

– Я потерял все, – тихо говорит он. – Бизнес, карьеру, репутацию, свободу, своих родителей и самого себя. А самое страшное – я потерял жену и детей.

Питер проглатывает ком в горле и в отчаянии трясет головой.

– Тебе не за что меня любить, Иден, но ты должна знать: я изо всех сил стараюсь исправить то, что натворил. Я здесь ради Тайлера, потому что он заслуживает лучшего отца.

Не понимаю, зачем он мне это говорит; впрочем, его слова звучат с неподдельной искренностью. Однако я тоже хочу высказаться.

– Я понимаю, что вы стараетесь, и даже уважаю вас за то, что вы ходили с Тайлером на эти сеансы, – говорю я. – Жаль только, что вы не видели, каким он был три года назад. Все считали его последним негодяем. Он был таким агрессивным и неуправляемым, что с ним боялись связываться, уходил от жизни в алкоголь и наркотики. Вы даже не представляете, через что ему пришлось пройти.

Я отхожу назад и сверлю его презрительным взглядом.

– Никогда вас не прощу. И клянусь богом, если вы где-то облажаетесь, то будете иметь дело не только с Тайлером, но и со мной.

Питер молча кивает – наверное, привык к такому отношению. Он поворачивается к столу, прячет в карман телефон, складывает бумаги в папку и относит ее в шкаф. Все это время я наблюдаю за ним, ища в его жестах что-то похожее на Тайлера, и, к счастью, не нахожу. Пока он не останавливается передо мной и не проводит рукой по волосам – в точности как Тайлер. Я подавляю стон.

– Я уезжаю, – говорит Питер. – Вернусь в следующем месяце. Если будешь еще здесь, встретимся. Я рад, что наконец тебя увидел, и пожалуйста, поверь – тебе не о чем беспокоиться.

– Ладно, – отвечаю я.

Мы, конечно, не подружились. Чтобы я хоть как-то примирилась с его существованием, мало пятиминутного разговора. Но я попробую, ради Тайлера, а еще потому, что я тоже делаю первые осторожные шаги, чтобы изменить свою жизнь.

Едва заметно улыбнувшись, Питер поворачивается к двери и выходит из офиса. Выждав паузу, я выхожу следом и вижу, что он направляется к Тайлеру. Все изменилось, напоминаю я себе. Они полны решимости наладить жизнь, а это долгий процесс, требующий усилий с обеих сторон. Отец и сын пожимают друг другу руки, и Питер уходит.

Тайлер продолжает разговор с какой-то хмурой девочкой, которая стоит у стены, сложив руки на груди, а я отправляюсь на поиски Амелии. Они с Эмили все еще на складе. Обсудив ситуацию, мы с Амелией решаем побыть еще в клубе. У нас нет особых планов на остаток дня, а Тайлер с Эмили рады нашей компании.

Мы помогаем заполнить автоматы со снеками и навести порядок на складе. За шутками и болтовней время пролетает незаметно. Я сама не своя от радости, что Амелия подружилась с Эмили и Тайлером. Эмили остается с нами, даже когда ее рабочий день заканчивается, и мы в конце концов заказываем пиццу.

Ребята, которые приходят в клуб, все как один славные и невероятно дружелюбные. Я с удовольствием болтаю с ними, смеясь их остроумным замечаниям. Понятно, почему Тайлеру с Эмили здесь так нравится. Приятно находиться в позитивном окружении. Я не привыкла быть такой счастливой, и к концу дня меня одолевает усталость от переизбытка положительных эмоций.

В девять вечера уходит последний мальчишка, с которым Тайлер долго беседовал по душам в уютном уголке. Эмили ушла в семь, Амелия – на час позже. Мы остались вдвоем с Тайлером, и я терпеливо жду его, потому что ни за какие коврижки не поеду на скоростном трамвае вечером, и вообще не хочу ехать домой одна.

– Тебе понравилась Амелия? – спрашиваю я, помогая Тайлеру опускать жалюзи.

Он уже выключил музыку, в комнате тихо.

– Да, приятная девушка, – отвечает Тайлер. – Здорово, что она осталась в Портленде и ты ее нашла.

– Ага, в Портленде не так уж плохо.

Тайлер ухмыляется: «Я ведь говорил!»

Мы выключаем свет, запираем дверь и выходим. На улице сумерки. Солнце скрылось за горизонтом, оставив на темнеющем небе оранжево-розовые полосы. Пока Тайлер возится с замком, я утыкаюсь лицом ему в спину и обнимаю сзади. Он хватает меня за руки и смеется:

– А давай съездим за краской для стен?

Не без труда уговариваю Тайлера купить кремовую краску, а не ярко-красную, на которой он горячо настаивает. Правило нейтральных цветов не сообразуется с его праздничным настроением, и все же через час в квартиру попадают восемь ведерок кремовой краски. Белые стены просто требуют, чтобы им придали какой-то более свежий оттенок. Мы решили за несколько дней выкрасить всю квартиру. В машине казалось, что это проще простого; сейчас, когда я стою посреди комнаты в старых джинсах и огромной майке с плеча Тайлера, с кистью в руке, так не кажется.

– Начнем с моей комнаты, чтобы закрасить записку, – предлагает Тайлер. На нем серые спортивные штаны и простая белая футболка. И как ему удается выглядеть таким сексуальным, не прилагая никаких усилий? Я в своем нелепом наряде похожа на бродягу.

– Давай.

Подготовка к покраске занимает всего несколько минут, потому что из мебели здесь – одна кровать. Тайлер оттаскивает в пустую спальню матрас, затем каркас от кровати, а я тем временем застилаю пол занавесками для душа, которые мы приобрели вместе с краской. Уже десять вечера, и я начинаю задумываться, не отложить ли нам ремонт до завтра. Утренняя записка Тайлера еще красуется на стене, и я невольно улыбаюсь, глядя на нее.

– Пора начинать.

Тайлер открывает крышку ведра, наливает в малярный лоток немного краски и окунает валик. Он мало похож на человека, способного сделать что-нибудь своими руками. Я умираю от смеха, такой у него трогательный и забавный вид.

– Что? – спрашивает он.

– Да нет, ничего.

Тайлер сердито прищуривается и поворачивается к стене. Я знаю, что моя задача – ползать по полу и закрашивать кисточкой места, куда не достает валик, но мне так интересно наблюдать за Тайлером, что я об этом забываю. Первым делом он хочет закрасить надпись, и та быстро скрывается под слоем краски. Однако я смотрю не на исчезающие слова, а на его мускулистую фигуру, которая представляет собой куда более захватывающее зрелище. Каждый раз, когда он поднимает руку, футболка задирается, и виден пояс черных боксеров под спортивными штанами.

– Ну, как? – спрашивает Тайлер, возвращая меня из страны грез. В уголках его рта прячется почти незаметная улыбка. Он закрасил все слова, кроме двух последних: «te amo».

Тайлер слегка наклонил голову, изумрудные глаза сияют, как звезды. Он ждет, что я его поцелую. Я с радостью это сделаю, но сначала немного помучаю. Делаю шаг вперед, быстро целую его в губы, стремительно отступаю назад и спрашиваю:

– Где маркер?

Тайлер обиженно надувает губы.

– На кухне, первый ящик слева.

Я посылаю ему загадочную улыбку, бегу в кухню, нахожу черный маркер и возвращаюсь в комнату, по дороге снимая колпачок. Тайлер вернулся к своему занятию, но, почувствовав, что я стою у него за спиной, поворачивается.

– А зачем тебе маркер?

Судя по улыбке, он прекрасно знает зачем. Я подхожу к стене, провожу пальцами по оставшимся словам и пишу под ними: «je t’aime».

– Ну, как? – спрашиваю я, копируя его, отхожу назад и любуюсь делом своих рук.

Глаза Тайлера вспыхивают, его губы расплываются в улыбке. Не успеваю я опомниться, как он стоит уже прямо передо мной. Сейчас нам не до медленных, глубоких поцелуев. Мы оба жадно хотим друг друга, нас переполняет желание. Наши губы движутся синхронно с ударами сердец. Я никогда не привыкну к опьяняющему чувству, которое дарят мне его поцелуи. Волоски у меня на руках становятся дыбом, по спине бегут мурашки, ноги подкашиваются. Это самое восхитительное чувство на свете.

Руки Тайлера скользят по моему телу все ниже, он подхватывает меня под ягодицы и отрывает от пола. Я обнимаю его ногами, держусь руками за шею и еще сильнее прижимаюсь губами к его губам. Он держит меня на весу и прижимает к стене. Через несколько секунд моя футболка становится мокрой от краски.

– Ты сделал это специально! – возмущаюсь я.

Его глаза блестят озорством.

– Придется ее снять. – Тайлер снимает с меня футболку и отбрасывает ее.

Моя голая спина прижата к мокрой стене, но я не жалуюсь, потому что он нежно целует меня в шею. Я наклоняю голову, чтобы ему было удобнее, перебираю пальцами его волосы, закрываю глаза и полностью отдаюсь нежным, страстным поцелуям. Его пальцы проникают за пояс моих джинсов, ласкают мое разгоряченное тело. Одна рука возвращается наверх к застежке бюстгальтера, и через секунду тот летит на пол. Губы Тайлера ласкают мою грудь, и мне отчаянно хочется видеть его тело. Я тянусь руками к его футболке и помогаю ее снять. Он продолжает осыпать мое тело жадными поцелуями, а я восхищенно смотрю на его торс. Мне нравится, что у него испанские корни, проявляющиеся в благородной смуглости кожи. С такими кубиками надо работать фотомоделью. Каждый изгиб тела Тайлера совершенен – от округлостей груди, где красуется новая татуировка, до глубоких линий Адониса, уходящих под одежду. Он напрягает бицепсы, удерживая меня за ягодицы, и я любуюсь напряженными мышцами, сквозь которые проступают вены.

– Ну вот, покрасили, – фыркает Тайлер, поднимая голову.

Он целует мой лоб, нос, щеки, уголки губ. В его глазах – восхищение, желание, страсть. Наверное, мой взгляд выражает те же самые чувства. Я буду любить его вечно.

– Ты правда думаешь, что сейчас обязательно надо красить?

– Честно говоря, нет, – признает Тайлер, – целоваться намного приятнее.

Его губы вновь находят мои, я зарываюсь руками в его волосы, а он отрывает меня от стены. Не понимаю, как ему удается нести меня через комнату, ни на секунду не прекращая целовать, и как мы ни во что не врезались, но мы каким-то чудом оказываемся во второй спальне.

– Одну секунду. – Тайлер ставит меня на пол, проводит рукой по волосам и начинает складывать разобранную кровать. А я стою в одних джинсах у двери, умирая от смеха, потому что он старается сделать это как можно быстрее и на его лице написано отчаяние.

Мой взгляд падает на открытую дверь ванной. Я вспоминаю лето в Нью-Йорке и душ в квартире у Тайлера Четвертого июля, когда нам помешали некстати вернувшиеся с прогулки Змей с Эмили. Не успевает Тайлер поднять матрас, как я подхожу к нему и просовываю руку за пояс спортивных штанов. Он удивленно моргает, а я веду его к двери. Моя улыбка превращается в обольстительную усмешку, и мы останавливаемся перед ванной. Вспышка адреналина придает мне уверенности, я невинно расширяю глаза, нахожу губами его губы и прижимаюсь к нему, чувствуя, как он напрягается. Я обвиваю руками его шею и шепчу:

– Помнишь, на чем мы остановились в Нью-Йорке?

Сначала Тайлер не может понять, к чему я веду, но спустя мгновение на его лице появляется знакомая улыбка.

– Кажется, да.

Мы ступаем босыми ногами на холодные плитки пола. Облокотившись на умывальник, я избавляюсь от джинсов, забираюсь в ванну и включаю в темноте воду. На голову обрушиваются теплые струи. Они смывают с моей спины краску, как когда-то давно – письмена Тайлера. Сквозь струи воды я вижу его обнаженный силуэт. Я протягиваю ему руку, и наши тела вновь сплетаются под струями воды. Только на этот раз нам никто не мешает.

В четверг у Тайлера в кафе выходной, и он меняется с Эмили, чтобы мы с ней могли погулять. Время приближается к полудню, и мы уже полчаса бродим по магазинам. Погода не очень. На улице тепло, но небо покрыто толстым слоем туч, сквозь которые не может пробиться солнце, поэтому город кажется мрачным.

– А как тебе эта? – спрашивает Эмили, примеряя черную мини-юбку.

Непонятно, зачем она со мной советуется: я и мода – вещи несовместимые.

– Куда ты в ней пойдешь?

– Скажем, на вечеринку.

– Тогда бери.

Пока Эмили переодевается и оплачивает покупку, я жду у выхода. В последние дни я стала рассеянной. Мои мысли где-то далеко. Слишком о многом надо подумать, слишком многое решить, в моей голове куча вопросов, на которые я не нахожу ответа. Наладить свою жизнь значительно сложнее, чем познакомить друг с другом моих друзей. Вчера утром я осознала: как бы мне ни нравилось в Портленде, я здесь временно. Через два месяца я вернусь в Чикаго, и что станет с построенными с таким трудом песочными замками? Совсем скоро нам с Тайлером предстоит разлука…

– Давай зайдем к Амелии, – предлагает Эмили, появившаяся передо мной с пакетом из «Forever 21». – Ее кинотеатр через четыре улицы.

– В четырех кварталах, – поправляю я.

Мы приглашали Амелию на прогулку с шопингом, но она не смогла пойти, потому что по четвергам работает в кинотеатре. Наверняка она будет рада с нами поболтать, вряд ли у нее там в будний день наплыв посетителей. Эмили показывает дорогу, хотя я прекрасно помню, где здесь кинотеатр.

Даже перспектива увидеть Амелию не отрывает меня от тягостных размышлений. Если честно, я прихожу в ужас от одной только мысли о необходимости ехать в Чикаго. Наконец-то все сложилось так, как я мечтала, но разлука может разрушить отношения, за которые мы столько боролись. Мы ее не вынесем.

– Эмили, – говорю я, замедляя шаг, – позволь у тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

Эмили всегда даст дельный совет. С ней можно поделиться самым наболевшим.

– Как ты думаешь, мы с Тайлером выдержим такую долгую разлуку?

Эмили останавливается и хмурит брови:

– Ты имеешь в виду университет? Думаю, выдержите. Вы ведь привыкли к разлукам.

Увидев, как я помрачнела, она начинает меня утешать:

– Прекрати, Иден, не переживай, еще целое лето впереди.

Она права. Какой смысл заранее расстраиваться?

Мы молча проходим оставшиеся два квартала до кинотеатра. Ажиотажа не наблюдается, людей совсем мало. Амелия сидит за конторкой и рассматривает свой маникюр. Как я и предполагала, моя подруга умирает от скуки. При виде нас ее лицо вспыхивает радостью, она открывает дверь и выходит.

– Привет!

– Красивая шляпка, – смеюсь я.

Она такая смешная в форменной одежде, и мне, как близкой подруге, разрешается ее дразнить.

– А брюки – просто бомба!

– Эта форма – наказание господне, – жалуется Амелия.

Она снимает кепи, ее волосы поднимаются от статического электричества, и я хохочу еще громче.

– За что мне это? Я хорошо учусь. Записалась на противные летние занятия. Никогда не говорила родителям, что я их ненавижу. Только один раз в жизни ударила сестру. Никого не подрезаю на дороге. Лишь однажды покричала на улице и попала в полицию. И вот такое наказание!..

В Амелии погибла великая актриса. В старших классах она с ума сходила по театру и участвовала во всех школьных постановках.

– Когда ты освобождаешься? – спрашивает Эмили, просто чтобы закрыть ей рот.

– В два. – Амелия тяжело вздыхает, заметив, что на часах всего половина первого. – А с трех до пяти у меня лабораторные занятия. Четверг – ужасный день… Ой, тебя Грег засек.

За барной стойкой в фойе стоит невысокий парень лет двадцати с небольшим. У него на голове кепка с хот-догом. Он улыбается и машет, все его внимание направлено на Эмили. Она прижимает руку к виску, поворачивается к нему спиной и трясет головой.

– Черт, Амелия, почему ты не сказала ему, что он меня не интересует?

– Ты только посмотри на него! Как я могу сказать этому милому юноше, что ты не хочешь пойти с ним на свидание?

Ответа Эмили я не слышу – мое внимание привлекают трое ребят в жидком потоке кинолюбителей. На всех троих одежда с символикой Университета Портленда. У одного зеленая толстовка с белой надписью «Университет Портленда», у другого – бейсболка, а у третьего – футболка. Я прозрела. Университет Портленда. Там учится Амелия. Вчера я была в кампусе. Мама годами убеждала меня туда поступать. У меня в голове проясняется. Все становится на места.

– Иден! – Подруги удивленно смотрят на меня. Я полностью отключилась от действительности. – Амелия спрашивает, не хотим ли мы посмотреть фильм, – объясняет Эмили. – Я не против, мне в клуб после двух.

– Извини, Эмили, – торжественно говорю я. – Неотложное дело!

– Что?

Ничего не ответив, я на всех парах несусь к выходу. Некогда объяснять, я страшно спешу. Мне срочно нужно в кампус.

Я возвращаюсь в квартиру с охапкой бумаг в руках. Уже начало седьмого, небо наконец прояснилось, сияет солнце. Тайлер ждет меня дома: час назад он прислал сообщение, что уходит из клуба, и я ответила, что скоро приеду. Сгорая от нетерпения, я репетирую встречу. Я приняла решение, которое кажется мне единственно правильным, и мне не терпится увидеть его реакцию. Я хочу жить в окружении любимых, в городе, который я принимала как должное и только теперь оценила. Я хочу, чтобы всегда было так, как сейчас.

Я распахиваю незапертую дверь, и в нос ударяет запах краски. Громко играет музыка. Диван исчез, на полу расстелены душевые занавески, и Тайлер уже покрасил большую часть комнаты. Он стоит спиной ко мне в одних брюках, и это потрясающее зрелище. Широкие плечи, изгиб спины с рельефными мышцами…

Тихонько подкрадываюсь к нему по застеленному занавесками полу, обнимаю и нежно целую в лопатку, там, где написано «guerrero». Он вздрагивает, застигнутый врасплох, и поворачивается ко мне.

– Наконец-то!

Вид спереди еще лучше, и я пялюсь на его грудь, как будто вижу впервые в жизни.

– Эмили сказала, что ты подхватилась как ошпаренная. Где ты была?

Я подхожу к нему и обнимаю, впитывая тепло его кожи. Внезапно вся заготовленная и отрепетированная речь испаряется из головы.

– Я остаюсь в Портленде.

– До конца лета? – недоуменно спрашивает Тайлер.

– Нет, – улыбаюсь я, – навсегда.

– Как это? Ты не можешь… тебе надо в университет…

– Я и буду ходить в университет, – отвечаю я, рисуя круги на его коже. – В Портленде.

Молчание длится вечно. Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь. На лице Тайлера отражаются испуг и тревога.

– Что? – говорит он.

Расстроенная, я отступаю на несколько шагов назад. Мне что-то расхотелось улыбаться. Этого я не ожидала.

– Я переведусь в Университет Портленда.

– Ты с ума сошла? – взрывается Тайлер.

Удивленная, я отхожу еще дальше.

– Никакого перевода, Иден! Мы справимся. Я буду прилетать в Чикаго. Тебе нельзя переводиться. Ты мне все уши прожужжала, какой там классный университет, и теперь ты его бросишь? Не смей даже думать!

Да, сюрприза не получилось. Я сую ему в руки кипу бумаг.

– Я полдня просидела в библиотеке кампуса, Амелия дала мне свой аккаунт, – быстро говорю я.

От его возмущения у меня проясняется в голове, и я начинаю вспоминать обрывки своей речи.

– Конечно, это не Чикаго, но курс по психологии тоже достаточно сильный, и с моими оценками можно легко перевестись. Здесь ты, и Амелия, и Эмили, и мама не так далеко.

Тайлер отдает мои записи обратно, даже не взглянув на них. А ведь я все выяснила: куда обращаться, что делать, какие предметы сдавать.

– И давно ты это замыслила? – сердито спрашивает он. – Почему раньше не говорила?

– Только сегодня.

Со стороны решение кажется скоропалительным, однако на самом деле я все продумала. Неужели он не понимает, что выиграют все?

– Как ты могла, Иден? – Тайлер выключает музыку на телефоне, проходит к окну и прислоняется спиной к стеклу – стены в свежей краске. Сложив руки на груди, он смотрит на меня с другого конца комнаты.

– Ты не хочешь, чтобы я осталась в Портленде?

– Еще как хочу! Только не на таких условиях. Нельзя жертвовать своим образованием. Потому что, черт возьми, Иден, если ты делаешь это из-за меня, то я буду чувствовать себя виноватым, что заставил тебя бросить университет.

Ах вот оно что!.. Я медленно подхожу и смотрю ему прямо в глаза.

– Нет, Тайлер, я поняла, что очень люблю Портленд. Мне тяжело его оставлять. Я делаю это не для тебя, а для себя. Ты изменил свою жизнь; я хочу изменить свою.

Выражение лица Тайлера смягчается.

– Правда?

Я обнимаю его за шею и прижимаюсь к нему.

– Честное слово, мне здесь лучше, и поэтому я хочу остаться.

Он берет меня за подбородок и внимательно вглядывается в глаза.

– Ты уверена?

– Более чем.

– Тогда живи у меня, – шепчет Тайлер, едва прикасаясь губами к моим губам. – Живи у меня, живи у меня, живи у меня… – и продолжает осыпать мое лицо такими нежными и жадными поцелуями, что у меня мурашки ползут по спине. – Здесь пока совсем мало мебели, зато покрашены стены. Хороший район. Много собак. Недалеко до центра. Что скажешь? Лучше, чем в студенческом общежитии.

– Я скажу «да»!

Мы оба смеемся, и наши губы вновь встречаются.

– Но сначала разберемся с делами, – говорю я. – Мне надо ненадолго вернуться в Санта-Монику. Я сейчас забронирую билет.

– Зачем? – не понимает Тайлер.

– Перед отъездом в Сакраменто я поссорилась с мамой и должна извиниться, а самое главное – поговорить с отцом. Я должна сказать ему, что мы встречаемся, и еще выяснить, намерен ли он со мной мириться.

– Хорошо, – кивает Тайлер, понимая, что я права. – Поедем в субботу вечером, будем ехать всю ночь, а вернемся в воскресенье. Летняя поездка вдоль побережья – что может быть лучше!

– Я могла бы самолетом, сама, – тебе ведь опять с работы отпрашиваться. Я даже не надеялась, что ты сможешь.

– У меня тоже остались нерешенные вопросы. Я должен сказать маме, что возобновил общение с отцом, и поговорить с братьями, особенно с Джейми. Кроме того, нужно вместе сообщить родителям, что мы – пара, я не хочу оставлять тебя одну.

Я рада, что он так решил, и мне нравится делать все сообща.

– Тогда хорошо. А теперь дай мне кисть, и давай уже докрасим мою комнату, а то мне жить негде.

Тайлер смеется, включает музыку, целует меня в щеку и отправляется на поиски кисти. И мы начинаем красить стены, наши стены, подпевая радио и улыбаясь друг другу.

Я точно знаю, что поступила правильно, что Портленд – лучший город на свете и что через два дня мы снова поедем в Санта-Монику, чтобы разобраться с родителями раз и навсегда, сказать им правду и все устроить. Только теперь мы не боимся. Мы готовы ко всему.

В пятницу вечером мы возвращаемся домой пешком. Солнце только что скрылось за горизонтом, на улице тепло, небо синее-синее. Как сообщил мне Тайлер, пятница у нас – официальный день свиданий. Отныне каждую пятницу мы наряжаемся и выходим в свет. Сегодня он водил меня в модный французский ресторан, а теперь мы идем домой. Это сорок минут ходьбы.

– И как официант умудрился облить тебя вином? – хихикаю я, рассматривая мокрое пятно у него на рубашке.

– Зато я сэкономил на чаевых, – смеется Тайлер, – дал ему только половину.

В паре кварталов от дома Тайлер вдруг останавливается, приседает и показывает себе на спину:

– Запрыгивай!

– Я в юбке.

– И что?

Тайлер может убедить меня в чем угодно, и я быстро сдаюсь. Повисаю у него на спине, держась за шею, он подхватывает меня под бедра, выпрямляется и как ни в чем не бывало идет дальше.

– Можно у тебя спросить? – тихо говорит Тайлер.

– Ага, – отвечаю я, прижимаясь щекой к его макушке.

– Ты правда так сильно разозлилась на меня Четвертого июля?

Вопрос настолько неожиданный, что я поднимаю голову. Мне не видно, какое у него выражение лица.

– Вообще-то да.

Наверное, ему Элла сказала.

– Я считала, что это наш день. Мы всегда проводили Четвертое вместе, не считая твоей поездки в Нью-Йорк. Особый день. Четвертого июля у нас все началось.

– А я думал, все началось, когда ты меня поцеловала, – поддразнивает Тайлер, пытаясь через плечо заглянуть мне в лицо. Не выходит – и хорошо, потому что я чувствую, как горят щеки.

– Разве можно меня винить? Мне было шестнадцать, и я тебя ненавидела, что мне еще оставалось?

Мы оба разражаемся хохотом. Когда на горизонте появляется его дом, Тайлер опускает меня на тротуар, мы беремся за руки и идем дальше.

– Так ты очень злилась? – вновь спрашивает Тайлер, и на его губах почему-то появляется хитрая ухмылочка. Не успеваю я ответить, как он берет меня за плечи, раскручивает и толкает в калитку. Тут же раздается оглушительный возглас: «Сюрприз!»

Пару часов назад, когда мы уходили, ничего этого не было. Между тремя деревьями в центре двора натянуты гирлянды с флажками, в траву газона там и сям воткнуты большие флаги, развевающиеся на ветру. Раздается громкая музыка. По периметру газона расставлены фонарики, подсвечивающие потемневшее небо. Посередине лужайки горит костер, а вокруг расставлены садовые стулья, с которых встают какие-то люди с улыбками на лицах. Эмили. Амелия. Микки из кофейни. Грег из кинотеатра. А еще Рейчел и Змей! Я не верю своим глазам. Не может быть! Тупо смотрю на них, уронив челюсть, и тщетно силюсь понять, что все это значит.

Тайлер опускает руки с моих плеч к бедрам и притягивает меня к себе. Его щетина щекочет мне шею. Он прижимается губами к моему лицу и шепчет:

– Счастливого Четвертого июля, малышка!

Я непонимающе мотаю головой, и все начинают смеяться: очень уж растерянный у меня вид!

– Четвертое июля было две недели назад!

Тайлер тоже смеется, с нежностью глядя мне в глаза.

– Я подумал, что надо отпраздновать его еще раз, вместе с тобой.

Начинаю понимать: для меня устроили праздник взамен того, неудавшегося. Такое мог придумать только Тайлер. Радостно улыбаясь, я встаю на цыпочки и обнимаю его. Он обнимает меня в ответ, и я поворачиваюсь к честной компании.

Сначала бегу к Рейчел. Я не видела ее с того дня, как уехала в Сакраменто, с тех пор случилось столько всего, о чем я должна ей рассказать! У нее на голове знакомая звездно-полосатая бандана. Заключив подругу в сокрушительное объятье, я сдвигаю бандану набекрень, и, как только мы отрываемся друг от друга, Рейчел начинает ее поправлять. Она благоухает свой любимой туалетной водой, волосы лежат мягкими волнами, косметики на лице заметно поубавилось.

– Как ты сюда попала? – изумляюсь я, потому что нога Рейчел ни разу в жизни не ступала на землю штата Орегон, не говоря уже о Портленде. По ее мнению, здесь живут непуганые любители природы.

– Тайлер умеет уговаривать, – отвечает подруга. – Он начал звонить мне несколько дней назад, но я отклоняла вызовы, и тогда он позвонил по домашнему телефону. Представляешь? Кто в наше время звонит по домашнему? На дворе двадцать первый век! Надо же было додуматься!

В этом вся Рейчел. Обожаю ее: она способна сделать из мухи слона. И еще мне нравится, как она преподносит информацию.

– Представляешь, папа заходит в мою комнату и говорит: «Тебе звонит какой-то Тайлер Брюс». Я такая беру трубку, собираясь послать его к черту, а он начинает уговаривать меня приехать на выходные в Портленд. Мы проговорили минут двадцать, и я поняла, что это классная мысль. Какая вечеринка без лучшей подруги!

Она толкает меня бедром, подмигивает и сует мне красный стаканчик:

– Держи, я себе еще налью.

Я перевожу взгляд на стоящего возле нее парня. Стивена Риверу я не видела с прошлого лета в Нью-Йорке, где он заканчивал последний курс колледжа. Парень практически не изменился: светлые серовато-голубые глаза, короткий ежик волос, на губах играет насмешливая улыбочка. Только загорел. На голове повязан американский флаг.

– Стивен, ты тоже здесь!

– Да-а, черт побери, я тоже здесь, как ни стра-анно, – произносит он с характерным бостонским акцентом, обнимая меня за плечи. Делает глоток пива. – Приехал праздновать Четвертое июля восемнадцатого, как все нормальные люди.

Я смеюсь и толкаю его в плечо.

– Когда вы приехали?

– Сегодня утром, – отвечает Рейчел за двоих, и они обмениваются влюбленными взглядами. – Стивен приехал в Санта-Монику на машине, и мы прилетели сюда вместе.

Интересное дело! Прошлым летом в Нью-Йорке они сходили на парочку свиданий и, очевидно, понравились друг другу.

– Вы встречаетесь?

– Да, – отвечает теперь Стивен. – Я в прошлом месяце переехал в Финикс, нашел там работу и теперь живу в пяти часах езды от этой красотки.

Он легонько дергает Рейчел за локон и показывает ей язык. Вот почему он такой загорелый! Рейчел ни разу не упомянула в разговорах Змея. Не говорила, что он живет в Финиксе и что они общаются.

– Значит, все эти поездки к бабушке с дедушкой… Ты на самом деле ездила в Финикс?

Рейчел смущенно краснеет. Змей – классный парень, они просто созданы друг для друга. Я очень рада за них.

– Да, – признается она, – не хотела тебе говорить. Как я могла хвастаться своим новым бойфрендом, когда ты грустила?

Она права, что тут возразишь.

Змей крепче прижимает Рейчел к себе, и по блеску ее глаз я понимаю, что она счастлива.

– А вы с Тайлером, как у вас получилось? – удивляется Рейчел.

– Мы просто перестали беспокоиться, что подумают люди, – непринужденно говорю я.

– Ага! – Змей треплет меня по щеке. – Мои соседи по комнате повзрослели! Давно пора!

Мы все трое хохочем, и я вижу, что Рейчел больше не злится на нас с Тайлером.

– Схожу за пивом, – говорит Змей и уходит, чмокнув Рейчел в висок.

– И ты молчала! – укоряю я подругу. – Ужасно рада за тебя!

Рейчел раньше хронически не везло с парнями. Вечно попадались какие-то дебилы, которые вытирали о нее ноги. Змей – не такой.

– Ты уже знакома с Амелией? – спрашиваю я.

Рейчел – моя лучшая подруга из Санта-Моники, Амелия – лучшая подруга из Портленда, а Эмили – из Нью-Йорка. Рейчел подружилась с Эмили; надеюсь, с Амелией она тоже поладит. В идеальной жизни, которую я себе намечтала, мои лучшие подруги должны нравиться друг дружке.

– Да, нас Эмили познакомила, – отвечает Рейчел, берет у меня свой стакан, делает большой глоток и возвращает мне.

– Она жалуется не меньше моего, так что я ее уже люблю. Кто-то должен свести ее с горячим парнем из кофейни, вон с тем. – Указательный палец Рейчел выписывает затейливую кривую и останавливается на Микки.

Я с трудом узнаю его без черной рубашки и передника. Он стоит у костра и болтает с Тайлером и Змеем – в безрукавке, мускулистые руки покрыты татуировками.

– Ты права, он суперклассный, – соглашаюсь я. – А Амелия хочет свести Эмили с Грегом – вон тем невысоким парнем.

– Тоже ничего, – одобрительно кивает Рейчел.

Как хорошо, что они со Змеем приехали в такую даль ради скромной вечеринки. Без них было бы совсем не то настроение. Тайлер тоже меня поразил: додумался их пригласить, собрал всех, кто мне дорог.

Мы с Рейчел подходим к костру, вокруг которого сидят остальные. Я сажусь рядом с Эмили, дальше сидит Амелия, а за ней – Грег.

– С Четвертым июля! – говорит Эмили, стучит своим стаканом о мой и залпом выпивает остатки пива.

Не знаю, долго ли они ждали, пока мы вернемся; судя по количеству пустых банок и стаканчиков в мусорном мешке под деревом, времени прошло немало. Я замечаю на Эмили короткую черную юбку. Так вот на какую вечеринку она собиралась!

– Ты правда ничего не знала? – Амелия закидывает ногу на ногу, в каждой руке у нее по стаканчику. – Тайлер планировал вечеринку всю неделю.

– Понятия не имела. Он заговорил о Четвертом июля перед самым домом.

Я не слишком люблю вечеринки, но эта – особенная. Здесь собрались люди, которых я люблю. Это лучшая вечеринка на свете.

Амелия складывает губы в трубочку и икает.

– Тайлер такой душка…

По-моему, она уже напилась. Это еще одна их общая черта с Рейчел: они не только без конца жалуются, но и быстро пьянеют. Я невольно широко улыбаюсь. Как же мне повезло с Тайлером! Он готов на все, чтобы я была счастлива.

– Эмили, а кто в клубе? – неожиданно вспоминаю я.

– Никого. Мы закрылись в связи с чрезвычайными обстоятельствами.

Скользнув взглядом по Грегу, я сознаю, что толком не общалась с ним, только видела один раз в кинотеатре. Он, наверное, даже не знает, как меня зовут. Я взглядом показываю Амелии, чтобы нас познакомила.

– Ой, точно, – говорит она. – Иден, это Грег. Грег, это Иден.

– Привет.

Видимо, Амелия попросила Тайлера пригласить Грега, чтобы еще раз свести их с Эмили. По-моему, в данный момент Эмили не против, иначе ни за что не села бы рядом с Грегом.

– Как жизнь? – спрашивает Грег.

У него глубокий низкий голос, абсолютно не соответствующий внешности. Наверное, он старше, чем я думала. Славный парень; пожалуй, Эмили могла бы дать ему шанс.

– Итак, – говорит Тайлер, и мы все поворачиваемся к нему.

Кто-то приглушает музыку. Рейчел со Змеем падают в кресла, а Микки ложится на траву, не выпуская из рук пиво. Трещит огонь, озаряя наши лица теплым оранжевым сиянием.

– Я собирался раздобыть фейерверки, – говорит Тайлер, – но тогда сюда заявились бы копы. С прошлым покончено. Извини, Иден.

Он ухмыляется.

– Зато мы можем веселиться, сколько захотим, надо лишь после полуночи сделать потише музыку. Я объяснил все соседям, и хотя миссис Адамс подглядывает сейчас за нами в окно, она не возражает. Я даже пригласил их на нашу вечеринку, а они пообещали не говорить домовладельцу. И последнее, – Тайлер вновь улыбается мне и поднимает пиво, – всем счастливого Четвертого июля.

Эмили бурно аплодирует, Змей издает радостный вопль, и мы поднимаем стаканы: «Счастливого Четвертого июля!» Соседи, может, и не возражают против вечеринки, однако наверняка считают нас полными идиотами. Мы празднуем день национальной независимости на две недели позже, как будто так и надо. Мне нравится спонтанность и уникальность этого праздника, которые делают вечер особенным.

– Кстати, – заявляю я, поднимаясь на ноги, – раз уж мы все равно здесь собрались, хочу вам кое-что сказать.

Тайлер бросает на меня озабоченный взгляд, но мгновение спустя догадывается. Я вижу, что он одобряет мое решение поделиться этой новостью с друзьями, потому что кивает и ободряюще улыбается. Все остальные заинтригованы. Не буду заставлять их ждать. Закусив губу, я обвожу взглядом своих друзей и понимаю, что они играют очень важную роль в моей жизни.

– Я перевожусь в местный университет, – выпаливаю я. – И переезжаю в Портленд.

Наступившую тишину нарушает восторженный вопль Амелии. Она роняет оба стаканчика, вскакивает со стула и бросается на меня, чуть не сбив с ног. Теперь я вижу, что она точно пьяна, потому что Амелия повисает на мне, продолжая визжать в ухо, подпрыгивает и чуть не выдергивает мне плечо. Мы будем ходить в один колледж, она всегда этого хотела. Я улыбаюсь ее реакции, оглядываясь через плечо на Рейчел. Та хмуро смотрит на нас с Амелией, и я не могу понять, ревнует она или просто еще не осознала мои слова.

Амелия наконец отклеивается, музыка начинает играть громче, народ кричит: «Как здорово!», «Не может быть!», «Не верю!». Одна только Рейчел неподвижно сидит на месте, крепко сжимая в руке стаканчик и уставившись на газон. Я обхожу костер и сажусь в шезлонг возле нее. Вскоре она нарушает молчание:

– Ты правда переезжаешь?

– Да, – киваю я, пожав плечами.

Амелии с Эмили мой переезд кажется блестящей идеей, потому что они живут здесь. Для Рейчел это означает, что я уезжаю из Санта-Моники.

– Ты ведь будешь приезжать в Санта-Монику в гости, правда? – торопливо спрашивает она. – На День благодарения и на Рождество? На лето?

– Конечно! – Пытаясь разрядить обстановку, я толкаю ее коленом. – Ты все равно проводишь полжизни в Финиксе. Тебе некогда будет по мне скучать.

– Да. – Она краснеет и находит взглядом Змея.

Стоит ей посмотреть на него, как ее губы расплываются в улыбке. Стивен о чем-то болтает с Тайлером. Здорово, что теперь он живет гораздо ближе и мы сможем встречаться чаще.

– Кстати, – тихо говорит Рейчел, – ты была права. Я в нем ошибалась.

Сначала я думаю, что подруга имеет в виду Змея, однако она показывает на Тайлера. Как долго я пыталась убедить ее, что Тайлер изменился, стал совсем другим человеком! Наверное, в такие вещи можно поверить, только убедившись собственными глазами.

– Правда, он совсем другой?

– Совершенно другой, – соглашается Рейчел.

Она задумывается и отхлебывает пива, затем неожиданно роняет стаканчик, хватает меня за левую руку и поворачивает к себе запястье. Там красуется лишь кривобокая голубка. Рейчел хватает меня за правое запястье и внимательно рассматривает надпись.

– И все-таки это глупо, – с улыбкой ворчит она. – А вот встречаться с Тайлером – совсем не глупо. Теперь я понимаю, почему ты опять в него влюбилась. Я бы сама в него влюбилась, если бы не Стивен. И хотя сейчас вы не нуждаетесь ни в чьем одобрении, я вас поддерживаю.

Я очень рада, что она наконец увидела Тайлера в истинном свете. Я встаю и тяну Рейчел за собой. На Четвертое июля надо танцевать. Мы кружимся по траве, выписывая пируэты, играя на воображаемых гитарах, спотыкаясь и хохоча. К нам присоединяется Амелия, которая тащит за собой упирающуюся Эмили, и мы бесимся все вместе.

Остановившись перевести дыхание, я не могу сдержать улыбку, глядя на девчонок, – они обнимают друг друга за плечи, словно знакомы всю жизнь. До чего же здорово, что подруги понимают меня с полуслова и принимают такой, какая я есть, независимо от степени сумасшествия моих поступков. Подруги, которые готовы танцевать со мной во дворе многоквартирного дома в Портленде, празднуя Четвертое июля восемнадцатого.

Меня не покидает чудесное настроение. Наконец-то. Я ждала этого всю жизнь. «Наконец-то, наконец-то, наконец-то», – единственная мысль, которая звучит у меня в голове. Наконец-то все становится идеальным. Наконец-то я по-настоящему счастлива.

Когда на город опускается ночь и небо чернеет, мы устраиваемся в шезлонгах вокруг костра и играем в «Правду или действие». Микки пришлось лезть на дерево в одних трусах. Амелия призналась, что на самом деле побывала в полиции дважды, во второй раз – за купание голышом в Уилламетт прошлым летом. Рейчел выпила залпом полный стакан пива, но тут же выдала его обратно.

Уже за полночь, фонари заливают лужайку мягким светом, от костра веет теплом. Слева от меня сидит Эмили, а справа на траве – Тайлер. Змей вращает пустую пивную банку, и она указывает на меня. Стивен хитро блестит глазами и откидывается назад в шезлонге, потирая подбородок и всем своим видом выражая глубокую задумчивость. Затем ухмыляется и говорит, даже не предоставляя мне выбора между правдой и поступком:

– Иден, поцелуй своего сводного брата.

Мы все знаем, что он, как обычно, валяет дурака, но у меня находятся защитники. Амелия возмущенно хватает ртом воздух, а Грег говорит:

– Послушай, дружище, тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?

– Да, Стивен, – поддерживает его Рейчел, – ты слишком далеко зашел.

Я смотрю на Тайлера, который еле сдерживает смех. Впервые в жизни вижу, как он покраснел от смущения, но когда наши глаза встречаются, я тоже решаю пошутить. Всем своим видом выражая отвращение, я говорю:

– Фу, какая гадость!

И падаю на траву, в объятья Тайлера. Прижимаюсь к нему всем телом и целую в губы, энергично и жадно. Моя кровь наполняется адреналином – мы впервые целуемся на глазах у всех.

Рейчел издает одобрительный возглас, я отрываюсь от Тайлера и смеюсь.

– И все? – разочарованно протягивает Тайлер, взглядом искушая поцеловать его снова.

Я тянусь губами к его уху и тихонько шепчу:

– Продолжение следует.

Чмокаю его в подбородок и откатываюсь в сторону. Он восторженно смотрит на меня и тяжело сглатывает.

Смех потихоньку затихает. Эмили издает протяжный зевок, а Микки смотрит на часы. Половина первого, не так уж поздно для вечеринки, но чувствуется, что все устали. Мы отлично повеселились в чудесной компании, отпраздновали наш личный День независимости, наш особенный день. Пора по домам. Похоже, остальные думают то же самое, потому что начинают вставать и разминать ноги. Нас восемь человек, и все помогают с уборкой. Складываем в стопку шезлонги, снимаем с деревьев флажки, собираем в мешок пустые банки и стаканчики. Выключаем фонари и тушим костер.

Первым уходит Микки, за которым заехала младшая сестра. На прощание он обещает, что в следующий раз угостит меня кофе за счет заведения. Амелия с Грегом вызывают машину, к ним присоединяется Эмили. Кажется, Грег все-таки произвел на нее впечатление. Рейчел со Змеем тоже ждут такси, которое отвезет их в гостиницу.

– Вы только на один вечер? – спрашиваю я Рейчел.

Мы стоим, прислонившись к изгороди, и смотрим на дорогу.

– Ага, – отвечает она, – завтра улетаем. Стивену в понедельник на работу, так что нам не погулять в этом отстойном городишке. Ты сама так говорила.

Я толкаю ее под ребро:

– Не такой уж он отстойный.

Раньше я и вправду была не самого высокого мнения о Портленде.

– Кстати, в воскресенье мы едем домой, поговорить с родителями, так что загляну к тебе перед отъездом, – добавляю я.

– О господи, ваши родители! – стонет Рейчел. – Они знают?

– Нет, если только Джейми не выложил им новости из твиттера.

– Ну, тогда удачи.

Подъезжает такси. Мы заключаем друг друга в прощальные объятья, к нам идут Тайлер со Змеем. Я обнимаю Стивена, договариваемся увидеться при первой возможности. Может, устроим двойное свидание.

Дверцы такси хлопают, огни фар скрываются вдали, и мы с Тайлером впервые за несколько часов остаемся наедине. Двор погружен в темноту. Даже странно: несколько минут назад он кипел жизнью. Стало прохладно, я обнимаю себя руками и подхожу к мерцающим в темноте остаткам костра, впитывая последнее тепло. Тайлер смотрит на меня с другой стороны костра.

– Спасибо, – тихо говорю я, не отрывая взгляда от его сияющих глаз. – Большое тебе спасибо.

Тайлер серьезно кивает и улыбается. Он очень красив, и его взгляд полон любви.

– Для тебя – все, что угодно.

Костер окончательно гаснет, и наши губы встречаются в темноте.

Мы выехали в Санта-Монику в субботу вечером и провели в дороге всю ночь, сменяя друг друга за рулем каждые два часа. В восемь утра я уснула на пассажирском сиденье под тихую музыку, с улыбкой на губах.

Я просыпаюсь незадолго до полудня и вижу, что мы въезжаем в город. В глаза ярко бьет солнце, и я, щурясь, опускаю козырек.

– Привет, – говорит Тайлер. – Почти приехали.

Я поправляю волосы и смотрю в окно. Санта-Моника – чудесный город, мне чуточку жаль, что я не буду здесь жить. Я люблю пирс и пляж, и окрестные города, такие разные, и голливудский шик, и гуляющих по улицам знаменитостей в черных очках. Здесь я окончила школу. Здесь встретила Тайлера. Здесь моя семья. Санта-Моника – важная часть моей жизни, хотя своей родиной я считаю Портленд.

Тайлер тормозит на светофоре. У нас нет заранее намеченного плана, мы решили действовать по обстоятельствам.

– Давай сначала заедем к моей маме, – предлагаю я. – Мне надо полностью проснуться, чтобы говорить с отцом.

Видно, что Тайлер нервничает сильнее, чем я. Понятно: он боится рассказать маме об отце. Вряд ли Элле понравится возобновление их отношений. Не уверена, что она когда-нибудь простит Питера. Впрочем, Элла всегда понимала сына и старалась ему доверять.

А мне предстоит сегодня увидеться и с мамой, и с отцом. Конечно, больше меня пугает встреча с отцом. Я готова высказать ему все, что думаю. За последнюю пару дней я подготовила целую речь. Эти слова вертятся у меня на языке, поджидая удобного случая. Я не стану кричать и ругаться, просто честно расскажу ему о том, что чувствую. Надеюсь, он это оценит.

По дороге мы проезжаем мимо дома Дина. Оказываясь рядом, я всякий раз испытываю очень неприятные эмоции. Внутри все переворачивается, горло пересыхает. Обычно я стараюсь даже не смотреть на его дом, но сегодня смотрю. Тайлер едва слышно вздыхает. Простим ли мы себе когда-нибудь зло, которое причинили Дину? И сможет ли он когда-нибудь простить нас? Мы с Тайлером совершили много ошибок и многому научились.

А вот и наш дом. Автомобили – мамин и Джека – на месте, значит, все на месте.

– Ой! Мамина машина?.. – вдруг говорит Тайлер, щурясь на солнце.

Проследив за его взглядом, я замечаю у калитки белый «ренджровер».

– Похоже на то, – удивленно отвечаю я. В голову не приходит никакого разумного объяснения. – Что она здесь делает?

Мы не ожидали найти здесь Эллу и не понимаем, как она здесь оказалась. Наши матери знакомы, но не слишком близко. Они могут обменяться парой слов, случайно встретившись на улице, а однажды вместе напились на моем выпускном, однако в гости друг к дружке не ходят. Хотя маме нравится Элла, сами понимаете, кому захочется дружить с новой женой бывшего мужа.

– Не имею представления, – отвечает Тайлер, пожимая плечами.

Он останавливается за «ренджровером» и глушит двигатель. Трет покрасневшие глаза – несколько часов за рулем дают о себе знать – и выходит.

Я тоже выбираюсь из машины, у меня все затекло и скрючилось от сна в неудобном положении. Тайлер тянется к моей руке и крепко сжимает ее, показывая, что всегда готов меня поддержать. Должно быть, Гуччи услышала наши шаги, потому что лай раздается еще до того, как я прикоснулась к дверной ручке. Собака нетерпеливо царапает дверь и наверняка собьет нас с ног, если я открою сама. Поэтому я стучу и жду.

Только теперь я начинаю волноваться. Неизвестно, как отреагирует мама на мое решение перевестись в Портленд. Скажет, что это глупо, или обрадуется? Скоро узнаю.

Дверь приоткрывается, и я вижу Джека, который держит Гуччи за ошейник. Завидев меня, она делает рывок и чуть не выдергивает ему руку из сустава.

– Ой, это вы! – удивленно восклицает Джек. – Заходите, вы как раз вовремя.

Он распахивает дверь и оттаскивает собаку от порога, чтобы мы с Тайлером могли войти.

Гуччи так сильно виляет хвостом, что он того и гляди оторвется, и повизгивает от возбуждения. Я треплю ее за ушами, наклоняюсь и целую в нос.

– Иден! – кричит мама, и я по голосу слышу, что она рада меня видеть.

Мама всегда умела прощать. Она бежит ко мне через гостиную, улыбаясь во весь рот, словно и не было той ссоры, обнимает меня и прижимает к себе, а затем отходит назад, чтобы рассмотреть получше.

– Как там Портленд? Не ожидала, что ты так быстро вернешься. Что, я собрала тебе мало одежды? Я засунула в чемодан все, что было в шкафу.

Я смеюсь, довольная, что она не сердится, но тут замечаю, что с дивана встает Элла. Ее глаза удивленно распахнуты. Мы с Тайлером не говорили ей, что приедем. Как и мама, она думала, что мы задержимся в Портленде. Вот только они не знают, что мы возвращаемся туда сегодня же вечером.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает Элла, обнимая Тайлера. В ее голосе сквозит беспокойство.

– А ты что здесь делаешь? – парирует Тайлер и переводит глаза на мою маму: – Что происходит?

– Мы просто болтали, и я поздравляла Карен, – с мягкой улыбкой отвечает Элла.

– Поздравляла? – Я вопросительно смотрю на маму.

– Ох, Иден, – мамино лицо тоже расплывается в улыбке, – я не хотела говорить тебе по телефону, ждала, когда ты приедешь домой.

– Что не хотела говорить? – не доходит до меня.

Она смотрит сияющими глазами на Джека, который стоит у двери, придерживая Гуччи, и протягивает мне левую руку. У нее на пальце сверкает серебряное кольцо с бриллиантами.

У меня падает челюсть. Я оглядываюсь на Джека, который улыбается еще шире, чем мама, и кивает, словно говоря: «Да, я наконец решился».

Я прижимаю руки ко рту, пытаясь осознать тот факт, что моя мама помолвлена, а затем издаю восхищенный визг и заключаю ее в объятья. По моим щекам текут слезы. Гуччи повизгивает мне в унисон, а мама тоже плачет. Я знаю, как долго она этого ждала и как сильно хотела. Джек очень славный, и они без ума друг от друга. Давно пора ему было сделать предложение.

По-моему, Элла сейчас тоже расплачется. Она взволнованно улыбается и обмахивает руками лицо.

Я подбегаю к Джеку и обнимаю его. Теперь у меня тоже есть приемный отец. Может, для кого-то два комплекта родителей – многовато, но я рада. Джек и Элла славные, я их обожаю и рада, что они вошли в мою семью.

Гуччи не перестает лаять, а когда Джек отпускает ошейник, начинает носиться кругами по гостиной. Тайлер обнимает мою маму и пожимает руку Джеку:

– Поздравляю!

– Когда? – спрашиваю я у мамы, вытирая слезы.

– В пятницу!

Я вновь ее обнимаю. Да, неожиданный поворот событий!.. Я так отвлеклась, что забыла, зачем мы приехали.

– Хватит обо мне, – говорит мама. – Нам с Эллой не терпится узнать, как ваши дела.

Она вытирает глаза тыльной стороной ладони и с любопытством смотрит на Тайлера. Тот перестает трепать Гуччи за холку и краснеет, тщетно стараясь подавить улыбку.

– Гм… – начинает он и нерешительно чешет затылок.

Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться, и жду. Не понимаю, почему он так волнуется: обе мамы ясно дали понять, что принимают и поддерживают нас.

– Мы с Иден… – Он замолкает и проглатывает ком в горле. – В общем, мы вместе.

– Я так и знала, – заявляет Элла, улыбаясь на все тридцать два.

Мы с мамой смотрим друг другу в глаза и тоже улыбаемся. Впервые за столько лет мы обе счастливы. В маминых глазах – гордость, ведь она понимает, как трудно мне было простить Тайлера, и все-таки я это сделала. Она гордится, что я не пошла по ее стопам и не сдалась в трудные времена. Гордится тем, что я услышала Тайлера. И тем, что мы решили быть вместе, не боясь осуждения.

– Похоже, наши дети встречаются, – говорит мама, обращаясь к Элле, и они радостно смеются. Мы с Тайлером переглядываемся. Он поднимает бровь и кивает на мою маму, беззвучно произнося: «Портленд!»

Хорошо, что он напомнил, я совсем отвлеклась от цели визита. Я ведь приехала сказать маме, что навсегда переезжаю в Портленд и учиться тоже буду там.

– Мам, я еще кое-что хотела тебе сказать…

Мама и Элла как по команде прекращают смеяться и поворачиваются ко мне.

– И что же?

В мамином голосе опять слышится тревога. Она садится на диван, Джек присаживается рядом и ласково обнимает ее за плечи. Элла тоже обеспокоена. Тайлер подводит ее к дивану у противоположной стены и садится рядом с ней. Я стою между ними, в центре ковра посреди гостиной. Гуччи требует моего внимания. Почесывая ее мягкие уши и глядя в блестящие круглые глаза (я не в силах заставить себя смотреть на маму), я начинаю:

– Я приняла важное решение. Я все хорошо обдумала, так что я не прошу разрешения, а просто ставлю тебя в известность. Я перевожусь в Университет Портленда. И буду жить в Портленде.

Мама подается вперед и моргает.

– Ты же так хотела учиться в Чикаго!

– А теперь я хочу учиться в Портленде и жить там с Тайлером.

Элла вопросительно смотрит на Тайлера, а он улыбается в ответ. Мамины глаза широко распахнуты. Она смотрит на Джека, словно ожидает поддержки, но тот лишь пожимает плечами.

– Тебе не кажется, что ты торопишься? – спрашивает мама.

Она беспокоится, что я могу совершить ошибку, но я уверена, что поступаю правильно.

– Я взрослая. Я знаю, чего хочу, и понимаю, что делаю. Ты мне веришь?

– Да, – отвечает мама.

Встает и снова сжимает меня в объятьях, давая понять, что поддерживает мой выбор.

– Если ты правда этого хочешь, в добрый путь, Иден.

Я киваю и отстраняюсь от нее, полная благодарности.

– Вообще-то мы возвращаемся в Портленд уже сегодня, – добавляю я, осторожно отходя назад, чтобы не споткнуться о Гуччи.

– Сегодня? – удивляется мама.

– Да, – отвечает Тайлер, вставая и подходя ко мне. – Мы поедем вдоль побережья, останавливаясь по пути в каждом городке. Мы просто приехали рассказать вам обо всем.

Я придвигаюсь ближе и беру его за руку. Я хотела ехать сама, но теперь очень рада, что он здесь. Его присутствие придает мне силы.

– А до отъезда я намерена поговорить с отцом, – продолжаю я.

Мама и Элла обмениваются тревожными взглядами. Молчание нарушает Элла:

– Если честно, мы обсуждали это перед вашим приходом.

Нахмурившись, я жду продолжения.

– С тех пор как вы уехали, Иден, он просто невыносим. Я не знаю, что делать. Честно говоря, я рада, что ты уехала, он говорит такие вещи… Не надо тебе такое слышать.

Она, похоже, чувствует себя виноватой и боится ранить мои чувства. Но для меня это не новость. Потому я и расстроена. Ни один нормальный отец не будет при людях выражать презрение к собственной дочери.

– Ты уверена, что хочешь с ним говорить? – спрашивает Элла. – Мне кажется…

– Я поговорю с ним, – твердо повторяю я.

Я специально для этого приехала, и я заставлю его меня выслушать, чего бы это ни стоило. Элла с мамой считают, что мне не следует видеться с отцом сейчас, когда он так зол на меня, но у меня нет времени ждать, пока он успокоится.

– Может, пойти с тобой? – неуверенно предлагает мама.

Я знаю, что ей не хочется видеть отца, однако она готова пойти со мной, потому что она – моя мама.

– Нет, – решительно отказываюсь я. В крови вскипает адреналин, я чувствую себя смелой и мужественной. – Я сама. Он дома?

– Да, – неохотно отвечает Элла.

– Вот и прекрасно. Идем.

Отчаянно улыбаясь, я отпускаю руку Тайлера и спешу к выходу, чувствуя спиной их напряженные взгляды. По-моему, даже Тайлер удивлен моему настрою.

– Давай я пойду первой, – торопливо говорит Элла, бросается к своей сумочке в поисках ключей и догоняет меня.

Я никогда не видела ее такой перепуганной. За одну минуту она словно постарела на десять лет.

– Надо предупредить его, что вы приехали.

Да, пожалуй. Если я внезапно появлюсь перед дверью, у отца может случиться сердечный приступ, так что пусть лучше она его предупредит. Может, он успеет выплеснуть гнев, пока мы приедем.

Элла поворачивается к двери и кричит:

– Еще раз поздравляю, Карен!

Чуть ли не бежит через дорогу, заскакивает в машину и срывается с места.

– Неужели с ним и правда все так плохо? – спрашивает Тайлер, поворачиваясь ко мне, когда машина Эллы скрывается из виду.

Он тоже обеспокоен: мы никогда не видели Эллу в таком состоянии.

– Очевидно, – отвечаю я.

– Боюсь, он никогда не изменится, – сердито замечает мама. Она в своем репертуаре: пользуется любой возможностью, чтобы выразить ненависть к отцу. – Иден, ты невероятно смелая.

Я опускаю взгляд на свои конверсы. Меня уже давно что-то гнетет, но я не могу понять, в чем дело. Молча рассматриваю кеды, и тут меня осеняет. Прежде чем мы попрощаемся с мамой, Джеком и Гуччи, прежде чем поедем к отцу, прежде чем вернемся в Портленд, я должна сделать очень важную вещь.

– Подождите, – говорю я и бегу в свою комнату.

Там чистота и порядок, видно, мама убралась, когда я уехала. Шкаф девственно пуст, одни вешалки болтаются. Похоже, она и вправду упаковала в тот чемодан всю мою одежду.

В конце лета я приеду домой и соберу вещи, чтобы окончательно переехать в Портленд. Сейчас меня беспокоит другое: потрепанная обувная коробка, засунутая в самый дальний угол на верхней полке шкафа. Встав на цыпочки, я шарю рукой на полке и нащупываю коробку. Сдуваю тонкий слой пыли и открываю. Там лежат белые конверсы – те самые, подаренные мне Тайлером в Нью-Йорке. На резиновых боках его рукой написано изречение: «no te rindas».

Присев на край кровати, я меняю красные конверсы на белые, кладу красные в коробку и засовываю ее в шкаф. Я клялась, что никогда больше их не надену, и все-таки сохранила, потому что в глубине души надеялась. И правильно надеялась, правильно дала Тайлеру шанс, послушалась своего сердца, потому что бывают в жизни моменты, когда надо пойти на риск.

Отец уже нас ждет – стоит перед дверью в угрожающей позе, выпятив грудь и скрестив руки, и следит недобрым взглядом за нашими передвижениями. Похоже, он не хочет переносить дискуссию в дом.

Тайлер оставляет машину на улице, за автомобилем Джейми. Тревожно глядя на моего папашу через стекло, отстегивает ремень, наклоняется ко мне и спрашивает:

– И какой у нас план?

– Ты рассказываешь маме правду о своем отце, а я укрощаю этого разъяренного быка, – говорю я. Отец смотрит на нас с вызовом и ждет. Видно, думает, что мы испугаемся одного его взгляда, сдадимся и уедем.

– Легко сказать, – бормочет Тайлер.

Я вижу, что он весь на нервах, побледнел и трясется.

– Скажи ей то же самое, что и мне. – Я ободряюще улыбаюсь и сжимаю его руку.

Конечно, в разговоре с моим папочкой приятного мало, но Тайлеру предстоит рассказать Элле о лечении и об отце, а это очень непросто.

– Она твоя мама, Тайлер, она поймет.

– Я знаю, – выдыхает он. – А ты уверена, что справишься с отцом? Кажется, он не на шутку разозлился. Может, лучше мне с ним поговорить?

Я смотрю на Тайлера таким взглядом, что он сразу понимает: мне не нужна помощь.

– Ну почему никто не верит, что я могу разобраться с ним сама?

Если честно, я не раздражена, я ценю его предложение. Просто мама и Тайлер почему-то думают, что я слабая и меня надо защищать от отца. Тайлер вглядывается в мои глаза, но я знаю, что справлюсь, и хочу сделать это сама.

Тут раздается стук в окно с моей стороны. Я отпускаю руку Тайлера и поворачиваюсь. По стеклу барабанит отец, того и гляди, расколотит его вдребезги.

– Если ты так мечтаешь поговорить со мной, то выходи из чертовой машины! – что есть мочи горланит папочка. Его глаза горят гневом.

– Мерзавец, – бормочет сквозь зубы Тайлер.

Теперь он стал более уравновешенным и не скажет это отцу в глаза. Нормальные взрослые люди не ведут себя как пятилетние дети, у которых отняли любимую игрушку. Тайлер открывает дверь и выходит.

Я распахиваю свою дверь и чуть не сбиваю отца с ног.

– Иден, ты с ума сошла! – вопит он.

Я не нарочно, просто он стоял прямо у двери.

– Ты хотела сломать мне бедро? – злобно шипит он.

Я уже начинаю забывать, как звучит его нормальный голос. В последнее время он только орет, шипит и сквернословит.

– Нет, – отвечаю я, захлопывая дверь и подходя к Тайлеру, – я стараюсь вести себя вежливо. Попробуй для разнообразия и ты.

– Вежливо! – взвывает он, закатывая глаза, как будто я прошу бог весть о каком одолжении.

Неужели так трудно взять себя в руки? Прекратить злиться и спокойно выслушать меня? Очевидно, да.

– Да, вежливо, – вмешивается Тайлер, и я бросаю на него предостерегающий взгляд. «Пожалуйста, не надо устраивать скандал», – мысленно прошу я. И он меня понимает. – Хотя бы с Иден…

– Ой, посмотрите, кто к нам пожаловал! – Отец складывает руки на груди и делает шаг к Тайлеру. – Малолетний наркоша, который увез мою дочь в Портленд!

Я собираюсь с силами и делаю несколько глубоких вдохов. Злость – плохой помощник.

Тайлер поджимает губы и отходит в сторону.

– Я не к тебе пришел, Дейв, – невозмутимо говорит он. – Я уже сказал тебе то, что считал нужным, но ты не понял, и я не собираюсь тратить силы на то, чтобы тебе понравиться. Я приехал поговорить с мамой и Джейми.

Отец таращит глаза, а Тайлер, ободряюще улыбнувшись мне, идет к входной двери. Во взгляде отца мелькает разочарование. Он надеялся, что Тайлер сорвется и его презрение будет оправдано. А на самом деле у отца нет никаких причин ненавидеть Тайлера, потому что он изменился. Единственный его неблаговидный поступок за последний год – когда он сказал отцу, что между нами ничего нет. Впрочем, это не считается – мы и сами так думали.

Мы молчим. Тайлер уходит. Я знаю, что он страшно волнуется. Элла смотрит на нас через окно гостиной, а Джейми с Чейзом наблюдают за происходящим из моей комнаты, однако отскакивают от окна, увидев, что я их заметила. Тайлер исчезает в доме.

– Пап, – я поворачиваюсь к стоящему передо мной человеку. У меня болит в груди. Он мой отец, я должна чувствовать к нему любовь, но я ее не чувствую. – Нам надо поговорить. По-настоящему.

– Мне не о чем с тобой разговаривать.

– Очень жаль, потому что я многое хочу тебе сказать.

Я поворачиваюсь к дому и иду к двери. Он издает тяжелый стон и неохотно следует за мной – понял, что от разговора не уйти.

Мы молча заходим в гостиную. На краешке дивана сидит Чейз, нервно теребя руки.

– Привет, а где мама с Тайлером?

– В кабинете.

– А Джейми?

– Тоже там.

У Чейза грустный вид, словно ему отчаянно хочется принимать участие в событиях, а его постоянно выпроваживают, считая маленьким. Он ничего не знает о трагическом прошлом семьи. Элла всегда считала, что правда повредит ему сильнее, чем ложь.

– Вы собираетесь скандалить? – спрашивает он. – Не надо, я устал от скандалов. Давайте лучше поедем все вместе во Флориду.

– Мы не будем скандалить. – Я намерена быть спокойной и собранной, хотя могу взорваться, если отец выведет меня из себя. – Мы хотим поговорить и кое-что решить.

– А потом мы с мамой отвезем тебя и Джейми во Флориду, – неожиданно мягко добавляет отец, улыбаясь Чейзу.

Это злит меня еще больше. Как он может быть таким добрым с Джейми и Чейзом и так ненавидеть нас с Тайлером? Они даже не его дети! Я – его дочь!

Чейз от радости чуть не падает с дивана. Он бредит солнечным штатом с самого Рождества. Его лицо озаряется восторженной улыбкой.

– Правда?

– Обязательно поедем, – кивает отец. – Но только если ты сейчас побудешь здесь и дашь мне спокойно поговорить с Иден. Договорились, приятель?

Чейз энергично кивает, находит пульт и включает телевизор. Потом усаживается на диван, стараясь сделать вид, что страшно увлечен происходящим на экране и не обращает на нас никакого внимания.

Мы выходим из гостиной, и я смотрю на отца. Улыбка пропала, на его лице вновь застыла недовольная гримаса.

– На кухню? – предлагаю я.

Не хочется идти наверх, чтобы не отвлекать Тайлера с Эллой.

В кухне отец останавливается с другой стороны стола, опирается руками о столешницу и нетерпеливо барабанит по ней пальцами, выжидающе глядя на меня.

– Садись, – прошу я.

Я хочу контролировать ситуацию, а это нелегко, когда такая махина нависает над головой.

– Не буду садиться, – отказывается он.

– Садись, – повторяю я.

Его удивляет твердость в моем голосе. Я полна решимости, и, видимо, он это чувствует, потому что сдается – испустив тяжелый вздох, выдвигает стул и садится, принимая свою любимую позу.

– Ладно, Иден, что ты хотела?

Я изучаю выражение его лица. Теперь, когда с нами нет Тайлера, отец заметно спокойнее, хотя в глазах сквозит раздражение. Я не понимаю, как мы до этого дошли. Когда-то мы были неразлейвода. Он казался мне лучшим папой на свете. Я считала дни до его выходных, потому что знала: он уже придумал что-нибудь интересное. Сейчас все изменилось. Моя поездка в Санта-Монику три года назад должна была помирить нас, а получилось все наоборот.

– Почему у нас все так тупо? – только и могу сказать я.

Наступает неловкое молчание. Наверное, это накапливалось годами. Сложно определить главную причину, а отец, похоже, никогда и не задумывался, потому что он лишь бросает:

– Сама знаешь почему.

– Нет, не знаю. Скажи!

Он не отвечает, уставившись в пол, потирает подбородок.

– Иден, зачем ты приехала? – наконец вскидывает он голову.

– Я приехала, потому что у меня есть папа, с которым я практически не общаюсь.

В отличие от него, я очень много думала об этом последние дни. Я подготовилась к этому разговору, мысленно расписала все по пунктам и разложила по полочкам.

– Я не хочу, чтобы так продолжалось, не хочу, чтобы мы ссорились, едва попадаем в одну комнату. Я хочу общаться с тобой, но не могу, пока ты будешь ко мне так относиться. Я – твоя дочь. Ты должен поддерживать меня, а не смешивать с грязью, даже если мои решения кажутся тебе неправильными. Ты должен быть на моей стороне.

– Иден…

– Нет, – перебиваю я, – выслушай меня. Наша семья буквально рассыпается, и ты это знаешь. Мы все знаем. Ты утверждаешь, что во всем виноваты мы с Тайлером. На самом деле проблема не в нас. Причина – в тебе. Это ты натворил. Твоя злость разрывает нас на куски, хотя тебе не на что злиться. Мы старались быть честными и все рассказали. Ты хоть понимаешь, как трудно было это сделать? А ты… ты все испортил. Мы надеялись, что ты подумаешь, попытаешься принять, пусть не сразу, постепенно. Почему ты против наших отношений? Почему в тебе столько ненависти?

Я начала говорить спокойно, однако постепенно вхожу в раж. К концу этой импровизированной речи мне не хватает дыхания, пульс учащается, сердце выскакивает из груди. Мне нужны ответы. Мне нужна правда – единственное, что может нас спасти.

– Хорошо, – говорит он, – забудем, что вы сводные брат и сестра. Это я еще мог бы пережить. Но как смириться с тем, что моя дочь связалась с каким-то хулиганом? Вот Дин мне нравился, он хороший парень и прекрасно к тебе относился. Но Тайлер?! – Отец гневно трясет головой. – Тайлер только и знает, что прятаться от своих проблем.

– Точно так же, как ты прячешься от своих, – парирую я, чувствуя необходимость защитить Тайлера. – Ты ушел от мамы, потому что даже не захотел попробовать все наладить. Ты избегаешь меня, потому что тебе легче меня ненавидеть, чем принять такой, какая я есть.

Я возмущенно вскидываю руки:

– Сколько можно тебе говорить, что Тайлер стал совсем другим! Когда я его впервые встретила, он показался мне ужасно неприятным. Мне не нравилось, что он делает со своей жизнью. Если бы он продолжал в том же духе, я бы никогда его не полюбила.

– Хм… – кривит губы отец, – а теперь ты снова его любишь, хотя уверяла меня, что все кончено.

– Он бросил меня, уехал и даже не сказал куда. Я действительно на него дико злилась. Однако потом, когда он все объяснил, я поняла, что у него не было иного выхода. И простила Тайлера.

Я замолкаю, чувствуя, что должна сказать еще что-то, причем сейчас.

– Наверное, Элла тебе сообщила, – бормочу я, ломая пальцы и не осмеливаясь взглянуть отцу в глаза, – мы опять встречаемся. Я переезжаю в Портленд и перевожусь в местный университет.

– Здорово! – саркастично замечает отец.

– Да, здорово, – отвечаю я, – потому что я счастлива. Разве ты не хочешь, чтобы я была счастлива? Я счастлива, довольна и живу, как считаю нужным.

– Да, я хочу, чтобы ты была счастлива, – говорит отец более мягким и спокойным тоном. – Просто считаю, что ты не можешь быть счастливой с Тайлером.

– С чего ты взял, пап? Мне лучше знать, с кем я счастлива, а с кем нет.

Я глубоко вздыхаю и собираюсь с мыслями, выдвигаю стул и сажусь напротив отца. Спокойствие, напоминаю себе я. Злость не поможет.

– Пожалуйста, выслушай меня. Тайлер изменился. Такое случается. Бывает, что люди меняются к лучшему. Он бросил наркотики, поборол свою озлобленность, научился держать себя в руках. Он оптимистичен, заботлив и рассудителен. Он снимает квартиру, работает, открыл молодежный клуб. Он даже был у психиатра и начал общаться со своим отцом, о чем и рассказывает сейчас Элле.

Отец недоверчиво распахивает глаза. Все, о чем я говорю, не похоже на Тайлера.

– А главное, он меня очень любит. И никогда не сделает мне больно.

– Молодежный клуб? – переспрашивает отец.

– Да. Помогает подросткам, которые сталкиваются с такими же трудностями, как он сам. – Мои губы невольно растягиваются в улыбке, потому что я горжусь Тайлером. – И не надо утверждать, что он не знает, что делает, потому что он очень даже хорошо знает и полностью изменил свою жизнь.

Папа долго молчит, оглядывая кухню.

– Если так, то стоит дать ему шанс.

«Кажется, лед тронулся», – проносится у меня в голове. Нет, конечно, не факт, что мои отношения с отцом потеплеют. Пока мы не поймем, почему отдалились друг от друга, ничего не изменится. Хорошо, что теперь отец начнет лучше относиться к Тайлеру, но этого недостаточно.

– Ты невзлюбил меня еще до того, как узнал о нас с Тайлером. Тебе словно не нравилось, что я твоя дочь. Как получается, что ты прекрасный отец для Джейми, для Чейза, только не для меня? – Мой голос дрожит от обиды и боли. – За что ты меня ненавидишь?

Отец снова тяжело вздыхает. Огонь в его глазах потух, на лице появляется виноватое выражение.

– Ты не права. Я тебя не ненавижу.

– А что же это, если не ненависть? – спрашиваю я, чувствуя, что могу расплакаться. Я не ожидала, что он меня выслушает, однако сейчас, когда он ответил, я понимаю, как сильно мы опоздали с этим разговором. Нам давно следовало все прояснить. – На любовь точно не похоже.

– Я не знаю, – говорит отец, опустив голову и уставившись в пол, словно ему стыдно и он понимает, что вел себя как последний мерзавец.

– Нет, скажи, – требую я срывающимся голосом. – Скажи, почему ты так себя ведешь?

– Да потому, что ты приняла сторону своей матери, Иден! – взрывается он, вскочив со стула.

Отец тяжело дышит и покраснел, как будто его сейчас хватит удар.

Я растерянно моргаю:

– Что?

– Когда я развелся с твоей матерью, – медленно говорит отец, – ты встала на ее сторону. Я автоматически стал для тебя плохим. Мы с твоей мамой… ссорились, потому что не сошлись характерами и по-разному смотрели на жизнь. Мы ругались не потому, что я был негодяем; несправедливо винить во всем меня, мы просто не подходили друг другу. Конечно, ты была еще совсем ребенком, но каждый раз, когда мы ссорились, ты садилась возле мамы и смотрела на меня с осуждением и злостью, даже если инициатором ссоры была она. Я тоже прошел через ад, Иден, не только твоя мамочка.

От удивления у меня пропадает дар речи. Не задумываясь о его чувствах, я не подозревала, что и сама виновата. Я с детства верила, что родители развелись из-за отца, хотя в глубине души понимала, что они просто разлюбили друг друга. Проще было найти злодея.

– Я виноват, что ушел, не попрощавшись, – продолжает отец уже спокойнее. – Но я боялся, что наши бесконечные ссоры… В общем, я ушел из-за тебя, Иден. Ты достойна большего, чем разъяренные, вечно ссорящиеся родители, готовые вцепиться друг другу в глотку.

– Ты… ты ведь ни разу не позвонил…

– Я думал, ты не захочешь со мной разговаривать. И я решил оставить вас в покое. Если хочешь знать, почему нам так сложно общаться, пожалуйста, скажу: просто ты до сих пор считаешь, что в разводе виноват я.

По моим щекам текут слезы. Что ж, к чему-то мы пришли. Наверное, когда-нибудь мы начнем относиться друг к другу лучше. Пока еще рано об этом думать. Пройдет немало времени, пока мы сможем доверять друг другу, простим друг друга. Сделан первый шаг. Впереди самое трудное.

– Не плачь. – Отец хочет вытереть мои слезы, однако не смеет ко мне прикоснуться. Отступает назад и ожесточенно трет затылок. – Послушай, я… я знаю, что во многом ошибался… Все мы совершаем ошибки. Я не хочу с тобой ссориться, Иден. Нужно время, чтобы все осмыслить. Ты права: своим поведением я нагнетаю напряженность в семье.

– Особенно между тобой и Эллой, – бормочу я, промокая глаза, и, чтобы быть до конца честной, добавляю: – Она начинает смотреть на тебя так же, как смотрела перед разводом мама. Постарайся это исправить.

– Знаю, – хмурится отец, проводит рукой по седеющим волосам. – Я не буду тебя обнимать и все такое, потому что все еще злюсь, что ты убежала. Сама понимаешь, не очень приятно, проснувшись поутру, узнать, что твоя дочь сбежала посреди ночи с бывшим наркоманом.

Мы подкрепляем достигнутые в переговорах успехи рукопожатием. Как только я выпускаю руку отца, на лестнице слышны шаги. К нам спускаются Элла, Тайлер и Джейми.

Элла, похоже, плакала – глаза красные и опухшие, косметика размазалась. Она даже не пытается это скрывать, только шмыгает носом и бросает на меня вопросительный взгляд. Ей любопытно, чем закончился наш разговор. Я едва заметно киваю: «Получилось!»

За ней идет Тайлер: бледный, руки в карманах, губа прикушена. Мы встречаемся взглядами, в которых отражаются облегчение, гордость и радость. Словно нам покорилась недоступная горная вершина.

Джейми останавливается в дверях и с полнейшим безразличием смотрит куда-то вдаль. Вероятно, новость, что Тайлер начал общаться с отцом, стала для него тяжелым ударом.

Отец делает шаг к Тайлеру:

– Поздравляю!

Тайлер, сбитый с толку, ошеломленно поднимает бровь, не понимая, с чем его поздравляют.

– С молодежным клубом, – поясняет отец.

– А, спасибо, – отвечает Тайлер, и они наконец крепко пожимают друг другу руки.

По-моему, Элла сейчас потеряет сознание от радости.

Должно быть, Чейз услышал всю эту кутерьму на кухне, потому что подходит к двери, встает рядом с Джейми и обводит всех внимательным взглядом, стараясь догадаться, насколько все плохо. И впервые за долгое время все оказывается не так уж плохо. Скорее, даже хорошо.

– Нам пора, – говорит мне Тайлер, нащупывая в кармане ключи.

Элла вновь начинает шмыгать носом, а Чейз замечает, что мы только приехали. Джейми с отцом молчат – очевидно, не возражают против нашего отъезда.

– Мы можем приехать к вам в гости, – предлагает Элла. Она поворачивается к отцу: – Правда, Дэвид?

Тот молча смотрит на нас с Тайлером, и мне становится понятно, что предложение несколько преждевременное.

– Как-нибудь позже, – бормочет он, одаривает меня скупой улыбкой, которая скрывает тысячи слов, затем поворачивается к двери и выходит в патио. Ему сейчас нелегко, и я рада, что он хотя бы меня выслушал. На сегодня довольно.

– Надеюсь, в Портленде вам будет хорошо, – улыбаясь сквозь слезы, говорит нам Элла.

Она долго не выпускает из объятий Тайлера, целует его в щеку, затем подходит ко мне и тоже крепко обнимает.

– Спасибо за все, – шепчу я, уткнувшись ей в плечо.

Элла поддерживала нас все это время, и я ей очень благодарна.

Я поворачиваюсь к Джейми; он, набычившись, смотрит в сторону. Тайлер кладет руку ему на плечо и крепко сжимает, но мне кажется, Джейми потребуется еще много времени, чтобы принять наши отношения. И все равно я верю, что когда-нибудь, через три месяца или через три года, Джейми нас поймет, если даже отец примирился.

Чейз обнимает нас обоих, потому что он – Чейз и любит всех, вне зависимости от их поступков.

– А разве Портленд – не полный отстой? – спрашивает он, наклонив голову набок и лукаво тараща на меня свои голубые глазищи.

– Нет, – улыбаюсь я, – я тебя обманывала.

Тайлер, смеясь, протягивает мне руку, и мы идем на выход. Элла с Чейзом нас провожают.

– Пожалуйста, не забывайте звонить хоть иногда, – сквозь слезы напоминает Элла.

Она всегда сама не своя, когда Тайлер уезжает.

– Желательно каждый день.

Тайлер еще раз обнимает ее на прощание, и мы выходим на улицу. Нас ждет Портленд – наш новый дом, наша новая жизнь.

Снаружи тишина и покой, над городом стоит послеполуденная жара. Мы идем по дорожке, крепко держась за руки. Тайлер смотрит на меня сияющими зелеными глазами и спрашивает:

– Как все прошло?

У него невероятно счастливый вид.

– Хорошо, – отвечаю я, – наконец-то наметился какой-то сдвиг. А у тебя?

Он пожимает плечами, но я вижу в его улыбке радость и гордость, что он решился рассказать про отца, снял со своей души груз. Больше никаких секретов.

– Маме нужно время, чтобы принять это.

– А Джейми?

– Пока не понимает, – со вздохом отвечает Тайлер, – что надо уметь прощать и давать людям второй шанс. В конце концов поймет.

Я горжусь всем, чего достиг за последний год мой любимый, каким он стал, и еще крепче сжимаю его руку.

Краешком глаза я замечаю на другой стороне дороги автомобиль Рейчел. Нельзя уезжать, не попрощавшись с ней. Прошу Тайлера подождать, отпускаю его руку и срываюсь с места. Безостановочно жму на кнопку звонка, поднимая оглушительный перезвон. Мы никуда не опаздываем, однако меня переполняет беспокойство. К счастью, дверь открывает Рейчел, а не ее родители, и я, не дав ей сказать ни слова, бросаюсь в ее объятья. Когда я отстраняюсь, она смотрит на меня с грустной улыбочкой, которую я ненавижу, и спрашивает:

– Ты правда уезжаешь?

Я киваю.

– В конце лета приеду, а сейчас правда уезжаю.

– Тогда тебе следует поторопиться, ведь тебя ждет прекрасный принц.

Я перевожу взгляд на Тайлера. На его губах играет улыбка. Он прислонился к машине, сложил руки на груди и терпеливо ждет меня, чтобы вместе отправиться в Портленд. Он действительно прекрасен.

Покраснев, я вновь смотрю на Рейчел:

– Удачи со Змеем.

– А тебе удачи со сводным братом, – отвечает она, и мы начинаем хохотать как ненормальные.

Как странно, что наше с Тайлером официальное родство превратилось всего лишь в повод для шутки. Никогда не думала, что смогу над этим смеяться.

Послав Рейчел воздушный поцелуй, я спускаюсь с крыльца и бегу к человеку, которому навсегда отдала свое сердце. Бросаюсь к Тайлеру и нахожу губами его губы. В нашем поцелуе столько страсти, что каждая клеточка моего существа горит, словно в огне. По спине пробегает дрожь, на коже выступают мурашки, и я улыбаюсь, потому что меня переполняют счастье и любовь. Его изумрудные глаза сияют ответной любовью и желанием. Я замечаю боковым зрением, что Элла ладонью прикрывает глаза Чейзу, а сама улыбается. А Рейчел через дорогу издает залихватский свист.

Оторвавшись от Тайлера, я закусываю губу и шепчу:

– Посмотри вниз.

Он опускает глаза, а я ставлю ногу боком, чтобы он увидел, в каких я конверсах, и Тайлер отвечает мне восхищенным взглядом.

Через столько лет, преодолев столько препятствий, мы наконец счастливы. Наша жизнь еще далека от идеала. Нам многое предстоит сделать, многое понять, исправить или изменить, но мы будем очень стараться. Мы стали старше и умнее, а самое главное, мы наконец-то приняли себя. Наконец-то, думаю я. Наконец-то.

Как всегда, спасибо моим самым первым читателям, которые с интересом и любовью следили за этой историей. Без вас у меня ничего не получилось бы, и я вам очень благодарна. Кроме того, хочу сказать огромное спасибо моей семье, особенно родителям, Фенелле и Стюарту, за их терпение и поддержку в течение всех пяти лет, что я работала над этой трилогией. Я благодарна моим лучшим друзьям за то, что не дали мне сойти с ума. Спасибо моим редакторам, Карин, Криcтен и Янне, за ценные советы, увлеченность и неравнодушие к истории Иден и Тайлера. Благодарю также весь коллектив Black & White Publishing – за ваш тяжелый труд. Вы все замечательные, спасибо вам за то, что в вашем офисе я чувствовала себя как дома. С вами очень приятно работать, и я горжусь, что мы вместе. Вы помогли мне исполнить мою мечту. Спасибо.

Трудно было уговорить? (исп.)

Да. Не надеялся, что она поедет (исп.).

Ты поговорил с отцом? (исп.)

Еще нет (исп.).

Воин (исп.).